Фридрих Незнанский

Черные волки, или Важняк под прицелом

Часть первая «Черные волки»

1

Апрель, 2004 г.

Собрание проходило в квартире Антона Борового. Помимо Борового в комнате присутствовали пять членов бригады и еще один незнакомец, которого Боровой пообещал представить позже, «когда начнем обсуждение». Когда парни заняли свои места, Антон Боровой, худощавый, с коротко остриженными волосами и глубоко посаженными глазами, встал со стула и поднял ладонь.

— Так, пацаны, пора начинать, — спокойно и веско произнес он. — Все заткнулись. Я сказал — кончай базлать!

Повинуясь приказу Борового, парни притихли. Боровой удовлетворенно кивнул. Затем повернулся к румяному толстяку, сидящему в кресле. Показал на него рукой и объявил:

— Этого человека зовут Апостол. Все слышали или повторить?

— Апостол? Че за погоняло такое? — поинтересовался парень по кличке Мельник.

— Погоняло как погоняло. Я его так зову. И вы будете звать его так же.

— Боров, если позволишь, я скажу пару слов? — обратился к Боровому румяный незнакомец.

— Да, Апостол. Давай.

Боровой сел на стул, а Апостол поднялся с кресла, обвел присутствующих приветливым взглядом и широко улыбнулся, обнажив крупные, белые и удивительно ровные зубы.

— Парни, — начал он, — я знаю, чем вы занимались последний год. Знаю о том, какого жару вы задали черномазым. Знаю о том негре, которого отметелили осенью. О том, как вы гоняли хачей по рынку.

— Тебя с нами вроде не было, — сказал кто-то из парней.

— Штырь, кончай базлать! — прикрикнул на него Боровой.

Однако Апостол сделал мягкий, успокаивающий жест рукой и сказал:

— Не надо, Боров. Он ведь сказал правду. Штырь, если не ошибаюсь? Так вот, Штырь, я бы с удовольствием взял железный прут и пошел с вами громить прилавки. Но, к сожалению, я не могу этого сделать.

— И почему, интересно? — прищурился Штырь. Апостол улыбнулся ему чистой, дружелюбной улыбкой, затем слегка наклонился, взялся руками за брючины и приподнял их. Из-под брючин выглянули пластиковые основания протезов.

— У меня нет ног, — просто сказал Апостол, продолжая улыбаться. — Пять лет назад один черномазый на грузовике сбил меня, когда я стоял на остановке. Теперь хожу на протезах.

— Извини, — смутился Штырь.

— Ничего, ты же не знал. Итак, на чем мы остановились? Ах, да. Я сказал, что слышал о ваших подвигах. — Апостол усмехнулся. — Развлеклись вы хорошо, ничего не скажешь. Но, если вдуматься, все это мелочи. Детские игрушки.

Парни недовольно загудели.

— Боров, че он говорит? — возмущенно спросил Мельник. — Типа мы все тут лохи, а он герой труда?

— Да, Боров, проясни. Че за фуфло он тут толкает?

— Тише, пацаны, — осадил парней Боровой. — Дослушайте до конца, потом уже бузу поднимайте.

Гул утих.

— Вот и хорошо, — с улыбкой сказал Апостол. — Теперь я продолжу. Все, чем вы занимались до сих пор, — детские игрушки. У вас еще нет ни сил, ни решительности, ни ума.

— Сил у нас и сейчас хватает! — возразил кто-то.

— Ну да, — насмешливо произнес Апостол. — Для того чтобы дать под зад какому-нибудь хачику или индусу. Вам не кажется, что это как-то… — Он пожал плечами. — …Мелко?

— Что же тогда нужно делать? — угрюмо спросил Штырь. — Пусть черные ходят по нашим улицам и трахают наших женщин? Пусть они держат казино и катаются по улицам на «мерсах» и «бентли»? А русские будут жить на помойках и жрать дерьмо? Так, что ли?

— Нет, не так, — серьезно ответил Апостол. — Черные не будут ходить по нашей земле. Но мы не можем бороться одни. Нужно поднять на борьбу всех русских людей. Каждого, ясно? Чтобы каждый понял! Нам нужны массовые акции. Но для них у нас пока мало сил.

Апостол обвел присутствующих мягким, лучистым взглядом (глаза у него были васильковые, чистые и безмятежные) и продолжил свой монолог:

— До сих пор вы были обычной уличной шпаной. Драки, вопли, шествия по улице в черных куртках — это все подростковые игры. Пора заняться взрослым делом.

— Слышь, Апостол, — заговорил вдруг высокий черноволосый парень, сидевший в углу комнаты, — а сколько тебе лет?

Апостол прищурил на вопрошающего васильковые глаза.

— Сергей, если не ошибаюсь, — улыбнулся он черноволосому. — Сергей Кержнер?

— Да, я Кержнер. Но ты не ответил на мой вопрос.

— Прости. Мне двадцать три года.

— А мне двадцать два, — сказал черноволосый. — Ты старше меня всего на год.

— И что?

— А уже учишь нас играть во «взрослые игры».

— Серый, — окликнул черноволосого Антон Боровой, — может, ты заткнешься и дослушаешь?

— Подожди, Боров, я отвечу, — спокойно произнес Апостол. — Дело тут вовсе не в возрасте. Я уверен, что и вам приходило в голову все, о чем я тут говорю. Но вам трудно оценить ситуацию объективно. В отличие от вас, я способен взглянуть на нее сторонним взглядом. Повторяю: я не китайский мудрец и не считаю себя умнее вас. Просто, пока вы громили ларьки с овощами, у меня была возможность взглянуть на это со стороны. Обдумать, взвесить все «за» и «против». А сейчас я просто делюсь с вами мыслями, которые пришли мне в голову. Я ответил на твой вопрос, Сергей?

Черноволосый парень пожал плечами:

— Будем считать, что да.

Апостол обвел присутствующих насмешливым взглядом:

— Может, еще кто-нибудь хочет о чем-нибудь спросить?

— Ты сказал, что тебя сбил черномазый на грузовике, — подал голос Мельник. — Его посадили?

Апостол взглянул на Мельника и чеканно произнес:

— Нет, его не посадили.

— Значит, этот ублюдок остался безнаказанным?

Апостол усмехнулся:

— Опять не угадал.

— Так где он теперь?

— Его больше нет, — сказал Апостол. И, помолчав секунду, добавил: — Он умер.

— А от чего?

Апостол улыбнулся и ответил:

— Я его убил.

Парни раскрыли рты.

— У… убил? — переспросил пораженный Мельник.

Апостол кивнул:

— Да. Подкараулил в подъезде и задушил. — Он поднял перед собой растопыренные ладони. — Вот этими руками. Вырвал черномазому кадык.

Мельник сглотнул слюну и обернулся к товарищам. Те по-прежнему молчали, удивленно и восхищенно разглядывая Апостола. Трудно было поверить, чтобы этот розовощекий, улыбчивый и пухлый парень, похожий на перезревшего младенца, смог убить человека голыми руками. Однако, судя по всему, Апостол не шутил.

— Итак, я подошел к главному, — как ни в чем не бывало продолжил Апостол. — Мы с вами перестанем тусоваться с уличными хулиганами, перестанем тратить силы и средства на бессмысленные выходки. Отныне мы станем слаженной боевой организацией со своим уставом и со своей программой действий. Как вы на это смотрите, парни?

— Отличная идея, — сказал Мельник.

— Да, это нам подходит, — поддержал товарища Штырь.

— Ты сказал, что мы будем заниматься «взрослыми делами», — раздался из угла недоверчивый голос Кержнера.

Апостол прищурился.

— Да, Сергей, я так сказал.

— А что это будут за дела?

— Пока я не могу сказать конкретно. Поле для действий широкое. Мы с вами — ядро будущей армии. Мы положим начало массовому движению. Сейчас нас немного, но в будущем к нам присоединятся сотни и тысячи сторонников. Когда-нибудь вся власть в стране будет в наших руках.

— Что-то не верится, — протянул Кержнер.

— И зря. Все партии начинались так. КПСС, фашисты. То же будет и с нами. Но для того чтобы все получилось так, как мы хотим, нам нужно… Ну, кто скажет — что нам нужно?

— Мочить черных, — предположил один из парней. Боровой сверкнул в сторону тупицы глазами, а Апостол мягко улыбнулся и сказал:

— Нет, «мочить» просто так мы никого не будем. Все наши акции должны нести смысловую нагрузку.

— Чего?

— Преследовать четкую и продуманную цель, — объяснил Апостол. — Мы должны действовать грамотно. И главное… Кто скажет, что для нас главное?

— Не выеживаться и сидеть тихо, — сказал Антон Боровой.

Апостол посмотрел на него, улыбнулся, затем снова повернулся к публике и сказал:

— Боров прав. Главное для нас сейчас — конспирация. Посмотрите друг на друга.

Парни завертели головами.

— Ну и что?

— И чего мы должны увидеть? Апостол насмешливо усмехнулся.

— Посмотрите на ваши лысые головы, черные куртки, черные ботинки. К чему весь этот маскарад? Чтобы привлечь внимание ментов?

— Мы всегда так одевались.

— Нормальный прикид.

— А как надо?

— Вот правильный вопрос, — сказал Апостол и поднял пухлый палец. — Чтобы сделать все, что мы задумали, мы не должны отличаться от простых обывателей.

— Но почему?

— Потому что мы не должны тратить силы на пустяки. Мы должны копить их для настоящей акции. Набить хлебало чурке — дело нехитрое. И, в принципе, совершенно бесполезное. Чурка утрет кровавые сопли и снова вернется на рынок. И все закрутится по-прежнему. Это как если бы вы жили в разрушающемся доме и, вместо того чтобы выстроить новые стены, десять раз в году переклеивали бы обои. Ну, какой от этого прок?

— Никакого, — ответил за всех Мельник, не отрывающий от Апостола восхищенного взгляда.

— Правильно, никакого, — улыбнулся тот. — С сегодняшнего дня мы будем тщательно готовиться к каждой акции. Мы будем заниматься только серьезными делами. И соблюдать конспирацию. Мы будем волками, которые напялили на себя овечьи шкуры, чтобы пробраться в стадо незамеченными. Боров, — повернулся Апостол к Антону Боровому, — ты продолжишь?

— Да.

Апостол кивнул, поддернул брючины и тяжело уселся в кресло. Боровой встал со стула.

— В общем, так, пацаны, — заговорил он глуховатым, торжественным голосом. — Сегодня мы составим устав организации. Придумаем ей название. Напишем клятву и подпишемся под ней кровью. Кто-нибудь возражает?

Предложение подписать устав кровью не вызвало ни возражений, ни смеха. Парни, сидевшие в комнате, уважали ритуалы и знали им цену. Кровь — это частица тебя. Подписываясь кровью, ты как бы отдаешь эту часть на благо общего дела. Приносишь себя в жертву общей идее. Договор, подписанный кровью, невозможно нарушить.

— Предлагаю назвать нашу организацию «Черные волки», — сказал Боровой. — Кто «за»?

Парни подняли руки.

— Единогласно, — удовлетворенно кивнул Боровой. — Отныне наша организация будет называться «Черные волки». Если вопросов нет, можно перейти к написанию и обсуждению устава.

— У меня есть предложение, — сказал Мельник. Боровой окинул его скептическим взглядом.

— Ну, давай.

— Я тут недавно статейку читал про этих… как их… в общем, которые в Индии. Ну, типа индийских самураев. Так они обязаны всегда и всюду носить с собой мечи.

— Этих людей зовут сигхи, — сказал Апостол. — Ты считаешь, что мы тоже должны носить с собой оружие?

— Считаю, — кивнул Мельник. — Мы же не просто какие-то уроды, ты сам это сказал. Мы боевая организация.

Апостол хотел было возразить, но тут заговорили и остальные:

— Верно сказал…

— Надо оружие…

— Чтоб было чем от черномазых отбиваться…

Апостол посмотрел на Борового. Тот поднял руку — гул голосов тут же утих.

— Думаю, предложение хорошее, — сказал Боровой.

— Но… — начал было Апостол, однако Боровой сверкнул на него глазами и сказал еще более веским голосом:

— Оружие должно быть у каждого члена бригады. Наши враги не только черномазые, но и менты. Мы не будем сдаваться им без сопротивления. Это закон чести.

— Ты что, предлагаешь оказывать ментам вооруженное сопротивление? — спросил Апостол.

— Это закон чести, — глухо повторил Боровой. Он повернулся к собравшимся и тихо спросил: — Со мной все согласны?

— Все!

— Да, Боров, все!

— Закон чести!

— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Боровой. — Значит, мы будем носить оружие.

— И какое оружие ты предлагаешь таскать? — иронично поинтересовался Апостол. — Мечи? Или, может быть, сабли?

— Ножи, — ответил Боровой. — Небольшие, но остро заточенные перья.

— Точняк, Боров, ножи!

— Даешь ножи!

— Тише вы! — прикрикнул на парней Боровой. — Хотите, чтобы нас соседи услышали? А ну, заткнулись все.

Голоса затихли.

— В общем, так, — сказал Боровой. — Мельник, тут на углу есть магазин «Охотник», видел?

— Угу.

— Сейчас ты пойдешь туда и купишь двенадцать ножей. Таких, чтобы можно было спрятать в кармане или рукаве. Лезвие не слишком широкое, но прочное. И чтобы на каждом был фиксатор. Сможешь выбрать?

— Без базара. А почему двенадцать? Нас ведь семеро.

— Пока семеро. А будет двенадцать. Это будет ядро организации. Я так решил.

— Как скажешь, — смиренно кивнул Мельник. — А балабасы?

Боровой вынул из кармана бумажник, отсчитал несколько купюр и протянул их Мельнику:

— Держи, этого должно хватить. Давай, дуй! Чтоб через двадцать минут был здесь. А мы пока обсудим устав и программу организации.

— А мое мнение чего, не учитывается? — обиженно спросил Мельник.

— Учитывается. Вернешься — выскажешь его. А сейчас — вали в магазин.

Мельник поднялся с дивана и побрел в прихожую. Возле двери он остановился и обернулся:

— Может, я пивка за одно прикуплю? Чтобы обмыть новое дело, и все такое.

Боровой подумал и кивнул:

— Давай.

— Я в баллонах куплю, ничего?

— Нормально. Вали уже! Мельник кивнул и вышел из комнаты.

2

Оказалось, что у Апостола уже есть заготовки для устава и программы. Осталось внести в них кое-какие коррективы — и дело в шляпе. Через час работа была закончена. Членам организации «Черные волки» вменялось соблюдать строжайшую конспирацию, беспрекословно подчиняться вождю (которым, по единогласному мнению, стал Антон Боровой), носить при себе одинаковые ножи в знак принадлежности к бригаде, быть готовыми отдать жизнь за идею «России без черных».

Оставалось подписать устав кровью. Мельник сбегал на кухню и подправил ножи на точильном камне. Дожидались его почти в полной тишине. Никому не хотелось базлать попусту, чтобы не испортить торжественность момента.

Вернувшись, Мельник раздал ножи парням, а лишние отдал Боровому.

— Ну что, приступим, — сказал тот. — Кто первый?

— Позволь мне, — с улыбкой сказал Апостол.

— Валяй.

Апостол поднес лезвие ножа к пальцу, улыбнулся и сделал надрез. Затем слегка промокнул каплю крови салфеткой, поднес руку к уставу и плотно приложил подушечку пальца к бумаге. На бумаге остался четкий кровавый оттиск.

— Ну, с почином? — улыбнулся он. — Следующий.

Следующим был Боровой. За ним кровавые оттиски под написанным вручную текстом устава оставили все присутствующие.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Апостол. — Теперь мы члены организации «Черные волки». А значит, братья.

— Теперь можно вдарить по пивку? — поинтересовался Мельник, облизывая окровавленный палец.

— Тащи, — коротко распорядился Боровой. Мельник притащил баллоны с пивом, стаканы и большой пакет с соленым арахисом. Выпив пива, парни снова расслабились (до этого торжественность момента оказывала на них завораживающее действие) и загалдели. В комнате стало жарко и накурено. Штырь и Мельник стянули футболки, обнажив поджарые тела, украшенные свастикой и надписями, сделанными витиеватой кириллицей, «Русь» и «Русь — Святая Земля». Парни были разговорчивы и взволнованы, пиво лилось рекой.

В самый разгар пьянки Апостол подошел к сидящему в кресле Боровому, нагнулся и тихо шепнул:

— Боров, пойдем на кухню, покурим. Тот внимательно посмотрел на Апостола и кивнул:

— Пошли.

Ныряя в табачном тумане и перешагивая через вытянутые ноги новоявленных «черных волков», Боров и Апостол вышли на кухню. Апостол плотно закрыл дверь и повернулся к Боровому. Тот закурил, посмотрел на Апостола сквозь густое облако дыма и сказал:

— Ну?

— Боров, мы подписали устав кровью, — тихо сказал Апостол. — Но этого мало. Надо сделать так, чтобы ни у кого из них не было обратного хода.

Боров прищурил недобрые глаза:

— Что ты имеешь в виду?

— Нужно сделать так, чтобы все мы были крепко повязаны, — спокойно объяснил Апостол. — И чтобы никому из членов бригады было невыгодно стучать на соратника.

Боров дернул щекой:

— Я их всех знаю. Они и так не будут стучать. По пухлым губам Апостола заблуждала улыбка.

— Чужая душа — потемки, Боров, — сказал он мягким и вкрадчивым голосом. — Человек и за самого себя-то не может поручиться, не то что за других.

Боров помолчал, обдумывая слова Апостола, затем сказал:

— Допустим, ты прав. И что мы должны сделать?

Апостол покосился на закрытую дверь, облизнул губы и сказал:

— В двух кварталах отсюда есть овощной ларек. Торгует там один черномазый. Натуральное животное. В десять часов он закрывает ларек и едет домой.

— Ну и?

— Сейчас полдесятого, — сказал Апостол. — До закрытия ларька осталось полчаса.

Боровой стряхнул пепел в раковину и пристально посмотрел на Апостола.

— Давай конкретней.

— На улице темно, — продолжил Апостол. — Погода — дрянь. Прохожих почти нет. Понял, о чем я говорю?

— Предлагаешь крещение кровью?

— Что-то вроде этого, — кивнул Апостол. Боров сдвинул брови и подозрительно прищурился:

— А ты сам-то будешь в этом участвовать? Или думаешь постоять в сторонке и понаблюдать?

Улыбка покинула губы Апостола. Он сурово сдвинул брови и серьезно, делая упор на каждом слове, произнес:

— Я один из вас. И у меня есть нож.

— Что ж… — Боров швырнул в раковину окурок и решительно повернулся к двери. — Тогда за дело.

3

По улице шли тихо, поеживаясь от порывов ветра и моросящего дождя. В головах у парней играл пивной хмель, но предстоящее «дело» заставляло воздерживаться от пьяной болтовни. Прохожих на улице не было, ветер и дождь загнали всех по домам. На углу дома Боровой, который шел впереди, поднял руку. Парни остановились. Боровой выглянул из-за угла.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил Мельник.

— Закрывает, — ответил Боров. — Нужно подождать.

Ждать пришлось недолго. Спустя минуту Боровой сказал:

— Приготовились.

За углом послышались шаги и негромкое покашливание. Боровой достал из кармана нож и выщелкнул лезвие. Парни последовали его примеру. Несколько мгновений спустя из-за угла вывернул невысокий, пожилой человек в куртке с поднятым воротом.

Боровой шагнул мужчине навстречу и, ни слова не говоря, ударил его ножом в живот. Мужчина ойкнул — не столько от боли, сколько с перепугу, остановился и, постояв с выпученными глазами секунду или две, повалился спиной на стену дома.

— За… что? — прохрипел он. Боровой обернулся к парням.

— Давайте. Каждый, — сказал он.

Парни обступили привалившегося к стене мужчину плотным кольцом. Тот, прижав руки к животу, полным ужаса взглядом смотрел на незнакомцев с ножами в руках.

— Штырь, давай! — приказал Боров.

— Куда бить? — растерянно спросил Штырь.

— Куда придется. Давай, бля!

Штырь слегка размахнулся и воткнул нож мужчине в бок. Выдернул и ошарашенно уставился на окровавленное лезвие.

— Мельник! — скомандовал Боровой.

— Получи, сука! — крикнул Мельник и ударил мужчину ножом в грудь.

Мужчина застонал и стал сползать по стене на асфальт.

— Давайте! Живо, пока никого нет! — прикрикнул на парней Боровой.

Удары посыпались градом. Лезвия ножей тускло вспыхивали в желтом свете фонаря. Через минуту мужчина лежал в луже крови, а новоиспеченные «черные волки» быстро удалялись от места «боевого крещения» по черной, безлюдной улице. Все прошло быстро и просто.

Перед домом Борового остановились. Лица у всех были возбужденные.

— Блин, — поморщился Штырь, глядя на свои руки. — Пальцы трясутся.

— У меня тоже, — сказал Мельник.

— И у меня. И у меня, — тихо загалдели парни. Апостол посмотрел на чернявого Кержнера.

— А у тебя, Сергей? — поинтересовался он. — У тебя руки не трясутся?

Кержнер хотел ответить, но вместо этого издал горлом какой-то невразумительный звук и лишь махнул рукой. Даже в тусклом свете фонаря было видно, каким бледным стало его лицо.

— Плохо выглядишь, — тихо сказал ему Апостол. — Тебя что, мутит?

Кержнер не ответил.

— Что будем делать дальше? — спросил у Борового Мельник.

— Надо расходиться, — ответил тот.

— У меня на руках кровь, — пожаловался Мельник. — И на рукаве. Помыть бы.

Боровой посмотрел на его рукава и кивнул:

— Ладно. Сейчас все идем ко мне. Смываем кровь и расходимся. Только тихо, а то соседи услышат.

Боровой повернулся и зашагал к подъезду. Парни, тихо переговариваясь, двинулись за ним.

Через два дня Мельник позвонил Апостолу.

— Слышь, Апостол, надо встретиться, — прошептал он в трубку хриплым, взволнованным шепотом.

— Мы же договорились — встречаться только в крайних случаях, — строго сказал Апостол.

— Можешь считать, что такой случай настал, — усмехнулся Мельник. — Короче, тут такая бодяга…

— Не по телефону, — оборвал его Апостол. — Помнишь кофейню, в которой ты познакомился с Боровом?

— А, он тебе и про это рассказывал?

— Он много чего мне рассказывал. Встречаемся там через час. Успеешь?

— Должен.

— Давай.

Был промозглый апрельский вечер, на улице завывал ветер, но в кофейне было тепло и уютно. Ожидая Мельника, Апостол заказал себе большую чашку кофе «американа». Попивая кофе и размышляя, он вспомнил о том, что случилось два дня назад. Вспомнил пьянящий восторг, который испытал, когда нож вошел в живую плоть. Все это было здорово, но слишком уж быстро и сумбурно. Вот если бы подольше, чтобы успеть хорошенько прочувствовать и просмаковать каждое мгновение…

Апостол тряхнул головой. Нет, в таких делах медлить нельзя. Нужно беречь силы и не оставлять следов. Быстро сделал — быстро ушел.

Апостол отхлебнул кофе и посмотрел в окно. Мельник шел по другой стороне улицы, сунув руки в карманы куртки. На этот раз куртка была не черная (конспирация), а синяя, обычная, с идиотским капюшоном. Перед тем как перейти улицу, Мельник на секунду остановился и быстро зыркнул глазами по сторонам. «Молодец, — подумал Апостол. — Из этого парня, пожалуй, выйдет толк».

Когда Мельник вошел в кофейню, Апостол как раз заказывал себе вторую чашку кофе.

Кепка и куртка Мельника были влажными от дождя. Когда он снимал кепку, несколько холодных капель упали Апостолу на лицо, и тот поморщился.

— Итак? — заговорил Апостол, когда Мельник окончательно уселся и перестал вертеться. — Что ты хотел мне сказать?

Мельник, в своей мышиной манере, зыркнул глазами по сторонам, чуть наклонился вперед и затараторил, выкатив на Апостола меленькие глазки-бусинки.

— Я по поводу Кержнера. Он меня беспокоит.

— Кержнер? — поднял брови Апостол. — Сергей Кержнер? А почему ты позвонил мне, а не Борову?

Мельник усмехнулся, обнажив два ряда мелких, желтоватых зубов.

— Потому что Боров его друг. Он не станет меня слушать, а тебя — станет. Поэтому я решил поговорить с тобой.

— Гм… — Апостол задумчиво поскреб пальцами румяную, плохо выбритую щеку. — Вообще-то логично. И что случилось с Кержнером?

Мельник сдвинул черные бровки-стрелки и тихо спросил:

— Ты знаешь, что он еврей?

— Догадывался, — усмехнулся Апостол. — Это все, что тебя беспокоит?

Мельник покачал головой и затараторил:

— Нет. Просто последние дни… После того как мы… Ну, ты понимаешь. В общем, Кержнер последние два дня ведет себя странно.

Подошла официантка и поставила перед Апостолом кофе. Дождавшись, когда она ушла, Апостол тихо спросил:

— И в чем это выражается? Что такого странного делает Кержнер?

— По-моему ему снесло крышу, — сказал Мельник. — Позавчера… После того как мы… — Мельник замялся.

— После акции, — подсказал ему Апостол.

— Да, после акции. Мы шли с Кержнером вместе к метро, и он сказал, что мы… сделали ошибку.

— Ошибку? — мягко усмехнулся Апостол. Мельник кивнул:

— Да. Он сказал, что одно дело громить ларьки, другое — убивать живого человека. Он сказал, что ему не по себе и что его тошнит. А когда мы подошли к метро — проблевался. Прямо возле входа, даже до урны не дошел. Хорошо еще, что ментов поблизости не было.

— Гм… — Апостол вновь поскреб пальцами щеку. — Что еще он говорил?

— В тот вечер ничего. А вчера… когда мы были на матче… точнее, уже после матча, когда возвращались домой… в общем, он понес какую-то херню про то, что человеку воздается за грехи. И что наказания никому не избежать. Я спросил — чего он гонит? Какие, на хрен, грехи? А он ответил: «Ты сам знаешь какие». А потом замолчал и до самого метро со мной не разговаривал.

— Это все? — спросил Апостол, внимательно выслушав Мельника.

Тот покачал головой:

— Нет. Сегодня он мне позвонил и сказал, что наша организация — бред собачий. И что раньше мы были людьми, а теперь стали псами, а наши хозяева — Боров и ты. И что он не хочет плясать под вашу дудку.

— Так и сказал? — усмехнулся Апостол.

— Так и сказал. Кстати, ты кофе пить будешь? Если нет, то…

Апостол молча пододвинул Мельнику свою чашку.

— Вот спасибо! Я же говорил Кержнеру, что ты нормальный пацан. А он — «Апостол гнида, Апостол гнида».

Мельник взял чашку обеими руками и звучно отхлебнул. Облизнул мокрые губы и с улыбкой протянул:

— Лепота-а.

— Так говоришь, Кержнер называл меня гнидой? — спокойно уточнил Апостол.

— Угу. Не нравишься ты ему.

— Только ему?

— Ну да. А кому еще?

— А остальные? Как они ко мне относятся? Мельник пожал острыми плечами:

— Да нормально. Ты же с Боровом, а Борова пацаны конкретно уважают. Слышь, Апостол, только ты сам с ним поговори, ладно? Если я ему чего-нибудь про Кержнера вякну, он меня тут же уроет. Они же с детства дружат.

— Хорошо. Я с ним поговорю.

— Вот и ладушки. А я побегу. Мне еще в училище.

Мельник допил кофе, встал со стула, пожал Апостолу руку и мелкой рысцой двинулся к выходу. Апостол проследил за ним взглядом. Посмотрел, как Мельник, вжав голову в плечи, перебегает дорогу. Затем отвел взгляд от окна, посмотрел на пустую чашку и поморщился.

— Гнида, — тихо проговорил он. — Значит, гнида… Ну-ну, посмотрим, кто из нас гнида.

4

С Боровым Апостол встретился в тот же вечер. Дождь уже утих, поэтому встретиться решили в сквере. Вслед за дождем угомонился и ветер. Вечер был необычно спокойным и теплым. Жаль только, что скамейки были влажными, но Апостол это предусмотрел и положил на промокшие доски заранее приготовленные полиэтиленовые пакеты.

— Сядешь? — предложил он Боровому. Однако тот покачал головой:

— Постою. Ты сказал, что у тебя что-то срочное. Давай, выкладывай.

— Разговор будет нелегким, — предупредил Апостол. — Я хочу, чтобы ты спокойно меня выслушал.

— На то ты и Апостол, чтобы я тебя слушал, — насмешливо парировал Боровой.

Апостол подождал, пока Боровой закурит, и лишь потом заговорил:

— Я хочу поговорить о твоем приятеле — Кержнере.

Зажигалка замерла в руке Борового.

— О Сереге Кержнере? — удивился он. — Валяй, говори.

Апостол откашлялся и улыбнулся.

— Ты, конечно, в курсе, что он не русский. Боровой криво усмехнулся:

— Ну, типа да, не русский. Но мать-то у него русская. И сам он такой же, как и мы.

— Такой же, да не такой, — с улыбкой сказал Апостол.

Боровой пожал плечами:

— У тебя тоже есть друзья прибалты. Густав, например. Он ведь эстонец или кто там?

— Неважно. Я бы ничего не говорил о Кержнере, если бы он был эстонцем или латвийцем. Даже если бы он был каким-нибудь… чувашем. Но твой друг Кержнер — еврей.

Апостол смотрел на Борового с грустной улыбкой. Тот молчал, потупив взгляд.

— Еврей, понимаешь? — повторил Апостол. — Жид. А жиды — наши исконные враги.

— Но Серега — нормальный пацан, — возразил Боровой. — Я его со школы знаю.

— А ты думаешь, если бы он был с червоточиной, он бы ходил и всем говорил: «Посмотрите, я вонючий жид и ненавижу русских»? Так, что ли? Жид на то и жид, чтобы хитрить и маскироваться. Снаружи он такой же, как мы. Но если копнуть глубже…

Апостол замолчал, предоставляя Боровому самому определить, что будет, если «копнуть глубже». Боровой, однако, не спешил соглашаться.

— Но ведь и среди жидов есть исключения, — сказал он, недобро сверкая глазами.

Апостол улыбнулся и покачал головой:

— Нет, Боров. Жизнь показывает, что исключений в этом деле не бывает. В любом жиде, каким бы нормальным пацаном он ни был на вид, скрывается червоточина. Мы с тобой не раз это обсуждали, и раньше ты со мной соглашался.

— Но я не знал… Я не думал, что…

— Пойми, Боров, я говорю это все не из-за того, что Кержнер мне неприятен. В нашем деле важна идея. Та идея, за которую наши братья готовы умирать и, если придется, убивать. Мы можем изменить друг другу, но мы не можем изменить идее. Если мы так сделаем, то все, нашему движению конец. Понимаешь? Слишком многое поставлено на карту. Да я бы сам отдал свою паршивую жизнь за Кержнера. Но сделать так — значит предать идею.

Боровой молчал. Тогда Апостол достал из кармана лист бумаги с уставом, скрепленным кровавыми подписями «черных волков».

— Посмотри на это, Боров, — мягко сказал Апостол. — Это все не игра. Мы дали слово. Мы подписались кровью. От нас зависит будущее страны, в которой мы живем. На кону — существование России. Неужели ты не понимаешь?

— Но какой вред России от одного жида? — сухо спросил Боровой.

Апостол усмехнулся.

— Иногда достаточно и одного предателя, чтобы развалить все дело. Кержнер знает о нас. Знает нас по именам, знает в лицо. Зачем, по-твоему, он вступил в бригаду?

— За тем же, зачем и мы.

— Возможно. А если нет?

— Но он считает себя русским!

— Правильно, — кивнул Апостол. — И будет считать до тех пор, пока ему выгодно. А когда прижмет, тут же переметнется на сторону врагов. Какая ему разница, кто перед ним — русский, немец или француз? Евреи считают себя избранной расой. А всех остальных — разменной монетой в их многовековой борьбе. В той самой борьбе, которую они осуществляют с помощью контроля за мировыми финансовыми потоками. Впрочем, не будем в это углубляться. Итак, что ты решил? Боровой помолчал.

— А что я должен решить? — спросил он глухим, растерянным голосом.

Апостол пристально и мягко посмотрел Боровому в глаза.

— А разве ты сам не знаешь?

На сердце у Борового заскребли кошки. Вдруг стало мерзко на душе, и даже во рту появился какой-то тошнотворный кислый привкус.

— Я должен подумать, — сухо сказал Боровой. Апостол улыбнулся — мягко, почти по-отечески:

— Конечно. Мы не должны принимать необдуманных решений.

— А ты? — спросил Боровой. — Ты тоже будешь думать?

Апостол покачал широкой головой:

— Нет. Я уже все для себя определил. Иначе я бы не стал с тобой об этом говорить.

— Значит, ты не передумаешь? — поглядывая на Апостола исподлобья, спросил Боровой.

Тот покачал головой и твердо ответил:

— Нет. Мы должны… нет, мы обязаны сделать это. И других вариантов тут быть не может.

— А как насчет других? Они тоже имеют право на собственную точку зрения.

— Не всегда, — сказал Апостол. — Иногда один человек должен взять на себя всю степень ответственности. И этот человек — ты. Я всего-навсего идеолог, Боров, а ты… ты наш вождь. Сильный лидер, за которым пойдут слабые и неуверенные.

Боровой вздохнул и сурово сдвинул брови.

— Когда я должен дать ответ? — спросил он.

— Чем скорее, тем лучше. Кержнер может предать нас в любой момент. Ему стоит сказать только слово, и нас тут же возьмут на заметку. И тогда — конец. Мы ведь не обычная банда бритоголовых, Боров. Мы — борцы за идею. Ядро будущей армии, которая вышвырнет из страны инородцев и обеспечит России славное будущее.

Боровой понурил голову и медленно опустился на скамейку. Около минуты он размышлял, разглядывая лужи и плавающий в них мусор. Затем поднял взгляд на Апостола и сказал:

— В общем, так, Апостол. Я знаком с Кержнером уже лет десять. Он всегда был нормальным пацаном. Пару раз он здорово меня выручал. Если бы не он, я бы давно уже сидел на нарах. Но это еще не все, — добавил Боровой, заметив, что Апостол хочет что-то возразить. — Три года назад мы оба кадрили одну девчонку. Серега парень красивый, а я, сам видишь, не Ален Делон. Короче, мне ни хрена не светило. А я сильно запал на эту кралю. Ночей не спал, все о ней думал. И тогда я решил поговорить с Серым. И поговорил. Я попросил его отступиться от нее. И знаешь, что он сделал?

— Ответь сам, — с улыбкой сказал Апостол.

— Он отступился. Бросил ее ради меня. Хотя сам эту сучку любил. Он мне как брат, понимаешь? — Боровой прищурил недобрые глаза. — Вот ты бы, например, как на его месте поступил? Отступился бы, чтобы дать дорогу мне?

— Боюсь, что нет, — ответил Апостол.

— То-то и оно.

Боровой замолчал. Апостол тоже не спешил говорить. Молчание длилось почти минуту. Снова начал накрапывать дождь, намочив сигарету Борового. Наконец Апостол решил прервать молчание и спросил прямо:

— Что ты решил, Боров?

Боровой отшвырнул сигарету, поднял на Апостола мрачный взгляд и резко спросил:

— Ты уверен, что Кержнер предаст?

— Уверен, — спокойно ответил Апостол. — Не сегодня, так завтра. Он захочет уйти, но отпускать его нельзя. Так что ты решил?

— Если Кержнер мешает нашей борьбе, Кержнера не станет, — сухо и спокойно ответил Боровой.

5

— Нет, — сказал Кержнер. — Давайте без меня. Меня что-то ломает.

Боровой усмехнулся. В его темных, глубоко посаженных глазах полыхнул холодный огонек.

— В каком смысле? — спросил он.

— В прямом, — ответил Кержнер. — Заболел, наверное.

— Чем?

— Не знаю. Простыл.

Кержнер встал со стула и подошел к плите. Пока он ставил чайник на плиту, Боровой пристально смотрел на его кучерявый затылок. «Неужели правда? — думал он. — Да нет, не может быть. Лажа какая-то. Серега правильный пацан. Он не может быть предателем».

— Слушай, Серый, — медленно начал Боровой, — че за фигня с тобой происходит? Я тебя не узнаю. Не по-пацански себя ведешь.

— Со мной все в порядке, — огрызнулся Кержнер. Глянул на друга через плечо и мрачно добавил: — А вот с тобой? Что происходит с тобой?

— Ты это о чем? — поднял брови Боровой.

— Да так, — сказал Кержнер небрежно, — ни о чем.

— Нет, братан, ты уж договаривай, раз начал. Тебе что-то не нравится?

— Да. Я… — Кержнер мучительно наморщил лоб, затем махнул рукой: — А, ладно, забудь. Заболел я, понял?

Он затушил спичку и подошел к столу. Сел на табуретку, протянул руку за сигаретами. Боровой быстрым движением перехватил его руку. Потом сгреб в пригоршню ворот рубашки Кержнера и притянул его к себе.

— Что случилось, братела? — процедил он сквозь зубы. — Ты мне скажешь?

Друзья пристально смотрели друг другу в глаза. На этот раз Кержнер не отвел взгляд.

— Не хочу убивать, — тихо сказал он.

— Убивать? — не поверил своим ушам Боровой. — Ты кого имеешь в виду? Того черномазого?

Кержнер усмехнулся.

— А ты еще кого-то убил? — с мрачной иронией поинтересовался он у Борового. Затем покосился на судорожно сжатые пальцы Борового, неприязненно дернул уголком губ и холодно добавил: — Убери руку, Боров. Рубашку помнешь.

Боровой убрал. Усмехнулся и пригладил ладонью его примятый воротник.

— Зря паришься, Серый. Убийств больше не будет.

Кержнер недоверчиво прищурился.

— Не будет? Ты… ты правду говоришь? Боровой небрежно дернул плечом и сказал:

— Я тебе когда-нибудь врал?

— Вообще-то нет, — ответил Кержнер.

— Тогда зачем спрашиваешь? — Боровой улыбнулся и обнял друга за плечи. — Эх, братела, нам ли быть в печали. А ну, взбодрись! — Он слегка встряхнул Кержнера. — Сколько лет мы друг друга знаем, а? И ты до сих пор мне не доверяешь?

— Да, извини. Просто я… Когда я его ножом… Мне не понравилось… Меня даже стошнило.

— Я понимаю, — кивнул Боровой. — Мне и самому эта бодяга не по душе. Я ж не зверь.

— И ты на меня не обижаешься?

— Я что, похож на обидчивую целку? Все в порядке, братела. Больше никаких ножей. Зуб даю! У тебя чайник кипит. Сообразишь мне кофейку?

— Да. Конечно. Только у меня растворимый.

— Да мне все равно.

Через пару минут Кержнер поставил перед Боровым чашку с кофе. Кержнер, откинувшись на спинку стула, наблюдал за ним в насмешливый прищур.

Когда оба уселись за стол и принялись за кофе, Кержнер поинтересовался:

— Слышь, Боров… Я чего-то не понял — так куда вы едете?

— Да за город, в Луговое.

— Погоди… Это цыганский поселок, что ли?

— Ну.

— Вот ни хрена себе. Мы же там были в прошлом году! Помнишь, как стекла у чурок били? Вот умора была, да?

— А то, — усмехнулся Боровой. — Повеселились нормально. И сейчас повеселимся.

— Опять стекла? Боровой покачал головой:

— Не. Решили устроить небольшой фейерверк цыганчарам.

— Хотите запалить пару цыганских хибар?

— Угу. Думаю, это будет весело.

— Это другое дело, — с облегчением сказал Кержнер. — На это я готов.

Боровой насмешливо дернул щекой:

— Забудь, братела. Ты слишком впечатлительный. Не хочу, чтобы ты стал психом. А то еще будешь просыпаться по ночам и орать, как будто тебя режут.

Кержнер нахмурился.

— Кончай прикалываться, Боров, — обиженно сказал он. — Я еду с вами.

— А как же твоя работа? Кстати, ты все еще там же? Охранником в магазине?

— Угу. Но насчет этого не парься. Я поменяюсь со сменщиком, чувак мне должен. Так во сколько мы выезжаем?

Боровой посмотрел на часы.

— Через полтора часа. Так ты точно едешь?

— Точно, — кивнул Кержнер. Боровой обнял его за плечи и встряхнул.

— Молодца, братела, — тихо сказал он. — Я знал, что ты с нами.

6

Вечер выдался теплым. В небе светила полная луна. Мельник шел впереди и освещал фонариком широкую лесную тропу. От машины отошли уже метров на четыреста. С каждым шагом темнота вокруг сгущалась.

— А страшно, блин, — сказал Мельник, поглядывая вокруг, и передернул плечами. — Хорошо еще, что дождя нет. Иначе вааще жопа была бы.

— У-у! — крикнул за его спиной Штырь.

Луч фонарика пугливо метнулся по черным деревьям, окружающим тропу. Штырь загоготал. Мельник направил луч на Штыря.

— Ну, ты и сучара, Штырь, — досадливо сказал он. — Я чуть не обосрался от страха.

— Штаны проверь.

— Еще раз так сделаешь — хлебало начищу, — пообещал Мельник.

— А чистилки не обломаются?

— Нарываешься?

— Эй, вы там! Кончай базар! — прикрикнул на парней Боровой. — Как дети, в натуре. — Боровой повернулся к Кержнеру. — Видал, Серый? Шуты гороховые. Вот так и ходи с ними на серьезное дело.

— Пускай резвятся, — весело сказал Кержнер. — Главное, чтобы штаны не обгадили. Нам с ними еще обратно в машине ехать.

— Да, Боров, пусть повеселятся, — прозвучал из темноты голос Апостола, который шел последним и замыкал шеренгу. — Затем и приехали.

— Ты сам-то как? — окликнул его Боровой. — Копыта не отваливаются?

— Были бы — отвалились бы, — посмеиваясь, ответил Апостол.

— Главное, протезы не поцарапай, — посоветовал Кержнер. — Больших денег, поди, стоят.

— Да уж немалых.

Пройдя еще метров сто, Мельник вдруг остановился. А за ним и вся цепочка.

— Слышь, Боров, — обернулся Мельник, — давай бутылки с коктейлем Молотова проверим. А то чего-то бензинчиком потянуло. По-моему, Серый их грохнул об пень.

— Сам ты пень, — огрызнулся Кержнер. Боровой положил ему руку на плечо.

— А ты проверь, Серый. Там уже некогда будет.

— Да все в порядке с бутылками. Чего ты паришься?

— Проверь, сказал. В натуре, чего тебе, сложно, что ли?

Кержнер фыркнул.

— Вот пристал, а! Ладно, если тебя это успокоит… Он поставил сумку с бутылками на землю и нагнулся над ней.

Пока Кержнер звенел бутылками, проверяя содержимое сумки, Апостол подошел к нему сзади. Холодный ствол карабина ткнулся Кержнеру в затылок.

— Обернись! — громко приказал Апостол. Кержнер медленно обернулся.

— Ты это чего? — удивленно спросил он. — Ты это…

Огненный всполох озарил лица парней. Грохот выстрела заставил их отшатнуться. Кержнер упал на траву. На месте его лица темнело что-то страшное и мокрое.

Апостол поднял взгляд на парней.

— Теперь остальные, — коротко сказал он. Парни беспомощно посмотрели на Борового.

Никто из них не сдвинулся с места.

— Делайте как договаривались, — сухо сказал тот. Штырь, Мельник и еще трое парней подошли к распростертому на траве Кержнеру, достали из карманов ножи, но вновь остановились.

— Бейте! — приказал Боровой. — Давайте, слабаки!

— А, сука пархатая, получи! — крикнул Мельник и ударил лежащего Кержнера ножом. Хотел ударить еще раз, но Боровой схватил его за руку.

— Ну, хватит. Теперь остальные.

Парни по очереди ткнули ножами в бездыханное тело Кержнера. Все были бледны и молчаливы. Только Штырь тихо прошептал:

— Не надо было в лицо… Когда дело было закончено, Боровой приказал:

— А теперь к машине. Живо!

— Валим отсюда! — крикнул Мельник и первым побежал по тропе обратно. Сноп света метался из стороны в сторону. Парни, ни слова ни говоря, устремились за Мельником. Возле трупа остались только Боров и Апостол.

Апостол медленно повернулся и хотел уже идти, но Боровой удержал его за рукав.

— Постой!

— Что еще? — глухо и неприязненно спросил Апостол.

— Зачем ты сказал ему обернуться?

Апостол криво ухмыльнулся.

— Хотел, чтобы он понял, что ему конец.

— Зачем? — повторил вопрос Боровой. Апостол пожал пухлыми плечами:

— Просто проявил к нему уважение. Человек должен осознать свой последний миг на земле. Он ведь не корова, которую привели на убой. Если ты когда-нибудь решишь меня завалить, сделай так же, хорошо?

— Можешь быть уверен, — с ледяной усмешкой проговорил Боровой.

Часть вторая Схватка

1

Август, 2006 г.

Антон Плетнев сладко зевнул и огляделся.

— А неплохое кафе, — сказал он. — Люблю, когда народу немного.

— Немного? — Турецкий усмехнулся. — Если ты не заметил, кроме нас здесь вообще никого нет.

— Вот я и говорю, — ничуть не смутился Плетнев. — Этим и приятны ночные часы в кофейнях. Никого нет. Тишь да гладь.

— Угу, — Турецкий кивнул. — Сонный официант, которому так тяжело подниматься со стула, что он готов убить тебя за каждую чашку кофе. Не знаю, как ты, а я предпочитаю проводить ночи дома, в постели, с женой под боком. — Александр Борисович стряхнул с сигареты пепел и насмешливо посмотрел на Плетнева. — Слушай, Антоша, сколько в тебе уже кофе?

— Не знаю. Чашки четыре.

— Руки еще не трясутся? Плетнев покачал коротко стриженной головой:

— Да нет.

— Силен. Что, и бессонница мучить не будет?

— До сих пор не мучила, — в тон Турецкому ответил Плетнев. — Вы будете смеяться, но раньше я вообще без чашки кофе уснуть не мог. Такой вот странный организм.

— Везет тебе. А я на ночь полчашки выпью — до утра ворочаюсь. — Турецкий поднял руку и посмотрел на часы. — Е-мое, уже пять минут третьего. Где этого Щеткина черти носят?

— Не знаю, но он просил дождаться.

— И мобильник вне зоны, — недовольно проговорил Турецкий. — Ты сам-то никуда не торопишься?

Бывший спецназовец покачал головой:

— Не-а. Мне и здесь хорошо. — Плетнев повернулся к официантке. — Девушка, будьте добры, еще один капучино!

— Сейчас она бросит в тебя чашкой, — предупредил Турецкий.

Плетнев улыбнулся:

— Пускай бросает. Будет повод поближе познакомиться.

Через минуту официантка, невысокая блондинка аппетитной полноты, поставила перед Плетневым чашку кофе. Она уже повернулась уходить, когда Плетнев ее окликнул:

— Девушка, простите мне мое любопытство… Никак не могу понять: что такая красавица, как вы, делает в ночном кафе?

— А где я, по-вашему, должна быть? — бросила она через плечо.

— На подиуме. Или на обложке модного журнала. У вас внешность фотомодели.

— Хороший комплимент, — сказала официантка и устало улыбнулась. — И главное, оригинальный. За сегодняшний вечер мне его говорили всего пять раз. Еще что-нибудь будете заказывать?

— Пожалуй, нет.

Официантка отвернулась и удалилась к стойке, величественно виляя бедрами.

— Ну что? — усмехнулся Александр Борисович. — Крепкий орешек?

— Вы сами сказали — она просто сонная. Обычно это срабатывает безотказно. Послушайте, Александр Борисович…

Турецкий дернул уголком губ:

— Слушай, завязывай с этой официальщиной. Зови меня просто Саня. Ну, или Саша. И на «ты».

— Хорошо, Александр Бо… То есть… Саша.

— Вот так-то лучше. — Турецкий потер кончиками пальцев глаза. — Фу, черт. Как же я сегодня не выспался. Так что ты хотел сказать?

— Ирина Генриховна просила вас позвонить, если задержитесь, — помните?

— Она уже спит. Плетнев покачал головой:

— Вряд ли. Думаю, она дожидается вашего звонка.

— Много ты понимаешь, — сухо бросил Турецкий, который терпеть не мог, когда кто-то вмешивался в его отношения с женой. А тем более — Плетнев.

— И все-таки вам лучше ей позвонить. Турецкий прищурился и сухо произнес:

— Еще раз.

— Что — еще раз? — не понял Плетнев.

— То же самое, только на «ты».

— А, вы об этом. Хорошо. Позвони ей, Саша, она волнуется. Так годится?

— Вполне.

Турецкий достал из кармана телефон, но в этот момент дверь кофейни открылась, и на пороге возник Щеткин. На плече у майора была сумка. Щеткин направился к столику, за которым сидели коллеги, по пути доставая из кармана сигареты.

— Явился, не запылился, — язвительно воскликнул Александр Борисович. — Чего так рано? Мы могли бы еще часок-другой подождать.

Щеткин уселся на стул, сунул в рот сигарету и прикурил от зажигалки. Турецкий и Плетнев выжидательно на него смотрели.

— И долго еще ты нас будешь томить? — поинтересовался Александр Борисович.

Щеткин помахал рукой, отгоняя от лица дым, затем снял с плеча сумку, расстегнул ее и положил на стол бумажный пакет с пончиками. Посмотрел на коллег и сказал: — Пончики. Еще горячие. Угощайтесь.

— Если ты не заметил, мы в кофейне, — напомнил ему Турецкий.

— И что?

— А то, что за те полтора часа, что мы тебя ждали, мы съели все пирожные, которые были в меню.

— А, ну дело ваше, — пожал плечами майор и достал из сумки еще один пакет, на этот раз пластиковый и черный.

Турецкий и Плетнев удивленно воззрились на пакет.

— Это мусор, — объяснил им Щеткин. Александр Борисович поднял глаза на майора:

— Забыл выбросить, когда уходил из дома?

— Это не мой. На губах Турецкого зазмеилась усмешка.

— Ты таскаешь с собой чужой мусор? — поинтересовался он.

Щеткин качнул головой и нетерпеливо произнес:

— Это не просто мусор, это мусор из помойного ведра прапорщика Вертайло.

Турецкий и Плетнев снова уставились на черный пакет.

— Дерьмо какое, — проговорил Александр Борисович.

— Не совсем, — возразил Щеткин. — Колбасную кожуру, картофельные очистки и бычки от «Примы» я сразу отмел… А вот это может быть интересно… Антон, ты точно пончиков не хочешь?.. Ну, как хочешь. Итак, вот что мы тут имеем.

Щеткин вынул из пакета какие-то пластиковые обрывки и положил на стол.

— Ну и что это?

— Это порезанные карты оплаты мобильного телефона. — Тут майор соединил два фрагмента и пододвинул получившуюся карточку к Турецкому.

— И что это значит? — продолжал недоумевать тот.

Щепкин постучал по карточке пальцем:

— Карточка, между прочим, стобаксовая. Вы часто такие покупаете?

— Каждый день, — усмехнулся Турецкий. Он склонился над карточкой и внимательно ее разглядел. — Да, в самом деле. Однако ничего странного тут нет. Так ведь экономичней. Платишь оптом. К тому же обычных телефонов в деревне нет.

— Вообще-то есть один, — сказал Щеткин.

— Правда?

— Угу. Как вы думаете, у кого?

— Ты меня заинтриговал. Неужто у Вертайло?

Щеткин кивнул:

— В точку. Я видел телефонный провод.

Александр Борисович задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Так-так… А не ты ли говорил, что бывший прапор спивается? Питается подножным кормом, не выходит из запоя и все такое. Махнул рукой на свою жизнь.

— Так и есть. Правда, тут есть одно «но». Когда я говорил с Вертайло в последний раз, я заметил одну странность. Был момент, когда глаза у него совершенно прояснились. Как будто весь хмель из башки вылетел.

— Что ж, такое бывает. Уж поверь профессионалу.

— Да, но уже в следующее мгновение он опять лыка не вязал. И как-то уж очень старательно и красиво стал изображать пьяного. Прямо как на сцене.

— Красиво, говоришь… — Александр Борисович потер пальцами подбородок. — Может, тебе показалось?

— Что я, пьяных не видел?

— Веский довод, — одобрил Турецкий. Щеткин стряхнул с сигареты пепел и снова заговорил:

— Говорю вам, ребята, тип более чем странный. — Майор коснулся кончиком пальца телефонной карты. — Сто баксов для деревни это большие деньги. Слишком большие, чтобы тратить их на мобильную связь. К тому же в доме у Вертайло есть обычный стационарный телефон. А в деревне провести телефон — это целое событие. И между прочим, стоит немалых денег.

— И все равно не убедил, — гнул свою линию Турецкий.

— Неужели? — заговорил молчавший до сих пор Плетнев.

Александр Борисович повернулся к нему:

— А тебя, выходит, убедил?

— По-моему, доводы у майора веские, — пожал плечами тот. — С Вертайло явно не все в порядке. Надо брать его в тщательную разработку.

Турецкий с едва заметной усмешкой посмотрел на Плетнева.

— Гм… — проговорил он. — А теперь запомни, что я тебе скажу, Антоша. В нашем деле главное — это не улики, а их убедительность. Любая ошибка или невнимательность сыщика может повести следствие по ложному следу. А это время. Время, потраченное впустую.

— Я думал, когда улик мало, мы обязаны хвататься за любую мелочь, — сказал Плетнев.

Александр Борисович кивнул:

— Правильно думал. Но в том-то и преимущество коллегиальной работы, что твой напарник своим критическим, «незамыленным» взглядом на вещи помогает тебе отбросить все несущественное и пустое. И тем самым уберегает от возможной ошибки. Майор, подтверди! — повернулся Турецкий к Щеткину.

— Подтверждаю, — тот кивнул.

— По твоему сияющему взгляду я вижу, что порванной карточкой дело не ограничилось. У тебя есть еще один козырь?

— От тебя, Александр Борисыч, ничего не скроешь. Вот. — Щеткин достал из кармана и положил на стол маленький бумажный квиток. — Это автобусный билет «Москва — Тверь», двенадцатое июля, девять сорок. А ведь Вертайло утверждал, что в Москве не был.

— И что ты на это возразишь? — поинтересовался, обращаясь к Турецкому, Плетнев.

— Отвечу, что этим билетом необязательно пользовался сам Вертайло. В Москву могла ездить его жена. Допустим, за новым электрочайником. Или грибами поторговать.

Плетнев выслушал Турецкого и перевел взгляд на майора:

— Что скажешь, Петя?

— Скажу, что сам по себе билет немногого стоит, — ответил Щеткин. — Но вместе со стобаксовой карточкой… И ведет он себя странно. Майка, трусы, рваная кофта. А денежки, между тем, имеются. Подумай сам, Александр Борисович, какой резон прапорщику прибедняться?

— Резонов много, — ответил Турецкий. — Может быть, соседей стесняется. Люди — существа завистливые. Увидят мобильник или пронюхают, каких денег прапорщику стоят разговоры, решат — кулак. А с кулаками, сами знаете, что на Руси делают.

— Н-да, кулаков обычно раскулачивают, — согласился Плетнев, с азартом поглядывая то на Щеткина, то на Турецкого. — А что ты теперь скажешь, майор?

— Да, Петр, — дымя сигаретой, улыбнулся Турецкий, — неужели мы из-за этого мусора собрались в полтретьего ночи? Хотя блеск в твоих глазах не погас. Значит, ты приготовил нам еще что-то. Давай, майор, выкладывай своего козырного туза.

Щеткин весело посмотрел на Александра Борисовича, хмыкнул и покачал головой.

— Н-да, Турецкий, ты видишь человека насквозь. Вот что значит — генпрокуратура.

— Ты нас осчастливишь новой уликой, или нам расходиться по домам?

— Куда ж я денусь?

— Так давай, вынимай ее скорей из своего волшебного, благоухающего пакета.

— Уже. Улика у тебя в руках. Переверни билет.

Турецкий перевернул билет и прочел надпись, сделанную явно впопыхах, размашистым мужским почерком:

— «Альбина». И телефонный номерок… — Александр Борисович поднял на Щеткина взгляд и хищно сощурился: — Телефон московский. Контора или частный номер?

— Да уж, контора, — усмехнулся Щеткин. — Салон!

— Автосалон? — деловито уточнил Антон Плетнев. Щеткин покосился на него и саркастически поднял бровь.

— Ага, — сказал он. — Машины с тюнинговыми модификациями для сексуальных утех.

Плетнев смутился.

— Публичный дом, что ли? — тихо спросил он.

— И не просто публичный, а, можно сказать, элитный. От семи сотен за ночь и выше.

Плетнев присвистнул:

— Вот тебе и деревенский пьяница. Ты это точно нашел в его мусорке? Не ошибся кучей?

— Не знаю, как насчет сыскного дела, а плоско шутить ты у Турецкого уже научился. Нет, сынок, кучей я не ошибся. Тем более что мусор собрал не я, а местный участковый милиционер. — Щеткин выдержал многозначительную паузу.

— Ну, давай, Пинкертон, не тяни, — поторопил его Турецкий. — Расскажи нам про эту Альбину. Ты уже стал ее постоянным клиентом?

— Не с моими средствами.

— А ты попроси у Яковлева. Скажи: так, мол, и так, товарищ генерал, срочно нужны деньги для посещения публичного дома. Но не корысти ради, а токмо ради общего тела. Прости, оговорился, — дела.

— Альбине я звонил. Но если будете зубоскалить, не скажу вам ни слова.

— Ладно, майор, извини. Мы тут два часа проторчали, пока ты Альбиной занимался, дай хоть пар выпустить.

— Выпустили?

— Почти.

— Значит, я могу продолжить?

— Уж будьте так любезны.

И Щеткин продолжил:

— В общем, я позвонил, представился. Попросил связать меня с Альбиной. Мне перезвонили и сказали, что она сейчас… недоступна. И то, что это очень дорого. Я сказал, что в курсе, что денег у моего патрона куры не клюют. И что он будет ждать звонка, так как Альбину ему рекомендовал Миша, наш прапор то есть. А она спросила, как Миша, когда приедет… мол, его все ждут. Что девочки соскучились и так далее.

— Н-да… — сдвинул брови Турецкий. — Слыхал, Антон? По нашему прапору соскучились девочки. Звучит неплохо, а? Черт, даже немного завидно. Выходит, наш Вертайло и впрямь подпольный миллионер? «Гражданин Корейко» подмосковного разлива. Молодец, Петя, хорошо сработал. Улика железная.

Щеткин с гордым видом откинулся на спинку стула.

— Кстати, а как ты представился? — поинтересовался у него Плетнев.

— Как обычно. Майор Щеткин из МУРа. Девушка-диспетчер чуть животик не надорвала от смеха.

— А что за «патрон»? — осведомился Терецкий. — Почему не ты сам?

Щеткин слегка покраснел.

— Ну… Вероятно, потому что так солидней, — ответил он.

— А кто же у нас будет «патроном»? — вновь поинтересовался Александр Борисович.

— А уж это вы двое между собой решите.

— Что-о? — хором протянули Плетнев и Турецкий.

Щеткин виновато улыбнулся:

— А что? Мое дело было найти. Я нашел. Дальше действовать кому-то из вас.

— А ты сутенер, Щеткин, — иронично заметил Александр Борисович. Затем повернулся к Плетневу и сказал: — Сдается мне, Антоша, что «патроном» будешь ты.

— Это еще почему?

— Потому что я женат. Да и стар я уже для таких развлечений. А ты у нас — молодой, красивый, холостой. Обсудим детали. Значит, ты приходишь к этой Альбине и…

— Подождите, подождите… — Плетнев явно не горел желанием посетить «элитный салон». — А мы не сможем ее просто допросить?

Щеткин покачал головой:

— Не можем. Вертайло спугнем. Надо идти и выяснять все на месте.

Турецкий и Щеткин пристально уставились на Плетнева.

— Ребята, — смущенно заговорил тот, — не позорьте меня. Я же все дело завалю.

— Мы же тебя не на передовую посылаем, — усмехнулся Щеткин. — Приятная встреча с красивой женщиной.

— Вот и пошел бы сам.

— Да от меня за километр МУРом разит. Ладно, гуляки, не будем спорить. Давайте монетку кинем… Ты, Саня, будешь орел… А ты, Антоша, уж извини — решка. Поехали…

Щеткин вынул из кармана монетку, положил ее на ноготь и щелчком подбросил вверх. Монетка взлетела и через мгновение с дробным звоном приземлилась на стол. Монетка еще крутилась, когда Турецкий накрыл ее ладонью.

— Ладно, трусишки, — насмешливо сказал он. — Беру это дело на себя. Если только Альбина не испугается моей трости и не убежит.

— Наоборот, — с облегчением сказал Плетнев, заметно приободрившись. — С тростью ты выглядишь еще импозантнее. Прямо как Байрон.

Александр Борисович фыркнул:

— Поговори мне еще, «Байрон».

— Он прав, — сказал Щеткин. — Тросточка у тебя что надо.

— А ты вообще молчи, ренегат. И не улыбайся так широко — затылок прищемишь.

Машина мягко скользила вдоль высокого бордюра. Щеткин, сидевший за рулем, повернулся к Турецкому.

— Саня, ты легенду себе придумал?

— Нет. Соображу по ходу дела.

— Ты так в себе уверен? — удивился с заднего сиденья Плетнев.

— Поживешь с мое, тоже будешь уверен, — пробурчал Турецкий. — Ага, вот и нужный дом! Петь, тормозни здесь. Дальше я пешком пройдусь.

— Может, я во дворике припаркуюсь? Чего пешком-то мотаться?

— На твоем «кадиллаке» лучше не надо. Внимание привлечет.

— Да ты сноб! Ну, как хочешь. Щеткин припарковал машину к обочине. Александр Борисович щелкнул замком дверцы.

— Ладно, коллеги, я пошел. Если через час не вернусь — стреляйте по окнам из пулемета и забрасывайте это гнездо разврата противотанковыми гранатами.

Он открыл дверцу и выбрался из машины.

— Трость забыл! — окликнул Плетнев. Александр Борисович взял протянутую трость, повернулся и, слегка прихрамывая, двинулся к дому. Вскоре он скрылся в подъезде.

— Точно второй этаж? — спросил у майора Антон Плетнев.

— Да. Вон те три окна. Видишь — с красными шторками?

— Цвет любви, — усмехнулся Плетнев. — Не хватает только красных фонарей над карнизом.

— Угу.

Щеткин достал сигарету и закурил. Плетнев некоторое время молчал, вглядываясь в зашторенные окна второго этажа, затем вздохнул и произнес в сердцах:

— Черт, надо было мне пойти.

— Почему?

— Да нехорошо как-то. Получается, что я просто «отмазался», без всякой причины.

— Ну, иди догони, — насмешливо отозвался Щеткин.

Плетнев одарил его убийственным взглядом, потом вздохнул и покачал головой.

2

Тем временем Александр Борисович остановился перед железной дверью, ведущей в «гнездо разврата», и нажал на кнопку звонка.

— Кто там? — послышался из-за двери мужской голос.

— Артем. Я вам звонил.

Сухо щелкнул замок, и тяжелая дверь приоткрылась. В проеме показалась круглая, коротко остриженная мужская голова. Маленькие темные глаза тщательно оглядели Турецкого. Дверь распахнулась шире, охранник встал к стене, пропуская гостя и хрипло пробасил:

— Проходите.

Турецкий вошел в холл. Охранник, рослый детина, закрыл за ним дверь. С большого красного «чип-и-дейловского» кресла поднялась пожилая мадам с ярко накрашенным лицом и двинулась навстречу Турецкому.

— Артем? — улыбнулась она, блеснув фарфоровыми зубами. — Вы всегда так пунктуальны?

— В основном, да, — ответил Турецкий, пожимая руку женщины. — Люблю точность и порядок. А где Альбина?

— Альбиночка уже ждет. Не хотите для начала принять душ?

— Спасибо, я уже принял, — сухо ответил Турецкий.

— В таком случае, я вас провожу. Идите за мной.

Они прошли по небольшому коридорчику, украшенному зеркалами, и остановились перед дубовой, застекленной матовым стеклом дверью. Женщина стукнула в дверь костяшками пальцев.

— Альбина, к тебе гость!

— Входите! — ответили из-за двери. Женщина повернулась к Турецкому и широко улыбнулась:

— Ну, тут я вас оставлю. Если захотите еще чего-нибудь — я в холле.

Александр Борисович усмехнулся:

— Чего, например?

— Ну, мало ли… Еще одну девочку. Или даже двух. Ну, или какие-нибудь особые услуги. Вы, я вижу, мужчина крепкий.

— Вы мне льстите. Впрочем, спасибо, если понадобятся, обращусь.

— Ну, развлекайтесь! — Женщина приветливо махнула Турецкому рукой, повернулась и направилась в холл.

Александр Борисович распахнул дверь и вошел в комнату.

Альбина сидела на диване, поджав под себя ноги, и курила сигаретку, вставленную в длинный мундштук. Это была стройная, красивая блондинка с чуть вздернутым носиком, красиво очерченными скулами и большими карими глазами. Несмотря на светлые волосы, в лице ее было что-то восточное. Одета девушка была в красный пеньюар, пронизанный золотыми искорками, и черные чулки.

— Так вот вы какая, Альбина, — сказал Турецкий, переступив порог комнаты. — Ну, добрый вечер!

Альбина улыбнулась Турецкому, поманила его пальцем и легонько хлопнула ладонью по дивану, приглашая его сесть рядом с собой. Александр Борисович закрыл дверь, прошел к дивану и сел рядом с девушкой.

— Хочешь выпить? — спросила Альбина. Голос у девушки был глубокий и чуть хрипловатый.

— Да нет, пожалуй, — ответил Турецкий. — Голова гудит.

— Работал до самой ночи?

— Угу, пришлось.

— Бедненький.

Альбина протянула руку и ласково погладила Турецкого по волосам.

— Так ты Артем? — спросила она.

— Угу. У тебя курить-то можно?

— Кури на здоровье. Пепельница на журнальном столике.

Александр Борисович закурил и оглядел комнату.

— А здесь уютно.

— Правда? — Альбина улыбнулась. — Мне тоже нравится. — Она слегка прищурила глаза и задумчиво спросила: — Так, значит, ты Мишин знакомый?

— Да.

— Тоже бизнесмен?

Турецкий качнул головой:

— Нет. Я милиционер. Альбина откинула голову и весело рассмеялась.

— Шутник! — сказала она, все еще посмеиваясь. — И что, давно вы с Мишей знакомы?

— Не очень. Но успели крепко подружиться. Слушай, золотце, что ты все о нем да о нем. Давай лучше о нас.

— Ты прав. Просто я давно его не видела и немного соскучилась.

Мягкие пальцы девушки соскользнули с волос Турецкого и скользнули по его лицу.

— Смотри-ка… У тебя тени под глазами. Мало спал?

— Угадала.

— Хочешь, я тебе сделаю массаж лица? Не такой, как в салонах, а настоящий… Меня один китаец научил.

— Один из твоих клиентов? — уточнил Александр Борисович, не спуская глаз с тонко очерченного лица девушки.

— Вовсе нет. Массаж хороший, ты не думай. После этого начинаешь видеть мир по-другому.

— Слушай, давай попозже. А пока я просто посижу, переведу дух.

— Как скажешь, дорогой. Расслабься… — Пальцы девушки мягко скользнули по его щеке. — Голос у тебя интересный… Уверенный и вместе с тем нежный…

— Я долго тренировался, — пошутил Александр Борисович.

— Заметно, — улыбнулась Альбина. — Ты слишком напряжен. Может, все-таки чего-нибудь выпьешь? Вино, виски, коньяк…

Турецкий пожал плечами:

— Ладно, раз ты настаиваешь. Водка есть?

— Конечно!

Девушка поднялась с дивана и подошла к небольшому столику, уставленному разнокалиберными бутылками.

— Тебе чистую? — не оборачиваясь, спросила она.

— Да. И не скупись.

Водка плеснула о дно широкого стакана.

Вернувшись, Альбина протянула Турецкому стакан, а сама уселась рядом, по привычке поджав под себя длинные, стройные ноги.

— Ну, будь здорова! — Александр Борисович в несколько глотков выпил водку.

— Здорово! — ахнула Альбина. — Закусить не хочешь?

Турецкий молча мотнул головой.

— Еще водки?

— Да нет, хватит пока.

— Что ж… Сними пиджак, — мягко, но настойчиво потребовала Альбина.

— Как скажешь, золотце.

Александр Борисович почувствовал, как водка мягко ударила ему в голову, поднял руку и ослабил узел на галстуке.

— Уф-ф… Аж жарко стало.

— Разденься, и будет нормально, — с улыбкой сказала Альбина, гладя Турецкого ладонью по щеке. — Рано или поздно тебе придется это сделать.

— Я надеюсь, — усмехнулся Турецкий. Он задумчиво повертел в руках стакан и вдруг яростно произнес:

— Она считает меня неудачником.

— Кто?

— Она считает, если у нее папа — олигарх, а у меня всего три бензоколонки, так я в этой жизни ничего не стою, — с прежним остервенением произнес Александр Борисович.

— О ком ты говоришь? О своей жене?

— И еще она все время пытается вмешиваться во все. Я пашу по шестнадцать часов в сутки, света божьего за работой не вижу. А она все время… вмешивается.

— Ну, зайчик, не расстраивайся. Дело в ней, а не в тебе. Ты не неудачник. И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что неудачники ко мне не приходят.

Турецкий поднял на девушку взгляд:

— Правда?

— Да.

Тонкие, теплые руки девушки обвились вокруг шеи Турецкого. Она мягко поцеловала его в губы, даже не поцеловала, а так — мягко скользнула своими губами по его губам. Это было чертовски соблазнительно. Повинуясь инстинкту, Турецкий потянулся за губами девушки, но она отпрянула и улыбнулась:

— Не спеши. Всему свое время. Лучше расскажи мне немного о себе. Ты работаешь вместе с Мишей?

— Миша? — Александр Борисович скептически скривил губу. — Что он может мне предложить?

— Ну, насколько я понимаю, он на своих памперсах не бедствует.

— Звучит смешно, тебе не кажется?

— Да, весело, — блеснула белоснежной полоской зубов Альбина. — На чем только люди не делают деньги! Слушай, Артем, давай включим музыку? Она поможет тебе расслабиться и забыть о проблемах.

Турецкий пожал плечами:

— Давай.

— Ты какую хочешь? Шансон или попсу?

— А джаз есть?

— О! А ты гурман. Я сейчас!

Альбина чмокнула его в губы, быстро поднялась с дивана и подошла к проигрывателю. Через полминуты из динамиков послышался низкий, хриплый голос великолепной Леди Дэй. Альбина вернулась.

— Ну? Тебе нравится?

— Очень, — ответил Александр Борисович. Девушка опустила руки Турецкому на плечи и слегка их помассировала.

— Ну вот. Ты начал расслабляться.

Альбина изящным движением сбросила с плеча лямку. Пеньюар сполз с левого плеча девушки и обнажил ее грудь до самого соска. Турецкого прошиб пот.

— Подожди, — сказал он, слегка отстраняясь. — Оказывается… я не могу так… Сразу представляю себе Мишку…

— Ты же сам говорил, что не хочешь о нем вспоминать.

— Как-то само в голову лезет. Представляю, как он тебя…

Альбина усмехнулась:

— Что Мишка? Он просто хорошо платит… А ты… В тебе много от человека есть. Если бы мне твой голос не понравился по телефону, ты бы сейчас здесь не сидел. И хватит разговоров.

Она нажала на какую-то педаль, и диван плавно разложился. Турецкий хотел встать, но Альбина мягко толкнула его рукой в грудь, и он упал на диван. Не успел Турецкий опомниться, как девушка оседлала его.

Но тут на прикроватной тумбочке зазвенел мобильный телефон. Альбина протянула руку и взяла мобильник. Глянула на дисплей.

— Ого! А вот и он сам! Легок на помине. Наверное, интересуется, как мы тут…

Она клацнула ногтем по кнопке и прижала телефон к уху:

— Да, Мишенька!.. Да!

С полминуты Альбина болтала по телефону о всяких пустяках.

— Очень хорошо… А что не спишь?.. Смешной!.. Когда приедешь? Нет такого числа «на днях»… А у меня тут…

Взгляды Альбины и Турецкого встретились. Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза.

— Нет, нет… — проговорила она, наконец, в трубку, отводя взгляд от Александра Борисовича. — Просто одиноко как-то… Нет… Нет… Хорошо. Целую и жду… Целую!

Альбина нажала на отбой, затем, секунду помедлив, совсем выключила телефон. Бросила его на тумбочку и повернулась к Турецкому. Некоторое время они молчали. Первой заговорила Альбина.

— Ну? — усмехнулась она. — Что же ты сразу не сказал, что мент?

Турецкий медленно сел на диване, Альбина примостилась рядом.

— Чего молчишь? Думаешь, я тебя сразу не раскусила?

— Ты умная, — пробормотал Турецкий. Он достал из кармана пачку «Кента», выбил одну сигарету и сунул ее в рот.

— Как ты догадалась? У меня что, на лбу написано?

— Нет. На мента ты совсем не похож. Но легенду придумал плохую. Миша меня ревнует к каждому телеграфному столбу и каждую ночь звонит, проверяет — одна я или нет. В одно и то же время. Он бы меня никому не стал рекомендовать. Для себя берег, — с холодной усмешкой добавила она. Несколько секунд помолчала, наблюдая, как Турецкий прикуривает сигарету, и сказала: — А у тебя выдержка хорошая. Ты что, копаешь под него? Зря. Он свинья всеядная — ест все и всех. И тебя запросто сожрет, не поморщится.

— Что-то я не слышу в твоем голосе любви.

— Любовь? Да какая, к черту, любовь! Я его терпеть не могу! Дай сигарету! Да нет, свою — себе еще прикуришь.

Турецкий протянул девушке дымящуюся сигарету. Она вставила ее в накрашенные губы и глубоко затянулась.

— Забавно, — проговорил Турецкий.

— Что?

— Ты о моем здоровье печешься, а про себя забываешь.

Усмешка Альбины стала еще на полградуса холоднее.

— Ого! Ты что, угрожаешь мне? Отвезешь меня в отделение? Будешь допрашивать? Или даже… пытать?

— Чего тебя пытать? Ты Мишу своего уже с потрохами сдала. Лучше расскажи все, что про него знаешь, — хуже все равно не станет. Или тебе его жалко?

— Жалко? — Альбина презрительно скривила губу. — Этого жирного ублюдка?

— Тогда что тебя останавливает?

— Не люблю ментов.

— Ну а если я тебе скажу, что я не мент, а сотрудник частного детективного агентства? Тебе станет лучше?

— Намного. — Альбина прищурила глаза. — А ты правда частный детектив или прикидываешься?

— Правда, — ответил Турецкий, не покривив душой. — Могу даже ксиву показать.

— Да ладно, не надо. Эх… — Она вздохнула. — Обидно. В кои-то веки встретила нормального мужчину, а ему не я нужна, а какой-то жирный подонок. Если честно, то немного о нем знаю. Мы о делах не говорим.

— Он действительно торгует памперсами?

Альбина выпустила сизую струйку табачного дыма и кивнула:

— Да. По крайней мере, где-то в Братеево у него есть склад с памперсами. И еще какая-то контора… Я уж не знаю, чем он там занимается. Я сказала: он вообще редко говорит о работе. Да почти и не говорит. Так, иногда вырвется пара слов… Но он тут же замолкает. И глазками зыркает — расслышала или нет. Я делаю вид, что не расслышала, и он успокаивается. На, докури, не хочу больше.

Альбина всучила Турецкому недокуренную сигарету. Он затянулся разок и вмял окурок в пепельницу. Поднял взгляд на девушку и сухо поинтересовался:

— Денег у него много?

— Больше, чем у мелкого спекулянта, — ответила она. — Месяц назад подарил мне кольцо с бриллиантом. Камень небольшой, но тысячи на полторы потянет. Показать?

Турецкий покачал головой:

— Не стоит. На лице Альбины снова заиграла усмешка.

— Ты у меня его конфискуешь? — иронично поинтересовалась она.

— Вряд ли. Это твой подарок, носи на здоровье. А насчет Миши… Ты больше ничего о нем не хочешь рассказать?

— Рада бы. Но я правда ничего больше не знаю.

— Ну, ладно. — Александр Борисович поднялся с дивана и взял со стула пиджак.

Альбина взяла Турецкого за руку и заглянула ему в глаза — снизу-вверх.

— Ты не хочешь остаться? — мягко спросила она.

— Нет.

— Почему?

— Я женат. Альбина выпустила его руку. Горько усмехнулась.

— Обычно мужчин это не останавливает. Видать, ты и впрямь особенный.

— Да нет, обычный. Считай, что я просто на работе. А на работе заводить романы вредно.

Александр Борисович надел пиджак и повернулся к двери.

— Ты еще придешь? — спросила Альбина.

— Вряд ли, — ответил, не оборачиваясь, Турецкий. — Ну, пока!

Он вышел из комнаты.

В холле нарядная сводня поднялась ему навстречу.

— Уже уходите? — проворковала она.

— Да.

Турецкий направился к железной двери, однако дорогу ему перегородил верзила охранник. Александр Борисович остановился и медленно оглядел верзилу с ног до головы.

— Вы забыли заплатить, — все так же нежно проворковала у него за спиной сводня. — С вас двести долларов.

Турецкий усмехнулся:

— Дороговато.

— Это наша обычная такса, — холодно сказала сводня.

— Боюсь, что я не смогу вам заплатить.

Александр Борисович хотел обойти охранника, но тот положил ему на грудь широкую ладонь и пробасил:

— Ты лучше заплати!

В глазах Турецкого полыхнули искорки бешенства.

— А то что? — поинтересовался он, глядя охраннику в глаза.

— А то…

Внезапно охранник осекся. Помедлил несколько секунд, затем убрал руку и отошел в сторону, уступая Турецкому дорогу.

— Молодец, быстро соображаешь, — похвалил его Александр Борисович.

Он направился к двери, открыл замок и вышел из квартиры.

— Ты что наделал? — послышался из-за двери визг сводни. — Почему ты его отпустил?

— Это не просто клиент, — пробасил в ответ охранник.

— А кто он, по-твоему?

Ответ верзилы, приглушенный толстой дверью, прозвучал неразборчиво.

— Ты уверен? — опять заговорила сводня.

— На все сто. Я этот взгляд знаю. Как-никак, пять лет на киче чалился. Можете мне поверить. Молите Бога, чтобы он не вернулся, а то…

Что случится в случае возвращения Турецкого, сам Турецкий не расслышал. Он усмехнулся, вставил в рот сигарету и пробурчал себе под нос:

— Правильно понимает бродяга. Лицо Александра Борисовича было бледным. Он убрал зажигалку в карман и стал спускаться по лестнице, слегка прихрамывая и постукивая по ступенькам тростью.

3

— Ты можешь не свистеть?

— Нет.

— Тогда свисти что-нибудь другое.

— Тебе не нравится Джузеппе Верди?

— В твоей интерпретации нет. — Щеткин зевнул. — Слушай, я немного подремлю, а ты пока покарауль. Через час растолкай меня, и я тебя сменю.

— Думаешь, Турецкий там надолго? — иронично поинтересовался Плетнев.

— Антоша, эта девчонка за ночь зарабатывает столько, сколько мы с тобой за месяц. Турецкий, конечно, мужик сильный, но уйти от такой женщины… — Щеткин покачал головой. — Это даже ему не по зубам.

— Черт, надо было мне пойти, — уныло проговорил Плетнев.

— Раньше надо было думать. Теперь сиди, завидуй. Ладно, через час толкнешь.

Щеткин закрыл глаза, и минуту спустя дыхание его стало глубоким и ровным, он уснул. Плетнев минут десять поглазел на окна борделя, потом вздохнул и отвел взгляд. Похоже, Щеткин прав: Александр Борисович человек сильный, но и Альбина — не вокзальная путана. Перед такой не устоишь. Как жаль, что красивые женщины с юности начинают рассматривать свою красоту не как божий дар, а как товар, который необходимо как можно выгоднее продать. И виной тому не только наше поганое время, когда главной добродетелью человека стало считаться делячество. Нет, просто так устроен мир. Испокон веку.

Ровное дыхание майора Щеткина и тишина за окном настроили Плетнева на философский лад. Он стал размышлять о превратностях судьбы, которая способна выкидывать такие коленца, о которых даже и помыслить прежде не мог. Если бы пару лет назад какой-нибудь чудак сказал боевому офицеру, спецназовцу Антону Плетневу, что он станет частным детективом, он бы рассмеялся чудаку в лицо.

Хотя, если вдуматься, дистанция между двумя этими профессиями не так уж и велика. И на боевых заданиях Плетневу не раз приходилось часами лежать в засаде в ожидании врага, затаив дыхание. Разница лишь в том, что тогда его пальцы сжимали ствол автомата, а теперь — мобильный телефон.

Да, что ни говори, а судьба способна удивлять. И все-таки жаль, что у меня нет такого богатого опыта расследований, как у Турецкого или Щеткина, с досадой подумал Антон. Всему приходится учиться на ходу. Как разговаривать с людьми, как добывать улики. На первый взгляд, наука немудреная, однако любое неосторожное действие, любое случайно брошенное слово способно свести на нет всю предыдущую работу. Вот и думай после этого — что сложнее: жать на спусковой крючок или грамотно проводить допрос.

От размышлений о жизни Антон перешел к более абстрактным вещам. Что такое судьба? Почему все происходит именно так, как происходит? И нет ли на свете каких-нибудь параллельных миров, в которых реализуются наши неиспользованные возможности? Возможно, в каком-то из этих миров Инна не пошла за Васькой через тот проклятый пустырь, не встретила компанию отморозков и… осталась жива? Как знать, возможно, в одном из параллельных миров они по-прежнему вместе?

Размышляя о высоких материях, Антон не заметил, как задремал.

Резкий стук в окно разбудил сыщиков.

— Эй, архаровцы, вы там живы? — услышали они бодрый голос Турецкого.

Он открыл дверцу, протянул трость заспанному Плетневу и ввалился на свое сиденье.

— Вот так всегда, — насмешливо пожаловался Александр Борисович. — Одни пашут в поте лица, а другие в это время дрыхнут.

— Ну, не в твоем положении жаловаться, — заметил Плетнев, с наслаждением втягивая ноздрями тонкий аромат духов, исходящий от Турецкого.

— Смотрю, ты и впрямь заработался, — с усмешкой заметил Щеткин. — Тебе бы, Саня, душ принять. А то жена неправильно поймет.

— Что, так сильно? — Турецкий поднял бровь и, не дожидаясь ответа, понюхал рукав пиджака. — А, черт! Похоже, я влип. Кстати, ты давай трогай, — обратился он к Щеткину. — Незачем здесь отсвечивать.

Щеткин кивнул и завел машину.

— Ну, как там? — нетерпеливо спросил Плетнев, когда машина тронулась. — Как все прошло? Удалось что-нибудь узнать?

— Немного. Этот Вертайло разбрасывается деньгами направо и налево. У него, скорее всего, действительно какой-то криминальный бизнес. Петь, у тебя сигареты есть?

— В бардачке.

Александр Борисович закурил и продолжил рассказ:

— Наш грибник подарил Альбине кольцо за две тысячи баксов. Альбина считает, что у него большой бизнес. Он что-то говорил про фирму, торгующую памперсами.

— Памперсами? — не поверил своим ушам Плетнев.

Турецкий кивнул:

— Угу. Но думаю, что это не основной его бизнес. Скорей всего, просто официальное прикрытие. В любом случае, нужно установить за прапором слежку. На днях, он, возможно, появится в Москве. — Александр Борисович стряхнул с сигареты пепел и добавил: — Надо пробить все оптовые фирмы, торгующие памперсами в районе Братеево.

— Займемся этим прямо с утра? — уточнил Плетнев.

— Угу, — кивнул Александр Борисович. — А сейчас, Петь, отвези-ка ты меня домой.

— В «Глорию»?

— Нет, домой. Хотя… давай заедем в ночной магазин и купим пол-литра.

— Может, лучше в ночной бар и по пиву? — предложил Плетнев.

Турецкий покачал головой:

— Нет. В магазин, за поллитровкой. Хочу выпить — быстро и крепко.

4

Плетнев был прав, когда сказал, что Ирина Генриховна не ляжет спать, пока не дождется Турецкого. Она даже не думала ложиться. Сидела в кресле перед телевизором, смотрела какой-то фильм. «Смотрела» — это, конечно, слишком громко сказано. На экране мелькали кадры, мужчины и женщины беседовали друг с другом, соблазняли друг друга, но Ирина Генриховна абсолютно не следила за развитием сюжета, она была погружена в свои мысли.

В последние месяцы жизнь Турецких круто изменилась. Александр Борисович больше не сотрудник Генпрокуратуры. Более того — теперь он инвалид третьей группы. Что ждет их впереди? Ясно, что ничего хорошего. Ирина Генриховна слышала множество историй о бывших сыщиках, которые, оставшись без работы, быстро спивались. Раньше она не верила в эти россказни по причине их откровенной банальности. Но то, что творилось с Александром Борисовичем в последние недели и дни, расстраивало и обескураживало ее.

Турецкий почти не спал. Три или четыре раза за ночь он поднимался и брел на кухню — курить. С утра вставал нервный, бледный, раздражительный…

Когда Ирина Генриховна открыла дверь, Турецкий стоял на пороге, хмуря брови.

— Пришел наконец-то, — устало проговорила Ирина.

— «Старику не нужен был компас, чтобы определить, где находится юго-запад. Ему достаточно было чувствовать, куда дует пассат и как надувается парус», — процитировал Турецкий.

— Опять «Старик и море»?

— Угу. Я могу войти?

— А ты хочешь?

— Точно не знаю. Но попробовать стоит.

Ирина вскинула брови:

— Что такое?.. Духи? Турецкий, ты где шлялся?

— Да заехал по пути в один публичный дом.

— Фу, а я-то уж испугалась. Думала — ограбил парфюмерный магазин. И как в публичном доме?

— Да так, ничего интересного. Бордель как бордель. А ты почему не спишь?

— Да так, гостя принимала. Только что ушел.

— Что за гость?

— Один знакомый. Ничего особенного — брюнет, рост метр девяносто, физиономия и бицепсы, как у Сильвестра Сталлоне.

— О! Что ж он меня не дождался? Познакомились бы.

— Только после того, как свозишь меня в свой публичный дом.

Александр Борисович виновато улыбнулся:

— Ну прости, золотце. Я… был не прав… Я глупый, злобный грубиян. Я был, как лошадь в шорах… Ничего не видел… Только дорога… Нет, не то… Слишком красиво…

Ирина молча взяла Турецкого за пиджак и втянула в прихожую, продолжая в упор смотреть на него.

— Я всем вокруг порчу жизнь, — продолжал бурчать Александр Борисович. — Навязываю свои правила игры… — Он угрюмо мотнул головой. — Нет, не то… Я тебе жизнь сломал… И продолжаю в том же духе…

Ирина сняла с него пиджак.

— Мне один старик сказал, что надо идти наверх… — сбивчиво бубнил Александр Борисович. Он меня у себя в голове нарисовал… И картину подарил… Представляешь… Или мне это приснилось … Нет не приснилось… А ты… ходишь тут одна… занимаешься расследованиями…

— Сколько ж ты выпил, горе мое? — поинтересовалась Ирина.

— Я… почти не пил… Так, бутылка водки… Разве это пить?

— По какому поводу, позволь узнать?

— А разве нужен повод для любви? Разве нужен повод для счастья?

— Н-да, — усмехнулась Ирина. — Судя по тому, как сильно ты поглупел со вчерашнего вечера, одной бутылкой тут не обошлось. Иди в спальню, алкоголик. Сам-то дойдешь? Или довести?

— Обижаешь, — усмехнулся Турецкий, тряся ногой, чтобы сбросить ботинок. — А хочешь, я донесу тебя до постели на руках? Как… в былые времена? Хочешь, а?

— Ты себя донеси, горе луковое. А я уж как-нибудь дойду.

— Такая самостоятельная, — усмехнулся Турецкий. — И я тебе совсем не нужен…

— В таком виде нет. Кстати, где твоя трость?

— Трость? — Александр Борисович наморщил лоб. — Трость, трость… Не знаю. У Щеткина оставил, в машине. Или… у Альбины? Нет, у Альбины не оставлял…

— Пора замолчать, Турецкий, — сказала Ирина.

— Правда? Да, ты права… — Александр Борисович посмотрел на себя в зеркало и поморщился. — Ну и рожа. Нервный… больной… С отвратительным характером… неудачник. И кому я такой нужен?

— Может, хватит заниматься самобичеванием? Турецкий повернулся к жене.

— Слушай, — сказал он вдруг, — а давай разведемся? В самом деле, на фиг я тебе такой сдался?

— Ну, хватит болтать, — строго сказала Ирина. Она взяла Турецкого за руку и повела его в спальню, а он послушно, как ребенок, побрел за ней, пошатываясь и бурча по пути:

— Никто меня не слушает… Черт знает что такое… Уйду… Пойду чиновником в ведомство… бумажки перекладывать…

— Пойдешь, пойдешь, — улыбалась Ирина. — Но сначала спать. Завтра у тебя много работы.

— Какой работы?.. Я безработный…

— Ты сыщик. И всегда им будешь.

Турецкий вдруг остановился, развернул жену и обхватил ее щеки ладонями. Долго смотрел ей в глаза, а потом тихо произнес:

— Интересно, это будет очень смешно, если я скажу, что люблю тебя?

— Конечно.

— Ну, тогда я лучше промолчу.

Турецкий привлек жену к себе и крепко ее поцеловал.

5

Вертайло был одет в джинсы и светлую рубашку. Его слегка одутловатое лицо было гладко выбрито. Сейчас он ничем не напоминал того деревенского пьяницу, которого Щеткин встретил в Красном Быте.

На левом запястье бывшего прапора поблескивали дорогие часы. На шее красовалась массивная золотая цепочка.

Оперативник «водил» Вертайло по городу уже больше полутора часов. Маршрут бывшего прапорщика не отличался оригинальностью. Сначала он зашел в кафе и плотно пообедал. Затем направился в ближайший сквер, сел на скамейку и закурил. Полчаса он сидел в сквере, покуривая сигарету за сигаретой и разглядывая проходящих мимо девушек. Вдоволь накурившись, он глянул на часы и быстро поднялся со скамейки.

Следующим пунктом дневного маршрута Михаила Михайловича Вертайло стал пивной бар неподалеку от метро «Савеловская».

Здесь Вертайло сел за небольшой столик, утопленный в каменной нише. Минут пятнадцать он сидел за столиком в одиночестве, потягивал из высокого бокала темное пиво, небрежно, но цепко поглядывая по сторонам. Затем к столику подошел молодой человек. Поздоровавшись с Вертайло, парень уселся за столик. Вертайло что-то с усмешкой сказал ему, парень в ответ нахмурился. Было видно, что молодой человек настроен весьма серьезно и не собирается шутить. Было в его загорелом лице что-то упрямое, можно даже сказать, упертое. Глубоко посаженные глаза молодого человека смотрели на Вертайло спокойным, но недобрым взглядом.

Молодой человек заказал себе стакан апельсинового сока. Потягивая сок через соломинку, он стал что-то спокойно рассказывать Вертайло. Тот слушал внимательно, чуть склонив голову набок и глядя на парня немигающими глазами. Изредка вставлял какие-то замечания, на что молодой человек, сохраняя спокойствие и невозмутимость, кивал.

Оперативник пытался вслушаться в разговор, но и молодой человек, и Вертайло говорили очень тихо.

— Дорогие друзья! — взревел вдруг со сцены обезображенный усилителем голос ведущего. — Мы начинаем концертную программу «Для вас и только для вас»! Позвольте вам представить нашу группу…

Ведущий взмахнул рукой в сторону нескольких молодых людей с гитарами, стоящих на сцене, и доверительно сообщил, что группа называется «Пивные раки» и что музыку, которую она играет, нельзя отнести ни к одному из известных музыкальных стилей.

Вскоре оперативнику Диме Власову представилась возможность убедиться в правоте его слов. Музыка сотрясла не только хлипкие динамики колонок, но и стены бара. Минут пять парни на сцене завывали дикими голосами. Затем солист громко брякнул по струнам гитары, и песня, к облегчению публики, закончилась.

Между тем Вертайло и его собеседник продолжали горячо что-то обсуждать. После окончания песни молодой человек по инерции продолжил говорить громко, и оперативнику удалось разобрать пару слов. Эти слова заставили оперативника еще сильнее напрячь слух. Однако новый аккорд музыки заглушил окончание фразы.

Разговор, перемежаемый музыкальными номерами «Пивных раков», продолжался еще минут двадцать. Как ни напрягал слух оперативник, но разобрать ему удалось немного. Однако и того, что он услышал, хватило, чтобы оценить всю серьезность ситуации.

Вскоре молодой человек поднялся из-за стола, пожал бывшему прапорщику руку и неспешной походкой направился к выходу. Оперативник быстро расплатился и пошел за ним.

Выйдя на улицу, Власов достал телефон, нажал на кнопку быстрого вызова и проговорил в трубку:

— Вить, Вертайло в баре. Бери его на себя, а я пойду за парнем.

6

— Сегодня, в семь часов вечера Вертайло встретился в пивном баре неподалеку от метро «Савеловская» с молодым парнем. Они беседовали около часа. Я сфотографировал парня на мобильник.

Оперативник положил на стол перед Щеткиным цветной снимок. Майор взял снимок, посмотрел и передал Плетневу. Тот без всякого интереса скользнул взглядом по снимку и отодвинул его от себя.

— Я сидел за соседним столиком, — продолжил оперативник. — Говорили они тихо, и я почти ничего не услышал. Но… — Оперативник замялся. — Это, конечно, не точно, но мне показалось, что они говорили о бомбе.

Щеткин и Плетнев переглянулись.

— Что именно вы слышали? — спросил Плетнев.

— Сложно сказать. Отдельные слова — «взорвать», «рванет». Там музыка играла, и в эти моменты они начинали говорить громче. А когда музыка замолкала, они по инерции еще пару секунд говорили громко. Так что я слышал только окончания фраз. Насколько я понял, разговор был деловой. Да и по манере общения они больше напоминали деловых партнеров, чем друзей или приятелей… Я решил проследить за парнем, — продолжил оперативник. — Так, на всякий случай. После разговора с Вертайло он весь день шлялся по городу. В основном по кабакам. В одном из этих кабаков я его и потерял.

— Потерял? — сдвинул брови Щеткин.

— Там было полно народу. Скинхеды, футбольные болельщики. Все пьяные. Я вел себя спокойно, но небольшого конфликта избежать не удалось.

Оперативник поднял руку и потрогал синяк под глазом.

— Ясно, — сказал Щеткин. — А пока ты улаживал конфликт, парень скрылся.

— Я ничего не мог сделать, — виновато ответил оперативник.

— Гм… — Майор Щеткин задумчиво потер пальцами подбородок и глянул на Плетнева. — Ты что обо всем этом думаешь, Антон?

Плетнев пожал плечами:

— Не знаю. Но памперсами тут не пахнет, это точно.

— Да уж, тут запашок потяжелей. Сердцем чую, что-то тут не так.

* * *

Майор Щеткин выглядел бодрым и энергичным. Он прохаживался по кабинету, нетерпеливо потирая руки, и ждал, когда же Турецкий соизволит перейти к делу.

Турецкий, однако, с этим не спешил. Вчера он слишком много «принял на грудь» и сейчас чувствовал себя омерзительно. Он смутно припоминал, что наговорил вчера жене много лишнего. Жаловался на жизнь, ныл и нудил, как законченный инвалид или спившийся старикашка. Стоило Турецкому подумать об этом, и на душе у него делалось еще хреновее.

— Слушай, — обратился он к неугомонному Щеткину, — ты можешь не ходить туда-сюда? Меня уже от тебя мутит.

— Да ради бога, — пожал плечами Щеткин и сел на стул.

— Благодарю. Во сколько же ты встал, трудоголик? — поинтересовался Турецкий, поморщиваясь от боли и потирая виски пальцами.

— В шесть утра, — ответил Щеткин.

— Бессонница, что ли?

— Почему? Нет. Я всегда так встаю.

— Ты не трудоголик, майор. Ты извращенец.

— В общем, дело обстоит следующим образом… — не обращая внимания на этот выпад, начал было Щеткин. Однако Турецкий его остановил.

— Обожди секунду, — попросил Александр Борисович, усаживаясь на диван и снова потирая виски пальцами. — Дай прийти в себя…

Н-да, что ни говори, а диван в агентстве «Глория» был знатный. Даром что антиквариат. На вид строгий и жесткий, но на самом деле чрезвычайно комфортный и уютный. Умели мастера делать мебель в девятнадцатом веке.

Расположившись на диване, Турецкий щелкнул пальцами и развязно произнес:

— Так, ребятки, а теперь сделайте-ка старику кофе. Старому сыщику нужно хорошенько прочистить мозги. Ну, или то, что от них осталось.

«Ребятки» — это, надо полагать, относилось к Антону Плетневу, поскольку Петр Щеткин был ровесником Турецкого, хотя и сильно уступал ему в звании.

— Ну, — повернулся Щеткин к Антону, — чего стоишь? Тебе генерал велел. Что надо сказать?

— Да, Антоша, что надо сказать? — с напускной строгостью поинтересовался Турецкий.

Плетнев поднес руку к виску и вяло проговорил:

— Будет исполнено, ваше превосходительство.

— Вот так-то лучше, — кивнул Александр Борисович.

Плетнев, сам невыспавшийся и похмельный, поплелся к кухонному столику варить кофе.

Пока он возился с электрочайником, Турецкий и Щеткин закурили.

— Ну, как ты после вчерашнего? — поинтересовался у Турецкого майор.

— Так же, как и ты, — ответил Александр Борисович.

Щеткин посмотрел на его опухшее лицо и усмехнулся:

— Сомневаюсь.

Турецкий, однако, не был расположен иронизировать на эту тему.

— Итак, к делу, — сухо сказал он. — Ты сказал, что пробил фирмы, занимающиеся памперсами. Что удалось узнать?

— Фирм, как ни удивительно, целых две, — доложил Щеткин.

— И естественно, нигде фамилия Вертайло не фигурирует? — поинтересовался Александр Борисович.

— Угадал, — кивнул майор. — Даже если он и держит бизнес, то через подставное лицо. Кстати, одна фирмочка интересная — крохотная, на окраине Москвы, рекламы не дает, продает и покупает памперсы… Секретарша — древняя старушка… И склад рядом.

— Это, по-моему, то, что надо, — сказал Турецкий. — Надо срочно взять Вертайло в разработку.

— Я тоже так подумал. И уже связался с ребятами из Твери, они будут вести Вертайло до Москвы. Здесь его перехватим уже мы.

— Смотрите не потеряйте, — усмехнулся Александр Борисович. — Вертайло — воробей стреляный.

Щеткин дернул щекой:

— Обижаешь, Саня.

— Кушать подано, товарищ генерал! — сказал Антон Плетнев и поставил на стол две чашки кофе.

— Вот спасибо! — Турецкий пододвинул к себе чашку. Попробовал кофе, почмокал губами, поморщился. — До чего ненавижу растворимый кофе. Но хоть такой…

— Не могу понять, какие у Вертайло были мотивы убить генерала, — сказал Плетнев, задумчиво шевеля бровями. — Он ведь свое отсидел. Зачем ему связываться с генералом снова?

— Не торопись с выводами, — сказал ему Александр Борисович. — Это версия, и мы работаем над ней… А пока сиди и жди гостя.

7

За столом, сколоченным из грязных досок, на задворках Петровско-Разумовского парка, сидели четверо. Одним из них был Антон Боровой — худощавый молодой человек лет двадцати пяти с суровым смуглым лицом и глубоко посаженными, недобро поблескивающими из-под выпуклых надбровных дуг темными глазами.

По правую руку от Борового восседал пухлый, широкоплечий парень с добродушным, румяным лицом, Павел Ангелин или, как звали его члены бригады, Апостол.

По другую сторону стола сидели Штырь и Мельник, тоже члены бригады, но рангом поменьше. Эти были руководителями двух боевых групп. Штырь был тощий и угреватый, как подросток, хотя ему уже минуло двадцать два. Движения его были спокойными и полными достоинства. Мельник, напротив, был суетлив и подвижен, как мышь-полевка. Маленькое лицо с вылезающими из-под верхней губы зубами подчеркивало его сходство с амбарным грызуном.

Штырь и Мельник были ужасно заинтригованы. Дело в том, что Антон Боровой запрещал членам бригады собираться вместе более чем по два человека сразу. Объяснялось это необходимостью строжайшей конспирации.

Поначалу члены бригады не понимали, зачем нужны такие строгие меры. Но со временем Боровой сумел убедить их. У Антона Борового был удивительный дар убеждения. И сегодня он собирался использовать этот дар по максимуму.

Пока же Штырь и Мельник были удивлены и ждали объяснений. От них прямо-таки исходили флюиды изумления.

* * *

Антон Боровой повернулся к Павлу Ангелину и сказал:

— Апостол, кто начнет — ты или я?

— Говори ты, — ответил, пряча улыбку в румяные щеки, Апостол.

Боровой повернулся к Штырю и Мельнику. Лицо его стало сосредоточенным и даже немного торжественным.

— Я рад, что мы встретились, парни, — заговорил он негромким, но полным значения голосом. — Жаль, что мы не можем собраться все вместе.

— Это было бы хорошо, — заметил Штырь.

— Да, — согласился Боровой, — это было бы хорошо. Но мы не можем рисковать. Вместе мы слишком легкая мишень.

— И все равно жаль, — сказал Мельник. — В бригаде есть колеблющиеся. Парни должны видеть, что нас много и что мы сила.

— Они увидят, — веско сказал Боровой. — Для этого я вас и собрал. Мы долго готовились к нашей миссии, и теперь пришла пора действовать.

— Действовать? — хором переспросили Мельник и Штырь.

Боровой улыбнулся и кивнул:

— Да. Пора заявить о себе.

— Давно пора! — воскликнул Штырь. — Сколько можно прятаться от этих мразей!

— Тихо! — зыркнул на него глазами Боровой. Штырь осекся и заозирался по сторонам.

— Здесь же никого нет, — шепотом сказал он.

— Может быть, — сухо произнес Боровой. — А может быть, и есть. В последнее время мне все время кажется, что за нами следят.

Штырь и Мельник переглянулись.

— Кто следит? — севшим голосом переспросил Мельник.

Боровой пожал плечами:

— Не знаю. Возможно, это просто нервы. — Лоб Борового прорезали морщины. — В последнее время я много думаю о нашей миссии, — задумчиво произнес он. — И я пришел к выводу, что мы не имеем права жертвовать нашими жизнями — даже во имя великой цели.

— Но ты ведь говорил, что жизнь одного бойца — пустяк в сравнении с идеей, — напомнил Штырь.

— Говорил, — кивнул Боровой. — Но нас слишком мало. Мы с вами — ядро, движущая сила будущих перемен.

— Соль земли, — неожиданно произнес Мельник.

Боровой поморщился:

— Можно сказать и так. Хотя ты знаешь, что я не люблю цитаты из жидовской Библии.

— Иногда там встречаются здравые идеи, — возразил Мельник. — Например, «око за око, зуб за зуб». Или еще про меч: «Не мир, а меч принес я вам». Это похоже на то, что ты говорил на первом собрании бригады.

— Здравые идеи можно найти где угодно, — сухо сказал Боровой. — Ты вот, например, знаешь, что обезьяна может написать «Войну и мир»?

— Как это? — не понял Мельник.

— А так. Вероятность того, что, клацая от балды по клавишам компьютера, шимпанзе напишет «Войну и мир», не равна нулю. Значит, шанс есть даже у шимпанзе. Что уж говорить про жидов.

— Да я с тобой и не спорю, — смирился Мельник. — Тем более что я сам жидов ненавижу. Кстати, в воскресенье мы со Штырем скинули одного жиденка с парапета в реку. Штырь, подтверди!

— Это правда, — неохотно подтвердил Штырь. Глаза Борового стали холодными и колючими.

— Вы что, тупые? — процедил он сквозь зубы. — Я же говорил: никаких эксцессов. Вести себя, как все. Какого хрена вы это сделали?

Мельник хотел что-то ответить, но стушевался и с надеждой посмотрел на Штыря.

— Э-э… — заговорил тот. — Боров, в натуре, мы не виноваты. Ну, то есть виноваты, но не совсем. Мы просто не сдержались. Дернули пивка в баре, вышли на воздух покурить — а там этот сучонок пархатый. Если б он еще молчал… а он, сука, еще закурить попросил.

— Точняк! — живо подтвердил Мельник. — Он сам к нам подвалил. Да и не было там больше никого. Никто нас не видел. Мы его в воду скинули и быстро оттуда срулили.

Несколько секунд Боровой буравил товарищей ледяным и острым, как замороженный гвоздь, взглядом, затем смягчился.

— Ладно, — сказал он. — Но чтобы это было в последний раз. Когда придет время мочить пархатых — я вам первым об этом скажу. Но сейчас мы должны заняться другим.

— Чем? — с любопытством спросил Мельник. Боровой выдержал паузу, затем тихо и отчетливо проговорил:

— Акции массового уничтожения. Лица Штыря и Мельника вытянулись.

— Значит… — Мельник сглотнул слюну. — Значит, мы уже готовы?

Боровой покачал головой:

— Не совсем. Своими силами организовать акции мы не сможем.

— Почему?

— Я уже говорил — нас слишком мало, и мы должны беречь силы. Мы — ядро будущей армии, ее командный состав. Мозг будущих операций. Теперь нам нужны исполнители. Мясо. Фарш.

— Фарш… — эхом отозвался Мельник.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил Штырь, сдвигая брови и в упор разглядывая Борового.

— То, что ты слышал. Нам нужны исполнители. Те, кого не жалко принести в жертву.

Штырь помолчал, обдумывая слова товарища. Его бледный, угреватый лоб был нахмурен, губы плотно сжаты. Пока он соображал, Мельник нетерпеливо поглядывал то на него, то на Борового, но сам задавать вопрос не решался. Наконец, Штырь спросил:

— Но где мы их найдем?

— Да, Боров, где мы их найдем… этих чуваков, которые согласятся быть жертвами? — затараторил Мельник.

— Мельник, помолчи, — прикрикнул на него Штырь и снова повернулся к Боровому. — Пожертвовать жизнью ради идеи способны только члены бригады, а все они — наши братья. Белые братья! А ты сказал, что мы не можем рисковать собой.

— Нужно будет не просто рисковать, нужно будет умереть, — спокойно поправил его Боровой.

Штырь слегка побледнел, быстро облизнул губы и тихо проговорил:

— Тем более. Где мы найдем таких людей? Кто сделает эту работу? Кто пойдет на смерть?

— Помнишь, как в «Кавказской пленнице»? Тот, кто нам мешает, тот нам и поможет. Свои жизни за наше дело отдадут наши враги. Причем — абсолютно добровольно.

— Кто-кто? — переспросил Штырь. — Кто отдаст?

— Черномазые, — просто ответил Боровой. — Они сами нам помогут. Добровольно.

Губы Штыря скривились в усмешке.

— Боров, у тебя с головой все в порядке? — поинтересовался он. — Температуру сегодня мерил?

— Да, брат, чего-то ты перемудрил, — поддакнул Штырю Мельник. — С какой стати черномазые будут нам помогать? Ты что, наркотой их обколешь? Или микрочипы им в мозги вставишь?

— Вот об этом я и хотел с вами поговорить, — серьезно произнес Боровой.

И он изложил им свою идею. Штырь и Мельник слушали молча и внимательно, то и дело вскидывая брови от изумления или недоверчиво покачивая головами.

Наконец, Боровой закончил. Обвел товарищей внимательным взглядом и нетерпеливо спросил:

— Ну? Как вам моя идея? Я гений?

— Идея неплохая, — медленно, в растяжечку проговорил Штырь. — Но как-то это не по-нашему… не по-пацански.

— Что тебе не нравится? — сухо спросил Боровой.

— Ты сам сказал, что мы должны закорифаниться с черномазыми. А это — измена идее. Ты сам говорил, что единственный язык, на котором мы должны говорить с черномазыми, это язык силы. А теперь предлагаешь заводить с ними дружбу. Херня получается, Боров. Уж извини, но херня.

— Да, Боров, как-то это не по правилам, — смущенно забормотал Мельник. — Че пацаны-то подумают?

Повисло напряженное молчание. Боровой ничего не отвечал, просто с холодной насмешливостью разглядывал товарищей, и лицо его все больше темнело от гнева. Под его недобрым взглядом Штырь и Мельник стушевались.

— Боров, в натуре, ничего личного, — проговорил, отводя взгляд, Штырь. — Ты сам говорил, что идея — это наш якорь. И если мы предадим идею, нас всех унесет. Твои слова.

— Ладно, — вступил в разговор молчавший до сих пор Апостол. На его румяном лице играла всегдашняя добродушная улыбка. — Ладно, парни. Вы просто не поняли Борова. Боров, если ты не против, я поясню. Можно?

— Валяй, — Боровой пожал плечами.

— Так вот, — продолжил Апостол. — Боров не предлагает дружить с черномазыми. Он предлагает их обмануть и использовать в своих целях. Это тактический ход.

— Тактический ход… — облегченно повторил Мельник и посмотрел на Штыря. — Штырь, ты слыхал? Это тактический ход.

Штырь кашлянул в кулак и сказал, обращаясь к Апостолу:

— В принципе, придумано неплохо. Это как пускать жидов впереди себя по минному полю. Чтобы уберечь от смерти своих товарищей.

— Хорошее сравнение, — заметил Мельник, поглядывая то на Штыря, то на Борового, то на Апостола.

— Я вижу, тебя что-то смущает? — с улыбкой поинтересовался Апостол у Штыря.

— Смущает, — ответил тот.

— Что именно?

— Я не верю, что они согласятся. Они же не идиоты.

— О, на этот счет можешь быть абсолютно спокоен, — улыбнулся румянолицый Апостол. — Они согласятся. Если мы очень постараемся. Мы должны их убедить, и мы сумеем это сделать.

— Кажется, я понял, — заметно оживляясь, проговорил Мельник. — Ты говоришь про язык силы?

Апостол покачал головой:

— Нет, Мельник. Я говорю не про язык силы. Я говорю про язык веры. — Он помолчал несколько секунд и затем, улыбнувшись, сказал таким тоном, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся: — Мы примем ислам.

8

Прошло не меньше минуты, прежде чем Штырь и Мельник пришли в себя.

— Че-то я не понял, — протянул Штырь, — ты прикалываешься, что ли?

— А разве похоже, что я прикалываюсь? — поинтересовался Апостол с холодком в голосе.

Штырь пристально на него посмотрел. Перевел взгляд на Борового и спросил:

— Че это за приколы, Боров? Может, я тупой и чего-то не догоняю?

— Да, Боров, разъясни, — попросил сбитый с толку Мельник. — Какой, на хрен, ислам? Зачем он нам?

— А вы пошевелите мозгами, — сухо сказал парням Боровой. — Для наших акций нам нужны люди. Смертники. Так?.. Так. Но смертников у нас нет. А у черномазых этого добра навалом. Вот мы и попросим их поделиться.

— Но брататься с черными — это западло, — гнул свое Штырь.

— Западло? — Боровой усмехнулся. — Хорошо, убедил. Значит, смертником будешь ты. Идет?

— А я не боюсь смерти, — сказал Штырь. — Надо будет умереть — умру.

Боровой смерил Штыря долгим, внимательным взглядом.

— Верю, — сказал он наконец. — Если понадобится, ты умрешь без страха. Но я не хочу, чтобы ты умирал. Ты нам нужен. Ты нужен нашей бригаде. Нужен нашему общему делу.

— Громко говоришь, — усмехнулся Штырь.

— Говорю то, что думаю, — сказал Боровой. Штырь подумал и махнул рукой:

— Ладно. Черт с вами. Сделаю как вы скажете. На этот раз переглянулись Апостол и Боровой.

— Вот и хорошо, — сказал Боровой. — Слышь, Мельник, у нас с Апостолом к тебе есть разговор.

Мельник слегка напрягся.

— Че за разговор? — настороженно спросил он.

— Ты готов пойти на жертвы ради нашего общего дела?

— Конечно.

— На любые? Мельник дернул худой щекой.

— На любые. Скажешь сделать обрезание — сделаю. Но при условии, что это поможет нашему делу.

— Хорошо, — сказал Боровой. — У тебя, кажется, умерла бабка?

— Угу. Врезала дуба в конце прошлого года, — ответил Мельник.

— И она оставила тебе в наследство квартиру?

— Ну да, оставила. А что?

— Хорошая квартира?

Мельник пожал тощими плечами:

— Нормальная. А чего тебе далась моя квартира?

— Для осуществления акций нам понадобятся деньги, — сухо сказал Боровой.

— Я в курсе, — кивнул Мельник. — Для этого мы и платим членские взносы. По пятьсот рубликов каждый месяц выкладываю на общее дело. — Мельник пробежал глазами по лицам товарищей. — Собираетесь повысить взносы? — спросил он.

Боровой покачал головой:

— Нет. Ты продашь бабкину квартиру, а деньги внесешь в общую кассу организации.

Мельник вытаращил на Борового глаза, затем судорожно сглотнул слюну и спросил слегка севшим голосом:

— Продать квартиру? Но…

— Что? — резко и холодно произнес Боров, вперив недобрые глаза в худое, мышиное личико Мельника.

— Да… ничего. — Мельник снова сглотнул слюну и отвел взгляд. — Просто я хотел спросить… это необходимо, чтобы я ее продавал?

— Нам нужны деньги на акции.

— И на закупку оружия, — добавил молчавший до сих пор Апостол. — Или ты считаешь, что мы должны вести борьбу голыми руками?

Апостол и Боров пристально смотрели на Мельника, и он сжался под их взглядами.

— Да я не против, — плаксиво произнес он. — Я просто не ожидал. Берите хату, хоть сейчас. Хотите, ключи отдам?

— Кстати, — произнес Штырь, с огромным интересом наблюдавший за разговором, — если нужно продать быстро, у меня есть знакомый риэлтер. Он и за сделку возьмет недорого. Позвонить ему?

— Позвони, — сказал Боровой. Затем снова посмотрел на Мельника тяжелым взглядом и добавил: — Если, конечно, Мельник не против. Это пока еще его квартира.

— Да не против я! — истерично воскликнул Мельник. — Я же понимаю: главное для нас — это борьба.

Взгляд Борового смягчился.

— Я знал, что ты настоящий «черный волк», Мельник, — спокойно и даже ласково произнес он. — И я рад, что в тебе не ошибся.

9

Антон Боровой тщательно зачесал волосы назад и вгляделся в свое отражение. Подтянутое, мускулистое тело, на правом плече и груди — шрамы от сведенных татуировок. Лицо худое, с тонкими губами и глубоко упрятанными под брови маленькими темными глазами. Так мог бы выглядеть злодей из какого-нибудь голливудского блокбастера.

Антон растянул тонкие губы в улыбку, и на лице появилось иронично-зловещее выражение. Да, физиономия что надо. Недаром черномазые так съеживаются, когда случайно встречаются с ним взглядом. Чуют, мрази, опасность.

Антон надел свежую футболку и джинсы. Подумал — и добавил к футболке вельветовый пиджак. Затем придирчиво оглядел свою внешность в зеркале. Обычный московский парень — может быть, студент, а может — молодой специалист какой-нибудь небольшой, но успешной фирмы. Светлая челка упала на глаза, и Антон небрежным движением откинул ее со лба.

Еще год назад он выглядел совершенно иначе. Не был ни этой бабской прически, ни этого идиотского пиджака, ни этих «педерастических» светло-голубых джинсов. Колючий ежик волос, черная куртка, черные штаны и ботинки на шнуровке. Униформа настоящего «черного волка», прячущая под собой тренированное тело, готовое и к боли, и к испытаниям и, словно высшим отличительным знаком, украшенное свастикой. Справа, прямо у сердца. А на левом плече — летящий ворон, сжимающий в когтях такую же свастику, только поменьше.

Прикид пришлось поменять, внешность изменить, а татуировки — безжалостно свести. Татуировок было особенно жалко. Их делал настоящий мастер. И не просто мастер, а человек высочайшей духовной закалки. Человек, который отдал жизнь за идею.

Антон прижал кулак к сердцу, а затем резко выбросил его вперед в приветственном жесте и глухо проговорил:

— Белая раса!

* * *

— Чмо черномазое, — презрительно проговорил, глядя вслед негру, Штырь.

— Тише ты, — процедил сквозь зубы Боровой. — Я тебе сколько раз говорил — мы не должны выпячиваться. Нужно выглядеть, как все.

— Да че со мной не так-то? — Штырь наклонил голову и оглядел себя. Снова поднял взгляд на Борового и недоуменно проговорил: — Все, как у тебя.

— Я не про одежду. Базар надо фильтровать. Это здесь ты свой, а там ты среди врагов, понял? Каждый, кто не с нами, — потенциальный враг. Запомни: никаких радикальных высказываний. Чтобы осуществить задуманное, нам нужна четкая, отлаженная схема действий. И поведение на людях входит в эту схему.

— Да ладно, ладно. Я понял.

— Ты от всех татуировок избавился?

— Сам ведь знаешь, что от всех.

— А на затылке?

— Да кто там увидит! У меня ж прическа, как у педрилы. Скоро волосы до жопы дорастут. Шифруюсь, блин, как Штирлиц.

Боровой поморщился.

«С какими кретинами приходится работать, — неприязненно подумал он. — Ну, ничего. Они — расходный материал. За ними придут другие — умные, образованные. Вот тогда и посмотрим, чья возьмет».

Мимо прошел индус. Боровой, по старой привычке, от которой никак не мог отделаться, проследил за ним взглядом, но тут же одернул себя — «не смотри». В груди глухо рокотнула ярость, и Антону пришлось здорово постараться, чтобы взять себя в руки.

Штырь ухмыльнулся.

— А это как называется? — насмешливо поинтересовался он.

— Что?

— Да вот это — как ты глазами на черного зыркнул. Будь я на его месте — я бы обосрался от страха. А еще на меня наезжаешь.

Антон пристально посмотрел на Штыря — тот мгновенно согнал с лица ухмылку.

— Ты уточнил место и время встречи? — сухо спросил Антон.

Штырь кивнул:

— Да. Сегодня в девять вечера, в хибаре возле скапища.

— Не скапища, а капища. Я же тебе объяснял — это у них что-то вроде алтаря.

— Да мне один хрен, — пожал плечами Штырь.

— Ты должен уважать веру наших предков.

— Да я уважаю. Только понять не могу, на хрена вообще какая-то вера нужна? Перун-мерун. Сказочки все это. Вот у нас — дело. Святое дело! Правда ведь, Боров?

— Правда. Только ты поменьше языком трепи.

Батя — высокий, широкоплечий, русобородый — в длиннополой рубахе, перепоясанной веревкой, взглянул на Борового сверху вниз и прогудел:

— Обожди здесь, в сенях. Мне нужно договорить с гостем. Я оставлю дверь открытой, можешь послушать. Тебе это тоже будет полезно.

Он вернулся в «горницу» (так он называл небольшую комнатку со стенами, обшитыми драным рубероидом) и уселся на самодельный широкий стул. Собеседника Бати Боровой отсюда не видел, но по интонации голоса догадался, что это журналист.

— Так вы не договорили… Что, по-вашему, будет с человеком после смерти? — спросил гость. — Христианство обещает нам рай или ад. Ислам тоже. А что на этот счет говорит язычество?

— Велес уводит душу по Млечному Пути в вирий, — пробасил в ответ Батя. — Тот, кто набрался в жизни всякой дряни — эгоизма, бесчестных или беспутных поступков, с моста свалится в огненную реку, которая выжжет все наносное. Если ничего не останется — значит, человек был дрянью. А если останется — человек может снова попробовать пройти по мосту.

— Здорово! А известно, что происходит с человеком в вирии?

Батя снисходительно улыбнулся.

— Конечно, брат. В вирии люди живут обычной жизнью, пока не придет срок, а на земле не зачнется подходящее тело. А как найдется, аист берет подходящую душу и переносит ее в свободное тело. Там душа развивается до восьми или десяти лет, и только после этого дитя превращается в человека.

— Значит, смерть — не конец? — не без юмора спросил журналист.

— Конечно нет, — спокойно и терпеливо ответил ему Батя. — Для язычника смерть не конец, а этап, своего рода сессия после семестра.

— В чем же все-таки смысл жизни? — упорствовал журналист. — Каким вы его видите?

Батя повел могучими плечами, кашлянул в пудовый кулак и пробасил:

— Это очень сложный вопрос, брат. Если попытаться ответить несколькими словами, то смысл в том, чтобы в течение нескольких жизней подняться до уровня Рода Великого и принять участие в творении вселенной. Впрочем, любой человек принимает в этом участие, просто на высшем уровне развития у человека больше возможностей повлиять на Вселенную.

— Род Великий — это Творец, Создатель Вселенной?

— Он не творец, он сама Вселенная, — спокойно пояснил Батя. — А устроители ее Ящер, Велес, Сварог, да и все остальные боги — в своих областях.

— А почему на одном из ваших знамен — свастика? — неприязненно поинтересовался журналист. — Разве вы фашисты?

— Свастика — это древний солярный символ, — произнес Батя, назидательно подняв палец. — Это коловрат. Если лучи загнуты вправо — свастика источает Силу, энергию, творит Жизнь. Левосторонняя — концентрирует Силу в борьбе за Жизнь. Свастика, брате, это один из атрибутов, помогающий человеку взывать к богам и рассчитывать на их помощь.

— Гитлеру она не очень-то помогла, — насмешливо заметил журналист.

— Она помогла Гитлеру в борьбе с евреями и ослабила его силы в борьбе со славянами, — возразил Батя. — Однако мы не договорили про свастику. Если верхний конец свастики повернут вправо, то движение жизни пойдет вспять — Осолонь, «против часовой стрелки», от мира богов — Прави, к черной Нави, обители Чернобога, Седуни и Дыя. Такой символ является «гербом» сил тьмы. Человек, следующий от добра ко злу, будет все больше озлобляться, чернеть душой. Не зря же и в наши дни мы трижды плюем через левое плечо, за которым стоит злая сила, а о хорошем деле говорим, что оно правое, то есть правильное.

«Батя сегодня в ударе, — подумал Боровой. — Обычно он не так многословен. Когда уже он закончит трепаться?»

— А правда, что у язычников бывают жертвоприношения? — спросил неугомонный журналист.

Батя сдвинул брови и пристукнул кулаком по столу.

— Что такое жертва? — спросил он журналиста.

— Я… не знаю, — испуганно промямлил тот.

— Жертва — это совместная трапеза с богами и предками! С людоедством предки славян покончили еще в ледниковом периоде, поэтому говорить о человеческих жертвах, подразумевающих смерть, не приходится. Обычная жертва — возлияние меда, пускание хлеба по реке или несколько капель своей крови в огонь. Ну и, конечно, пир. В этом смысле в язычестве процветает жертвоприношение, — с улыбкой закончил Батя.

— Так-так, — приободрившись, произнес журналист. — Так, значит, у вас непримиримые противоречия с христианством?

Батя добродушно усмехнулся.

— Видишь ли, брате… Языческие веры рождались вместе со своим народом-носителем и поэтому в достаточной мере отражают весь окружающий мир, а вот христианство или, скажем, ислам имеют вполне определенных создателей, личностей. По сути, христианство — это культ человека. А идеология христианства, при всем мнимом отречении от мирских благ, помещает человека в центр мира и тем самым дает ему неограниченные права.

— Спасибо за подробное интервью. Журналист — жилистый, долговязый парень — поднялся со стула и протянул Бате руку. Батя усмехнулся в бороду, но протянутую руку пожал.

— Если понадоблюсь, всегда можете найти меня здесь, — сказал он. — Мир вам!

— И вам тоже!

Журналист вышел в сени, с любопытством глянул на Борового, но, наткнувшись на его суровый взгляд, поспешно отвел глаза и шагнул за порог.

Боровой поднялся было со скамьи, но Батя жестом остановил его.

— Обожди минуту, Боров. Мне нужно кое-что сделать, — пробасил он.

Батя вернулся в «горницу» и закрыл за собой дверь. Боров приник ухом к дверным доскам и услышал приглушенный, монотонный бубнеж:

— Славим родителей, на многие лета

нарекши предков своим родом —

отца — Родяоном, мать — Родиной,

мы благодарствуем им,

поколе остаемся на матушке-земле,

спасибо им за то, что были

своим родом — воплощенны,

светлыми духами наделенны,

любимыми детьми — нареченны

да для сил своих применения

на матушку сыру землю определены…

Борову надоело слушать этот бред, он отвалился от двери и достал из кармана сигареты.

— Курить дома будешь, а тута негоже! — услышал он из-за двери густой басок Бати.

Боров усмехнулся и убрал сигареты обратно в карман.

Вскоре Батя закончил причитать и впустил Борового в комнату.

— Что, Батя, учил парня жизни? — насмешливо поинтересовался Боровой.

Батя досадливо махнул рукой:

— Учил, как же. Да разве таких научишь? Они ведь журналисты. У них в одно ухо влетает, а из другого… — Он вдруг осекся и вопросительно посмотрел на Борового. — А ты зачем пришел, брате?

— Есть у меня к тебе важное дело, — ответил Боровой.

— Да ну? Так-таки и дело? — Батя прищурился и пригладил пальцами русые усы. — Ну, пусть так. Рассказывай, коли пришел. А для начала сядь. Да-да, сюда… на табурет.

Боровой уселся на указанный табурет. Посмотрел на громадную фигуру Бати и заговорил спокойным, вдумчивым голосом:

— У нас с тобой много общего, Батя. Когда я говорю «у нас», я имею в виду не тебя и меня, а язычников и националистов. Мы все боремся за национальную идею, за Святую Русь. Мы, так же как и вы, отрицательно относимся к жидо-христианам, мы…

— Довольно, — прервал его Батя. — Не рассказывай мне прописные истины. Лучше говори, что тебя сюда привело? Ведь не ради праздной болтовни ты ко мне пришел?

Боровой чуть наклонился вперед и быстро заговорил:

— Мы планируем провести ряд акций. Очень серьезных акций. У самих у нас пока мало средств и сил для их осуществления. Поэтому я предлагаю вам и нам объединить наши усилия.

— Ну, кому «нам» — это я, положим, знаю. А кому «вам»? Поговаривают, что вы больше не скинхеды. Да и вид у тебя теперь странный. Как будто ты не борец за идею, а простой обыватель.

— На вид не смотри. Это вынужденная мера.

— Мимикрия? — усмехнулся Батя.

— Что-то вроде этого.

— Так кто же вы теперь?

— Мы — бригада «Черные волки», организация с уставом, программой и четкой структурой. Имей в виду, Батя, все, что я тебе сейчас говорю, должно остаться между нами, иначе…

— Что? Сожжешь наше капище и посадишь меня на кол?

— Иначе ты наживешь себе в моем лице врага, — спокойно сказал Боровой. — А тебе это не нужно. У тебя ведь и без меня проблем хватает.

— Да уж, — нервно дернул щекой Батя. — Так что там у вас за бригада? И какие такие «акции» вы планируете? Опять будете бить азербайджанцев и жечь цыганские дома?

— Нет. Это в прошлом. Сейчас у нас заботы поважнее. — Боровой хищно прищурился и сказал: — Физическое устранение проблемы.

Батя подергал русую бородку.

— Вот оно что, — сказал он, с любопытством поглядывая на Борового. — Ты сказал, что это будет не единичная акция, а «акции».

— Да, — кивнул Боровой. — В перспективе мы хотим дойти до массовых уничтожений инородцев. Считай это жертвоприношением нашим русским богам.

— Ты, кажется, слышал, что я говорил журналисту о жертвоприношениях? Мы не убиваем людей. Ни черных, ни белых, никаких.

— А вам и не надо будет. Мы все сделаем сами. Но нам нужна поддержка — люди, финансы, информация.

— Мы не убиваем людей, Боров. И не участвуем в убийствах.

Глаза Борового гневно блеснули из-под мрачно сведенных бровей.

— Речь идет о врагах русской земли, — сказал он ледяным голосом. — Разве враги Руси — не ваши враги?

— Мы не боремся с врагами с помощью меча, Боров. Наше оружие — слово, наша сила — сила убеждения.

Боровой насмешливо ухмыльнулся.

— И сколько вы будете бороться с помощью этой вашей «силы»? Сто лет? А может быть, двести?

— Сколько придется, столько и будем. Это не нам решать.

— Что ж, дело ваше. Но пока вы «боретесь» за Русь, никакой Руси уже не останется. Останется только ваше идиотское капище… бывшая помойка… а вокруг него — китайцы, негры и хачики. Вот тогда вы захотите взять меч в руки, да только никакой меч вам уже не поможет. Поздно будет.

— Это ты сказал, — холодно прищурился на собеседника Батя. — А как пророк ты для меня, уж извини, не авторитет. Мы читаем другие пророчества.

— Где? У Нострадамуса, что ли? Батя покачал головой:

— Нет. На облаках, на камнях, на земле, в каждом зеленом листе, в каждом пучке травы. Боги разговаривают с нами постоянно, Боров. Нужно только уметь их слушать.

«Ну, заблажил, гнида», — с ненавистью подумал Боровой. Он встал с лавки.

— Ладно. Если передумаешь — ты знаешь, как меня найти. Предупреждаю еще раз: о том, что я тебе говорил, никому ни слова. Иначе я спалю тебя вместе с твоим капищем, а потом навещу твою семью и вырежу всех до одного.

Батя изумленно вытаращился на Борового.

— Ты это…

— Уж можешь мне поверить, — с угрозой в голосе произнес Боровой. — Прежнего Борова нет. Теперь я — член бригады «Черные волки». А у нас наказание за предательство одно — смерть.

Батя смерил собеседника долгим, пристальным взглядом.

— А ведь ты не шутишь, — мрачно проговорил он.

— Наконец-то ты это понял, — в тон ему ответил Боровой. Он отвернулся и двинулся к двери.

— Постой! — окликнул его Батя. Боровой остановился. Батя поднял палец и изрек:

— Не дело ты затеял, Боров. Кровь проливать — землю ядом поить. Одумайся, пока не поздно, пока не натворил больших бед.

— Поздно, Батя. Дела уже вершатся. Правда за нами. Н у, бывай!

Боров открыл дверь и, пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о низкую притолоку, вышел на улицу.

После его ухода Батя несколько минут сидел молча, обдумывая все сказанное Боровым. Вид у него был огорченный и слегка растерянный.

— Кто ж его на это надоумил? — пробормотал Батя вслух, глядя в белый квадрат окна. — Сам он ни за что бы не додумался… И почему он пришел один, без Кержнера? Раньше всегда приходили вдвоем. Уж не случилось ли чего?..

«Спалю тебя вместе с твоим капищем, а потом навещу твою семью и вырежу всех до одного», — вспомнил Батя прощальные слова Борового. На сердце у Бати засаднило. В голосе Борового было что-то такое, что заставляло ему верить.

— Это все их дела, — убежденно сказал себе Батя. — И не нам в них вмешиваться. У нас другая борьба.

Он поднялся со скамейки и зашторил окно, словно вычеркнул из памяти Борового, Кержнера и всю их нацистскую шайку-лейку.

10

«Эх, вечерок-вечерок, вечерочек». Александр Борисович Турецкий посмотрел на затянутое тучами небо и поднял воротник пиджака.

Зажигалка сухо щелкнула в его пальцах, рыжий язычок пламени высветил жесткие черты.

Настроение у Турецкого было препоганое. В «Глорию» пришел невыспавшийся, злой. Весь день прошел как бы в похмельном тумане. И вовсе не потому, что хмель бродил в голове. Последние дни все были такими, как сегодняшний, — серыми, невзрачными. На душе постоянно саднило от предчувствия надвигающейся беды.

Такое же настроение было у Турецкого в тот день, когда подбирался ползком к террористке в детском доме. Тогда он понимал, что мирно проблему решить все равно не удастся и речь идет лишь о том, сколько человек пострадает от взрыва. Лично для себя перспективы выжить он уже не видел. Вот тогда и засаднило у него на сердце. Но тогда он хоть понимал, что отдаст жизнь не зря, что, возможно, это кому-то поможет выжить. То есть собственно страха смерти не было, был лишь какой-то поганый осадок на душе — от того, что скоро «все кончится» и изменить что-либо он уже не в силах.

Теперь, спустя несколько месяцев после той передряги, он чувствовал себя еще хуже. Вроде и опасности никакой нет, и жизнь продолжается, но что-то у него внутри навсегда оборвалось. Какая-то нить, которая связывала его с этим миром, делала его сопричастным всему, что в этом странном и страшном мире происходит. Теперь он чувствовал себя здесь неприкаянным чужаком.

Да, странно все это…

Вот и с женой сегодня поругался совершенно без причины.

«Ты выпил лекарства?»

«Да».

«Саня, зачем ты врешь? Я же знаю, что не выпил. Ты что, не хочешь выздороветь?»

«Выздороветь? — На губах Турецкого повисла ядовитая улыбка. — Что ты имеешь в виду? Я снова стану молодым и здоровым, как бы? Ты ведь знаешь, что все это ерунда. Здоровым мне уже не быть. Я инвалид, золотце, ин-ва-лид».

Турецкий яростно стукнул себя кулаком по больной ноге и зашипел от боли.

«Вот видишь, — усмехнулась Ирина. — Будешь вести себя, как клоун, никогда не выздоровеешь».

«Ир, замолчи», — не выдержал Турецкий.

Лицо Ирины заалело от обиды.

«Турецкий, не веди себя как хам. И перестань жаловаться на жизнь. В сущности, ничего трагического не произошло. Ну, ушел ты из прокуратуры…»

«Не я ушел, меня ушли», — мрачно напомнил Александр Борисович.

«Но ведь жизнь продолжается! У тебя есть жена и дочь. Васька, в конце концов. Я ведь знаю, что ты прикипел к нему сердцем и что он тебе стал почти родным. Да и с работой у тебя все утрясется. Будешь продолжать заниматься любимым делом. Но не в шикарном прокурорском мундире, а в простом твидовом пиджаке. Плетнев ведь предложил тебе возглавить „Глорию“. И Славка Грязнов ничего против не имеет. Чего ты упираешься?»

«Умные все, блин, такие, — гневно огрызнулся Александр Борисович. — Один я дурак».

Ирина накрыла мягкой ладонью его руку и сказала:

«Жизнь не кончилась, Саша. Жизнь продолжается. Поверь мне, все утрясется».

* * *

— Жизнь продолжается, — усмехнулся Турецкий, выпустил изо рта клуб табачного дыма и убрал зажигалку в карман.

Постоял, глядя на мокрые деревья сквера, покурил, подумал.

— И чего я бешусь? — пробормотал он. — Не мне первому приходится менять жизнь со всеми ее чертовыми привычками. И не мне последнему. В конце концов, это не могло продолжаться бесконечно.

Подул влажный ветер, и Александр Борисович неуютно повел плечами.

— Кончай валять дурака, Турецкий, — сказал он себе. — Иди домой и помирись с женой. Это будет первым шагом к новой жизни. А что? Первый шаг и должен быть таким — обычным, будничным. Смиренным, — с усмешкой добавил он.

Александр Борисович швырнул окурок в урну, вздохнув, встал со скамейки и, опираясь на палку, двинулся по асфальтовой дорожке к выходу из сквера.

На улице начинало стремительно темнеть, чему немало способствовали сгущающиеся на небе тучи. Когда Турецкий вышел из сквера, стало по-вечернему темно и прохладно. Народу было мало. Да почти и не было. В поздний час приличные люди предпочитали сидеть по домам, со своими семьями, а не шляться по улицам города — черт знает зачем и с какого рожна.

Домой! К жене!

От этой мысли Турецкому вдруг стало тепло и уютно. Александр Борисович ускорил шаг. Покалеченная нога побаливала, но он старался не обращать на нее внимания. Ну, болит и болит, мало ли у кого что болит. У тебя вот нога. А представь, каково сейчас тем, у кого раскалывается от простуды башка или ноют скрученные артритом суставы. Представил? То-то же.

Турецкий вышагивал быстро. Вскоре он поравнялся с автобусной остановкой, задержался здесь на минуту, но, поскольку автобуса не было и даже не виднелось на горизонте, решил дойти до метро пешком. Чтобы срезать путь, он решил пройти через дворы.

Дворы были так же пустынны, как и улицы. Моросящий дождь сделал то, что не под силу никому, — разогнал старушек и подростков, этих истинных хозяев московских двориков, по квартирам. Путь Александра Борисовича лежал через россыпь гаражей-ракушек. Он уже свернул с дороги на узкую бетонную тропку, когда услышал поблизости чей-то громкий крик. На мгновение Турецкий замер на месте, весь превратившись в слух. Крик повторился. Это был слабый женский или, скорей, даже детский крик — крик боли и ужаса.

Турецкий бросился на этот крик. Он вывернул из-за гаража и в сгустившихся потемках увидел группу людей.

— Эй! — крикнул Турецкий, не сбавляя хода. — Эй! Что там происходит?

Один из них (теперь Александр Борисович видел, что это молодые парни в темных свитерах и ветровках) быстро оглянулся и крикнул:

— Валим, пацаны!

— А ну, стоять! — крикнул Турецкий хриплым голосом (от быстрого бега его душила одышка).

Группа парней рассыпалась, и Александр Борисович увидел, что у белой стены «ракушки» лежит что-то темное. Он прибавил ходу. Еще не добежав до гаража, Турецкий понял, что на земле лежит человек. Один из подростков хотел пробежать мимо него, но Турецкий ударил его тростью по ногам, и тот, потеряв равновесие, растянулся на бетонной дорожке.

Из руки парня выпал нож. Александр Борисович откинул его ногой, быстро наклонился, сгреб парня за ворот ветровки и развернул к себе. Секунду они смотрели друг другу в глаза, затем со стороны гаража послышался слабый стон. Александр Борисович повернулся на крик; в то же мгновение парень выбросил руку вперед, и обломок бетона ударил Турецкого в лицо.

Турецкий отшатнулся и разжал пальцы. Этого оказалось достаточно, чтобы парень вскочил на ноги. Нависнув над Турецким, подобно коршуну, противник еще несколько раз ударил его обломком бетона по голове. Кровь из рассеченной головы залила Турецкому глаза.

Он попытался встать на ноги, но парень ударом ноги пригвоздил его к земле. Затем поднял нож и приставил его к горлу Александра Борисовича.

— Дернешься — завалю, — процедил парень сквозь зубы.

— Убери перо, — прохрипел Турецкий. — Убери, пока я тебе голову не оторвал.

— Лежи смирно, — последовал спокойный ответ.

Продолжая держать нож у горла Александра Борисовича, парень быстро обыскал его свободной рукой и достал из карманов пиджака бумажник и паспорт.

— Турецкий, — прочел парень в паспорте и пролистал несколько страниц. — Дочь Нина…

Дождь смыл кровь с век Турецкого, и он снова смог взглянуть на противника. На вид парню был лет двадцать пять. Мокрые светлые волосы, глубоко посаженные глаза, тонкие губы. Парень открыл бумажник.

— Твоя жена? — спросил он, разглядывая фотографию.

— Убери нож, — сказал Турецкий.

— Красивая… Любишь ее?

Усмехнувшись, парень запихал бумажник и паспорт Турецкого в карман ветровки.

— Теперь я знаю, как тебя зовут и где ты живешь, — глухо проговорил он. — Если что — приду и перегрызу глотку твоей жене. И про дочку не забуду.

— Зубы… не обломаешь?

— Не обломаю. Ты говоришь с членом бригады «Черные волки», а не с какой-нибудь шпаной. Наказание у нас одно — смерть. Запомни это, мужик. Вздумаешь рассказать обо мне ментам — ты покойник. А теперь — прощай.

Парень чиркнул лезвием Турецкому по щеке, быстро вскочил на ноги и растворился в ночной темноте.

Александр Борисович, поморщиваясь от боли, поднялся на ноги и прохромал к лежащему у гаража человеку. Склонился над ним, заглянул в лицо и в ужасе отпрянул. Это была девочка. Маленькая девочка лет десяти. Турецкий приложил палец к ее шее, хотя и без того уже знал, что она мертва.

* * *

— Носит же земля таких сволочей, — со вздохом проговорил эксперт, осматривая убитую девочку. Его седеющие брови были плотно сдвинуты на переносице. На бледных щеках проступили алые пятна. — Эти подонки буквально изрешетили девчушку ударами. На ней места живого нет.

Оперативник, молодой, коренастый мужчина с широким, добрым лицом, обратился к Турецкому:

— Вы успели разглядеть их лица, Александр Борисович?

Турецкий хотел ответить, но тут у оперативника зазвонил мобильник. Тот извинился и приложил трубку к уху.

— Ну, что там?.. Так… Так… Ясно. Продолжайте поиски.

Он убрал телефон и снова повернулся к Турецкому:

— Похоже, по свежим следам этих подонков найти не удастся. Как сгинули. Так вы успели разглядеть их лица, Александр Борисович?

— Я… На этот раз мобильник зазвонил у Турецкого.

— Прости, капитан, может, что-то важное.

— Нет проблем. Я подожду.

Александр Борисович, пытаясь не обращать внимания на неприятное предчувствие, поднес трубку к уху.

— Саш, — услышал он голос жены, — тут ваш новый сотрудник из «Глории». Хочет с тобой поговорить. Я передаю ему трубку.

— Ира, ты…

— Алло, Александр Борисович? — ответил Турецкому мужской голос. — Добрый вечер. Мы сегодня, кажется, не успели договорить.

У Турецкого все похолодело внутри. Он отвернулся от оперативника и отошел на несколько шагов.

— Если помните, наш разговор касался бригады «Черные волки», — продолжил парень.

Турецкий сжал трубку так сильно, что она хрустнула в его пальцах.

— Слушай меня внимательно, сучонок, — тихо проговорил он, — если с ее головы упадет хотя бы волос…

— Да, да, я так и сделаю, — со смехом отозвался парень. — Должен вам заметить, Александр Борисович, ваша жена готовит превосходный кофе. Мы с ней так весело поболтали. Она рассказала мне о вас много интересного. О вас и о вашей дочери. И еще о Ваське. Кстати, он уже спит.

— Чего ты хочешь? — спросил Турецкий, стараясь говорить спокойно.

— Что за вопрос, Александр Борисович? Мы ведь с вами все уже обсудили. Как говорится, задание получено, осталось только его выполнить.

— Если ты…

— Да-да. Уже ухожу. Извините, что не дождался вас. Поздно уже, а у меня еще есть на сегодня кое-какие дела. Тут Ирина Генриховна приглашала меня заехать как-нибудь на днях… Вы не возражаете? Вот и хорошо. Ну, до встречи.

Связь оборвалась.

Турецкий тут же набрал номер жены. Она ответила после нескольких гудков.

— Да, Саша.

— Где он? — рявкнул в трубку Турецкий.

— Кто? Ваш новый сотрудник?

— Да.

— Он уже ушел. Ты что-то забыл ему сказать?

— Да… Нет… Не важно. — Александр Борисович сглотнул слюну. — Васька спит?

— Да. А почему у тебя такой взволнованный голос? Где ты сейчас?

— Да тут… одно дело.

— Понятно. Все возвращается на круги своя. Скоро вернешься?

— Часа через два. Ладно, Ириш, мне пора. Запри дверь поплотнее и никого не впускай.

— Почему? Что это еще за новости?

— Сделай, как я прошу, хорошо? Приеду — объясню почему.

— Хорошо. Как скажешь.

— Спасибо.

Турецкий отключил связь и убрал телефон в карман. Повернулся и подошел к капитану.

— Мы выяснили, как зовут девочку, — угрюмо сказал тот, тщетно пытаясь высечь пламя из промокшей зажигалки. — Ее зовут Маклюда Гугушева. Одиннадцать лет. Возвращалась из музыкальной школы. Мать сидит в машине. У нее шок.

Турецкий поднес зажженную зажигалку к сигарете оперативника. Тот прикурил и кивнул. Затем выпустил облако дыма, покосился на мертвую девочку и тихо спросил:

— Так вы успели разглядеть их лица, Александр Борисович?

— Нет, — ответил Турецкий. — Не успел. Меня быстро вырубили.

Капитан посмотрел на забинтованную голову Турецкого (бинт нашелся в аптечке опербригады) и нахмурился.

— Вам бы к врачу, — сказал он. — Вдруг что серьезное.

— Ничего там серьезного нет, — ответил Турецкий. — Просто несколько ушибов. Кровь давно остановилась.

Капитан помолчал, потом вздохнул и сказал:

— Жаль девчонку. Еще и пожить не успела. Кем надо быть, чтобы сделать такое? Что творится с этим городом?

— То же, что и всегда, — сказал Александр Борисович. — Правильней спросить — что творится с этим миром?

— Девочка таджичка, — сказал после паузы капитан и пожал плечами. — Думаю, это могли быть скинхеды.

Турецкий покачал головой:

— Нет. Они не выглядели как скинхеды. Никаких лысых голов и высоких ботинок со шнуровкой. Обычные парни.

— Да уж… Обычные парни.

Капитан швырнул окурок в лужу и двинулся к машине.

11

— Как голова? — поинтересовался Плетнев, ставя перед Турецким чашку кофе.

— Нормально, — ответил тот. — И хватит задавать мне этот вопрос.

— Вижу, ты не в духе, — заметил Плетнев. — Я вот что хотел тебе сказать, Саша: в том, что случилось, нет вашей вины. Абсолютно.

— А с чего ты решил, что я виню себя?

— Вижу. У меня на такие вещи глаз наметанный.

— Тогда считай это оптическим обманом. Со мной все в порядке.

— Ты же сам сказал, их было не меньше десятка, — продолжил Плетнев. — И все — крепкие, молодые парни. Одному с такой оравой не совладать. Даже если есть ствол. А ты был без оружия.

— Двенадцать, — сказал Александр Борисович.

— Что? — не понял Плетнев.

— Их было двенадцать.

— Откуда ты знаешь?

— На теле девочки нашли двенадцать ножевых ранений. Думаю, это было что-то вроде ритуала. Каждый из этих подонков ударил ее ножом. Двенадцать ударов — двенадцать человек.

— Похоже на ритуал. Но скинхеды так обычно не поступают.

— А с чего ты решил, что это скинхеды?

— Прочел в газете. — Плетнев взял со стола газету и протянул Турецкому. — Вот, Александр Борисыч, полюбуйся. Наши писаки все про все знают. Вероятно, у них есть прямой телефон с Господом Богом.

Турецкий взял газету и скользнул взглядом по строчкам.

«…Не вызывает никаких сомнений, что таджикская девочка пала жертвой не просто распоясавшихся хулиганов, а банды скинхедов. Сам собой напрашивается вопрос: до каких пор мы будем терпеть фашистов в нашем городе? До каких пор мы будем терпеть их в нашей стране? В стране, победившей коричневую ржавчину, которая шестьдесят лет назад сделала попытку пожрать весь мир. Как могло получиться, что внуки героев, остановивших гитлеровскую армаду, сами стали фашистами? Мы задали эти вопросы руководителю одной из думских фракций.

— Коричневая зараза распространяется по России. У меня нет никаких сомнений в том, что во властных кругах есть силы, которым выгодно держать фашистов на коротком поводке, не уничтожая их. Но, как говорил кто-то из великих, игры с дьяволом не доводят до добра.

— Вы думаете, фашистское движение в России существует?

— Нужно быть слепцом, чтобы этого не заметить. Фашисты действуют широким фронтом. В одной только Москве действуют несколько фашистских группировок, поделивших город на сферы влияния.

Только за последний год в Москве были убиты восемь иностранцев, среди которых шестеро — гости из стран СНГ».

— Ну? Как? — поинтересовался Плетнев. Турецкий пожал плечами.

— Чушь, как и всегда.

— Что именно?

— Все. Никакого широкого фронта фашистов не существует. Российские фашисты — это что-то вроде мифического козла отпущения, на которого взваливают свои грехи умники из правительства.

— А как же восемь убийств? Александр Борисович усмехнулся.

— Одного из восьмерых сбила машина. Еще один упал с моста в реку, когда возвращался с вечеринки из немецкой пивной.

— А остальные шестеро? — не сдавался Плетнев. Турецкий пристально на него посмотрел.

— Знаешь, сколько человек было убито в Москве за последние три месяца?

— То есть ты думаешь, что…

— Я ничего не думаю. Я знаю, что в Москве, так же как и в любом большом городе мира, есть несколько молодежных банд. Причем больше половины членов этих банд — парни, вставшие под знамена со свастикой по ошибке или по слабости душевной. Просто родители и учителя не объяснили им, что такое хорошо, а что такое плохо. Плюс — подростковая агрессия. Не было бы свастики, они бы с такой же готовностью встали под знамена с намалеванным Микки Маусом.

— Значит, фашизма в России нет?

— Пока нет. Но при таком мощном пиаре скоро появится. А главные его идеологи будут сидеть там же, где сидят сейчас — в Думе и правительстве.

— У тебя слишком мрачный взгляд на вещи, — заметил Плетнев. Он искоса посмотрел на Александра Борисовича. — А теперь скажи то, ради чего приехал сюда и просил меня задержаться. Что-то случилось? Я вижу, у тебя душа не на месте.

— Все-то ты видишь. Плетнев поднял палец и назидательно изрек:

— «Сыщик должен быть наблюдательным». Твои слова, Александр Борисович. Ты не захотел обсуждать это со Щеткиным и с нетерпением дожидался, пока он уйдет. Из чего я делаю вывод, что ты не хочешь впутывать в свои проблемы милицию. Так что случилось?

— Ты превращаешься в настоящего сыщика, — иронично заметил Турецкий. — Шерлок Холмс тебе в подметки не годится. Но ты прав, — неожиданно перешел на серьезный тон Турецкий. — Я хотел с тобой поговорить. Видишь ли, Антон… Дело в том, что я видел одного из убийц.

— Я знаю, — кивнул Плетнев. — Но ты не сумел его хорошенько разглядеть.

— В том-то и дело, что сумел. И запомнил. Так хорошо, что узнаю в толпе из тысячи, — холодно добавил Турецкий, сжав ладонь в кулак.

— Тогда почему ты?.. В чем же тогда дело? — недоуменно спросил Плетнев.

— Он знает, кто я и где живу. Он уже побывал у меня дома.

— Что? — Лицо Плетнева вытянулось. — Ты хочешь сказать, что этот подонок…

Он слегка привстал со стула, словно собирался немедленно броситься к Турецкому домой и настигнуть убийцу.

— Успокойся. Ничего страшного не произошло. За исключением того, что этот ублюдок сразу после убийства девочки как ни в чем не бывало отправился ко мне домой и гонял там чаи с моей женой, пока я…

— Как это «гонял чаи»? — изумился Плетнев. — А как же Ирина Генриховна?

— Он представился сотрудником «Глории», — объяснил Александр Борисович. — Сказал, что новичок и приехал посоветоваться со мной по поводу одного дела.

— Но он… Турецкий качнул головой:

— Нет. Просто приехал, попил чай и уехал. Плетнев задумался.

— Что ж, — проговорил он. — Он знал, что дома тебя еще долго не будет. Либо ты даешь показания операм, либо — залечиваешь пробитую голову в больнице. В смелости и уме этому парню не откажешь.

— И в силе тоже, — добавил Турецкий. — Видел бы ты, как ловко он отметелил меня обломком кирпича.

— Я вижу последствия этого избиения, — сказал Плетнев, поглядывая на забинтованную голову Александра Борисовича.

— Злости и силы в нем — как в диком звере, — продолжил Турецкий, холодно прищурив серые глаза. — Но он опасней дикого зверя. Он сказал, что их организация называется «Черные волки».

— Звучит неплохо, — усмехнулся Плетнев.

— И добавил, что наказание для предателей у них в организации одно — смертная казнь.

— Вижу, он был очень разговорчив.

— Не то слово. Ублюдка прямо распирало от гордости и желания с кем-нибудь поделиться своим секретом.

— Если так пойдет и дальше, скоро о «Черных волках» узнает весь город. Журналистам достаточно и намека, чтобы раздуть эту историю. Но почему ты не сказал обо всем следователю, который ведет это дело?

Александр Борисович остановил рассеянный взгляд на Плетневе.

— А ты подумай сам.

— Он угрожал, так? И завалился к тебе домой, чтобы подтвердить, что все эти угрозы — не пустой звук? Лихо!

— Ты как будто любуешься этим парнем, — неприязненно заметил Турецкий.

— Приятно знать, что твой противник силен, — мечтательно произнес Плетнев. — По крайней мере, когда я сверну этому щенку шею, меня не будет мучить совесть. Но надо позаботиться о безопасности Ирины Генриховны, — встревоженно добавил Плетнев, словно выходя из забытья. — Хорошо еще, что ваша дочь Нина в Англии.

— Моя дочь в Англии. А твой сын — в Москве, — сказал Турецкий.

Плетнев побледнел.

— Значит, он и о Ваське знает?

Александр Борисович кивнул.

— Я же тебе сказал, он пил у нас чай. А за чаем беседовал с моей женой за жизнь.

Плетнев облизнул языком пересохшие губы.

— Странно, как это Ирина Генриховна не разглядела в нем бандита. Обычно она такая осторожная.

— Еще одно очко в его пользу, — сказал Турецкий. На скулах бывшего спецназовца заиграли желваки.

— Парень и в самом деле опасен, — угрюмо проронил он. Затем пристально посмотрел на Турецкого и сказал: — Что мы будем делать?

— Боюсь, что этим делом нам с тобой придется заняться вдвоем. Для начала нужно выяснить, не следят ли эти шакалы за нашим домом. В банде, как минимум, двенадцать человек. Если это простые хулиганы, нам повезло. Но я думаю, что мы имеем дело с полными отморозками. Убийства, которые они совершают, — что-то вроде ритуала.

— Убийства? — переспросил Плетнев.

— Да. Убийства. Эта девочка — не первая. Я порылся в архивах. За последние два года таким же способом были убиты еще несколько человек. Все они нерусские. Первым стал пожилой узбек — продавец из коммерческой палатки. Его убили в апреле позапрошлого года. На теле было семь ножевых ранений.

— Семь. А у нас двенадцать.

— Прошло два года, — сказал Турецкий. — «Черных волков» за это время стало больше. Проблема в том, что все эти убийства не объединены в общее дело. К тому же по двум случаям уже найдены подозреваемые и собрана доказательная база. Кому-то выгоднее считать, что иностранцев и выходцев из СНГ убивают члены различных «фашиствующих группировок». Но я полагаю, что мы имеем дело с одной и той же бандой. Бандой безжалостных убийц, которые до последнего случая не афишировали свою деятельность.

— Почему?

Турецкий пожал плечами:

— Не знаю. Полагаю, все предыдущие убийства были для них чем-то вроде репетиции. Прелюдии к последующим громким акциям. Иначе этот ублюдок ни словом не обмолвился бы о «Черных волках». Он не был похож на человека, который не контролирует свои слова. Это парень с железными нервами.

— Значит, ты считаешь, — раздумчиво проговорил Плетнев, — что для них пришла пора звонкой рекламы?

— Да. Боюсь, что теперь они перейдут к публичным акциям. Они жаждут славы.

— В таком случае у нас впереди много проблем, — заметил Плетнев.

Турецкий усмехнулся уголком рта:

— Ничего. И не с такими справлялись.

Плетнев с любопытством взглянул на Александра Борисовича. Тот снова был похож на прежнего Турецкого — бодрого, энергичного, несмешливого и злого.

— С чего начнем? — поинтересовался Плетнев.

— Нужно обойти все места, где собираются скинхеды. Разнюхать: что, где и как. Возможно, нам удастся выйти на след «черных волков». У тебя с агентурной сетью пока слабовато?

— Увы.

— Воспользуешься моей. Я тебя сведу кое с кем и научу, как себя вести с этим братом.

— А чего там вести? Бери за шиворот и тряси.

— Не скажи. К каждому нужен свой индивидуальный подход. Грубо говоря, кому — кнут, а кому — пряник.

— Хорошо. А что с делом генерала?

— Гражданином Вертайло пока займется майор Щеткин. У него есть хорошие опера — опытные и умелые. А для нас с тобой сейчас важнее выйти на след «черных волков». Как ни крути, а это наше общее, я бы даже сказал, «семейное» дело. Под прицелом наши родные.

— И все-таки я бы отправил их куда-нибудь подальше из города. И Ирину Генриховну, и Ваську.

— Нет, — сказал Турецкий. — Пока мы не выясним, что собой представляют «черные волки», они останутся в Москве. Не исключено, что у этих ублюдков действительно есть какая-то организация. В этом случае они легко могут проследить за нами.

12

Апостол сидел на диване, взгромоздив пластиковые ступни-протезы на банкетку, и исподлобья поглядывал на Борового. Он был сильно недоволен.

Боровой сидел в кресле с дымящейся сигаретой в руке и задумчиво смотрел на нагоревший столбик пепла.

— Зачем ты ездил к этому фраеру? — спросил, наконец, Апостол, прервав молчание.

Боровой перевел на него спокойный взгляд.

— Я должен был показать, что не шучу, — сказал он.

— Ты сильно рисковал. А мы договаривались не оставлять следов и не подвергать себя и товарищей риску. К тому же этот фраер видел тебя в лицо.

— И что?

— Ты должен был его убрать. Боровой усмехнулся.

— Я хотел, но… — Он оставил фразу незаконченной.

— Но что? — резко спросил Апостол.

— Я подумал, что это слишком мелко. Мы можем держать людей в страхе, не убивая. У нас для этого достаточно сил.

Апостол медленно покачал головой.

— Самонадеянный ты парень, Боров. Но это не простой фраер. У него визитка детективного агентства. Он профессионал.

Боровой презрительно скривил губу.

— Чушь. Ты что, не знаешь, чем занимаются эти детективные агентства? Шпионят за телками миллионеров и тому подобное.

— Не всегда.

— Этот такой, — убежденно проговорил Боровой. — К тому же он калека. Этот хрен без палочки и двух шагов не пройдет. Кстати, а женушка у него ничего. Я бы с ней развлекся.

Апостол прищурился:

— Что же тебе помешало?

— Я человек слова. И не трону его женушку, пока он ведет себя хорошо. — Боровой зевнул и потянулся. — И потом, вся эта история меня забавляет, — добавил он. — Щекочет нервы. Приятно знать, что держишь кого-то на крючке.

— Смотри, Боров… Если этот тип проедет с ментами на Петровку и составит твой фоторобот, нам всем придется туго. Надеюсь, у тебя хватило ума не болтать о «черных волках»?

Боровой посмотрел на товарища в хищный прищур.

— А почему это тебя волнует? Ты ведь сам говорил, что нам пора выбираться из подполья. Вот тебе прекрасный шанс.

— Нет, — ответил Боровой. — Ни про черных, ни про серых.

— Вот и хорошо. Кстати, я тут подумал… Как, говоришь, зовут этого фраера?

— Турецкий.

— Вот-вот. Он ведь сможет нам помочь.

— Как это? — не понял Боровой.

— Просто. — Апостол улыбнулся в румяные младенческие щеки. — Он работает в детективном агентстве. Значит, у него есть своя агентурная сеть, своя база данных и так далее. Мы сможем использовать все это в своих целях. Как тебе моя идея?

— Идея хорошая, — одобрил Боровой.

— Загвоздка в том, согласится ли он с нами сотрудничать, — проговорил Апостол, задумчиво подергивая пальцами нижнюю губу.

— Куда он, на хрен, денется?! — отрезал Боровой.

— Да, ты прав. Он знает, что сидит у нас на крючке, и не станет дергаться. А дернется — мы ему живо вправим мозги. — Апостол убрал ноги с банкетки и поставил их на пол. Задумчиво посмотрел на ступни, обутые в коричневые ботинки, затем поднял взгляд на Борового и сказал:

— Кстати, забыл спросить: ты больше не говорил с Батей?

Боровой покачал головой:

— Нет. Не имеет смысла. Батя — мужик упертый. Его не переупрямишь.

— Странно… Я думал, мы из одного лагеря. Может, его слегка припугнуть? На некоторых людей это действует.

— Не поможет. Батя не какой-нибудь там желторотый пацан. У него две ходки за драки. Шесть лет назад он посадил на перо своего отчима. Батя мужик серьезный, — добавил Боровой.

— Но он изменился, — настаивал на своем Апостол. — Религия меняет людей.

— Но не его. Скорей он изменит религию, чем она его.

— Но попробовать-то стоит, — заметил Апостол. — Или ты его боишься?

Боровой резко повернул к нему голову.

— Я? Боюсь? — глухо проговорил он.

— Сам же сказал, что Батя — мужик серьезный, — с невинной полуулыбкой напомнил Апостол. — Ладно, не грузись. Нет так нет. Надо бы последить за этим… как, говоришь, зовут этого фраера?

— Турецкий.

— Вот-вот. Может, пошлешь туда Мельника и Штыря? Хотя нет, Мельник и Штырь — члены Совета Двенадцати. Надо бы кого помельче…

— Можно просто поставить его телефон на прослушку, — сказал Боровой. — В бригаде есть один телефонист. Думаю, он сможет нам это устроить.

— Поговоришь с ним или лучше мне? — поднял брови Апостол.

Боровой вставил в рот сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Язык есть — поговорю, — ответил он и выпустил изо рта бесформенный клубок дыма.

Часть третья Расследование продолжается

1

Парень был толстый и здоровенный, как медведь. Лысая голова, черная куртка-пилот, огромные ботинки на толстой подошве. На жирной физиономии — рыжеватые усы и такая же рыжеватая бородка. Глаза светло-голубые, водянистые, навыкате. Толстяк сидел на скамейке, забросив ногу на ногу, и пил пиво из алюминиевой банки.

— Здорово, чел! — поприветствовал его Плетнев, опускаясь рядом на скамейку.

— Здорово, коли не шутишь, — ответил толстяк и оглядел незваного гостя с ног до головы. — Ты кто?

— Прохожий, — ответил Плетнев, закуривая. — Слушай, тут есть какой-нибудь кабак, где можно попить пивка и не встретить черномазого?

Толстяк слегка прищурился.

— Черномазого, говоришь? А чего они тебе сделали?

Плетнев сплюнул на асфальт и небрежно ответил:

— Ничего не сделали. Просто от них дерьмом несет за километр. Не хочу портить аппетит. А у вас тут куда ни зайди — одни черные рожи.

Толстяк помолчал, обдумывая его слова. Затем ухмыльнулся и сказал:

— А ты, я вижу, нормальный пацан.

— Ты, я вижу, тоже, — в тон ему ответил Плетнев. — Ну, так как? Где мне тут пивка попить? А то я нездешний.

— Есть одно место, где точно черномазого не встретишь. Если хочешь, покажу. Тут недалеко.

— Давай. А то пить охота, аж нутро печет.

Здоровяк залпом допил свое пиво, смачно рыгнул, смял банку в толстых пальцах и швырнул ее в урну.

— Ну, пошли, — сказал он, поднимаясь. Они двинулись по аллее сквера плечом к плечу, как старые товарищи.

— Ты сам-то откуда будешь? — поинтересовался толстяк.

— Из Сибири, — ответил Антон.

— И как там, русских не обижают?

— Нормально живем. Только китайцев до жопы. Давно пора отстреливать.

Толстяк усмехнулся.

— А что мешает? — поинтересовался он.

— Винтовку пропил. Работы-то нет. У нас теперь всюду узкоглазые трудятся. Русского парня только в параше поковыряться пустят, и то не везде.

— Ты серьезно? — сдвинул верзила толстые брови. Плетнев усмехнулся:

— А ты думаешь, чего я сюда из Новосибирска притащился? От хорошей жизни? Далеко еще топать-то?

— Да не, тут рядом. Минут через пять причалим. Толстяк не соврал. Вскоре они остановились перед забегаловкой с лаконичным названием «Пузо».

— Чего встал? — усмехнулся толстяк. — Давай, заваливай. Черномазых тут точно не увидишь.

Внутри пивного бара было сильно накурено. Воняло дымом и пивным перегаром. Толстяк подвел Плетнева к барной стойке, кивая по пути знакомым.

— Ну вот, — сказал он. — Как я тебе и обещал — ни одной черной хари.

Плетнев уселся на высокий стул и огляделся. Бар был заполнен больше чем наполовину. Среди публики преобладали крепкие парни в черных ветровках. Некоторые из них были выбриты под «ноль». Другие были просто коротко подстрижены, но даже и в них — по одежде, по манере держаться, говорить, смеяться — угадывался нацистский дух.

— Темное пиво, — сказал Плетнев бармену. Тот кивнул и через полминуты поставил перед бывшим спецназовцем кружку с темным, густым, пенистым пивом. Толстяк заказал себе такое же.

— Тебя как зовут-то? — поинтересовался толстяк у Плетнева.

— Антон, — ответил тот. — А тебя?

— Видел, как кабак называется?

— Угу.

— Вот так здесь меня и зовут. Я у здешних пацанов что-то вроде талисмана.

— Значит, ты — Пузо?

— Ага.

— Похож, — весело сказал Плетнев. Минут пять они пили пиво и болтали о разных пустяках. Затем заказали по второй. Плетнев сделал большой глоток, слизнул с губ пену и небрежно произнес:

— Слышал, у вас тут есть какая-то бригада… Не то «черные псы», не то «черные волки». Черномазых вырезают.

Пузо сдвинул брови, поразмышлял, затем покачал большой лысой головой:

— Никогда о такой не слышал.

— Нормально, — усмехнулся Плетнев. — Живешь в столице, а ни хрена не знаешь. Мой друган пару месяцев назад здесь ошивался, вот и познакомился с одним «волком». На Арбате. Тот ему даже портрет свой подарил. Я хотел этого парня разыскать, да адрес его потерял, когда одному черномазому на Казанском вокзале табло чистил. Но портрет у меня остался.

— Портрет, говоришь?

— Угу. Один мазила на Арбате намалевал, пока они пиво пили. Хочешь, покажу?

— Давай.

Плетнев достал из кармана рисунок и протянул его толстяку.

— Знакомое лицо, — сказал Пузо. — Погоди… Где-то я его видел.

— Где? — порывисто спросил Плетнев и даже подался вперед.

Движение оказалось слишком резким. Пузо сощурил глаза и подозрительно осведомился:

— А ты часом не легавый, браток? Плетнев растянул губы в ухмылку.

— Ага. У меня под рубашкой погоны майора. Зеленкой нарисовал. Показать?

Толстяк окинул его недоверчивым взглядом.

— Гм… Зеленкой, говоришь? Плетнев брякнул кружкой об стойку.

— Слушай, Пузо, кончай меня в менты записывать, — раздраженно сказал он. — А то не посмотрю, что ты гигант, и отстучу на твоей физиономии «Турецкий марш».

— Ладно, не горячись, — примирительно сказал толстяк. — Я пошутил. — Он поднялся со стула, держа в толстых пальцах картинку. — Посиди тут, братан. А я братву порасспрашиваю. Как, говоришь, бригада называется?

— «Черные волки». Или что-то типа того.

— Хорошо. Глотай пиво и думай о телках, а я скоро вернусь.

Вернулся Пузо минут через десять. Протянул картинку Плетневу.

— Не. Никто твоего друга тут не знает.

— Точно?

— Точнее не бывает. Правда…

— Что? — выпалил Плетнев. Пузо лениво поскреб пальцами небритую, толстую шею.

— Один чел вроде видел его тут дня три назад. Хочешь, можешь сам с ним поговорить.

— А где он?

— Да на улице стоит курит. Проводить, что ли?

— Давай.

— Пиво-то хоть допей, — кивнул толстяк на недопитую кружку.

— Не хочется. Изжога началась.

Плетнев швырнул на стойку несколько смятых купюр.

— Ну, тогда я допью, — сказал толстяк.

Он сгреб со стойки кружку Плетнева и в два глотка опорожнил ее. Рыгнул, вытер рот ладонью и сказал:

— Пошли.

На улице начинало темнеть. Поднявшийся ветер закружил на асфальте несколько сухих листьев и дохнул в лицо Плетневу осенним тревожным духом.

Трое парней, курившие на крыльце, обернулись и по очереди пожали руку Плетневу.

— Этот чувак с рисунка — он твой друг? — поинтересовался один из парней, худой, длинный и прямой, как палка.

— Друг моего друга, — ответил Плетнев. — Видел его?

— Угу. Пару дней назад.

— Он здесь был один?

— Угу. Он вообще здесь часто бывает.

— Часто? — вскинул брови Плетнев.

— Угу, — снова кивнул парень.

— Я теперь тоже его вспомнил, — подтвердил Пузо. — Просто он обычно ни с кем тут не тусуется.

— Он тут рядом живет, — сказал худой. — Прямо за кабаком — в одном из домов.

Плетнев почувствовал приятное волнение.

— Сможешь показать?

— Легко. — Он швырнул окурок в урну, сунул руки в карманы и двинулся вниз по ступенькам, небрежно бросив через плечо: — Пошли.

Плетнев пошел за ним. Толстяк, секунду пораздумав, тоже двинулся следом.

«Неужели мне удалось напасть на след этого мерзавца? — думал Плетнев, шагая за тощим парнем и не веря своей удаче. — Черт! Выходит, и я не совсем бездарен! То-то Турецкий обрадуется. Он, небось, и не ожидает».

Они зашли за угол кабака. Худой парень остановился, да так внезапно, что Плетнев чуть не налетел на него.

— Чего мы встали? — нетерпеливо выпалил он.

— Пришли, — ответил худой парень.

— Как пришли? — не понял Плетнев.

— Просто, — сказал парень и вытащил руку из кармана. На костяшках его руки что-то тускло блеснуло.

«Кастет», — пронеслось в голове у Плетнева.

— Ну, братан, — тонко, по-змеиному, усмехнулся худой, — а теперь ты нам расскажешь, зачем тебе понадобился Боров?

— Да, братела, поведай нам, зачем он тебе нужен? — сказал за спиной у Плетнева толстяк.

Плетнев быстро глянул через плечо. Пузо стоял на углу кабака, но стоял не один. К нему присоединились еще двое парней, те, что оставались курить на крыльце.

— Ну че, сука ментовская, — вновь загудел Пузо. — Думал, я тебе нормального пацана сдам? Думал, стукача нашел?

— Да вы чего, пацаны, озверели? — тихо сказал Плетнев. — У нас в Сибири так дела не ведутся.

— Ты мне про Сибирь не впаривай, — вновь заговорил худой. — Зачем тебе Боров? Отвечай… Молчишь? — Он нахмурил белесые брови. — Ну, ничего. Сейчас заговоришь. Держите его, пацаны.

Толстяк навалился на Плетнева всем телом и попытался схватить его за руки, однако бывший спецназовец без особого труда выскользнул из его медвежьих объятий. Дальнейшее заняло не больше десяти секунд. Двоих скинхедов, поспешивших толстяку на помощь, Плетнев припечатал к стене каблуком ботинка. Пузу, слегка присев, ударил кулаком в пах. Затем быстро развернулся, поднырнул под пронесшийся над головой кастет и вырубил худого мощным хуком в челюсть. Еще несколько ударов, и стоять на ногах (а вернее — на коленях) остался один лишь толстяк, трое его друзей лежали на заплеванном асфальте в живописных позах.

Плетнев поднял кастет и сунул его в карман. Затем повернулся к Пузу. Тот стоял на коленях, мучительно выкатив глаза и прижав толстые разлапистые ладони к паху.

— Ты как? — спросил у него Плетнев. — Говорить можешь?

Пузо два-три раза сморгнул, затем кивнул.

— Вот и хорошо, — сказал Плетнев. — А теперь слушай меня внимательно, Пузо. Я не мент. Я тот, кого такие, как ты, называют бандитами. Боров должен мне деньги. Я его найду — с тобой или без тебя. Если поможешь — останешься целым. Если нет — оторву тебе яйца. Понимаешь, о чем я говорю?

Толстяк кивнул. Плетнев присел перед ним на корточки.

— Ну? Как его зовут, этого твоего Борова?

— Я… не знаю имени. Фамилия вроде Боровой…

— Где он живет?

— Я… — Толстяк осекся и посмотрел на Плетнева страдальческим взглядом. — А ты точно не мент?

— Точно. Твоя честь, братела, не пострадает. Это наши с ним разборки. И ментам я жаловаться не собираюсь, можешь быть уверен. Говори, как мне его найти?

— Я… не знаю… — загудел толстяк, морщась от боли. — Его давно тут не было… Он иногда заходит к Бате.

— Кто такой Батя?

— Один шизанутый… язычник… Живет на бывшей помойке…

— Один?

— Да… То есть нет… У них там община… Я расскажу, как добраться.

Один из скинхедов, лежащих на асфальте, застонал и попытался привстать. Плетнев, не оборачиваясь, лягнул его ботинком в грудь, и тот снова повалился на асфальт.

— Давай, рассказывай, — потребовал он у толстяка.

Тот смиренно вздохнул, хлюпнул носом и принялся сбивчиво описывать Плетневу месторасположение помойки, превращенной в языческое капище.

— Там рядом что-то типа… дома, — закончил он свой рассказ. — Там Батя и живет.

— Молодец, — похвалил Плетнев, достал из кармана пачку «Ротменса», вытряхнул одну сигарету и вставил ее толстяку в рот. Поднес к безвольно торчащей сигарете огонек зажигалки и добавил: — Но имей в виду, если ты меня обманываешь, я тебя из-под земли найду. Найду и вырву глаза. И искать я тебя буду не один, а с братвой. Ты меня понял?

Сигарета упала на землю. Плетнев поднял ее и снова вставил в рот толстяку. Затем поднялся на ноги, оглядел поверженные тела и усмехнулся:

— Салаги. Скажите спасибо, что бил вполсилы. — Он повернулся к толстяку и весело ему подмигнул. — Ну, бывай, Пузо! Может быть, еще увидимся. Если будешь себя плохо вести.

Сигарета снова выпала изо рта толстяка. На этот раз Плетнев не стал ее поднимать. Он повернулся и, насвистывая незамысловатую мелодию, быстро зашагал к метро.

2

Дом Бати и впрямь был расположен неподалеку от бывшей помойки. Домом его можно было назвать с большой натяжкой. Так — ветхая хибара, сколоченная из досок и кусков фанеры.

Плетнев стукнул костяшками пальцев в хлипкую дверь и поинтересовался:

— Есть кто дома?

Ответа не последовало. Плетнев громыхнул кулаком по двери и громко сказал:

— Я пришел с миром.

— Входи, коли так, — отозвался глуховатый голос. — Пни ногой по плашке внизу двери.

Плетнев сделал, как было велено, и дверь открылась. На улице уже стемнело. Внутри хибарки, однако, было светло. Свет шел от нескольких толстых свечей, стоящих на столе и на полках, прибитых к стенам. За столом, склонившись над раскрытой книгой, сидел мужчина. На вид ему было лет тридцать. Спокойное лицо, русая бородка, длинные волосы, спадающие на плечи. Плечи, кстати, были очень даже широкими. А руки, лежащие на раскрытой книге, были руками атлета, о чем красноречиво свидетельствовали могучие бицепсы, плотно обтянутые серой льняной рубашкой. Да и росту, судя по габаритам тела, мужчина был немалого.

Бородатый посмотрел на Плетнева светлыми глазами, едва заметно улыбнулся и басовито проговорил:

— Входи и садись, раз пришел. Да не бойся, я не кусаюсь.

Плетнев прошел в избушку и сел на единственный табурет.

— Здравствуйте! — вежливо сказал он. — Я пришел поговорить с Батей. Это вы?

Бородатый прищурился.

— Мое имя ты знаешь, а вот я твое нет. Как тебя величать, добрый человек?

— Антон Плетнев. Я пришел к вам, чтобы…

— Чай будешь?

Плетнев качнул головой:

— Нет.

— Зря. Чаек у меня знатный, из трав, — пробасил Батя. — Сам собирал, сам сушил. Точно не хочешь?.. Ну, раз так, говори, зачем пришел.

— Я ищу человека по фамилии Боровой, — сказал Плетнев. — Вы его знаете?

— Я много кого знаю, — глядя на гостя чистым, ясным взглядом, ответил Батя. — А на что он тебе?

— Он должен одному человеку денег. Много денег.

— И давно должен?

— Давно. Если я его не найду, его убьют. Я не хочу ему зла. Я просто хочу с ним потолковать.

Батя закрыл книгу. Посмотрел на Плетнева долгим, задумчивым взглядом («Прямо в душу смотрит, стервец», — досадливо подумал Плетнев) и покачал русоволосой головой:

— Нет, Антон. Ничего он тебе не должен. Ты ищешь его, потому что хочешь ему за что-то отомстить. Я прав?

Плетнев хотел было возразить, но вдруг подумал, что этому человеку не стоит врать.

— Да, — сказал Плетнев. — Вы правы. Он угрожает моему близкому человеку. Так вы мне поможете?

Язычки пламени плясали в неподвижных глазах Бати.

— Что ты с ним сделаешь, когда найдешь? — неожиданно спросил он.

— Убивать я его не стану, — тихо ответил Плетнев, надеясь, что говорит правду. — Но ничего хорошего его не ждет. Парень зарвался. Взял на себя больше, чем сможет унести.

— В этом я с тобой согласен, — кивнул Батя. — Борова нужно остановить. Если бы ты не появился, я бы сам это сделал.

— Так расскажите мне, как его найти. Высокий лоб язычника прорезали морщины.

— Где живет — не знаю, — ответил он. — Его имя — Антон Боровой. Он студент или аспирант. Учится в Гуманитарной академии. Больше ничего не могу тебе сказать.

Плетнев проговорил в уме полученную информацию, чтобы она прочнее засела в памяти. Затем сказал:

— Вы сказали, что Борового нужно остановить. Почему?

— Он очень опасен, — ответил Батя. — Пострадает много народа. — Батя пригладил ладонью длинные волосы, чуть склонил голову набок и усмехнулся: — Он хотел, чтобы я присоединился к его бригаде. Идиот.

— Простите… А могу я узнать, как вас зовут?

— Меня? — Батя прищурил левый глаз. — А на что тебе? Я зла никому не делаю. Живу тихо, молюсь своим богам. Эге… — внезапно «прозрел» Батя. — Да уж не из милиции ли ты, добрый человек?

Плетнев покачал головой:

— Нет. Я из частного сыскного агентства «Глория». Вот моя визитка, держите.

Визитная карточка утонула в широкой ладони Бати. Тот внимательно прочел все, что на ней написано, затем перевернул и глянул на оборотную сторону. Снова поднял взгляд на Плетнева.

— Когда-то я был другим человеком, и звали меня Виктор Чистяков. Сейчас я просто Батя. Остальное узнаешь у своих коллег. Если захочешь, — добавил он после паузы.

— Что ж, спасибо за информацию. Вы сказали, что Боровой предлагал вам вступить в его «бригаду». Не помните, как она называется?

— Почему не помню? Помню. «Черные волки» — так они себя называют.

— Почему вы думаете, что Борового нужно остановить? Что он собирается сделать?

— Этого я не знаю. — Батя поднял руку и посмотрел на часы. — Тебе пора, — сказал он. — Захочешь поговорить — найдешь меня здесь. Но больше я ничего не знаю. Ступай себе с миром.

3

Перед Турецким Антон Плетнев отчитался в тот же вечер. Рассказывая, старался, чтобы голос звучал спокойно и солидно, как подобает опытному сыскарю. Однако то и дело срывался на восторженный тон.

Александр Борисович выслушал все внимательно, уточняя время от времени подробности, потом сказал:

— Я знал, что ты разгребешь эту кучу. Дальнейший план действий обговорим завтра, в офисе. Часиков в девять — полдесятого. До связи!

И положил трубку. Плетнев опешил. Он-то думал, что результаты розыска потрясут Турецкого. А как иначе? Личность нападавшего установлена — Антон Боровой. Установлено, что он действительно имеет отношение к банде «Черные волки» и что бандиты замышляют что-то чрезвычайно скверное. Осталось выяснить, где живет этот Антон Боровой, взять его под белы руки, привести на Петровку и сдать с рук на руки майору Щеткину. А с ним и всю его шайку-лейку.

Турецкий, однако, ничем не выразил ни удивления, ни восторга. Как будто так и надо было. Что ж, решил Плетнев, вероятно, он и в самом деле не сомневался, что я найду стервеца. Расценим это как комплимент.

Утром Плетнев пришел в «Глорию» к девяти часам. Офис был пуст, но стоило Антону развалиться на диване с чашкой кофе в руке, как заявился майор Щеткин.

Поприветствовав Плетнева и отказавшись от кофе («я уже три чашки выхлебал»), майор уселся в кресло, закурил и, пристально глядя Антону в глаза, спросил:

— Ну что, Антоша, говорят, у тебя тут новое дельце завелось?

— Какое еще дельце?

— Уж не знаю какое. Вероятно, денежное, раз ты все свое внимание на него переключил.

Антон отхлебнул кофе и пожал плечами:

— Просто замотался.

— Идет, значит, работа-то? — Щеткин усмехнулся и подмигнул Плетневу. — Это хорошо. Я знал, что без клиентов ваша контора не останется.

— Лучше расскажи, как продвигается дело о покушении на генерала? — отвел Плетнев внимание от опасной темы.

— Да как продвигается, нормально. Вертайло два дня подряд наведывался в Москву и встречался с разными людьми, все они у нас на заметке. Рыльце у бывшего прапора в пушку, это очевидно. Думаю, он чем-то приторговывает. Но вот чем? — Щеткин вздохнул. — Этого мы пока не установили. Очень осторожен, зараза. Прямо как дикий зверь.

— А кто те люди, с которыми он встречался?

— Два бизнесмена средней руки. Один из них держит магазин «Охотник» на Тимирязевской, второй — пару торговых павильонов на вещевом рынке. Еще был один студент. С этим вообще странно. Бизнесом не занимается, не понятно, каким боком он к Вертайло приклеился.

— Прослушать разговоры не удалось?

— В том-то и дело, что нет, — досадливо произнес майор. — Установили прослушку на домашний телефон Вертайло, так он им не пользуется. Одежду каждые полчаса внимательно осматривает, даже подкладку выворачивает. К такому гусю «жучка» не прицепишь. Слушай, Плетнев, у меня тут у сестры именины намечаются. Не займешь рублей пятьсот? С получки отдам.

— Запросто.

Антон полез в карман, наткнулся на листок бумаги, выложил его. Затем достал бумажник.

— Пятьсот, говоришь? — Он принялся отсчитывать деньги, когда услышал тихий возглас Щеткина.

— Чтоб меня… — тихо выругался майор.

— Что случилось?

— Это что у тебя за картинка?

— Так, — нехотя ответил Плетнев. — Проходит по одному делу. А что?

— Да это же тот самый парень! Ну, студент, с которым встречался Вертайло!

— Да ну?

— Точно тебе говорю. — Щеткин посмотрел на Плетнева поверх листка бумаги и прищурил колючие глаза. — Откуда у тебя это?

Антон замялся.

— Давай, Пинкертон, колись, — поторопил его майор. — Я ведь не из праздного любопытства спрашиваю.

— Я расскажу… Но сначала позвоню Турецкому.

— Турецкому? — Щеткин нахмурился. — А Турецкий здесь при чем? Вы этого парня вместе разрабатываете? Почему мне ничего не сказали?

— Я же говорю — это совсем другое дело. Лицо у Щеткина стало жестким и неприязненным.

— Тогда звони своему Турецкому, — сухо сказал он. — И чем быстрее, тем лучше.

* * *

— Вот такие дела, — закончил Александр Борисович и отхлебнул кофе.

Некоторое время Щеткин молчал, обдумывая рассказ Турецкого.

— Почему же ты мне ничего не рассказал? — спросил он недовольным голосом.

— Боялись, что ублюдок приведет свою угрозу в исполнение, — ответил Александр Борисович. — Если бы дело касалось меня лично… Но тут семья.

— Думаете, я стал бы болтать об этом направо и налево? — обиженно проговорил Щеткин. — Что, если бы я не увидел этот портрет?

— Ладно тебе горячиться, Петя. Ты же его увидел. Теперь надо думать, что делать дальше.

— Может, взять этого парня и хорошенько его потрясти? — предложил Плетнев. — Как думаете?

— Я и сам склонялся к подобной мысли, — сказал Александр Борисович. — Но теперь мы знаем, что Боровой каким-то образом связан с Вертайло. — Турецкий покачал головой. — Нет. Трогать его сейчас нельзя. Нужно узнать, что он замышляет. И почему обратился к Вертайло. Петр, у тебя есть соображения?

Щеткин наморщил лоб.

— Вертайло развернул бурную деятельность, — задумчиво начал он. — Вчера вечером он встретился с одним странным субъектом. Молодой, холеный, в кожаном пиджаке. Дело было в кинотеатре. Не в самом кинозале, а в холле, там у них бар. Посидели, побеседовали. Потом мои ребята повели холеного по городу, но через пятнадцать минут потеряли. — Щеткин поднял взгляд на Турецкого. — Потеряли, — тихо повторил он. — Возможно, это случайность, а возможно…

— Не нравятся мне такие случайности, — сказал Турецкий. — Кто его вел? Новички?

— Нет. У меня на этом деле ни одного новичка, все ребята опытные.

Александр Борисович задумчиво нахмурил брови.

— Оторвался от слежки через пятнадцать минут, — медленно проговорил он. — Судя по всему, мы имеем дело с профессионалом.

— Не иначе, — подтвердил Щеткин. — Либо военный, либо сотрудник спецслужб.

— Подведем итог. В течение нескольких дней бывший прапорщик Вертайло встретился с молодым бандитом-наци, несколькими бизнесменами и с опытным сотрудником спецслужб. Понятно, что замышляется что-то крупное, но что?

— Может быть, наркотики? — предположил Плетнев. — Боровой — один из дилеров. Сотрудник спецслужб — поставщик. Вертайло — посредник.

— Звучит бредово, но я бы такого оборота дела не исключал, — сказал Щеткин. — По нынешним временам возможно все.

— Ты сказал, что Боровой вместе со своими «черными волками» планирует какую-то крупную акцию, — снова заговорил Александр Борисович. — Что, если это… теракт?

— А при чем тут спецслужбы? — недоверчиво спросил Щеткин.

— А то ты сам не догадываешься.

— Гм… — Щеткин поскреб ногтями переносицу. — Смелое предположение.

— Мы должны рассмотреть все версии, даже самые абсурдные, — напомнил сыщикам Плетнев.

Турецкий и Щеткин внимательно на него посмотрели.

— Будь добр, изложи нам свою версию, если она у тебя есть, — попросил Турецкий.

Бывший спецназовец слегка смутился, затем кашлянул в кулак и сказал:

— Версия, в общем-то, несложная. Что, если спецслужбы решили устроить заваруху в городе? А в качестве исполнителя использовать банду молодых отморозков. Вертайло — бывший военный, а по совместительству — спекулянт и вор, у него куча знакомых во всех областях. Спецслужбы решили воспользоваться его связями.

— И для чего это понадобилось спецслужбам? — поинтересовался Щеткин.

Плетнев пожал плечами:

— Мало ли. На носу выборы в Госдуму, а за ними и президентские. Какой-то влиятельный чин хочет привести к власти своих людей. Ну, или… готовит военный переворот в стране. Это я навскидку. Но согласитесь — сценарий вероятный.

Турецкий перевел взгляд на Щеткина:

— Генерал Свентицкий вроде не занимался политикой?

— Нет, — покачал головой майор. — По крайней мере, до сих пор.

— До выборов в Думу осталось больше полугода, — сказал Плетнев. — Что, если организация фонда помощи сиротам — всего лишь рекламный трюк? Пиар, как принято нынче говорить.

— А ты циник, Антон, — поморщился Щеткин.

— Я реалист, — возразил Плетнев. Турецкий выглядел растерянным, как человек, который упустил из виду очевидную вещь.

— Может, и в самом деле политика? — с сомнением в голосе произнес он. — Мы такую версию не рассматривали, и военная прокуратура, я думаю, тоже. Иначе мы знали бы.

Щеткин помолчал, потом заговорил тяжелым, глуховатым голосом:

— Саша, ты хоть понимаешь, что это значит? Боюсь, если в фантазиях Антона есть хоть доля правды, то этот «орешек» нам с вами, ребята, не по зубам. Я простой майор, ты — пенсионер, занимающийся сыском в свободное от игры в домино время. Антон — частный сыщик. А тут играют серьезные люди. Если мы сунемся, нас с вами попросту закатают в асфальт. Сотрут в порошок. Сожрут и не подавятся. И никто не придет нам на помощь. Мы просто исчезнем с лица земли.

— Типун тебе на язык, Петя, — усмехнулся Турецкий. — И вообще, кончай нагнетать. Можно подумать, что мы с тобой решили надеть наручники на президента или премьер-министра.

— Может, для тебя это и в порядке вещей, но я в своей Коломне так высоко не забирался.

— Значит, у тебя еще все впереди, — насмешливо констатировал Турецкий и сунул в рот сигарету. — А вообще, мы зря напрягаемся раньше времени. — Александр Борисович прикурил от зажигалки и помахал рукой, отгоняя дым от лица. — Не думаю, что политиков могла заинтересовать такая мелкая и мерзкая мошка, как Вертайло, — продолжил он. — К тому же мы еще не проработали до конца основные версии. Я тут размышлял над обоими покушениями. И мне в голову пришла забавная мысль.

— Ну так поделись скорей. Плесни бальзамчику на наши израненные души, — с иронией в голосе попросил Щеткин.

— Помнишь историю с Медведевым?

— С Медведевым? — поднял брови Щеткин. Турецкий кивнул:

— Угу. Майор Медведев. Отважный русский офицер, проливавший кровь в Косово. Ты-то наверняка помнишь его, Антон. Твой бывший однополчанин.

Плетнев слегка побагровел.

— Такое не забывается, — тихо и угрюмо сказал он. Плетнев отлично помнил майора Медведева. Во время военного конфликта в Косово Медведев воровал с военного склада оружие и продавал его албанцам. Можно сказать, поставил это подлое дело на поток.

Генерал Свентицкий копал под негодяя несколько месяцев, выслеживая его и добывая неопровержимые доказательства преступления. Развязка наступила в день рождения Медведева. Майор, как и полагается, пригласил на празднование генерала Свентицкого, но тот отказался, сославшись на неотложные дела. Однако пообещал прислать имениннику подарок. И не обманул. В самый разгар веселья в квартиру Медведева вошел адъютант генерала и преподнес майору Медведеву красиво упакованную коробку. В коробке оказался дорогой подарок — пистолет марки «Смит и Вессон» и один патрон.

— Один патрон! Как раз чтобы застрелиться! — пошутил кто-то из гостей.

— Да уж, у Свентицкого всегда было отличное чувство юмора! — отозвался другой.

Гости засмеялись. В комнате поднялось веселье. Медведев тоже улыбался. Потом он извинился перед гостями, сказав, что должен убрать пистолет в надежное место, и ушел в соседнюю комнату. А еще через минуту в соседней комнате громыхнул выстрел.

Майор Медведев правильно понял намек генерала Свентицкого и, не дожидаясь суда и связанного с ним позора, пустил себе пулю в лоб.

— Такое не забывается, — повторил Плетнев.

— А почему ты о нем вспомнил? — поинтересовался Щеткин.

Александр Борисович стряхнул с сигареты пепел и сказал:

— Я попытался выяснить, не было ли у майора Медведева брата или близкого друга, который жил бы сейчас в Москве.

— Ну и?.. — без особого энтузиазма спросил Щеткин.

— Брат есть. Работает охранником в агентстве «Железный щит». Воевал в Чечне, потом остался на сверхсрочную, а полгода назад демобилизовался в звании старшего сержанта. Живет, как я и сказал, в Москве. Зовут Иван. Иван Медведев.

Щеткин и Плетнев слушали Александра Борисовича с напряженным вниманием.

— Чуете, куда клоню? — весело осведомился у коллег Турецкий.

— Еще бы не чуять, — ответил Щеткин. — Брат Медведева живет в Москве, работает в охранном агентстве, владеет оружием и наверняка полон решимости отомстить за старшего брата.

— За невинно оклеветанного старшего брата, — поправил коллегу Плетнев. — До суда ведь дело так и не дошло. А значит, вина майора Медведева не была доказана.

— Молодцы. Получите от меня по конфетке за сообразительность, — усмехнулся Александр Борисович и вмял окурок в пепельницу.

— Я сегодня же возьму в разработку этого Медведева, — сказал угрюмо Щеткин.

— Нет, не возьмешь. — Турецкий придвинул к себе чашку, заглянул в нее, вздохнул и снова отодвинул. — Качай Вертайло, а с Медведевым я встречусь сам.

— Как скажешь. Кстати, завтра к восьми утра Вертайло снова прибывает в Москву. На этот раз на электричке. Нам удалось подслушать окончание его телефонного разговора. Судя по всему, встреча бывшему прапору предстоит важная.

— С чего ты так решил? — поинтересовался Плетнев.

— Да это у него на физиономии было написано. Аж пропотел, пока по телефону болтал. Поеду встречу его сам. А то за последние два дня столько бумажной руды перелопатил, что с души воротит. Надо развеяться.

— Можно мне с тобой? — спросил Плетнев. Щеткин пожал плечами:

— Давай, если не лень.

4

Ресторан «Восточные сласти» оказался небольшим и чрезвычайно уютным заведением. Боровой пришел вовремя, но Умар уже ждал его за небольшим столиком, спрятанным от посторонних глаз в глубокой нише. Рядом с Умаром сидел еще один брюнет, горбоносый, угрюмый и зловещий, как кладбищенский ворон. Завидев Борового, Умар улыбнулся, но со стула не встал. И руку не протянул, просто кивнул на стул и сказал:

— Садись. Боровой сел.

— Будешь что-нибудь кушать? — поинтересовался Умар, впрочем, без особого радушия.

— Нет, — ответил Боровой. — Если только воды. На улице душно.

— Стакан воды, — бросил Умар подошедшему официанту.

Тот почтительно кивнул и так же почтительно удалился. Несколько секунд они сидели молча, с любопытством оглядывая друг друга, как два врага, решившие воспользоваться краткосрочной передышкой в сражении, чтобы выпить вместе по бокалу вина и получше узнать друг друга. Официант принес Боровому стакан воды, однако пить «черный волк» не стал.

Первым заговорил Умар.

— Ну? — спокойно сказал он. — И зачем пришел?

— Не бойся, не развлекаться, — угрюмо ответил Боровой.

Умар усмехнулся:

— Я понимаю. Пришел на меня посмотреть и себя показать? Так я тебя уже видел.

— Я пришел по делу, — сказал Боровой. — У меня к вам предложение.

Черная бровь Умара слегка приподнялась. Темные с синеватым отливом губы сложились в усмешку.

— Предложение? — Он повернулся к своему товарищу. — Слыхал, Аслан, у него к нам предложение. — Горбоносый брюнет тоже усмехнулся и тихонько покачал головой. — Ну? — снова обратился Умар к Боровому. — И что же ты хочешь нам предложить?

— Совместную акцию, — спокойно ответил Боровой.

Чеченцы переглянулись. На несколько секунд повисла пауза.

— Вот как? — сказал, наконец, Умар. — И что же мы будем делать вместе? В футбол играть?

Теперь усмехнулся и Боровой.

— Понимаю твою иронию, Умар, — сказал он. — Но я говорю абсолютно серьезно.

Боровой поднял с колен сумку и положил ее на стол.

— Загляни в сумку, — сказал он. Умар скользнул взглядом по сумке, но с места не двинулся.

— А что там? — поинтересовался он.

— Доказательство того, что я говорю серьезно, — ответил Боровой.

Тогда Умар протянул руку к сумке и слегка ее приоткрыл.

Черные глаза чеченца хищно сузились. Умар закрыл сумку, нагнулся к своему спутнику и что-то тихо шепнул ему на ухо. Тот приподнял брови и с интересом взглянул на Борового.

— Ну? — спокойно спросил Боровой. — Теперь мы можем говорить серьезно?

— Мы можем попробовать, — улыбнулся Умар. — Я вижу, что ты человек серьезный. Сколько там?

— Двадцать тысяч долларов, — ответил Боровой. Лицо Умара замаслилось.

— Хорошие деньги, — сказал он сладким голосом. Боровой облизнул губы.

— Да, неплохие. Они могут быть твоими, Умар. Если ты захочешь со мной сотрудничать.

Второй раз за эту встречу над столиком нависла гнетущая и мрачная, как предгрозовое облако, пауза. И вновь молчание прервал чеченец.

— Что-то я не понимаю, — заговорил Умар. — Ты ведь не любишь таких, как я. Твои парни жизни не дают моим землякам. А теперь ты хочешь сотрудничать?

— Я уважаю твоих земляков, — ответил Боровой. — Просто я хочу, чтобы они жили там, где родились. Разве вы не того же хотите? Я не лезу в Чечню. Мы — сами по себе, вы — сами по себе. Я не хочу, чтобы русские парни подрывались на ваших минах. А вы не хотите, чтобы русские парни разоряли ваши станицы.

— Хорошо говоришь, — похвалил Умар. — Красиво. И чего же ты хочешь от меня?

Боровой небрежно пожал плечами, как бы показывая, что вещи, о которых он говорит, настолько очевидны, что их не стоит и обсуждать.

— У вас хорошая организация, — сказал Боровой. — Мудрые руководители, верные исполнители. — Тут Боровой едва заметно усмехнулся, затем быстро, по-волчьи, глянул по сторонам и слегка наклонился к Умару. — Вам ведь все равно, где и что взрывать? — заговорил он хриплым шепотом. — Главное, чтобы был общественный резонанс и побольше жертв.

Умар прищурился и некоторое время молча и пристально разглядывал Борового.

— Ну, допустим, — сказал он наконец. — Что дальше?

— Мне нужны твои люди, Умар. Те, которые готовы пойти на смерть. — Боровой помолчал и тихо прибавил: — Смертники.

— Гм… — Умар задумчиво почесал пальцами покрытую черной густой щетиной щеку. Усмехнулся. — Значит, тебе нужны мои люди. Понятно. Хочешь… как это говорят у русских?

Он поглядел на Аслана.

— Загрести жар чужими руками, — подсказал тот. Умар кивнул:

— Вот-вот. — Он перевел взгляд на Антона. — А что же твои люди? Они не готовы умереть за идею?

«Мои люди — это люди, а не черномазые животные», — подумал Боровой. А вслух сухо сказал:

— Мы встретились не для того, чтобы обсуждать моих людей. Я предлагаю тебе сделку и плачу наличными. Это легкие деньги, Умар. Ты сделаешь то, что задумал, но там и тогда, когда я скажу. Только и всего.

— Только и всего, — повторил Умар. — По-твоему, это легко сделать? Это твои пацаны в игрушки играют, а у меня серьезное дело.

Взгляд Борового похолодел.

— Так не торгуются, Умар.

— А кто сказал, что я с тобой торгуюсь?

— В таком случае, мне с тобой не о чем говорить. Боровой привстал со стула, но Умар резко сказал:

— Сядь. — И добавил уже более мягким голосом: — Сядь, Антон.

Боровой сел. Некоторое время Умар сидел молча, лишь хмурил брови и поджимал губы — явно боролся с гневом. Когда он заговорил, голос его снова звучал спокойно и рассудительно.

— Ты пришел ко мне в гости и хамишь мне, — сказал Умар, сверля Борового черными, как ночь, глазами. — А ты не думаешь, что я рассержусь и прикажу выпустить тебе кишки?

Боровой медленно покачал головой:

— Нет, не думаю. Ты не дурак, Умар. Хоть и хочешь им казаться. Мои люди знают, где я. Если я не вернусь, они спалят твой кабак к чертовой матери.

— Я могу порезать и твоих людей.

— Можешь. У тебя длинные руки, но до всех они не дотянутся. Ты наверняка слышал, что мы — не простые скины. Мы серьезная сила и серьезная угроза для тех, кто хочет быть нашим врагом.

— Ты говоришь как взрослый человек, Антон. Мне это нравится. Но то, что ты предлагаешь, слишком трудное дело.

— Я что, мало плачу? — спросил Боровой. — Сколько ты хочешь?

— Дело не только в деньгах. Мне нужно будет согласовать все с серьезными людьми. Они могут не понять. Мы — воины джихада, а не торговцы с рынка.

— Я понимаю, Умар. — Боровой понял, что говорит слишком возбужденно, и перевел дыхание. Он вдруг почувствовал, как в душе поднимается волна лютой злобы. Захотелось стереть с этой черномазой морды ухмылку, но Антон взял себя в руки и спокойно закончил фразу: — Поэтому и не тороплю тебя с ответом. Взвесь все «за» и «против», а потом мы поговорим. Уверен, ты примешь мое предложение, потому что оно выгодно нам обоим.

Боровой взял со стола стакан и, запрокинув голову, в несколько глотков выпил воду. Поставил пустой стакан на стол, взял салфетку, промокнул губы, скомкал ее в пальцах и швырнул в пепельницу.

— А тебе не жалко своих земляков? — поинтересовался Умар. — От этого взрыва много русских погибнет.

— Они погибнут не зазря. Они отдадут свои жизни за идею. Это лучше, чем просто пить, жрать и коптить небо.

— Мудрые слова, — снова похвалил Умар. — Но среди них будут женщины и дети.

— Лучше пусть погибнут сто человек, чем целая страна, — твердо произнес Боровой.

— И это мудро, — согласился Умар, покручивая на пальце платиновый перстень.

— Теперь мне нужно идти, — сказал Боровой. — Ты знаешь, как со мной связаться?

— Знаю, — ответил Умар. — У меня есть еще один вопрос. Сколько смертниц ты хочешь за эти деньги?

— Двух, — ответил Боровой. Умар потер пальцами нижнюю губу.

— Тогда двадцати тысяч мало, — сказал он. — Нужно еще десять.

— Пять, — сказал Боровой. — Я могу добавить к этой сумме еще пять тысяч. Это все.

— Ты хорошо торгуешься, — улыбнулся Умар. — Однако взрывчатка нынче стоит дорого. Нужно подмазать много людей, чтобы ее добыть.

— Об этом не беспокойся. Взрывчатка у нас будет своя.

— Вот как? — Умар взглянул на Борового с любопытством. — Ты не перестаешь меня удивлять, парень. Ну, хорошо. Можешь оставить сумку у меня. Пять тысяч принесешь потом.

Боровой покачал головой.

— Нет. Я оставлю тебе десять тысяч. Остальные пятнадцать получишь, когда дело будет сделано. Это мое последнее слово.

— А откуда я знаю, что ты меня не обманешь?

— Знаешь. Мы с тобой серьезные люди и не станем рисковать из-за каких-то пятнадцати тысяч. Ты знаешь, как найти меня. Я знаю, как найти тебя. Этого достаточно.

Умар на секунду задумался, затем кивнул:

— Согласен. Полагаю, мы можем заключить официальное перемирие и пожать друг другу руки?

Умар протянул Боровому руку. Тот крепко ее пожал.

— Союз, — сказал Умар.

— Союз, — подтвердил Боровой.

5

Александр Борисович сидел на скамейке и читал газету, отрывая взгляд от газеты всякий раз, когда кто-нибудь проходил мимо. Он бросал на прохожего быстрый взгляд, затем, удостоверившись, что это не тот человек, которого он ждет, снова опускал взгляд на передовицу.

Погода была хорошая. Солнце светило вполне еще по-летнему, даром что конец августа. Мощный каштан с разлапистыми листьями, под которым сидел Александр Борисович, давал щедрую тень.

Прошло минут двадцать, прежде чем со скамейкой поравнялся тот, кого Турецкий ждал, — молодой светловолосый парень в сером костюме и бордовом галстуке. Парень шел неспешной походкой, вразвалочку, ковыряя во рту зубочисткой. У него было широкое, добродушное лицо и такой же широкий подбородок, украшенный ямочкой. От приземистой фигуры парня веяло силой и уверенностью в себе. Однако в глазах его уверенности не было. Эти глаза — серые, бойкие, суетливые, казались чужими на этом лице. Словно их изъяли у другого человека — юркого, осторожного, боязливого и хитрого, какого-нибудь менеджера среднего звена, который решил подсидеть своего босса и набирался для этого решимости, — и пересадили на лицо деревенского парубка-драчуна с пудовыми кулаками.

— Иван? — окликнул его Александр Борисович. Парень остановился и посмотрел на окликнувшего его незнакомца.

— Меня зовут Александр Борисович Турецкий. Мы можем поговорить?

Парень оглянулся, словно проверял, не угрожает ли ему опасность, затем подошел к скамейке и сел рядом с Турецким.

— Кто вы? — быстро спросил он.

— Я уже представился.

— Я не об этом, — нетерпеливо тряхнул головой Медведев. — Из какой вы организации?

— А вы как думаете?

— Вы пришли задавать мне вопросы?

— Не без этого.

Турецкий достал из кармана пиджака удостоверение, раскрыл его и показал парню.

— Частное детективное агентство «Глория».

— Частное? — Медведев усмехнулся. — Никогда бы не подумал. Выглядите так, как будто вы, как минимум, следователь прокуратуры.

— А что, приходилось встречаться? — осведомился Александр Борисович.

— Только по долгу службы, — ответил Медведев. Он оглядел Турецкого внимательным, оценивающим взглядом. Кивнул на трость. — А это зачем?

— Трость? — Александр Борисович посмотрел на трость и улыбнулся. — У меня там спрятана шпага. Видели, как это бывает в кино?

Медведев тоже улыбнулся.

— Я думал, с такими ходят только наемные убийцы.

— Частные детективы тоже пользуются. Иногда. Турецкий достал из кармана сигареты, предложил Медведеву, тот покачал головой:

— Не курю. Даже не пробовал никогда.

— Правильно делали. Капля никотина убивает лошадь. Правда, до сих пор не могу понять, кому пришло в голову пичкать лошадь никотином.

Александр Борисович закурил. Иван Медведев покосился на него и медленно проговорил:

— Значит, мы с вами коллеги.

— В каком-то смысле, да, — сказал Александр Борисович. — Вы охраняете бизнесменов, стараетесь оградить их от неприятностей. А я им эти неприятности приношу. В сущности, занимаемся одним делом.

— И кому вы решили насолить на этот раз?

— Вы ведь в банке работаете? — спросил Турецкий, пропустив мимо ушей вопрос Медведева.

— Угу. Охраняю инкассаторов и все такое. А с чего это вдруг вы мной заинтересовались? Кто-то ограбил банк, пока я ходил на ланч?

— Не знаю, это меня не особо интересует.

— А что же вас интересует?

Александр Борисович посмотрел Медведеву в глаза и сказал:

— Вы.

— Ну, хоть кого-то я интересую, — усмехнулся Медведев. — И какого рода этот ваш интерес? В каком смысле интересуетесь?

— В познавательном. Медведев посмотрел на часы.

— У вас есть двадцать минут, чтобы удовлетворить свое любопытство, — сухо сказал он. — Советую вам начинать прямо сейчас, а то станет поздно.

Александр Борисович усмехнулся.

— А я уже начал. Для начала рассмотрел вашу физиономию.

— И к каким выводам пришли?

— Пока еще ни к каким. Но лицо у вас интересное.

Говоря это, Турецкий продолжал пристально разглядывать лицо собеседника — так, что тот в конце концов отвел взгляд и раздраженно произнес:

— Интересное дело. Вот вы сидите передо мной — наглый, хромой, пожилой. Ухмыляетесь. И понимаете, что я могу одним ударом стереть эту ухмылку с вашего лица. И тем не менее продолжаете ухмыляться.

— Вы, судя по всему, были хулиганом? — весело осведомился Турецкий.

— Был. И такие, как вы, здорово от меня натерпелись.

— Охотно верю. В вас по-прежнему силен боевой пыл. Вы и с виду похожи на молодого бычка. Вот только глаза вас выдают. Несмотря на мощный хребет, душа у вас нервная и чувствительная, как у девушки. Вот я смотрю на вас, а вы нервничаете. Посмотрю еще минут пять, и у вас начнется настоящая истерика.

Турецкий отчетливо увидел, как на широком лбу парня выступили крупные капли пота, хотя день не был жарким. Только теперь он разглядел, каким землисто-бледным было лицо Медведева. «Ого, да я попал в цель, — подумал он. — Похоже, паренек не спал две или три ночи. Весь измучился».

Медведев тем временем злобно сверкнул глазами и произнес гневной скороговоркой:

— Ну, потрепались и будет. Какого черта вы сюда пришли? Зачем я вам понадобился?

Вместо ответа Александр Борисович посмотрел на часы.

— Пятнадцать, — сказал он.

— Чего пятнадцать? — не понял Медведев.

— У меня осталось пятнадцать минут для разговора с вами. Итак, сами все расскажете или мне вытягивать из вас признание клещами — по слову в минуту?

— Вы о чем? — нервно спросил парень и быстро облизнул губы. — О чем я должен вам рассказать?

— О том, что натворили, — спокойно и холодно произнес Александр Борисович. — Сами додумались или кто надоумил?

— Какого черта? Я не…

— Молчать! — сказал Турецкий. — Молчать и слушать. Я не частный детектив, я — старший следователь Генпрокуратуры. Таких, как ты, пацан, я кушаю на завтрак. Дюжинами!

— Я не…

— Чего ты мне тут ваньку валяешь? Да я все про тебя знаю. Про твою маленькую жизнь, про твои жалкие обиды, про твою зависть, которая жрет тебя изнутри сутками напролет. Знаю, как ты мучился, прежде чем пойти на это дело. У меня улик хватит, чтобы упечь тебя пожизненно. За тобой след — как за слизнем, от дверей банка до самой прокуратуры, мразь.

— Ничего вы не знаете! — сорвался вдруг парень. — Попробуйте сначала пожить так, как я, тогда и узнаете!

— Миллионы людей живут хуже, чем ты, но живут честно, — с ледяной хрипотцой произнес Александр Борисович, не успев даже удивиться тому, как легко раскололся парень.

— Это вам… — выкрикнул парень и поперхнулся слюной. — Вам все дается легко! Таким, как вы, везунчикам. А я должен пахать, чтобы продвинуться хоть на сантиметр в вашем гребаном мире.

— Хватит истерик. Говори — как задумал, как осуществил?

— Это не я… Это он… Я только согласился, а он… это он все придумал?

— Кто «он»? Имя, фамилия? Быстро, если не хочешь за все ответить один!

— Качеев… Дмитрий… Мой напарник… Это он придумал… он придумал, как ограбить инкассаторов.

— Когда? Где? Быстро!

— В четверг… Через два дня… — дрожа всем телом, почти навзрыд ответил Медведев. Его пальцы судорожно сжимались в кулаки и снова разжимались. Лицо было мертвенно-бледным, но на щеках выступили алые пятна.

— Кто еще? Кто третий? — резко спросил Турецкий.

— Никто.

— Не врать!

— Да никто же, ну!.. Вдвоем… Мы все задумали вдвоем…

— Оружие?

— Два «Макарова»… У меня дома… Мы не собирались их применять! — воскликнул вдруг Медведев, вскинув взгляд на Турецкого. — Честное слово!

— «Не собирались», — мрачно передразнил его Турецкий. — Никто не собирается. Пока курок не спустит.

— Да нет же… Честное слово, мы собирались по-тихому…

Турецкий почувствовал, как в висках у него запульсировала головная боль. Глаза стало застилать желтым туманом — предвестником обморока.

Александр Борисович сжал зубы и попытался взять себя в руки.

— Честное слово… — продолжал причитать Медведев. — Я даже брать с собой его не собирался… Это Качеев…

Голос парня звучал словно сквозь ватную занавесь — тихо и глухо, постепенно уплывая все дальше и дальше.

«Нет, — приказал себе Турецкий. — Только не сейчас. Нет. Ты выдержишь. Ты сможешь. Соберись».

Александр Борисович крепко сжал кулаки и прикусил нижнюю губу.

— …и он сказал, что это будет легко… я пробовал его отговорить, но он…

Голос Медведева возвращался. Он звучал все громче и громче.

«Получилось», — выдохнул Турецкий и почувствовал, как по подбородку скатилось что-то теплое.

— Что это? — изумленно спросил парень, таращась на испачканный кровью подбородок Турецкого.

— Ничего, — сухо ответил Александр Борисович, достал из кармана платок, стер с подбородка кровь и прижал платок к кровоточащей губе. — В общем, так. Сейчас ты поедешь со мной на Петровку. Там еще раз все расскажешь, но уже с подробностями. Я сделаю все, чтобы ты получил условный срок. Слава богу, вы с Качеевым ничего еще не успели натворить. Ведь ничего? — жестко и холодно спросил он у Медведева.

Тот мотнул головой и с готовностью ответил:

— Ничего.

— Вот и хорошо. А теперь расскажи мне про генерала Свентицкого. Только правду. Ты в него стрелял?

— В кого?.. — Медведев выкатил на Турецкого изумленные глаза. — В какого генерала?.. Что-то я не…

— Генерал Свентицкий. Первый раз ты стрелял в него на улице. Второй раз попытался пробраться в госпиталь.

— Какой генерал? Какой госпиталь? Я ничего про это не знаю. Зачем вы мне это шьете? У вас всегда так, да? Мне говорили… Мне рассказывали… Стоит признаться в одном, как вы тут же вешаете еще десять…

— Кончай темнить, парень. Ты, кажется, уже убедился, что я все про тебя знаю. Ты решил отомстить за брата. Готовился долго. Много переживал. Суд учтет твое состояние, можешь быть уверен. Тем более что генерал жив. Это не убийство, это всего-навсего покушение. К тому же…

— Да что вы такое говорите? Какое покушение? — Медведев чуть не плакал. — Не знаю я никакого генерала.

— А про брата своего тоже ничего не знаешь?

— Мой брат застрелился. В Косово. Он был хорошим человеком и не хотел убивать. Его заставили. Он не выдержал.

Александр Борисович внимательно посмотрел на Медведева.

— Вот оно что, — тихо сказал он. — Значит, генерал — не твоих рук дело?

— Да не знаю я ни про какого генерала! Зачем вы меня мучаете? Зачем?

Медведев прижал ладони к лицу и разрыдался. Совсем как маленький мальчик.

Александр Борисович окончательно пришел в себя. Обморока удалось избежать, пульсирующая боль в висках утихла, желтая пелена перед глазами рассеялась. Головокружения тоже больше не было.

Теперь Турецкий смотрел на Медведева с удивлением. Было странно видеть, как этот здоровый детина с бычьей шеей и крепкими, как у коня, мускулами рыдает, как перепуганный ребенок.

«Час от часу не легче, — подумал Александр Борисович. — Однако как все повернулось. Метил в лоб, а попал по лбу. Кто бы мог подумать?»

— Я… правда… ни про какого… генерала… — хрипло, навзрыд, бормотал Медведев сквозь прижатые к лицу пальцы.

«А ведь и впрямь не знает», — подумал вдруг Турецкий. Чутье подсказывало ему, что парень не врет.

— Ну хватит, — мягко сказал Александр Борисович. — Порыдал и будет. Нам надо ехать. Вытри слезы и поднимайся. Платок есть?

Парень, не отнимая ладоней от лица, мотнул головой.

— На, возьми мой. Да бери, он чистый.

«Эх, не было печали, да черти накачали», — в сердцах думал Александр Борисович, ведя парня к машине.

6

Удар пришелся Штырю в челюсть. Штырь отлетел к стене, задев по пути журнальный столик, споткнулся о табурет и повалился на пол, сопровождаемый звоном разбиваемой посуды.

Любого другого такой мощный удар вывел бы из строя, но только не Штыря. Тот в секунду вскочил на ноги, прижался спиной к стене и, сжав кулаки, угрюмо проговорил:

— Зря ты так, Боров.

— Другого языка ты не понимаешь, — спокойно ответил ему Антон Боровой, потирая ушибленный кулак.

— Зря ты так, — повторил Штырь. — Не по-товарищески.

— Ну ладно, хватит блажить. — Боровой нагнулся, поднял с пола бутылку водки, отвинтил крышку и глотнул прямо из горла. Вытер губы и протянул бутылку Штырю. — На, хлебни.

— Не хочу!

— Хозяин — барин, — сказал Боровой, закрыл бутылку и, поискав глазами, куда бы ее поставить, поставил на подоконник. Повернулся к Штырю.

— Может, хочешь мне вмазать? — спросил он спокойно. — Ну, давай.

— Ты вождь, — сказал Штырь, трогая пальцами ушибленную скулу и хмуро глядя на Борового. — Я клялся беспрекословно тебе подчиняться.

— Тогда какого хрена ты снова начинаешь? Водки насосался?

— Вождь тоже может ошибаться, — угрюмо проговорил Штырь. — А брататься с черномазыми мы не должны. Черномазые — наши враги!

— Слушай, Штырь, что ж ты за идиот такой, а? — с усталостью и досадой сказал Боровой. — Еще раз тебе повторяю: это тактический ход. Мы просто используем их. Когда это дойдет до твоей тупой башки?

— Все равно, — с прежним упрямством произнес Штырь. — Ты сам мне рассказывал про тот эксперимент.

— Про какой еще эксперимент?

— Когда белые люди начинали читать китайские книги, одеваться, как китайцы, жрать китайскую хрень, — и как потом у них глаза стали косыми.

— А, ты про это, — усмехнулся Боровой, припомнив, что где-то с полгода назад имел неосторожность пересказать Штырю то, что услышал на лекции по философии. — Мы с тобой не собираемся жрать их еду, ходить в мечеть и бегать по городу с Кораном под мышкой. С нами ничего не случится.

— Откуда ты знаешь?

Боровой понял, что беседовать со Штырем бесполезно, и вздохнул:

— Ладно. Хрен с тобой. Ты в этом деле не участвуешь. Я дам тебе другое задание.

— Какое? — насторожился Штырь.

— Отлепись от стены и сядь. Штырь послушно прошел к дивану.

— Садись! Штырь сел.

— Ну вот. Так-то лучше, — кивнул Боровой. — Помнишь фраера, который видел нас, когда мы завалили ту девчонку?

— Из детективного агентства?

— Угу.

— Пора его использовать, — сказал Боровой и, прищурив глубоко посаженные глаза, задумчиво потер пальцами подбородок. — Мы дадим ему задание. А если он попробует отказаться — пустим его женушку-сучку по кругу.

— Мне это не нравится, — сказал Штырь. — Ты говорил, что мы не воюем с белыми женщинами.

— Он мент. А она — жена мента. Ты помнишь, что менты — такие же наши враги, как черномазые?

— Помню, — глухо отозвался Штырь.

— Вот и не выеживайся. После работы она заходит в магазин, рядом с домом. Подойдешь к ней и передашь записку.

— Какую записку?

— Которую я напишу, кретин. Отдашь ей записку и попросишь передать Турецкому. А на словах передашь привет от старого знакомого.

— Хорошо, сделаю, — сказал Штырь. Шмыгнул носом и угрюмо добавил: — Обзываться-то зачем?

— Ладно, извини, — усмехнулся Боровой. — Просто ты меня за сегодняшний день здорово достал. В общем, передашь ей записку. А я пока встречусь с самим Турецким.

Штырь нахмурился.

— Че-то я не догоняю, — сказал он, машинально трогая ушибленную челюсть. — А записка тогда зачем?

— Чтобы он понял, что мы постоянно за ней следим. Что она у нас под колпаком. И что мы всегда можем сделать ей бо-бо. Понял наконец?

— Теперь понял, — сказал Штырь, потрогал челюсть и поморщился.

7

— Ну как? — спросил Турецкий у Щеткина. — Как он тебе?

— По-моему, не врет, — ответил Щеткин. — Они и в самом деле планировали ограбление. — Майор сел на стул и закурил. — Этот второй… Качеев… уже проходил по делу ограбления обменного пункта, — продолжил он. — Правда, в тот раз всего лишь свидетелем. Кстати, грабителей тогда так и не нашли. Но теперь, думаю, он в наших руках.

— Матерого зверя поймали, — усмехнулся Турецкий.

Щеткин посмотрел на него с неодобрением.

— Зря иронизируешь. Через пару дней они собирались грабить инкассаторов. Могли погибнуть люди. Это очень серьезно.

— Да я и не иронизирую. Просто… странно все это. Идешь охотиться на лося, а приходишь с медведем.

— Тоже ценный трофей, — сказал Щеткин, дымя сигаретой. Он покосился на Турецкого. — Ты, я вижу, сильно рассчитывал на эту версию.

— Рассчитывал, — сухо сказал Александр Борисович.

— Возможно, он врет, — пожал плечами Щеткин.

— Да нет, не похоже. Но ты на всякий случай тщательней его проверь.

— Само собой, — кивнул Щеткин. Александр Борисович оглядел стены кабинета.

В сердце у него вдруг засаднило. Какого черта я вообще делаю? — подумал он. — Какое мне дело до всего этого? Я теперь пенсионер-инвалид. Мне положено сидеть во дворе и играть с другими пенсионерами в шахматы или шашки. Единственное расследование, на которое я теперь могу претендовать, — это поиск пешки, свалившейся со стола в траву.

Турецкий качнул головой, прогоняя дурные мысли.

— Что Вертайло? — спросил он.

— Да пока ничего, — ответил Щеткин. — Завтра утром встречаем его с Антоном на вокзале и ведем по городу. Авось что-нибудь и проклюнется. Парня я, кстати, проверил.

— Борового? — вскинул бровь Александр Борисович.

— Угу. Странный тип. Раньше был одним из активных участников группировки скинхедов. Громили рынки, били иностранцев. Пару раз его заметали вместе с другими хулиганами, но потом отпускали — свидетелей не было.

— Ну, это как водится, — с недоброй усмешкой сказал Турецкий.

— Но вот уже года полтора, как вестей о нем никаких, — продолжил Щеткин. — Я навел кое-какие справки. Учится хорошо, после окончания института собирается в аспирантуру. По поведению никаких нареканий.

— Прямо ангел, а не человек. Если забыть об убитой девочке.

— Да уж… Одним словом, парень как парень. Антон Плетнев еще раз наведался в «Пузо»…

— В «Пузо»? Щекин кивнул:

— Ну да. Это тот пивной бар, где коротают время скинхеды и сочувствующие им. Со вчерашнего дня у Плетнева там много добрых знакомых.

— Как же, как же, помню. — Турецкий улыбнулся, вспомнив подробный и горделивый рассказ Плетнева о стычке с бритоголовыми хулиганами. «Сорок лет, а все, как пацан», — подумал Александр Борисович. — Ну и что там?

— Плетнев выяснил, что вместе с Боровым из группировки ушли еще несколько парней. Все они — близкие друзья Борового. Плетнев нарыл имена троих из них. Первый — Сергей Кержнер. Второй — Виктор Штырев. Третий — Иван Мельников.

— Кержнер, Кержнер… — пробормотал Александр Борисович, как бы что-то припоминая. — А разве это не еврейская фамилия?

— Еврейская.

— Гм… Тогда я что-то ничего не понимаю.

— Вот и друзья Борового, видимо, не понимали, — сказал Щеткин. — Я весь день посылал запросы и выяснил следующее. В мае позапрошлого года Сергей Кержнер пропал.

— Как пропал? Совсем?

— А разве иначе пропадают? — иронично поинтересовался Щеткин.

Александр Борисович тоже усмехнулся.

— Ну-ну, хватит зубоскалить. Подробности исчезновения известны?

— Да какие там подробности. Заявление об исчезновении писала мать Кержнера. Мне прислали копию из ГИЦа. Если хочешь, можешь посмотреть.

Щеткин выдвинул ящик стола, достал лист бумаги и протянул его Турецкому.

Тот достал из кармана очки, напялил их на нос и принялся читать, шевеля губами.

— «…На работу не явился», — прочел он вслух и положил листок на стол. Посмотрел на Щеткина поверх очков. — Вижу, вы с Плетневым даром времени не теряли. Значит, наши бравые парни решили провести чистку рядов? Так сказать, очистить ряды идейных борцов от нежелательного еврейского элемента?

— Похоже на то. Я собираюсь наведаться в квартиру Кержнера с обыском.

— Ну зачем же так официально? — Александр Борисович снял очки и запихал их в карман. — Думаю, его мать и так нас впустит, если узнает, что это может помочь в поисках ее сына. Кстати, а тогда, сразу после исчезновения, там никто ничего не искал?

Щеткин слегка покраснел.

— Вы ведь знаете, как наш брат, оперуполномоченный, относится к таким делам? — сказал он. — Нет тела — нет преступления.

— Короче, никто ничего не искал, — резюмировал Александр Борисович. — Будем надеяться, что мать парня оставила его комнату в неприкосновенности. Итак, Петр, давай подытожим. Полтора года назад, или около того, несколько скинхедов вдруг вышли из группировки. Они отрастили волосы, переоделись в цивильную одежду и стали жить обычной, мирной жизнью. Ходить на учебу и работу, возвращаться к ужину домой. Но все это было лишь камуфляжем, прикрытием. На самом деле наши ребятишки не отказались от своих «великих» идей. Более того, их идеи стали еще радикальнее. Если раньше они громили рынки, то теперь решили завязать с этим баловством и взяться за настоящую борьбу. Как тебе такой поворот?

— Думаю, вполне правдоподобен, — кивнул Щеткин. — Учитывая, какие метаморфозы произошли в мышлении россиян за последние несколько лет. И во внутренней политике правительства, кстати, тоже.

— Не диссидентствуй, Петя, — с усмешкой сказал коллеге Турецкий. — Итак, наши доблестные борцы за чистоту белой расы организовали что-то вроде террористического кружка. Вернее — организации. Для начала ушли на подпольное положение, состряпали устав, программу, оформили цели и задачи борьбы…

— Вряд ли так-то уж, — с сомнением произнес Щеткин.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Александр Борисович. — Радикально настроенная молодежь любит играть в такие игры. Чтобы побольше церемоний и торжественных клятв. Не удивлюсь, если они зачитывали клятву вслух под гробовую музыку, а потом подписались под ее текстом кровью.

— Они же не сатанисты, — снова возразил Щеткин.

Турецкий пожал плечами:

— Да какая, к черту, разница? Помнишь про количество ножевых ранений? Сначала семь, потом — двенадцать. Это у них что-то вроде церемониала. Чтобы каждый из членов центрального комитета организации ударил жертву ножом.

— Центральный комитет? — Щеткин с сомнением покачал головой. — Вот уж этого-то в помине нет. Это же просто пацаны.

— Когда организация разрастается, центральный комитет просто необходим. Что-то вроде совета старейшин.

— А ты думаешь, их теперь много?

Александр Борисович вздохнул.

— Кто знает? Дерьмовые и агрессивные мыслишки распространяются быстро. Тем более, когда это касается молодежи. Спроси мою жену, — она, как дипломированный психолог, тебе подтвердит: больше половины подростков склонны к немотивированной агрессии. А тут такой прекрасный повод — встать под знамя «великой борьбы», поставить свою агрессию в услужение «великой идее». И тем самым оправдать свой природный сволочизм. Но хватит теории, вернемся к практике. Итак, бывшие скинхеды решили бороться по-взрослому. Сколотили бригаду, назвали ее «Черные волки»… а как же иначе? Тут без громкого названия не обойтись… И взялись за работу. Для начала вышвырнули из бригады еврея Кержнера.

Вывезли его в подмосковный лесок и дали лопатой по башке. А потом зарыли или утопили в каком-нибудь болоте.

— Вот с этим спорить не стану, — сказал Щеткин, с любопытством поглядывая на Турецкого и удивляясь, как ловко тот обрисовал картину происшествия (если, конечно, в ней хоть что-то есть от реальности).

— Затем, — продолжил размышлять Александр Борисович, — новоявленные «черные волки» принялись за настоящую работу. То есть за физическое устранение врагов. Однако единичные убийства мало похожи на «великую борьбу». Тогда они стали разрабатывать план какого-нибудь грандиозного деяния. Чтобы сразу, во весь голос, заявить о себе. Статьи, телерепортажи, и в каждом репортаже, в каждой статье роковое словосочетание — «черные волки».

— По-моему, ты преувеличиваешь, — сказал Щеткин.

— Может быть, — согласился Турецкий. — Но давай рассуждать дальше, авось к чему-нибудь и придем. Итак, для того чтобы почувствовать себя настоящей силой, бригаде «черных волков» нужно совершить что-нибудь грандиозное. Если вспомнить, что главная цель организации — уничтожение врага, то можно предположить, что…

Турецкий неожиданно замолчал. Его лицо осунулось, на лбу прорезались морщины. Щеткин весь подался вперед.

— Кажется, я понимаю, о чем ты, — сказал он, понизив от волнения голос. — Тот самый теракт, о котором говорил Плетнев?

Александр Борисович с усилием потер лоб.

— Ч-черт… Вот ведь до чего договорился. Да нет, все это не более чем моя фантазия.

— А если нет? — встревоженно спросил майор. — Если они и впрямь задумали что-то подобное?

— Если так, то дело дрянь, — мрачно сказал Турецкий. — И дело осложняется одним маленьким фактом… Понял уже, о чем я?

— Да, — тихо произнес Щеткин. И выдохнул: — Вертайло.

— Угу. Бывший прапорщик, спекулировавший боеприпасами. Мразь, которую генерал Свентицкий отправил на нары.

Турецкий и Щеткин переглянулись.

— За Боровым следят? — спросил Александр Борисович.

— А как же. Водят всюду. Но парень то и дело норовит ускользнуть.

— Чувствует слежку? Щеткин подумал, покачал головой:

— Вряд ли. Просто осторожничает. Пару раз за день он просил у прохожих мобильные телефоны — чтобы позвонить. Видать, боится прослушки.

— И что, давали? — поинтересовался Турецкий.

— Как ни странно, да. У парня просто дар убеждения. Харизма, как это нынче принято говорить. Глядишь, и новый Гитлер вырастет. Тем более что общество уже готово к его приходу, — добавил Щеткин.

— Опять диссидентствуешь?

— Просто констатирую, — пожал плечами майор.

— Ладно. Пора обсудить план действий…

8

Темная фигура отделилась от дерева и двинулась навстречу Турецкому. Александр Борисович остановился и стал ждать. Он узнал парня еще до того, как тот приблизился. Высокая, сухопарая фигура, руки спрятаны в карманах брюк, спокойная походка — походка волка, обходящего свою территорию.

— Здравствуйте, Александр Борисович, — поприветствовал Боровой Турецкого, останавливаясь перед ним.

Турецкий окинул его презрительным взглядом.

— А, ты. Я тебя сразу не узнал.

— Вы не слишком-то вежливы, — сказал Боровой.

Александр Борисович почувствовал, как в душе у него вскипает ярость.

— Я бы с удовольствием свернул тебе шею, — искренне сказал он.

— Вряд ли у вас это получится, — заметил Боровой. — Так что не советую и пытаться.

— Чего тебе нужно?

— Поговорить. «Возьми себя в руки», — приказал себе Турецкий, чувствуя, как внутри у него все клокочет от гнева.

— Я не настроен с тобой разговаривать, — сухо проговорил он.

На узких скулах Борового заиграли желваки.

— А мне плевать, настроены вы или нет, — сказал он. — Вам придется со мной поговорить. — Боровой повертел головой и кивнул в сторону витрины кафе. — Давайте зайдем в кофейню.

— Я спешу, — ответил Турецкий холодно. — У меня дела.

— Дела подождут. Если, конечно, вы не хотите подвергнуть опасности свою семью.

Турецкий сжал кулаки и двинулся на Борового.

— Послушай, щенок…

— Тс-тс-тс. — Боровой покачал головой. — Не стоит. Не поможет.

Турецкий остановился. Пристально посмотрел бандиту в глаза и спросил:

— Чего ты хочешь? Я никому ничего не рассказал.

— Я знаю, знаю, — закивал Боровой. — Поэтому вы и ваша жена еще живы. Давайте зайдем в кофейню обсудим дальнейшие наши отношения. Поверьте, я не хочу причинять вам вреда. И не смотрите на меня волком. Насколько я помню: волк — это я. А вы всего-навсего легавая ищейка. И хватит препирательств. Пошли!

Боровой повернулся и, не вынимая рук из карманов, двинулся к кофейне. Турецкий, секунду помедлив, зашагал за ним.

Они сели у окна — так захотел Боровой. Разговаривая с Александром Борисовичем, парень то и дело бросал в окно быстрые, внимательные взгляды.

«А он и в самом деле похож на хищника, — подумал Турецкий. — Только не на волка, а на шакала, который нашел кусок мяса и теперь спешит сожрать его, пока не пришел кто-нибудь покрупнее и пострашнее».

— Вы ведь работаете в частном детективном агентстве, — начал Боровой. — А значит, имеете знакомых и в милиции, и в охранных фирмах.

— К чему ты клонишь? — резко спросил Турецкий.

Боровой слегка прищурил темные, недобрые глаза и сказал:

— Мне нужна ваша помощь. Не бойтесь, вы не подвергнете свою жизнь опасности. И никакой уголовщины тоже не будет. Просто вы воспользуетесь своими связями и добудете мне несколько удостоверений. Уверен, вы сможете это сделать.

Турецкий ответил не сразу. Некоторое время он разглядывал лицо парня, удивляясь поразительной наглости, с которой тот предлагал ему сделку.

— Так как? — спокойно спросил Боровой и усмехнулся. — Сможете сделать это для меня?

— А что, если я скажу «нет»? — так же спокойно сказал Александр Борисович. — А потом возьму тебя за шиворот, приволоку, как нашкодившего щенка, в ближайшее отделение милиции и сдам дежурному?

— Вы этого не сделаете, — сказал Боровой.

— Почему? Что мне помешает? Боровой посмотрел на часы и ответил:

— Через минуту вы это узнаете. А пока давайте закажем что-нибудь, чтобы официанты не косились.

Боровой подозвал официанта и заказал две чашки кофе и пирожное. Едва он закончил заказ, как в кармане у Турецкого запиликал мобильник.

— Возьмите трубку, — сказал Боровой. — Это очень важно.

Александр Борисович прижал трубку к уху.

— Слушаю.

— Алло, Шурик, привет! — услышал он голос жены.

— Привет! Что-то случилось?

— Да нет, ничего. Просто твои коллеги меня одолели.

— Какие коллеги?

— Да вот только что ко мне подходил парень… очередной новый сотрудник агентства «Глория»… и вручил мне письмо для тебя.

— Где он?

— Не знаю, ушел. Всучил конверт и ушел. Турецкий крепко сжал трубку в пальцах.

— А ты где находишься?

— В магазине, — ответила Ирина Генриховна. — Зашла купить себе что-нибудь на обед. Так что это за история с письмом? Почему он тебе просто не позвонил?

— Это… — Турецкий исподлобья посмотрел на сидящего перед ним Борового. — Это такая игра. Плетнев развлекается с новыми сотрудниками. Дает им задания и назначает время, за которое они должны это задание выполнить. Что-то вроде курса молодого бойца.

— Звучит не слишком-то убедительно, — заметила Ирина Генриховна. — Он что, пьян?

— Угу. Немного. Вчера перебрал, а сейчас похмельем страдает. Вот и валяет дурака.

— Ну так и послал бы молодых за пивом. Все польза бы была. Хочешь, я вскрою письмо и прочту его тебе?

— Нет-нет, не нужно.

— Почему? — не поняла Ирина Генриховна.

— Долго объяснять. В общем, это часть задания. Ирина Генриховна ответила не сразу. Турецкий вспотел от волнения, пока ждал ее ответа. Наконец, она сказала:

— Понятно… Турецкий, ты что, развлекаешься вместе с Плетневым? Тебе сколько лет?

— Это не важно. Просто сделай, как я прошу.

— Детский сад какой-то, — иронично проговорила Ирина Генриховна. — Казаки-разбойники. Ну ладно, тут моя очередь подходит. По пути с работы куплю тебе игрушечный пистолет. Не скучай!

Жена отключила связь.

Официант поставил перед Боровым и Турецким чашки с кофе, а в центр стола — блюдце с пирожными.

— А вы это хорошо придумали, — насмешливо сказал Боровой, когда официант ушел. — Насчет игры. Хотя все равно звучало бредово.

— Хватит скалиться, свинья, — со злостью проговорил Александр Борисович, убирая телефон в карман.

Боровой слегка побледнел.

— Ну-ну, — сказал он, растягивая губы в резиновую улыбку. — Погавкайте, пока есть возможность. Теперь вы понимаете, что мои люди следят за вами. И, что самое главное, за вашей женой. Стоит мне приказать, и они порвут ее на части. А потом и до дочери вашей доберутся. И про пацаненка не забудут. Как там его… Вася?

Турецкий молчал, сверля лицо бандита ледяным, полным ненависти взглядом.

— Молчите? Вот и правильно. Раз думаете, значит, не будете дурить. Поймите, Александр Борисович, я не требую от вас ничего невозможного. Добудьте мне несколько удостоверений, и я от вас отстану. Ну, может быть, если понадобится, проведете нас через кордоны. Подстрахуете. А потом валите на все четыре стороны.

— Зачем вас удостоверения? — резко спросил Турецкий.

— Через три дня в спорткомплексе «Олимпийский» будет большой концерт, — спокойно ответил Боровой. — Мне и моим парням нужно пройти через оцепление. Для этого нам понадобятся правильные ксивы.

— Где я их возьму? Боровой пожал плечами:

— Это уже ваши проблемы. Нам сгодятся любые корочки — хоть МВД, хоть ФСБ. Узнайте, какая контора обеспечивает охрану спорткомплекса в этот день, и достаньте необходимые документы.

— А если не сработает? — спросил Александр Борисович. — Если вас все равно не пропустят?

— Это будет плохо, — сказал Боровой. — Плохо и для меня, и для вас. У вас очень красивая жена, Александр Борисович. И мои парни с удовольствием залезут к ней под юбку. К тому же…

Договорить Боровой не успел. Удар кулаком в подбородок сшиб его на пол вместе со стулом. На грохот обернулись и официанты, и посетители кафе. Менеджер с гневным и встревоженным видом заспешил к столику.

— Все в порядке! — крикнул ему Боровой, поднимаясь с пола. — Я упал! Ножка у стула раскачана!

— Ножка?

Менеджер остановился возле столика и недоверчиво посмотрел на Борового, который уже успел подняться с пола и поставить стул, перевел взгляд на Турецкого и повторил: — Ножка?

— Ножка, ножка, — раздраженно ответил ему Боровой, усаживаясь на стул. — Все в порядке. Сейчас мы расплатимся и уйдем.

— Постарайтесь больше не падать, — сказал менеджер и удалился к барной стойке, то и дело оглядываясь и бросая недовольные взгляды на Борового и Турецкого.

Турецкий между тем спокойно поднял чашку и отхлебнул кофе.

— Зря вы так, — глухо проговорил Боровой. Глаза его, скрытые под надбровными дугами, сверкали гневным холодным огнем. Казалось, еще немного — и кожа на лице Турецкого воспламенится от этого ненавидящего взгляда. — Еще раз выкинете такую штуку, и я сам займусь вашей женой.

Александр Борисович внимательно посмотрел на Борового, затем спокойным движением поднял со стола чашку и, ни слова не говоря, выплеснул ее содержимое в лицо бандиту.

Боровой не пошевелился. И даже не зажмурил глаза. Лишь когда горячий кофе потек у него по лицу, взял из стаканчика салфетку и промокнул ею мокрые щеки. На подбородке парня, в том месте, куда угодил кулак Турецкого, уже проступило темное пятно.

— Еще раз вякнешь про мою жену, и я тебя убью, — пообещал Турецкий. — Хочешь попробовать?

Зубы Борового скрипнули. Хрустнули суставы его сжатых пальцев. Лицо его покрыла такая страшная бледность, что он стал похож на мертвеца.

— А я думал, что вы благоразумный человек, — процедил Боровой сквозь зубы. — Что ж, боюсь, что мне придется…

— Я сделаю тебе ксивы, — холодно проговорил Александр Борисович. — Такие, какие ты просишь. Мне нужны имена и фотографии твоих подельников.

— Имена придумаете сами, — сказал Боровой. Затем достал из кармана конверт и бросил его на стол. — А это фотографии. Когда удостоверения будут готовы?

— Послезавтра, — ответил Турецкий. — Встречаемся здесь же, в это же самое время. И имей в виду, сопляк, если с головы моей жены упадет хоть один волос, я тебя из-под земли достану.

— Понимаю, — спокойно ответил Боровой. — Вы уже показали, как сильно ее любите. Я тоже человек разумный и не намерен попусту рисковать. Как только мои люди пройдут через оцепление, я оставлю вашу жену в покое. Даю вам слово.

* * *

Выйдя из кафе, Боровой обогнул дом и вошел в тихий дворик. Здесь он достал из кармана телефон и набрал номер Штыря. Тот отозвался почти сразу.

— Штырь? — тихо сказал в трубку Боровой, зыркая по сторонам хищным взглядом.

— Да, Боров, я, кто же еще.

— Слушай меня внимательно, Штырь. Как только сделаем дело, придешь к этой сучке домой и убьешь ее. Понял?

— Как? Ты же не хотел, чтобы мы…

— Придешь и убьешь, — повторил Боровой глуховатым и севшим от гнева голосом. — Если она успеет помучиться, я подарю тебе свой «глок».

— «Глок»? Боров, я вырву ей глаза, а потом вобью в глазницы гвозди!

— Потише ори, кретин, а то прохожие услышат.

— Извини, — понизив голос почти до шепота, ответил Штырь. — Как прошел разговор? Он проведет нас в спорткомплекс?

— Проведет. Только не нас.

— А кого?

— Скоро узнаешь, Штырь. Скоро узнаешь.

9

Кабинет Щеткина был обшарпанным и неуютным. Старые поцарапанные стеллажи, уставленные папками-скоросшивателями. Такой же потертый стол. Ну тумбочке в углу кабинета — белый пластиковый электрочайник. Окно, равно как и подоконник, не мешало бы помыть. Щеткин сидел в своем кресле, Турецкий — на стуле, прямо напротив него.

Турецкий только что закончил рассказывать про встречу с Боровым и протянул майору конверт с фотографиями.

— Вот, взгляни.

Щеткин взял конверт, вытряхнул из него несколько фотографий. Поднял первую попавшуюся и поднес ее к глазам. Лицо майора вытянулось.

— Екарный бабай! — удивленно воскликнул он.

— Вот именно, — кивнул Александр Борисович, довольный произведенным эффектом.

Щеткин просмотрел остальные фотографии, поднял взгляд на Турецкого.

— Бабы, — выдохнул он.

— Женщины, — с усмешкой поправил Александр Борисович. — Судя по лицам, очень молодые.

Щеткин поскреб в затылке.

— Н-да, дела, — растерянно протянул он. — И что все это значит? Это что, «черные волчицы»?

Турецкий пожал плечами:

— Я не знаю. Я был так же удивлен, как и ты.

— Гм… Значит, для этих барышень ты должен сделать удостоверения?

— Не только. — Турецкий указал подбородком на третью фотографию: — Это он.

— Боровой?

— Да. Щеткин взял третий снимок и внимательно его рассмотрел. Дернул щекой и с отвращением швырнул снимок на стол.

— Ну и рожа. И впрямь, волчара.

— Представь, как он выглядел пару лет назад, пока не отрастил волосы и не переоделся в цивильную одежду.

— Фантомас, не иначе, — с усмешкой сказал Щеткин. — Такой убьет не задумается. — Майор глянул на Турецкого и слегка смутился. — То есть… я не думаю, что…

— Брось, Петя, — нетерпеливо прервал его бормотание Александр Борисович. — Этот тип действительно очень опасен. Но меня сейчас больше занимает не он, а эти две барышни. Какого черта Боровой тащит их на дело?

— Это смотря по тому, что он задумал, — резонно заметил Щеткин. — Если нужно помахать ножом, то тут барышни мало пригодны. А вот если… — Щеткин снова опустил взгляд на фотографии. — Кстати, мне кажется или у одной из них действительно лицо кавказского типа?

— Тебе не кажется, — хмуро сказал Турецкий.

— Вот оно что, — четко и раздельно проговорил Щеткин и поднял взгляд на Александра Борисовича. — Они собираются взорвать бомбу, а эти две девчушки — смертницы.

Турецкий вздохнул.

— Мне тоже это пришло в голову, — тихо сказал он.

— Нужно его брать, — решительно произнес майор.

Александр Борисович покачал головой:

— Пока рановато. Возьмем с поличным.

— Но ведь они черт знает чего могут наделать! Хочешь дождаться, пока они что-нибудь взорвут?

— Тише, Петя. Тише. Ничего они не взорвут. Мы все сделаем с умом. Нужно, в конце концов, выяснить, что это за барышни и откуда они взялись. Боровой не из тех людей, которые раскалываются на допросах. И к тому же… — Александр Борисович задумчиво сдвинул брови. — Видишь ли, «черные волки» не команда чеченцев-боевиков. Это во-первых. Они искали помощи и даже обращались за помощью к тусовке язычников. Это во-вторых. Язычники им отказали. Но не исключено, что они все-таки нашли себе помощников. Мы должны выяснить, кто эти помощники. Найти и обезвредить.

— Да, — вынужден был признать Щеткин. — Ты прав. Каков план действий?

— Посмотрим, куда Боровой нас приведет. Главное, чтобы он не заметил слежки и не оторвался.

— Не заметит, — пообещал Щеткин. — Я подключу к этому делу лучших оперов. Сам бы пошел, но у меня еще прапорщик Вертайло на горбу висит. Утром едем с Плетневым его встречать.

— Давайте, — кивнул Александр Борисович. — Не забудьте рассказать, как все пройдет.

Часть четвертая «Хорошие соседи и добрые друзья»

1

Майор Щеткин терпеть не мог автовокзалы. Столпотворение автобусов, маршруток, людей, всеобщая толкотня, суматошное оживление — все это выводило его из себя, тем более что он, несмотря на то что давно уже обитал в Москве, в глубине души все еще считал себя провинциалом.

Щеткин сидел за рулем машины с мрачным лицом и, пожевывая спичку, сурово глядел в окно. Сидевший рядом с ним Плетнев, напротив, выглядел свежим, хорошо выспавшимся и слегка возбужденным. С его губ не сходила блуждающая улыбка, она словно говорила: «Я на задании; ну, теперь держись!» У Плетнева и в самом деле было прекрасное настроение. Он чувствовал, что сегодня его день. Черт знает почему, интуиция, что ли? Но была у Антона такая способность. Она не раз спасала ему жизнь «там», где свистели настоящие пули, взрывались настоящие фугасы и растяжки, и где, если ты взял в прицел врага, можешь смело нажимать на спусковой крючок.

Однако сидеть молча ему было невмоготу.

— Погода-то как сегодня разгулялась, а? — улыбкой сказал он Щеткину.

— Да, погода неплохая, — ответил, не поворачиваясь, майор.

— Может, сегодня мы наконец прихлопнем этого гуся?

— Может, и прихлопнем, — так же апатично ответил ему Щеткин.

Переговариваясь таким образом, оба сыщика внимательно наблюдали за вокзалом. В руке у майора зашуршала рация.

— Да! — рявкнул он в микрофон. — По расписанию? Вот твердь небесная разверзлась!.. — Щеткин покосился на Плетнева и подмигнул ему. — На четырнадцатый? Ага, ясно. А на нем написано что-нибудь?.. Понял.

Майор убрал рацию, посмотрел на Плетнева и сказал:

— Минуты две.

Плетнев усмехнулся и кивнул. Следующие несколько минут они просидели в молчании. Затем Щеткин вдруг поднял руку и показал в окно:

— Вон он, голубчик! Прибыл.

— Да, вижу, — коротко кивнул Плетнев.

Младшему лейтенанту Диме Саврасову было двадцать четыре года. Оперативной работой он занимался чуть больше десяти месяцев, однако в душе считал себя в этом деле настоящим докой. Особенно Диме удавалась работа в наружке. Ему уже приходилось пару раз вести настоящих матерых преступников, которые «нюхом чуют» слежку, и при этом ни разу не попасться им на глаза. Главное — выбрать правильный тип поведения и подстроить под него внешность — манеры, выражение лица, взгляд. Стать обыкновенным атрибутом улицы, одним из тысяч неприметных, заурядных прохожих. Если сумеешь попасть в тип — подопечный, даже глядя на тебя, будет смотреть сквозь тебя. Сейчас Дима изображал студента-раздолбая с всклокоченными волосами, жвачкой во рту и плеером на боку. Когда к остановке подъехал автобус с надписью «Тверь», Дима отклеился от скамейки и неспешной походкой двинулся к остановке. В ухе у него виднелся наушник «фри-хенда».

Дима смешался с народом, лениво участвуя во всеобщей толкотне, и принялся высматривать «объект». Тот, впрочем, не замедлил появиться. Выйдя из автобуса, Вертайло отошел в сторону и быстро огляделся — движением затравленного зверя.

«Эге, да ты, брат, осторожен», — с усмешкой подумал Дима.

На плече у Вертайло была потертая дорожная сумка, довольно объемная. Одет он был в драповый светлый пиджак и черные брюки.

Оглядевшись, бывший прапор резво зашагал в сторону автовокзала. Дима небрежно двинулся за ним. На ходу пробормотал в микрофон наушника кодовую фразу:

— Ленка приехала. Пойду встречать.

— Отлично, — сухо сказал в микрофон рации Щеткин. — Веди нашу красавицу.

Он повернулся к Плетневу:

— Ну, вроде все нормально. Артур и Олег — на машине. Возле станции — Дима. На тот случай, если наш подопечный решит воспользоваться метро.

— Прижали гниду к ногтю — не ускачет, — с усмешкой ответил Плетнев. И добавил, вздохнув: — Я в детстве любил следить за людьми. Просто выбирал кого-нибудь и шел за ним. А как подрос — разлюбил. Мне тогда показалось, что это как-то подло. Вроде как ты — охотник, а он — жертва. Некрасиво.

— Не любишь охоту? — поинтересовался майор.

— Не люблю, — ответил Плетнев. — Охота — это атавизм. Навроде хвоста, клыков или волосатой морды.

— Интересная точка зрения, — заметил Щеткин. — Но не могу сказать, что я с ней согласен. Мужчина не может без охоты. У него это в крови.

— Когда я много выпью, у меня в крови — сплошной алкоголь, — сказал на это Плетнев. — Но ничего хорошего в этом нет. В человеке вообще полно всякой дряни.

— Мужчина не может без охоты, — повторил майор. — Не может, и все.

— Я могу, — снова возразил Плетнев. На этом дискуссия была окончена.

Проталкиваясь в толпе пассажиров, заполонивших автовокзал, Дима старался не потерять из виду Вертайло. Стало ясно, что тот направляется к камерам хранения.

«Ну-ну, — подумал Дима, — клади свой товар в ячеечку, а мы заприметим, в какую».

Пройдя вдоль длинного ряда закрытых ячеек, Вертайло остановился перед одной из них, снова огляделся — на этот раз гораздо тщательнее, чем прежде. Затем набрал код и открыл дверцу. Из ячейки Вертайло достал спортивную сумку. Поставил ее на пол, прижав ногой к стене, затем снял с плеча свою дорожную и запихал ее в ячейку.

«Обмен состоялся, — отметил про себя Дима. И незаметно усмехнулся: — Прямо как в шпионских фильмах». Ему по-прежнему удавалось не попадаться на глаза бывшему прапору. Несмотря на осторожность, тот был не слишком внимателен.

Между тем Вертайло подхватил с пола сумку и двинулся к выходу. Когда он проходил мимо Димы, тот стоял у автомата с кофе и напитками и жал на кнопку выдачи.

— Объект поменял сумки в камере хранения, — доложил Дима в микрофон. — Номер ячейки тридцать четыре — пятьдесят два.

Теперь Вертайло шел к туалету. Дима ленивой походкой последовал за ним. Перед тем как войти в туалет, Вертайло снова огляделся. Это нелепое, пугливое движение у двери нужника не могло не вызвать улыбку.

Диме пришло в голову, что Вертайло не только ненаблюдателен, но еще и глуп. И как только ему удавалось водить за нос военную прокуратуру и самого генерала Свентицкого? Впрочем, все равно сел на нары. Хитрый, но глупый — обычное сочетание для воров всех мастей и рангов, которые рано или поздно заканчивают тюремными нарами.

Впрочем, расслабляться было нельзя.

В туалете Вертайло принялся суетливо тыкаться в кабинки, большинство из которых оказались заняты. Наконец бывшему прапору повезло, и он нашел свободную. Зашел, щелкнул задвижкой.

— Объект зашел в туалетную кабинку, — тихо проговорил в микрофон Дима. И подумал насмешливо:

«Похоже, сейчас мы увидим очередной фокус примитивного сознания».

Минуты через три дверь кабинки открылась и в образовавшийся проем выглянула пухлая физиономия Вертайло. Дима мыл руки, повернувшись к нему спиной и сгорбившись над краном.

Поняв, что опасности нет, Вертайло вышел из кабинки. Теперь на нем был дорогой льняной костюм, придавший бывшему прапорщику весьма благообразный вид.

«Быстро он, — подумал Дима. — Сразу видно — бывший военный. Как там у них в армии… пока горит спичка?» Вертайло с видом заправского шпиона подошел к умывальнику и сполоснул руки, внимательно разглядывая свое отражение в зеркале. Судя по ухмылке, появившейся на одутловатом лице бывшего прапора, он остался доволен своей «новой внешностью». Тщательно протер руки одноразовым полотенцем, поднял сумку и вышел из туалета. Дима последовал за ним, установив дистанцию и держась на порядочном расстоянии. На ходу проговорил в микрофон:

— Переоделся в туалете… Бежевый летний костюм. Веду его по залу.

Щеткин повернулся к Плетневу.

— Кроликовод-то наш… шкурку сменил, — посмеиваясь, сказал он.

— Вот она, двойная жизнь подпольного миллионера, — в тон ему заметил Плетнев. — Сейчас сядет в темно-синий «Ламборджини» и покатит в казино. А то к своей красотке Альбине. А мы с тобой поплетемся за ним на этой развалюхе.

— Она не развалюха, — обиженно заметил майор.

— В сравнении с «Ламборджини» — развалюха.

— Ну, если только так, — согласился Щеткин. — Главное, чтобы… — Однако договорить он не успел.

— Я его потерял?! — прохрипел из рации голос оперативника. — В районе правого выхода с вокала.

— Как потерял! — гаркнул в рацию майор.

— Нигде не вижу, — прохрипела в ответ рация. Щеткин сдвинул брови и покосился на Плетнева.

— И вот это твои профессионалы, — скептически проговорил тот.

Щеткин ответил коллеге убийственным взглядом.

— Я его вижу! — снова забормотала рация.

— Где он? — быстро спросил Щеткин.

— Садится в машину… «Мерседес», четырехглазый… синий металлик…

Плетнев усмехнулся:

— Надо же, почти угадал. По крайней мере, с цветом.

— Номер «ольга» ноль — девяносто восемь «маша-саша»… Московский… — продолжал докладывать оперативник. — Выехали на проспект в сторону центра.

Плетнев задумчиво почесал нос.

— Гм… Братеево в другой стороне. Странно. Куда это он намылился?

— Сейчас выясним. Поехали. Щеткин положил рацию на колени и завел машину.

2

Темно-синий «Мерседес» ловко катил по шоссе. Щеткин изо всех сил старался не отстать, пока впереди не показалась автомобильная пробка. «Мерседес» свернул с шоссе на небольшую улицу, затем въехал во дворы. Щеткин ехал за ним по пятам.

— Заметит, — тихо сказал Плетнев.

— Может быть, — отозвался майор. — А может быть, и нет. Посмотрим.

Еще минут через двадцать синий «Мерседес» подъехал к бетонной стене с надписью «Рынок» и тут остановился — рядом с белой «Газелью», на борту которой был изображен улыбающийся младенец в подгузниках.

— Вот тебе и подгузники, — усмехнулся майор, припарковывая машину к обочине на другой стороне улицы.

Возле «Газели» стоял молодой человек в черном кожаном пиджаке, высокий, темноволосый, с бледным лицом.

Дверцы «Мерседеса» открылись. Сначала выбрался водитель — невзрачный низкорослый мужичок, за ним — сам Вертайло, который на фоне водителя казался самим воплощением элегантности и благополучия.

Вертайло подошел к молодому человеку в кожаном пиджаке. Тот слегка выдвинулся ему навстречу и протянул руку. Вертайло с уважением ее пожал. Молодой человек что-то произнес и показал рукой на «Газель». Вертайло кивнул.

— Эх, навесить бы ему микрофончик на пиджак, — мечтательно проговорил Плетнев.

— Пытались, — ответил Щеткин. — Не получается. Вот и Дима его чуть не упустил. Этот прапор только с виду прост.

Мужчина в пиджаке снова начал что-то говорить, а Вертайло все кивал. Щеткин и Плетнев молча наблюдали за происходящим.

Майор толкнул Плетнева локтем в бок.

— Ну, давай, Антоша, — нетерпеливо сказал он. — Способности свои подключай. Ты же у нас знаток сурдоперевода.

— Тихо ты, — осадил его Плетнев, внимательно вглядываясь в шевелящиеся губы «кожаного пиджака». Между тем Вертайло покачал головой и достал из кармана мобильный телефон. Быстро набрал номер и приложил телефон к уху. В трубку он заговорил эмоционально, явно на что-то сердясь.

— Что говорит-то? — поинтересовался Щеткин.

— Да вроде… орет на кого-то. Щеткин усмехнулся.

— То, что орет, я и сам вижу. Что говорит-то? Плетнев молчал, щуря на прапора глаза.

— Ну? — нетерпеливо сказал Щеткин.

— Э-э… Из литературных слов только «не брошу», «пусть сами приезжают»… Остальное — матом.

— Ждет, что ли, кого-то? — дернул щекой майор. Поговорив, Вертайло убрал телефон в карман, подал знак водителю. Они оба двинулись к бетонной стене и через несколько секунд исчезли на территории рынка. «Черный пиджак» остался стоять возле «Газели». Плетнев взялся за рацию.

— Артур, можешь их вести?

— Попробую, — прохрипела в ответ рация. И чуть позже: — Нет… Поздно.

Щеткин недовольно хмыкнул.

— Работнички… Ладно. Присматривай за входом на рынок.

— Слушаюсь.

Между тем молодой человек в черном пиджаке закурил, опершись на «Газель». Невесть откуда взялись два милиционера в форме и подошли к нему.

— Вот черт, — недовольно проговорил Щеткин. — Сейчас всю мазу нам испортят. Что там, Антон?

— Просят документы на машину, — перевел Плетнев, внимательно вглядываясь в происходящее.

— Ни за что бы не догадался, — усмехнулся Щеткин.

«Черный пиджак» отвечал милиционерам сухо, затем достал из кармана документы и протянул их одному из милиционеров. Тот взял документы, изучил их, затем что-то сказал и показал рукой на машину.

— Хотят машину проверить, — перевел Плетнев, не замечая усмешки майора Щеткина.

Молодой человек небрежным жестом достал из внутреннего кармана пиджака корочку, раскрыл ее и показал милиционерам.

Плетнев присвистнул от удивления.

Милиционеры по очереди взглянули на корочку, словно не веря собственным глазам, затем отшатнулись, пробормотали что-то, торопливо отдали честь и, повернувшись, убрались восвояси.

— Ретировались с извинениями, как пишут в книгах, — прокомментировал происходящее Антон Плетнев.

— Екарный бабай! — тихо выругался майор Щеткин. — Это что еще за президент земного шара? Из наших, что ли?

Плетнев протер пальцами уставшие глаза. Посмотрел на коллегу и иронично проговорил:

— Похоже, и впрямь ваш. Не меньше майора, думаю. Серьезное дело.

— А я-то думаю, чего рожа такая наглая, — отозвался Щеткин. — Парень думает, раз обзавелся корочкой, так, значит, и Бога за бороду поймал.

— А разве нет? В нашем городе корочка — великая вещь.

— Ну, это мы еще посмотрим, — с угрозой в голосе сказал майор Щеткин. — Кстати, вон и наша парочка вернулась. Нагулялись, голуби.

Вертайло и водитель подошли к машине. Мужчина в кожаном пиджаке снова отвалился от «Газели», швырнул окурок на обочину и что-то сказал бывшему прапорщику. Тот кивнул, взял собеседника «под локоток», и оба, тихо что-то обсуждая, отошли за машину.

— Ушли, — с досадой констатировал Плетнев. — Теперь ни черта не узнаем.

— Наблюдай дальше, — сказал ему Щеткин.

Водитель Вертайло посмотрел вслед своему удалившемуся за «Газель» патрону, затем зевнул, оглянулся и поправил рукой мотню на штанах. Потом еще немного постоял, словно обдумывал, за какое дело взяться перво-наперво, смачно сплюнул на асфальт и неспешной походкой обошел машину. Затем, засучив рукава рубашки, открыл кузов «Газели» и залез туда.

— И этот скрылся, — сказал Плетнев. — За кем теперь прикажешь наблюдать?

— За машиной, — отозвался майор. — Если, конечно, у тебя нет других предложений.

Через некоторое время водитель спрыгнул из кузова и, не заперев дверцу, зашел за машину.

— Надоело сидеть! — сказал Плетнев. — Чувствую себя охотником в засаде. Дерьмо!

— Ну так иди прогуляйся, — насмешливо посоветовал ему Щеткин.

— А что, это мысль!

Плетнев быстро открыл дверцу машины и выбрался наружу.

— Антон! — крикнул ему вслед Щеткин. — Ты с ума сошел. Он же тебя узнает!

Плетнев махнул рукой и, не оборачиваясь, перебежал через дорогу.

— Чтоб тебя… — тихо выругался Щеткин, наблюдая за передвижениями Плетнева. — Как мальчишка!

Плетнев между тем достиг стены рынка и, пригнув голову, двинулся вдоль этой стены к «Газели». Шел он быстро, ловко и бесшумно, как настоящий охотник.

— А еще охотиться не любит, — пробормотал Щеткин. — Прямо индеец!

Добравшись до машины, Антон пригнулся еще ниже и быстро, одним ловким движением, запрыгнул внутрь «Газели».

— Ну, тебе виднее… — тихо сказал Щеткин, словно продолжая спор с младшим коллегой. — Хотя…

Вертайло, мужчина в кожаном пиджаке и коротышка-водитель вышли из-за «Газели». Бывший прапор и «черный пиджак» забрались в салон машины. Водитель двинулся было к «Мерседесу», но тут Вертайло высунулся из окна и что-то сердито ему крикнул, показывая на незапертую дверцу кузова.

— Неужто заметили? — усмехнулся, наблюдая за этой пантомимой, Щеткин. — Ай да шпионы!

Водитель с недовольным видом (видать, Вертайло здорово его приложил) вернулся к «Газели» и закрыл дверцу кузова. Махнул рукой Вертайло — дескать, все в порядке, можно ехать. Затем повернулся и быстро зашагал к «Мерседесу», а «Газель» тронулась с места.

— Вот черт… Щеткин поспешно завел машину.

3

Мы едем-едем-едем в далекие края, хорошие соседи и добрые друзья…

Детская песенка уже минут пять вертелась у Плетнева в голове. Привязалась и никак не хотела отпускать. Прямо наваждение какое-то.

Машину тряхнуло на ухабе, и Антон Плетнев поморщился. Он сидел на полу «Газели», между коробок с памперсами. С коробок ему приветливо улыбались розовощекие физиономии малышей. Плетнев подмигнул ближайшему малышу. Затем приподнялся и осторожно выглянул в небольшое оконце, ведущее в кабину.

Хорошие соседи и добрые друзья…

Плетнев увидел острый затылок молодого человека в кожаном пиджаке, лобовое стекло, дорогу. Вертайло не было видно. Однако Плетнев услышал его глуховатый голос.

— Валера, я в последний раз с ним работаю, понял? Они еще месяц назад нас чуть не подвели.

«Черный пиджак» что-то тихо ответил, не отводя взгляда от дороги.

— Ты думаешь? — недовольно спросил Вертайло. «Черный пиджак» ничего не ответил, лишь кивнул. Замолчал и Вертайло, видимо, обдумывая его слова. Около минуты ехали молча. Затем Вертайло снова заговорил, голосом взвинченным и сердитым:

— Я не верю в эти сказки про налет, про то, что всех постреляли… Что хочешь со мной делай.

«Черный пиджак» что-то коротко сказал таким тихим голосом, что Плетнев снова не расслышал его ответ. Зато бывшего прапора было слышно хорошо.

— Они имеют дело с опытным человеком, поверь мне! — раздраженно заговорил он. — Если они думают, что меня так легко обвести вокруг пальца, они сильно ошибаются. Я человек мирный, но если они хотят, чтобы я показал зубы…

— Плюнь и разотри, — перебил его «черный пиджак», повышая голос. — Ты, между прочим, только в плюсе. Партия у тебя, задаток ты уже получил. Не понимаю, чем ты недоволен? Все идет путем.

— Мне плевать! — рявкнул в ответ Вертайло. — Я получаю товар и сразу его сдаю. За деньги. Это мой принцип, и я не намерен от него отступать.

— Я понимаю, понимаю. Чего ты так кипятишься?

— Да надоело уже слушать этот бред! За кого они меня, вообще, держат? Что я им, пацан из подворотни? Ей-богу, скоро возьму ствол и начну сам отстреливать эту шваль! Достали, бля!

— Ну, со стволом у тебя проблем не будет, — посмеиваясь, сказал «черный пиджак». — Ствол не член, перезарядил — и порядок.

«Черный пиджак» сипло хохотнул.

— Зря скалишься, — угрюмо сказал Вертайло. — В нашем деле без уважения нельзя. Дашь слабину — сразу в дерьмо втопчут. Вокруг одни волки. Даже не волки — шакалы.

— Шакалы обычно на падаль прут, Миша. А волки предпочитают свежую кровь. Пока тепленькая.

— Умный, да?

— Просто передачи про животных люблю смотреть. И тебе советую. Иногда много интересного показывают. Есть, например, такие зверьки — лемуры. Лупоглазые, пугливые, с пальцами врастопырку, как у нового русского. Так вот, эти лемуры…

— Уймись. Я тебе про дело, а ты мне про лемуров. Хрень какая-то.

Сидя в кузове, Антон Плетнев внимательно прислушивался к разговору.

— Мне не хватало еще перевозкой и хранением заниматься, — продолжал ворчать Вертайло и стукнул по чему-то в ногах, вероятно, по сумке, которую взял из ячейки камеры хранения (Плетнев видел, как дернулась его рука, обтянутая светлой льняной тканью).

— А ты его выбрось, — смеясь, посоветовал «черный пиджак». — А лучше в милицию сдай. Я помогу. Орден получишь!

«Ага. Значит, все-таки милиция, — подумал Плетнев. — Ну-ну. Болтай дальше».

— Заткнись! — рявкнул на собеседника Вертайло. — И не зли меня! Я и так на пределе.

Продолжая прислушиваться к болтовне в кабине, Плетнев достал из кармана небольшой нож. Выщелкнул лезвие и повернулся к ближайшей коробке.

— Прости, парень, ничего личного, — шепнул он изображению малыша, затем воткнул нож в картонную коробку и аккуратно, по шву, взрезал ее.

Проделав эту работу, Плетнев сложил нож и убрал его в карман, а взамен достал из кармана маленький фонарик, размером не больше шариковой ручки. Включил его и сунул в зубы, направив маленький, тусклый сноп света на коробку. Плетнев пощупал упаковку подгузников и не обнаружил ничего подозрительного. Он прощупал следующую. Затем, нахмурившись, достал ее из коробки.

— До чего дожил, руки уже стали трястись, — продолжал жаловаться Вертайло. — Вот, посмотри! — Вертайло вытянул перед собой руку. Пальцы его мелко подрагивали. — Видал? В Косово не тряслись, а тут ходуном ходят.

— Бросай пить, и не будут трястись, — посоветовал «черный пиджак».

— Поучи еще меня, — огрызнулся Вертайло. — Много вас, учителей, развелось. Отстреливать некому.

— Сплюнь, дурак. Ты наговоришь…

Между тем Плетнев взвесил упаковку на ладони, затем снова достал нож и аккуратно взрезал ее. Внутри упаковки он обнаружил продолговатый сверток.

— Ну, здравствуй, — тихо сказал Плетнев свертку и принялся его разворачивать. Развернув, едва удержался, чтобы не присвистнуть. Внутри свертка был упрятан небольшой пистолет необычной формы и коробка с патронами.

Плетнев взвесил пистолет на руке и прошептал:

— Полимеры.

Затем тщательно осмотрел пистолет и усмехнулся:

— Давно не виделись, приятель. Соскучился?

Плетнев принялся методично простукивать коробки с памперсами, вслушиваясь в звук. Вторую, третью, четвертую, пятую…

Внезапно машина дернулась и остановилась. Плетнев быстро глянул в окошко и увидел, что «Газель» заехала на какой-то склад.

— Приехали, — сказал напарнику «черный пиджак». — Давай, вываливайся.

— А то без тебя не разберусь, что мне делать, — огрызнулся в своей манере Вертайло.

Антон Плетнев пригнулся и спрятался за коробками, сжимая в руке пахнущий маслом новенький пистолет. Вертайло и «черный пиджак» выбрались из машины. Плетнев поднял голову и осторожно выглянул в окошко. Он обнаружил, что «Газель» стоит посреди большого складского ангара. Повсюду виднелись какие-то ящики на поддонах. Рядом красовались автопогрузчики. Вертайло стоял возле «Газели» и сладко потягивался.

— Хватит потягиваться, не в постели, — весело сказал ему «черный пиджак».

— Поболтай мне еще, — отозвался Вертайло. — Давай, открывай кузов. Посмотрим, что там у тебя.

Плетнев услышал шаги «черного пиджака» — шаги эти приближались. «Черный пиджак» остановился перед дверью кузова.

— Сейчас достану, — сказал он. Скрежетнула скоба запора.

— Подожди, — услышал Плетнев голос Вертайло. — Я проверю, ребята ушли или нет.

Послышались звуки удаляющихся шагов. «Черный пиджак» принялся что-то негромко насвистывать. Было слышно, как он снова открыл дверцу и забрался в кабину. Плетнев повернулся к окошку.

Острый затылок молодого человека качнулся, когда он слегка наклонился, чтобы включить радио. Заиграла музыка. Воспользовавшись «шумовой завесой», Плетнев быстро запаковал пистолет обратно в пачку, пачку сунул в упаковку с подгузниками, а упаковку запихал в коробку.

Пора было линять отсюда.

Плетнев вдруг вспомнил, как пару лет назад сидел вот так же в одном вонючем сарае с автоматом в руках и выглядывал на улицу в узкую щель между досками. Патронов оставалось с полрожка. А с улицы звучала чужая, непонятная речь, которая, из-за чуждости русскому уху, казалось зловещей и угрожающей. Вспомнил Плетнев отчаяние, охватившее его тогда, ощущение полной безысходности… Под ложечкой неприятно засосало. Плетнев поморщился — воспоминание было омерзительное.

«Сейчас совсем другое дело, — сказал он себе. — Перед тобой не суровые боевики, а трусливые мрази, которые обмочат штаны от одного грозного окрика».

Плетнев тихо подполз к двери кузова. Обернулся и глянул в окошко. Острый затылок «кожаного пиджака» мерно покачивал головой в такт несущейся из динамиков песенке.

«Музыкальный ты наш», — с усмешкой подумал Плетнев.

Он снова достал нож и попытался открыть дверь. Дверь не поддалась. «Кожаный пиджак» принялся напевать. Голос у него оказался визгливый и насквозь фальшивый.

Сто шагов назад тихо на пальцах. Лети, моя душа, не оставайся…

Плетнев поморщился: «Бывают же такие кретины — ни в одну ноту не попадает. Хоть бы волну сменил. Черт…»

Сто шагов назад… Притяженья бо-о-ольше нет.

От кошачьих завываний «кожаного пиджака» у Плетнева начинала побаливать голова. Сквозь щель в двери Плетнев попытался приподнять лезвием ножа внешний запор. Запор начал поддаваться, но неохотно.

«Ну, давай же, родной, давай…»

Орудуя ножом, Плетнев периодически поглядывал на окошко. «Черный пиджак» по-прежнему подергивал головой в такт музыке. Прежняя песня закончилась, началась другая — еще зануднее предыдущей.

«И как у него голова не отвалится?» — думал в сердцах Плетнев.

Засов медленно поднимался. Обернувшись в очередной раз, Плетнев увидел в окошко, что из дальнего угла склада к машине шагает Вертайло. Отбросив запор, сыщик тихонько надавил на дверь плечом.

— Ну же… — прошептал он.

— Ну как там? — окликнул бывшего прапорщика «кожаный пиджак».

— Порядок. Никого нет. Можешь доставать.

— Сейчас сделаю.

«Кожаный пиджак» выбрался из кабины, отряхнул брюки и двинулся к кузову. Небрежно дернул за ручку дверцы. Сноп света залил кузов.

«Кожаный пиджак» взялся за ближнюю коробку.

— Чего стоишь? Помогай! — крикнул он бывшему прапору. — Ну же!

— Помогай-помогай. Теперь я еще и грузчик, — проворчал Вертайло.

Однако присоединился к «кожаному пиджаку» и помог ему вытащить коробку.

Антон Плетнев, успевший выскочить из кузова в самый последний момент, лежал в узком пространстве между «Газелью» и ящиками в поддонах.

— Ну и хрен ли? — выругался Вертайло. — Я что, это на горбу потащу? Давай перегружай на кар.

— Вот ты человек! — возмутился «кожаный пиджак». — Ты вообще без жалоб не можешь?

— Поменьше базлай, побольше делай, — недовольно отозвался Вертайло. — Я надрываться не намерен.

— Тьфу ты, зараза!

«Кожаный пиджак» сплюнул на бетонный пол, затем схватился за край коробки и попытался вынуть ее из кузова. Что-то треснуло, и на бетонный пол со стуком рухнула упаковка.

— Не понял… Что за хрень?

Пистолет, выпавший из взрезанной упаковки, упал в нескольких сантиметрах от лица Плетнева.

— Что за хрень? — повторил Вертайло. «Кожаный пиджак» повернулся и посмотрел на пистолет.

— Успел порыться? — рыкнул на него Вертайло. — Любопытство некуда девать?

Бывший прапор подошел к пистолету, нагнулся и поднял его, не заметив вжавшегося в коробки Плетнева.

— Ты совсем больной, Мишаня, — обиженно отозвался «кожаный пиджак». — Ты воякам предъявы кидай, понял? Я тебе не мальчик.

— Ладно, извини. День такой…

Вертайло повертел в руке пистолет, прицелился из него в стену, снова повертел, поцокал языком и пробормотал:

— Хороша игрушка.

— Подарил бы, — насмешливо предложил «кожаный пиджак».

Вертайло криво ухмыльнулся.

— Запросто. Плати пятнадцать тонн и забирай.

— Жадный ты.

— Ага. — Вертайло по-ковбойски крутанул пистолет на пальце. — А ты у нас щедрый. На чужие деньги. Ты лучше мне покупателей побыстрее найди. Только нормальных. А то все только грозишься.

— Не блажи. Все будет.

— Когда? — сухо поинтересовался Вертайло и наставил пистолет на партнера.

Тот посмотрел на пистолет, нахмурился.

— Я, между прочим, уже два часа как на Петровке должен быть, — сказал он. — Как раз по этим делам.

Вертайло пожал плечами:

— Ну так иди.

— А ты без меня разберешься? — прищурил глаза «кожаный пиджак».

— Да уж справлюсь как-нибудь.

— Ну смотри. — «Кожаный пиджак» протянул прапору руку. — Все, Миша. Я помчался. Позвоню.

— Давай, не скучай. И держи нос по ветру.

«Кожаный пиджак» повернулся и зашагал к выходу. Вертайло проводил его взглядом, нахмурился, покачал головой. Затем осмотрел пиджак, брезгливо отряхнул запачкавшийся рукав и усталой походкой направился к кару.

Дождавшись, пока Вертайло усядется в кар и покатит по узкому проходу между ящиками, Плетнев осторожно выбрался из-под «Газели».

— Ну, теперь домой — с докладом, — усмехнулся он.

4

Последние два дня Боровой с утра до вечера мотался по городу, делая необходимые приготовления и ведя последние переговоры с нужными людьми. Нервы его были на пределе.

Дожидаясь в баре Вертайло, Боровой решил выпить водки, чтобы хоть немного расслабиться. И выпил. В голове немного прояснилось, тело действительно расслабилось, мысли потекли ровнее.

Вертайло ему не нравился. Было в этом плюгавом мужике что-то отталкивающее, заискивающе-предательское, что-то невероятно пошлое и подлое. Вертайло, несмотря на всю свою изворотливость и хитрость, так и не научился придавать лицу нужное выражение. К примеру, он приветливо улыбался собеседнику, но глаза его при этом говорили: «Дай только шанс, скотина, и я сожру и тебя со всеми твоими потрохами. Сожру и не подавлюсь».

Вертайло был из тех, кому никогда не доверяют и с кем имеют дело по крайней необходимости. Боровой знал, что несколько лет назад Вертайло проворовался и угодил в тюрьму. Была какая-то история с краденным провиантом… или с крадеными сапогами… что-то в этом роде. Прапор крал у своих, у русских, чтобы продать барахло мусульманам. За одно это стоило раскроить ему морду. (Ох, с каким бы удовольствием Боровой это проделал!)

Но Вертайло был полезен, а потому Боровой общался с ним вежливо и, по возможности, уважительно.

Вертайло показался в дверях бара точно в назначенное время. Оглядел зал своими крысячьими глазами, увидел Антона Борового и зашагал к нему, огибая столы и стулья и расплываясь по пути лицом в приветственную улыбку.

— Мой юный друг! — сказал он, останавливаясь у столика. — Сиди, сиди, не вставай!

Они пожали друг другу руки. Пожатие у Вертайло было крепким, но каким-то осклизлым, словно пальцы бывшего прапора были выструганы из крепкого, но уже начавшего загнивать пня.

Вертайло бухнулся на стул, вытянул ноги и блаженно проговорил:

— Фу-у… Устал, как собака.

— Много работали? — вежливо поинтересовался Боровой.

— Не то слово. Бегаю по городу с утра до вечера. — Вертайло посмотрел на опустевший графин и облизнул кончиком языка толстые губы. — Водку пил? — поинтересовался он, хитренько щуря на Борового начавшие заплывать глаза.

Тот кивнул:

— Угу.

— Любишь это дело?

— Смотря по настроению. Вертайло улыбнулся.

— Я тоже. Но сейчас с большим удовольствием дерну пивка. Поддержишь меня?

Боровой покачал головой:

— Нет. После водки пиво не пью. Башка потом болит.

— О как! — весело произнес Вертайло. — А я ничего, привык. Чем еще водку полировать, как не пивом? Эй, любезный! — окликнул он официанта. — Принеси-ка мне пива и чего-нибудь солененького.

— Чипсы подойдут?

— Тащи! Ну-с, — снова повернулся к Боровому Вертайло. — Деньги при тебе?

— При мне, — ответил Боровой.

— Все?

— До последней копейки.

— Хорошо. — Вертайло достал из кармана сигареты и закурил.

Боровой дождался, пока он закончит с этим, и спросил:

— Где товар?

— С товаром все в порядке, — ответил Вертайло. — Он в машине. Передашь мне деньги, потом мы выйдем, дойдем до машины, и там уже получишь свой товар. Не в кабак же мне его тащить! — весело заметил Вертайло и как-то по-особенному противно хихикнул.

«До чего ж мерзкая харя, — подумал Боровой. — И это тоже — русский человек. Сколько говна среди нас. И сколько работы впереди».

— Вы привезли именно то, что я просил? — уточнил Боровой.

— Разумеется. А ты что, сомневаешься? Запомни, сынок: прапорщик Вертайло никогда никого не кидает. Сколько заказал — столько я и привез. Как говорили у нас на складе, «пересчитайте и распишитесь». О, а вот и пиво!

Пиво Вертайло пил большими глотками, блаженно закатывая глаза и качая круглой плешивой головой.

— Вещь! — сказал он, ополовинив кружку. — Все-таки нет в мире ничего лучше свежего, холодного пива. Хотя нет, вру. Водка, пожалуй, лучше. Но только холодненькая, под соленые грибы и горячий рассольник.

Боровой дождался, пока Вертайло договорит свою околесицу, и сказал:

— Мне бы хотелось побыстрее завершить сделку.

— А ты куда-то торопишься? — вздернулся Вертайло.

— Тороплюсь. У меня много дел. Лицо Вертайло посмурнело.

— Ну пиво-то хоть дашь мне допить?

— Только если быстро, — сказал Боровой.

— Ох, какой ты скорый. — Боровой отхлебнул пива и добавил наглым голосом: — Сначала деньги покажи, а потом уже права качай.

— Пожалуйста.

Боровой достал из портфеля кожаную барсетку и положил ее на стол.

— Здесь все, — сказал он. — Будете пересчитывать?

— А ты как думал?

Вертайло взял барсетку, расстегнул молнию и запустил внутрь пухлые пальцы. Считая, он то и дело поднимал голову и шнырял глазами по залу.

— Боитесь слежки? — поинтересовался Боровой. Вертайло скривил губы.

— Береженого Бог бережет, — сухо ответил он и продолжил считать.

Боровому стало невыносимо скучно смотреть на этого раздобревшего кощея, противно слюнявящего пальцы и погружающего их в барсетку с таким видом, будто это — мраморная ванна со святой водой (Антон видел одну такую по телевизору).

Наконец Вертайло удовлетворенно кивнул, застегнул барсетку и убрал ее в сумку.

— Теперь я могу забрать товар? — спросил Боровой.

— Можешь, сынок. Конечно, можешь. Но сначала я допью свое пиво.

Слово «сынок», сказанное пренебрежительным, насмешливым тоном, взбесило Борового. Он перехватил руку Вертайло, когда тот почти донес кружку до своих мокрых, приоткрытых губ, сложенных в трубочку для удобства поглощения пива. Кружка дернулась, плеснув пивом.

Вертайло посмотрел на смуглые пальцы, держащие его за запястье, и поднял удивленный взгляд на Борового.

— Ты чего?

— У меня мало времени, — сказал Боровой. — Я хочу получить товар. Немедленно.

Вертайло натянуто усмехнулся, затем облизнул губы и сказал:

— Товар так товар. Зачем так нервничать? Сейчас рассчитаюсь и пойдем.

Боровой отпустил руку Вертайло. Тот подозвал официанта и быстро расплатился.

По улице они шли рядом — коротконогий, плотный и потный Вертайло и Антон Боровой — суровый, худощавый и жилистый, как бойцовский пес.

Перед тем как открыть багажник, Вертайло еще немного повыкобенивался. Боровой молча и терпеливо выслушал его плоские остроты. Наконец багажник открылся, и взору Антона предстали три спортивные сумки, набитые битком.

Машина Вертайло стояла в безлюдном переулке. Вокруг не было ни души. И все-таки он сильно волновался. Это было видно по тому, как подергивалось его лицо, как нервно и пугливо оглядывался он.

Боровой, напротив, был абсолютно спокоен. Он по очереди открыл сумки и просмотрел их содержимое.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Вертайло. — Все в порядке?

— Похоже, что так, — кивнул Боровой.

— Ну тогда давай — подгоняй свою тачку и перегружай сумки. Да побыстрее, я не собираюсь здесь отсвечивать. — Он нервно сглотнул слюну, снова огляделся и, инстинктивно наклонившись к Боровому, тихо проговорил: — Может, мне пока отогнать машину в другой переулок?

Боровой захлопнул крышку багажника и холодно ответил:

— Никуда не уезжай. Я подъеду через пять минут.

— И все-таки я…

Боровой повернулся и, не слушая причитаний Вертайло, двинулся к автостоянке, где оставил машину — старенькую «восьмерку», которую время от времени брал у двоюродного деда.

«А ведь Вертайло — свидетель, — неожиданно подумал Антон. — Если что случится, он сдаст меня с потрохами. Хорошо бы от него… избавиться».

Боровой невольно оглянулся и посмотрел на Вертайло. Тот как раз забирался в машину, суетливо и нервно, словно собирался эту машину украсть.

«Точно сдаст, — подумал Боровой. — Ну, ничего. Закончим с делом — возьмемся и за него».

Антон представил, как длинное лезвие стилета входит в мягкое брюхо Вертайло, и почувствовал приятное возбуждение. Да, было бы здорово прирезать этого хряка, но… Вертайло еще может быть полезен. У него большие связи и большие возможности. Да, без него придется туго… Хрен с ним, пускай живет.

Боровой открыл дверцу «восьмерки» и забрался в салон.

5

Турецкий, майор Щеткин и молодой оперативник Дима сидели за маленьким столиком в скромной кофейне на Дмитровке. Оперативник был взволнован. Он много слышал о Турецком и от старших коллег, и от более информированных сверстников, но видел легендарного «важняка» впервые и потому слегка робел.

— Рассказывай, — приказал ему майор Щеткин.

— Да, собственно… Я в отчете все изложил, — начал было парень, но Щеткин его бесцеремонно прервал.

— Почитаем и отчет, — сказал он, — но пока давай своими словами.

— Хорошо…

Оперативник откашлялся в кулак и начал рассказывать — немного сбивчиво, но зато не упуская деталей и подробностей.

Турецкий слушал внимательно, чуть склонив голову набок. В пальцах его дымилась сигарета, о которой он, похоже, совсем позабыл. При упоминании о барсетке с деньгами веки бывшего «важняка» слегка дрогнули, но через мгновение лицо его снова сделалось бесстрастным.

— Боровой перегрузил спортивные сумки в свой багажник, они пожали друг другу руки, уселись в машины и разъехались, — закончил рассказ оперативник и остановился, чтобы перевести дух.

Турецкий зажег новую сигарету, выпустил струю дыма и задумчиво произнес:

— Судя во всему, в сумках было оружие.

— Вероятно, так, — кивнул Щеткин. — Но зачем Боровому столько стволов? Он что, решил взять с боем Кремль?

— Кремль не Кремль, но акцию он задумал не шуточную.

— Так, может, его пора остановить? Пока он не наделал бед. Прищучим и Вертайло, и Борового с его развеселой компанией.

Александр Борисович задумчиво сдвинул брови.

— Я вот что думаю… В сумках может быть не только оружие. Там может быть и кое-что пострашнее.

— Что может быть страшнее стволов? — прищурился Щеткин.

— Бомба? — тихо ахнул молодой оперативник. Щеткин молча на него посмотрел. Снова перевел взгляд на Турецкого.

— Ты это имел в виду? — поинтересовался он у Саши.

— Возможно, — ответил тот. — Вертайло может приторговывать и взрывчаткой. Не думаю, что Боровой пойдет в атаку на Кремль, но вот устроить взрыв в каком-нибудь магазине — это ему вполне по зубам.

— А значит?

— А значит, лучше немного повременить, — сказал Турецкий. — Боровой искал союзников. Язычники во главе с Батей отказали ему в помощи, так?

Так, — сам себе ответил Александр Борисович. — Куда он мог пойти после них? К кому?

— Может быть, и ни к кому, — заметил Щеткин. — В банде Борового, как минимум, двенадцать человек. А может быть, и больше. Они вполне могут осуществить теракт своими силами.

— И все-таки мы его еще немного поводим, — сказал Турецкий. — А потом прикроем его шайку-лейку — всю, разом. С поличным возьмем.

— Это опасно, — сказал Щеткин.

— Опасно, — согласился Александр Борисович. — Но рискнуть стоит. Главное — не спускать с Борового глаз. Пусть им занимаются лучшие опера.

Турецкий посмотрел на молодого оперативника, тот слегка покраснел и невольно распрямил плечи.

— Вот такие, как этот, — сказал Турецкий, пряча улыбку.

— Что ж… — Щеткин неопределенно пожал плечами. — Может быть, ты и прав. Ну а что с Вертайло? Брать его или пускай тоже погуляет?

— С Вертайло все понятно, — коротко сказал Турецкий. — Он вор. А вор должен сидеть в тюрьме. Думаю, водить его больше не имеет смысла.

— Значит, берем, — удовлетворенно кивнул Щеткин. — Нужно только согласовать наверху. И еще — неплохо бы устроить проверочку… Чтобы все тихо да гладко…

Он искоса посмотрел на Турецкого.

— Намекаешь на Меркулова? — сухо спросил Александр Борисович.

Щеткин кивнул:

— Угу. Я слышал, что у тебя с ним… разногласия. Но ведь общаетесь?

— А то как же! — усмехнулся Турецкий. — Не волнуйся, Петя, сделаю. Да ты и сам мог бы. Но лучше подбирай молодцев для захвата.

Оперативник Дима кашлянул в кулак.

— Если вы не против, я хотел бы в этом поучаствовать, — вежливо сказал он.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Щеткин. — Ты им занимался, тебе и карты в руки.

6

Последние несколько дней Антон Плетнев пребывал в приподнятом состоянии духа. Это не могло укрыться от Турецкого. Подходя к «Глории», он искоса посмотрел на коллегу и с улыбкой сказал:

— Ну вот тебе и мотив.

— Да, Саша, — кивнул тот. — Мотив, как говорится, налицо. Вертайло, как я понимаю, еще на службе этим занимался и сел по мелочи, чтобы на больший срок не попасть. А Свентицкий, видать, дело это просто так не оставил и… — Он быстро глянул на Турецкого и отвел взгляд. — Кстати, забыл сказать. Там Меркулов приехал. Дожидается…

По лицу Турецкого пробежала тень.

— И что? — сухо сказал он. — Я должен галстук надеть?

— Да нет, это я так, проинформировал.

— Обожди. У тебя сигареты есть?

— Может, не надо сейчас? И потом, там Меркулов ждет.

— Ничего, подождет. Он мне не начальник. Он просто наш гость. Посетитель, коллега… Как хочешь называй. Так есть у тебя сигарета или нет?

Плетнев достал из кармана пачку «Кент», вытряхнул одну сигарету и протянул ее Турецкому.

— Легкие? — скривился тот.

— Другие не курю, — ответил Плетнев. — И с этими-то надо завязывать.

— Ладно, черт с тобой.

Александр Борисович взял сигарету и закурил от зажигалки Плетнева.

— Я что хотел сказать, — заговорил он каким-то смятым голосом. — Пока все не утрясется, нам с тобой надо Ирину и Ваську отправить… куда-нибудь в деревню. На пару дней.

— Я только «за», — с готовностью ответил Плетнев, у которого давно уже было неспокойно на душе оттого, что Васька и Ирина Генриховна находятся в Москве — под постоянным наблюдением отморозков.

— У тебя есть на примете подходящее место?

— Дай соображу… — Плетнев задумался. — Вообще-то у меня приятель в Малаховке живет… Думаю, он не будет возражать.

— Это хорошо. Только провернуть все это нужно быстро и профессионально. Чтобы наши с тобой «друзья» не смогли отследить.

— Нужен хороший водила, который сможет, если что, оторваться от погони.

— Водилу я тебе найду, — сказал Александр Борисович. — Займешься этим?

— Конечно. Хоть сейчас.

Турецкий задумчиво посмотрел на коллегу сквозь облако сигаретного дыма и сказал:

— Сейчас и займись. После того как поговорим с Меркуловым. А с Ириной я поговорю сам.

— Это будет непростой разговор, — тихо заметил Плетнев.

— Ничего. У нас с ней часто бывают непростые разговоры, — сказал Турецкий. — Одним больше, одним меньше. Ну ладно. — Он швырнул окурок в урну и взялся за трость. — Пошли. А то господин заместитель генпрокурора совсем заскучает.

И они вошли в офис «Глории».

7

Константин Дмитриевич Меркулов сидел на диване с чашкой чая в руке. Завидев Турецкого, он улыбнулся и по привычке — на правах старого друга — хотел приветливо сострить, однако Турецкий не дал ему такой возможности.

— Здравствуйте, Константин Дмитриевич, — равнодушно произнес он, не подавая Меркулову руки и проходя к креслу.

Меркулов слегка растерялся, но тут же взял себя в руки.

— Привет, бродяги, — дружелюбно сказал он. — Ну что, ребята, поработали на славу! Улики железные. Торговля оружием… Я думаю, надо брать этих ореликов с поличным. — Константин Дмитриевич поставил чашку на столик и вытер губы тыльной стороной ладони. Посмотрел на Турецкого. — Что думаешь, Сань?

— Брать, конечно, надо, — спокойно ответил Турецкий. — Но по-умному. — Он повернулся к Плетневу. — Антон, ты говорил, у них там — раритетное спецоружие?

— Угу, — кивнул Плетнев. — Пистолеты из углепластика. Для бесшумной стрельбы.

— И стоят, наверное, недешево?

— Да уж как пить дать, — усмехнулся Плетнев. — Такие игрушки стоят огромных денег.

Александр Борисович кивнул, словно услышал именно то, что ожидал.

— И на черном рынке наверняка большим спросом не пользуются, — сказал он. — Скорее всего, это был специальный заказ.

— Ну да, — отозвался, качнув гривой седеющих волос, Меркулов. — А с клиентами у них, похоже, вышла какая-то неувязка. Значит, теперь сбыть все это богатство будет для них затруднительно. Ты это имеешь в виду?

— Да, — сказал Александр Борисович. Он сдвинул брови и задумчиво проговорил: — Если бы у нас была возможность выкинуть на черный рынок сообщение о том, что кто-то хочет купить именно эти пистолеты?.. — Турецкий поднял взгляд на Меркулова. — Кстати, Щеткин утверждает, что в Свентицкого стреляли именно из такого оружия.

— Вот тебе улика, которую можно сделать неопровержимой, — откликнулся Меркулов. — Надо действовать!

Однако Турецкий не спешил с выводами.

— Времени у нас маловато, — сказал он после паузы. — Вдруг им подвернется другой заказчик? Подставных лиц искать — это процесс долгий… — Александр Борисович повернулся к Плетневу: — Антон, ты говорил, с Вертайло работает человек из органов?

— Что? — вздернулся Меркулов. — Что это еще за закрытая информация? Почему вы мне сразу об этом не сказали? Кто такой?

Плетнев ответил слегка смущенно:

— Парень с Петровки… Вертайло ему как раз задание дал заказчика найти.

— Так что же вы?.. — с досадой начал Меркулов, но Турецкий не дал ему договорить.

— Скорей всего, этот парень работает в отделе по незаконному обороту оружия, — спокойно и рассудительно изрек он. — Его надо прижучить. Щеткин… — Турецкий сделал паузу и покачал головой. — Нет, Щеткин вряд ли нам поможет. Чин слишком маленький. Да, Антон, вижу, у нас проблема.

Лицо Меркулова пошло пятнами. Он еле сдерживался, чтобы не раскричаться.

— Слушай, Турецкий, — заговорил он обиженным и рассерженным голосом. — Хорош уже! Ты что, мстишь мне?

Турецкий ничего не ответил и даже не посмотрел в его сторону.

Меркулов встал с дивана.

— Сань, думай что хочешь, но я сделал для тебя все, что мог. И если я не оправдал твоих ожиданий, то извини, я — не Бог. Но ты никогда не сможешь обвинить меня в том, что я тебе не помогал.

Турецкий по-прежнему молчал.

— Что ты молчишь? — повысил голос Меркулов. — Разве я не прав?!

Повисла пауза. Александр Борисович медленно поднял взгляд на Меркулова и так же медленно проговорил:

— Ты можешь нам еще раз помочь, Константин Дмитриевич?

— Да я только о том и говорю, — взволнованно ответил Меркулов, которого странное поведение друга сбивало с толку. — Только что именно ты имеешь в виду? Какого рода помощь тебе нужна?

Турецкий с Плетневым переглянулись.

— Нагрянешь в МУР с прокурорской проверкой? — спокойно поинтересовался у Меркулова Александр Борисович.

Некоторое время Меркулов молчал, обдумывая предложение. Потом вздохнул и кивнул:

— Ладно. Куда ж я от вас денусь? Сегодня же все и сделаю. — Он поднял руку и посмотрел на часы. — Если время позволит. Но для начала нужно узнать, что это за тип?

— Механизм уже запущен, — пошутил Турецкий. — Не думаю, что это займет много времени. Щеткин должен позвонить с минуты на минуту. Как только позвонит, я тут же перезвоню тебе.

8

Прокурорская форма всегда была Константину Дмитриевичу к лицу. Китель подчеркивал его широкие плечи, прямую не по годам осанку, гордый взлет львиной головы. Он шел по коридору с видом спустившегося с неба божества.

В последние годы Меркулов сильно сдал. Стали все чаще побаливать суставы. Голова стала совсем белой. Лицо прорезали резкие, глубокие морщины. Иногда, глядя на себя в зеркало, Константин Дмитриевич с грустью осознавал, что время его близится к закату. Что впереди осталось не так уж много лет, а за ними… Впрочем, о том, что его ждет за ними, Меркулов думать не хотел. Хватило бы здоровья поработать еще лет пять — и то было бы хорошо. А то вон Турецкий… намного младше, а за какой-то год превратился из сильного, молодого мужчины в пожилого, побитого жизнью инвалида. С тростью ходит, в обмороки падает. И этот взгляд… взгляд затравленного волка.

Меркулов поморщился и тряхнул головой — нельзя так думать о друге. С ним еще все будет в порядке. Врачи сейчас хорошие, организм у Турецкого всегда был железный. Бог даст, все еще вернется в норму.

Дежурный, сидевший за столиком, завидев Меркулова, вскочил с места с такой быстротой, словно в стул была встроена маленькая катапульта, и отдал честь.

Меркулов кивнул и с холодной вежливостью поинтересовался:

— Вы не подскажете, где кабинет майора Столешникова?

— Четыреста двенадцатый, — отрапортовал дежурный. Сделал широкий жест рукой и пояснил: — Сразу после поворота направо.

— Благодарю, — так же холодно проговорил Меркулов и зашагал дальше по коридору.

Майор Столешников, молодой еще человек, в черном кожаном пиджаке, сидел за столом и просматривал лежащие перед ним стопкой бумаги. В дверь постучали.

— Входите! — громко сказал Столешников, не отрываясь от бумаг.

Дверь кабинета открылась, и на пороге возник Меркулов во всем наводящем трепет великолепии своего прокурорского наряда.

Столешников раскрыл было рот, но тут же поднялся со стула, отчеканив:

— Здравия желаю!

— Садитесь, майор, — по-начальственному холодно разрешил Меркулов.

Столешников сел, не сводя с гостя озабоченно-растерянного взгляда. Константин Дмитриевич вошел в кабинет и сел в кожаное кресло, прямо напротив Столешникова.

Тот сглотнул слюну и спросил дрогнувшим голосом:

— Чем могу помочь, товарищ генерал-полковник?

— Видите ли, в чем дело, майор, — заговорил Меркулов, сверля лицо Столешникова холодным, немигающим взглядом. — У меня к вам конфиденциальное дело.

— Ка… какое? — заикаясь, спросил Столешников.

— Я бы хотел приобрести партию спецоружия.

Лицо майор вытянулось, на щеках появились алые пятна.

— То… товарищ генерал, я не…

— И немедленно, — спокойно сказал Меркулов. — Познакомьте меня, пожалуйста, с прапорщиком Вертайло.

9

Шагая по влажной, покрытой выбоинами, плотно утоптанной тысячами ног дороге, Боровой смотрел по сторонам и дивился. Он и представить не мог, что в Москве, пусть даже на самой ее окраине, стоят целые ряды «деревенских» избушек. Серый покосившийся штакетник заборов, облупленные резные ставни на темных окнах. Такое ощущение, что ты попал в какую-то умирающую деревушку где-нибудь в средней полосе России, а не в московский район Жулебино, который (Боровой специально справлялся в Интернете) считался одним из самых благоустроенных в столице.

Забавно было то, что по другую сторону проспекта высились башни и «китайские стены» вполне современных новостроек. Там виднелись витрины магазинов и ресторанов, в одном месте мелькнул даже боулинг. А по эту сторону скособоченные избушки таращились на своих младших белоснежных сестер, как древние, прибитые к земле годами старухи на восемнадцатилетних рослых девиц.

Нужный дом Боровой увидел сразу. По виду он не отличался от остальных избушек, но прямо возле калитки через штакетник был перекинут красный ковер, служивший опознавательным знаком.

Боровой подошел к калитке, положил пальцы на ржавую ручку и легонько надавил. Калитка с душераздирающим скрипом распахнулась, впуская гостя на грязный дворик, уставленный полусгнившими ящиками и грязными полосатыми сумками, из которых торчали горлышки таких же грязных бутылок.

Боровой пересек двор, подошел к окну и стукнул в него костяшками пальцев. Стекло опасно задребезжало в гнилой раме.

— Эй! — крикнул Боровой. — Есть кто дома?

Внутри послышались голоса. Затем громыхнула старая массивная щеколда, и дверь избы приотворилась. Боровой увидел ухмыляющееся лицо Умара.

— Здравствуй, Антон, — приветливо поздоровался тот. — Входи в дом, ты правильно пришел.

Антон шагнул через высокий порог и, войдя в темные, пахнущие затхлым сени, пожал протянутую руку чеченца.

— Далеко же ты забрался, — сказал Боровой.

— Э, какой далеко? — усмехнулся Умар. — До метро три остановки на автобусе. Считай, центр Москвы!

Умар засмеялся мелким, сухим смехом. Боровой почувствовал острое желание заткнуть ему рот кулаком, но сделал над собой усилие и тоже усмехнулся.

— Да уж, хата с окнами на Кремль, — сказал он. — Мы в дом пройдем или здесь будем пылью дышать?

Умар посторонился и сделал широкий жест рукой.

— Проходи, дорогой. У меня уже и «поляна» накрыта.

Боровой двинулся в глубь дома, к маячившему впереди светлому квадрату дверного проема.

— Голову пригни, — сказал Умар. И вовремя, потому что Антон как раз входил в комнату и, не предупреди чеченец, впаялся бы лбом в низкую притолоку.

— Карлики здесь, что ли, жили? — проворчал Боровой.

— Русские жили, — тихо проговорил у него за спиной Умар.

Боровой обернулся.

— Это шутка, — сказал Умар. Улыбнулся и повторил: — Шутка! Проходи в комнату, дорогой. Давно тебя ждем. Соскучились уже.

Боровой прошел в комнату. На ветхом, потертом диванчике сидел знакомый уже ему чеченец Аслан. Он кивнул Антону, но с кресла не поднялся.

Насчет «накрытой поляны» Умар не обманул. Прямо перед креслом стоял небольшой круглый стол, а на нем бутылка коньяка, пара бутылок красного вина и тарелки с закусками.

— Садись, Антон, в ногах правды нет, — весело сказал за спиной у Борового Умар.

Боровой сел во второе кресло, а сам Умар примостился рядом с Асланом, на диване. Пока Антон оглядывал комнату, Умар открыл бутылку и разлил по бокалам вино. Протянул один бокал Боровому.

— Держи, партнер!

— Я не пью, — сказал Боровой.

— А за мое здоровье? Боровой дернул щекой и ответил нехотя:

— Один бокал, и все.

— Какой базар. Бокал так бокал, насиловать не станем. Да, Аслан? — Умар подмигнул своему товарищу. Тот, однако, остался серьезен.

— Много болтаешь, Умар, — сухо проговорил Боровой. — К делу пора переходить.

— Выпьем и сразу перейдем. Ну, давай!

Они чокнулись. Умар одним глотком ополовинил бокал и почмокал сизыми губами. Боровой слегка пригубил и поставил бокал на стол.

— К делу, — сказал он.

— К делу так к делу, — прищурил черные глаза Умар.

Боровой поднял с пола сумку, с которой пришел, и поставил ее на диван. Судя по усилию, с каким Боровой это проделал, сумка была очень тяжелой. Боровой расстегнул молнию и жестом пригласил чеченца заглянуть в сумку.

Умар скосил глаза на Аслана и сказал:

— Проверь. Аслан встал, обошел диван, нагнулся над сумкой.

Поковырялся в ней немного, поднял взгляд на Умара и кивнул.

— Все в порядке? — спросил Боровой.

— Да, Антон, все в порядке, — ответил Умар.

— Ты обещал показать мне кандидатов.

— Кандидаток, — поправил его Умар. — Аслан, сделай.

Аслан кивнул и вышел в соседнюю комнату. Вернулся он через несколько минут, и не один: за ним шли две девушки в темных платьях. Шли тихо, молчаливо, опустив глаза в пол. Одна была брюнетка, по виду — жительница Кавказа, вторая (к полной неожиданности Борового) — светлоглазая блондинка. Волосы у обеих были гладко зачесаны назад и скручены в хвосты.

Девушки прошли в комнату и остановились. Брюнетка продолжила смотреть в пол, а блондинка слегка приподняла голову и скользнула взглядом по лицу Борового.

— Вот, Антон, как и обещал, — сказал радушным голосом Умар. — Эти две шахидки послужат Аллаху, когда…

— Умар, он русский? — неожиданно произнесла блондинка.

— Что? — не понял Умар.

— Это мужчина — русский? — тихо повторила свой вопрос девушка.

Умар нахмурил лоб и кивнул:

— Да, Зурна, русский. Как и ты.

Девушка пристально посмотрела на Борового и спросила:

— Почему он здесь?

— Он с нами, Зурна, — ответил ей Умар. — Он поможет нам в нашей святой борьбе. — Ведь поможешь, Антон?

— А куда ж я денусь, — ответил Боровой и хотел было усмехнуться, однако встретился взглядом с девушкой и почему-то не улыбнулся. Она смотрела на него прямым взглядом, в котором были и любопытство, и недоверие, и решимость.

— Ну? — снова обратился Умар к Боровому. — Ты хотел посмотреть, и ты посмотрел. Они могут идти?

— Да, — ответил Боровой. — Они могут идти.

Умар сделал знак Аслану. Тот что-то буркнул по-чеченски — девушки повернулись и, как прежде, гуськом вышли из комнаты. Как только дверь за ними закрылась, Умар повернулся к Боровому и сказал:

— Ну? Что скажешь? Понравились тебе мои смертницы?

Боровой разлепил спекшиеся от напряжения губы и произнес таким голосом, словно каждое слово давалось ему с неимоверным трудом:

— Она и правда русская?

— Зурна? Да, Антон, русская. Ее Зоя зовут. А Аслан прозвал ее Зурна. Ей тоже так больше нравится. А почему ты спрашиваешь?

— Я… Я думал, что они обе чеченки.

— Чеченки — не чеченки, какая разница? Аллаху ведь все равно. Главное, чтобы правоверные были. А Зурна — мусульманка.

— Почему? То есть… как это случилось?

— Просто. Вышла замуж за чеченца. Приняла ислам и переехала с ним в Грозный. Потом мужа убили русские, а она осталась одна.

— Но почему она согласилась умереть?

— Умереть за Аллаха почетно, Антон.

Боровой помолчал, потом спросил:

— Ты заплатил ее семье деньги?

Умар усмехнулся.

— Заплатил немного. И еще заплачу, если она сделает все, как надо. Как говорят русские: «не подмажешь — не поедет». А почему ты спрашиваешь?.. А-а… Она тебе понравилась, да? — Умар тихо засмеялся и прицокнул языком. — Хорошая девочка, Антон. И в постели тоже. Я пробовал.

— Как пробовал? — изумился Боровой. — А разве у вас это… положено?

— А разве у вас не положено спать с собственной женой, Антон? — хитро сощурив глаза, поинтересовался Умар.

— Так она…

— Моя жена, — кивнул Умар. — И вторая, Тамуся, тоже. И следующие тоже будут моими женами. Им нужна поддержка, Антон, и я ее им даю. Как это говорят у русских… Я вселяю в них уверенность — вот как. Я вселяю уверенность, а Аллах — веру. Вместе мы наполняем их жизнь смыслом.

— Какая же это жизнь? — усмехнулся Боровой. — Это смерть.

— Смерть — это часть жизни, брат. Ты еще молодой, но когда-нибудь поймешь. Ну, хватит об этом. Давай поговорим о деле. Взрывчатки ты принес много. Взрыватели у меня есть. Бомбы мы сделаем сами. Взрывы будут хорошие, много человек пострадает.

— Ты уверен?

— Не сомневайся.

Скрипнула дверь, и в комнату вошел Аслан. Он снова уселся на диван, лицо его по-прежнему ничего не выражало, словно было вылеплено из глины. Заговорил Умар.

— Ты говорил, что придумаешь, как провести их на стадион. Придумал?

Боровой кивнул:

— Да. У них будут специальные удостоверения.

— Это хорошо.

— Главное, чтобы бомбы сработали! — с неожиданным жаром сказал Боровой.

Умар посмотрел на него, прищурив черные глаза.

— Бомбы сработают, — сказал он спокойным голосом. — Клянусь Аллахом.

— А девчонки твои не подведут?

— Не смогут, — ответил Умар. — Если что-то пойдет не так, я сам взорву эти бомбы.

— Дистанционным пультом? Умар кивнул:

— Да. — Он чуть склонил голову набок и посмотрел на Борового лукавым, «восточным» взглядом. — Я выполнил уговор, Антон, — сказал он. — Теперь дело за тобой. Думаю, что ты меня не обманешь.

— Я свое слово держу, — сурово проговорил Боровой. Он встал с кресла. — Мне пора. Привезешь ко мне девчонок завтра утром — я их проинструктирую. И переодень их. Чтобы не выглядели как чучела.

— Созвонимся, брат, — с улыбкой сказал Умар. «Лесная обезьяна тебе и брат, и сестра, и жена, сволочь», — подумал Боровой, глядя на ухмыляющуюся физиономию чеченца. Он уже было повернулся к двери, но вдруг остановился, чуть-чуть помедлил, словно обдумывал какую-то мысль, затем проговорил глуховатым голосом:

— Если бомбы не взорвутся, Умар, я тебя убью.

— Они взорвутся, — ответил чеченец.

— Ну, пока.

— Будь здоров, дорогой!

Боровой повернулся и зашагал к выходу.

«Обманет или нет?.. Обманет или нет?..» — вертелось у него в голове. Он не доверял Умару в первую встречу, но сейчас он не доверял ему еще больше. Впрочем… как можно доверять черномазому? Правильно говорит Штырь: хороший черномазый — мертвый черномазый. Ну, ничего. Главное, сделать дело, а там поглядим. В конце концов, ему это тоже выгодно.

Успокоенный этими мыслями, Боровой распахнул калитку и, испытывая большое облегчение, покинул этот мерзкий, заставленный гнилыми коробками дворик-«гадюшник».

10

Двери склада были массивными, обитыми железом, как двери какого-нибудь старинного амбара.

— Ну, чего встал, приятель? — весело осведомился у Столешникова оперативник Дима. — Жми.

Столешников смерил Диму презрительным взглядом, словно говоря: «щенок, что бы ты понимал в жизни?» Затем протянул руку и нажал на кнопку вызова, расположенную рядом со складской дверью. Внешне Столешников выглядел спокойно, но мертвенная бледность ясно свидетельствовала о том, каких усилий ему это стоило.

— Кто там? — послышался из динамика мужской голос.

Столешников слегка наклонился и негромко проговорил:

— Миша, это Столешников. Мы приехали. Открой.

— Открываю, — ответил из динамика голос Вертайло.

Раздался щелчок и вслед за ним тихий писк. Столешников взялся за ручку и потянул тяжелую дверь на себя. Дверь поддалась.

Переступив порог, Дима оглядел склад быстрым, внимательным взглядом.

— Чего встал? Шагай давай, — окликнул его через плечо Столешников.

Дима зашагал за ним.

В самом конце склада, возле деревянных ящиков и картонных коробок, стоял Вертайло, а рядом с ним — плечистый парень в черной форме с блямбой какого-то охранного агентства на рукаве.

Вертайло смотрел на приближающуюся пару спокойно и внимательно. Дима покосился на Столешникова. Тот был по-прежнему бледен, по впалому виску сбежала капля пота.

— Спокойно, майор, не трясись, — тихо сказал ему Дима. — Срок идешь себе сокращать.

— Заткнись, щенок, — процедил сквозь зубы Столешников.

Они подошли к Вертайло. Тот окинул худощавую фигуру оперативника быстрым взглядом и улыбнулся.

— Рад знакомству! Он протянул Диме руку.

— Я тоже, — сказал оперативник, пожимая ее. Вертайло перевел взгляд на Столешникова и коротко спросил:

— Сколько?

— Как договаривались, — ответил тот. — Четыре коротких, два длинных. Я не ошибаюсь? — уточнил у Димы Столешников.

Тот мотнул головой:

— Не ошибаетесь. Все верно.

Вертайло подергал пальцами нос и сказал, на этот раз обращаясь к Диме:

— Насчет цены в курсе, да? Сто четыре.

Дима поднял перед собой полиэтиленовый пакет, в котором угадывались брикетики денег, и весело сказал:

— Вся сумма при себе, как и договаривались. Пойдем смотреть?

Столешников стоял рядом с Димой, нервно переминаясь с ноги на ногу. Вертайло внимательно на него посмотрел. Сдвинул брови и тихо спросил:

— Что-то не так?

— Ты о чем? — глухо отозвался Столешников.

— Выглядишь плохо.

— А, это. — Столешников махнул рукой, затем поднес руку к лицу и осторожно потрогал пальцами щеку. — Зуб болит. С утра. К стоматологу сходить не успел.

— Зуб? — повернулся к нему Дима. — А вы водкой пополощите. Мне обычно помогает. А потом — анальгинчику. До стоматолога дотянуть хватит.

Столешников мрачно на него посмотрел и так же мрачно проговорил:

— Разберусь. — Затем перевел взгляд на Вертайло. — Так мы идем? Чего резину-то тянуть?

— Ишь, какой скорый, — усмехнулся Вертайло. — Не терпится водкой полечиться? Ладно, идем. Только вдвоем, а ты здесь подожди.

— Я пакетик оставлю? — с усмешкой поинтересовался Дима, обращаясь к Столешникову и протягивая ему пакет с деньгами. — Посторожи, служивый.

Столешников взял пакет и поставил его на бетонный пол у своих ног. Дима повернулся, чтобы идти за Вертайло, но тут его окликнул охранник.

— Вот это лучше снять, — сказал он, показывая на наушник «фри-хенда», укрепленный на ухе у Димы.

— Да без проблем.

Дима снял наушник, вынул из кармана мобильник и отдал все охраннику.

— Только побережнее с этим, — сказал он. — Больших бабок стоит.

— Не бойтесь, не сломаю.

Охранник передал «фри-хенд» Столешникову, а сам быстро и умело обыскал Диму.

— Порядок? — весело поинтересовался тот.

— Порядок, — ответил охранник, обращаясь не столько к Диме, сколько к Вертайло.

11

Вертайло, оперативник Дима и охранник зашли в подсобное помещение и закрыли за собой дверь.

Столешников посмотрел растерянным взглядом на дверь, потом на пакет, стоящий у его ног. Вытер ладонью пот со лба и тихо пробормотал:

— Что ж я делаю?.. Я же вколачиваю гвозди в собственный гроб.

Он обернулся и посмотрел на тяжелую дверь склада.

Бежать?.. Да, надо валить отсюда. Валить подальше!

Столешников сделал движение по направлению к двери, но тут же в растерянности остановился. Нет, бежать было нельзя. Потому что некуда. А так — может быть, еще и пронесет. Помощь следствию и все такое. Может, дадут условно?

Столешников горько усмехнулся и покачал головой: «Кого ты обманываешь, парень?»

Скрипнула дверь. Из подсобки вышли Дима и Вертайло. Вслед за ними из подсобки буквально вывалился охранник с тяжелой коробкой в руках. Вертайло и Дима остановились возле стола, охранник подошел к ним и поставил коробку на бетонный пол.

— Здесь все, — сказал Вертайло, обращаясь к Диме. — Можете проверить еще раз. Сами.

Дима присел возле коробки, открыл ее и принялся ворошить промасленные свертки. Вскрыл один и вытащил пистолет, взвесил его на ладони, удовлетворенно улыбнулся и убрал обратно. Затем развернул второй сверток, побольше. Вынул из него казенную часть винтовки, тщательно ее осмотрел и не удержался:

— Хороша.

— Еще бы, — усмехнулся Вертайло. — Фирма веников не вяжет. Последняя разработка.

— Да, вещь, — снова похвалил Дима и убрал винтовку в коробку.

— Ну? — спросил его Вертайло. — Все в порядке?

— Да. — Дима поднялся на ноги. — Стволы я посмотрел, теперь можете пересчитать деньги. — Он повернулся к Столешникову и весело ему подмигнул.

Столешников, все еще бледный и потный, поднял пакет с деньгами с пола и протянул его охраннику. Тот взял пакет и принялся выкладывать пачки с деньгами на стол. Выложив все, стал сдирать с них резинки и частями опускать в счетную машину, стоявшую тут же, на столе.

— Ну что, господа компаньоны, — обратился Дима к Вертайло. — Неплохо бы обмыть нашу сделку, а?

— Сейчас обмоем, — тихо ответил Вертайло, не сводя жадного взгляда с денег.

Наконец охранник закончил с подсчетом, повернулся к Вертайло и глухо проговорил:

— Двух сотен не хватает.

— Серьезно? — воскликнул Дима. — Черт! У меня барсетка в машине. — Он повернулся к Столешникову: — Слышь, Валер, будь другом, дай две сотни, а я тебе потом отдам.

— Сейчас посмотрю, — ответил Столешников. Лоб его покрылся испариной. — Если найду…

Он поднял руку и откинул полу пиджака. Из-за пояса у него торчала рукоять пистолета. Молниеносным движением Дима выхватил пистолет из-за пояса Столешникова и направил его на Вертайло.

— Что за…

— Грабли кверху! — рявкнул Дима. — Милиция!

— Да ты… — забасил было охранник, двинувшись на Диму.

Послышался грохот сносимой двери, и в следующую секунду склад заполнили собровцы в масках, с автоматами наперевес. Вертайло открыл от изумления рот и в тот же миг полетел на пол, сбитый с ног одним из собровцев.

12

Видок у Вертайло был невзрачный. Волосы всклокочены, лицо помято, под глазом бывшего прапора темнел синяк, на разбитой губе запеклась кровь. Он сидел, понурив голову и уставившись бессмысленным взглядом на свои руки, на запястьях которых чернели наручники.

Напротив него, за широким столом, вперив взгляд в физиономию Вертайло, сидел Меркулов. Рядом с ним — офицер военной прокуратуры, крепкий мужчина с квадратным подбородком. Чуть поодаль, на стуле у окна, закинув ногу на ногу, обосновался Плетнев.

— Ну? — строго спросил Меркулов. — Что вы на это скажете, Вертайло?

Вертайло дернул подбородком и истерично произнес:

— Повесить на меня заказуху вам не удастся. Я не стрелял в генерала. У вас нет никаких доказательств.

— Сами, возможно, не стреляли, но…

— Я не имею никакого отношения к смерти… к ранению Свентицкого, ясно вам? Да, он посадил меня. И я терпеть его не могу. Но я не Монте-Кристо, чтобы мстить. Я мирный обыватель. Вы сами приезжали ко мне и все видели. Я живу тихой, незаметной жизнь. Никому не мешаю, никого не обижаю. Я честный человек, ясно вам?

— Да уж, — усмехнулся Меркулов. — Честный торговец оружием.

Вертайло скрежетнул зубами.

— Да, — визгливой скороговоркой сказал он, — я продал шесть стволов и получу за это шесть лет. Но покушение на генерала Свентицкого, тем более двойное, вам на меня не повесить!

Меркулов и офицер военной прокуратуры переглянулись.

— В Свентицкого стреляли из пистолета, аналогичного тому, который вы сегодня «продали», — сухо сказал Меркулов.

— Да ну? — нервно усмехнулся Вертайло. — А вы нашли, из какого именно?

Меркулов мрачно засмеялся. Затем взял со стола бумаги, просмотрел их и швырнул обратно на стол. Поднял тяжелый взгляд на Вертайло и сказал:

— Генерал дал нам некоторые интересные материалы из вашей биографии.

— Это они? — кивнул подбородком на бумаги Вертайло. Облизнул губы и осклабился. — Что, очухался уже?

— На ваше счастье, да. Вы отсидели три года из пяти за продажу обмундирования в тысяча девятьсот девяносто девятом году.

— Спасибо, что напомнили.

— Вы тогда явились с повинной. Это и определило столь малый срок. Однако Свентицкий до конца не верил в такой совестливый поступок с вашей стороны. И продолжал изучать материалы по фактам хищения оружия в вашей части. Главный на тот момент обвиняемый застрелился. Однако косвенные свидетельства падали на вас.

Вертайло смотрел на Меркулова пылающими глазами. Если бы взглядом можно было убить, Меркулов давно был бы мертв.

— А несколько месяцев назад, — продолжил Меркулов спокойным голосом, — к генералу пришел его сослуживец, переведенный в Тулу, и рассказал про крупное хищение спецсредств со склада на военном заводе. И что главный подозреваемый скрылся. Этого человека задержали вместе с вами.

Щеки Вертайло обвисли, на лбу прорезались мелкие морщины. Он отвел взгляд и мрачно уставился в пол.

— Генерал имел с вами беседу по телефону, — снова заговорил Меркулов, — после которой вы поняли, что от нового срока не отвертеться, и решились на убийство.

Вертайло снова облизнул губы. Нервно дернул плечом и так же нервно проговорил:

— Меня не было в Москве в день покушения, я сто раз это говорил.

— Ваша домработница, которую в деревне вы выдавали за жену, показала, что вы два дня отсутствовали, — сказал Меркулов. — Есть также показания майора Столешникова, что вы встречались утром, в день покушения.

— Столешникова? Какого Столешникова?

— Не валяйте дурака, Вертайло. Вас задержали вместе с ним во время факта продажи оружия.

— Это не доказательство, — отрезал Вертайло. — Вам не удастся меня прижать. Второй раз не удастся.

Дверь открылась, и в допросную вошел молодой офицер, а за ним конвой. Он подошел к Меркулову, наклонился и что-то тихо проговорил ему на ухо.

Константин Дмитриевич кивнул и взглянул на Вертайло ледяным взглядом.

— Задержанный Вертайло, — сухо сказал Меркулов. — Сейчас будет проведено опознание преступника свидетелем преступления. Если у вас есть что-то еще, что вы хотите сказать следствию, то можете сделать это сейчас.

Вертайло ничего не сказал. Лишь криво ухмыльнулся, продолжая разглядывать свои руки. Меркулов повернулся к офицеру:

— Конвой, выведите заключенного.

Конвойные подошли к Вертайло, дождались, пока он поднимется со стула, проверили наручники и подтолкнули его к двери. Вертайло, конвойные, молодой офицер и сотрудник военной прокуратуры вышли из кабинета. В кабинете остались Меркулов и Плетнев.

— Какие соображения? — спросил Меркулов у Плетнева.

— Пока никаких, — ответил тот. — Чем дальше, тем запутанней.

— А ты думал, все будет просто? Просто только по телевизору, Антон. Ладно, посмотрим.

Дверь снова открылась. В кабинет вошел офицер военной прокуратуры, за ним — сержант Алферов. Он был бледен, худ. Глаза сержанта, красные, воспаленные, испуганно пробежали по лицам.

— Свидетель Алферов, — обратился к нему Меркулов. — Сейчас вам покажут несколько человек, и вы попытаетесь вспомнить, кто из них мог быть человеком, стрелявшим в генерала Свентицкого. Постарайтесь сосредоточиться и помните об ответственности в случае дачи ложных показаний.

Алферов кивнул.

Меркулов повернулся к двери и громко сказал:

— Входите.

В допросную вошли пять человек в одинаковых оранжевых костюмах. Среди них — громила охранник, которого арестовали вместе с Вертайло.

Посмотрев на вошедших, сержант Алферов вздрогнул и отвел глаза.

— С вами все в порядке? — спросил парня Меркулов.

Алферов кивнул:

— Да.

— Выпейте воды.

— Спасибо, я… Я в порядке.

— Хорошо. Внимательно посмотрите на этих людей и постарайтесь вспомнить, кого из них вы могли бы видеть первого августа.

Алферов внимательно рассмотрел каждого из пятерых, затем отвел взгляд и снова опустил голову.

— Вы кого-нибудь узнали? — спросил у него Меркулов.

Алферов покачал головой:

— Нет, никого. По лицу Меркулова пробежала тень.

— Подумайте еще раз, — с нажимом сказал он. Алферов посмотрел на него и виновато улыбнулся.

— Нет. Не могу вспомнить. Я плохо его разглядел. Меркулов недовольно крякнул, повернулся к опознаваемым и сказал:

— Спасибо. Можете выйти. Пятеро в оранжевых костюмах вышли из кабинета. У Алферова был подавленный вид.

— Готовы попробовать еще раз? — поинтересовался Константин Дмитриевич.

— Да, — прошелестел губами Алферов.

— Пожалуйста, следующие! — громко приказал Меркулов.

В кабинет вошла следующая пятерка людей в оранжевых костюмах. Одним из них был Вертайло. Меркулов обратился к Алферову:

— Посмотрите, пожалуйста, внимательно. Вы видели кого-нибудь из них первого августа?

Алферов поднял голову и робко взглянул на вошедших. Внезапно веки его дрогнули, и он слегка привстал со стула. Алферов вытянул руку и показал на Вертайло.

— Он… Да, это был он. Меркулов прищурился.

— Вы уверены?

Алферов кивнул:

— Да.

— Спасибо, Павел. — Меркулов удовлетворенно откинулся на спинку стула. — Все свободны, кроме Вертайло.

Мужчины вышли из кабинета. Офицер военной прокуратуры увел сержанта Алферова. Конвойные снова надели на Вертайло наручники.

— Ну? — сказал ему Меркулов, разглядывая его в холодный прищур. — Ты будешь рассказывать?

Вертайло коротко, по-волчьи, зыркнул на него глазами.

— Второе покушение вы мне не пришьете, — злобно проговорил он. — Я ничего не знаю про эту больницу. Он… — Вертайло показал пальцем на Плетнева. — Он видел меня в то утро в деревне.

Меркулов пожал плечами:

— Это не мешало тебе нанять убийцу. Кто это был?

Глаза Вертайло сверкнули. Он весь подался вперед, словно хотел вгрызться зубами Меркулову в горло.

— Никого не было! — взвизгнул Вертайло. — Я никого не нанимал! — Он перевел дух и хрипло добавил: — Не мое это дело. Не мое, ясно?

Часть пятая «Акция»

1

— Такие дела, — закончил рассказ Плетнев, едва поспевая за Турецким, хотя тот и шел по коридору больницы, опираясь на трость. — Надеюсь, с Ириной Генриховной и Васькой все будет в порядке. По крайней мере, в Малаховке они под надежной охраной. Это мой друг, и я отвечаю за него, как за самого себя.

— Хорошо, — сказал Александр Борисович. — Пришло время разобраться с этими «черными шакалами».

Плетнев на это ничего не сказал, но лицо его исказила такая гримаса злости, что даже Турецкому, глянувшему на коллегу мельком, стало слегка не по себе.

— А насчет Вертайло не переживай, — сказал Турецкий. — Подумай сам: с какой стати ему признаваться? От первого покушения Вертайло не отмажется — все на него показывает.

— А если свалит на аффект?

Турецкий качнул головой:

— Не думаю, что прокатит. Хотя попытаться, конечно, может. Мол, отомстить хотел за то, что он из-за генерала в тюрьму пошел.

— А что, это довод, — заметил Плетнев.

— Или вообще под психа закосить, — продолжил Александр Борисович и внезапно осекся. — Извини, старик.

— Ничего.

На скулах Плетнева заиграли желваки, вокруг рта прорезались две горькие складки. Слишком свежим было воспоминание о гибели жены и о последующей расправе, которую устроил мерзавцам за ее смерть Плетнев.

— И получит он, максимум, пять лет, — продолжил Александр Борисович. — А второе покушение — это уже рецидив. Не меньше пятнадцати… И никаким состоянием аффекта не прикроешься.

Он снова покосился на Плетнева, но ничего не сказал.

— Так-то оно так, — задумчиво проговорил Плетнев. — Только я вот чего не пойму. Вертайло тщательно подготовился к покушению, стрелял из своего бесшумного углепластикового оружия — несмотря на то что это было на улице. А второе покушение доверил какому-то дилетанту. Который мало того что не выполнил задание, так еще и стрелял из громогласного «Стечкина» без глушителя.

Некоторое время Турецкий молчал. Затем неожиданно остановился, да так, что Плетнев чуть на него не налетел.

— Что? — спросил Плетнев слегка обескураженно. Турецкий посмотрел на него и поднял палец.

— Он торопился со вторым покушением, хотел успеть прикончить генерала Свентицкого, пока тот лежит без сознания.

— Может быть, и так, — без особой уверенности в голосе проговорил Плетнев.

— Тебе это кажется неубедительным?

— Я не знаю, — честно признался Плетнев. — А что с сержантом теперь будет?

— С Алферовым-то? Да ничего с ним не будет. Прощения у него, конечно, никто просить не станет. Посадят на губу за самоволку и отпустят. Вижу, тебе это не по душе?

— Да как сказать… Если он не виноват, то, конечно, пусть гуляет. А что, если допустить, что он… — Плетнев замялся. — Ну, что есть хоть один процент вероятности, что он в этом замешан?

— Да хоть два, — сказал Турецкий. — Нет улик и доказательств — нет вины.

Беседуя, Турецкий и Плетнев подошли к палате, в которой лежал генерал Свентицкий.

Дежурный офицер у двери палаты узнал их и, пожав сыщикам руки, впустил внутрь — без особого, впрочем, энтузиазма.

Войдя в палату, Турецкий остался стоять у двери, а Плетнев прошел к высокой белой кровати, на которой лежал, выпростав руки на одеяло, генерал Свентицкий. Выглядел он неплохо. Лицо по-прежнему был осунувшимся, но кожа уже не была такой пергаментно-желтой, как в прежние дни. Судя по всему, кризис миновал, и здоровье генерала постепенно шло на поправку.

Остановившись возле кровати, Плетнев вскинул руку к виску и браво произнес:

— Здравия желаю, товарищ генерал. Рад, что вы поправляетесь.

Свентицкий улыбнулся:

— Привет, Антон. Да, вроде снова становлюсь человеком.

— А до сих пор кем были? — шутливо поинтересовался Плетнев.

— Мумией, — в тон ему ответил Свентицкий.

— Что ж, для мумии вы выглядели совсем неплохо, — пошутил Плетнев.

Генерал засмеялся, но затем внезапно закашлялся. Лицо Плетнева встревоженно вздрогнуло, но Свентицкий, заметив его тревогу, сделал рукой успокаивающий жест, словно говорил — «ничего страшного, это со мной бывает».

— Вы хотели нас видеть? — спросил Плетнев, когда генерал прокашлялся.

Свентицкий кивнул и сказал, обращаясь к обоим сыщикам:

— Садитесь, коллеги.

Плетнев сел на стул. Турецкий поблагодарил, но остался стоять, прислонившись спиной к стене.

— Мне Наташа все рассказала, — снова заговорил генерал, обращаясь на этот раз к Плетневу. — Про то, как ты рисковал жизнью, чтобы прищучить Вертайло. Я всегда знал, что ты боец, Антон, но… — Внезапно он повернулся к Александру Борисовичу: — Вы — Турецкий, не так ли?

Александр Борисович кивнул:

— Он самый.

— Я слышал про вас… Спасибо.

— Не стоит, Андрей Владиславович, — ответил Турецкий.

Генерал слегка приподнялся в постели и, поморщившись от боли, гневно проговорил:

— Вертайло этот, вот подлец! Надо было с ним еще тогда разобраться…

— Ничего, — успокаивающе сказал Плетнев. — Этот уже отпрыгался. Теперь сядет всерьез и надолго.

— Ладно… — Свентицкий снова опустил голову на подушку. — Как твой сын, Антон?

— Васька-то? — Плетнев улыбнулся. — Да ничего. В футбол играет. Говорят, подает большие надежды…

— Молодец. — На сухих губах генерала появилась мечтательная улыбка. — Мне бы тоже — мальчишку… Постреленка. Но, видать, не успел. — Свентицкий слегка качнул головой, словно прогонял наваждение, и снова посмотрел на Плетнева. — Боевое прошлое вспоминаешь? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Извините, — проговорил от двери Турецкий, повернулся и вышел из палаты.

Мешать двум боевым товарищам вспоминать прошлое ему не хотелось. Да и быть третьим лишним при чужом душевном разговоре тоже было неприятно.

2

В больничном коридоре Александр Борисович сел на диван и, взяв со столика журнал, принялся лениво его листать. Журнал был старый, если не сказать ветхий. Турецкий поднял рассеянный взгляд и посмотрел в окно, в то самое, через которое неизвестный злоумышленник выстрели в охранника генерала.

«Неизвестный? — внезапно подумал Турецкий. — Но ведь он уже известен. В генерала стрелял Вертайло. Мотив налицо, ствол тоже подходящий».

Неожиданно на ум Александру Борисовичу пришли слова Плетнева: «Только я вот чего не пойму. Вертайло тщательно подготовился к первому покушению на генерала, стрелял из своего бесшумного оружия — несмотря на то что это было на улице. А второе покушение доверил какому-то дилетанту. Который мало того что не выполнил задание, так еще и стрелял из громогласного „Стечкина“ без глушителя».

Турецкий закрыл журнал, бросил его на столик и погрузился в размышления. Действительно, было бы странно ожидать от Вертайло такой глупости. Может быть, он просто ошибся с исполнителем? Не тому доверил столь кропотливое дело? А что, такое бывает и с самыми ушлыми парнями. Время поджимало, вот и нанял для второго покушения какого-то кретина.

Александр Борисович усмехнулся и покачал головой. Да нет, ерунда какая-то получается. Турецкий машинально достал из кармана пачку сигарет, вынул одну и вставил в рот. Уже и зажигалку поднес, но тут услышал над ухом строгий женский голос:

— Здесь не курят. Хотите курить — идите в туалет или на улицу.

Александр Борисович рассеянно посмотрел на сигарету, перевел взгляд на женщину и улыбнулся.

— А, это вы. Здравствуйте! Сигарету это я по рассеянности… — Турецкий убрал зажигалку и сигареты обратно в карман. Приветливо посмотрел на девушку.

— Присаживайтесь, Наталья…

— Можно просто Наталья.

Жена генерала Свентицкого, молодая, красивая, слегка (на взгляд Турецкого) похожая на Мирей Матье, села на диван и повернула лицо к Турецкому. Их взгляды встретились.

— Александр Борисович, — заговорила Наталья, — я хотела бы поблагодарить вас. За то, что вы сделали.

— А что такого уж важного я сделал?

— Поймали человека, который стрелял в моего мужа.

— Ну, за это нужно благодарить не меня. Вернее, не меня одного, так как, признаю это с удовлетворением, моя заслуга в поимке негодяя тоже есть. Хоть и небольшая. А вообще, Антону Плетневу скажите спасибо, он вел дело. Кстати, он сейчас как раз у вашего мужа.

— У мужа? — Наталья нахмурилась и закусила нижнюю губу. — А он ничего не скажет про…

Турецкий поднялся с дивана и холодно произнес:

— Всего доброго.

Он понял, о чем хотела сказать вдова… черт, почему вдова? Жена генерала Свентицкого! Он ведь жив и будет жить! «Он ничего не скажет мужу про мою измену?» — вот как должен был прозвучать вопрос целиком.

Вот ведь бабы, кто их, дур, разберет! Изменить такому мужику с мальчишкой сержантом. Перед глазами Турецкого встало юное, смущенное лицо сержанта Алферова.

— Извините, — тихо проговорила у него за спиной Наталья. — Просто я… Не считайте, что я перед вами оправдываюсь. Или подвергаю сомнению вашу порядочность… Хотя я, конечно, оправдываюсь.

Турецкий хотел уйти, но какая-то неведомая сила удерживала его на месте. В голосе женщины слышалась неподдельная боль.

— Вы просто не понимаете, как нелегко быть женой боевого генерала, — тихо говорила она.

Турецкий посмотрел на нее через плечо и резко проговорил:

— Если нелегко, разведитесь с ним, вместо того чтобы…

Он не договорил. Однако Наталья все поняла. Она вздохнула и проговорила глухим, сдавленным голосом, словно сдерживала слезы:

— Зря я затеяла этот разговор. Простите. Вы, кажется, хотели куда-то идти?.. До свидания.

Турецкий подумал, что нужно что-то сказать, что-нибудь ободряющее или… черт его знает, обнадеживающее, что ли? Однако подходящих слов не нашлось.

— До свидания, — сказал он. — Берегите себя. И берегите мужа. Он это заслужил.

Турецкий отвернулся и зашагал по коридору к выходу, решив дождаться Плетнева в машине.

3

Антон Боровой сидел за столиком летнего кафе и тянул через соломинку кока-колу.

Турецкий подошел к столику и, не здороваясь, сел на стул. Боровой лениво поднял на него взгляд.

— А, пришли, — сказал он. — Вы опоздали на пятнадцать минут.

— Ничего, не умрешь, — презрительно проговорил Александр Борисович.

Боровой смерил его внимательным взглядом и сказал:

— Ты увез жену из города.

— Увез, — кивнул Турецкий.

— Зря. Мы все равно ее выследили.

— Вот это врешь, — спокойно сказал Александр Борисович.

Тонкие губы Борового изогнулись в холодную усмешку.

— А как ты проверишь? Если вру, ты можешь быть спокоен. А если нет… Что тогда? Ты готов похоронить свою жену и этого мальчишку?

Турецкий промолчал. Некоторое время они изучающее смотрели друг другу в глаза.

— Если ты обманешь меня, ты можешь сильно об этом пожалеть, — сказал Боровой.

— Ты тоже, — ответил Александр Борисович. Боровой обдумал его ответ и кивнул:

— Согласен. Мы зависим друг от друга. И мы надоели друг другу до смерти. Поэтому давай поскорее закончим с этим. Ты принес мне удостоверения?

Турецкий достал из сумки три удостоверения и положил их на стол. Боровой взял верхнее, раскрыл его и тщательно изучил. Затем проделал то же самое со вторым и третьим.

— Ну как? — с холодной иронией поинтересовался Александр Борисович.

— Вроде нормально. Они настоящие?

— Ага. А меня зовут Владимир Владимирович Путин. Ты что, кретин? Разумеется, корочки липовые. Если тебя и твоих подружек решат проверить по базе данных — вы влипли.

— А если нет? — хищно прищурился Боровой.

— Значит, нет, — пожал плечами Александр Борисович.

Боровой еще раз осмотрел корочки.

— К чему здесь можно придраться? — спросил он.

— Ни к чему, кроме ваших физиономий. Не слишком-то ты тянешь на капитана милиции.

— Почему? — искренне удивился Боровой.

Турецкий усмехнулся:

— Лицо такое. Скажи «спасибо» маме с папой. Наверное, делали тебя второпях.

— Все остришь? — угрюмо проговорил Боровой. И добавил с угрозой в голосе: — Смотри, не переостри сам себя. В общем, так. Завтра в шесть часов вечера встречаемся… — Боровой достал из кармана сложенный вдвое листок, разложил его и пододвинул к Турецкому. Это оказалась карта района, примыкающего к Олимпийскому. Боровой ткнул пальцем в карту: — Видишь этот крестик? Здесь мы тебя будем ждать.

— Ты и твои подружки? — уточнил Турецкий.

— Ты должен быть в этой точке в шесть часов вечера. Ни минутой позже.

— Надо же, какая педантичность, — засмеялся Александр Борисович. — Ну а что будет, если я опоздаю?

— Сам знаешь, — спокойно ответил Боровой. — Я наведаюсь к твоей жене и перережу ей горло. Если не получится сейчас, получится потом. Я жизнь на это положу. И не я один. Я отдам приказ — убить твою жену. Мои люди объявят на нее настоящую охоту. И на мальчишку тоже.

Турецкий слегка побледнел, и это не укрылось от хищных, звериных глаз Борового.

— Ты ведь понимаешь, что я не блефую, — холодно и серьезно проговорил Боровой. — Ведь понимаешь?

— Понимаю, — серьезно, без тени усмешки ответил Александр Борисович.

— Это твой единственный способ спасти ее.

Турецкий, пристально глядя в глаза Боровому, покачал головой.

— Не единственный, — сказал он. — Есть еще один.

— Какой? — прищурился Боровой.

— Убить тебя, — просто ответил Турецкий. Несколько секунд Боровой молчал, испытующе глядя на Турецкого, потом мотнул головой:

— Нет. Ты этого не сделаешь. Ты не убийца. Поверь мне, я в этом разбираюсь. Да и к чему тебе такие проблемы? Просто проведи нас завтра через кордоны, и больше ты нас никогда не увидишь.

— А если обманешь? — глухо спросил Турецкий.

— Не обману. Я разбираюсь в людях и вижу, что ты серьезный человек. А серьезный человек — это серьезный противник. Мне такой противник не нужен. И без того полно проблем. Просто сделай, как я прошу, и все. — Боровой помолчал, давая собеседнику обдумать все сказанное, затем прямо спросил: — Сделаешь?

Александр Борисович вмял сигарету в пепельницу, посмотрел Боровому в глаза и сказал:

— Я буду там.

4

Сидя в машине, Александр Борисович достал мобильник, включил его и набрал номер жены.

— Слушаю! — услышал он взволнованный голос Ирины.

— Ира, привет.

— Саня? Ну слава богу! Ты мне объяснишь, что происходит?

— Ира, я…

— Плетнев перехватил меня у подъезда и посадил в машину к какому-то парню. Сказал, чтобы я ничего не спрашивала, что ты сам мне объяснишь. Почему у тебя был выключен телефон?

— Сколько вопросов…

— А ты как хотел? Знаешь, куда меня привезли? В Малаховку! И Васятка тут же. Я впервые вижу этих людей. Кто это, Турецкий? Что происходит?

— Ты должна пожить там пару дней.

— Пожить? Ты с ума сошел? Что все это…

— Ир, не нужно вопросов, ладно? Поверь мне, так будет лучше. И для тебя, и для Васятки.

Ирина помолчала.

— А для тебя? — спросила она после паузы.

— И для меня тоже.

— Турецкий… — Ирина понизила голос до взволнованного шепота. — Турецкий, признавайся, тебе угрожает опасность?

— Нет. Она угрожала тебе, но теперь все будет в порядке.

— Так, — сказала Ирина. — Значит, опять? Ты же больше не важняк, Саня. Зачем ты лезешь на рожон?

— Душа моя, давай без истерик.

— А у кого истерика? У меня? — Ирина нервно засмеялась. — У меня нет истерики. Я просто пытаюсь понять… Черт… Кажется, у меня и в самом деле истерика. Подожди, дай прийти в себя…

Турецкий молчал, давая жене собраться с мыслями.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я пережду здесь два дня. Но, вернувшись, я потребую объяснений. Ты это понимаешь, Турецкий?

— Разумеется, — ответил, улыбнувшись, Александр Борисович. Умение жены быстро брать себя в руки и рассуждать здраво даже в самых диких ситуациях всегда удивляло Турецкого. — Ты, главное, не переживай, — мягко сказал он.

— Плетнев и Щеткин с тобой? Ты занимаешься этим делом вместе с ними?

— Да.

— Ну… тогда я спокойна. Почти спокойна. Но ты тоже не рискуй зря, ладно?

— Зря рискуют только идиоты. Я, конечно, старик, но из ума еще не выжил. Ладно, лапа, до связи.

— Можно тебе звонить?

— Можно, но лучше не стоит.

— Понимаю. Это выбьет тебя из колеи.

— Ты у меня умница, — улыбнулся Александр Борисович.

— Подожди, не отключайся. У тебя есть пара минут?

Турецкий посмотрел на часы.

— Да. А что?

— Давай разбавим разговор приятными мелочами. Это меня успокоит. Да и тебя тоже.

— О чем ты хочешь поговорить?

— У Васятки через два дня день рождения.

— Точно. — И вновь Турецкого поразила удивительная способность жены разряжать обстановку, возвращать все в обычную колею. Слушая спокойный голос жены, рассуждающей о таких обычных вещах, как день рождения, Александр Борисович почувствовал, что напряжение последних дней отпускает его. Он снова улыбнулся. — Точно. Как я мог забыть?

— Турецкий, работа работой, но ты должен зайти в магазин и выбрать ему подарок.

— Правда? Гм… Не представляю, что можно подарить ребенку на девятилетие. И потом, почему должен выбирать я?

— Потому что Вася — не девочка, — с напускной строгостью сказала Ирина.

— Что ж, известная логика в твоих словах есть. Ну, хорошо. Давай подарим ему пистолет.

— И это все, на что способна твоя фантазия?

— Увы.

— Хорошо, пусть будет пистолет. Главное, не забудь купить. Слушай, Саш… — внезапно сменила интонацию Ирина. — Мне надо было это тебе раньше сказать…

Турецкий, собравшийся уже было отключить связь, плотнее прижал трубку к уху.

— Такое начало нужно сопровождать валидолом, — невесело пошутил он.

— Знаешь, мне кажется, Наталья Свентицкая ждет ребенка.

Александр Борисович перевел дух. «Вот это поворот», — подумал он. А вслух спросил:

— С чего ты это решила?

— Помнишь, я говорила, что была в гостях у Натальи? Ну, еще когда нашла таблетку от беременности?

— Помню.

— Посреди разговора она убежала в ванную. Тогда я подумала, что она просто переживает из-за мужа. Но сейчас… Я не знаю, как объяснить. Что-то вроде озарения… Запоздалого визита приступа женской интуиции…

— Приступ женской интуиции? Звучит неплохо. И что тебе сказала эта «интуиция»?

— Наталья бегала в ванную не выплакаться, как я подумала сначала.

— Тогда зачем? — без всякого энтузиазма спросил Турецкий, которого уже начал утомлять этот разговор.

— Свентицкую тошнило в ванной. Понимаешь? Я слышала.

— Все твои выводы основываются на этом факте?

— Нет. Не только. Дело в том, что вчера я случайно встретила ее на улице. Вернее — в магазине. Она меня не увидела, и я… Ты только не ругайся, но я пошла за ней.

— Как это «за ней»? Зачем?

— Господи, Турецкий, какой же ты иногда бываешь тупой. Я решила проследить за ней. Установить «наружное наблюдение», как выражаются наши друзья из МУРа.

— Ты не перестаешь меня удивлять. И что? Тебе удалось что-нибудь выяснить?

— Удалось. Наталья поехала в институт акушерства и гинекологии. В тот, что на Пироговке. Приехала туда вечером, перед самым закрытием. И пробыла там около часа. И знаешь что?.. Она была там не одна.

— Что ты имеешь в виду?

— Она была с мужчиной. Он встретил ее возле дверей клиники. Он уже ждал ее там. Когда они встретились, он ее поцеловал. Не так, как друг, понимаешь? По виду — бизнесмен средней руки. Костюм, галстук, прическа.

Турецкий помолчал.

— Почему ты сразу не сказала об этом Плетневу? Или мне? Жена человека, в которого два раза стреляли, беременна, и, скорее всего, не от него, а ты молчишь, как рыба!

— Я хотела сказать, но потом… Вы арестовали Вертайло. Значит, убийца найден. А беременность… это ведь ее личное дело. Я не имела права рассказывать. Это же элементарная порядочность, Саня.

— А сейчас почему рассказала?

— Не знаю. Почувствовала, что нужно. Слишком много непонятного происходит, и я… Я боюсь, Сань. Боюсь за себя, боюсь за Васятку… Боюсь за тебя.

— Ладно, — мягко произнес Александр Борисович. — Я это проверю. Молодец, что сказала. А сейчас мне нужно идти. Пока! И береги себя!

— Ты тоже, Саня. Ты тоже. И не забудь купить Ваське подарок.

5

Девушка сидела на диване, сгорбившись и заложив руки между коленей, и смотрела в угол. Лицо ее было отрешенным и непроницаемым. Вторая девушка, чеченка, спала в соседней комнате. Умар привез их час назад, а уезжая, вручил Боровому двухлитровый баллон с морсом, наказав поить этим морсом девушек. «Смотри сам не пей — забалдеешь», — с усмешкой пояснил Умар.

Чеченка выпила стакан морса и вскоре уснула. Блондинка пить отказалась. «Я знаю, что это, — сказала она Боровому. — Мне это не нужно. Я спокойна».

Сейчас она сидела на диване, явно тяготясь обществом Борового, который развалился в кресле с бутылкой водки в руке.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Зурна, — ответила девушка. Боровой покачал головой:

— Нет, не так. По-настоящему? Как тебя звали отец и мать?

Девушка немного помолчала, затем неохотно ответила:

— Лариса.

— Ты русская?

— Да. Боровой внимательно вгляделся в лицо девушки.

— И ты мусульманка? — тихо спросил он.

— Да, — так же тихо и спокойно, как и прежде, ответила она.

— Ясно, — сказал Боровой. Он отхлебнул водки. Затем протянул руку и хотел тронуть девушку за щеку — она отпрянула и крепко сжала губы. Голубые глаза девушки смотрели исподлобья. Боровой удивленно вскинул брови:

— Ты меня боишься?

Девушка покачала головой:

— Нет.

— Тогда почему ты так на меня смотришь?

— Как — «так»?

Он пожал плечами.

— Ну, как будто я твой враг.

— Ты и есть враг, — спокойно сказала девушка.

— Почему ты так думаешь?

И вновь Боровой получил прямой и ясный ответ:

— Тебе плевать на то, во что я верю.

Боровой улыбнулся. Ему все больше нравилась эта чудачка. Хотя… какая она, к черту, чудачка? Она смертница. Ненормальная. Отмороженная сука.

— А ты проницательная, — сказал Боровой. — Хлебнешь?

— Нет. Я не пью. Это грех.

— Ну и зря.

Боровой запрокинул голову и сделал несколько больших глотков. Поморщился, вытер губы рукавом и рыгнул. Он совершенно не стеснялся этой девушки. Более того, он не воспринимал ее как девушку. Он даже не воспринимал ее как человека. Она была для него чем-то вроде экзотического зверька. И зверька симпатичного.

— Ты не боишься смерти? — спросил Боровой. Она покачала головой:

— Нет.

— Ты думаешь, что попадешь в рай?

— Это не важно, — ответила девушка. Она помолчала. Потом вдруг дернула подбородком и добавила: — Мне надоело жить. Я не люблю жизнь.

Боровой посмотрел в выцветшие глаза девушки и сказал с необычной серьезностью в голосе:

— Я тебя понимаю. Мне иногда тоже делается хреново. Тоска гложет, понимаешь? — Он отвел взгляд и поморщился. — Иногда подумаешь — на хрена все это нужно? Живем, суетимся, бегаем… как крысы. И для чего? Чтобы сдохнуть и превратиться в навоз.

Он снова посмотрел на девушку.

— Умар сказал тебе, что ты должна делать все, что я тебе прикажу?

— Да, сказал.

— Хорошо.

Боровой поставил бутылку на пол, затем, откинувшись на спинку кресла, расстегнул ширинку и холодно произнес:

— Можешь приступать.

Девушка не шевельнулась.

— Ну? — сказал Боровой. Она встала с дивана, подошла вплотную к креслу и опустилась на колени. Посмотрела на него снизу вверх.

— Чего смотришь, сучка? — грубо сказал Боровой. — Я заплатил за тебя деньги. Работай! Или не знаешь, как это делается?

Девушка опустила взгляд, затем протянула руки и взялась за ширинку джинсов Борового. Пальцы ее слегка подрагивали.

— Дура! — крикнул Боровой и наотмашь ударил ее ладонью по щеке.

Девушка опрокинулась на пол, не издав ни звука.

— Дура, — повторил Боровой, с презрением и ненавистью глядя на девушку. — Рабыня чертова! Убирайся в ту комнату! И чтобы я тебя не видел! Пошла!

Девушка поднялась с пола и, понурив голову, вышла в соседнюю комнату.

— Дура, — прошептал Боровой, отвернувшись к окну. — Сволочь. Такая же, как все.

Он поднял с пола бутылку и отхлебнул водки. Затем поднес бутылку к глазам и с сомнением посмотрел на этикетку.

— Как вода, — проговорил он. — Даже вкуса не чувствую.

Он швырнул бутылку на пол и снова отвернулся к окну.

Лицо его ничего не выражало.

6

«Ну вот, Турецкий, пришло твое время. Пора взять быка за рога. Не все же молодым трудиться».

Шагая по влажному от дождя асфальту к машине, Александр Борисович набрал номер старого приятеля, который не раз выручал Турецкого в бытность того «важняком».

— Алло, Игорь? Привет. Турецкий говорит.

— Здравствуйте, Александр Борисович. Давненько я вас не слышал. Даже успел соскучиться.

— Ну-ну, без телячьих нежностей. Я тоже рад тебя слышать. Не в службу, а в дружбу…

— Как сами? Как жена?

— Да все в порядке. И у меня, и у жены. Ты-то как?

— Да ничего, работаем.

— Хорошо. Слушай, ты не мог бы покопаться у себя — на тему наградного оружия?

— Наградного? Для вас всегда пожалуйста. Как зовут клиента?

— Свентицкий Андрей Владиславович. Генерал-лейтенант.

— Сейчас гляну… Дождь усилился. Турецкий забрался в машину, стряхнул с волос капли дождя и блаженно откинулся на спинку сиденья.

— Ну что там, Игорек?

— Пока смотрю… Но вряд ли удастся что-то найти?

— Почему?

— Ну, сами же знаете. Обычно вояки плевать хотели на регистрацию своих «сувениров». Как, говорите, имя-отчество?

— Андрей Владиславович, — сказал Турецкий, пристраивая трость на соседнем сиденье.

— Ага… Смотри-ка, аккуратный ваш генерал, все есть!

— Замечательно. Диктуй. Нет, погоди секунду… — Турецкий достал из кармана блокнот и ручку. — Теперь давай.

— Пишете? «Стечкин»… Номер пять-шесть-один…

Александр Борисович аккуратно записал в блокнот номер пистолета.

— Спасибо, Игорек. С меня пирожное. Ну, пока!

* * *

Подходя к лифту, Александр Борисович еще не знал, что скажет Наталье Свентицкой. Не то чтобы он совершенно об этом не думал. Думал. До тех пор пока не понял, что подготовиться к такой беседе невозможно. Ну в самом деле, кто знает, в каком она сейчас настроении? Что, если лежит в постели и рыдает, уткнувшись лицом в подушку? Или, что еще хуже, коротает время с бутылкой «мартини» или какого-нибудь ликера.

Беседовать о чем-либо с пьяной, да даже и с подвыпившей женщиной решительно невозможно, это Александр Борисович знал по собственному опыту. Слезы будут перемежаться гневными выкриками и так далее. Стоит женщине немного выпить, и она теряет тот минимум здравомыслия, который ей отпущен природой. Да уж. Похоже, на всем свете есть всего лишь одна здравомыслящая женщина — жена Ирина Генриховна Турецкая. Остальные в трудных обстоятельствах превращаются в капризных и нервных детей, у которых глаза еще до начала серьезного разговора уже на мокром месте.

Остановившись перед дверью квартиры Свентицких, Александр Борисович поднял руку и нажал на кнопку электрического звонка. Заиграла мелодичная трель, а несколько секунд спустя за дверью послышались приближающиеся шаги.

Сухо щелкнул замок, и дверь открылась.

— Вы? — удивленно воскликнула жена генерала.

— Я, — кивнул Турецкий. — Впустите?

— Э-э… Да, конечно.

Наталья распахнула дверь и посторонилась, впуская Александра Борисовича в прихожую.

— Не ожидала вашего прихода, — сказала Свентицкая, закрывая дверь. — Могли бы позвонить.

— Я был рядом и решил зайти наудачу, — соврал Турецкий.

Он знал, что Свентицкая дома, выяснил это заранее, а звонить не стал, чтобы не дать женщине повод отказаться от встречи.

— Вы одна? — спросил Александр Борисович, разглядывая лицо Свентицкой.

Она кивнула:

— Да.

Откинула со лба темную прядь волос, и Турецкий невольно залюбовался этим жестом. Все-таки она была удивительно красивой женщиной.

— Можно пройти в комнату?

— Что? Ах, да, — опомнилась она. — Да, конечно, проходите. А в чем дело?

— Хочу задать вам один вопрос.

Они вошли в гостиную.

— Куда можно сесть?

— Да куда угодно. Вот хоть в кресло.

Турецкий сел, но хозяйка квартиры осталась стоять. Она прислонилась к дверному косяку и скрестила руки на груди, встревоженно и вопросительно глядя на гостя. Александр Борисович не торопился начинать разговор. Он попросту не знал, как это сделать, и надеялся, что Наталья Свентицкая сама подскажет нужную тональность.

— Чаю хотите? — спросила Свентицкая. Турецкий отрицательно качнул головой.

— Муж завтра уже приедет из больницы, — снова заговорила хозяйка. — Вы, наверное, захотите его навестить? Мы будем рады вас видеть. Завтра… А сегодня я…

— Зачем вы это сделали? — резко и холодно спросил Александр Борисович.

Наталья в изумлении подняла на Турецкого глаза.

— Что? — тихо, почти испуганно спросила она.

— Зачем вы сломали этому мальчику жизнь?

— Ка… Какому мальчику? — каким-то тусклым, затухающим голосом спросила Свентицкая.

— Сержанту Алферову. Паше.

— Я… Он просто был влюблен в меня… Я же вам объясняла.

Турецкий взглянул на женщину исподлобья. Его серые глаза были безжалостны и холодны.

— Настолько влюблен, что, когда вы всунули ему в руки табельный пистолет вашего мужа и попросили его сделать вас вдовой, он не раздумывая согласился?

Свентицкая слегка покачнулась и схватилась рукой за дверной косяк.

— Я… я не понимаю, о чем вы?

— Прекрасно понимаете, — отрезал Турецкий. — Вы сказали ему, что ребенок, которого вы носите, от него? Сказали Алферову, что беременны от него? Ну? Отвечайте!

— Что… Что вы говорите?

— Где оружие? — спокойно и холодно спросил Александр Борисович.

Глаза женщины забегали.

— Я не понимаю… — сказала она, слегка повысив голос. — Что вы несете?

— Что вы скажете завтра генералу, когда он обнаружит, что его пистолет пропал? — продолжал давить Турецкий.

— Он в сейфе! — выкрикнула Свентицкая, сверкнув глазами. — На… наверное. — Она заломила руки и проговорила с болью в голосе: — Я не знаю, у меня нет ключа…

— Пистолет здесь, — сказал Турецкий почти устало. — Через час сюда приедут спецы из прокуратуры и проведут баллистическую экспертизу, которая, я уверен, покажет, что из этого пистолета стреляли в майора Краско… Тогда, в больнице.

Свентицкая смотрела на Турецкого пылающим, ненавидящим взглядом.

— Вы… — пробормотала она. — Вы…

Договорить Наталья не смогла. Она вдруг вся обмякла, словно из нее выпустили воздух, и обессиленно опустилась на диван.

— Вы особенно не боялись навлечь на себя подозрение, если вернули пистолет на место, — продолжил Александр Борисович. — Ведь кто-то уже покушался на жизнь генерала, значит, органам будет не до вас, решили вы. А испугались вы, когда вашего глупого киллера вполне обоснованно задержали.

Свентицкая вскочила на ноги. Губы ее тряслись.

— Это, в конце концов… — истерично вскрикнула она, прижимая руки к груди.

Турецкий тоже встал и шагнул вплотную к женщине.

— Спокойно, — сказал он. — Вам придется меня выслушать. Вы испугались и пришли в «Глорию». Вы были очень заинтересованы, чтобы мы нашли того, кто совершил первое покушение, ведь на него бы повесили и второе. Так?

Наталья вскрикнула и хотела ударить Турецкого, но он перехватил ее руки.

— Пустите! — закричала она. — Пустите меня, негодяй!

— Я просил вас успокоиться, — спокойно произнес Александр Борисович.

— Отпустите меня… — попросила женщина хриплым, угасающим голосом. — Прошу вас…

Турецкий выпустил ее руки. Наталья села на диван и опустила голову.

— Не знаю, — пожал плечами Турецкий. — Возможно, мысль избавиться от мужа уже давно пришла вам в голову. Но особенно сильно она вас обожгла, когда случилось первое покушение. Вы уже надеялись стать вдовой, но генерал выжил.

Свентицкая зарыдала. Глядя на ее вздрагивающую голову, Александр Борисович мрачно усмехнулся.

— Я представляю, что вы наплели этому пацану, — неприязненно проговорил он. — «Мы с тобой будем вместе, но нам мешает злобный кровопийца, который бьет меня и не дает развода». Вы ведь беременны не от сержанта и не от мужа. От того мужчины, который встречал вас у больницы?

Наталья, продолжая рыдать, кивнула.

Александр Борисович помолчал.

— Так это все из-за него? — тихо спросил он. — Где он сейчас?

— Мы расстались… Вчера… Я говорю вам правду… Я поняла всю глубину собственной мелочности и пошлости. Я хочу все исправить. Господи! Мне сорок лет! Эта беременность — мой последний шанс стать матерью.

Турецкий нахмурился.

— Вы пытаетесь меня разжалобить? — слегка рассеянно проговорил он. — Попытка убить близкого человека — это не пошлость, это подлость.

Наталья отняла руки от лица.

— Зачем вы все это мне говорите? — резко спросила она. — Вызывайте милицию!

Турецкий несколько секунд стоял молча. Лицо его было угрюмым и бледным, лоб прорезали морщины. Затем он повернулся и направился к выходу. Свентицкая его не задерживала.

У двери он остановился. Слегка повернул голову и холодно сказал:

— Вы теперь ответственны за то, чтобы, не дай бог, ничего не случилось — ни с сержантом Алферовым, ни с генералом Свентицким. Надеюсь, вы хорошо это понимаете.

Он отвернулся и вышел из комнаты. Через секунду в прихожей хлопнула дверь. Некоторое время Свентицкая сидела молча, словно в каком-то отупении глядя на стену. Затем вдруг запустила пальцы в волосы и простонала:

— Господи, что же я наделала?.. Что же я наделала?

7

Парни сгрудились вокруг журнального столика, на котором лежала карта района с пометками — крестиками и кружками, — сделанными красным фломастером.

— Че-то я не догоняю, — сказал Штырь. — В кого я должен выстрелить?

— Не тупи, — осадил его Боровой. — Ладно. Повторяю еще раз для особо одаренных. Там, внизу, перед спорткомплексом, есть «ярмарка выходного дня». Приезжают чукчи и татары и торгуют всякой фигней — рыбой, мясом, медом, грибами…

— Грибами, — со значением повторил Мельник и подмигнул Штырю.

Боровой грозно на него посмотрел, и Мельник заткнулся. Вождя «черные волки» слушались беспрекословно.

— Жертву выберешь сам, — продолжил Боровой, обращаясь к Штырю. — Какого-нибудь чурку почернее. Стреляй в упор, потом быстро уходи.

— Там будет полно ментов из-за концерта, — заметил один из парней.

— Ничего, — спокойно сказал Боровой. — Ствол у тебя будет с глушителем. Поймут не сразу. Как только услышишь взрывы — сразу стреляй. Начнется паника. Тебе главное — смешаться с толпой и добраться до машины. И не забудь оставить возле мертвого чурки это.

Боровой ткнул пальцем в лежащую на столе небольшую дощечку с надписью «Черные волки».

Штырь посмотрел на нее, потом на Борового, нахмурился и поскреб в затылке.

— Слушай, Боров, — сказал он, — а для чего нам это? Ну, в смысле, мочить чурку среди бела дня? Взрыва, что ли, будет мало?

Боровой открыл рот, чтобы объяснить, но Апостол его опередил.

— Пойми, Штырь, люди должны понять, что мы — сила, — терпеливо сказал Апостол. — Что для нас нет пределов. Что мы можем достать любого, в любое время дня и ночи. Что от нас не спрячешься. Даже если вокруг полно ментов. Понимаешь логику?

— Ну… — Штырь пожал плечами. — А валить-то кого? Обязательно мужика? Или бабу тоже можно?

Боровой посмотрел на Апостола.

— Да без разницы, — сказал тот. — Услышишь акцент, увидишь черную рожу — стреляй. Главное, дождись взрывов, чтобы началась суматоха. Тогда тебе легче будет уйти.

— А если на дороге попадется мент? — озадаченно спросил Штырь. — Они же после взрывов будут хватать всяких подозрительных. Если меня схватят?

— Никого они хватать не будут. Все побегут к спорткомплексу. А если схватит, то… — Внезапно Боровой остановился, повернул голову к Апостолу. — Слушай, — негромко сказал он, — а ведь это мысль.

— Да, — кивнул, пряча улыбку в румяных, пухлых щеках, Апостол, — я тоже об этом подумал.

— О чем? — недоуменно спросил «вождей» Штырь, переводя взгляд с одного на другого.

— План меняется, — холодно сказал ему Боровой. — Стрелять будешь не в черномазого.

— А в кого?

— В мента, — сказал Апостол и переглянулся с Боровым.

Лицо Штыря вытянулось. Он два или три раза сморгнул и переспросил хриплым голосом:

— Как… в мента?

— Просто, — ответил Апостол. — После взрыва они засуетятся. Забегают, как тараканы. Выбери кого-нибудь побезобиднее и вали. Стреляй в упор, потом сразу ныряй в толпу и — бегом к машине.

— Если мент будет чурка, получишь премию, — с усмешкой добавил Боровой.

Штырь посмотрел на него исподлобья.

— Это опасно, — хмуро сказал он. — Если меня поймают, мне крышка.

— Значит, сделай так, чтобы тебя не поймали, — холодно ответил Боровой. — Мы начинаем войну, Штырь. И начало должно быть эффектным. Если что, парни тебя прикроют. Затрут ментов в толпе, преградят им дорогу. Там будет паника, суматоха. Так что все будет выглядеть естественно. Как, пацаны, прикроете Штыря?

— А то!

— Спрашиваешь!

— Хорошая идея!

— Да, клевая!

— Замочить мента — это будет круто! — загалдели парни.

Боровой поднял руку, и все замолчали.

— Значит, так и сделаем. Сначала взрывы, потом — мент.

— А это куда девать? — спросил Штырь, кивнув на табличку с надписью «Черные волки».

— Бросишь менту на грудь, — ответил Апостол, лукаво улыбаясь. — Ну, или рядом с ним. Все равно найдут.

Несколько секунд Штырь молчал, раздумывая и шевеля от умственных усилий бровями, потом лицо его прояснилось.

— Завалить мента, — тихо и даже как-то мечтательно проговорил он. — А что, это круто. Это настоящая акция!

— Наконец-то до тебя дошло, — сказал Боровой. — Итак, повтори, что и как ты должен сделать?

— Шляюсь по рынку, осматриваюсь. Потом слышу выстрелы. Когда начинается паника, подхожу к ближайшему менту и стреляю в него. В упор. Потом прячу ствол в карман и пробираюсь к тачке.

— Молодец, — кивнул Боровой. — Не забудь снять пистолет с предохранителя.

— Обижаешь, — протянул Штырь.

— Да, извини. Ты у нас уже большой мальчик, сам писаешь в горшок.

Боровой протянул руку и по-отечески потрепал Штыря по волосам — парни засмеялись.

— Ладно, пацаны, пойду проверю, как там наши зазнобы.

Боровой встал с кресла и направился в соседнюю комнату. Остановился в дверях, посмотрел на двух девушек, сидящих на кровати рядком, со сложенными на коленях руками. («Как на похоронах», — пронеслось в голове у Борового.) Затем разлепил пересохшие вдруг губы и сказал:

— Пора.

Девушки покорно поднялись. Боровой посмотрел на их лица и нахмурился.

— А рожи-то чего такие постные? Все-таки в гости к Аллаху собираетесь.

Девушки ничего не ответили, даже не подняли на Борового глаз. Он скептически оглядел их наряды. Обе девушки переоделись и накрасились. Блондинка Зурна была одета в джинсы, розовую кофточку и красный кардиган. Волосы ее были распущены и спадали на плечи крупными локонами. Выглядела она эффектно. На брюнетке была длинная цветастая юбка и зеленая кофточка. На голове — кепи. В ушах блестели золотые кольца. «Стильная штучка», — усмехнулся про себя Боровой.

— Ну что, девчонки? Готовы прикончить парочку десятков «неверных»?

Чеченка быстро глянула на него из-под козырька кепи. Взгляд у нее был слегка затуманенный и равнодушный. «Как у наркоманки, — с неудовольствием подумал Боровой. — Как бы менты не придрались. Хорошо, вторая от наркоты отказалась».

— Мы уже выезжаем? — спросила чеченка.

— Да. Через двадцать минут. Если хотите сходить в туалет — самое время это сделать. Потом я надену на вас жилеты и — вперед.

— Я не хочу в туалет, — сказала чеченка равнодушным голосом. Повернулась к блондинке и спросила: — А ты?

— Я схожу, — сказала Зурна. Голос у нее слегка подрагивал. Девчонка явно волновалась, и это Боровому понравилось, потому что он тоже чувствовал легкий мандраж.

— Пойдем, я тебя провожу, — сказал он и потеснился, давая девушке выйти.

При виде блондинки парни в комнате замолчали. Они проводили ее взглядами, в которых читались и восхищение, и презрение, и испуг. Все знали, что девчонка — смертница, и этот факт придавал ей какое-то особо обаяние, словно это была не живая девушка, а сама смерть, пролетевшая по комнате и отбросившая тень на лица всех присутствующих.

— Н-да, — проговорил кто-то, когда она вышла. — Скоро ее уже не будет.

— Ну и что? Может быть, и нас не будет, — возразил кто-то.

— Но ее-то точно не будет. Считай, что ее уже нет. Интересно, как себя чувствует человек, когда точно знает, что сегодня умрет?

— Не знаю, как она, а ты бы от ужаса наложил в штаны, — весело заметил кто-то.

Парни облегченно засмеялись.

Боровой впустил Зурну в санузел, закрыл за ней дверь, а сам остался стоять рядом, в темном коридорчике с ободранными обоями. Подождав с минуту, он стукнул костяшками пальцев по двери и спросил:

— Эй, ты скоро? Зурна не ответила.

— Чего молчишь? Померла, что ли, там? Ответа не последовало и на этот раз.

— Ладно, я вхожу.

Боровой распахнул дверь и вошел в санузел. Зурна сидела на краю ванны и беззвучно плакала. По белым щекам девушки текли грязные от потекшей туши слезы. Аккуратный носик покраснел. Она тихо всхлипывала.

— Что с тобой? — спросил Боровой. Девушка подняла на него взгляд и тихо прошептала:

— Я… боюсь…

— Боишься? — Боровой хотел усмехнуться и сказать что-нибудь едкое, типа «надо же, а вчера ты говорила, что ничего не боишься». Но на лице Зурны отразился такой ужас, что ему вдруг и самому стало страшновато.

Он шагнул к девушке, обхватил ладонями ее лицо, заглянул в глаза. Внезапно что-то дрогнуло в его душе. Он наклонился и поцеловал Зурну в губы. Губы были мягкие, податливые, соленые от слез.

— Не бойся, — сказал Боровой, глядя девушке в глаза. — Ты не умрешь. Я отключу взрыватель.

Зрачки ее расширились.

— Правда? — пролепетала она одними губами. Боровой кивнул:

— Да. Я не хочу, чтобы ты погибла. Ты не такая, как они. Ты наша, русская. Ты не должна…

Она положила пальцы на его ладонь. Прошептала:

— Я не хочу умирать… Это неправильно… Я хочу быть свободной…

— Ты не умрешь, — твердо повторил Боровой и не удержался — снова поцеловал девушку в губы. На этот раз она ответила на поцелуй. Боровой почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Ему вдруг захотело подхватить Зурну на руки, унести ее в спальню… И чтобы сегодняшнего дня не было. Чтобы ничего не было. Только они вдвоем — на каком-нибудь острове, куда не ступала нога человека.

Они долго и самозабвенно целовались, словно были приговорены к смертной казни и это был последний поцелуй в их жизни. Наконец, Боровой слегка отстранился и, продолжая держать щеки девушки в своих ладонях, сказал:

— Взрыва не будет, поняла? Остальным скажу, что взрыватель был лажовый. — Зурна смотрела на Борового полными слез глазами, веки ее подрагивали. — Я буду рядом, — продолжил Боровой, стараясь говорить спокойно. — Когда начнется паника, отведу тебя в машину. Ты все поняла?

Зурна кивнула:

— Да… Я поняла… Уведи меня оттуда, — взволнованно шептали губы девушки. — Я все для тебя сделаю… Я буду с тобой… Всегда… Пока не прогонишь…

— Ну, вот и умница. — Он нежно погладил ее ладонью по волосам. — А теперь умойся, чтобы никто не видел, что ты плакала. Пусть все думают, что все идет своим чередом. Поняла?.. Ну! Выше голову!

Боровой ободряюще улыбнулся девушке, она слабо улыбнулась в ответ.

— Вот и порядок. Давай, приводи себя в порядок. У тебя есть еще пять минут.

Боровой еще раз поцеловал Зурну (вновь по его телу пробежала теплая волна), выпрямился и вышел из санузла.

8

— Ну как? — повернулся Боровой к «черным волкам». — Нигде не выпирает?

Парни оглядели девушек, стоявших посреди гостиной.

— Да вроде нет.

— Не видать.

— Нормально смотрятся.

Боровой окинул критическим взглядом фигуры девушек. Жилетов, начиненных взрывчаткой, и правда было не видно. Девушки оказались настолько худыми, что хватило пары джинсовых курток, чтобы скрыть смертоносную начинку от посторонних взглядов.

— Да порядок, — сказал с улыбкой Апостол. — Плотно упаковали.

Боровой посмотрел на часы и нахмурился.

— Пора вытряхиваться, пацаны.

— Присядем на дорожку, — предложил Апостол.

Парни расселись кто куда. Лица у всех были сосредоточенные и взволнованные. Пока Боровой возился со смертницами, Апостол успел прочесть «черным волкам» целую лекцию о том, какой это ответственный день. Он говорил им про «начало новой эпохи», «торжество белой расы», «необходимые жертвы», «память потомков». Поначалу парни недоуменно переглядывались — они не привыкли к таким громким словам, но потом речь захватила их, взбудоражила, пробудила в них жажду немедленных действий.

— Ну, можно идти, — сказал Боровой. — Расходимся группами по два-три человека, чтобы не вызвать подозрений. Сначала вы, потом я выведу наших подруг.

Парни гуртом двинулись в прихожую. Из квартиры они выходили, как и приказал Боровой, по двое и по трое, с интервалом в пару минут.

Наконец все, кроме Борового и девушек, вышли из квартиры.

— Ну что, барышни, готовы предстать перед Аллахом? — шутливо спросил Боровой.

Однако шутка получилась не смешной, а голос — слишком напряженным.

— Н-да, — сказал Боровой и посмотрел на часы. — Ну, с богом.

Он поднялся с кресла. Девушки тоже встали. Зурна не сводила влажных, взволнованных глаз с Борового, ее подруга, напротив, была абсолютно спокойна.

Уже в прихожей в душу Борового закралось нехорошее предчувствие. На сердце вдруг стало тяжело и тревожно.

Он взялся за ручку двери, но вдруг остановился. В глазах Борового полыхнул хищный волчий огонек. На какое-то мгновение он вдруг стал похож на почуявшего опасность и внимательно вслушивающегося в лесные звуки зверя.

— Что? — спросила Зурна. — Что случилось?

Боровой ничего не ответил. Он достал из кармана телефон и набрал номер Апостола. «Телефон абонента выключен или находится…» Боровой сбросил вызов и набрал номер Штыря. Однако тот также оказался недоступен.

— Черт, — хрипло проговорил Боровой. Он подошел к двери и, прислонив ухо к дерматиновой обивке, прислушался.

— Что случи… — начала было Зурна, но Боровой сделал ей знак рукой — «молчи».

Он слушал около минуты, потом отпрянул от двери и сказал, обращаясь к Зурне:

— Сходи на балкон, посмотри: что там, внизу? Зурна кивнула и побежала на балкон. Прошло несколько секунд, и девушка крикнула из гостиной:

— Внизу никого нет!

Некоторое время Боровой стоял у двери, раздумывая, затем протянул руку, тихонько повернул ручку замка и приоткрыл дверь.

— Привет, подонок! — услышал он громкий мужской голос и попытался закрыть дверь, но не успел. Сильный удар в челюсть отбросил его в прихожую. Дверь распахнулась, и на пороге возникла крепкая, кряжистая фигура Антона Плетнева.

Чеченка взвизгнула и, вопреки здравому смыслу, попыталась выскочить из квартиры. Плетнев, не церемонясь, ударил ее кулаком в лицо, затем подхватил на руки и передал оперативнику, который стоял у него за спиной.

— Разоружи, пока не пришла в себя, — коротко приказал он.

Весь «инцидент» занял не больше пяти секунд, но Боровому хватило этого времени, чтобы прийти в себя. Он выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил. Плетнев успел отпрянуть назад, потеснив оперативников. Пуля просвистела у него над ухом и выбила из дверного косяка гроздь щепок. Боровой ударом ноги захлопнул дверь, вскочил на ноги и бросился в гостиную. Он налетел на перепуганную Зурну и едва не повалился вместе с ней на пол, но устоял.

— Что случилось? — крикнула девушка. — Это милиция?

— Да! — ответил Боровой. И рявкнул: — На балкон! Быстро!

Несмотря на то что все было кончено, Боровой чувствовал странное радостное возбуждение. Словно сейчас, в эту самую секунду, происходило то, чего он так давно ждал. От многодневной тоски не осталось и следа. В дверь уже ломились.

— На балкон! — снова крикнул Боровой, развернул Зурну и подтолкнул ее к распахнутой двери.

Если бы в этот миг кто-нибудь спросил Антона Борового, для чего ему бежать на балкон, он бы, пожалуй, не смог ответить. Он почти не осознавал того, что делает.

Подталкиваемая Боровым, не соображая, что делает, Зурна бросилась к балкону.

Свежий порыв ветра взметнул светлые волосы девушки. Стоя у парапета балкона, Боровой развернул Зурну к себе, обнял за плечи и взглянул ей в глаза.

— Ты хотела быть свободной? — почти восторженно проговорил он. — Сейчас твоя мечта сбудется.

— Что ты… — Глаза Зурны расширились от ужаса.

— Вместе! — прошептал Боровой счастливым голосом. — Вдвоем!

— Ты сумасшедший! — крикнула Зурна и попыталась вырваться. — Я не хочу!

— Вдвоем, — шептал Боровой, глядя на Зурну безумными, восторженными глазами.

— Но я…

За спиной у Борового послышался топот множества ног, раздались крики.

— Прощай! — шепнул Боровой, впился губами в губы девушки и изо всех сил толкнул ее вниз.

Когда Плетнев вбежал на балкон, там уже никого не было.

9

Меркулов сидел за рулем своего лимузина и поглядывал в зеркальце заднего обзора на уснувшую Ирину. Турецкий рядом с ним задумчиво смотрел на проплывающую за окном московскую улочку.

— И ведь ничего не поделаешь, — продолжал разглагольствовать Константин Дмитриевич. — Сам Вертайло не сознается. А искать киллера — самое неблагодарное дело. У дружка его, Столешникова, тоже алиби, и он тоже вроде бы ничего не знает. Молчит. Ну ничего, Вертайло уже не отвертится. Получит по полной программе.

— А что сержант Алферов? — спросил Турецкий.

— А что Алферов? — пожал плечами Константин Дмитриевич. — Алферов дослуживает. Генерал с супругой уехали в какой-то погонный санаторий. В общем, все-все счастливы, кроме ребят из отдела по расследованию. И все-таки в этом деле остается много неясного. Слишком уж нелепым было второе покушение. Слишком уж неумелым и дилетантским. Ну да ладно. Ой, дырявая башка! — Меркулов хлопнул себя ладонью по лбу. — Я сейчас…

Он остановил машину возле бордюра и открыл дверцу.

— Ты куда? — спросил Турецкий.

— Торт забыл купить. Константин Дмитриевич вышел из машины и заспешил к гастроному. Турецкий проводил его взглядом. Приоткрыл дверцу и неторопливо закурил.

— Н-да… — проговорила с заднего сиденья Ирина. — Обманывать заместителя генерального прокурора… Тебе не стыдно, Турецкий?

Александр Борисович ничего не ответил, лишь улыбнулся.

— В санаторий с мужем поехала, надо же, — продолжала Ирина. — Интересно, а по ночам она крепко спит?

— Это уже не наше дело, — сказал Александр Борисович.

— Не наше? — Турецкий понял по голосу жены, что она сердится. — То, что мы сделали, напоминает какой-то странный самосуд. Слушай, а правильно, что мы ничего не сказали Плетневу? Мне кажется, он умеет хранить тайны.

Турецкий пожал плечами.

— Знаешь, — снова заговорила Ирина, — я ведь видела этого Алферова. Там, в «Глории». У него были такие глаза… В общем, мне кажется, что он никогда больше не сможет поднять оружие на человека.

— Этого никто не знает, — возразил Александр Борисович.

— Он, кажется, начал что-то понимать про случившееся, — задумчиво проговорила Ирина. — И этот нерожденный ребенок… Он же ни в чем не виноват. Так что, может быть, наш с тобой суд справедлив. А? Как думаешь, Турецкий?

Александр Борисович глубоко затянулся и выкинул окурок наружу.

— Интересно, — задумчиво проговорил он, — что она скажет генералу через пару месяцев? Когда он поймет… когда он увидит, что у ней подрос живот?

— Женщина всегда найдет что сказать, — спокойно ответила Ирина. — Да и генерал будет счастлив. Он так мечтал о ребенке… Кстати, вон твой Меркулов бежит! С тортом!

— А черт! — воскликнул Меркулов, открыв дверцу и едва не выронив торт.

Он плюхнулся в кресло, всучил торт Турецкому и перевел дух. Александр Борисович взвесил торт в руке.

— Ого! Килограмма на полтора потянет.

— Кило восемьсот, — важно поправил Меркулов. — Ну, вроде все. Можно ехать. Кстати, бродяги, вы что Ваське дарите?

— Воздушного змея, — сказала Ирина. — С парашютистами.

Александр Борисович покосился на Меркулова:

— А ты?

— Пистолет, — ответил тот. — Как думаете, хороший подарок? Вы чего?

Турецкий и Ирина переглянулись и вдруг, как по команде, принялись хохотать.

— Чего вы? — недоумевал Меркулов. — Что смешного? Да чего смеетесь-то?

Турецкие не отвечали, лишь покатывались со смеху.

— А ну вас, — сказал Меркулов, посмотрел в зеркальце на хохочущую Ирину и тоже прыснул от смеха.

Content

Фридрих Незнанский
Черные волки, или Важняк под прицелом

Часть первая «Черные волки»

1

2

3

4

5

6

Часть вторая Схватка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть третья Расследование продолжается

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть четвертая «Хорошие соседи и добрые друзья»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть пятая «Акция»

1

2

3

4

5

6

7

8

9