Фридрих Незнанский

Трое сыщиков, не считая женщины

Глава 1 УТРЕННИЕ ВЫСТРЕЛЫ

Сержант Павел Алферов сам бы не смог толком объяснить, почему считал четверку счастливой для себя цифрой. Кажется, это суеверие у него возникло из духа противоречия, столь присущего многим, особенно молодым людям.

Однажды с родителями он ездил к дальним родственникам в Ярославль, у них там намечался какой-то громкий юбилей, типа серебряной свадьбы. Народу понаехало тьма-тьмущая, уже и не знали, где кого разместить. На ночевку Павла пристроили в соседский дом, с ним в комнате, на кровати у противоположной стены, расположился еще один мужик, тоже Алферов, но — седьмая вода на киселе. Раньше они были незнакомы. Под утро Павел почувствовал, как его сосед начал ворочаться с боку на бок, места себе не находил. Даже подумал, плохо ему с похмелья. Ворочался тот минут десять, наконец встал, пошел в туалет, а вернулся в комнату — как огурчик.

Потом уже этот родич объяснил ему, что для него четверка несчастливая цифра. А там, в комнате, стояли часы со светящимся табло. Он проснулся, говорит, в туалет невтерпеж, время же, как назло, семь сорок, то есть четверка есть. Если четверка есть, ни за что не встанет. Ну и терпел бедолага до семи пятидесяти, только тогда поднялся.

Позже Павел с этим суеверным родичем по пьяной лавочке крупно повздорил. Обозлился на него. Если для тебя четверка несчастливая, подумал, то для меня она будет счастливой. Стал замечать, что вроде в самом деле так — родился четырнадцатого числа, к тому же в апреле — четвертом месяце. По другим поводам четверка тоже приносила ему удачу. Так с тех пор и уверовал в чудодейственную силу этой цифры. Лучший день недели для него четвертый, четверг.

Сегодня как раз четверг. Поэтому с утра хорошее настроение, должно повезти. Вот и на завтрак дали гречневую кашу. Он гречку больше всего любит, даже больше, чем картофельное пюре.

Чай тоже сегодня удался, отлично заварен. Так что подкрепился сержант на славу, курнул с ребятами возле входа в казарму и поехал за шефом, домой к нему. Ехать недолго, все-таки в августе машин меньше, многие люди в отпусках. В другое время ему за генералом ехать минут двадцать, а сейчас домчался почти в два раза быстрее. И вот что значит четверг — в другой день остановишься возле подъезда, так обязательно кто-то будет ехать мимо, нужно отодвинуться. Тут такой дурной двор, что через него многие едут, чтобы не останавливаться перед светофором на уличном перекрестке. Сегодня же только притормозил на своей «Волге» возле подъезда, как генерал-лейтенант собственной персоной вышел. Совсем ждать не пришлось.

Сержант въехал во двор с Ударной улицы, через арку, а уехал через Фаянсовый переулок — это у них привычный маршрут, так каждый день ездят. Переулок хотя и тихий, но противный донельзя. Мусорные баки здесь ставят чуть ли не посредине, приходится выходить и отодвигать их в сторону. Бегает много бездомных собак. Снег зимой убирают через пень-колоду, машина часто буксует. Один раз в совершенно безветренную погоду вдруг старый тополь прямо перед капотом свалился, Павел еле успел затормозить. Сейчас вон канаву роют. В аккурат поперек мостовой идут. Сержанту, чтобы проехать, сантиметры придется высчитывать, иначе колесо в яму угодит. Главное — рядом стоит экскаватор, который мог бы в два счета вырыть и быстро закопать. Так он не работает, уже гусеницы ржаветь начали. А вокруг канавы суетится один долговязый работяга в оранжевой каске. Вдобавок разложил на земле свои железяки, которые мешают проехать. Уж на что Андрей Владиславович выдержанный человек, однако и тот возмутился:

— Сколько же можно копать! Клад они здесь ищут, что ли? Два раза в год все перекапывают, как по расписанию. Вот поросята неорганизованные. Погонять бы их на плацу с ветерком, тогда научились бы работать.

Генерал-лейтенант отложил на сиденье папку, которую держал в руках, и взялся за ручку дверцы.

— Я сам поговорю, — угодливо вскинулся Павел.

— Сиди уж, — отмахнулся Свентицкий. — С таким жлобьем нужна тяжелая артиллерия. Эта публика вежливого обхождения не понимает.

Алферов видел, как генерал прошел вдоль канавы к деревянным мосткам, ведущим к железным воротам, оставшимся от старого, готовившегося к сносу дома. Поравнявшись с рабочим, он остановился и, едва сдерживая раздражение, обратился к нему:

— Когда засыпать собираетесь ущелье? Тут, между прочим, проезжая часть.

Рабочий совершенно не прореагировал на его слова. Опустив голову, он рылся в сумке с инструментами.

Отсутствие реакции взбесило Свентицкого, и он повысил голос:

— Завтра? Послезавтра? К понедельнику закончите?.. Эй, к тебе обращаюсь!

Тот по-прежнему занимался своим делом, и генерал подумал, что имеет дело с глухонемым. Смачно выругавшись, он подошел к воротам, чтобы оказаться перед рабочим лицом к лицу. Если он глухонемой, то не слепой же, увидит его. Андрей Владиславович перепрыгнул через канаву, обернулся и сам потерял дар речи — рабочий наставил на него хромированный пистолет и два раза выстрелил.

Пистолет был с глушителем, поэтому водитель не столько расслышал выстрелы, сколько видел их последствия. Алферов увидел, как мученически скривилось лицо генерала, как тот обеими руками схватился за живот и начал медленно оседать, а потом свалился набок. Причем его голова оказалась буквально в нескольких сантиметрах от гусеницы экскаватора. Еще немного, и Андрей Владиславович ударился бы затылком о железо.

На какое-то мгновение Алферов застыл. Он не спускал глаз с генерала и лишь периферийным зрением видел, как рабочий скинул куртку, выпрыгнул из канавы и что было мочи рванул через ворота. По пути он сорвал с головы каску и отшвырнул ее в сторону.

Только тут сержант выскочил из машины и успел заметить, что убийца свернул за угол дома. Причем ему показалось, что он уже бежал не один, а к нему кто-то присоединился, тоже высокий, и они оба скрылись из виду.

Все происшествие заняло считанные секунды. Мысли в голове Алферова мелькали, словно птицы в клетке. Что делать? Догонять киллера? Тот побежал в сторону людной улицы, вряд ли он там станет отстреливаться от преследователя. Этого Павел не боялся, он даже был готов погнаться за обоими. Но все же сначала нужно проверить, что произошло с генералом. Может, он еще жив, хотя этот гад стрелял в упор.

Сержант подбежал к Андрею Владиславовичу, который лежал на земле, обеими руками схватившись за грудь. Он хрипел, пытаясь что-то сказать. Значит, еще жив, значит, необходимо срочно вызывать «скорую помощь».

— Помогите! — громко закричал Алферов. — Помогите!

Он мог и не кричать — к месту происшествия уже приближались люди: из машин, из близлежащих домов. Среди них уже нашелся врач, молодой парень, усадивший раненого поудобней и нащупавший его пульс. Тут же было принято разумное коллективное решение не вызывать «скорую помощь», а отвезти генерала на его машине в военный госпиталь, это недалеко отсюда, ближе любой другой больницы. Поскольку же объяснить дорогу сложно, то еще один врач, пенсионер, согласился поехать вместе с Алферовым. Несколько мужчин осторожно донесли Свентицкого до машины и помогли уложить его на заднем сиденье.

Не забыли и про милицию, позвонили по 02, вызвали, объяснив в двух словах суть происшедшего. Несколько человек остались ждать, пока приедет машина. Нужно ничего не трогать до их прибытия — стрелявший бросил здесь каску, куртку, сумку с инструментами, могут найтись другие важные улики.

Павел мчался в больницу и, злорадствуя над самим собой, думал: «Вот тебе и четверг, вот тебе и четверка, приносящая удачу».

Глава 2 БЕЛЫЕ ХАЛАТЫ

Помимо генерала Свентицкого еще для одного героя нашего повествования четверг ознаменовался нежелательными контактами с людьми в белых халатах — в этот день комиссовали Государственного советника юстиции 3-го класса, помощника генерального прокурора Александра Борисовича Турецкого.

Строго говоря, это было одно из его многочисленных общений с миром медицины, поскольку многие недели теперь уже бывший «важняк» Турецкий проводил в поликлиниках и госпиталях. Контузию и ранения он получил, когда спасал от юной террористки детей — заложников, изолированных в помещении детского дома.

Турецкий со своим другом Денисом Грязновым, директором частного сыскного агентства «Глория», привезли в этот детдом подарки от Генеральной прокуратуры и МВД и оказались неожиданно перед фактом проведения теракта.

Александр Борисович считал, что родился под счастливой звездой. Из каких только передряг не выпутывался он — описать невозможно. Ему стреляли в спину, на него набрасывались с ножом, с топором, даже с бензопилой, дважды взрывали его машины, устраивали автокатастрофы, однако каждый раз он, словно заговоренный, выживал, хотя ранений было предостаточно. При этом и его бдительность не притупилась. Турецкий прекрасно понимал, что раз от раза вероятность того, что «косая» не промахнется, увеличивалась. Он по-прежнему был начеку, не особо лез на рожон, не бравировал своим везением. А в случае с детским домом «важняк» попал в безвыходное положение, слишком много тогда стояло на кону — жизни десятков детей.

До этого ему уже пришлось однажды освобождать заложников. Это случилось в Назрани, где боевики захватили его местных помощников — девушку-парикмахершу и ее жениха. Там по-настоящему пришлось туго. Молодую пару держали в хорошо охраняемом подвале стоящего на отшибе дома, боевиков было очень много, пятнадцать человек. К тому же прилетевший из Москвы Турецкий слабо знал и город, и людей. Рискованная была операция. Однако обошлось, никто из его команды — а там сотрудничали и следователи прокуратуры, и милиция, и спецназ МЧС — не пострадал. Пятерых боевиков убили, десятерых арестовали. Тогда Турецкий наряду с другими был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством».

На первый взгляд, с детским домом ситуация могла показаться более легкой. Но это только на первый взгляд. Карты спутало то, что террористка вела себя совершенно по-идиотски. Наблюдая за ней, все только диву давались. Позже выяснилось, что она была напичкана лошадиной дозой наркотиков. Девушка начала психовать, процесс грозил стать неуправляемым. Дело могло кончиться чудовищной бедой, ничто не могло остановить руку, взявшуюся за контакты взрывателя. Чтобы избежать страшных последствий, Турецкий, улучив момент, бросился на девочку, схватив ее в охапку, прижал к себе и выпрыгнул вместе с ней через окно второго этажа.

Он решился, хотя понимал, что, спасая детей, погибнет. Вышло иначе. Упав со второго этажа, следователь и девочка откатились друг от друга, следом за ними из того же окна выпрыгнул Денис Грязнов, оказавшись между террористкой и Турецким. И в тот же миг организатор преступления привел в действие взрыватель. Прогремел взрыв. Девочка и Денис погибли на месте, а Турецкий отделался тяжелой контузией и многочисленными ранениями. Вся правая сторона тела, рука, нога были нашпигованы осколками, для извлечения которых понадобилось множество операций.

Помимо Дениса и Александра Борисовича пострадала жена Турецкого: у Ирины, лежавшей тогда в роддоме на сохранении, при трагическом известии случился выкидыш. Главное — медики договорились ее оберегать, не говорить неприятное известие раньше времени. Им казалось, приняты все меры предосторожности. Так нет же — медсестры включили телевизор, где шел репортаж с места трагического происшествия, и Турецкий был назван в числе погибших.

У Турецких была уже дочка пятнадцати лет, Нина. Теперь должен был родиться сынок, да вот не повезло. Другого такого шанса не будет, возраст жены не позволит.

Александр Борисович лечился долго, провел в госпитале почти полгода. Врачи успокаивали, мол, дело идет на поправку, и были в этом искренни. Тем не менее проявлялись всякие рецидивы. Все, казалось, выздоровел, можно выписываться. Ан нет — в последний момент врачи находили что-то новое. Турецкий горько шутил: болезнь отступила… в другие пять органов. Справились с ногой — заныл позвоночник, голову повернуть невозможно, такая боль начинается.

С грехом пополам организм привел себя в порядок, однако теперь Александр Борисович постоянно жил под угрозой, что в любой момент может опять заболеть. Естественно, вида не показывал, вел себя умно. Понимал: если станет излишне хорохориться, вызовет подозрения. Поэтому спокойно воспринимал всякие замечания врачей, выполнял их рекомендации, надеясь своей покорностью усыпить бдительность эскулапов.

Однако те тоже не у плетня родились. Знают, насколько можно доверять пациентам. Они предпочитали полагаться на выводы науки. Благо, нынче имеется совершенная медицинская аппаратура, заменяющая самых патентованных диагностов. Поэтому в четверг Александра Борисовича привозили в ведомственный госпиталь, где вручали целый список специалистов, которых ему предстоит посетить. У него в глазах темнело: мать честная, это же сколько кабинетов обойти нужно! Какая прорва времени понадобится!

Однако делать нечего, и он, уже привычно опираясь на палочку, отправлялся в путь.

Вот и в последний раз, чтобы каким-то образом систематизировать движение, решил начать посещение кабинетов по мере возрастания номеров. Начал с 202-го, тут сидела отоларинголог. Врач — молодая женщина, изящная, сексапильная блондинка с ярко накрашенными губами, при виде нее у Турецкого сразу появилось игривое настроение.

— Вы ухо-горло-нос? Значит, на трех ставках работаете? — с серьезным видом пошутил он.

Женщина прыснула, однако тут же взяла себя в руки и велела пациенту сесть на стул в дальнем углу кабинета и повторять за ней слова, которые будет произносить.

— Шестьдесят шесть, — негромко произнесла она.

— Шестьдесят шесть, — словно эхо, отозвался Александр Борисович.

— Шестьдесят семь.

— Шестьдесят семь.

— Двести сорок восемь.

— Двести сорок восемь.

— Тысяча двести сорок два.

— Ледовое побоище на Чудском озере.

— Что вы сказали? — с недоумением уставилась на него отоларинголог.

— Я говорю, что в тысяча двести сорок втором году войска Александра Невского разбили тевтонских псов-рыцарей на льду Чудского озера.

Врач опять прыснула и снова быстро взяла себя в руки, даже насупилась:

— Вы до того дошутитесь, что я так и запишу ваши ответы. А читать это будет серьезная комиссия, там могут и не понять шуток.

— Ну, записывать не надо, — улыбнулся Турецкий. — Это у меня чисто нервное. Беру все свои безответственные слова обратно и как человек, обладающий безупречным музыкальным слухом, торжественно обещаю отныне повторять все с магнитофонной точностью.

Претензий у отоларинголога к нему не было, и Александр Борисович покинул кабинет с полной уверенностью, что дальнейший путь будет напоминать прогулку. Однако чем дольше ходил, тем менее оптимистично выглядели после беседы с ним врачи, и Турецкий, почувствовав это, не на шутку встревожился.

Пожилой врач-кардиолог, измерив ему давление, недовольно поджал губы.

— Что-нибудь не в порядке?

— Да нет, ничего особенного. Но бывает давление и пониже.

Турецкий всплеснул руками:

— Неужели в вашей практике встречались такие случаи?

— Представьте себе.

— Доктор, но мое повышенное давление легко объяснимо. Я же волнуюсь. Я вообще боюсь медицинских учреждений. Даже когда на улице прохожу мимо больницы, у меня поднимается давление. Врожденный «синдром белых халатов».

— Такова ваша версия? Что ж, поверим и сейчас сделаем кардиограмму. — Врач посмотрел на Турецкого, затем перевел взгляд на поставленную возле стола палочку. — Вот на беговой дорожке мы вас тестировать не станем…

— Почему же, доктор? — удивился Александр Борисович, вставая. — Проверяйте сколько угодно. Я уже третий месяц хожу без проблем и даже могу бегать на длинные дистанции. Если вас смутила моя палочка, то я ношу ее только потому, что требует жена. Не хочется ссориться с супругой по пустякам. Можно, конечно, случайно забыть в метро. Но вещь дорогая, досталась в наследство от дедушки, полковника Преображенского полка…

— Скажите, пожалуйста! — неискренне изумился врач.

Это был предпоследний кабинет. От кардиолога Турецкий направился к невропатологу. Кабинет Михаила Генриховича недавно оснастили новейшим импортным оборудованием, и он с ребяческой непосредственностью радовался каждому посетителю.

Предложив Турецкому раздеться до пояса, невропатолог усадил его на стул и, чем-то помазав, облепил тело всевозможными датчиками на тонких проводках. После этого, надев очки, уселся перед экраном монитора, на котором поплыли понятные ему цветные волнообразные линии. Доктор пристально вглядывался в них, переключал тумблеры, делал распечатки, сравнивал их, что-то записывал.

Минут через пятнадцать Александр Борисович спросил:

— Ну что, доктор, все мои мысли уже прочитали или еще немножко осталось?

Пропустив его слова мимо ушей, Михаил Генрихович спросил:

— Вас бессонница не мучает?

— Чего нет, того нет. За последние полгода я изрядно отоспался.

— На головные боли жалуетесь?

— Спасибо, нет. Я вообще ни на что не жалуюсь.

— Так болит голова или нет? — переспросил врач, на мгновение оторвав свой взор от монитора.

— Нет. Я же не мешаю водку с пивом. В госпитале не было ни того, ни другого. К сожалению.

— Не острите. Когда последний раз теряли сознание?

— Кажется, во время взрыва.

— Врете вы неискусно, Александр Борисович. Если бы не аппаратура, вы бы запросто обвели меня вокруг пальца. А так…

— Я сейчас, Михаил Генрихович, хоть убейте, не могу вспомнить, когда последний раз терял сознание. Так давно это было. Могу только сказать точнее всякой аппаратуры, что чувствую себя хорошо. Абсолютно так же, как, к примеру, год назад. Во всяком случае, кочергу узлом завяжу.

— Завяжете? — поддержал его ироничный тон доктор. — А развязать сможете?

— Ну, если срочно понадобится помешать уголек в камине, то развяжу.

— Действительно, вам силу девать некуда, — произнес невропатолог, снова уставясь на экран монитора. — Это меня радует, даже очень.

Однако интонация доктора была отнюдь не радостной. Александр Борисович почувствовал это и покинул кабинет с унылом видом. Теперь нужно было идти к главному врачу, который и вынесет окончательный вердикт. Следователь сидел в приемной, нервно покусывая губы. Нестерпимо хотелось курить, однако он боялся отойти — вдруг как раз его пригласят, ему не терпелось услышать выводы комиссии.

Одни врачи входили в кабинет главного, другие выходили из него. Вошел кардиолог, следом за ним невропатолог Михаил Генрихович. Через несколько минут вышла блондинка-отоларинголог. Турецкий подмигнул ей, однако та отвела взгляд, из чего следователь сделал вывод, что дела его складываются не лучшим образом. Если бы было хорошо, наверное, блондинка подмигнула в ответ, мол, все в порядке. А раз прошмыгнула, словно мышка, не глядя на него, значит, дело швах.

Турецкий не находил себе места: хуже нет этой неопределенности.

Наконец, из кабинета выглянула пожилая женщина в роговых очках и сухо обратилась к нему:

— Александр Борисович, можете зайти.

Глава 3 ИЗГНАНИЕ ИЗ РАЯ

Свадьба Инны и Антона Плетневых состоялась девять лет назад. Это было веселое гулянье в банкетном зале только что открывшегося ресторана в одном из спальных районов Москвы, в Медведкове. Сама Инночка родом с Украины, из Днепропетровска, поэтому оттуда приехало много ее родственников и подруг. Со стороны жениха пришли в основном его ровесники — друзья детства. Молодые выглядели очаровательно. Инна — жгучая брюнетка с голубыми глазами. Даже длинное свадебное платье не могло скрыть достоинств ее фигуры, — высокая, статная, с тонкой талией. Под стать ей светловолосый Антон, с лица которого весь вечер не сходила счастливая улыбка. Пытался заставить себя держаться солидней — все-таки с сегодняшнего дня муж, глава семейства, да не удалось. Сиял как медный таз.

Окажись на свадьбе какой-нибудь пророк и предскажи он, сколько испытаний обрушится на голову Антона через несколько лет, никто бы не поверил. А между тем жизнь развивалась по худшему сценарию.

Все началось с трагической гибели Инны. Причем произошло это настолько нелепо, что не укладывалось в голове. После работы она направлялась за Васяткой — мальчику шел шестой год — в детский сад. В принципе, туда можно доехать на автобусе. Но они так плохо ходят, а погода хорошая, и Инна решила пойти пешком. Не по улице, а через пустырь, чтобы сократить дорогу. Было не поздно, идти недалеко, и надо же такому случиться, что на ее пути попались пьяные хулиганы. Что можно ожидать от негодяев, навстречу которым шла молодая красавица?! Они изнасиловали ее, а потом убили.

Вот с тех пор все и пошло наперекосяк. Плетнев в то время служил в миротворческом контингенте в Косове. Узнав о смерти жены, Антон вернулся в Москву. Он был близок к помешательству, знакомые боялись, что руки на себя наложит. Поддерживало его только то, что есть маленький сын, которого нужно растить и оберегать. Однако дал себе клятву, что разыщет убийц Инночки и расправится с ними. У него появилась цель.

На проведение собственного расследования у него ушло немного времени. Он разыскал-таки мерзавцев и убил их. А убив, явился в милицию с повинной. В ту самую милицию, которая считала дело о гибели Инны Плетневой «глухим висяком».

Антон действовал по понятиям, многие силовики в душе одобряли его действия. Правильно сделал, что расправился с этими извергами. Но закон есть закон. Нужно ли говорить, какой срок ему светил при неблагоприятном исходе дела? Однако в прокуратуре многие, в том числе и Турецкий, скорее одобряли его, чем осуждали. Александр Борисович, проникшись симпатией к бывшему спецназовцу и его сынишке, приложил много усилий. Он сделал так, что старший Плетнев очутился на принудительном лечении в психиатрической больнице. К сожалению, не учли другого обстоятельства: отца-психа лишили отцовства.

Вскоре после того в прямом и переносном смысле слова нашумевшего взрыва вышедший из комы Турецкий, подозревавший, что главным исполнителем теракции мог быть кто-то из бывших спецназовцев, перешедшим в наемники, благо они требовались в горячих точках, предложил разыскать Антона. А Меркулов, чтобы помочь Плетневу устроиться в жизни, постарался вернуть ему отцовство и устроил на работу в «Глорию».

Александр Борисович познакомил Антона с остальными сотрудниками «Глории». Относились к нему хорошо, но все же как к подмастерью. Да и немудрено, нельзя же освоить специфику расследований за считанные недели. Но Антон старался, внимательно выслушивал все советы, выполнял любые задания. Александр Борисович и сам, чтобы не сидеть без дела, взялся помогать друзьям из сыскного агентства. И таким образом, Антон был как бы у него под рукой. У того руки чесались провести самостоятельное расследование. Однако Антон терпеливо ждал своего часа, набирался ума-разума.

Неизвестно, сколько бы ему пришлось еще ждать, да очередная (увы, о них что ни день слышишь) напасть подстегнула: сегодня утром он узнал из телевизионных новостей о гибели генерал-лейтенанта Свентицкого.

В свое время, после училища, Плетнев подался в разведывательно-диверсионную группу спецназа, был отправлен в Анголу. Вернувшись на родину, Антон служил на Северном Кавказе, в том числе и под командованием Свентицкого, после чего, уже будучи майором, вместе с ним отправился в Косово. Андрей Владиславович сделал ему много добра. Лет пятнадцать прошло с тех пор, он его хорошо помнил. А когда майор после гибели Инны запил по-черному — был у него и такой период, правда, короткий, — потом оказался в психушке, а сын попал в детский дом, Свентицкий неожиданно опять возник в его жизни. Оказалось, он тоже хорошо помнил своего бывшего бойца.

Поэтому, услышав трагическое известие, Плетнев решил наплевать на всякие условности и направился к заместителю генерального прокурора.

Когда Антон, одуревший от звонков с просьбой оформить пропуск, вошел в кабинет Меркулова, Константин Дмитриевич разговаривал по телефону. Он выразительным жестом пригласил Плетнева сесть.

— Верится с трудом, — сказал заместитель генерального невидимому собеседнику. — Просто такая новость в голове не умещается. Я очень прошу вас, Владимир Михайлович, переслать мне ваше решение по факсу.

— Здорово, — улыбнулся он Антону, положив трубку. — Что-то давненько тебя не было видно. Как Васька-то поживает?

Не дождавшись ответа, он подошел к факсу, откуда пополз лист бумаги. Сосредоточенно прочитав его, Константин Дмитриевич вернулся на свое место. Взглянул на Плетнева:

— Вид у тебя шибко смурной. Давно тебя таким не видел.

— Вы слышали, Андрея Владиславовича Свентицкого убили?

Заместитель генерального дочитал полученную факсограмму, положил ее на стол и нравоучительно сказал Антону:

— Телевизор меньше смотреть надо, радио реже слушать, тогда и паники не будет. Жив Андрей Владиславович, жив. Правда, тяжело ранен, сейчас находится в Склифе. А что ты так всполошился?

— Так ведь это мой боевой генерал, столько вместе пройдено — и на Северном Кавказе, и в Косово.

Слава богу, что выжил. А-то я уже места себе не находил.

— Ты, Антон, не горячись, успокойся. Сейчас мы позвоним и выясним, как бедолага себя чувствует. — Меркулов набрал номер. — Какие новости слышны насчет покушения на Свентицкого?

Выслушав подробное сообщение собеседника и поблагодарив его, Константин Дмитриевич рассказал, что удалось узнать:

— Задержать преступника, или преступников, пока не удалось. Показания дает только водитель генерал-лейтенанта, других свидетелей не нашли. Стрелял в Свентицкого один мужчина, он, разумеется, убежал. Водителю показалось, что по пути к нему присоединился напарник, однако полной уверенности в этом нет. Пули, которые обнаружили в теле генерала, от пистолета Макарова.

— А пистолет бросили?

— В том-то и дело, что нет. То ли по неопытности, то ли по наглости.

— Может, еще по жадности, — хмыкнул Антон. — Все-таки машинка приличных денег стоит.

— Возможен и такой вариант, — согласился Меркулов. — Кстати, все чаще встречается. Что касается состояния Андрея Владиславовича, то оно тяжелое. Как поступил в больницу, так улучшений пока нет.

— Водитель дал словесный портрет?

— Нет. Сначала тот был в строительной каске, к тому же генерал его загораживал от водителя. А после выстрелов тот бежал спиной, лица не было видно.

Только рост — высокий, и сам худощавый. Водитель сразу бросился к генералу — тот дышал, и рванул с ним в госпиталь. Не до погони за стрелявшим ему было, важнее спасти раненого.

— Почему он повез его в госпиталь, а не в ближайшую больницу?

Меркулов одобрительно покачал головой:

— Зришь в корень. Оказалось, случайное совпадение: именно госпиталь был ближе от места преступления.

— Константин Дмитриевич, — решительно сказал Плетнев, — я хочу разобраться в этом деле. Попросите Турецкого, если он будет вести расследование, взять меня в свою бригаду. Чтобы мне действовать на законных основаниях. Иначе я поведу частное расследование.

— Погоди, не гоношись, — осадил его зам генерального. — При чем тут Турецкий, голова садовая? Произошло покушение на генерал-лейтенанта, сотрудника штаба. Сейчас все материалы пойдут в военную прокуратуру, это их епархия. Их сыскари уже навострили уши. Мы к этому делу имеем крайне опосредованное отношение. Начальник городского ГУВД собрал группу, которая обеспечивает оперативно-розыскные мероприятия в районе. Что еще нужно?!

— Интуиция мне подсказывает, что кроме Александра Борисовича тут никто…

Антон не успел договорить, потому что распахнулась дверь и в кабинет ввалился Турецкий. По тому, как он вошел — взлохмаченный, с плотно сжатыми губами, — было видно, что следователь предельно взвинчен и возбужден. От него исходила злая энергетика. Заместитель генерального знал: когда Александр Борисович находится в таком состоянии, ему лучше не перечить.

— Дмитрич, коновалы там совсем охренели в этой ветлечебнице! — звонко выкрикнул Турецкий.

— Во-первых, здравствуй, друг мой, — сказал Меркулов, и его спокойный тон благотворно повлиял на разгневанного следователя.

— Здорово. Жаль, не могу сказать: добрый день.

— Здравствуйте, Александр Борисович.

— Привет, Антон.

Турецкий подошел к столу Меркулова и увидел на факсограмме логотип со знакомым названием ведомственного госпиталя.

— А-а-а, так тебе уже эта мулька известна? — протянул он.

— Я все-таки не случайный человек.

— Ишь как четко в ведомственной лечебнице налажена доносительская система. И конечно, решение анонимное, коллегиальное, конкретно спросить не с кого?

— Да нет, спрашивай сколько душе угодно, тут все фамилии, должности и научные звания указаны… Саша, да не маячь ты перед глазами, присядь.

Турецкий не шелохнулся. Видя, что дело принимает такой оборот, когда собеседникам не нужны лишние свидетели, Плетнев хотел уйти, однако Константин Дмитриевич попросил его остаться:

— Тебе это будет интересно… Послушай, Саша, что они написали. — Он надел очки и взял бумагу: — «В связи с состоянием здоровья не рекомендованы чрезмерные физические нагрузки. При стрессовых ситуациях возможны приступообразные головные боли, потеря сознания, приступы немотивированной агрессии…»

— Ну, сейчас-то моя агрессия мотивирована.

— Саша, успокойся. И сядь ты, в конце концов!

— Ноги есть, могу и постоять. Это для меня не чрезмерная физическая нагрузка. Стоять врачи мне разрешили.

— А сидеть?

— Только в седле.

— Ну, как хочешь, — махнул рукой Меркулов и продолжил чтение: — «В связи с вышеперечисленным Турецкий А. Б. не может продолжать трудовую деятельность в Генеральной прокуратуре РФ». И все подписи, можешь полюбоваться. Врачи действуют с открытым забралом.

— Круто размахнулись ребята.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Написали бы, скажем, что мне нельзя работать в специальном отделе по расследованию бандитизма и убийств. Мне подобрали бы работу полегче.

— Что нужно, то и написали. Они же отвечают за пациентов.

— Ну, так! Отважный народ — эти люди в белых халатах. Просто на амбразуры бросаются, грудью их закрывают. Кстати, ты не в курсе дела, как Барковский в прошлом году прошел со своей супергипертонией комиссию? Один ящик «Мартеля» им притащил или два?

— Два ему с такой гипертонией не дотащить, — улыбнулся Константин Дмитриевич. — Вот тебе это вполне по силам. Или денег не хватает?

Однако Турецкий не был настроен шутить. В поисках серьезного собеседника он повернулся к Антону:

— Кстати, заместитель генерального прокурора утаил от общественности самую важную фразу. Она тут, в конце, притулилась, как бедная родственница. — Александр Борисович взял факсограмму и прочитал: — «Присваивается третья группа инвалидности». И это мне — человеку, который здоров, как Илья Муромец. — Он разорвал бумагу на мелкие кусочки. — Я требую повторной, независимой комиссии!

— Может, ты еще обратишься в Страсбургский суд? — съязвил Меркулов.

— Вполне возможно. Вы своим волюнтаризмом доведете человека и до Страсбурга, и до Гааги.

— Валяй. И они не моргнув глазом припаяют тебе вторую группу инвалидности. Мне же стоило больших трудов добиться всего этого.

— Ага! То есть ты хочешь сказать, что я должен быть тебе еще и благодарен? Спасибо тебе, Костя, огромное. Низкий тебе земной поклон. Если в следующий раз захочешь кому-нибудь помочь таким образом, сразу торжественно вручи пистолет с одним патроном.

— Турецкий, не неси чушь! Ну что ты сгущаешь краски! Что ты видишь во всем происки недоброжелателей! Ведь на все происходящее можно смотреть и сквозь розовые очки. Во-первых, тебя представили к государственной награде. Во-вторых, ты можешь продолжать работать, на прокуратуре же свет клином не сошелся. В-третьих, ты можешь заниматься необременительной преподавательской деятельностью, что, по-моему, у тебя хорошо получится. Я, кстати, зондировал почву в Академии, они заинтересовались. В конце концов, в запасе имеется родственная душа — «Глория», где ты всегда был своим человеком.

Александр Борисович уставился на него немигающим взором, в котором намека не было на привычную насмешливость, и после томительной паузы произнес:

— Получается, ты уже все за меня решил? Вот так просто — взял и списал меня. Время движется вперед, извини-подвинься, Турецкий! И клеймо на лбу припечатали: контуженный инвалид! Чтобы в автобусе, значит, место уступали. Зато здесь мое место остается пока свободным. Или ты уже кого-нибудь взял вместо меня, а? — Он опять уставился на Меркулова и, не дождавшись от него ответа, сказал: — Ну, хорошо. Валяйте, работайте без меня. Хочу посмотреть, как это у вас получится…

Неожиданно Александр Борисович покачнулся, схватился за спинку стула, тот под его тяжестью свалился. Да и следователь упал бы, не подхвати его вовремя Антон. Однако Турецкий, вместо того чтобы поблагодарить здоровяка за помощь, огрызнулся:

— Убери руки! Я не ребенок, чтобы меня опекали няньки.

В другое время бывший спецназовец обиделся бы до слез, настолько несправедливы были эти слова. Но сейчас Плетнев сделал скидку на болезненное состояние уволенного «важняка». Понял душевное волнение Александра Борисовича и Меркулов. Не стал выговаривать ему за хамство. Молча налил из графина воду в стакан и протянул его Турецкому. Тот отмахнулся от стакана, вытащил из нагрудного кармана рубашки удостоверение и бросил его на стол. После чего решительно направился к выходу. Возле самой двери он, словно что-то вспомнив, повернулся к хозяину кабинета:

— Оружие в сейфе. Как всегда.

— Саша… — начал было тот, однако Турецкий с горячностью перебил его:

— Орден, если дадут, можешь повесить себе. Лишняя железяка не помешает.

Он вышел, демонстративно хлопнув дверью. Причем с такой силой, что секретарша в приемной была близка к обмороку.

— Горяч, Александр Борисович, ох, горяч, — покачал головой Меркулов после ухода бывшего «важняка». — Порох. Только тут уж ничего не поделаешь, его тоже можно понять. — С минуту помолчав, он обратился к Антону: — Значит, ты желаешь заниматься делом генерал-лейтенанта? Что ж, ситуация в этом смысле складывается благоприятная. У меня с людьми сейчас напряженка, да и в агентстве, насколько мне известно, свободных рук нет. Безусловно, ты будешь по-прежнему числиться в «Глории». У меня есть опытный человек, с которым у тебя может получиться хороший тандем. Твоя энергия плюс его опыт — такой сплав дорогого стоит. Согласен работать в связке?

— Разумеется.

— Значит, будешь вести расследование о покушении на генерал-лейтенанта вместе с Турецким.

Антон вытаращил глаза от удивления:

— Так ведь только…

Остановив его жестом, Меркулов посмотрел на часы:

— Сейчас половина одиннадцатого. Примерно через три часа Турецкий поостынет и будет вновь готов заниматься любимым делом. Правда, потом будет разговор с женой, Саша опять психанет, еще на несколько часов выйдет из игры. А потом… потом с ним можно работать. Короче говоря, завтра утром можешь смело звонить ему и обо всем договариваться.

После завтрака Ирина Генриховна бойко хлопотала на кухне: натирала свеклу, морковку, шинковала перец и капусту, резала мясо. Украинский борщ был ее фирменным блюдом, которым постоянно восторгались все, кому довелось его хоть раз попробовать. Но все же украинский — это исключение из правил, ее коньком по-прежнему оставалась не острая прибалтийская кухня. Она с детства часто гостила у своей тетки в Паланге. А у той в хлебосольном доме часто принимали гостей. Поэтому первейшими блюдами в кулинарном репертуаре Турецкой считались цеппелины и особенно свиная отбивная — жирная, размером с тарелку.

Когда муж работал в прокуратуре, Ирина Генриховна готовила обед только по выходным. В будние дни Саша уходил ни свет ни заря, возвращался поздно, самой же ей было достаточно перехватить что-нибудь на скорую руку. Выпьет кофе с бутербродом — и достаточно. Однако с тех пор как Саша после ранения бюллетенил, приходилось готовить регулярно, каждые два-три дня. Сегодня сварит борщ, поджарит рыбу, сделает заправку для салата, и еды хватит до понедельника.

Услышав звук открывающейся двери, она крикнула:

— Шуринька, это ты?

— А кто ж еще явится в такую рань! — отозвался он.

— Я не могу отойти, слежу за рыбой в духовке.

— Ничего страшного.

Стоя у плиты, Ирина Генриховна слышала, как муж возится с книжными полками: отодвигает стекла, чертыхается, достает книги, которые потом шумно шлепаются одна на другую. Значит, на место не возвращает.

Когда, освободившись, она вошла в комнату, увидела, что Александр Борисович, даже не сняв куртку, стоит на табуретке у книжного шкафа и что-то ищет на верхней полке, периодически бросая книги на диван. Там уже накопилась такая гора, что последние сползали на пол.

— Где же мой Хемингуэй? — бормотал Турецкий и с раздраженным видом повернулся к жене: — Ира, почему у нас ничего не стоит на месте?! Куда ты дела моего Хемингуэя?!

— Не брала я его. Мне вполне хватит моего Довлатова.

— Куда же он, дьявол, тогда сам делся? Настольная книга, можно сказать. Я всегда держал его на этой полке… А вот и он!

Александр Борисович достал книжечку в мягком переплете, осторожно — зато без палочки — сошел с табуретки и плюхнулся в стоявшее в углу кресло. Открыв книгу, сделал вид, что углубился в чтение.

Тем не менее жена поинтересовалась:

— Что ты делаешь?

— Ремонтирую мотоцикл. — Оторвавшись от книги, он уставился на Ирину Генриховну: — Ну что за вопросы ты задаешь! Сама же прекрасно видишь, что я читаю. Не понимаю, что за манера спрашивать очевидные вещи?

— А это, — она кивнула на диван, — кто за тебя уберет? Пушкин? Или, возможно, Хемингуэй?

— Не беспокойся, сам уберу. Не буду отрывать Эрнеста от дела. Теперь у меня времени навалом. Только сперва почитаю. Я восемь лет ничего не читал, кроме протоколов следствий. Теперь у меня появилась возможность почитать свою любимую книгу. Этим я и займусь, пока не разучился складывать буквы в слова. А потом уберу книги с дивана на исконное место. И предварительно протру их влажной тряпочкой от пыли.

— Шура, я знаю про комиссию.

— «Старик был худ и изможден, затылок его прорезали глубокие морщины, а щеки были покрыты…» Нет, не то, — сказал он сам себе и посмотрел на жену: — Знаешь? Это великолепно. Это звучит гордо. Сама Меркулову звонила или как?

— Он позвонил.

— Такой вариант тоже можно было предположить. Проявляется всесторонняя забота о человеке. Чтобы к его приходу были готовы грелка, клизма и прочие медикаменты повседневного быта. — Он перелистнул несколько страниц. — А, вот, нашел. «Ты губишь меня, рыба, — подумал старик. — Это, конечно, твое право. Ни разу в жизни не видел существа более прекрасного, спокойного и благородного, чем ты…»

— Ты огорчаешь меня, Шурик, — в тон его словам сказала Ирина Генриховна. — Это, конечно, твое право. Костя действительно ничего не мог сделать. Ты же знаешь его характер. Разве он стал бы кривить душой? Не из того теста.

— «Ну что ж, убей меня. Мне уже все равно, кто кого убьет», — прочитал вслух Турецкий и захлопнул книгу. — Вы что — сговорились, что ли, объяснять мне прописные истины?!

— Ты бы куртку снял, — вместо ответа сказала жена.

По-прежнему держа в руке «Старика и море», он встал и вышел в коридор. Ирина Генриховна следовала за ним.

— «К тому же, — подумал он, — все, так или иначе, убивают кого-то или что-то, — продолжил декламацию Турецкий. — Рыбная ловля убивает меня точно так же, как и не дает мне умереть». Отлично сказано, господа. Ай, славно! И когда только старик Хэм успел изучить мою биографию! Я не знал, что у него были связи в нашей Генеральной прокуратуре!

Александр Борисович снял куртку, направился в ванную, и только сейчас ему в глаза бросился празднично накрытый стол. Старинный сервиз, серебряные приборы, хрустальная салатница. Завершали картину дорогущие финские салфетки, на которых были нарисованы аккуратные домики на устланном валунами берегу моря. Турецкий знал, что жена выставляет такие салфетки на стол только по праздникам. Он опешил:

— Что такое? Вас ист дас?

— Скоро будем обедать.

— Ба, ба, ба! Рюмочки наготове, семга, баклажаны, элитные салфеточки… Погоди, душа моя, кажется, ты собралась отметить какое-то радостное для тебя событие?.. Ах да, конечно, мое увольнение! — сардонически захохотал он. — Как я только сразу не догадался. Мечты сбываются. Ты же ждала этого всю жизнь. Сегодня на твоей улице праздник!

— Прекрати, Турецкий, не фиглярничай! — нахмурилась Ирина Генриховна. — Ты придираешься ко всему подряд. Это просто обед. Я понимаю тебя, сочувствую твоему горю. Однако от того, что тебя уволили из прокуратуры, земля не перестала крутиться и солнце не выключилось.

— Но хотя бы ты выключилась! — закричал Турецкий. — Я не хочу слушать эту мелкую философию на глубоких местах в своем собственном доме! Да, Волга по-прежнему впадает в Каспийское море. Да, лошади по-прежнему жуют овес. И все-таки что-то существенное в нашей с тобой жизни изменилось. Не замечать этого может только слепой!

— Значит, ты считаешь, это — самое страшное, что случилось с нами за последнее время? — спросила жена, вплотную подойдя к нему. — Ответь, если оно так. У меня насчет этого другое мнение, но от тебя я готова выслушать любые, самые вздорные слова. Надеюсь, ты догадываешься, почему так происходит? Совершенно верно: потому что ты мой любимый человечек, Турецкий. Я люблю тебя такого, какой ты есть. Но сейчас ты ведешь себя, будто капризный, зажравшийся ребенок. В такие моменты я не желаю тебе потакать.

— Тогда не спрашивай меня, почему я сейчас уйду, хлопнув дверью.

— Как ты мог заметить, я тебя давно ни о чем не спрашиваю. Во всяком случае, о том, о чем способна догадаться сама.

Александр Борисович схватил с вешалки куртку и направился к выходу. На пороге квартиры он на минуту замешкался, а потом осторожно прикрыл дверь.

Ирина Генриховна, вздохнув, опустилась на стул. Пускай Шурка побродит по улицам, малость остынет. Когда вернется, то будет таким, каким все привыкли видеть его: сдержанным, рассудительным, веселым. Не так уж долго придется ей ждать, даже еду можно не убирать в холодильник.

Глава 4 ЧИСТАЯ МАШИНА С ГРЯЗНЫМ НОМЕРОМ

Меркулов оказался прав: когда на следующее утро Антон позвонил Александру Борисовичу, тот разговаривал с ним, как обычно: спокойно и чуть насмешливо. Терпеливо выслушав его соображения по поводу расследования покушения на генерала Свентицкого, согласился встретиться вечером. Правда, сказал, что не знает, где будет находиться до этого времени. Договорились, что Антон, когда освободится, позвонит ему на мобильник.

Сначала Плетнев намеревался съездить в госпиталь к генерал-лейтенанту на машине. Однако вспомнив, какие чудовищные пробки в первой половине дня начинаются чуть ли не от его дома в сторону центра, махнул рукой и отправился на метро.

Накануне он узнал, что врачебный обход кончается около двенадцати. К этому времени и приехал.

Первое серьезное препятствие его ожидало на проходной госпиталя. Дежурная наотрез отказалась его пропустить:

— К нему пускаем только близких родственников.

— Думаете, я в это поверю?

— Ну, еще сотрудников органов. При наличии подтверждающих документов.

— Я сослуживец генерал-лейтенанта, — доложил Антон. — Вы должны меня пропустить, он в этом сильно заинтересован. Приятные известия вызовут у него положительные эмоции…

— Молодой человек, — перебила его дежурная, — здесь не шарашкина фабрика. Мы обязаны подчиняться распоряжениям начальства. Сказано, к Свентицкому не пускать — и баста.

— Нет, я все равно пройду. — В голосе Плетнева проскользнули угрожающие нотки. — Такой запрет противоречит всякой логике.

Дежурной не понравился его тон, и она обратилась к стоявшему неподалеку охраннику:

— Толик, растолкуй, пожалуйста, мужчине, что у нас режимная организация.

Охранник в черной форме с нашивками «Охранное предприятие „Атлас“ на груди и рукавах вразвалочку приблизился к Антону:

— Ты, наверное, журналюга? Давай, друган, поворачивай оглобли, слишком много вашего брата сегодня понабежало.

— Я не с тобой, салага, разговариваю. Позови начальника смены, — огрызнулся Плетнев.

На его беду охранник в свое время служил во флоте, и морское ругательство рассердило его. Схватив Антона за руку, он сказал:

— Будет тебе начальник смены. Пошли!

— Убери руки! — процедил Плетнев. Он почувствовал, что дело принимает скверный оборот. Сам себя поставил в дурацкое положение. Как теперь из него выкрутиться?

И тут случилось чудо.

Читая детективные романы, Антон всегда насмешливо относился к тем моментам, когда какая-нибудь случайность помогает следователям. То они найдут на месте преступления случайно выроненный убийцей железнодорожный билет с указанием фамилии пассажира, что сразу позволяет схватить его; то объявится свидетель, совершенно случайно среди ночи выглянувший в окошко и запомнивший шестизначный номер машины, на которой уехали грабители; то у «медвежатника» случайно порвется перчатка, чего он не заметит, и на сейфе останутся четкие отпечатки пальцев. Все это писатели выдумывают, вряд ли в жизни бывает такое везение. Однако тут ему невероятно повезло — он увидел Катю Метелицыну.

В другое время такая встреча вряд ли его обрадовала бы, но сейчас старая знакомая, сотрудница госпиталя, подвернулась очень кстати.

Тут следует сделать небольшое отступление и сказать, что на душе у Плетнева был грех — с первых дней знакомства он по-настоящему влюбился в жену Турецкого. Раньше Ирина Генриховна была преподавательницей в музыкальной школе. Но пытаясь быть ближе к мужу, Турецкая закончила специальные курсы по криминальной психологии. Курсанты получали достаточно серьезную подготовку, могли работать и психологами, и психоаналитиками. После происшествия в детдоме в Мневниках Ирина Генриховна занялась психологической реабилитацией детей. Большое внимание она уделила девятилетнему Васе Плетневу, мальчику было необходимо сменить обстановку. Поскольку это требовалось сделать как можно быстрее, она взяла его к себе домой. Александр Борисович ничего не имел против, тем более что они отправили свою дочь Нину учиться в Англию, в кембриджский колледж.

Как ни любил Плетнев сына, у бывшего спецназовца, всегда мало обращавшего внимания на питание и домашний уют, не было возможности уделить мальчику требуемый уход. Тут требовалась женская рука, и Турецкая взвалила на себя эту обязанность.

Она была очень похожа на погибшую жену Плетнева, Инну. Такой же овал лица, глаза, улыбка с ямочками на щеках. Даже цвет глаз совпадал.

Антон всячески пытался скрыть свои чувства, да не всегда удавалось. Вернее, от Ирины скрывал, а вот наблюдательный Турецкий наверняка все понимал. Правда, в своей жене он был уверен, поэтому ревнивых претензий не высказывал, однако в отношениях с Плетневым иногда проскальзывала напряженность.

Ирина Генриховна не догадывалась о чувствах своего тайного воздыхателя. Более того, она хотела устроить его личную жизнь и для этого познакомила со своей приятельницей Катей Метелицыной. Это была очень симпатичная женщина, с прекрасным характером, трудолюбивая. Трудно перечислить ее достоинства. Многие подруги, уступавшие ей по всем статьям, выходили замуж, рожали детей. А Катерина до сих пор, ей уже стукнуло тридцать, оставалась одинокой.

Плетнев понравился Кате, они начали встречаться, однако чувства Антона не становились крепче, женщина это почувствовала, потихоньку они расстались и сейчас увиделись после долгого перерыва.

Катя быстро оценила ситуацию и с легкой укоризной обратилась к охраннику:

— Опять ты, Толик, настроен слишком агрессивно. Отпусти, пожалуйста, моего брата.

Видимо, охранник был неравнодушен к медсестре. Потому что стоило той попросить его, как он сразу расплылся в улыбке и выпустил свою добычу из рук.

Катя поинтересовалась у Антона:

— Что здесь стряслось?

— Да вот, не пропускают меня к вам.

— Почему? — разыграла она удивление. — Неужели я забыла выписать пропуск? Ах, это Ленка по рассеянности не выписала, а сама пошла обедать. Тетя Надя, возьмите мое удостоверение, потом оформим брату пропуск в шестую токсикологию. На имя Плетнева Антона…

— Владимировича, — быстро подсказал тот «сестре».

— Я и говорю — для Антона Владимировича Плетнева.

Она буквально потянула Антона за собой. Зайдя за угол, спросила:

— В спешке выдумала про токсикологию, а на самом деле тебе куда?

— В хирургию, к генералу Свентицкому.

— На которого было покушение?

— Да. Мне действительно очень нужно пообщаться с ним. Спасибо тебе.

— Не за что. Я же понимаю, что ты идешь не просто так. Это твой командир?

— Бывший. Мы с ним прошли много горячих точек. Андрей Владиславович попадал в разные передряги, и с ним ничего не случалось. А вчера в него стреляли, здесь, в Москве, средь бела дня. И я хочу разыскать преступника.

— То есть как сыщик?

— Начинающий. Сейчас я работаю в частном детективном агентстве. Раньше я был на подхвате, а сейчас буду вести дело самостоятельно. Ну, то есть вместе с Александром Борисовичем.

— Как поживает сынишка?

— Сейчас более или менее. Я как-нибудь расскажу подробнее, ты мне оставь свой телефон. Или… он не изменился?

— Нет, изменился.

Катя записала ему на всякий случай номер своего телефона, после чего выдала халат и проводила в хирургическое отделение, находившееся этажом выше. По пути узнала у коллеги, в какой палате лежит Андрей Владиславович. Однако это оказалось излишним — в коридоре, возле одной из дверей, Антон увидел двоих военных, майора и старшего лейтенанта. Оба сидели молча, из чего сразу было ясно — это не посетители, а охрана. Специально приставлены к генерал-лейтенанту, как и следовало ожидать.

Плетнев приблизился к ним с деловым видом и хотел пройти мимо, не обращая внимания. Если держаться уверенно, могут подумать, что в халате идет сотрудник госпиталя. Его простенький маневр не обманул майора, который поднялся со стула и преградил ему путь:

— Сюда не положено.

— Я майор Главного разведывательного управления Плетнев, — представился Антон. — Служил с генерал-лейтенантом Свентицким во время операций на Кавказе и в Боснии. Мне сказали, что Андрей Владиславович пришел в себя. Я должен видеть его по важному делу.

— Плетнев? — переспросил майор с уважительной интонацией. — Тот самый? Слышал про вас.

— Где?

— А я с генерал-лейтенантом служил в миротворческих войсках в Косове. Мужики частенько вспоминали вашу фамилию. Вы считались героической фигурой.

— Ну уж. Там особенных поводов проявлять героизм не было, — сказал Антон и добавил проникновенным тоном: — Ты же не штабной, майор. Самому пришлось хлебнуть лиха вместе со Свентицким. Дай пройти, я не надолго. Это займет считанные минуты.

— Нет, нет, нет, и не уговаривайте меня. Генерал в нестабильном состоянии, все-таки очень серьезное ранение. Шутка ли — стреляли в упор. Поэтому не могу пропустить. Приказ есть приказ.

Старший лейтенант поднялся и вразвалочку подошел к ним. Было заметно, что его распирает большое желание отправить настырного посетителя в нокаут.

— Значит, охраняете. Верные ординарцы, — покачал головой Плетнев. — Да вот незадача: в госпитале опасность ему вряд ли угрожает. А где же вы раньше были? Как получилось, что какой-то босяк мог стрелять в упор?!

— А что мы могли поделать? — тихо откликнулся майор виноватым голосом. — Андрей Владиславович всегда от охраны отказывался, мол, он не император, не президент, не олигарх. Честно говоря, одно время мы его дистанционно вели. Затем прознал генерал-лейтенант каким-то образом и в приказном порядке запретил. Да еще такую головомойку устроил! Так что мы ровным счетом не могли ничего поделать.

— А кто же мог стрелять? У тебя на этот счет есть какие-нибудь соображения?

Майор криво усмехнулся:

— Никаких мыслей нет. Мы все в недоумении. Нам в штабе казалось, у такого человека не может быть врагов. И вдруг — на тебе!

В это время неподалеку от них открылась дверь, и в коридор вышли моложавая женщина в наброшенном на плечи белом халате и пожилой грузный врач в зеленоватом халате и шапочке — так одеваются хирурги. У него были старомодные очки в темной пластмассовой оправе, напоминающей роговую. Доктор, жестикулируя, что-то с жаром доказывал женщине, она внимательно слушала. На ее лице ясно читались напряжение и тревога.

— Это жена генерала, Наталья Викторовна, — объяснил сыщику майор.

Кивком поблагодарив майора за информацию, Антон отошел от него и приблизился к беседующим.

— В этом смысле можете не сомневаться, — донесся до него сочный басок врача. — Если состояние стабильное, то можно вздохнуть полегче. Разумеется, везение чистой воды. Наверное, таких случаев один на миллион. Чтобы при выстрелах в упор не были задеты жизненно важные органы! Просто мистика. В моей практике такого не было. Только в книгах читал нечто подобное. Организм же у генерал-лейтенанта сильный, сердце хорошее. Выдюжит ваш муж, голубушка, можете не сомневаться. Так что езжайте домой. — Неожиданно он спросил: — Вы пироги печь умеете?.. Значит, будет чем встретить своего благоверного, когда он вернется. А это время не за горами, — ободряюще улыбнулся хирург.

У женщины были прямые темные волосы, подстриженные скобкой, что делало ее похожей на японку. Сходство усиливало светлое лицо. Только японки добиваются такого эффекта пудрой, а Свентицкая была просто бледна. К тому же на лице никакой косметики — глаза не подведены, губы не накрашены. На вид ей было лет тридцать пять.

Антон знал, что это вторая жена генерала, от первой есть взрослая дочь. Слышал, что нынешняя намного моложе Андрея Владиславовича. Да, так и есть, лет на двадцать.

Когда врач замолчал, женщина рассыпалась в благодарностях. Они распрощались. Доктор вернулся в свой кабинет, Свентицкая медленно направилась по коридору к выходу. Антон догнал ее.

— Простите, пожалуйста, Наталья Викторовна. Меня зовут Антон Владимирович Плетнев, — представился он. — Я веду расследование по делу вашего мужа и хотел бы задать вам пару вопросов.

Ее брови удивленно вскинулись:

— Странно. Сотрудники военной прокуратуры назвали мне ограниченный круг лиц, ведущих следствие. Собственно говоря, они были уже представлены. Я не могу давать показания всем подряд. Вы, может быть, предъявите документы?

— Я не из милиции или прокуратуры. Я как бы неофициальный следователь — сотрудник частного детективного агентства. Просто я в хороших отношениях с вашим мужем, служил под его началом, и поэтому хотел бы лично найти преступника.

Наталья Викторовна пристально посмотрела на него.

— Понимаю, — сказала она после паузы. — Он вам помог сделать карьеру, и вы хотите отплатить ему той же монетой. Только этого уже не требуется. Поздно! — Свентицкая перешла на свистящий шепот: — Потому что все надо делать вовремя. И не расследовать покушение, а предупреждать его. Вы кто по званию?

— Майор.

— Я так и подумала. А если бы вы остались капитаном, то и вы бы с удовольствием выстрелили в моего мужа. Потому что он настоящий полководец, личность, не винтик. А вы все — тараканы в погонах! — Ее глаза гневно сверкнули, и она перешла на крик: — Завистливые, амбициозные тараканы, у которых, кроме звездочек и денег, в голове ничего нет.

Теперь вы приходите ко мне со своим сочувствием? Ловко. А оно мне нужно, как собаке пятая нога! Идите к черту!

Ее ругательства и обвинения были настолько несправедливы, что Плетнев оторопел. Даже если учесть, что женщина находится в состоянии аффекта, почему именно такие слова вырываются у нее? Возможно, кто-нибудь из сослуживцев и давал повод, но он-то ни в чем перед генералом не виноват.

Пока Плетнев с остолбенелым видом стоял посреди коридора, Наталья Викторовна сбежала по лестнице вниз. Наконец, Антон пришел в себя и тоже спустился.

Надо же такому случиться, что на крыльце он опять чуть не столкнулся с Натальей Викторовной, чего ему меньше всего хотелось. Она подходила к гардеробу, где взяла свой легкий голубенький плащик, и, надевая его, заметила Антона.

— Что вам от меня нужно? — обернувшись, раздраженно спросила Свентицкая. — Я уже все вам сказала! Вы что, следите за мной?

— Ни в коем случае, Наталья Викторовна. Меня не пустили в палату к генерал-лейтенанту, и я ухожу. Но хочу оставить вам свои телефоны…

— Не надо. Не собираюсь вам звонить!

— Это же вас ни к чему не обязывает.

— Они мне просто не нужны!

— Пускай будут на всякий случай.

— Как-нибудь перебьюсь, — огрызнулась она.

— Наталья Викторовна! — повысил голос Плетнев. — Необходимо проявить элементарное благоразумие. Вы должны понимать, что идет охота. Ваш муж едва не стал жертвой. Дальнейшие действия преступников могут быть непредсказуемыми. Вы — самый близкий человек генерал-лейтенанту, у вас должна быть возможность в любое время связаться с нами. — Он засунул визитку в наружный карман ее сумочки. — До свиданья.

— Ладно, — донеслось ему вслед.

Выйдя из ворот госпиталя, она повернула направо, а Плетнев пошел налево.

«Странно жена генерала ведет себя. Ведь Свентицкий выжил, тут следует радоваться, быть со всеми доброй. У нее же совершенно непонятная, противоположная реакция. Спросила, слежу ли я за ней. Естественно, да! У сыщиков своеобразная работа. Иногда для пользы дела можно и прилгнуть. Святая ложь… Посмотрю-ка, кстати, куда наша дамочка направляется», — решил Антон.

Ускорив шаги, он на том углу, где кончился госпитальный забор, свернул направо и, дойдя до переулка, приблизился к проспекту, по которому, по его расчетам, должна была сейчас идти Наталья Викторовна. Тут Антон замедлил шаги, чтобы не попасться ей на глаза, и сделал это вовремя — заметил невдалеке голубенький плащ Свентицкой. Благо, подвернулся старый тополь — ствол невообразимой толщины. Плетнев спрятался за ним и осторожно выглянул.

Наталья Викторовна стояла возле машины, синего «Фольксвагена», и беседовала с каким-то мужчиной — высоким, светловолосым, одетым в роскошный костюм песочного цвета. Тот улыбался, словно слушал что-то забавное. А потом и вовсе рассмеялся, приобняв, чмокнул Свентицкую в щеку и открыл переднюю дверцу. Наталья Викторовна устроилась на переднем сиденье, мужчина сел за руль, и «Фольксваген» уехал.

Плетнев хотел запомнить номер машины, однако, к своему удивлению, увидел, что номерные знаки этой безупречно чистой машины густо заляпаны грязью.

Глава 5 УЗНИК КАФЕ «ФОРТУНА»

Когда Плетнев вошел в маленький, с низким потолком, полутемный зал кафе «Фортуна», посетителей там не было. Это незаметное заведение, находившееся на территории спортивного комплекса, не пользовалось большой популярностью. Только когда здесь проходили международные матчи волейболистов или баскетболистов, часть зрителей после игры оседала в оказавшемся под рукой скромном кафе. В обычные дни, когда трибуны не собирали болельщиков, сюда мало кто заглядывал. Однако для многих сотрудников Генеральной прокуратуры «Фортуна» представляла нечто вроде ведомственного клуба, поскольку владельцем являлся их бывший сослуживец. Для своих товарищей по оружию отставник делал всякие поблажки, начиная с приготовления специальных блюд по заказу и кончая предоставлением кредита.

Несмотря на не столь позднее время, кафе уже готовилось к закрытию. На столиках топорщились ножки перевернутых стульев, что вызывало грустное настроение. Такое бывает на безлюдном осеннем морском берегу, когда деревянные лежаки унесены с пляжа и сложены под навесом, а тишина нарушается лишь тревожными криками беснующихся в поисках еды чаек.

Александр Борисович, в джинсах и в светлом летнем пиджаке, сидел в дальнем углу зала, возле фортепиано с откинутой крышкой. Правой рукой он наигрывал в замедленном темпе мелодию некогда популярного пугачевского шлягера, а другой в это время осторожно наливал из бутылки водку в стоявший на деке винный фужер.

Когда Антон обратился к нему, Турецкий повернулся, и стало видно, что тот изрядно пьян. Это было заметно по его окосевшим глазам, однако речь была совершенно внятной и координация движений более чем нормальной.

— Ты на чем-нибудь играть умеешь? — спросил он, поставив бутылку.

— К сожалению, нет, — признался Плетнев.

— Ни на чем? Даже на какой-нибудь завалящей арфе не играешь?

— Нет, Александр Борисович. — Плетнев не мог понять, говорить серьезно или отвечать абы как, лишь бы отделаться от болтовни пьяного человека. Все же добавил: — Даже на органе не играю. Музыкальным слухом меня природа обделила.

— А-а, это называется — медведь на ухо наступил. Ну, тогда ты напрасно сюда приехал. Умел бы играть, мы бы сейчас с тобой оркестр организовали. Сели бы в подземном переходе, деньги зарабатывали бы. А так, получается, зря. Мотай отсюда.

— Александр Борисович, уже поздно, кафе закрывается. Поехали домой.

Вместо ответа Турецкий царственным жестом взял лежавшую на деке, возле бутылки, книгу в мягкой обложке, наугад раскрыл ее и, поправив очки, прочитал вслух:

— «Я так устал, как не уставал еще ни разу в жизни, — подумал старик, — а между тем ветер усиливается». — Он захлопнул книгу и улыбнулся: — А я, в отличие от него, не устал. И ветер меня не пугает. Нам не страшен ураган. И мне здесь нравится.

— Все равно, посидели — пора и честь знать. Они скоро закрываются.

— Ничего подобного, — с пьяным упрямством произнес бывший «важняк». — Здесь же капиталистическая Европа — работают до последнего посетителя. Сегодня я желаю воспользоваться таким гуманным достижением цивилизации на полную катушку. Буду гулять, пока не придет первый посетитель следующего дня. Передам ему эстафету и тогда уйду с чистой совестью.

— Ну, Александр Борисович, это же явный перебор. Сколько можно сидеть! Вы устали, повара устали, хозяин — и тот к концу дня с ног валится. Пускай идут домой, к своим семьям. Мы тоже уйдем восвояси.

— Мы не уйдем! — Турецкий многозначительно поднял палец. — Мы — уедем!

— Ах да. Вы говорили, что на машине сюда приедете. Где она, если не секрет?

— Да где-то здесь поставил голубушку. В смысле — возле входа. Сюда-то я не въезжал, вошел пешком. Кое-что соображаю. Не конченый еще человек. Рано меня списывать со счетов, майор.

— В таком виде вам нельзя садиться за руль.

— Да какая собака меня остановит! У меня в ГИБДД кругом свои люди. Пальцем не тронут. Хотя я без «мигалки».

— Вы и сами далеко не уедете, в какую-нибудь стенку врежетесь. Давайте я отвезу вас домой.

— Не хочу домой, — по-ребячески захныкал Турецкий. — Что я там забыл?!

— Тогда поедем ко мне, — предложил Антон.

Александр Борисович отрицательно помотал головой и обеими руками ударил по клавишам — заиграл «Я люблю тебя, жизнь». Играл и насвистывал. Остановившись, сказал:

— Ты, я вижу, тоже уходить не собираешься. Тогда давай выпьем. Зачем напрасно терять драгоценное время?!

Вот теперь стало заметно, что Турецкого развезло, язык уже меньше слушался его, движения потеряли уверенность.

— Александр Борисович, я сегодня пить совсем не настроен. Хочется с вами серьезно поговорить. Выслушайте меня. Я мечтаю стать полноценным детективом. Мне практически поручено первое дело. Я хочу работать в «Глории»…

— Тоша! Друг! Что ж ты сразу не сказал! — перебил его Турецкий. — Насчет «Глории» это же отличная мысль. Супер! Там есть диван, причем кожаный, из бывших. Телефон можно запросто отключить, и никто не побеспокоит, даже если среди ночи совершится преступление.

— Макс может до сих пор там сидеть, — напомнил Плетнев о компьютерщике агентства. Вечно озабоченный улучшением существующих программ, заменой прежних на новые, тот действительно очень часто засиживался допоздна.

— Ну, Макс — свой человек. Он нам не помешает. Поедем-ка туда, дружище! Что-то я нынче притомился сверх всякой меры.

Поднявшись, он с громким стуком закрыл крышку фортепиано. Затем достал из кармана пиджака смятые деньги и, не считая, бросил их на соседний столик. Появившийся словно из-под земли молоденький официант взял нужную сумму, остальные бумажки благородно хотел вернуть Александру Борисовичу. Однако тот с пьяной удалью стал отказываться, сопровождая свои слова и жесты хорошо известными пошлостями типа «это на чай» и «сдачи не надо!». Официант настаивал на своем. Дело кончилось тем, что Антон взял у него деньги, две купюры тут же ему вернул, остальные засунул Турецкому в карман пиджака.

— Идемте, я отвезу вас.

Плетнев хотел было взять Александра Борисовича под руку, но тот возмутился:

— Да что ты со мной цацкаешься, словно с маленьким! Ни в какую стенку я не врежусь. Я же виртуоз руля! Готов проехать над пропастью на двух колесах.

Он взял книжку, недопитую бутылку и медленно, стараясь не потерять равновесия, побрел к выходу.

— Вы палочку забыли! — крикнул ему вслед официант.

Через пятнадцать минут после выхода из «Фортуны» Антон зауважал Турецкого больше прежнего. Был теплый безветренный вечер, и, увидев удобную скамейку со спинкой, следователь предложил посидеть на свежем воздухе. Закурив, они посидели, полюбовались звездным небом. Через несколько минут Александр Борисович, аккуратно затоптав окурок, встал и сказал:

— Теперь можно с чистой совестью ехать.

У Антона от удивления отвисла челюсть — Турецкий казался совершенно трезвым. В кафе у него был заплетающийся голос, неуверенные движения. Сейчас рядом с Плетневым находился другой человек. А ведь выпил три четверти бутылки, и судя по всему, без закуски. Как он умудрился так быстро прийти в себя — то ли самовнушение, то ли медитация помогли, Антон не мог сообразить. Однако факт оставался фактом: постороннему человеку ни за что не догадаться, что несколько минут назад Турецкий был изрядно пьян. Плетнев тоже не ребенок, мог, как говорится, принять на грудь солидную дозу, только на следующий день, даже если выпивка сопровождалась обильной закуской, чувствовал себя не в своей тарелке. Турецкий же сейчас выглядел как огурчик. «Видимо, это необходимое качество настоящего следователя, — подумал Антон, — много пить и не пьянеть. Может пригодиться в работе. Нужно будет освоить».

Тем не менее за руль Александр Борисович благоразумно сесть отказался, попросил вести машину Плетнева. Убедившись же, что тот ведет его «Пежо» уверенно и способен одновременно разговаривать, не отвлекаясь от дороги, попросил майора подробно рассказать о событиях сегодняшнего дня.

Агентство находилось в районе Неглинки, рядом с Сандуновским переулком, в старом доме рядом с небезызвестными банями. Здесь сейчас все реставрировалось и перестраивалось. До «Глории» комнаты на первом этаже уютного кирпичного дома арендовала солидная торговая фирма, имеющая сеть универсамов по всей стране. Уезжая отсюда в специально выстроенное помещение, ее сотрудники оставили за ненадобностью львиную часть оборудования и мебели. Фирма разбогатела и имела возможность купить себе все новое. Тогдашний владелец «Глории» Денис Грязнов подошел к оставленным прежними арендаторами вещам творчески. Кое-что из обстановки, например решетки из белой проволоки, на которых раньше располагались образцы мелких товаров, типа жевательной резинки, отправил на помойку. А вот мебель — столы, стулья и старый кожаный диван — отреставрировал. Да как! Среди нового интерьера, отделанного хорошими дизайнерами, эта мебель смотрелась очень привлекательно. Особенной любовью сотрудников пользовался диван, на который первым делом и плюхнулся Турецкий, когда он и Антон приехали сюда из «Фортуны».

— Макс уже ушел?

— Да, Александр Борисович, закрыт его кабине-тик.

— Благодать. Значит, у нас отдельная квартира.

Плетнев поведал все события сегодняшнего дня, самокритично оценив его как бесплодный. Его насторожил только супермен, на иномарке которого уехала Наталья Викторовна. Турецкий же к этому известию отнесся весьма скептически.

— Ерунда бездоказательная, — махнул он рукой. — Мало ли кто это может быть: брат, сват, просто приятель, сослуживец, в конце концов. Где, кстати, генеральша работает?

— Чего не знаю, того не знаю.

— Ну вот. О чем же тогда говорить? Мы вообще ничего про нее не знаем. Поэтому ни о каком преступном сговоре речи быть не может.

Плетнев стоял на своем:

— Что она изменяет генералу, это к гадалке не ходи. Не может такая сексуальная бабенка не шалить. Тем более что муж часто в разъездах, она намного моложе.

— На сколько?

— Думаю, лет на пятнадцать.

— Нечего думать, нужно просто проверить. Может, она просто выглядит намного моложе своего возраста, а на самом деле они ровесники.

— Хорошо, проверю, — кротко ответил Антон. — Но мужчина этот — не ее водитель, видно, что между ними другие отношения. Вдобавок номера у него заляпаны грязью, словно специально. Вся машина чистая, а номер не разобрать.

— И передний, и задний?

— Я только задний видел.

— Здрасьте-пожалуйста. Только задний. Значит, не владеешь полной информацией. Может, передний был чистый.

— Да задний-то с какой стати грязный? Дождя-то уж бог знает сколько не было.

— Об этом я, друг мой, могу только догадываться. — Турецкий смачно зевнул. — Может, поливальная машина мимо проезжала. У нас во дворе такая же картина: по утрам вдоль дома ездит поливалка, чтоб ей пусто было, и своей мощной струей всю грязь сбивает в сторону машин. А мы ставим их под углом к бордюру. Если я рано не уезжаю, выхожу после девяти — колеса и задний номер обязательно щедро заляпаны грязью. И никуда от этого не деться.

— Все равно, Александр Борисович, вела себя Свентицкая как-то не душевно, странно. Не так ведут себя женщины, у которых смертельно ранили мужей.

Турецкий с некоторым удивлением посмотрел на Антона Владимировича:

— Здоров же ты, брат, обобщать. Откуда только у тебя такие агентурные сведения? Я-то как раз считаю, что каждый случай необходимо рассматривать индивидуально. Только сейчас, Антон, дело в другом. Скажу тебе как физическое лицо физическому лицу: в подобных ситуациях родственники — это самая последняя версия. Когда ничего другого уже не осталось, когда стоишь у последней черты. И знаешь почему?

— Потому что их искать не нужно, — подумав, ответил Антон.

— Молодец! Возьми с полки пирожок. Действительно, искать не нужно, они никуда не денутся. Поэтому, майор, постарайся подкрасться с другой стороны.

— С какой?

— Ишь ты шустрый выискался, скажи ему с какой! Думай, Петька, думай, как говорил Чапаев…

Антон в самом деле задумался, сильно наморщив лоб и почесывая затылок. При этом он продолжал размышлять вслух:

— Конечно, Андрей Владиславович — боевой генерал, человек крутого нрава. Прошел Северный Кавказ и Косово. Враги у него со всех сторон. Покушение произошло в Москве.

— Давно он в Москве живет?

— Три года. Нужно докопаться, кому это выгодно.

— В принципе, ты прав, — одобрил Турецкий. — Я имею в виду, насчет выгодно. Только в наши дни появился еще один распространенный мотив. Мне кажется, его породила излишняя доступность огнестрельного оружия. Я имею в виду месть. Вроде бы никакую материальную выгоду преступник при этом не преследует, только рискует. И вот из-за какой-нибудь мелкой обиды стали часто стрелять, несоразмерная месть или, как пишут журналисты, неадекватный ответ. С таким явлением я уже черт знает сколько раз сталкивался. Этот фактор, друг ситный, тоже необходимо учесть.

— Вы хотите сказать, что действовал кто-то из подчиненных? — уточнил Плетнев.

— Бывших или нынешних.

— Получается, генеральша того же мнения. Когда она на меня окрысилась, то кричала, что все думают о своей карьере. А генерал-лейтенанту, мол, подобное отношение к службе претит.

— Давай для простоты будем называть его потерпевшим.

— Одним словом, дала понять, что среди военных имеются обиженные потерпевшим.

— Кричала, говоришь, да? Вообще-то, с ней нужно поподробней потолковать. Не на ходу и не в коридоре госпиталя. Целесообразно посидеть где-нибудь… — Александр Борисович запнулся, подбирая нужное слово, — в располагающей для беседы обстановке. Госпиталь — слишком мрачно, агентство — официально. Разве что приличное кафе, рангом повыше «Фортуны»… и то неизвестно, какие соседи окажутся рядом, вдруг она застесняется посетителей. Лучше всего, безусловно, дома. У Свентицких, разумеется. Ты после сегодняшнего изящного знакомства явно туда не вхож.

— Может, вы возьмете Наталью Викторовну на себя? — вкрадчиво произнес Плетнев. Он надеялся, что размягченный алкоголем «важняк» согласится на его предложение, однако тот в ужасе замахал руками:

— Окстись, милый! Чур тебя, чур! Я инвалид третьей группы, хожу с палочкой, мне пошатнувшееся здоровье не позволяет заниматься делами повышенной сложности. Найди кого-нибудь другого, Щеткина, например. А сам ты, раз уж засветился у Натальи Викторовны, попробуй поговорить со своими бывшими коллегами, из окружения потерпевшего. Хотя черта лысого они что-нибудь скажут. Они там все так вымуштрованы, что рот раскрыть боятся.

— Помнится, Константин Дмитриевич говорил, что у вас есть знакомый в военный прокуратуре.

— Это он, наверное, Санаева имел в виду. Да от него толку как от козла молока. Серега человек с большими закидонами — каждое сказанное мне слово воспринимает как собственную измену Родине. И потом, Антон, в данном случае моих знакомых не тронь, своих заводи. Я уже отработанный пар, инвалид. Хочешь стать следователем, требуется постепенно создавать собственную агентуру. Это как штык. Скажи, с кем у тебя сохранились приличные отношения из окружения генерал-лейтенанта?

Антон опять задумался, потом сказал:

— Я был в приятельских отношениях с полковником Юшиным, замом Свен… потерпевшего по строевой. По-моему, он уволился по инвалидности…

— Прямо как я, — вставил Турецкий. — Он что — пожилой?

— Нет, ему тогда сороковник стукнул. Я подробностей не знаю, может, ранение. Нужно поговорить с ним.

— Поговори, друг мой. — Александр Борисович поудобней устроился на диване — повернулся на правый бок, явно намереваясь заснуть. — Опять же Щеткина возьми. У него, в отличие от нас с тобой, в кармане солидная «корочка» имеется.

— Еще есть единственный свидетель покушения.

— Водитель-то? Ну, во-первых, этот свидетель не у нас, а у военной прокуратуры, во-вторых, он мало что видел. Все, Плетнев, отбой. Пора отправляться в гости к сопикову и храповицкому.

Он закрыл глаза.

— К генеральше все-таки нужно сходить. Только она меня выгонит поганой метлой, как пить дать…

— И ты по-прежнему предлагаешь совершить эту опасную акцию мне? — не открывая глаз, спросил Турецкий. — Мне? Старому больному человеку? Инвалиду третьей группы, который без посторонней помощи не способен подняться на крыльцо? Маразматику, у которого так дрожат руки, что он не способен с расстояния 100 метров попасть белке в глаз?.. Послушай, Плетнев, иди ты к черту! Не мешай спать типичной развалине. Не буду я заниматься этим темным делом. Не буду я работать в «Глории». Можешь так и Меркулову передать. И генеральному прокурору. А также сообщить всем средствам массовой информации. Как нашим, так и зарубежным…

Глава 6 ДОБРОВОЛЬНАЯ ПОМОЩНИЦА

Антон считал себя приспособленным к любым условиям человеком: прекрасно готовил еду, обстирывал себя, убирал квартиру, способен починить любую вещь от часов до стиральной машины. А с появлением дома сына Плетнев растерялся. Это себе можно было готовить замороженные котлеты или пельмени, но мальчику требуется более здоровая пища. Следить за его здоровьем, одеждой, времяпрепровождением для бывшего спецназовца оказалось мудреной задачей.

Ирина Турецкая обратила внимание на то, что отец Васи комплексует из-за своей неумелости. Он рад бы быть ласковым и заботливым отцом, мечтал проводить с ним все время, да не получалось. Нужно было работать, добывать деньги. Когда начался учебный год — Вася учился во втором классе, — Ирина Генриховна часто приезжала в Медведково. Готовила еду, помогала делать уроки, гуляла с Васей. Иногда Антон возвращался поздно, тогда приходилось задерживаться и ей, что вызывало неудовольствие у находившегося в госпитале Александра Борисовича. Это не было ревностью в чистом виде. Он ни секунды не сомневался в своей жене, у него и мысли не было о физической измене. В то же время видел — не слепой же! — что Антон в нее влюблен. И Турецкому казалось, что их длительное общение может привести к нежелательным последствиям. К каким? Это он и сам не сумел бы точно сформулировать.

Для Ирины Генриховны регулярные поездки в Медведково представляли большую нагрузку. Ближе к лету она предложила мужу, чтобы мальчик пожил у них, на что Турецкий согласился. Это было очень логично: у Васи начались каникулы, Нина еще не приехала, Александр Борисович в госпитале.

Плетнев был очень благодарен Турецким за заботу и, по возможности, старался помогать чем мог. Сейчас, оставив Александра Борисовича ночевать в агентстве, он позвонил Ирине Генриховне, чтобы успокоить ее. Подробно рассказал ей о событиях сегодняшнего вечера.

— Значит, Саша действительно в порядке? Или вы просто успокаиваете меня?

— Иначе бы я остался с ним. Неужели вы сомневаетесь?

— Он, наверное, голоден, как собака, да и вы тоже?

— Ирина Генриховна, сейчас в Москве еда не проблема, на каждом шагу продается. Как Васька-то?

— Только что заснул.

— Он вас порядком измучил?

— Антон, каждый раз вы спрашиваете одно и то же, — укоризненно произнесла она. — Василий послушен, спокоен, особых хлопот не приносит. Тем более что Нины нет. Одним словом, Вася меня не беспокоит, меня Шура волнует.

Сегодня, когда муж сказал, что ему нужно пойти рассеяться, она не стала перечить. Прекрасно понимала его настроение. Из-за его расстройства она сама была близка к отчаянию. Мужу нельзя находиться в бездействии, не то он станет заниматься таким самоедством, от которого свихнуться можно. Если бы он был дряхлым стариком и его уволили из прокуратуры, он тоже переживал бы. О чем же говорить сейчас! Постоянное цитирование «Старика и моря» — это только цветочки. А если ударится в безудержное пьянство?!

Антон тоже понимал состояние Турецкого:

— Я предложил ему заняться расследованием покушения на Свентицкого, да он сперва вроде согласился, а потом отказался.

— Сейчас Шура всякое благодеяние воспринимает в штыки, думает, что окружающие так поступают из жалости. Ему нужно время, чтобы понять, как необходима следствию его помощь. Если вы будете заниматься расследованием, то он рано или поздно не выдержит и подключится. Он без этого жить не может. Я прекрасно знаю его характер. Только требуется какое-то, не очень длительное, время, чтобы ему остыть, чтобы боль от обиды притупилась. Тут уж ничего не поделаешь.

— Так беда в том, Ирина Генриховна, что лишнего времени нет. Ведь все лучше делать по горячим следам. Этому, кстати, меня учил сам Александр Борисович. Потом следы исчезают, их обнаруживать труднее и труднее, улики пропадают, свидетели забывают.

— Понимаю. Ну, давайте я помогу вам. Хотите, я встречусь с генеральской женой и поговорю с ней?

— Вы? — изумился Плетнев.

— Да. А что тут особенного? Дело в том, что дома Шурка бывает очень откровенен и охотно рассказывает мне о своей работе. Причем не один год. Тут поневоле начнешь приобретать кой-какие навыки. Поэтому я могу поговорить с ней.

— А под каким соусом? Как вы представитесь?

— Представлюсь частным детективом. Кстати, у меня есть визитки «Глории». Вы домашний телефон Свентицких знаете?

— Первым делом узнал.

— Скажите мне…

Как и следовало ожидать, утром Турецкий позвонил жене, попросил прощения за то, что вчера не вернулся домой.

— Сейчас хлебну кофейку для бодрости души и тела и приеду.

— Если мне нужно будет подъехать в училище, я оставлю тебе записку.

— О’кей, старуха!

Ну, судя по жаргону, его настроение стало приходить в норму.

После разговора с мужем Ирина Генриховна сразу позвонила Свентицкой. По голосу было понятно, что та спала или, в лучшем случае, едва проснулась. На просьбу частного детектива из «Глории» о встрече Наталья Викторовна откликнулась без большого энтузиазма:

— Встретиться-то можно, только я не совсем понимаю зачем. Ищут преступника, который стрелял в моего мужа. Для этого нужны свидетели. Меня-то при этом рядом не было. Какая вам от меня польза?!

Турецкая принялась терпеливо говорить генеральше о том, как при отсутствии очевидцев косвенные свидетельства помогают выйти на след преступников — исполнителей или заказчиков, докопаться до истины. Близкие люди даже не подозревают, насколько ценно может быть их любое слово для следствия. Они могут не придавать значения какой-либо мелочи, а именно она станет той каплей, которая перевесит чашу весов в пользу следствия.

Говоря все это, Ирина Генриховна почувствовала воодушевление. Как будто в самом деле была профессиональным сыщиком. Отчасти это так и есть — все-таки она закончила курсы по криминальной психологии, была там на хорошем счету, проходила, правда недолгую, практику в МУРе, выполняла кое-какие поручения Дениса Грязнова для «Глории». Собеседница почувствовала ее заинтересованность и согласилась. Более того, согласилась на условиях Турецкой. Той же хотелось непременно встретиться у Свентицких дома. Казалось, что жилище может много сказать о человеке, его характере и привычках.

— После одиннадцати я поеду в больницу, — сказала Наталья Викторовна, — там у них в это время кончается врачебный обход. Посижу до обеда и вернусь домой. Можем договориться на три часа.

— Спасибо, постараюсь не опоздать. Скажите, пожалуйста, ваш адрес.

В университете Петра Щеткина считали самородком. Еще бы — приехал в Москву из глубинки, из маленького приволжского городка Ярославской области, и с первого раза при гигантском конкурсе поступил на юридический факультет. При этом он не имел не то что блата, у него вообще в столице не было никаких знакомых. Больше того — первое время он поражал интеллигентных преподавателей и однокурсников своей серостью. У себя в городе Петр мало что видел, почти не читал газет и книг. Не говоря уже о модных новинках, вроде Пастернака и Хемингуэя, он, как выяснилось, не читал даже «Анну Каренину». Однако парень смекалистый, голова светлая, походил по музеям, библиотекам, театрам, выставкам. У него была феноменальная память, поэтому все прочитанное через несколько лет мог пересказать в подробностях. Так что достаточно быстро его эрудиция не уступала другим студентам.

В основном Петр дружил с такими же иногородними, как и он сам, то есть с соседями по общежитию. К москвичам у него было настороженное отношение. Балованные, зажравшиеся, все-то им легко давалось, люди они ненадежные. Лучше держаться от такой публики подальше.

Подобных радикальных взглядов он придерживался и в университете, и в аспирантуре, куда из-за своего таланта поступил без проблем. Правда, в аспирантуре Щеткин не доучился. Собирая данные для диссертации, ему пришлось тесно связаться с работниками оперативно-розыскной службы. Их деятельность настолько увлекла Петра, что теоретическим изысканиям молодой человек предпочел живую оперативную работу.

Щеткин не сделался настоящим москвичом. Его назначили в подмосковный город Коломну начальником уголовного розыска. Зато москвичкой стала его сестра Татьяна, которая в Москве вышла замуж за парня, с которым познакомилась, отдыхая на Пицунде. У Володи были две комнатки в общей квартире на Тишинской площади, молодожены во время учебы Петра предложили ему поселиться у них: они в одной комнате, он — в другой. Так и сделали, жили без особых эксцессов. Потом произошли большие изменения — у Татьяны и Володи родилась дочка, Оленька. Вскоре после этого скончался старичок, занимавший третью, самую большую комнату в квартире. Володя — писатель, журналист, у него есть право на дополнительную жилплощадь, к тому же существовало веяние не создавать новые коммуналки. Освободившаяся комната отошла к ним, и теперь Татьяна с мужем проживала в отдельной квартире, да еще в таком прекрасном районе.

Из Коломны Петра перевели в МУР по просьбе Турецкого. Петька оказался слишком принципиальным для провинциального городка со своими извечными законами. И вот уже — полтинник, а он все в майорах бегает. Самого же Сашу Щеткин увидел после долгого перерыва, когда произошел взрыв детском доме. Он тоже участвовал в расследовании этого дела. Щеткин много слышал об успехах Александра Борисовича, который первым из их университетского потока стал «важняком». Читал служебные материалы о сотнях дел, расследованных Сашей, и порой искренне завидовал ему. Оказалось, Турецкий, к которому он относился прохладно, помнил о нем.

Вечером Щеткину позвонил Антон Плетнев из «Глории», с которым они вместе расследовали теракт в детском доме, а потом ловили и самого террориста, и рассказал о покушении на генерал-лейтенанта Свентицкого.

— Сейчас имеется единственный свидетель, генеральский водитель, и никаких стоящих версий о причинах. Я пытался поговорить с его женой, да неудачно, только испортил дело. Саша, между прочим, хотел бы, чтобы и ты подключился к этому делу. Если согласен, с твоим начальством он вопрос решит.

— Я не против. Но ты хочешь, чтобы я с ней поговорил?

— Нет, Петр, с ней займется другой человек, Ирина Генриховна. А я хотел попросить тебя съездить со мной в «Красную звезду».

— В редакцию газеты?

— Нет. Есть у них тезка под Москвой.

— А-а, это что-то связанное с подводными лодками?

— Опять холодно. Это собачий питомник.

— Ой! — скривился Щеткин. — Это же для меня страшнее пистолета.

В свое время, став московским студентом, Петр втайне переживал два обстоятельства: несмотря на то что вырос недалеко от Волги, он не умел плавать и боялся собак. Причем в детстве он проявлял к этим животным своеобразный интерес: любил привязать к собачьему хвосту пустую консервную банку и заливисто хохотал, когда те с грохотом носились по двору. Собакам такая забава не нравилась, несколько раз Петю здорово покусали, после чего он поневоле стал от них шарахаться. Последнее же столкновение произошло уже в Москве, когда гулял возле дома с маленькой племянницей. Рядом были и другие дети. Неожиданно на площадку выскочил сорвавшийся с поводка ротвейлер. Щеткин начал отгонять собаку от малышей, и пес так цапнул его за руку, что Петр два месяца ходил с повязкой. Вдобавок пришлось делать уколы от бешенства, на чем, кстати, он особенно настаивал, считая, что нормальная собака так вести себя не может.

С плаванием обстояло проще: походил пару месяцев в бассейн в Лужниках и научился. А вот боязнь собак осталась.

— Антон, без меня обойтись нельзя? — спросил он. — Я собак терпеть не могу, и они меня тоже не переваривают.

— Так они же там сидят в вольерах, Петр. Диких я тоже боюсь, — тактично сказал Плетнев. — Без тебя же никак не обойтись. Александр Борисович сказал, что, как старший товарищ, мудрый и чуткий, ты окажешь мне неоценимую помощь.

— А он не сказал тебе, что ум хорошо, а полтора лучше? — засмеялся Щеткин. Однако согласился, к великому неудовольствию сестры, которая надеялась сподвигнуть его в выходной на хозяйственные заботы. Перебравшись в Москву, Щеткин снова поселился у них.

Договорились, что завтра к двенадцати Антон заедет на своей машине за ним домой. Слишком рано в воскресенье в питомнике делать нечего, а поздно так и подавно.

По пути Петр обрушил на него ворох свежих баек из жизни городского угрозыска, где сейчас работал.

— Представляешь, вчера на имя капитана Бузуева приходит бандероль. Ну, ее, разумеется, просветили рентгеном, прощупали, вроде не бомба. Наш начальник отдела вскрывает коробку, а там ювелирные цацки — кулончики, цепочки, кольца. Долларов на пятьсот. И лежит маленькая записочка: «Капитану Бузуеву. Поздравляем с днем рождения внучки!», а подписано: «Работники ГУМа».

— Что ж он им сделал такого?

— Это карманники были. Представляешь? Год назад Бузуев поймал маньяка, который пятерых карманников порезал бритвой. Ну, и они в знак благодарности отвалили ему такой подарочек.

— Видать, для них эти пятьсот долларов, что для нас рубль.

— Ну, это ты преувеличиваешь. На самом деле это для них — что полтора рубля для нас, — пошутил Щеткин.

Они съехали с кольцевой дороги, и вскоре машина остановилась у ворот, справа от которых висела металлическая, с выпуклыми буквами вывеска, напоминающая мемориальную доску: «Ордена Боевого Красного Знамени, ордена Октябрьской Революции государственный питомник служебного собаководства».

Глава 7 ТАБЛЕТКА НА КОВРЕ

Когда Ирина Генриховна подошла к подъезду и собралась было нажать кнопки кодового замка, она заметила приближавшегося молодого человека, который уже достал из кармана специальный ключик в форме ложечки. Она решила пройти вместе с ним. Это пожилые люди стали бы спрашивать, к кому направляется. Парень же галантно, с улыбкой, распахнул перед незнакомкой дверь. Чего опасаться — женщина холеная, хорошо одетая, не похожа на грабительницу или террористку.

— Свентицкие на каком этаже живут? — спросила Турецкая, хотя сама знала. Ей нужно было завязать разговор.

— Это генерал, что ли? На пятом.

— Вы с ним знакомы? С Андреем Владиславовичем?

— Шутите, что ли? Кто он и кто я? Только в лицо знаем друг друга. Здороваемся.

— То есть шапочное знакомство?

— Ну, как нынче у большинства соседей в новых домах.

— Этот дом новый?

— Построен пять лет назад.

Парень нажал кнопку вызова лифта, который с легким гудением пополз вниз.

— Вы слышали, что произошло с генералом?

— Еще бы! У нас в доме все разговоры только об этом. Стреляли в него. Неподалеку отсюда, в переулке.

— А о причинах что-нибудь говорят? — спросила Ирина Генриховна и объяснила: — Поймите, это не праздное любопытство. Я принимаю участие в расследовании.

— Да кто же знает причины?

— Может, предположения высказывались? Вы-то сами что думаете по этому поводу?

— Бизнес, наверное. Эта сейчас самая распространенная причина. Где крутятся большие деньги, там появляется криминал. От этого никуда не деться.

— Разве Андрей Владиславович занимался бизнесом? Он же военный.

Парень усмехнулся:

— Все же начальничек, персональная машина по утрам за ним приезжала. А кто из начальников сейчас не занимается бизнесом?! Судя по газетам, все.

— Газеты могут преувеличивать.

— Да это и без них видно. Причем чем важнее пост, тем больше хапают. Этим упырям все мало. Поэтому их народ не любит.

Политизированный разговор пришлось прервать на пятом этаже — Турецкая вышла, парень отправился дальше.

Она нажала кнопку звонка, находившегося возле дверей с матовыми стеклами, отделявших холл перед четырьмя квартирами от лифтовой площадки. В глубине послышалось щелканье замков, затем приблизившаяся к дверям женщина звонким голосом спросила:

— Вам кого?

— Наталья Викторовна, это я, из «Глории».

Дверь открылась. Перед Турецкой стояла миловидная черноволосая женщина. Она была одета в пятнистые, желто-черные, домашние брюки и фиолетовую майку с длинными рукавами.

— Как раз в подъезд входил какой-то мужчина, поэтому я не стала набирать код, сразу поднялась.

— Проходите, — несколько натужно улыбнулась Свентицкая.

Войдя в квартиру, Ирина Генриховна сразу оценила хороший вкус хозяев и их аккуратность. В коридоре шкаф-купе «под орех», напротив, над оригинальным комодиком, висит интересная гравюра, не из дешевых. Здесь вообще не было дешевки. В глаза бросился стоявший в кухне высоченный холодильник «Уирполл» в корпусе из нержавеющей стали. Турецкая вспомнила, как однажды, увидев такой в магазине, ходила вокруг него и облизывалась. Цена настолько умопомрачительная, что ей даже мечтать было трудно.

Гостья высказала готовность разуться и, получив очень удобные домашние тапочки (завтра обязательно куплю себе такие же), вслед за хозяйкой прошла в большую комнату. Сразу обратила внимание на телевизор «Филипс» с большим плоским экраном. Одна из последних моделей.

— Вы кофе будете? — спросила Наталья Викторовна. — Я уже пообедала, а кофе еще не пила, вас дожидалась.

— Спасибо, с удовольствием.

— Черный или с молоком?

— Лучше без молока.

— Может, вас накормить?

От еды Турецкая отказалась и, когда хозяйка отправилась на кухню, принялась разглядывать интерьер. Здесь было много книг, но не это в первую очередь привлекло ее внимание. В глаза бросалось большое количество старинных, судя по всему, антикварных украшений: кубки, шкатулки, печатки. Висели три иконы, только не так, как это бывает в домах у верующих людей, которые располагают их чаще всего в углу, да еще перед ними зажигают лампадки. Эти иконы висели на стенах, как картины. Ясно, что это для коллекции. А может, Свентицкая — специалист по древнерусскому искусству? Ирина Генриховна посмотрела на книги — по большей части, беллетристика, хорошие собрания сочинений классиков. Книги и альбомы по искусству тоже имелись, однако их было сравнительно мало. У профессионала они занимали бы все полки, здесь же таких ограниченное количество. Скорей всего, жена или муж — любители, коллекционеры старинных вещей. Наталья Викторовна быстро сервировала стол: принесла конфеты, нарезанный кусочками кекс, поставила блюдо с виноградом и яблоками. Когда кофе был готов, она устроилась в кресле напротив Турецкой.

— Значит, вы хотите задать мне несколько вопросов?

— Да, о вашем муже.

— Понимаю. Женщина — частный детектив. Это забавно. Вы одна действуете в этом… жанре или есть и другие особы такого же пола?

— Как ни странно, есть, — ответила Ирина Генриховна. — Мисс Марпл, например.

— Это не считается.

— Почему?

— Она художественная сыщица, а я спросила про настоящих.

— В данном случае литература является точным отражением жизни, — дипломатично ответила Турецкая.

— Ясненько. А кто заказчик?

— Что вы имеете в виду?

— Раз вы частный детектив, значит, если я правильно понимаю, вы сидите в своем частном агентстве и поджидаете клиентов. Не сами же вы гоняетесь за ними? В этот раз пришел некий человек и сделал заказ — разобраться с покушением на моего мужа. Вот я и спрашиваю вас, кто заказчик?

— В данном случае, Наталья Викторовна, это была моя личная инициатива.

— Если не секрет, зачем это вам понадобилось? Чему мы обязаны такой милости? Или для самоутверждения представительницы прекрасного пола, окруженной брутальными мужчинами?

В голосе Свентицкой начали проскальзывать иронические нотки, и Ирина Генриховна почувствовала, что та перехватывает инициативу в разговоре. Получается, будто она явилась на допрос, а не пришла допрашивать. Однако резко разговор переломить не удастся, поэтому она объяснила:

— Мы хотим разобраться в сложном деле не столько для индивидуального успеха, сколько для поднятия престижа нашей конторы…

— Как-то пренебрежительно вы называете свою фирму.

Опять реплика в пользу хозяйки, та явно набирает победные очки. Следует быть внимательней и, главное, не тушеваться, иначе визит пойдет насмарку.

— Понимаете, некоторое время наше агентство не работало из-за трагической гибели директора. — Предвидя вопрос Свентицкой, сказала: — Он погиб, предотвращая теракт в детском доме. Его гибель на некоторое время выбила нас из колеи. Делом генерала Свентицкого «Глория» надеется вернуть себе былой авторитет.

— Как писал Слуцкий, «Глория — по-русски значит слава», — задумчиво произнесла Наталья Викторовна и отхлебнула кофе. — Про теракт в детском доме я помню. Муж создает фонд для детей погибших военнослужащих, кажется, он помогал ребятам и из того детдома тоже. Вы откровенны, и это мне по душе. Пожалуйста, задавайте свои вопросы. Мне нечего скрывать.

— У вас очень много книг, — сказала Ирина Генриховна, оглядываясь.

— А у кого этого добра мало? Сейчас такие прекрасные книги продаются, что только готовь деньги. Отлично изданные, интересные, особенно переводные. Мы с Андреем уже даже ограничиваем себя — ставить некуда, да и читать некогда. Так что основная часть книг — это мое завидное приданое. До замужества я была учительницей русского языка и литературы.

— А потом?

— Я с тех пор не работаю. Помоталась с Андреем по гарнизонам. Кто возьмет на работу офицерскую жену, которая через день-другой может уехать?

— В Москве, наверное, проще устроиться?

— Вы знаете, пока не подворачивалось ничего приличного. Раз мужниной зарплаты хватает, я не спешу с выбором. Хотя рада бы ему помочь, Андрей слишком много работает. Возвращается поздно, иной раз чуть ли не по ночам. Уезжает же, как правило, рано.

— Рано — это когда?

— Из дома выходит без десяти восемь. Вот и в четверг в это время уехал. Я выстрелов не слышала, только вдруг услышала откуда-то крики. Причем отдельных слов не разобрать, а ощущение тревоги передалось. Вышла на лестничную площадку, выглянула в окно, которое возле мусоропровода. Чувствую, что-то стряслось, все бегут в одну сторону, к Фаянсовому переулку. И я спустилась, побежала. Мне боязно — машина-то Андрея уехала в ту сторону. Прибегаю, а там люди стоят, обсуждают. Так, мол, и так, говорят, в мужчину стреляли, его на черной «Волге» только что увезли. Я — в ужасе. Бросаюсь к милиционеру, прошу узнать, куда повезли. Говорю, может, это мой муж. Ну, он принялся куда-то звонить, каким-то образом выяснил.

— Да, дела, — вздохнула Турецкая. — Скажите, вы давно замужем?

— Одиннадцать лет… — Наталья Викторовна вдруг залихватски предложила: — А давайте-ка хлопнем по рюмочке коньячка. Что это мы беседуем всухомятку!

Не дожидаясь ответа, она достала из бара две рюмки и пузатую, наполовину полную бутылку «Хеннесси».

— Я много слышала о таком коньяке, только пить его не доводилось, — призналась Ирина Генриховна.

— Вот сейчас и попробуете. Раз впервые, можете загадывать желание. А я еще кофе налью, не возражаете?

— Кутить так кутить.

Хозяйка пошла на кухню. Ирина же опять принялась рассматривать комнату и вдруг заметила на коврике, возле своего кресла, таблетку причудливой формы. Недолго думая, она подняла ее и спрятала в сумку.

Вскоре Свентицкая вернулась с двумя чашечками кофе, села, разлила по маленьким рюмкам коньяк:

— Ну, за знакомство.

Они, чокнувшись, выпили.

— Раз уж мы выпивали, это приравнивается к брудершафту. Поэтому можете называть меня просто Ириной.

— А вы меня просто Натальей. Тем более что мы ровесницы, — интеллигентно добавила Свентицкая, которая была существенно моложе гостьи.

— По рукам. Наталья, у вас здесь сколько людей живет?

— Мы вдвоем.

— Детей не завели?

— К сожалению, нет. Все некогда было. У Андрея есть дочь от первого брака. Он старался и старается уделять ей внимание. Потом пошли полк, армия — это для него тоже родные дети.

— Простите за сугубо профессиональный вопрос, но без него мне не обойтись: у вашего мужа много врагов?

— Хватает, — жестко ответила Свентицкая. — Как у всех честных людей.

— Вы подозреваете в покушении кого-нибудь конкретно? Интуиция вам что-нибудь тут подсказывает?

— Ничего она, Ирина, мне тут не подсказывает. Ровным счетом ничего. Врагов у Андрея слишком много. И все носят погоны.

— Значит, вы полагаете, что это связано со служебной деятельностью?

Наталья Викторовна пожала плечами:

— Дня за три до покушения муж с кем-то отчаянно ругался по телефону. Я не слышала подробностей, только обратила внимание, что по имени к собеседнику он ни разу не обратился. Потом страшно разнервничался, долго ходил по кабинету, ругался. Я только и слышала: «Вот гаденыш, паскуда мерзкая». Спрашивать мужа ни о чем не стала. Теперь жалею.

— Слава богу, дело поправимое. А почему не стали спрашивать?

— Знаю, когда Андрей в столь взвинченном состоянии, к нему лучше не приставать. Такого под горячую руку наговорит, что потом не поздоровится.

— Бывали случаи? — осторожно поинтересовалась Турецкая.

— В молодости, по неопытности, несколько раз нарывалась. Потом уроки пошли впрок — учла, когда можно что-то спрашивать, а когда — нет. — Она снова наполнила рюмки. — Ну, давайте, Ирина, за то, чтобы Андрей мой побыстрей выкарабкался, выздоровел, чтобы эта черная полоса осталась позади.

Наталья Викторовна залпом выпила рюмку и закусила конфеткой. Минутку посидев молча, она печальным тоном произнесла:

— Я ведь Андрея с войны вытащила. Если бы вы знали, Ирина, сколько сил мне стоило уговорить его перейти в штаб. Думала, будет больше времени со мной проводить, только все оказалось бесполезно. Работа его так просто не отпускает, не тот случай…

Внезапно побледнев, Свентицкая поднялась и быстро вышла, почти выбежала, из комнаты. Было слышно, как за ней захлопнулась дверь ванной, откуда послышались сдавленные звуки плача. Ирина Генриховна поняла, что больше ей сегодня тут делать нечего.

Вскоре в комнату вернулась Наталья Викторовна, она прикладывала платок к покрасневшим глазам.

— Извините, пожалуйста. Я нехорошо себя чувствую, нервишки расшалились. А мне сегодня еще ехать к Андрею в больницу, я обещала.

— Да, да, конечно. Я, с вашего позволения, пойду. — Она достала из сумки визитку «Глории» и протянула ее Свентицкой: — Если вы вспомните или заметите что-то существенное, позвоните нам.

Уже в дверях Турецкая как бы ненароком спросила:

— Наталья, понимаю, сейчас у вас страшное напряжение. Надо постараться каким-то образом все это перенести. Как у вас вообще со здоровьем? На что-нибудь жалуетесь?

— Не такой у меня возраст, чтобы заниматься болячкам. Нормально чувствую.

— Какие-нибудь лекарства принимаете?

— Нет, никогда.

Накануне ночью прошла на редкость сильная гроза, и теперь вся зелень вокруг — трава, кусты, деревья — дышала свежестью. Однако солнце, поднимаясь к зениту, начинало немилосердно палить. Будучи блондином, Щеткин считал, что ему не следует долго находиться на солнцепеке. Однако сегодня, как назло, он не взял ни панаму, ни бейсболку и теперь мысленно проклинал себя за отсутствие предусмотрительности.

Антон и Петр в сопровождении капитана-кинолога шли по внутреннему двору питомника вдоль вольеров с яростно лающими, бросающимися на решетки собаками. Их буйное поведение не воодушевляло Щеткина, поэтому он шел с каменным лицом, старался не выдать свои неприятные, близкие к страху ощущения. От Плетнева не укрылся его мандраж, тот едва сдерживал улыбку, чтобы не обидеть товарища.

— Иван Игнатьевич тут допоздна сидит, иногда даже ночует, — говорил словоохотливый кинолог. — Для него не существует ни выходных, ни праздников. Только вы, обращаясь к нему, не говорите «товарищ полковник», он этого не любит.

— Почему? — удивился Антон.

— Сами удивляемся. Обычно все любят подчеркнуть свое звание, а он — нет… А ну, молчать! — цыкнул он на особенно заливистую овчарку. — Фу!

Свои!.. — Капитан опять повернулся к приезжим: — Что-то они сегодня скандалят. Даже странно — после второй кормежки, а никак не угомонятся. Может, опять гроза намечается… А вон и Иван Игнатьевич. На скамейке возле собачьего полигона с грустным видом сидел, сложив руки на коленях, седоватый мужчина лет пятидесяти. На нем была камуфляжная рубашка с короткими рукавами. Возле его ног лежала крупная овчарка.

— А почему собака не на поводке? — насторожился Щеткин.

— Послушная донельзя. Можете не сомневаться.

— Спасибо, — поблагодарил Антон капитана. — Дальше уж мы сами.

Когда офицер удалился, Плетнев спросил майора:

— Хочешь, подожди меня здесь.

— Чего ради? Все нормально, — ответил Щеткин, стараясь придать своему голосу как можно больше мужественности.

Они подошли к Юшину. Иван Игнатьевич сидел совершенно отрешенно, при их приближении даже не повернул головы. Зато, к неудовольствию Щеткина, голову подняла овчарка. Она взглянула на незнакомцев и коротко тявкнула.

— Дагор, сидеть! — не поворачиваясь сказал Юшин.

— Здравия желаю, товарищ пол… — начал было зычно Антон и, осекшись, перешел на обычный тон: — Здравствуйте, Иван Игнатьевич. Вы меня помните? Я — майор Плетнев, из четвертого спецбатальона.

— Здорово, Антон, — не оборачиваясь ответил полковник. — Конечно, помню, неужели нет. Как жизнь молодая?

— Скрипим помаленьку.

— Я слышал, на тебя навалились большие проблемы. И дома, и со здоровьем. Теперь разобрался?

— Да как вам сказать, Иван Игнатьевич. Жена у меня погибла. Все настолько нелепо, что до сих пор не могу в себя прийти. После работы отправилась за ребенком в детский сад. Шла через пустырь, за жилыми домами. Бандюги набросились на нее, издевались… — Плетнев тяжко вздохнул. — Погибла моя дорогая Инночка. Отсюда и пошли все проблемы.

— Да, да, печально, ужас. Сочувствую твоему горю, дружище. Но ведь сынок подрастает?

— Для него и живу, — с наигранной бодростью ответил Антон. — Ну да ладно, Иван Игнатьевич, не будем сыпать соль на раны. К тому же мы и приехали по неприятному делу. Вот познакомьтесь с майором Щеткиным. Петр — старший оперуполномоченный МУРа. Мы сейчас вместе распутываем одно заковыристое дельце…

Юшин протянул руку, однако не точно в направлении Щеткина, а чуть в сторону. И тут оба поняли, что он слепой.

— Иван Игнатьевич! — ахнул Плетнев. — Простите, бога ради, я не знал. Рассказываю вам о своих…

— После контузии, — перебил его полковник. — Девяносто шесть процентов. — Он вытащил из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет «Ява» и закурил. — Ну да ладно. Давайте поговорим о делах. Что конкретно вас привело сюда?

— Мы по делу о покушении на генерала Свентицкого. Слышали об этом?

— Да, вчера вечером сосед рассказал. Что-то насчет Андрея у меня хотите узнать? Спрашивайте. Что знаю — скажу. Только, боюсь, знаю мало. Все-таки сейчас в отдалении живем.

— Вы давно… — начал Петр и тут уже он прикусил язык. Чуть было не вырвалось «виделись». Бестактно звучит по отношению к слепому. — Когда последний раз вы общались с генерал-лейтенантом?

Юшин пожал плечами:

— С годик назад. Нужно было ремонт здесь пробивать, косметический. Попросили меня по старой памяти позвонить ему как боевому товарищу. Помог Андрей, душевно отнесся. А так мы не общаемся, отдалились. Да и странно было бы иначе, уж больно мы сейчас находимся в разных фазах. Сами посудите.

— Но ведь имеются общие друзья, обсуждаются какие-то новости?

— Не без этого. Чует мое сердце, вы хотите узнать, что я думаю про покушение, кого подозреваю?

— Совершенно точно, — чуть ли не хором ответили следователи. А Плетнев добавил: — Есть ли тут кавказский след?

Иван Игнатьевич сделал глубокую затяжку, помолчал и после длительной паузы сказал:

— Кавказский ли, косовский ли, — мне трудно судить. Многого не знаю. Он же, говорят, какой-то фонд затеял…

— Для детей погибших военных, — подсказал Антон. — Но это из серии «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается».

— Все равно, появилось много новых знакомых. Кто их знает, что это за люди? Правда, интуитивно мне кажется, что на свет божий вылезли тени прошлого. Ему вполне могли отомстить. Причем не «духи», а свои.

— Почему вы так считаете?

— Я почти уверен, что «духи» бы давным-давно это дело обтяпали. Он же с Кавказа бог знает когда уехал. Они на столько лет месть не откладывают. Мне думается, свои на него зуб имели, вернее, имеют. Андрей же ни одного дела не закрывал, все до трибунала доводил. Страшно представить, какое на него давление оказывалось со всех сторон — сверху, снизу. А он — кремень. И когда генерал после Наташкиных подвигов перевелся в Москву, то с собой захватил пять ящиков следственных материалов. Все ахнули, когда узнали об этом.

— Наташка — это дочь? — уточнил Щеткин.

— Нет, жена. Дочь Юля, от первого брака, она серьезная девушка, студентка. Математикой увлекается, статьи пишет. А я про супружницу сказал, не знаю, как ее по отчеству кличут… Так вот, Андрей не просто эти бумаги сгрудил в ящик и повез. Он — с разбором. Сидел вечерами, изучал. И мне как-то признался, что взял самые весомые. На таких людей, которые без него могли бы запросто откупиться. А у этой публики, как известно, длинные руки.

— Но это же не в Косове было, — уточнил Антон.

— Нет, конечно. В Москву он из Приволжского округа переезжал. Правда, в Косове Андрей тоже кое-кому соли на хвост насыпал. Ты про дело майора Медведева слышал?

— Медведева я знал.

— А то, что он пулю себе в лоб пустил на собственном дне рождения, слышал?

— Леонид Александрович?! — изумился Плетнев. — Первый раз слышу об этом.

— Ну да, тебя ж уже не было! Медведев ворюга был, каких свет не видел. Оружием торговал, албанцам продавал. И вот накануне дня рождения был у них с Андреем долгий разговор. Свентицкий как раз собирался уезжать в Самару. И мне потом рассказывали, что Медведев якобы пригласил его на день рождения. Но генерал сказал, что страшно занят, задерживаться никак не может, а подарок через одного из своих замов прислал. Дорогой подарок — пистолет марки «Смит и Вессон», не пустой — с одним патроном. После такого явного намека Медведеву больше ничего не оставалось. Пустил он себе пулю в лоб. Сразу после этого такой страх всех обуял, что уже на следующий день медведевский собутыльник, прапорщик Вертайло, прибежал к генералу и сознался в краже обмундирования. Ну, и припаяли ему пять лет.

— Значит, уже вышел.

— Вышел сучонок! Даже сюда приезжал, гад! — в сердцах произнес Юшин.

Собака зарычала. Опасливо покосившись на нее, Щеткин сказал:

— Придется всех обиженных генералом взять на карандаш. Особенно тех, которые уже на свободе.

— От такой публики ничего хорошего ждать не приходится.

— А Вертайло сюда зачем приезжал? — спросил Плетнев.

— Подрабатывал. Кажется, фермерское молоко в столовую привозил. Я случайно был рядом и его голос услышал. Говорил, где-то неподалеку отсюда живет.

— Адрес свой оставил?

— Зачем? Можно подумать, я буду заходить к нему в гости, — буркнул Юшин.

— Вы не зайдете, Иван Игнатьевич, а мы зайдем.

— Думаю, Вертайло разыскать несложно, фамилия редкая. Михал Михайлыч, кажется, его кличут.

Петр хотел поподробней разузнать про жену Свентицкого. Однако на эту тему полковник говорить отказался:

— У молодых женщин могут быть всякие отклонения от генеральной линии. Это дело чисто семейное, не мне их судить… Ну, все, — сказал он, вставая. — Мне пора к собачкам. А вы, ребята, найдите этих мерзавцев.

— Стараемся, Иван Игнатьевич.

— Я хоть и слепой, только ясно вижу, что вам это нужно больше, чем кому-либо. Вот и действуйте.

Он попрощался с ними и ушел, ведомый собакой, которую держал за ошейник.

Глава 8 НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ

Возвращаясь домой, Ирина Генриховна обнаружила в почтовом ящике среди вороха рекламных листовок телефонную квитанцию на полтора рубля. Это было дурацкое нововведение мобильных систем, якобы удобный для клиентов принцип «платит звонящий». Неужели теперь придется из-за такой мелочи ходить в сбербанк, стоять в очереди? Ну, она-то еще сходит, а ее Шурик наверняка забудет, и у него отключат телефон. Да и вообще многие мужчины наплевательски отнесутся к такой процедуре.

Дома она первым делом позвонила Александру Борисовичу, однако телефон у того был отключен. «Надеюсь, не за неуплату», — усмехнулась Турецкая и позвонила Антону, который сегодня собирался в подмосковное местечко, к бывшему сослуживцу пострадавшего генерала. Плетнева она застала уже возвращавшимся в машине, однако связь была донельзя плохая, ничего толком сказать он не успел. Обещал позвонить, когда вернется в город.

Васи дома не было — сегодня сосед, хороший приятель Турецких, взял его с собой на дачу, утром они пойдут рыбалку. Пусть мальчик развеется, ему это полезно.

Приняв душ и переодевшись, Ирина Генриховна села за компьютер. Хотелось кое-что посмотреть в Интернете. Надоумило ее на это обилие ювелирных вещей в квартире у Свентицких. Сейчас, после скандала в Эрмитаже, откуда в течение нескольких лет пропадали ценные экспонаты, многие музеи принялись сообщать о своих пропажах. Что, если генерал-лейтенант, собирая свою коллекцию, тоже был, вольно или невольно, связан с кем-то из музейных грабителей?

Подобных сайтов оказалось больше, чем она ожидала. Были представлены фотографии и подробные описания пропавших экспонатов. Один снимок привлек ее внимание — на нем была изображена церковная чаша, потир. Ирина Генриховна с ее идеальной зрительной памятью была почти уверена, что видела точно такую же чашу в квартире Свентицких. Опять же из Всемирной паутины она узнала, что потиры используют для причащения: в них наливают вино, которое претворяется в кровь Христову. Однако, возможно, такие использовались во всех церквах и делались практически одинаковыми. Нужно разобраться. Трудно рассчитывать, что каждый из них представлял собой произведение искусства. Однако экземпляр, о котором сообщалось в Интернете, находился в музейном собрании, значит, определенную ценность имел. Нужно будет при случае выяснить. Потир пропал из коллекции Челноковского краеведческого музея, маленького городка на юге Самарской области.

В это время позвонил добравшийся до Москвы Антон. Он рассказал о поездке в собачий питомник, беседе с Юшиным.

— Иван Игнатьевич предполагает, что это может быть элементарная месть. Всегда было слишком много недовольных принципиальностью Свентицкого. Кое-кто по его милости даже в тюрьму загремел. Одни и сейчас сидят, другие уже вышли. Таких придется прощупать. А вам что удалось узнать? Ходили к Наталье Викторовне?

— Да, была. И вы знаете, Антон, у меня сложилось впечатление, что ее не в чем подозревать. Я имею в виду, что-либо противозаконное она совершить не способна. Не такой она человек. Это уж я как психолог говорю.

— Мне ее реакция на мои вопросы показалась странной.

— Понимаю. Только это скорей всего из-за страха. Неадекватные реакции в подобных случаях проявляются. В конце концов, это не шутка — в ее мужа стреляли, она боится его потерять. И потом — неизвестны замыслы преступников. Может, они и за ней станут охотиться.

— Она кого-нибудь подозревает?

— Никого конкретного. Только ей кажется, что действовал кто-то из коллег мужа — нынешних или бывших.

— Вот и Юшин, с которым я сегодня встречался, к тому склоняется.

— Похоже, это будет одна из основных версий. Правда, не единственная, — сказала Ирина Генриховна.

— Что вы имеете в виду?

— Дома у генерал-лейтенанта хранится целая коллекция антикварных вещей: иконы, что-то из золота. Я сейчас проверила по Интернету, где сообщается о музейных кражах. В одном музее был украден золотой потир с эмалями. По-моему, у Свентицкого я видела точно такой же.

— А у кого пропал?

— Из собрания Челноковского краеведческого музея. Это маленький городок на юге Самарской области.

— Любопытно, — сказал Плетнев. — Дело в том, что последнее время Андрей Владиславович служил в том округе.

После разговора с Антоном Турецкая позвонила мужу, и опять безрезультатно — телефон у него отключен. Пошла на кухню поставить чай и только тут вспомнила про таблетку, найденную у Свентицких. Вряд ли это лекарство для генерала, у того в больнице медикаментов больше чем достаточно. Вдобавок, если бы жена дополнительно что-то покупала ему, то была бы упаковка, одна таблетка не смогла бы выпасть. Нет, скорей всего, Наталья Викторовна сама пользуется каким-то лекарством, однако почему-то скрыла. Значит, есть что скрывать. Хорошо бы узнать, для чего предназначена такая таблетка. Наверное, нужно обратиться к химикам.

Ирина Генриховна стала припоминать своих знакомых, и тут выяснилось, что химики — представители одной из немногих специальностей, с которыми она сталкивалась крайне редко. У нее была знакомая эстрадная певица, знакомый хоккейный тренер, даже есть знакомый космонавт. А химиков — нет. Она только помнила учительницу химии в дочкиной школе, но сейчас каникулы, а ее домашний телефон она не знает. Правда, можно позвонить Галине, подруге детства, которая преподает в средней школе математику. Наверняка у них там есть преподаватель химии.

Она позвонила и — о, чудо! — застала Галину дома. Надо же случиться такому везению — застать ее во время каникул. Компанейская женщина и в обычное время редко торчит дома, очень любит ходить по театрам, концертам и особенно в гости.

Поболтав о пустяках, Ирина Генриховна приступила к делу:

— Галка, у вас в школе есть учитель химии?

— У нас учительница.

— Это неважно. Ты ее домашний телефон знаешь?

— У тебя дочка на химический факультет поступает? — поинтересовалась подруга.

— Нет, это мне для дела. Связано со следствием. Только Шурке моему не говори раньше времени, я ему готовлю сюрприз. Так ты знаешь ее телефон?

— Знаю.

— Можешь дать его мне?

— Без проблем. Только я сначала ей сама позвоню, предупрежу о твоем звонке. А то свалишься как снег на голову, она ничего не поймет.

— Но ты в любом случае перезвони мне. Она же может оказаться где-нибудь на даче.

— На дачу и позвоню — у нее мобильник. Я ей скажу твой телефон, чтобы она позвонила. Ее зовут Оксана Владимировна.

Вскоре сослуживица Галины позвонила, и Турецкая спросила, как узнать по таблетке название лекарства.

— В принципе, это не так-то легко. Сама я это не могу сделать, нужно специальное оборудование. Оно есть только в специализированных лабораториях, кажется, они называются судебно-химическими, там делают экспертизы.

— У вас там есть знакомые?

— Постараться, так найти по цепочке можно, через университетских однокашников. Вам это очень нужно?

Турецкая подумала, что, если это специализированная лаборатория, гораздо проще попросить об услуге Петю Щеткина. Наверное, оперуполномоченный МУРа свяжется с ними без особого труда. Главное, чтобы он не проговорился раньше времени ее мужу.

— Оксана Владимировна, миленькая, своим объяснением вы помогли мне больше, чем предполагаете. Не буду затруднять вас, теперь знаю, кого попросить. Спасибо.

Мобильник призывно звонил в течение нескольких минут, однако Александр Борисович не обращал на него внимания.

Настроение у него было убийственное. За сегодняшний день он разговаривал с несколькими коллегами, работающими в разных местах. Все ему выражали сочувствие, а в этом он нуждался меньше всего. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь предложил работу. Он надеялся, что кто-нибудь скажет: «Неужели тебя комиссовали из Генпрокуратуры? И ты из-за этого расстроен? Что за ерунда, завтра утром приходи к нам. Напишешь заявление и сразу примешься за расследование. Нам такой следователь, как ты, позарез нужен, давно такого ищем. Прямо с ног сбились».

Однако таких долгожданных слов никто из коллег не сказал. Наоборот — он спросит напрямую, а собеседник начинает разводить демагогию. Мол, рад бы всей душой, но, как назло, у самих грядет сильное сокращение, денег нет, фонды срезают.

Турецкому не хотелось идти домой, маяться под сочувственными взглядами Ирины, слушать ее успокоительные речи. Когда его утешают, сразу кажется, что жизнь кончена. Поэтому лучше поторчать еще денек в «Глории». Сегодня здесь тихо, все сотрудники на заданиях. Лишь компьютерщик Макс, уставившись на экран монитора, колдует в своем кабинете и ничего вокруг не замечает.

Александр Борисович просидел в агентстве целый день, а ближе к вечеру почувствовал зверский аппетит и отправился поесть. В коридоре «Глории» стоял новый большой холодильник, включенный в сеть, но он был совершенно пуст. Макс машинально жевал какие-то орешки, которые обычно кончались у него в середине дня.

На Цветном бульваре Турецкий обнаружил работавшую допоздна забегаловку и пристроился. Взял зеленый салат, котлеты под названием «Банкетные» с картофелем фри, бутылку водки. Ел, пил, курил, опять же перечитывал предусмотрительно взятого Хемингуэя, не обращая внимания на внешние раздражители — ни на призывные потуги мобильника, ни на других посетителей бара.

Прошел мимо его внимания и скандал, назревавший за одним из соседних столиков. Там сидели три человека — девушка и двое парней. Один небольшой, коренастый, он все время дергался и вертелся, словно ребенок, которого заставили делать уроки, а ему не терпится вырваться, чтобы поиграть во дворе в футбол. Другой был высокого роста, хмурый. Обвислые усы в форме подковки придавали его лицу донельзя унылый вид. Темноволосая девушка была в короткой блузке, открывавшей полоску живота, и джинсах. Она сидела, низко опустив голову. Сразу трудно понять — спит или чем-то сильно расстроена. На их столике торчали три бутылки вина, все с разными этикетками, и несущественная закуска: конфеты, бутерброды.

Градус их разговора постепенно повышался, и вскоре до Турецкого донеслись отдельные реплики.

— Пыхало свое приподними, — обращался вертлявый крепыш к девушке. — Я хочу, чтобы ты мне в глаза смотрела, сучка… Я кому сказал!

Девушка не реагировала на его слова, и вертлявый влепил ей звонкую оплеуху. Затем он поднялся, достал из внутреннего кармана пиджака деньги и швырнул несколько бумажек на стол.

— Пошли, что ли, — сказал он долговязому приятелю, — чего зря время терять. С этой оторвой каши не сваришь. Потолкуем в следующий раз.

Не говоря ни слова, хмурый поднялся и побрел за ним следом.

Когда парни вышли, девушка встала и, слегка пошатываясь, подошла к Турецкому. На ее лице играла хмельная улыбка. Она уселась напротив него.

— Видели, да? Вот жлобье. Таких еще поискать надо. — Она протянула ему руку: — Зажигалка.

Взяв со стола зажигалку, Александр Борисович чиркнул и галантно протянул ее собеседнице, не заметив, что у нее нет сигареты.

— Я не курю, — засмеялась девушка. — Это у меня прозвище такое — Зажигалка. Многие не любят, когда кто-то рядом умеет веселиться, зажигать. А я умею… Что читаем?

Вместо ответа Турецкий взял книгу в руку и, подражая интонациям трагического актера, прочитал вслух:

— «Я и не рассчитывал, что могу их убить, — подумал старик. — Раньше бы мог. Однако я их сильно покалечил обеих, и они вряд ли так хорошо себя чувствуют».

— Знаю, помню. Это Эрнест Хемингуэй. «Старик и рыба».

— Вы — гордость нашего кафе. Вы объявляетесь победительницей постоянно действующей литературной викторины, — усмехнулся Александр Борисович и внимательно посмотрел на девушку: — Вам лед нужен, Зажигалка. Иначе будет синяк. А подобная особая примета совсем не идет к вашему личику. Сейчас возьму у бармена лед.

— Сам ты синяк, — устало произнесла девушка. — Комплиментщик. Много вас таких развелось.

— Ну, эти-то, кажется, из другой плеяды, — хмыкнул следователь, увидев, что в кафе вернулись двое знакомых Зажигалки. Те подошли к их столику, и вертлявый схватил девушку за руку:

— А ну-ка, пойдем отсюда… Пойдем, кому я сказал! Ты кого себе нашла опять!

Турецкий встал, чтобы подойти к стойке бара, взял палочку. На ходу сказал:

— Девушку не обижайте. А то и я обижусь. Я сейчас вернусь.

— Чего? — презрительно уставился на него вертлявый. — Ты куда пошел, хромой черт?! Я к тебе обращаюсь, инвалид!

Турецкий вплотную подошел к нему. Лицо его было спокойно, только на скулах играли желваки.

Инцидент зашел слишком далеко, чтобы его участники пошли на мировую. Александр Борисович в его исходе не сомневался — в свое время он брал уроки рукопашного боя у чемпиона милицейского спецназа. С парой-тройкой дилетантов расправится играючи.

— Кажется, приятель, вы дипломированный врач. Давно давали клятву Гиппократа?

— Чего?! — протянул вертлявый презрительным тоном.

— Тогда не надо ставить мне диагноз. Он вполне может оказаться ошибочным, — чуть ли не по слогам процедил Александр Борисович и, не давая тому опомниться, ударил его головой в лицо. Вертлявый рухнул как подкошенный. Турецкий же молниеносным движением ноги сильно толканул деревянный стул в сторону хмурого, попал выступающим ребром сиденья по обоим коленям, и тот тоже упал. Сделал это следователь очень вовремя, потому что хмурый уже был готов броситься на обидчика своего товарища. Однако Турецкий действовал на опережение, он опрокинул рывком тяжелый стол на хмурого. От сильного удара тот ойкнул, после чего затих. Стало ясно, что этот противник выбыл из игры. Зато в себя пришел вертлявый, он пытался подняться, да не тут-то было — Александр Борисович бросился на него, словно тигр, и обеими руками придавил палку к его шее. Оставалось нажать, и бедняга непременно бы задохнулся.

Девушка вскочила и от ужаса завизжала…

…Подобно всем другим сотрудникам, Щеткин прекрасно знал, когда можно обращаться с просьбами к начальнику отдела, в котором он работал, а когда — нельзя. Когда у полковника Шапорина хорошее настроение, его можно просить о чем угодно, он последнюю рубаху отдать готов. Если же Михаил Александрович находится в скверном настроении, его лучше обходить за версту. Как-то у полковника сильно разболелся зуб. По его смурному виду можно догадаться, что Шапорин чувствует себя неважно. Тем не менее один молодой оперативник ворвался в кабинет, на радостях не обратил на это внимания и хотел отпроситься, чтобы забрать жену из роддома. Так Михаил Александрович не разрешил. Правда, в обеденный перерыв он съездил в поликлинику, удалил зуб — и сразу ожил. Пришел к этому оперативнику, попросил прощения и отправил его за женой. Тот говорит: «Товарищ полковник, мне еще рано, их в четыре выписывают». — «Все равно езжай. Пока цветы выберешь, то да се». Так и выпер того раньше времени.

Щеткин, прежде чем просить полковника, старался учитывать все обстоятельства. Сегодня был такой день, что из Шапорина можно веревки вить. Михаил Александрович был заядлым футбольным болельщиком, всю жизнь болел за московское «Динамо». Те, хотя и набрали за бешеные деньги португальцев, играли крайне неудачно, плелись в хвосте таблицы. После каждого матча полковник ходил туча тучей. Но вчера случилось чудо — словно по заказу, динамовцы выиграли у ярославского «Шинника». Поэтому сотрудники то и дело бегали к своему начальнику, очень много просьб накопилось за последнее время.

Просидев долго в приемной, Петр прошел наконец в кабинет начальника. Полковник принял его очень радушно, усадил, расспрашивал про сестру и племянницу, поинтересовался о муже сестры — Володя недавно перешел работать на телевидение. Улучив момент, Щеткин рассказал про покушение на Свентицкого.

— Дело находится в военной прокуратуре. Но я хотел вас попросить забрать его у них.

— Чего ради?

— Это даже нелогично, что они им занимаются. Ведь преступление совершил не военный, генерал-лейтенат в данном случае потерпевшая сторона. Во-вторых, дело губернатора я закончил и мог бы сейчас заняться Свентицким.

— А если окажется «висяк»? Тогда что, обратно в военную вернем?

— Надеюсь, разберемся. За него уже взялись знакомые ребята из «Глории». Я немножко вчера им помог. Возня, разумеется, там приличная, и все-таки виден свет в конце тоннеля.

— Погоди, — осадил его Шапорин. — Вот ты говоришь, преступление совершил не военный. А кому это известно? Стрелял работяга? Может, это обычный маскарад? Как раз у генерала среди военных может быть полным полно врагов.

— Не отрицаю. И вот тогда, товарищ полковник, мы с чистой совестью сможем вернуть дело в военную прокуратуру.

— Постой, майор. Что-то ты не то городишь. Если мы поймаем преступника, зачем же я стану отдавать дело воякам?! Мы его тогда сами закроем.

— Нет, я имею в виду случай, если мы обнаружили преступника, установили, что это военный, но не поймали. Захотим — будем ловить, не захотим — с чистой совестью вернем им.

Полковник хмыкнул и задумался. Только наивный человек мог подумать, что победа московского «Динамо» лишит его всякой сообразительности. Футбол это одно, а работа — другое. Просто из-за выигрыша динамовцев он обсуждал со Щеткиным эту тему, проиграй те — даже разговаривать бы не стал. Теперь Шапорин взвешивал все плюсы и минусы в предложении майора. Он пришел к выводу, что счет тут ничейный: то, что они взваливают на свои плечи лишнюю обузу, это, разумеется, минус. А то, что делают такой жест — добровольно приходят на помощь военной прокуратуре, плюс. Глядишь, к ним тоже придется когда-нибудь обратиться за помощью. А там сидят люди благородные — ты к ним по-человечески, и они к тебе отнесутся по-человечески. Помимо всего прочего, у Щеткина хорошо развита интуиция. Полковник уже несколько раз убеждался в этом. Если майор чувствует, что это реальный вариант, ему можно поверить. Тем более если сюда подключатся ребята из «Глории». Покойный Денис Грязнов хорошо поставил дело в агентстве. Неизвестно только, что там творится без него.

Шапорин пытался убедить себя, что предложение майора целесообразно, что в случае успеха он может снискать лавры. Однако что-то останавливало его от полного согласия со Щеткиным.

— Скажи мне, пожалуйста, майор, кто сейчас работает в «Глории»? Там ведь народу было — кот наплакал.

— Там и теперь немного, товарищ полковник. Но дело заключается в том, что сейчас с ними будет сотрудничать Турецкий.

— Его все-таки комиссовали?

— Буквально три дня назад.

— Так я и думал. После такой сильной контузии не разгуляешься. Он официально согласился сотрудничать с «Глорией»?

— Официального согласия Александр Борисович пока не дал. Наоборот, его уговаривают, только он не соглашается. Говорит, раз его признали инвалидом, уволили из прокуратуры, больше вообще работать не будет. Правда, у него такой характер, что без следовательской работы он жить не сможет. Я почти уверен, что согласится. Поэтому на него вполне можно рассчитывать.

— Эх, погубит меня моя доброта! — воскликнул Шапорин с отчаянностью помещика, дающего крепостным вольную. — Конечно, договариваться с военной прокуратурой я не стану. Но ты прав, они только счастливы будут избавиться хотя бы от одной обузы. Мне их главный говорил, что у них из-за армейской реформы дел стало не меньше, а больше. Но и нам лишняя волокита не нужна. — На лице Петра ясно читалось разочарование. — Единственное, что я могу тебе разрешить, так заниматься этим делом факультативно. Поверь мне, для тебя, для всех нас это выгодный вариант. Если получится какая-нибудь лажа, никто и не узнает. А в случае официальной передачи тебе несдобровать. Да и мне не сладко придется. Поэтому давай оставим статус-кво. Но при этом у тебя появляется больше свободного времени.

За те три дня, что майор вневедомственной охраны Олег Валентинович Качелин дежурил возле палаты раненого Свентицкого, он успел стать любимцем всего персонала, в первую очередь его женской части. Невысокий, стройненький, с тонкими усиками, Качелин пленил их обаятельной улыбкой и умением хорошо рассказывать анекдоты. Все медсестры пришли к единодушному выводу, что майор похож на Марчелло Мастроянни, но гораздо красивей итальянца.

В понедельник Олег Валентинович заступил вечером, приехал к двадцати трем часам. Больница в это время представляла сонное царство. Дежурная медсестра прикорнула за своим столиком. Кто-нибудь из больных даст сигнал, тогда пойдет к нему, а раз все тихо, то и слава богу, можно пока вздремнуть.

Качелин при желании мог бы заснуть, сидя на стуле. Он даже стоя мог спать, была у него такая особенность. Однако, находясь при исполнении, майор по ночам добросовестно бодрствовал, часто читал. Вот и сейчас он углубился в газету.

— Может быть, вам на диванчик прилечь? — Рядом с ним остановилась молоденькая медсестра Лариса, которая держала в руках железный поднос со склянками. — Если желаете, я могу принести подушку.

Качелин, поблагодарив, отказался.

Лариса пошла дальше. Возле ординаторской она остановилась и осторожно пыталась плечом открыть дверь, не выпуская из рук поднос. В это время в ночной тишине раздался звук выстрела. Она оглянулась и, закричав, уронила поднос: на полу, возле палаты генерала, корчился в судорогах Качелин, а окно в торце коридора было распахнуто.

Накануне вечером Антон решил заехать в «Глорию» и там переночевать. Домой не тянуло, надоело томиться в одиночестве. Он надеялся застать в агентстве Александра Борисовича, тяпнуть водочки, поговорить «за жизнь». Хотя Турецкий говорил, что будет все воскресенье безвылазно сидеть в четырех стенах, Плетнев не застал его на месте, не обнаружил никакой записки. Сначала Плетнев думал, что бывший «важняк» скоро вернется. А увидев, что того долго нет, подумал, что, поостыв, Александр Борисович вернулся домой. Звонить и проверять было поздно, Вася скорей всего спит, его сон нарушать не рекомендуется. Одному пить вроде бы не с руки. Поэтому он ограничился тем, что пожевал купленные в качестве закуски бутерброды. Спать не хотелось. Единственное, что мог бы сейчас принести сон, так это избавиться от мысли о Кате Метелицыной.

С того дня, когда они случайно встретились в госпитале, ему хотелось позвонить ей. Сдерживался — все же был виноват перед женщиной. Встречался, обнадежил, потом вдруг исчез. Наверное, такой звонок сейчас покажется пошлостью, поставит его в смешное положение. Столько времени не общались и вдруг — явился не запылился. К тому же она может быть замужем. То, что ходит без обручального кольца (успел заметить), еще ни о чем не говорит. Телефон у нее изменился, для этого имеется много причин. Либо переехала к мужу, либо разменялась с родителями или просто снимает, чтобы жить отдельно от них. Не исключено, что на их дом — Кропоткинская, самый центр — позарилась какая-нибудь организация и жильцов переселили в другой район. Однако телефон ему сказала. Пусть даже есть муж, он может позвонить Кате по делам — узнать про Свентицкого. Пожалуй, так и сделает.

— Добрый вечер. Позовите, пожалуйста, Катю.

— Это я.

— Катя, привет. Это Антон Плетнев. Не узнал тебя — богатой будешь.

— Здравствуй, Антон. А я вот тебя узнала, но это еще ни о чем не говорит. Ты тоже будешь богатым.

— Спасибо на добром слове. Я не помешал, не поздно позвонил?

— У нас все полуночники. А я вообще только что вернулась.

— С дачи?

— Только не со своей. С мамонтовской.

— Моя твоя не понимай.

Катя засмеялась:

— У меня подруга журналистка, ездила в абрамцевский музей, это бывшая усадьба Мамонтовых, писать об одной выставке. Ну, и меня взяла за компанию.

— Наверное, ты здорово устала?

— Еще как, ноги гудят! А ты что, хотел пригласить меня на танцы?

— Будь у тебя желание, можно было куда-нибудь вывалиться.

— Нет, Антон, спасибо. Я действительно устала. Мы с утра поехали, считай, целый день на ногах, даже поесть толком не удалось, сейчас жую. К тому же я завтра в первую смену, рано вставать.

Тут Плетнев вспомнил про повод для звонка. Значит, завтра тоже можно позвонить.

— Катюша, тебя не затруднит узнать о самочувствии Свентицкого? Ну так, по-свойски. Тебе, как медику, скажут больше, чем обычному посетителю.

— Ладно, спрошу.

— А я тебе вечерком позвоню. Ты будешь дома?

— Буду, наверное, куда ж я денусь.

— Скажи, пожалуйста, а где ты сейчас живешь?

— Там же, где и раньше.

— А телефон почему изменился?

— Прежде у нас всегда был спаренный. Сам понимаешь, как это неудобно. Потом в квартиру наших спарринг-партнеров въехал один новый русский, которому обязательно нужен выход в Интернет, то есть отдельная линия. Вот он, не мудрствуя лукаво, и разделил наши телефоны. Это же очень дорого, мы с прежними соседями не потянули. Он же это элементарно проделал один, нам даже платить не пришлось. Повезло.

— Как родители? — с опаской поинтересовался Антон. Он знал, ее мать и отец, — пожилые люди. Мало ли что стряслось за это время.

— Родители, слава богу, живы-здоровы, — услышал он с облегчением. — Как я говорю, чувствуют себя в силу своего возрастного рейтинга.

— Хорошо иметь дома собственного медика.

— На здоровье не жалуются. Обходятся без моей помощи.

Антон был готов разговаривать еще и еще, но ему показалось, что он злоупотребляет деликатностью уставшей женщины. Пожелав ей спокойной ночи, он положил трубку. Пользуясь хорошо знакомым со времен Шерлока Холмса дедуктивным методом, Плетнев пришел к выводу, что Катерина не замужем. От этой мысли ему почему-то стало приятно.

Глава 9 ВТОРАЯ ПОПЫТКА

На следующее утро Антон отправился на работу Андрея Владиславовича — в штаб округа. Он заранее договорился, что его примет помощник Свентицкого, полковник Дробышев.

Внешне Кирилл Владимирович оказался полной противоположностью своему начальнику. Если тот — высокий и сухопарый, то Дробышев — низенький толстячок. У него простое скуластое лицо, зачесанные назад волосы открывали большие залысины.

Плетнев попросил его рассказать о работе Андрея Владиславовича, пытался выяснить, какое занятие могло стать причиной интереса криминальных кругов.

— Другими словами, вы хотите узнать, кого я подозреваю? — уточнил Дробышев. — Я вам отвечу, подозрения у меня есть. Стопроцентную гарантию дать не могу. Но та свистопляска, которую устроили вокруг генерал-лейтенанта, мне совсем не нравилась. Речь идет о захвате собственности. Во многих странах это считается преступлением. У нас же это стало нормой ведения бизнеса.

— Вы имеете в виду рейдерство, корпоративные захваты?

— Да, именно так это и называется — рейдерство. Раньше даже слова такого не было, а сейчас оно стало доступным понятием, как «хлеб», «солнце» или «джинсы».

— У нас захваты тоже осуждают, — возразил Антон.

— На словах, да не на деле. Под уголовную статью подводить не торопятся. Я когда увидел, что вокруг генерал-лейтенанта творится, стал обращать внимание в газетах на материалы по этой тематике. Много пишут. Самое смешное, что командир — мы все так Андрея Владиславовича называем — пока в бизнесе не замешан. Он только находится на ближних подступах к нему. А вся эта коммерческая шатия-братия уже будто с цепи сорвалась.

— Что вы имеете в виду, когда говорите, что Свентицкий находится на подступах к бизнесу?

— Сейчас объясню. Хотя, возможно, я не совсем точно выразился. Дело в том, что в последнее время Андрей Владиславович вынашивал идею создания кадетского корпуса для детей военнослужащих, погибших в горячих точках. Вы ж понимаете, пенсии по потере кормильца у нас мизерные. А там дети не только будут на полном пансионе, но и получат приличное образование. Идея хороша, но у нас даже самую хорошую идею пробить нелегко. Генерал-лейтенант потратил массу времени и сил, чтобы получить «добро» на свою инициативу. Был составлен проект фонда «Рукопожатие», определились источники его финансирования — правительство, силовые министерства и некоторые спонсоры. А городские власти обещали для будущего кадетского корпуса выделить помещение. Сейчас заканчивается реставрация старого дома на Новокузнецкой улице, его намереваются отдать под это учебное заведение.

Кирилл Владимирович предложил сигарету Плетневу и закурил сам. По мере рассказа он все больше начинал нервничать.

— Вот с помещения все и началось. Причем, заметьте, фонд еще даже не создан, разработан только проект, здание официально «Рукопожатию» еще не передано, оно реставрируется. Тем не менее в некоторых «желтых» газетках и на сайтах Интернета появилась негативная информация о Свентицком. Якобы он намеревается продать особняк на Новокузнецкой иностранцам. То есть попросту начали травить.

— Ясно, — кивнул Антон. — А с кем-нибудь из авторов этих материалов генерал-лейтенант связывался?

— Не знаю. Может, не успел. Все началось недавно.

— То есть с этим нужно разбираться?

— По-моему, да. Он расскажет вам подробности. Меня командир в курс дела не вводил. Не любит Андрей Владиславович перекладывать свои проблемы на чужие плечи. — Кирилл Владимирович с виноватым видом развел руки в стороны. — Вот, пожалуй, все, что могу рассказать.

— Большое спасибо, товарищ полковник, за ценную информацию. Похоже, это будет основная версия покушения. Но не единственная. Один из бывших сослуживцев генерал-лейтенанта высказал мнение, что причиной покушения могла быть элементарная месть.

Дробышев пожал плечами:

— Ну что тут скажешь? Конечно, Андрей Владиславович очень требовательный человек — и к себе, и к другим. Не всем подчиненным нравятся такие начальники. Тем не менее, когда у одного нашего капитана, у которого с генерал-лейтенантом были напряженные отношения, возникли проблемы со здоровьем, Андрей Владиславович не моргнув глазом выделил крупную сумму на операцию и лечение.

— Не всем же он оказывал подобные благодеяния? Недовольные им все-таки были?

— Я же говорю — требовательный. Сам делает любую работу хорошо и от других требует того же.

— Понятно. Скажите, пожалуйста, а каковы его увлечения в свободное время?

— Точно не знаю. Таких явных, как, скажем, охота или рыбалка, нет. Книги любит. Старые вещи. Говорил, что сейчас в конце Дмитровского шоссе открылся блошиный рынок. Туда ездит по выходным. Если, говорил, приехать часам к шести утра, то по дешевке можно купить уникальные старинные вещи.

— Дома у него вы когда-нибудь бывали?

— Нет, у нас не принято. У нас тут действует принцип: дружба дружбой, а служба службой.

— Значит, жену его не знаете?

— Как раз знаю, — улыбнулся Дробышев. — У нас бывают праздничные или юбилейные вечера, когда сотрудники приходят со своими половинами. Так что с Наталией Викторовной я знаком не понаслышке.

— Что-нибудь про нее сказать можете?

— А что именно вы хотите узнать?

Подняв руку, Плетнев пошевелил пальцами, словно пытаясь поймать нечто эфемерное:

— Что-нибудь интересное.

Полковник рассмеялся:

— Это не разговор. Вот когда захотите узнать что-нибудь конкретное, спросите. Тогда я смогу либо подтвердить, либо опровергнуть.

— А что больше придется делать, опровергать или подтверждать?

Дробышев протянул ему на прощание руку:

— Без комментариев.

Когда Антон вышел из штаба и направлялся к своей машине, ему неожиданно позвонил Щеткин:

— Сейчас прямым ходом едем в госпиталь.

— А что случилось?

— Ночью была вторая попытка покушения на Свентицкого.

— Ого! Как они могли до него добраться?

— В том-то и дело, что не добрались. Ранили майора из вневедомственной охраны, который сидел в коридоре. Короче говоря, подъезжай к госпиталю, встретимся, все расскажу.

— Турецкий в курсе дела?

— Я не смог его найти, телефон не отвечает. Нам же нужно действовать по горячим следам. Потом ему расскажем.

О покушении на больничного охранника генерал-лейтенанта Щеткину как человеку, имеющему отношение к «Глории», сообщил Санаев. Сергей Сергеевич утром позвонил ему:

— Знайте мою доброту, дорогие частники. Другой утаил бы от вас такой жареный факт, а я поделюсь. Поскольку отношусь к вам не как к конкурентам, а считаю товарищами по оружию.

Услышав об этом, Плетнев хмыкнул:

— Ну, конечно. Самому этим заниматься не хочется, вот и оказал нам гуманитарную помощь. Надеется, когда мы разберемся, то в знак благодарности выложим ему все подробности?

— Что же делать, поделимся с товарищем, — сказал Петр. — Только нужно сперва разобраться. Еще неизвестно, удастся ли это.

Первая трудность, которую пришлось преодолеть детективам, возникла на госпитальной проходной. После вчерашнего инцидента там организовали такой мощный контроль, что детективам удалось прорваться на место преступления с неимоверными сложностями. Пришлось подключать и Санаева, и даже Меркулова.

Медсестры Ларисы в это время в больнице не было, на этой неделе она работала в ночную смену. Позвонив ей домой, выяснили, что девушка стояла спиной, ничего не видела. Услышав выстрел, оглянулась и увидела лежащего на полу Качелина и распахнутое окно, которое перед этим было закрыто.

— Вы подходили к окну?

— Боже упаси!

— Страшно?

— Само собой. Но не только поэтому. Нужно было срочно помочь охраннику.

— Он потерял много крови?

— Нет, пуля попала в грудь сбоку. Рана рваная. Сознание он потерял.

Доктор подтвердил, что Качелин находится в реанимации, но с ним можно общаться, только недолго. Ну, минуту, не больше.

Сыщики осмотрели место происшествия, в первую очередь их интересовало распахнутое окно: каким образом оно вдруг могло открыться?

Шпингалеты не были подпилены, как сначала предположил Плетнев. Они были просто выдвинуты: нижний — наверх, верхний — вниз. То есть двустворчатое окно не было закрыто. С внутренней стороны деревянной рамы ничего подозрительного не обнаружили. А с наружной стороны, точнее, на правой половине детективы обратили внимание на маленькую, размером с горошину, металлическую скобочку с привязанной к ней капроновой леской.

— Странно. Она здесь ни к селу ни к городу, — констатировал Плетнев.

Никелированная полукруглая скобочка была приварена к пластинке. Антон потянул ее — поддавалась. Вокруг оси крутилась, а выниматься не вынималась.

— Получается, вдавить ее можно, — сделал вывод Щеткин, — а вытащишь черта с два, держится прочно.

— Рехнуться от всего этого можно! — в сердцах вскричал Антон. — Живем в эпоху высоких технологий, создаются компьютеры, приборы ночного видения, космические ракеты! И в это же время взрослыми людьми делаются какие-то дурацкие крючочки, словно специально для облегчения работы преступников. Меня это прямо бесит.

— А тот факт, что кто-то вообще стрелял в генерал-лейтенанта и майора, тебя не бесит?

— Это тоже.

К злополучной скобочке была привязана длинная капроновая леска, ее конец валялся на земле. Плетнев предположил, что покушавшихся было как минимум двое. Когда один прицелился, другой с помощью лески открыл окно.

— Но дело в том, Антон, что предварительно кто-то все это подготовил. Я имею в виду, отодвинул шпингалеты, вогнал скобку, привязал леску. Шпингалеты можно открыть только изнутри, и то, — Петр привстал на цыпочки, тщетно пытаясь дотянуться до верхнего, — для этого нужно встать на стул.

Антон повернулся и оглядел длинный коридор. В двух местах стояли одинаковые сцепки стульев — каждая по четыре штуки. Довольно громоздкое сооружение, чтобы, не привлекая внимания, подтащить их к окну. Ближайший отдельный стул находился в середине коридора, в алькове, где располагалась дежурная медсестра. Если она отходила оттуда, то ненадолго, а чаще сидела на месте.

Плетнев сказал:

— Есть у меня одно соображение, которое я выскажу, предварительно переговорив с уборщицей.

— Мне тоже хочется с ней потолковать. Думаю, наши соображения идентичны.

По идее, рабочий день у Клавдии Терентьевны, тети Клаши, как ее называли в больнице, окончился, и она могла уйти. Но по какому-то наитию главврач просил сегодня всех задержаться, — мало ли что. Его предусмотрительность оказалась на руку сыщикам.

Вскоре к ним подошла тетя Клаша — женщина среднего возраста, светлоглазая, скуластая, с короткой стрижкой. У нее были очки в модной оправе, одета в красивый брючный костюм. Ее можно принять скорее за врача, чем за уборщицу.

— Клавдия Терентьевна, чем вы пользуетесь для мытья окон? — спросил Плетнев. — Что вам необходимо для этого?

— Известное дело — ведерко воды да тряпки.

— «Мистером Мускулом» или чем-нибудь в таком роде не пользуетесь?

— Вы уж скажете — «Мистер Мускул»! — насмешливо фыркнула женщина. — Нам так мало денег выделяют на бытовую химию, что покупаем только самое необходимое. Стиральный порошок подешевле будет. Поэтому добавляю щепотку-дру-гую в водичку.

— Значит, ведро с водой и тряпки. Больше ничего?

— А что еще? — удивилась уборщица.

— Вы же с наружной стороны тоже стекла моете. Для этого нужно открыть окно, отодвинуть верхний шпингалет. Он находится довольно высоко. Я, например, с пола не достаю.

— Так я тоже не достаю. У меня для этого табуретка имеется. Я на нее влезаю, чтобы открыть. Иначе никак.

— Она где стоит?

— В подсобке хранится, на первом этаже. Есть там кладовочка.

— То есть, чтобы помыть окно, вы несете табуретку с первого этажа? — уточнил Щеткин. — Помыв же окно, закрываете верхний шпингалет?

— Обязательно, оба закрываю. Если нижний закрыть, а верхний оставить, то при сильном ветре здесь дует, стекло дребезжит. Да и больные могут открыть окно, сквозняк устроить. Поэтому я закрываю, у меня не забалуешь.

Детективы поблагодарили Клавдию Терентьевну за ценную информацию, и, когда уборщица ушла, Щеткин спросил Антона:

— Все понял?

— Да, есть «крот». Открыл кто-то из сотрудников, причем высокого роста.

— Вот и я об этом.

Подойдя к лечащему врачу, детективы сказали, что хотели бы накоротке поговорить с Качелиным. Кивнув, он вместе с ними пошел в палату. Бледный майор лежал на спине и боялся пошевелиться.

— Вы заметили, когда раскрылось окно?

— Да. Причем открылось оно без всякого стука. Я понял это только по гулу, который донесся с шоссе, там же много машин. Повернул голову в ту сторону, — и сразу выстрел. Больше ничего не помню.

— Олег Валентинович, верхний шпингалет окна расположен так высоко, что открыть его, стоя на полу, может только высокий человек. Или нужно встать на стул.

— Понимаю. Вы хотите узнать, не помню ли я здесь какого-нибудь верзилу? — сказал Качелин и отрицательно покачал головой: — Нет, при мне таких не было. Но я же не один караулю генерала. Есть еще два охранника. Поговорите с ними.

Майор сказал номера телефонов, по которым можно разыскать его сослуживцев.

Прежде чем уйти, Плетнев и Щеткин спросили у врача, кто из сотрудников больницы отличается высоким ростом.

— Таких нет, — уверенно заявил он. — У нас в основном женский контингент. А из мужчин тоже никого не взяли бы в баскетбольную команду.

Глава 10 ЦЕРКОВНАЯ ЧАША

Раньше в милицейских «обезьянниках», то есть комнатах, где дожидаются решения своей участи доставленные в отделение выпивохи, мелкие хулиганы и проститутки, Турецкому приходилось бывать исключительно по служебным делам. Находились подобные помещения при разных отделениях милиции, даже в различных городах, однако все выглядели на удивление похожими, словно делались по типовому проекту: стены выкрашены масляной краской в серо-зеленый цвет, к стенам привинчены широкие металлические лавки, которые можно использовать для сидения или для сна.

Сейчас Александр Борисович оказался по другую сторону баррикад. Проснувшись утром, он был откровенно удивлен, казалось, время остановилось. Все здесь оставалось таким же, как и двадцать и, наверное, тридцать лет назад. Такие же стены, такие же отшлифованные до блеска многочисленными «клиентами» лавки. Изменились только обстоятельства, при которых попал он сюда.

Когда его привели, здесь уже находились три человека. Все в годах, все старше него. На одном был вполне приличный светлый костюм, в некоторых местах изрядно испачканный чем-то вроде кетчупа. Обладатель хорошего костюма лежал на лавке животом кверху и время от времени постанывал, держась обеими руками за голову. В ногах у него сидел всклокоченный мужчина, очень смешливый и музыкальный. При каждом стоне лежащего он буквально трясся от хохота. Когда же тот затихал, всклокоченный начинал петь старые песни типа «По долинам и по взгорьям». На нем были джинсы и куртка от спортивного костюма — все в пыли и в сухих травинках.

Третий «жилец», пожилой худощавый армянин демонического вида, спал, расположившись без особой на то нужды на полу, хотя с таким же успехом мог лечь и на лавке. Во сне он время от времени делал руками движение, будто натягивает сползавшее одеяло. Одеяла, разумеется, не было и в помине. Несмотря на то что армянин спал на грязном полу, его костюм был гораздо чище, чем у двух выпивох на лавке.

Когда Турецкого привели в «обезьянник», смешливый пытался представиться и завести с ним беседу. Однако Александр Борисович честно признался, что умирает от желания спать, и предложил перенести процедуру знакомства на утро.

— Заметано, — согласился тот. — Встаем с первыми звуками гимна.

Однако проснулись они от лязга отпираемой двери. Вошедший старшина увел одного из их компании, который был в хорошем костюме со следами кетчупа. На прощание тот игриво подмигнул остававшимся и бодро произнес:

— Жизнь-то налаживается.

— Вы знаете, почему он так сказал? — обратился к Турецкому смешливый, когда дверь закрылась. — Это я вчера анекдот рассказывал. Про бомжа, который хотел повеситься, знаете?

— Нет, — буркнул невыспавшийся Александр Борисович, всем своим видом показывая, что ему сейчас не до анекдотов.

— Тогда слушайте. Один бомж решил повеситься. Пришел в общественный туалет, набросил веревку на крюк. Вдруг видит — стоит на окне недопитый стакан с портвешком. Он его выпил. Потом видит — на полу валяется чинарик. Он его закурил и говорит: «А с чего, собственно, мне вешаться? Жизнь-то налаживается».

Турецкий не выдержал и рассмеялся.

Армянин, который тоже проснулся и теперь сидел на полу, опершись на обе руки, сказал:

— Хорошее у тебя лицо, друг. Есть над чем работать.

— В каком смысле? — удивился Александр Борисович.

— В смысле выразительности внешних черт. Контрастные, выпуклые.

— Это художник, — подсказал смешливый.

— Меня Хачик зовут. Крестик, по-армянски. Тебя легко рисовать, друг. Твои переживания на лице написаны. Хорошо видно, какой должна быть печаль, а какой радость. — Он поводил по воздуху рукой, словно держал карандаш и рисовал. — Рельеф у тебя хороший.

— Отец, — взмолился Турецкий, — у меня голова гудит, как пивной котел. Того и жди расколется. А ты терминами сыплешь. Дай в тишине посидеть.

— Вай, вай, вай! Не понимаешь ты меня, друг, — вздохнул художник. — Так же, как и они.

Он так горестно это произнес, что вызвал у Александра Борисовича жалость.

— Кто не понимает? Менты, что ли?

— Совсем даже наоборот. Милиция — добрые люди. Они мне крышу над головой дали. Не первый раз, я тут уже четвертый. Сын не понимает, жена его не понимает. Люди говорят, меня выгнали. Только я думаю, они правильно поступили. Я — художник. В какой семье нужен художник, кто его выдержит? Я — глупый и злой. Хоть и старый. Нельзя из своей больной головы мысли кидать людям в лицо. Кому это понравится? Нужно иначе делать. Вот ты, друг, где работаешь?

— Нигде, — с плохо скрытой злостью процедил Турецкий.

— Ладно, не хочешь — не говори. Ой, чувствую, тебе себя жалко. Так нельзя. Нужно все время работать, — казалось, художник обращается исключительно к самому себе. — Трудиться нужно. Идешь себе наверх и никому не говоришь об этом. Если повезет, будешь счастливый, богатый, известный. Если нет, будешь просто человеком. Хотя трудиться можно по-разному. Разбогатеть тоже можно по-разному. Я ведь тоже не раз мог стать очень богатым человеком. Согласился бы — дачу бы уже имел, иномарку имел бы. Только брезгливый я.

Заинтригованные сокамерники попросили Хачика объяснить, от каких источников богатства тот отказался.

— Художники, если захотят, могут получать очень большие деньги. Только для этого нужно рисовать под чужим именем.

Турецкий слышал о подобных приемах в литературе — талантливые, но не умеющие работать локтями писатели подрабатывают тем, что пишут книги за какую-нибудь, как говорится, раскрученную бездарь. Но литературный стиль, во всяком случае профану, трудно отличить один от другого. А ведь у каждого художника своя неповторимая манера. Как тут можно рисовать за кого-то?

Отвечая на его вопрос, Хачик объяснил, что речь идет о копиях старых мастеров, таких искусных, что их потом можно продать иностранным коллекционерам, выдав за подлинники.

— Это нелегкая работа. Там ведь не только рисовать. Нужно искусственно состарить холст, подобрать соответствующие краски. Потом уже рисовать. Очень кропотливая работа. За тридцать лет мой знакомый нарисовал всего три картины Айвазовского. Но сделал безупречно, продал за бешеные деньги, очень богатый человек. Правда, деньги постепенно расходятся. Скоро будет за Петрова-Водкина рисовать. Меня часто уговаривали делать такие копии, у меня получилось бы. Только я лучше милостыню просить стану, чем где-то красоваться под чужим именем.

— Художники только живопись подделывают? — поинтересовался Александр Борисович.

— Почему только живопись? Можно и графику, только это дешевле стоит. Можно и скульптуру, только это никому не нужно. Мелкие формы подделывают, ювелирные изделия. Есть такие умельцы, что с эмалью работают. Вы не поверите, мой знакомый дома, пользуясь самой что ни есть обычной посудой, сделал яйцо Фаберже. Это же вообще с ума сойти! Таких умельцев на всю страну два или три человека.

— Вы-то почему отказываетесь от таких выгодных заказов?

— Я — гордый. Я работаю только для души.

— Сам-то ты много наработал, по «обезьянникам» сидя? — фыркнул смешливый.

— Много, друг, — совершенно серьезно ответил Хачик. — Я вот прямо сейчас три картины написал.

— Ишь ты! Можешь, покажешь? Может, выставку устроим или, как она там называется, вернисаж?

— Рано для выставки. Они пока только здесь. — Он постучал указательным пальцем по голове, после чего внимательно посмотрел на Александра Борисовича. — Хочешь, я тебе одну картину подарю? С деловым настроением. Повесишь в кабинете.

Это было сказано таким проникновенным тоном, что у бывшего «важняка» язык не повернулся бы отказаться. Но и согласиться в данной ситуации выглядело бы насмешкой над пожилым неудачником. Дурацкая ситуация разрешилась сама собой благодаря лязгу открывающейся двери. Вошедший старшина кивнул Турецкому:

— Выходите.

В коридоре его нетерпеливо поджидал майор — начальник отделения. Не хотел обращаться к Турецкому при других задержанных.

— Александр Борисович, произошло досадное недоразумение. Ну что же вы моим идиотам сразу не сказали! — с легкой укоризной в голосе произнес он. — Надо же все делать по-свойски. Приносим наши извинения.

— Они все правильно сделали, майор. Тут полностью моя вина, с головы до ног. У меня не имеется никаких претензий к вашим людям.

— Ну, тогда спасибо.

Они пошли по коридору по направлению к выходу.

— Помнится, у меня при себе была книжонка, «Старик и море».

— Я знаю, никуда не делась, сейчас получите. Ни о каком деле, конечно, и речи быть не может, даже в голову не берите, Александр Борисович. Вы свободны, как пташка. Может, вас довезти, куда требуется? Если не против, то хорошо бы ко мне в кабинет на рюмочку. Для поднятия тонуса.

Турецкий остановился:

— Спасибо, майор. Везти никуда не нужно, сам доберусь. А вот от рюмочки, как ни странно, я бы не отказался.

— Почему же странно? Очень даже дело житейское. Сам уважаю. — Они вошли в кабинет начальника отделения, имевший отчасти домашний вид. В глаза бросилось много горшков с цветами, шарообразный аквариум и телевизор. На стене висел каким-то чудом уцелевший календарь за 1999 год, посвященный двухсотлетию Александра Сергеевича. На нем была цветная репродукция тропининского портрета, а главное — что, видимо, затронуло какие-то чувства начальника отделения — поверху шла надпись крупными красными буквами: «Пушкин — наш авторитет». «Лучше бы Хачику заказал какую-нибудь картину», — подумал Александр Борисович, оценив всю двусмысленность юбилейного слогана.

Телевизор был включен, и когда Турецкий вошел, там показывали новости. Он не обращал внимания на экран, как вдруг до сознания дошли слова, важность которых он сразу понял.

— …За короткий период это уже второе покушение на генерал-лейтенанта, — сообщил диктор, и на экране появилась фотография бравого человека в военной форме с большим количеством наград. — Сам Свентицкий не пострадал, но тяжело ранен один из охранников, несших дежурство в больнице. Военная прокуратура отказывается от комментариев, однако из достоверных источников нам стало известно, что убийца скрылся с места преступления. Объявленный план «Перехват» результатов не дал…

Позвонив Плетневу, Александр Борисович предложил встретится. Антон обрадовался звонку. Уж если за генерал-лейтенантом пошла такая охота, что его пытались достать даже в больнице, дело нешуточное. Видимо, в ход пущены серьезные силы, и хорошо бы разобраться в этом деле, пока они не угрохали-таки генерала. Дело же, похоже, движется к тому. Иначе бы Александра Борисовича это происшествие так сильно не задело. Сам позвонил, да еще торопит со встречей. В общем, Антону со Щеткиным такая помощь была бы очень кстати. Присутствие рядом Турецкого с его грандиозным авторитетом придаст уверенности.

— Ты со Свентицким уже разговаривал? — поинтересовался Турецкий.

— Нет пока. Доктор не разрешил, сказал, что тот еще плохо себя чувствует, слабый.

— Ладно. После вчерашнего такого не скажет. Даже рад будет, когда мы там появимся. Только мы тоже не лыком шиты, сперва посовещаемся между собой. Позвони Щеткину и договоритесь, где и когда встретимся. Потом звякнешь мне, я тоже подгребу.

Петр предложил заехать к нему, на Петровку. Там есть компьютер, телефоны. Тем более что самому ему отлучаться сейчас неудобно, должен быть под рукой у начальства.

После ночи, проведенной не в самых комфортабельных условиях, вид у Турецкого был непрезентабельный, мятый. Единственное, что он успел сделать, это побриться — у кого-то из милиционеров в отделении нашлась электробритва. Начальник благородно предложил бриться прямо в кабинете, однако Александр Борисович не стал превращать его служебные апартаменты в гостиничный номер. Пошел в туалет, там были розетка и даже зеркало, через которое можно с трудом разглядеть очертания лица.

Как всегда, после бритья Турецкий почувствовал себя весьма бодро, и, когда появился в кабинете Щеткина, соратники сразу отметили у него прежнюю энергичность и деловитость. Честно говоря, Антон побаивался, что у Александра Борисовича будет упадническое настроение, как все последние дни. А он, похоже, рвался в бой.

— Ну, что новенького-хреновенького удалось узнать за прошедший период времени? — спросил Турецкий чуть ли не с порога.

Только после этого поздоровался с коллегами и сел, приготовившись выслушать ответ.

Сначала Антон подробно рассказал о визите в собачий питомник и беседе с Юшиным.

— Нужно проверить, сколько человек освободилось, помимо Вертайло, — прокомментировал Турецкий. — Это при условии, что мститель разгуливает на свободе. В крайнем случае придется пощупать и тех, кто с легкой руки Свентицкого по-прежнему находится за решеткой. Такие варианты тоже не исключены. Если у них есть близкие друзья или родственники, они тоже могут гореть жаждой мщения. Но в первую очередь следует обратить внимание на Москву или Подмосковье. Вряд ли у бандитов такая широкая сеть, что охватывает всю страну. Подобные преступные группировки обычно малочисленны.

Затем Антон пересказал ему содержание своей беседы с помощником Свентицкого.

— Он почти не сомневается, что все упирается в помещение на Новокузнецкой, которое обещали после реставрации отдать фонду. Я потом посмотрел, действительно, таких стычек видимо-невидимо. Чем ближе к центру, тем круче борьба. А тут Новокузнецкая — из окошек чуть ли не Кремль виден.

— Да, я тоже об этом рейдерстве наслышан, — подтвердил Турецкий. — Публика наглая, образованная, юридически подкованная, не какие-нибудь уголовники из подворотни. Таких голыми руками не возьмешь.

— Нужно будет проверить, не служил ли раньше кто-нибудь из этой публики под началом Свентицкого, — сказал Антон. — Такая ситуация может подлить масла в огонь.

— Совпадение маловероятное, — возразил Александр Борисович. — Тем, кто гоняется по горячим точкам за боевиками, не до коммерческих разборок. То есть проверить можно, только это пустая трата времени. Итак, две версии. Других нет?

— Есть еще одна, — нерешительно произнес Плетнев. — Она возникла после беседы с женой генерал-лейтенанта у них дома. Оказывается, Андрей Владиславович собирал мелкий антиквариат — церковную утварь, ювелирные изделия. И там, среди прочего, имеется так называемый потир — эта такая церковная чаша, в которую…

— Одно из первых моих дел — ограбление церкви в Кудашевском переулке, — перебил его Турецкий. — Поэтому я знаю, что такое потир, можно сказать, с младых ногтей.

— Так вот, сейчас, после скандала в Эрмитаже, многие музеи вывешивают на интернетовских сайтах фотографии пропавших у них экспонатов. Похоже, имеется снимок и этого потира. Он украден из краеведческого музея Челноковска. Есть такой маленький городок в Самарской области. До Москвы Андрей Владиславович служил в Приволжском военном округе. Как раз в тех краях.

Петр добавил:

— Тоже версия. Неизвестно, каким путем этот потир оказался у Свентицкого. Если он может навести на след продавца, тому боязно.

— Версия-то она версия, — согласился Турецкий. — Я только одного не пойму. Не такие уж вы эстеты, чтобы разбираться в искусстве. Как вы смогли идентифицировать потир дома у Свентицкого с фотографией в Интернете? Вроде бы далеки от этого. Кто из вас был у Свентицких дома?

Оба опустили головы, но было заметно, что давятся от смеха. Александр Борисович понял причину заминки и сам рассмеялся:

— Ирина моя, что ли?

Ответом ему был дружный смех.

— Ну, ребята-демократы, вы играете с огнем, — покачал головой Турецкий, когда те успокоились. — Используете бесплатную рабочую силу. Но это еще полбеды. Главное заключается в другом. Детективное агентство сродни кораблю, пустившемуся в неизведанное, полное опасностей плавание. А женщина на корабле считается плохой приметой. Поэтому если Ирина снова появится на борту «Глории», разговор будет коротким. Ясно? — спросил Александр Борисович и, не дождавшись ответа, сказал: — Теперь продолжим. Сейчас позвоним в больницу, узнаем, можно ли потолковать со Свентицким. Но независимо от разговора с потерпевшим нужно как-то распределить направления работы. У кого какие предложения?

Щеткин сразу сказал:

— Думаю, мне целесообразно заняться выяснением генеральских дел, передаваемых им в прокуратуру. Мне это проще сделать. Я могу посылать официальные запросы, к тому же есть знакомые в военной прокуратуре.

— Мне, наверное, следует смотаться в Челноковск, — раздумчиво произнес Антон. — Для вас, Александр Борисович, это сейчас большая нагрузка. А я — ничего, сдюжу.

— То есть мне ничего не остается как прояснить ситуацию вокруг помещения, — развел руками Турецкий. — И все же я хотел внести кой-какие коррективы в эту логически безупречную программу действий. Дело в том, что если я останусь в Москве, то буду чувствовать себя дискомфортно. Я сам сейчас, как подследственный. С утра до вечера жена беспокоится о моем здоровье, контролирует мои передвижения, заставляет ходить к врачам и все в таком роде. А отправься я в командировку, то обстановочка будет, как в старое доброе время. Никто мне не указ, сам себе хозяин. Поэтому, Антон, если ты не против?..

— Да бога ради, Александр Борисович. Мне этот Челноковск сто лет не нужен. Я просто хотел, как лучше. А если у вас желание ехать…

— Ну вот и договорились. Спасибо. Так и сделаем. Если, разумеется, предстоящий разговор с генералом не изменит наши наполеоновские планы.

Звонок в госпиталь подтвердил предположения Турецкого. Напуганный вторичным покушением на генерала, врач охотно разрешил сыщикам поговорить со Свентицким. Правда, просил, чтобы разговор не слишком затягивали и чтобы приехал один человек, не больше. Без особой полемики пришли к выводу, что целесообразнее всего поехать самому опытному из них — Александру Борисовичу.

В глубине души Плетнев надеялся, что в госпиталь ему придется ехать именно ему, — хотелось увидеться с Катей. И было странно — столько времени не вспоминал ее, а после недавней случайной встречи почему-то постоянно думает об этой женщине. Странно все это.

Он позвонил Метелицыной около девяти часов. Катя рассказала ему про состояние генерал-лейтенанта, от большой потери крови он очень слаб, сообщила про вчерашнее покушение.

Антон предложил встретиться, посидеть где-нибудь в кафе.

— Как ты смотришь на четверг? — спросила она. — У нас с подругой два абонемента в консерваторию.

— Та, с которой ты в Абрамцево ездила?

— Та самая. В четверг будет хороший концерт, Башмет играет. А она не пойдет, уезжает в командировку. Может, составишь мне компанию? Ты, помнится, музыку любишь?

— Слушаю с удовольствием, особенно скрипку. Правда, в тонкостях не разбираюсь.

— В тонкостях и я не разбираюсь. Если музыкант сфальшивит, не пойму, — засмеялась Катя. — До концерта можно зайти в кафе. На Суворовском бульваре есть французская кондитерская, мы с Танькой перед концертом обычно заходим туда попить кофе…

Глава 11 ПОЛНАЯ ОБЪЕКТИВНОСТЬ

Сержант Павел Алферов считался единственным свидетелем первого покушения на генерала и понимал, что его обязательно будут допрашивать. Скрывать ему было совершенно нечего, и на все вопросы он старался отвечать как можно подробней. Но что конкретного он мог сказать? Действительно, все произошло настолько быстро, что деталей не запомнил. Вдобавок ко всему, Павел бросился на помощь к генералу и правильно сделал, ведь Андрею Владиславовичу понадобилась срочная помощь, нужно было ехать в госпиталь. Хорошо, что он не стал тратить время на погоню. Преступник все равно мог уйти, наверняка пути отхода были продуманы, да и сообщники, скорей всего, имелись, причем с машиной. А без помощи генерал мог долго не выдержать.

Однако когда Алферова второй раз вызвали на допрос, сержант заволновался. Все его показания были записаны, ничего нового добавить он не мог. Почему опять вызвали в военную прокуратуру?

С нехорошими чувствами Павел прибыл к назначенному времени. Выписав пропуск, поднялся на второй этаж, в комнату 214. Постучавшись и услышав в ответ громкое «Входите!», сержант открыл дверь. Возле стола стояла женщина — старший лейтенант лет тридцати. У нее было строгое лицо. Высокая, несколько старомодная прическа напоминала птичье гнездо.

— Вы Алферов?

— Так точно.

— Присаживайтесь, товарищ сержант. Я сейчас освобожусь, — сказала она, что-то записывая в толстый альбом.

Павел сел и незаметно огляделся. Из мебели в кабинете только длинный стол и два стула. На столе красовался новенький ноутбук и еще какие-то приборы.

— Вы знаете, что это такое? — не переставая писать, спросила хозяйка кабинета.

— Нет.

Закончив писать, женщина отодвинула альбом, взяла чистый бланк и посмотрела сержанта:

— Это так называемый полиграф, если угодно, детектор лжи. Новая модель, отечественная разработка. Мы хотим, чтобы вы дали свои показании о покушении на генерал-лейтенанта под контролем этого аппарата.

— Разве что-то изменится? Я скажу то же самое, ничего нового так и не припомнил.

— Возможны нюансы, о которых вы сами не догадываетесь. Да и мы тоже.

Это прозвучало угрожающе.

Женщина попросила его снять гимнастерку и прикрепила к обеим рукам по нескольку датчиков, длинные и тонкие провода которых тянулись к аппарату.

— Вы расслабьтесь, сидите спокойно. Я задам вам несколько вопросов. Не надо бояться. Успокоились?.. Ну и чудненько. Начинаем. Ваша фамилия, имя, отчество?

— Алферов Павел Константинович.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот восемьдесят второй.

— Какое сегодня число?

— Двенадцатое августа.

— Зачем вы это сделали?

Сержант заметно побледнел:

— Я не понимаю вопроса. Что сделал?

— В ночь с воскресенья на понедельник вы отсутствовали. Когда вы вернулись в расположение части?

— В восемь утра.

— Где вы проводили время?

— Дома у родителей.

— Девичья фамилия вашей матери?

— Семина.

— В кого вы стреляли прошедшей ночью?

— Не понимаю вопроса. Я ни в кого не стрелял. Словно не слыша его, старший лейтенант продолжала, не спуская глаз с экрана осциллографа:

— Ваш размер ноги?

— Сорок третий. А зачем это?

— Здесь вопросы задаю я. Вы стреляли в генерала Свентицкого?

Лечащий врач сказал, что Андрей Владиславович потерял много крови и поэтому сейчас очень слаб. Турецкий пообещал не злоупотреблять расспросами.

— Задам самые необходимые. Следствием сейчас все делается в его интересах. Сами же видите, произошло второе покушение. Если преступника не остановить, он вообще будет охотиться, пока не достигнет своей цели.

— Генерал знает преступника? — недоверчиво спросил доктор.

— Вполне возможно. Во всяком случае, ему известно, чего следовало опасаться.

Свентицкий лежал на спине, до подбородка укрытый простыней. Он был до того бледен, что его крупная голова казалось высеченной из мрамора. Лицо оживляли лишь серо-голубые глаза. Обычно у больных такие глаза кажутся мутными, как у вытащенного из воды судака, а у него, напротив, — до прозрачности светлыми.

Поздоровавшись, Турецкий спросил:

— Андрей Владиславович, вы сами подозреваете кого-нибудь в покушении?

— Лежу, мучаюсь в догадках и ни на ком не могу остановиться.

— Тогда, чтобы не тратить время, я сразу возьму быка за рога. На данный момент у следствия существуют три основные версии. Во-первых, говорят, в армии вы были излишне принципиальны и не прощали подчиненным никаких прегрешений. Что бы вам ни сулили, доводили дело до суда.

— Трудно представить излишнюю принципиальность. Я не стриг всех под одну гребенку. Порой попадались отъявленные мерзавцы. Но чтобы схватиться за оружие и стрелять?..

Свентицкий говорил медленно и тихо.

— Хорошо, если это окажется ложный след. Все же таких, пострадавших от вашей принципиальности, придется проверить. Вторую версию подсказал ваш помощник полковник Шапорин, с которым мы встречались. Она связана с помещением для фонда «Рукопожатие».

— Это более вероятно.

— Нужно будет припомнить фамилии людей, с которыми вы сталкивались на этой почве. Не сейчас, — остановил раненого Александр Борисович, заметив, что тот приготовился говорить. — Через день-другой к вам зайдут сыщики из нашей бригады, им и расскажете. Меня же интересует третья версия, которую поручено разрабатывать мне. В вашей домашней коллекции старинных вещей имеется церковная чаша — потир.

— Есть такая, — подтвердил Свентицкий.

— Не сомневаюсь, что к вам она попала самым обычным путем.

— Купил.

— Я так и думал. Однако дело в том, что этот потир украден из Челноковского краеведческого музея. Сейчас вокруг подобных грабежей поднялся настоящий бум.

— Видимо, с Эрмитажа началось.

— Да. Теперь все музеи надеются на возврат похищенных экспонатов. Новые хозяева станут возвращать сомнительные приобретения, и, безусловно, милиция сможет по цепочке установить грабителей. Им светят немалые сроки. Они могут предупредить события — убрать людей, способных дать информацию.

— Я могу только сказать, у кого купил. Я понятия не имел, что потир краденый.

— Это само собой. Где вы его купили?

— В Самаре, когда там служил. У некоего Сергея Ивановича, кажется, его фамилия Козорезов.

— Он где работал?

— Пенсионер. Я познакомился с ним в антикварном магазине. Знаете, как это случается? Я что-то спрашивал у продавца, он случайно услышал, подошел, мы разговорились. Так и познакомились.

— В принципе, чужие разговоры случайно слышат только в детективных романах. Когда он продал вам потир?

— Незадолго до моего отъезда из Самары. Примерно три года назад.

— Он знал, что вы собираетесь переезжать в другой город?

— Кажется, я ему говорил.

— То есть секрета из своего отъезда не делали?

— Это не военная тайна, — улыбнулся генерал.

— Вы его адрес знаете? — Турецкий уже почувствовал, как его охватывает следовательский зуд — любимое, ни с чем не сравнимое состояние.

— Только телефон. Он где-то в микрорайоне живет. Я у него дома никогда не был.

— А телефон?

— Наизусть не помню. Дома есть, в записной книжке. Жена вам покажет.

— Иногда сложно разобраться в чужой записной книжке.

— Тут будет легко. Почерк у меня, скажу без ложной скромности, хороший, разборчивый. Книжки всегда лежат в одном месте. Найдет.

Глава 12 СЫЩИКИ НА РАСПУТЬЕ

— Повторяю свой вопрос, — строго сказала женщина, не дождавшись от Павла ответа. — Вы стреляли в генерала Свентицкого?

— Нет, нет и еще раз нет! — с надрывом выкрикнул сержант.

Его отчаяние ни в коей мере не смутило старшего лейтенанта. Женщина была по-прежнему спокойна:

— Вы можете описать внешность человека, стрелявшего в генерала Свентицкого?

— Я уже рассказывал об этом на допросе.

— Ничего страшного, если еще раз повторите.

— Зачем?

— Это важно.

Они сидели уже почти час. Старший лейтенант явно не рассчитывала, что сеанс займет так много времени. Она то поглядывала на экран осциллографа, то перелистывала какой-то пухлый справочник с таблицами, то что-то записывала в блокнот с разграфленными листами. Ее удрученный вид ясней ясного говорил, что сегодня попался крепкий орешек. Впервые за полгода интенсивной работы с допрашиваемыми полиграф выдавал такие замысловатые показания. Получалась одна характеристика с противоположными оценками. Это противоречило элементарной логике. Такие сумбурные выводы можно ожидать от человека, но уж никак не от беспристрастного аппарата.

— Все произошло настолько быстро, что я почти не успел его рассмотреть. Высокий и худой мужчина. Одет, как все работяги, в брюки и куртку. Сначала он бросил каску, потом скинул на ходу куртку. Что я еще могу сказать?

— Какого цвета у него волосы?

— Темные. Только не брюнет — шатен.

— Вы пишете стихи?

— Пишу.

— Часто?

— Редко.

— Кому-нибудь их показываете?

— Знакомым.

— В редакции их посылали?

— Нет.

— На что вы собирались потратить деньги, полученные за заказное убийство?

Алферов, опустив глаза, молчал. После паузы женщина задала следующий вопрос:

— Где вы были вчера ночью?

— Я не понимаю, к чему эти вопросы! — истошно закричал он. — Что вы хотите, чтобы я сказал?! К чему клоните?! Чего вы добиваетесь?!

С перекошенным от злости лицом Алферов принялся срывать с себя провода.

Плетнев и Щеткин хотели зайти к раненому вдвоем, однако врач не разрешил:

— Это только кажется, что присутствие лишнего человека не помешает. Даже если один из вас будет молчать, он все равно поневоле будет привлекать внимание генерала, а для него даже такой пустяк сейчас нагрузка, вдруг он перевозбудится. Я бы не хотел рисковать. Пускай один зайдет и задаст все вопросы или оставит часть на другой день.

— Лучше сразу узнай все, — сказал Петру Плетнев. Ему не терпелось начать разрабатывать свою «делянку», связанную с помещением на Новокузнецкой улице.

— Постараюсь, — ответил Щеткин.

За прошедшие сутки в состоянии Свентицкого произошел заметный прогресс. Он, правда, по-прежнему лежал на спине, однако появился здоровый блеск в глазах, придававший лицу несколько лукавое выражение, будто больной замыслил какой-то розыгрыш. Андрей Владиславович все время норовил пошевелить ногами и с ребяческой непосредственностью объяснил Щеткину: «Чтобы кровь не застоялась». Про руки и говорить нечего. Свентицкий сгибал их, разгибал, постоянно что-то перекладывал с одного места на другое. Врач строго-настрого предупредил, что, если генерал еще хоть раз дотронется до капельницы, ему привяжут руки ремнями к спинке кровати.

Приходу оперуполномоченного Андрей Владиславович явно обрадовался, ему хотелось разговаривать, общаться. Однако уже после первых вопросов Щеткина на лице генерал-лейтенанта появилось смущенное выражение. Он быстро почувствовал, что ничем не может помочь следствию. Несколько человек будут трудиться из-за его персоны, возможно, даже подвергать себя опасности, тратить время. Ему хотелось бы рассказать что-нибудь путное, облегчить им работу, но не получалось.

— Вы не комплексуйте, Андрей Владиславович, — успокоил его Щеткин. — Любые ваши слова полезны для следствия. Вам достаточно только систематизировать свои воспоминания, чтобы не шарахаться из стороны в сторону. Тогда все будет в порядке. Скажите, кто был первым из ваших проштрафившихся подчиненных, получившим большой срок наказания.

— Младший лейтенант Гайворонский. По-моему, пять лет лишения свободы.

— Какое преступление он совершил?

— Жестоко избил молодого солдата-срочника.

— Это была неожиданность или вы раньше замечали у лейтенанта садистские замашки?

— Полная неожиданность. Виктор был грубым, конечно, страшный матерщинник, только прежде рукам волю не давал. А тут будто с цепи сорвался. Так пацана отметелил, что бедняге пришлось и почку удалять, и селезенку оперировать, короче говоря, тот инвалидом остался.

— Что послужило причиной конфликта?

— Никто не знает. Сам Гайворонский утверждал, что на него затмение нашло.

Петр скептически хмыкнул:

— Глядишь, на свободе снова найдет?

— Медэкспертиза признала его вменяемым. Суд приговорил к пяти годам тюрьмы. По моим расчетам, уже должен выйти.

— Узнавали, чем он сейчас дышит? — осведомился Щеткин.

— Увы, нет. Не такой уж я слуга царю, отец солдатам, как следовало бы… — криво улыбнулся Свентицкий. — Мог бы поинтересоваться его судьбой, да вот не знаю о нем, нынешнем. Второй из сильно мною обиженных — некто Вертайло. Это более опасный тип. И хотя изрядно трусоват, но мужичок себе на уме. Если что где плохо лежит, мигом приберет к рукам. За ним не заржавеет.

— Иван Игнатьевич Юшин рассказывал, что недавно этот Вертайло приезжал в питомник «Красная звезда», какую-то провизию привозил. Не знаю, для собак или для людей.

— Так вы Юшина видели? — оживился Андрей Владиславович, и на его лице появилась улыбка. — Вот славный человек. Личность! Не винтик. Из тех, на ком земля держится. Он же зрение потерял! А раньше у полковника такая присказка была: когда человек не нравится, он сразу: «Глаза бы мои его не видели». Вот про Вертайло Иван Игнатьевич с первого дня появления прапорщика у нас так отзывался. Сразу его раскусил. А тот наглый тип, оружием торговал почем зря, патронами. Ну, попался в конце концов. До того обнаглел, что действовал практически в открытую, при свидетелях. В ногах потом валялся, умолял простить. Я — ни в какую. Веры у меня этому Вертайло ни на грош не было.

— Проверим его.

— Проверьте. Быстро убедитесь, что, в принципе, он трусоват. Но не большого ума человек. Легко попадает под чужое влияние. Поэтому если вокруг него оказались какие-нибудь бандюги, он запросто мог перенять их замашки. Он восприимчив ко всем у плохому.

— Кроме этих двоих еще кого-нибудь подозреваете? В первую очередь нужно обратить внимание на жителей Москвы и Подмосковья.

Андрей Владиславович попросил подать ему стакан минералки, попил, после чего сказал:

— Москвичей было мало, а из Подмосковья многих присылали. Поэтому и получается, что и Вертайло, и Гайворонский — оба под рукой. Что касается непосредственно Москвы, тут, пожалуй, нужно назвать Сергея Легостаева. Казалось, парень как парень — и вдруг попадается на вымогательстве. Переодевался в милицейскую форму, выезжал на трассу и сдирал штрафы с проезжающих частников. Психология таких водителей хорошо известна: никто же не станет проверять у гаишника документы. Им бы побыстрей отвязаться. Рады заплатить, чтобы ехать дальше. Вот Легостаев этим и пользовался.

Врач уже второй раз заглянул в палату, давая понять, что следует оставить больного в покое. Щеткин встал:

— Спасибо, не буду вас больше утруждать. Желаю, Андрей Владиславович, скорейшего выздоровления. Когда у нас будут вопросы, снова обратимся к вам.

— Буду рад помочь. Хочется распутать этот клубок.

— Есть еще один деликатный момент, — замялся оперуполномоченный. — В расследовании вашего дела принимают участие сотрудники частного детективного агентства «Глория». Они сразу не сказали, чтобы не волновать вас…

— Мы заплатим, — перебил его генерал-лейтенант, понявший, о чем идет речь. — Можете сразу взять деньги у жены.

— Сразу не обязательно. Потом оформим.

— Кредит так кредит. С деньгами проблем не будет. Я никогда не ходил в должниках.

Утром Меркулову позвонили из военной прокуратуры и сказали, что хотят показать ему результаты допроса сержанта Алферова с помощью детектора лжи. Договорились, когда военные к нему приедут. Сразу после этого Константин Дмитриевич позвонил Турецкому:

— В семнадцать часов ко мне привезут записи полиграфа при допросе Алферова — водителя генерал-лейтенанта.

— Они что, по-прежнему занимаются этим делом?

— А как же иначе?! И будут заниматься. Вдобавок охранник же Свентицкого ранен, он офицер вневедомственной охраны. Приезжай, тоже посмотришь. Обсудим.

— Костя, этот детектор лжи — чепуха на постном масле. Там все зависит от человека, который задает вопросы. Вернее, от его наблюдательности.

— Но ведь аппарат тоже выдает какие-то данные, есть запись. На всякий случай нужно посмотреть.

— Пускай тогда Щеткин тоже приезжает, — буркнул Александр Борисович. — Майор все-таки штатный сотрудник МУРа, а со мной мороки не оберешься, мне пропуск выписывать придется.

— Ну, хватит жеманиться! Выпишу тебе временный, хоть на месяц, хоть на три. Куда ты теперь от нас денешься. Да и нам без тебя неуютно. Так что жду.

Хотя Турецкий не показал вида, его обрадовал этот звонок. Он по-прежнему чувствовал себя частичкой системы, именуемой Генеральной прокуратурой, и ему было приятно, что его не отторгают. Александр Борисович уже намеревался сегодня вечером выехать в Самару, чтобы пройти по следам пропавшей церковной чаши. Однако после приглашения Меркулова решил отложить поездку на денек.

Из военной прокуратуры приехал хорошо известный на Большой Дмитровке капитан Сергей Сергеевич Санаев. Следователям часто приходилось сталкиваться с ним по делам службы.

— Наши на Псков не проходили? — спросил Александр Борисович, заходя в переговорную комнату, куда была доставлена аппаратура для просмотра записей полиграфа. Присутствующие рассмеялись: если Турецкий шутит — все в порядке. Значит, полон сил и желания работать. Сам он, правда, делал вид, что чем-то недоволен.

— Выходит, Санаев, военная прокуратура занимается этим делом?

— Я, Саша, не волен ничего никому передавать. Скажут потом, что от работы отлыниваю. Мне это нужно?

— Тут причина другая. Работы у тебя хватает, ты бы и рад избавиться от лишнего дела, только, видать, оно приняло серьезный оборот.

— Как же иначе? Такая сложная охота. Ищем черную кошку в темной комнате, да еще неизвестно, есть ли она там.

— Но, перефразируя Феликса Эдмундовича, можно сказать, что следствие нужно вести чистыми руками. А у вас — вообще безрукий аппарат, детектор лжи.

— Что с того? — удивился капитан.

— Ну как же! — Александр Борисович незаметно подмигнул Меркулову, давая понять, что валяет дурака. — Детектор лжи требует добровольного согласия допрашиваемого. Сержант согласился?

— Его никто и не спрашивал.

— То-то и оно, Санаев. Налицо нарушение пятьдесят второй статьи Конституции России, гласящей о том, — он поднял указательный палец, — что права потерпевших от преступлений и злоупотреблений властью охраняются законом.

— Не очень-то он еще пострадал, — хмыкнул Сергей Сергеевич. — Вы сейчас сами убедитесь, сержант что-то скрывает. И мы еще станем зачитывать этому щенку билль о правах? Нет уж, дудки.

Капитан включил аппарат, и они стали смотреть запись: вопросы, ответы, показания полиграфа. Санаев исправно комментировал.

«Вы можете описать внешность человека, стрелявшего в генерала Свентицкого?» — звучал женский голос. «Я уже говорил об этом». — «Вы пишете стихи?» — «Пишу». — «Часто?» — «Редко»… «На что вы собирались потратить деньги, полученные за заказное убийство?»

В этом месте Сергей Сергеевич с торжествующим видом показал на монитор компьютера:

— Видали, куда дошла стрелка? Амплитудные параметры просто зашкаливают.

— Сереж, дай на минутку руку, — неожиданно обратился к нему Турецкий.

Взяв руку удивленного капитана, Александр Борисович нащупал на запястье пульс и спросил:

— Ты спортом занимаешься?

— Боксом балуюсь. Хочешь вызвать меня на ринг? — улыбнулся тот.

— Отвечай, не увиливай. Спортом занимаешься?

— Занимаюсь.

— У твоей жены есть любовник?

— Что? — возмущенно произнес Санаев.

— Вот видишь, — удовлетворенно сказал Турецкий, отпуская его руку. — При последнем вопросе твой пульс участился. И это при том, Сережа, что ты не женат. И вопрос тебе задает не следователь, которого ты видишь впервые в жизни, а старый приятель. Чего же ты хочешь от этого парня, оказавшегося среди незнакомых людей, большинство из которых старше него по возрасту и, стало быть, по званию?

— Ты не понимаешь. Допрос — совсем другое дело, — закипятился капитан. — Исследование на полиграфе учитывает множество разных параметров, которые затем обрабатываются на беспристрастном компьютере, после чего выдается суммарная результирующая. Это объективная оценка!

— Обрабатывайте сколько душе угодно. Только не нужно строить на этом обвинение.

— По-моему, Саша, про обвинение, в принципе, говорить еще рано, — перебил его Меркулов.

— Но все к тому идет семимильными шагами. Если сейчас не выйти за рамки данных полиграфа, они застынут и будут фигурировать до самого суда как самый важный показатель.

— Что же ты хочешь? — спросил обиженный Санаев.

— Чтобы на эти данные обращали внимание в последнюю очередь. Есть более подозрительные факторы.

Константин Дмитриевич придирчиво посмотрел на Турецкого:

— Откуда они появились?

— Из разговоров с пострадавшим Свентицким. Это и месть обиженных сослуживцев, и имеющийся в его коллекции дорогой экспонат, пропавший из краеведческого музея, и — что меня особенно настораживает — суета вокруг обещанного для его фонда помещения в центре Москвы. Маловероятно, что сержант имеет отношение к покушению. Траектория его жизни совершенно иная. Когда вы, — он обернулся к Санаеву, — разберетесь со вторым покушением, с раненым, этим вашим вневедомственным охранником, сами убедитесь, насколько я прав.

Глава 13 СЛУЧАЙНОЕ ЗНАКОМСТВО

В мае прошлого года Сергей Легостаев отвез своих друзей — школьного товарища и его жену — в деревню. Те купили по дешевке домик во Владимирской области, за триста с лишним километров от Москвы. Добираться туда на общественном транспорте крайне неудобно что на автобусе, что на поезде — все с пересадками, да не с одной, и нужно сто раз изучить расписание, чтобы не куковать слишком долго на пересадочном пункте. Тем более, трудно ехать в мае, после зимнего перерыва, когда нужно брать с собой много вещей. Своей машины у них не было, и Сергей охотно отвез хороших друзей. Тем даже просить не пришлось, сам вызвался. Заодно побыл там денька три, подышал свежим воздухом. Мог еще оставаться сколько угодно, да он не большой любитель деревенской жизни. Носить дрова, топить печку, таскать воду то для поливки, то для бани… Самое противное для него — это копать грядки. Но ведь не сидеть же в холодке сложа руки, когда хозяева в поте лица горбатятся на огороде. Не в его это характере. Помогал чем мог, а через три дня с плохо скрытым удовольствием уехал.

Из деревни Сергей выехал рано утром, когда солнышко еще не припекало. До основной магистрали, Нижегородского шоссе, нужно было проехать километров пятьдесят. Дорога пустынная, воздух свежий, птички чирикают, на березах появились маленькие изумрудные листочки. Красота!

Где-то на полпути к шоссе дорога круто загибалась направо. Сергей повернул и увидел, что возле обочины застыл синий «жигуленок», а возле него с мольбой во взоре стоял пожилой мужчина. Крышка капота поднята, видимо, с машиной случилась беда. В этой глуши можно до вечера простоять, проезжающих мало. И потом, нужно не просто остановить проезжего. Желательно, чтобы человек разбирался в машинах: вдруг сложная поломка, требуется поставить диагноз. Тут Легостаеву равных было мало. Кончил автомеханический техникум, служил в автовзводе. В машинах от него секретов нет.

Сергей подъехал к обочине, подал задом поближе к «жигуленку». Запыхавшийся мужик тут же подбежал к нему:

— Выручите, пожалуйста! Что-то произошло с тормозной жидкостью. Вдруг педаль стала проваливаться, на табло загорелась красная лампочка…

— Сейчас поглядим.

Когда Легостаев приближался к машине, из нее вышла молодая женщина в белой блузке и шортах. Для жены вроде бы слишком молода — мужику примерно полтинник, ей раза в два меньше. На дочку не похожа — тот темный, глаза карие, она же блондинка с большими светло-серыми глазами. Очень симпатичная. Ноги, правда, чуть полноваты, но все равно — эффектная женщина.

Мужчина еще продолжал что-то говорить о тормозной жидкости, а Сергей уже заметил, что перегорел провод реле, и перебил его:

— У вас же вдобавок габариты не горят.

— Ой, — водитель всплеснул руками, — об этом я уже не заикаюсь. Мне бы с тормозами разобраться.

— Давайте нож, плоскогубцы, — потребовал Сергей. — Пока делаю свет, рассказывайте, что случилось с тормозной жидкостью?

Он зачистил перегоревший провод, аккуратно взял в зажим и поставил на место. Две минуты — и со светом полный порядок. Пощупал снизу бачок для тормозной жидкости. Так и есть, отломился один из патрубков. Тонкий, из пластмассы, которая от соседства с горячим двигателем становится хрупкой.

А дорога тут — колдобина на колдобине, как будто сплошь едешь по «лежачим полицейским». Ничего удивительного, что от непрерывной тряски трубочка отлетела.

— Вы куда едете? — спросил Легостаев.

— В Коленовск, — ответил мужчина и кивнул на свою спутницу: — Дочке завтра нужно на работу, поэтому возвращаемся.

Значит, все-таки дочка. Сергей пожалел, что он не может, как некоторые, легко знакомиться с женщинами. Не спросишь же у нее телефон в присутствии отца!

— У меня для вас два известия, — сказал он, — приятное и неприятное. Начну с приятного — до Коленовска вы доедете. Поставлю заглушку на один контур, и доедете. Если не будете слишком быстро гнать и слишком резко тормозить. Ну а в городе придется отправиться в автосервис.

Сказав это, Легостаев принялся строгать подвернувшуюся под руку сухую ветку, чтобы сделать затычку.

— Ну а неприятное какое? — спросил после паузы мужчина.

Блондинка засмеялась:

— Папа, сказано же тебе, что придется ехать в автосервис. Разве это приятно?

Когда Сергей закончил манипуляции с машиной, мужчина достал бумажник:

— Вы столько времени потратили на нас. Сколько я вам должен?

— Уберите ваш кошелек. Об этом и речи быть не может. Все автомобилисты помогают друг другу. — Легостаеву очень не хотелось так сразу расставаться с симпатичной блондинкой. — Я подумал, имеется еще один вариант. Когда выезжаешь на трассу, там, у перекрестка, есть магазин запчастей. Давайте остановимся. Если у них будет продаваться бачок, я сразу его вам поставлю. Чтоб уж вам ехать совсем спокойно.

— Неудобно вас задерживать. Вы же, наверное, торопитесь.

— Особенно мне торопиться некуда.

К магазину Сергей подъехал раньше «жигуленка». Зашел, посмотрел — все есть: бачок, хомутики, хорошая тормозная жидкость. Когда его «подопечные» подъехали, он сказал мужчине, чтобы тот покупал детали. Надеялся, пока тот ходит, поговорить с дочкой. Однако неопытный водитель боялся что-нибудь перепутать и попросил Сергея пойти с ним. Пришлось согласиться.

Закончив ремонт, Сергей попрощался. Отец и дочь горячо благодарили своего спасителя, сокрушались, что тот не соглашается взять деньги. Однако Легостаев был непреклонен, уехал. Вскоре он ругал себя последними словами. Ведь можно было сказать, что у «жигуленка» есть какие-то сложные неполадки, с ними не всякий справится, он приедет в Коленовск и починит, диктуйте адрес. Но это уже была, как говорят французы, смелость на лестнице. Упущенных возможностей не вернешь. Так он всю дорогу и думал о сероглазой блондинке, вспоминал милое лицо. Вспоминал и назавтра, и во все последующие дни. А когда через неделю вышел утром из дома, увидел ее, сидевшую на скамейке, напротив подъезда.

Обстоятельства складывались таким образом, что Плетневу, как и его коллегам, тоже пришлось отправиться для беседы к Свентицкому в госпиталь. Антон совершенно не знал, с какой стороны подступиться к поиску пресловутых рейдеров, о которых рассказал помощник Андрея Владиславовича. Публика, судя по всему, серьезная. Сейчас какую газету ни раскроешь, можно постоянно встретить материалы об отборе имущества, о поглощении компаний. Это их типичные дела.

На этот раз пропуск для сотрудника «Глории» был заранее заказан, и Плетнев миновал проходную без эксцессов.

Свентицкий по-прежнему лежал в той же палате на четвертом этаже. У дверей дежурили двое охранников. Антон сразу заметил изменения, произошедшие со времени его предыдущих визитов в госпиталь, — на окне в конце коридора установлена металлическая решетка. Ее еще даже не успели покрасить. Очевидно, преступник забрался по старому высокому тополю, росшему рядом. Некоторые сотрудники больницы предлагали спилить дерево. Однако директор, фанатичный любитель живой природы, предпочел поставить решетку.

Следователи военной прокуратуры предполагали, что преступник намеревался убить охранника, затем вбежать в палату и убить генерал-лейтенанта. Оставалось непонятным, как этот киллер собирался отсюда выбраться. Ведь уже после первого выстрела все были подняты на ноги. Так или иначе, тому удалось ускользнуть, не оставив никаких следов, кроме пули от пистолета ТТ, которую извлекли из груди Качелина. Олег Валентинович находился в этой же больнице, состояние его оставалось тяжелым. Однако выводы врачей были оптимистичны — выдюжит майор, будет жить.

Санаев отправил пулю на экспертизу, но и без выводов экспертов почти никто не сомневался: стреляли из того же пистолета, что и в генерал-лейтенанта.

В состоянии здоровья Свентицкого наметился заметный прогресс. Он с помощью медсестры вставал, доходил до туалета. Если первое время дремал или лежал не раскрывая глаз, то сейчас наоборот — спал мало, читал запоем — весь был обложен книгами и газетами, которые большими порциями приносила Наталья Викторовна. Сейчас она приходила реже, чем раньше. То, бывало, появлялась по два раза на дню, а теперь ходит через день. Оно и понятно — дело пошло на поправку, можно не беспокоиться.

Когда Плетнев принялся его расспрашивать, выяснилось, что фамилии людей, претендующих на обещанный фонду особняк, генерал не знал.

— Представлялись только по имени-отчеству. Затрудняюсь сказать, настоящие или вымышленные. Тогда я не думал, что это могут быть преступники.

— Визиток не оставляли?

— Нет. Первым приходил Дмитрий Михайлович — директор фирмы, размещавшейся в этом особняке до реставрации. Говорил, что они там располагались долго, их телефоны указаны во всех справочниках. Переезд надолго выбьет их из колеи.

— Он предлагал уступить особняк на выгодных условиях?

— Точно. Давал взамен другое, на окраине, где-то возле кольцевой дороги, и приплачивал фонду деньги.

— Предложение заманчивое?

— Поймите, я не волен распоряжаться предоставляемым имуществом. Нас пускали в гости, особняк не наша собственность. Без устали объяснял ему это, однако он продолжал настаивать, предлагал превратить фонд «Рукопожатие» в акционерное общество. Говорил, что их фирма объединяется с белорусской, и если я стану артачиться, мне несдобровать. От меня угрозами ничего не добьешься. Я его отшил. Вдобавок мне казалось, что он блефует. Насколько я знаю, подобные переговоры ведут не главы предприятий. Этим занимаются юристы. Действительно, после Дмитрия Михайловича ко мне стал ходить юрист Владимир Иосифович. Язык у него подвешен — будь здоров. На все мои доводы находил десяток контрдоводов. Единственное, что меня удерживало от продажи особняка, — улыбнулся Свентицкий, — так это то, что он чужой. Разве можно торговать чужой недвижимостью?! Оказалось, можно, Владимир Иосифович объяснял мне замысловатую комбинацию, в результате которой дорогостоящий актив, то есть дом, отойдет в собственность какой-то белорусской фирмы. Я понял, что дело связано с фальшивыми документами, и выставил юриста из кабинета.

— И больше с ним не общались, — полуутвердительно сказал Плетнев.

— Ошибаетесь. Нахал приходил еще раз. Почти с тем же предложением. Разница состояла лишь в том, что в придачу меня обещали сделать владельцем десяти процентов акций. Я так и не понял, у кого остальные девяносто процентов. Он сыпал каким-то цифрами, но я его и слушать не стал, снова выставил в буквальном смысле слова. Взял за шиворот и вытолкал.

— Вы знаете телефоны директора и юриста?

— Они у меня записаны. Не дома, а на работе. Там у меня на столе лежит еженедельник большого формата. Попросите Дробышева, Кирилл Владимирович поможет найти.

— Андрей Владиславович, этот юрист, которого вы вытолкали из кабинета, уходя, он вам угрожал?

— Прошипел, что если я не хочу откусить кусочек от принадлежащего мне пирога, то могу им подавиться. По-вашему, это угроза?

— А вы считаете, комплимент?

Свентицкий улыбнулся:

— В моей жизни случалось много конфликтных ситуаций. На меня набрасывались с ножом, стреляли в спину. При этом бандиты действовали по закону джунглей: без всяких предупреждений. Бывало и другое: на словах пытались запугать, осыпали проклятиями. Подобные выпады, как правило, оставались без последствий. Мне кажется, настоящий преступник вряд ли станет трезвонить о своих истинных намерениях. Зачем сразу вызывать подозрения?

— Получается, мне досталась самая сомнительная версия, — вздохнул Антон.

— Ее нельзя сбрасывать со счетов, — возразил Андрей Владиславович и показал рукой на стопку лежащих на тумбочке газет. — Вы почитайте прессу. Преступники сейчас обнаглели до такой степени, что действуют почти в открытую. Они всегда надеются откупиться от всяких обвинений. Такое происходит сплошь да рядом.

— Вы меня успокоили, — кисло улыбнулся Плетнев.

Глава 14 ЗА ПРЕДЕЛАМИ СТОЛИЦЫ

Благодаря Наталье Викторовне, а также педантичности ее мужа, державшего в порядке свои бумаги, Турецкий узнал телефон самарца Сергея Ивановича Козорезова, человека, продавшего генерал-лейтенанту церковную чашу. Он несколько раз звонил в Самару, однако не заставал никого дома. Тогда решил поехать и разобраться на месте. Большой охотник до «перемены мест», Александр Борисович давно не выезжал из Москвы, ему хотелось встряхнуться, получить новые впечатления.

— Ириш, я тут на несколько деньков вынужден смотаться в командировку, ребята просили, — вскользь заметил жене. Пускай оценит, поймет, что не жалкий инвалид он, а по-прежнему занят важными делами.

Ирина Генриховна тотчас принялась его отговаривать. Нога окончательно не зажила, нужно дать ей окрепнуть.

— Там у тебя наверняка начнется беготня. Нельзя сразу давать большие нагрузки.

— Ирочка, не беспокойся. Нога почти зажила, я совсем не чувствую боли, а больших нагрузок не намечается. Это чисто ознакомительная поездка, совсем ненадолго.

Спорить с ним бесполезно.

Александр Борисович отправился в Самару на поезде. Если лететь, получалось, терялся весь день: пока в Москве доберешься до аэропорта, зарегистрируешься и просидишь бог знает сколько в накопителе, прилетев, доберешься до города и устроишься в гостинице, наступит вечер. На поезде же вечером уедешь, к утру будешь, всего только ночь теряется. Это время для работы в данном случае бесполезное. К тому же Турецкий очень любил поезда. Ему нравилось поглазеть в окно вагона на проносящийся мимо пейзаж, нравилось постоять покурить в тамбуре — запрет на курение в самолете был еще одной причиной, по которой не хотелось лететь, — нравились разговоры со случайными попутчиками. От них нередко можно получить информацию, которая пригодится для расследования.

В купе его попутчиками оказались двое молодых самарцев, ранее не знакомых между собой, и старушка. Мужчины толком ничего не знали о городе. Зато старушка Татьяна Григорьевна была поистине кладезь энциклопедических знаний о своем крае. Помнила даже названия колесных пароходов, в свое время ходивших по Волге. Хотя была тогда девчонкой.

— Вы такой город Челноковск знаете? — поинтересовался Турецкий.

— Как не знать, милок. Бывала в нем. Я ведь ревизором работала. Область изъездила вдоль и поперек.

— Краеведческий музей там проверять не приходилось?

— Чего нет, того нет, я с предприятиями работала. Музеи чего проверять — у них бюджет крошечный, им денег мало выделяется.

— Но ведь бывают очень дорогие экспонаты.

На это старушка не нашлась что ответить. Зато она безошибочно назвала адрес лучшего в городе антикварного магазина, возле которого толкутся любители старины — коллекционеры и перекупщики. Туда Турецкий и направился на следующее утро, едва устроившись в гостинице.

Рядом с антикварным находился небольшой скверик. Именно здесь шла купля-продажа коллекционных мелочей: марок, значков, открыток, монет. В самом магазине посетителей оказалось мало. А в той части, где продавался антиквариат, вообще никого, кроме продавца. На вопрос Турецкого, знает ли тот собирателя Сергея Ивановича Козорезова, ответ был отрицательным.

— Странно. Фигура среди коллекционеров известная. Мой знакомый купил у него дорогую церковную чашу.

— Мы-то по фамилиям знаем людей, которые сдают что-то нам на комиссию. А если покупают или просто заходят поглазеть, не станем же спрашивать у них паспорт. Может, в лицо я его знаю, а по фамилии — нет.

Из магазина Александр Борисович отправился в городскую прокуратуру. Благо, это недалеко. Перед отъездом он заручился поддержкой Меркулова, взял у того телефоны людей, к которым можно обратиться в случае надобности. Из проходной позвонил по внутреннему телефону. Первый был записан следователь Казовский, его и застал. Сослался на Константина Дмитриевича, попросил выписать пропуск.

Круглолицый усач с добродушной улыбкой встретил его на пороге кабинета:

— Здравствуйте, Александр Борисович, с приездом. Много слышал о вас.

Турецкий в двух словах рассказал о цели своего визита.

— Номер телефона этого Козорезова известен. Только никто не подходит. Хотелось бы узнать адресок.

Через несколько минут он получил адрес: Крымская улица.

— Интересно, откуда такое название?

Казовский развел руками, давая понять, что на этот вопрос точного ответа дать не может.

— Мне рассказывали забавный случай, — вспомнил Александр Борисович. — В московском микрорайоне Северное Бутово есть Коктебельская улица. Наша знакомая там работает, в институте. Однажды она услышала, как два пожилых вахтера обсуждали происхождение этого названия, и один другому сказал: «Что-то я не знаю революционера с такой фамилией».

Отсмеявшись, Михаил Григорьевич предложил москвичу подождать, после обеда он смог бы довезти гостя туда на машине.

— Не хочется терять время. Вы мне объясните, как ехать на муниципальном транспорте.

Как раз этого Казовский не знал, он уже лет десять всюду ездил только на машине. Позвал девушку из своего отдела, и та очень подробно объяснила, как туда добраться: назвала номера автобусов, растолковала, где находятся остановки, на какой нужно выйти. Благодаря ей Александр Борисович ехал так, будто знал город как свои пять пальцев. Сошел на остановке с оригинальным названием «Поликлиника», прошел по ходу движения сто метров и повернул направо.

Девятиэтажный панельный дом мало чем отличался от тысяч таких же домов, разбросанных по большим и малым российским городам. Турецкий нашел нужный подъезд. Как это часто бывает, три кнопки на панели кодового замка блестели больше остальных. Следователь нажал их, и послышался легкий щелчок.

206-я квартира на седьмом этаже, по расположению понял — двухкомнатная. На звонок никто не отозвался, этого вполне можно было ожидать. Позвонил в соседнюю дверь — тоже никого не было. Перешел на другую сторону лестничной площадки, позвонил в трехкомнатную квартиру, услышал звук отодвигаемого стула. «Кто там?» — глухо послышался женский голос.

— Я хотел узнать про Сергея Ивановича Козорезова! — закричал Турецкий. Почему-то подумалось, что собеседница плохо слышит.

Послышался звук отпираемых замков, и дверь приоткрылась. Худощавая седоволосая женщина в халате с некоторым недоумением смотрела на него.

— Сергея Ивановича? — переспросила она. — Козорезова?

— Да, из двести шестой квартиры.

— А он умер…

Сразу из госпиталя Плетнев поехал в городскую регистрационную службу. Александр Борисович говорил, что крутые предприниматели, имеющие по нескольку объектов, находящихся в разных районах, чтобы сэкономить время, регистрируют свои предприятия на уровне города.

Сотрудница общего отдела сразу хотела его отшить:

— По одному адресу мне сложно что-либо найти. Нужно знать название предприятия.

— Так мне и требуется узнать название. Следствию необходимо установить, какая фирма находилась по этому адресу.

После некоторых препирательств выяснилось, что сделать, конечно, можно, но только для этого потребуется неопределенное время. Ей придется посылать официальный запрос в районную службу.

— Может, проще подъехать туда самому? — спросил Антон.

— Ну конечно, проще! — воскликнула регистраторша, явно обрадованная тем, что может скинуть с себя неожиданную обузу. — В тысячу раз проще!

Плетнев поехал и не пожалел: ему без лишней волокиты сообщили, что в том особняке по Новокузнецкой улице размещалось ЗАО «Семицветик». Род занятий — полиграфические услуги: буклеты, альбомы, визитки.

— А кто владелец?

— Вересаев Дмитрий Михайлович.

— Его координаты есть? Я имею в виду домашний адрес и телефон.

— Все есть. Даже день рождения.

Обрадованный Плетнев переписал все данные. Он решил, что сегодняшнюю дневную норму выполнил: поговорил со Свентицким, узнал координаты загадочного Дмитрия Михайловича. Можно было бы позвонить ему сию минуту, да не хотелось гнать лошадей. Скорее всего, в такое время Вересаев находится на работе, — кто же из коммерсантов торчит днем дома. Так что сейчас съездит навестить Ваську, продумает вопросы, а вечером позвонит.

У них уже установился своеобразный ритуал: Антон старался проводить с сыном оба выходных и, когда тот был на Фрунзенской, у Турецких, заезжал к нему по четвергам. Но поскольку он договорился завтра пойти с Катей на концерт, то решил заехать сегодня.

За этот год сын настолько прикипел к дому Турецких, до того ему здесь нравилось, что Антон со страхом думал, как Васька прореагирует на постоянный переезд в его квартиру. Рано или поздно это должно случиться, нельзя же быть обузой людям до скончания века. Плетневу было заранее известно, что он станет баловать сына сверх всякой меры. Однако возможности у них небольшие. Турецкие же хотя держат мальчика в строгости, но все равно ему доступны такие соблазнительные вещи, которых у Плетнева дома пока нет: плеер, видеомагнитофон, интересные книги и альбомы, а главное — компьютер. Правда, Ирина Генриховна разрешает ему проводить за ним не больше часа в день, следит строго. Антон понимает, что при этом она заботится о Ваське, хотя мальчику такое ограничение не нравилось, он жаловался отцу. Разумеется, жалоба была спокойная, не слезливая, все-таки ему у Турецких хорошо.

Сегодня Плетнев и Васька погуляли по набережной, дошли до Крымского моста, поели в кафе мороженого. На обратном пути купили в универсаме много продуктов. Антон мучался из-за того, что Турецкие не берут с него денег, сын живет у них на всем готовом, поэтому при каждом визите старался купить в дом побольше еды. Провиант являлся подарком сыну, но все в таких больших количествах, чтобы хватило всем: фрукты, сладости, соки, хорошие консервы.

Вернувшись домой, Плетнев без десяти девять позвонил Дмитрию Михайловичу. Ему казалось, что каждый человек старается обязательно посмотреть вечером программу «Время». Значит, после девяти отрывать от телевизора неудобно, а сейчас самый раз.

— Дмитрия Михайловича нет, он в отъезде, — сообщил приятный женский голос.

— Далеко?

— За границей, в Австрии.

— И когда вернется?

— В воскресенье.

Поблагодарив собеседницу, Антон положил трубку. Сегодня среда, значит, впереди маячат несколько дней простоя. Все работают: Турецкий отправился в Самару, Щеткин зондирует почву насчет бывших однополчан генерал-лейтенанта, ему же придется поплевывать в потолок.

Нет ничего хуже вынужденного безделья. Плетнев просмотрел свои записи, пытаясь натолкнуться на какую-нибудь идею. Вспомнил, что Свентицкий упоминал юриста Владимира Иосифовича, тоже приходившего к нему по поводу помещения. Обычно юристы в таких делах являются правой рукой предпринимателя, те проводят с ними больше времени, чем с кем-либо другим. Если это такой близкий человек, значит, дома у Вересаева про него тоже знают. Разговаривал он скорей всего с женой Дмитрия Михайловича. Что, если спросить у нее про юриста?

Он позвонил по вересаевскому телефону. Отозвалась та же самая женщина.

— Простите, мне известно, что Дмитрий Михайлович в командировке. А дело не терпит отлагательства. Может, вы знаете телефон Владимира Иосифовича?

— Конечно, знаю.

Очевидно, юрист был совсем близким человеком, женщина моментально назвала десятизначный номер мобильника. Не каждый телефон запоминается наизусть, лишь те, которыми постоянно пользуешься. Длинные номера мобильников редко помнят даже сами владельцы.

Плетнев посчитал, что сегодня звонить юристу поздно, поговорить с ним можно и завтра. Вместо этого позвонил Петру, рассказал о результатах своих сегодняшних поисков.

— Правильно сделал, Антон, что не позвонил юристу, — одобрил тот. — Публика ушлая, к разговору с ними требуется серьезная подготовка. Ты, кстати, взял копию их регистрации?

— Зачем? Прочитал и кое-что записал.

— Антон, не поленись — подскочи завтра в эту регистрационную контору, сделай ксерокс. Потом встретимся с тобой. Мне уже приходилось сталкиваться с подобными документами, там имеется много хитростей. Давай предварительно все обсудим, чтобы не попасть впросак. Потом уже звякнешь юристу.

Плетнев так и сделал. С утра он съездил в регистрационную службу, сделал нужные ксероксы, отблагодарив сотрудницу коробкой конфет, и в двенадцатом часу появился у Щеткина в МУРе.

— Сам-то ты заметил здесь какую-нибудь странность? — спросил Петр, внимательно прочитав документы.

— Нет, — признался Антон, — по-моему, все нормально.

— Имеется одна закавыка. Профиль фирмы «Семицветик» какой?

— Полиграфический.

— А это что? — Щеткин показал пальцем на строку: «Ремонтно-строительная деятельность». — Это с какого боку припека появилось? Днем полиграфисты, а вечером маляры?

— Я посчитал, что это формальная запись. Вдруг надумают сделать в офисе ремонт, а у них уже есть разрешение на то, чтобы самим отремонтировать свое помещение.

— С какой стати им ремонтировать самим, откуда у них в штате появятся такие специалисты? Они другую фирму найдут. Тут явная лазейка. Именно здесь придется копнуть, выяснить, для чего им это понадобилось. Обычно при помощи таких фокусов происходит отмывка денег. Обычный трюк. И ты сразу выясняй, для чего понадобилась эта позиция, не стесняйся.

— Ладно, — кивнул Антон. — Так и сделаю. А ты сейчас чем занимаешься?

— Узнал адреса этих подмосковных гавриков, Вертайло и Гайворонского, и Легостаева в Москве.

— С москвича начнешь? — спросил Плетнев, как о нечто само собой разумеющемся.

— Как раз начну с Вертайло, раз уж он засветился в собачьем питомнике.

— Неужели умер? — покачал головой Турецкий. — Вот беда так беда. А от чего? Сильно болел?

— Насколько мне известно, Сергей Иванович совсем не болел. Не слышала, чтобы он на что-то жаловался или вызывал «скорую». Он, даже можно сказать, погиб. Споткнулся на улице, упал, ударился головой.

— То есть несчастный случай.

— Получается.

— И где это произошло?

— Да недалеко от дома. У нас тут что-то вроде парка.

— Вы извините, что я вас расспрашиваю. Но я следователь, приехал из Москвы рамках одного уголовного дела. Сергей Иванович не имеет к нему прямого отношения, просто мы надеялись, что он сумеет помочь как консультант.

Женщина удивилась:

— Чем же простой пенсионер поможет московским следователям?

— Пенсионер-то он пенсионер. Но ведь он известный коллекционер.

— Да что вы говорите?!

— Вы не знали этого?

— Первый раз слышу.

— Коллекционеры не любят афишировать свои увлечения. В собрании всегда могут найтись какие-нибудь дорогие вещи, которые станут приманкой для жуликов. В силу профессиональной привычки я исключаю всякие случайности и начинаю думать, что кто-то был заинтересован в гибели Козорезова. Когда это произошло?

— Две недели назад.

— Ему сколько лет было?

— Семьдесят два.

— Чувствовал он себя?..

— Вроде бы хорошо, бодренький. Гулять ходил. Вот на прогулке и упал.

— Утром, вечером?

— Вечером. Перед сном гулял.

— Кто-нибудь из соседей видел, как именно это произошло?

— Нет. Случайные прохожие заметили его лежащим, вызвали «скорую», да было поздно.

— Печально, печально, — покачал головой Александр Борисович. — Сергей Иванович жил один?

— Последнее время — да. Его жена года четыре назад скончалась.

— Кто из родственников у него остался?

— Сын есть, Валентин. Он в Тольятти живет, на ВАЗе работает.

— Как мне с ним связаться?

— К сожалению, не знаю, — вздохнула женщина. — Может, вечером кто-нибудь из его ровесников скажет. Валю тут многие знали, кто-то с ним в школе учился. А вообще-то он завтра приедет. Ему какие-то документы нужно оформлять. Он говорил мне, что в четверг будет.

— Меня зовут Александр Борисович Турецкий, — представился следователь. — А вас?

— Клавдия Васильевна.

— Клавдия Васильевна, у меня к вам огромная просьба. Я оставлю для сына Козорезова записку, передайте ему, пожалуйста. И на словах попросите, чтобы обязательно меня дождался. Я приду утром, — добавил Турецкий, — но если он приедет раньше меня, попросите.

— Обязательно, обязательно.

Клавдия Васильевна пригласила его зайти. Присев на кухне, следователь написал сыну Козорезова несколько слов и откланялся.

Он был уже уверен, что гибель Козорезова оказалась не случайной. Кому-то это выгодно. Все, очевидно, умело подстроено. Интересно, какая причина смерти записана в протоколе?

Для упрощения действий Александр Борисович позвонил в прокуратуру Казовскому. Радушный следователь подробно объяснил, как добраться до ближайшего отделения милиции.

— Я позвоню, скажу начальнику, чтобы тот вас принял и все показал.

Благодаря предупреждению Михаила Григорьевича московского следователя встретили с распростертыми объятиями. Как и следовало ожидать, в протоколе смерть Козорезова объяснялась черепно-мозговой травмой, полученной вследствие неосторожного падения. Милицейский капитан, один из подписавших протокол, сейчас находился в отделении. Александр Борисович попросил показать ему место трагедии. Таким образом он опять вернулся на Крымскую улицу.

Достаточно обширная парковая зона была ограничена жилыми домами. Точнее говоря, четырьмя улицами, по одну сторону которых тянулись дома, а по другую — парк. Без ограды, без каких-либо торговых киосков. Только дорожки и редкие скамейки. Ближайшие ларьки, где вечером есть продавцы, стояли на противоположной стороне Крымской, возле домов. Оттуда в темноте — Козорезов погиб около десяти часов вечера — ничего не увидишь.

Соседка говорила, что Сергей Иванович регулярно прогуливался перед сном. Если регулярно, наверное, у него тут имелись знакомые, во всяком случае, его знали в лицо. Многие пожилые люди совершают вечерний променад, и главное, есть собачники, которые выводят своих питомцев на прогулку в любую погоду. Делают это обычно в одно и то же время.

Турецкий вернулся в гостиницу. По пути он скромненько — овощной суп, котлеты с гречкой и баночка кока-колы — пообедал, хотя и такая трапеза влетела в копеечку, в номере немного повалялся, после чего отправился на вечернюю охоту. Перед тем как покинуть номер, Александр Борисович взял свою Библию — «Старика и море». Он любил прочитать из нее наугад какую-нибудь фразу, считал это прогнозом на ближайшие часы. В этот раз на глаза попались слова: «Ну-ка, не зевай! — сказал он себе. — Проверь, не перерезана ли веревка, которой прикреплен нож. И приведи свою руку в порядок, потому что работа еще не окончена».

Глава 15 ДЕРЕВЕНСКИЕ СТРАДАНИЯ

В деревню Красный Быт Щеткин поехал с водителем Олегом Китайкиным. Ему нравился этот розовощекий увалень с большим чубом. Прическа делала его похожим на президента Кеннеди. Однако не волосы были отличительной чертой Олега, а невероятная, ставшая притчей во языцех молчаливость. Он был такой молчун, что в МУРе его прозвали Герасимом.

Деревня Красный Быт представляла собой, по сути дела, одну длинную улицу. Вид ее был далеко не гармоничный. Попадались богатые новые дома, а между ними встречались заброшенные развалившиеся избы. Самые большие ямы на бугристой дороге был засыпаны щебенкой. Но маленьких было так много, что приходилось двигаться со скоростью пешехода. Пыль от колес поднималась такая, что Олег с трудом различал дорогу.

Дом номер девять нашли без проблем. Калитка на заборе была сорвана. Когда Петр приблизился к входу, во дворе истошно залаяла собака, что ему совсем не понравилось. Следователь прошел вдоль невысокого забора, чтобы посмотреть, есть ли кто-нибудь на участке. Тут Щеткину повезло — под навесом сидела моложавая женщина и чистила маслята, горой лежавшие на столе.

— Скажите, пожалуйста, Вертайло здесь живет?

— Туточки.

— А Михаил Михайлович дома?

— Да.

— Позовите его, пожалуйста.

— Миша, — крикнула она, — к тебе пришли.

Ее призыв не произвел никакого эффекта. Она крикнула еще раз, и опять безрезультатно.

— Наверное, спит, — сконфузившись, произнесла женщина. — Он сегодня рано за грибами ходил, так теперь спать завалился. Я сейчас, мигом.

Женщина скрылась в доме и через несколько минут вернулась через другую, главную дверь.

— Сейчас выйдет. Он, честно говоря, выпил маленько и спал. Да вы проходите.

— Ничего, мы тут подождем.

Жена Вертайло ушла в дом.

— Я с вами пойду? — спросил Олег следователя.

— Пошли вместе. Мало ли какое коленце он выкинет.

Через несколько минут на крыльце появился мужчина в трусах и в майке. Коротко стриженые всклокоченные волосы, лицо керамического цвета, во рту мятая незажженая сигарета. По его мутному взгляду было видно, что Вертайло изрядно пьян.

Несколько раз чиркнув зажигалкой, он наконец закурил и только после этого посмотрел на приезжих. Вдруг его лицо расплылось в дурацкой улыбке.

— О! Люди! Серьезные люди приехали! Наше вам с кисточкой, господа-товарищи. Откуда изволили прибыть, если не секрет?

— Из Москвы.

— Маруся! — гаркнул он в глубину дома. — Собирай на стол. Сообрази картошечку. К нам гости из Москвы пожаловали. — Покачиваясь, он обернулся и сделал приглашающий жест рукой. — Милости прошу к нашему шалашу.

— Собака на цепи?

— Иначе она тут всю деревню перегрызет.

Щеткин и Олег прошли в сени, увидели другой выход, рядом с которым женщина чистила грибы. Петр предложил поговорить на свежем воздухе.

— Брезгуете входить?.. Как вам угодно. Можем поговорить и на свежем воздухе.

Жена Вертайло чувствовала себя совсем неловко. С одной стороны, гостей действительно нужно угостить. С другой — неизвестно, что за люди, зачем приехали. Щеткин почувствовал эту неловкость и, чтобы разрядить обстановку, сказал:

— Вы, Маруся, бога ради, не беспокойтесь. Мы приехали по делам. Ни есть, ни пить сейчас не собираемся. Просто нужно поговорить с Михаилом Михайловичем.

Женщину такой поворот дела вполне устроил. Она поставила приезжим в тенечке табуретки, старательно протерла их сухой тряпочкой. Вертайло, забывший о своем приказе накрыть стол, покачивался, держась за притолоку, и тараторил:

— Ну, как там в столице? Как там ГУМ поживает? А то я с тех пор, как откинулся, дальше забора не выходил.

— Вы же сегодня за грибами ходили, — сухо напомнил Щеткин.

— Ишь ты! Верно. Ходил. Целое лукошко собрал. Сейчас вот Марусенька замаринует. Зимой будем сидеть дома и закусывать ими. Ибо мой дом — моя крепость…

Его пьяная болтовня раздражала Щеткина. Было досадно приехать в такую даль и вернуться ни с чем. Он не перебивал Вертайло. Пусть мелет языком, может, постепенно из него хмель выветрится.

Вертайло замолк и стал пристально смотреть своими глубоко посаженными глазами то на Щеткина, то на Китайкина. После долгой паузы его взгляд остановился на Петре. Он погрозил ему пальцем:

— А ты мент, бродяга. Готов спорить. Ты — явный мент. — Перевел взгляд на Китайкина: — А вы, пардон, вы… спецназ! Что — угадал?.. Молчишь — значит, угадал. Острый глаз прапора — это вам не баран начихал.

— Михаил Михайлович, вы бы тоже присели. Действительно, в наблюдательности вам не откажешь, я старший оперуполномоченный московского уголовного розыска. Нам с вами поговорить хотелось. Вы же явно… — Щеткин запнулся, подбирая нужное слово, — не в форме.

— Не в форме, — с неожиданной кротостью кивнул Вертайло, можно было подумать, ему сказали комплимент. — А посидеть — посижу. С нашим удовольствием. На свежем воздухе. — Он тяжело опустился на лавке возле стены. — Только у нас тут, пардон, кроликами пахнет. У меня семеро крольчат. Как в сказке — волк и семеро крольчат. Без шапки не останусь.

— Михаил Михайлович, вы все-таки в состоянии поговорить с нами, или потребуется усложнять: присылать вам повестки, назначать время, в случае неявки приводить с милицией? Такой вариант вас больше устраивает?

— А я виноват, что ли, что вы без предупреждения приехали?! Утром я трезвый был. За грибами ходил. Вернулся и выпил с устатку. Имею право. Но я все соображаю, мужики. Об чем речь?

— Положим, — вздохнул Петр. — Сейчас ведется следствие по делу о покушении на генерал-лейтенанта Свентицкого. Вы слышали что-нибудь об этом?

— Откуда? У нас же тут глушь непролазная. Электронная почта по три дня идет, — неожиданно сказал он, и Щеткину стоило большого труда не рассмеяться.

— Но Свентицкого вы хорошо знаете?

— Как не знать его превосходительство, чтоб ему пусто было. Почему вы о нем спрашиваете?

— На него было совершено покушение. В него стреляли.

— Попали?

— Да, он ранен. А известна ли вам хоть какая-нибудь информация о том, кто бы мог его… ну, скажем, кого генерал-лейтенант мог особенно сильно задеть. Настолько, чтобы вызвать желание отомстить.

— Да это наверняка Витька Гайворонский. Он давно грозился его шлепнуть.

— Прямо так и заявлял — во всеуслышание?

— Ага. Пристрелю, говорит, этого вонючего генерала, как собаку.

— М-да, горяч ваш товарищ. При вас так говорил?

— Конечно. Сто раз от него слышал.

— Может, он такое спьяну сболтнул? Выпил лишнего и брякнул? Потом и думать забыл об этом.

— А кто сказал, что он пил? Не, Витька непьющий, — твердо произнес Вертайло.

— То есть говорил трезвый, отвечал за свои слова?

— Конечно.

— Вы хотя бы как-то пытались охладить его пыл?

— Его останавливать бесполезно. Он же заводной, Витька-то, порох. Такому палец в рот не клади.

— Ясно. Скажите, а вот Легостаев способен на подобное преступление?

— Какой Легостаев?

— Сергей Легостаев.

— Знать такого не знаю.

…Отъехав от дома Вертайло, «Волга», словно утка, переваливаясь с боку на бок, медленно двигалась по разбитой деревенской улице. Увидев встречного мужика, Щеткин попросил Олега остановиться. Он хотел узнать, есть ли в Красном Быте участковый милиционер.

— Как же, имеется, — важно просипел мужик. — Лешкой зовут.

— Где он живет?

— Да вот же его домик.

Проехав еще десяток метров, «Волга» остановилась возле высокого толстого дерева, благодаря кроне которого машина оказалась в тени. Перед домиком был палисадник, огороженный новым штакетником. За ним стоял навес, где, словно на диаграмме, характеризующей транспортный прогресс, выстроились велосипед, мотоцикл и «жигуленок».

Участковый Лешка оказался молодым парнем. Москвичи застали его за домом, играющим с маленьким ребенком. Картина была столь идиллической, что не хотелось ее прерывать. Некоторое время оба стояли, с умилением наблюдая, как забавляются отец и сынишка. Малыш первый заметил приезжих и застыл, уставившись на них. После этого и участковый оглянулся. Он встал, одернул рубашку и подошел к ним. Щеткин показал свое удостоверение.

Про Вертайло страж порядка отозвался резко неприязненно:

— Первая зараза на всю деревню. Шумный он, дьявол. Шумит пьяный, шумит, когда врубает радио, когда заводит мотоцикл. Все люди как люди, а Мишка — шебутной.

— Вы говорите, у Вертайло есть мотоцикл? Он ездит на нем?

— То и дело куда-то на нем шмаляет.

— А бывает, чтобы к нему какие-нибудь гости приезжали, например, на машинах.

— Чего не видел, того не видел. Только если бы приезжали, я бы знал. В деревне все на виду. Через пять минут знал бы.

— Вы говорите, он часто ездит. А куда? Может, за грибами?

— Такое тоже бывает. Но иногда отправляется за железнодорожный переезд. Это значит, в райцентр. Иногда — в другую сторону, там уже близко другая область. Точно я не знаю куда, за ним не следил. Если понадобится, могу разузнать. У меня на всех пикетах ГАИ знакомые.

— Понадобится, — уверенно сказал Щеткин. — Если что-нибудь удастся узнать, будем вам очень признательны. Помимо этого есть еще одна, дополнительная просьба. На первый взгляд она может показаться очень странной. В деревне где мусор выбрасывают?

— Да-а… — Лешка стыдливо опустил голову. — За околицу выносим, там и выбрасываем.

Ему было явно стыдно за нечистоплотность своих односельчан.

— Стало быть, Вертайло так же поступает?

— Конечно. Ему еще ближе до леса идти. Там есть место возле кривой березы, туда они мусор и выбрасывают.

— То есть на участке стоит ведро, туда бросают, а когда наполнится, выносят?

— Точно.

— Алексей, у меня к вам просьба. — Щеткин вплотную приблизился к участковому и доверительно сказал: — Вы последите, пожалуйста, за тем мусором, который выносят Вертайло. И если подвернется что-нибудь интересное…

— Понял вас, товарищ майор, — ответил Лешка. — Я вам так скажу, что сейчас мусор сухой. Всякие ошметки еды кошкам и собакам швыряют, те сожрут. Зимой, когда печки топятся, всякие бумаги сжигают. А сейчас кое-что найти можно. Послежу.

Глава 16 ДРАМА В ЗЕРКАЛОВКЕ

Антон Плетнев не стал спрашивать у жены Вересаева фамилию юриста. Ведь приходилось выдавать себя за его знакомого, иначе бы та телефон не сказала. Однако в данном случае оказалось достаточно того, что известны имя и отчество. Утром детектив, позвонив на мобильник, застал Владимира Иосифовича едущим в машине. Первые слова тот произнес самым что ни на есть нормальным тоном, но когда до него дошло, что звонят из детективного агентства, стал говорить раздражительно, ссылаясь на страшную занятость, встречаться в ближайшие дни отказывался. Лишь после того как Плетнев в двух словах обрисовал ему мрачные последствия всяческих уверток, понятливый юрист без особого энтузиазма согласился. Его офис находился возле метро «Пролетарская», на территории часового завода.

— Пропуск будет заказан. Скажете, что идете к Мурашкину, в интернет-агентство.

От проходной пришлось петлять среди всяких механизмов, штабелей досок и разнокалиберных построек, десять раз спрашивать по пути дорогу, получая весьма противоречивые ответы.

Юриста Плетнев застал в крошечном, напоминавшем грузовой лифт кабинете. Это был человек среднего возраста, одетый в безупречно сидящий на нем дорогой синий костюм, полосатый галстук. Самым необычным у Владимира Иосифовича была пышная грива цвета соли с перцем. Волосы торчали, словно пружины, а голова казалось покрытой дымом.

В первые минуты встречи юрист проявил неожиданную словоохотливость. По телефону он говорил с Антоном сквозь зубы, а тут разговорился. Через несколько минут Плетнев знал, что у Владимира Иосифовича дочь процветает — работает в рекламном бизнесе, увлекается горными лыжами, зимой любит отдыхать в Швейцарии, а летом в Италии, оплатила ему шунтирование, сейчас он делает новые зубы, скоро у него будет голливудская улыбка. Основное место его работы здесь, в интернет-агентстве, занимающемся созданием новых проектов на соответствующих сегментах рынка, позиционирование заказчиков как лидеров…

Когда Владимир Иосифович дошел до «креативной концепции», Плетнев перебил его, сказав, что сейчас интересуется менее возвышенными проблемами, связанными с помещением на Новокузнецкой улице. При этих словах юрист заметно поник, словно воздушный шарик, из которого начал выходить воздух.

— Ну, об этом меня попросили помочь, — нехотя произнес он. — В Москве подобных заказчиков вагон и маленькая тележка.

— О чем — об этом? Чтобы Вересаев за красивые глаза получил помещение в центре города?

— Борьба за недвижимость сейчас в порядке вещей. Стоимость московской земли повышается не по дням, а по часам. Каждому хочется расположиться получше. Тут и побороться не грех. Иностранцы поумней нас. Они сразу скупили по дешевке старые дома в центре, отреставрировали их и теперь процветают.

— Скажите, где раньше размещалась его фирма?

— Там же и размещалась.

— Владимир Иосифович, не вводите меня в заблуждение. Я узнавал, она была лишь зарегистрирована по тому адресу, то есть это юридический адрес «Семицветика». Поскольку дом давно находился в аварийном состоянии, там совсем не было реальных арендаторов. Никто бы не разрешил в нем располагаться людям.

Мурашкин с удовлетворенным видом тряхнул головой:

— Вот именно! Зарегистрировали, арендовать же не разрешили. Это же нонсенс! Естественно, после реставрации Дмитрий Михайлович должен был иметь определенное преимущество перед другими претендентами. И вдруг туда собирается въехать новый фонд, ничего не сделавший для того, чтобы придать зданию товарный вид.

— А что сделал для этого Вересаев?

— Больше, чем кто-либо другой! Дмитрий Михайлович оплатил отделочные работы. По-вашему, этого мало? Мне кажется, нет. При современном стремлении олигархов быстрее набить свои карманы…

— Погодите, погодите, — остановил его пыл Плетнев. — Насколько мне известно, реставрация проводится на средства городского бюджета.

— Ой, я вас умоляю! — Лицо Владимира Иосифовича сморщилось, будто он ел лимон. — Это радостное сообщение вы прочитали в газетах?

— Мне сказали в управе округа.

— Если рассчитывать только на город, — многозначительно произнес юрист, указывая пальцем на потолок, — любой ремонт, любое строительство может растянуться на бог знает сколько лет. Это вам, надеюсь, известно? Поэтому всякое спонсорство в подобных случаях очень даже приветствуется. Тут все довольны. Вересаев принял долевое участие в реставрации и был вправе рассчитывать на соответствующую отдачу.

— Это если по закону или по понятиям? — хмыкнул Антон.

— По понятиям, — вздохнул Владимир Иосифович. — Законы, к сожалению, не предусматривают всего разнообразия реальной жизни. Они, в отличие от жизни, меняются крайне редко.

— Может, это и к лучшему?

— Как сказать? Иногда они приводят к тупиковым ситуациям.

В обтекаемых формулировках юриста Плетнев почувствовал какую-то неуверенность. Ему показалось, что собеседник пытается убедить в правильности действий Вересаева не столько его, сколько самого себя. Однако сейчас у Антона не было по-настоящему весомых контраргументов для продолжения беседы. Тысячу раз прав был Щеткин, когда говорил, что к разговору с такой публикой нужно обстоятельно готовиться. Успокаивало лишь то, что это не последняя их встреча. Кое-что ему узнать все-таки удалось. Юрист сказал, что Вересаев выделил средства на отделочные работы в особняке. Нужно будет узнать, в какие суммы это вылилось, то есть что он терял от упорства Свентицкого.

— Скажите, Владимир Иосифович, существуют ли документы, подтверждающие стоимость отделочных работ в доме на Новокузнецкой?

— Безусловно. Перечисление денег со счетов делается после заключения контракта.

— Можно посмотреть?

— У меня его нет, он у Вересаева. Зачем он мне нужен? Здесь другая фирма, другие бумаги. Не стану же их мешать. Видите, как много здесь места, — саркастически произнес юрист. — Я только хочу сразу честно предупредить, что никакого отмывания денег здесь не было и в помине. В отличие от некоторых, Дмитрий Михайлович по-настоящему занимается благотворительностью. Вот он учился, скажем, в школе номер три и, как бывший ученик, отремонтировал ее на свои деньги. Причем не поскупился, дал с лихвой. Школа даже всех денег не использовала, остатки он и отдал для особняка на Новокузнецкой.

— То есть вы хотите сказать, что отдельного контракта на отделочные работы там не существует? — уточнил Плетнев, стараясь говорить по возможности равнодушным тоном, чтобы юрист не понял, как насторожила его последняя реплика.

— Отдельный и не понадобился, — ответил Владимир Иосифович. — Это надолго задержало бы поступление денег.

Александр Борисович остановился на углу Крымской улицы возле дома, где жил Козорезов, и посмотрел по сторонам. Возле торцевой стены расположены два киоска. Газетный уже закрыт, второй, представлявший собой чуть ли не универсам — в нем продавались многочисленные фасованные мелочи, — работал. Такие обычно открыты круглосуточно. Однако витрина настолько густо заставлена пачками сигарет, бутылками пива и воды, коробками печенья, что вряд ли продавщица замечает, что делается снаружи, тем более вечером. К ней с таким вопросом обращаться бессмысленно.

Он перешел на другую сторону улицы, посмотрел, что делается в парке. Гуляющих было мало. Как всегда в теплую погоду, попадались влюбленные парочки, прогуливались женщины с собаками. Все верно, подумал Турецкий. Женщины меньше интересуются новостями, большинство же мужчин вечерами не пропускают программу «Время». Сергей Иванович тоже совершал променад после «Времени». Придется подождать.

Действительно, в половине десятого четвероногих питомцев стали чаще выводить мужчины. Некоторые останавливались и разговаривали. Другие шли не останавливаясь, однако почти со всеми здоровались. Чувствовалось, что совершается ежевечерний ритуал и эти люди знают друг друга по крайней мере в лицо. Козорезов тоже регулярно посещал этот парк примерно в одно и то же время. Наверное, у него имелись излюбленные маршруты. Должен же был кто-то в тот вечер его видеть?

Турецкий прикинул, каким путем пошел бы Сергей Иванович от своего подъезда, и направился по дорожке вглубь парка. Он обращался ко всем встречным мужчинам с одними и теми же вопросами: знали ли они погибшего недавно Сергея Ивановича Козорезова, видели ли они его в тот злополучный вечер?

Знали многие, он был привычной для этих мест фигурой. Кое-кто видел его и в вечер гибели. Обычно Сергей Иванович гулял один. Со знакомыми раскланивался, иногда разговаривал. Разговаривал чаще всего, когда мужчины обсуждали перипетии футбольных матчей, особенно если местные «Крылышки» выигрывали, хотя проигрыши любимцев тоже давали пищу для разговоров. Однако в тот вторник матчей не было, поэтому футбольная тема не муссировалась.

Все же один человек вспомнил, что видел Козорезова с каким-то незнакомцем.

— Мужчина был повыше Сергея Ивановича и то ли сутулый, то ли специально наклонялся, чтобы тот его лучше слышал.

— Козорезов был глуховат?

— Вовсе нет. Просто человек, наверное, не хотел, чтобы посторонние слышали его слова. Лица я его практически не запомнил. Круглое, скуластое, кажется, с жидкой бороденкой. А может, просто в темноте показалось. Освещение тут, сами видите, какое блестящее, — усмехнулся он. — Могу только сказать, что тот был одет в кожаную куртку. Только опять же — черная или темно-коричневая, не разобрал.

— Был холодный вечер?

— Да нет, как сейчас. Наверное, куртка без подкладки, легкая.

— О чем они разговаривали, слышали?

— Нет. Я шел по параллельной дорожке, во встречном направлении. Честно говоря, я на них вообще не обратил внимания, да мой пес вдруг зарычал. — Мужчина ласково потрепал шею сидящей подле ног холеной овчарки.

— Вы можете показать, где встретили их? — попросил Турецкий.

— Пойдемте, два шага отсюда.

Они подошли к тому месту, откуда мужчина видел Козорезова и его спутника. Осветительных фонарей в парке не было и в помине. На открытые места скудный свет доходил в парк лишь из окон ближайших жилых домов и с уличных столбов. Однако сквозь листву он пробивался еле-еле.

— В какую сторону шли собеседники?

Мужчина показал рукой:

— От улицы. Я уже возвращался домой, а они шли туда. Слов отсюда я расслышать не мог. Тем более что высокий говорил тихо.

— И Козорезов не громко?

— В тот момент Сергей Иванович вообще молчал. Мне показалось, что он держится несколько напряженно. Будто ему не нравилось, что говорил знакомый. Конечно, я не придал этому значения, мое-то какое дело? Если бы знать, я бы пошел за ними следом.

— А вы думаете, что это не несчастный случай?

— Трудно сказать. Но выглядит подозрительно.

— Вы в какое время их видели?

— Примерно в это же, как сейчас.

Было без четверти десять. Поблагодарив мужчину за ценную информацию, Александр Борисович еще минут двадцать покрутился по парку, однако ничего нового не выяснил. После этого он направился к козорезовскому дому. Подумалось, если этот тип убил Сергея Ивановича, то мог вытащить у погибшего ключи и забраться в его квартиру. Возможно, тогда кто-нибудь из соседей Козорезова случайно видел незнакомца в подъезде.

Давненько Турецкому не приходилось заниматься такими муторными вещами. У «важняка» в подчинении было достаточно людей, чтобы дать соответствующее задание. И вот сейчас он опять, как в молодости, ходит по квартирам в поисках свидетелей. На какое-то мгновение Александр Борисович почувствовал себя начинающим следователем. Однако тут некстати разболевшаяся нога вернула его к действительности. В молодости о здоровье и думать не думал. А теперь… Он даже остановился между четвертым и пятым этажами, чтобы перевести дух. В это время из одной квартиры вышел парень, чтобы выбросить в мусоропровод пакет. Представившись, Турецкий спросил, не видел ли тот в день гибели Сергея Ивановича в подъезде постороннего человека.

— Видел, — подумав, ответил парень, — только мельком. Я как раз открыл дверь, а тут спускался незнакомый мужчина и был аккурат на нашем этаже. Мне показалось, что при моем появлении он ускорил шаги. Я только запомнил кожаную куртку…

— Какого цвета?

— Коричневая. А лица почти не видел, он даже на меня не посмотрел.

— У него бородка была?

— Кажется, была. Короткая.

— Какой возраст приблизительно?

— Не могу сказать, плохо разбираюсь в этом. Думаю, между тридцатью и сорока. Может, если бы я его увидел, то вспомнил бы. А так… — С виноватой улыбкой парень развел руками.

— Вы и так помогли мне гораздо больше, чем думаете, — успокоил его Турецкий.

…Меньше всего московские сыщики ожидали услышать от Вертайло про Виктора Гайворонского. Им казалось, что жизненные траектории этих людей не пересекаются. Судя по словам Андрея Владиславовича, слишком у них разная, как сейчас говорят, ментальность. Гайворонский интеллигентнее, Вертайло попроще. Служили они вместе совсем недолго, чуть больше трех месяцев. Обычно за такое время прочные приятельские связи, продолжающиеся на гражданке, не устанавливаются. Если же так получилось, то вырисовывается вполне ясная картина. Не окончательная, однако исключающая другие версии.

Щеткин позвонил в Самару Александру Борисовичу и все рассказал. Турецкий считал, что одному ехать на встречу с Гайворонским опасно:

— Судя по всему, непредсказуемый тип. Возможны эксцессы.

— Даже средь бела дня? — засомневался Петр.

— Роли не играет. Маленький поселок, все там свои, а ты чужак. Только раз уж Плетнев занят, тебе перво-наперво обязательно нужно заручиться поддержкой местной милиции.

— Ну, это я и так собирался сделать. Вдруг у них что-нибудь есть на него.

— Правильно. Когда поедешь?

— Мне удобней в субботу. Раньше не смогу.

— Валяй. Потом обсудим.

Щеткин выехал рано утром. Знал, что в дачный сезон через час-другой на выезде из города образуются невероятно большие пробки, особенно в Балашихе, через которую лежал его путь. По дороге он отметил, как рано нынче стал просыпаться город. Всего шесть утра, а уже многие магазины работают, на остановках толпится народ, на кольцевой много машин. До перестройки в такую рань все было закрыто, народу и машин мало, автобусы ходили пустые.

В Балашихе Петр Ильич сравнительно удачно проскочил страшную череду тамошних светофоров, у которых, казалось, имелся всего один цвет — красный, так долго приходилось стоять перед ними, и теперь уже ехал спокойно. Дорога широкая, грузовиков по выходным мало, Щеткин ехал по правой полосе, никого не обгонял. Было тепло и пасмурно, водителям, ехавшим на восток, как он, это на руку — солнце не светит в глаза. По пути сравнивал цены на бензоколонках, видел, как они уменьшаются по мере удаления от столицы. Заправился один раз, когда съезжал с Нижегородского шоссе, сворачивая на Зеркаловку. Оттуда до нее оставалось всего ничего, меньше двадцати километров.

Отделение милиции Щеткин отыскал без особых проблем. У кого ни спросишь дорогу, все знали, где оно находится. Находилось же оно на отшибе поселка. Одноэтажное каменное здание в сосновом лесочке. На крыльце стояли три милиционера в форменных рубашках с короткими рукавами, покуривали. Представившись, Щеткин спросил, где сейчас начальник. В это время возле отделения остановился старый «жигуленок», из которого вышел милицейский капитан — гладко выбритый, с еще влажными после купания в речке или под душем волосами. Без лишних разговоров он сразу провел москвича к себе в кабинет, усадил, предложил кофе.

— Вы приехали к нам по делу?

— Да. Мы ведем сейчас расследование покушения на одного генерала. Среди прочих фигурантов нас заинтересовал его бывший однополчанин, ваш земляк Виктор Гайворонский. Ничего конкретного пока сказать не могу — ни хорошего, ни плохого, все нужно выяснить на месте. Это цель моего приезда. Его фамилия возникла неожиданно в процессе следствия.

Пока Щеткин говорил, начальник стоял возле маленького столика, включил электрический чайник, насыпал в чашки растворимый кофе, достал сахар. Только когда Петр сделал паузу, он сказал:

— Так ведь Виктор погиб.

— Неужели?! — вырвалось у Щеткина. В этом восклицании мелькнула тень настороженности и подозрения, которая возникает у любого сыщика, когда подозреваемый вдруг погибает. В голову сразу приходит мысль, что он убран как нежелательный свидетель. А о чем еще можно думать, если гибнет тридцатипятилетний мужчина? Однако рассказ начальника милиции заставил посмотреть на все происходившее с другой точки зрения.

…В этом году в начале июля дни стояли сухие и жаркие, земляники уродилось видимо-невидимо, уже и черника пошла. В отличие от жены, Виктор типичный «жаворонок». Вставал очень рано и шел за ягодами. Через час-другой возвращался с полной банкой. Жена просыпалась, а перед ней уже красовалась тарелка земляники и черники, ягоды залиты молоком, плавают в нем. Красота — хоть делай фотографию для кулинарного журнала. Муж знал, что это для его Лидочки самый лучший завтрак.

Накануне он устанавливал телевизионную антенну. Гайворонские купили новый телевизор, а Зеркаловка находится для радиоволн в «мертвой зоне». Тут с обычной антенной в лучшем случае ловятся первые две программы. Поэтому Виктор соорудил антенну с «наворотами», чтобы можно смотреть и спортивный канал, и НТВ. Он уже водрузил длинную жердь и, перекрикиваясь с находившейся в комнате Лидой («Хорошо видно?» — «Двоится!» — «А сейчас?» — «Резко!»), занимался регулировкой изображения, когда дома неожиданно погас свет. И тут же послышались взволнованные крики: какая-то женщина надрывно звала на помощь. Почувствовав тревогу, Виктор быстро спустился и во всю прыть помчался на голос.

Беда случилась в одном из каменных домов на их улице. Там жили пожилые супруги, недавно переехавшие сюда из Эстонии. Позже выяснилось, что сломался стоявший в подвале электрогенератор, который работал на бензине. Хозяин дома спустился, чтобы устранить неполадку, и, надышавшись газов, потерял сознание. Жена попыталась ему помочь, но ей тоже стало плохо, и она упала.

Возле дома уже собралась толпа. Концентрация выхлопных газов была невообразимой: характерный запах явственно чувствовался уже на улице. Времени на размышления не оставалось, и Виктор, не раздумывая, бросился в открытую дверь.

Через несколько минут он вынес пожилую женщину наружу. Соседи стали приводить ее в чувство. У Виктора самого было ужасное состояние: голова кружилась, глаза покраснели, он едва держался на ногах. Попросил дать ему мокрое полотенце, прикрыл им лицо и снова побежал в дом.

Чем дольше его не было, тем тревожнее становилось вокруг. Врачи приехавшей «скорой помощи» не решались войти в дом, говорили: «Лезть туда — это самоубийство. Нам еще жить не надоело». Лишь когда в Зеркаловку приехали спасатели МЧС в специальных масках, они проникли в подвал.

Сначала вынесли бездыханное тело Виктора. На лице был большой синяк. Очевидно, вытаскивая пенсионера, он уже терял сознание и обо что-то ударился. Его, с хозяином дома на руках, обнаружили на лестнице, ведущей из подвала. До спасительного выхода оставалось всего несколько метров…

— Недобрым словом вспоминают теперь хозяина дома, — сказал начальник отделения. — Ведь он знал об опасности. Этот генератор ломался несколько раз. Его предупреждали, чтобы держал его на улице, а не дома. Упертый — не слушал никого. В результате и сам погиб, и такой замечательный человек, как Виктор Гайворонский. Стоило только заикнуться, как тот любому человеку у нас помогал.

— Экспертиза подтвердила?

— Да, по официальному заключению экспертов, генератор был неисправен. Подвал-то маленький, и не то что вентиляции, ни единой отдушины, намека не было, он в два счета наполнился выхлопными газами. От малейшей искры дом мог взлететь на воздух.

— То есть это не ловушка? Стопроцентный несчастный случай?

— Кто кого мог ловить?

— Нет, я как раз имел в виду Виктора. Может, после отсидки имелись какие-нибудь дела с дружками из прошлого.

— Не замечал, — подумав, сказал начальник. — Он работал на узловой станции сцепщиком вагонов, ничего предосудительного за ним не водилось.

— Мне бы хотелось узнать, какие у него связи с бывшими однополчанами, — сказал Петр. — Родственники у него есть?

— Мать и жена.

— Они здесь живут?

— Да. — Милиционер посмотрел на часы. — Его мать работает в продовольственном магазине. У нее перерыв с часу до половины третьего. Она в это время дома обедает. Если желаете, можно подойти, поговорить с ней. Вдруг она что-нибудь знает.

Людмила Архиповна уже пообедала и теперь кормила «братьев меньших»: кошку, кур, кроликов.

Встретила гостей приветливо, а когда Щеткин спросил про погибшего сына, на глазах появились слезы. С кем из однополчан Виктор поддерживал связь, она не знала. Никто из них сюда не приезжал, он ни к кому в гости не ездил. Если с кем-то перезванивался, ей ничего об этом неизвестно. Насчет переписки — маловероятно. Когда почтальонша приносит кому-нибудь письма, это сразу становится известно всей деревне.

— В свое время он служил с прапорщиком Михаилом Вертайло. Вам о чем-нибудь говорит это имя?

— Первый раз слышу.

Петр увидел на тумбе для белья толстый альбом в глянцевом переплете. Очевидно, снимков здесь было гораздо больше, чем кармашков для них. Поэтому верхняя обложка торчала под таким углом, словно альбом открыт.

— К сожалению, я не видел вашего сына. Можно посмотреть его снимки?

— Пожалуйста. Хорошо сложенный парень с располагающим лицом. Среди большого количества фотографий нет ни одной «серьезной» — везде улыбается или смеется.

— Людмила Архиповна, в свое время Виктор был осужден за избиение солдата-срочника. Проступок нехороший. Только ведь должна быть какая-то причина? Не мог же он ни с того ни с сего наброситься с кулаками на человека. Полная нелепость. Однако ваш сын не оправдывался, не объяснял причину такого поведения. Может, он хоть вам что-то рассказывал?

— Мне — нет. Жене только разок признался и то просил никому не говорить. Она мне лишь после гибели Виктора сказала. Тот солдат другого солдата, армянина, по национальному признаку оскорбил. А у нас дома к подобным вещам с омерзением относились. Виктор этого тоже терпеть не мог. В свое время он играл в хоккей, его даже в сборную области пригласили, юношескую. Так однажды в раздевалке тренер кого-то из игроков вот так же оскорбил, до слез довел. Тогда Виктор без лишних слов взял ботинок с коньком и со всей силы хлобысь этого тренера лезвием по роже. А так, глядишь, известным хоккеистом стал бы.

Глава 17 ПОКА НЕ ПРОЗВЕНЕЛ ЗВОНОК

Плетнев уже и думать забыл, когда настолько безмятежно проводил время, как в прошедший четверг.

Они встретились возле памятника Тимирязеву. Антон предлагал Кате заехать за ней на машине, но она сказала, что в такое время ей проще добраться на метро. Действительно, он с Неглинки ехал очень долго, вдобавок машину удалось поставить далеко от бульвара. Ближе — или стоянка запрещена, или места свободного не нашлось. Такую ситуацию Антон предвидел. Зато после концерта не придется маяться в общественном транспорте. Помнил, что Кате, она жила в Измайлове, от метро нужно еще ехать на автобусе.

Встретившись, они пошли в маленькое французское кафе, про которое говорила Катя. Оказалось, оно кондитерское, кроме кофе и пирожных, почти ничего нет.

— Ты, наверное, голодная. Пойдем куда-нибудь, где кормят нормально? — предложил он.

— Не голодная, я на работе перекусила, — запротестовала Метелицына. — И потом, здесь так уютно. Неужели тебе не нравится?

Нет, ему тут нравилось — чисто, красиво, на стенах цветные снимки с видами Парижа. В прошлом году Катя ездила по туристической путевке во Францию, до сих пор находилась под впечатлением и много рассказывала.

Концерт обоим понравился. А началось все с удачной случайности. Их места на балконе оказались в аварийной зоне, и билетерша пересадила на другие, совсем близко от сцены. «У тебя легкая рука, — смеялась Катя, — раньше я никогда так хорошо не сидела».

После концерта он уже не жалел, что приехал на машине. Вдобавок, стоило им дойти до нее, как начался дождь, а зонтов у них не было. Всю дорогу они без умолку разговаривали, и Плетневу казалось странным, что когда-то он мог так равнодушно отнестись к этой обаятельной женщине. Подумал, что она, наверное, запомнила это и снова ожидает от него подвоха, будет держаться с ним настороженно.

В последнее время у Антона вообще стала проявляться несвойственная ему раньше мнительность. В первую очередь это относилось к работе. Например, ему без всяких на то причин казалось, будто он существенно отстает в расследовании от своих товарищей. Щеткин уже успел съездить к одному, к другому. Александр Борисович тоже, наверное, не сидит сложа руки, мотается по провинции. У него же совсем ничтожные результаты — только встретился и поговорил с юристом.

— Его еще разыскать нужно было, — успокоил Антона Петр, когда тот заехал к нему в угрозыск. — Ты нужные телефоны узнал? Узнал. Координаты фирмы нашел? Нашел. Поэтому не комплексуй, сделал не меньше остальных, если не больше. — Разом помрачневший Щеткин закурил. — У меня, кстати, положение сложнее.

— Почему?

— Ну как же! Гайворонский погиб, свое алиби доказать не сможет. Вот и гадай теперь, имеет он отношение к покушению на генерала или не имеет.

— Знакомых у него много?

— Хватает. Общительный был человек, а главное, легкий на подъем. Помимо того что сцепщиком работал, часто ездил по каким-то делам, мать и жена толком не знают. Смысл такой, что подрабатывал, крутился, как многие. Деньги приносил, а подробностей не знают. Иногда на машине «бомбил», остался от него старенький «жигуленок». То есть круг знакомств обширный, только зачастую знакомства случайные. Не знаешь, где искать его хороших знакомых. Таких, которые про него много знали.

— Ты на работе у него был?

— Заезжал, конечно. Они все только подтвердили, что мать говорила.

— Раз много знакомых, значит, их найти несложно. Или ты хочешь сказать, что связи какие-то мимолетные?

— Вот-вот, в самую точку. Наверное, придется мне плясать от Вертайло, каким образом тот был с ним связан. Ну да ладно. — Петр встал, потянулся и принялся ходить из угла в угол. — Разберусь. Ты лучше о своих планах скажи.

Плетнев подробнее рассказал о разговоре с юристом. Услышав про ремонт школы, Петр заметно оживился:

— А ты, Антон, спросил его, с какой такой сырости в уставе «Семицветика» написана ремонтно-строительная деятельность?

— Чего не спросил, того не спросил, — со вздохом признался Плетнев. — Правда, Мурашкин сам сказал мне, что фирма выделила деньги на отделочные работы.

— То есть кому-то выделила? Не себе? Вот оно как! Вместо того чтобы самим заниматься, на сторону отправляют. Что-то тут нечисто, Антон. Нужно узнать в этой школе, кто делал ремонт и в какую сумму обошлась фирмачам их хваленая благотворительность. Улавливаешь мысль?

— Только не улавливаю, чем это поможет раскрыть покушение на Свентицкого?

— Сперва пронюхай нюансы про ремонт. Дальше видно будет. Только, бога ради, не выясняй адрес школы у юриста или у жены Вересаева — спугнешь. Я узнаю по своим каналам, с этим проблем не будет.

— Вообще-то Владимир Иосифович сказал, школа номер три.

— Маленький номер для Москвы, — покачал головой Щеткин. — Я привык, что все номера трехзначные или даже четырехзначные.

— Но ведь нумерация начинается с маленьких. Значит, они тоже должны существовать в природе, — улыбнулся Плетнев.

— Точно, братан. Тут с тобой спорить трудно.

Он попросил выяснить секретаршу отдела, и вскоре та продиктовала адрес и телефон. Школа находилась на Профсоюзной улице, в Черемушках.

Антон позвонил, однако никто не отозвался.

— Это, наверное, кабинет директора. А сейчас каникулы, что ему делать в кабинете?

— Но в помещении школы он вполне может находиться. Каникулы кончаются через две недели. Учеников еще нет, а сотрудники наверняка уже там. Подъезжай, разберешься на месте что к чему.

…Это было стандартное школьное здание шестидесятых годов — четырехэтажное, с белыми овалами барельефов литературных классиков над входом. Отвечая на вопрос Плетнева, охранник сообщил, что учителя после отпуска уже появились. Правда, в данный момент директора Ольги Павловны и завуча Анны Сергеевны нет. Сейчас есть только учитель физики Ованес Амбарцумович. С мужчиной поговорить даже лучше, подумал Антон, и попросил позвать его. Охранник отошел и быстро вернулся с невысоким худощавым мужчиной лет пятидесяти. Когда Плетнев представился, физик пригласил его пройти в учительскую.

Они уселись за столиком друг против друга.

— Вы давно здесь работаете? — спросил Антон.

— Как ни странно, да. Девять лет. Я тут один из долгожителей, — улыбнулся Ованес Амбарцумович.

— Знали такого ученика — Дмитрия Вересаева?

— Ну, нет. Он же лет двадцать назад кончил школу.

— Тем не менее фамилию его слышать приходилось?

— Да, поскольку он занимается благотворительной деятельностью. Не так уж много у нас спонсоров, чтобы про них не слышать.

Плетнев был уже доволен тем, что попал по адресу. Значит, юрист сказал правду.

— Насколько я понял, ваша школа была отремонтирована на средства Вересаева?

— Да, на его спонсорские деньги. Об этом много писали газеты, на всяких собраниях про его щедрый жест упоминалось. Одно время все уши прожужжали.

— Значит, он дал деньги. А кто же непосредственно делал ремонт?

— Понятия не имею. Я от хозяйственных дел далек. Насчет этого вам нужно поговорить с директором, с завхозом. Мне только известно, что ремонт был проведен из рук вон плохо. Завхоз наш, Брюшков Николай Николаевич, проклинал все на свете. Были какие-то жалобы, претензии, письма в министерство. Только вроде бы ничем и не кончилось. Все-таки дареному коню в зубы не смотрят, — улыбнулся физик, — этого правила еще никто не отменял.

— Когда проводился ремонт?

— Два года назад. Это я точно помню, у меня как раз тем летом родилась внучка.

Почему-то Плетнев подумал, что учитель физики и завхоз сталкиваются лишь случайно, у них шапочное знакомство. Он собрался было написать Ованесу Амбарцумовичу номера своих телефонов, чтобы тот при случае передал их завхозу. Однако оказалось, что Саркисян и Брюшков хорошие приятели, даже дружат домами, вместе ходят на футбол, оба болельщики «Динамо». Учитель тут же позвонил на мобильник и застал Николая Николаевича в магазине электротоваров, где тот оформлял какую-то покупку для школы.

— Коля, ты когда освободишься? — спросил физик.

— Уже почти освободился. А что? Я тебе нужен?

— Ты всем в школе нужен, без тебя мы как без рук. Но в данном случае речь о другом, к нам пришли из уголовного розыска, товарищ следователь сидит рядом со мной. Есть вопросы насчет того ремонта, который нам делали спонсоры.

— Пожалуйста, отвечу. Я приеду примерно через полчаса, даже раньше.

— Он будет здесь через полчаса, — передал физик Плетневу. — Вы подождете его?

— Да, буду ждать.

Однако прошло полчаса, час, а завхоза все не было. Ничего не понимающий учитель опять стал ему названивать, но телефон был заблокирован.

Распрощавшись с физиком, встревоженный сыщик оставил ему номера своих телефонов и покинул школу, несолоно хлебавши. Такой поворот дела Плетневу не нравился. Чего вдруг испугался завхоз?

Каждый вечер Александр Борисович исправно звонил в Москву — сначала Щеткину и Плетневу, а уж потом жене. Ирина Генриховна очень соскучилась и не могла дождаться, когда он вернется. Если бы Турецкий узнал, что его коллеги напали на след покушавшихся на генерала, он поделился бы своей информацией с местными следователями и вернулся восвояси. Однако партнеры не остановились ни на одной версии, все было у них пока шатко и туманно. Александр Борисович тоже не мог ухватиться за кончик ниточки, позволявшей распутать весь дьявольский клубок. Гибель Козорезова ему казалась не случайной. Возможно, трагедия связана с коллекционированием раритетов. Правда, в любом случае контакты со Свентицким пока не просматривались. Он очень надеялся на разговор с сыном погибшего, может быть, тогда картина прояснится.

Когда Турецкий утром приехал на Крымскую улицу, Козорезов-младший уже поджидал его. Это был пышущий здоровьем сорокалетний мордастый мужчина. Неторопливые движения выдавали в нем бывшего спортсмена. А после крепкого рукопожатия Александр Борисович подумал, что тот раньше занимался борьбой.

— Было дело, — подтвердил Валентин Сергеевич. — Классической.

Он рассказал, что давно работает инженером на Волжском автозаводе. По выходным часто приезжает в Самару. Иногда один, иногда с женой или сыном.

— Нельзя сказать, чтобы отец нуждался в помощи. Он сам все покупал и хорошо готовил, много делал по хозяйству. Мы приезжали, просто чтобы проведать.

— Он к вам тоже ездил?

— Считанные разы. Какой-нибудь юбилей или что-нибудь в таком духе. Да и то ненадолго. Все-таки он боялся оставлять квартиру без присмотра. Тут есть очень дорогие вещи. Когда была жива мать, можно было уехать. Она умерла пять лет назад.

— Квартира не на сигнализации?

— Отец скептически к этому относился. Бывали случаи, когда и такие квартиры грабили, причем именно у коллекционеров. Я уж не знаю, каким образом. Наверное, отключали. В принципе, электрику можно обойти. Вот дверь стальную он поставил, хотя тоже не сразу.

— Почему?

— Так ведь бывают случаи, когда замок ломается, и, чтобы открыть его, приходится вызывать МЧС или специальную фирму. А это очень дорого.

— Ну, как дорого? Не больше же ста долларов.

— Вот я и толковал ему это. Я прилично зарабатываю, жена — она работает на нашем заводе — тоже, и у отца были кой-какие сбережения. Можно было об этом не беспокоиться. Так что дверь он в конце концов поставил.

— Можно посмотреть?

Они вышли в коридор, где Александр Борисович внимательно осмотрел входную дверь. Следов взлома не было видно.

Оба вернулись в комнату. Турецкий спросил:

— Вы считаете, что с Сергеем Ивановичем действительно произошел несчастный случай или здесь просматривается злой умысел?

Хозяин пристально посмотрел на следователя:

— Я почему-то не думал, что это убийство. Думал, отец упал и ударился головой о камень.

— Возможно, так и есть. Однако некоторые факты меня настораживают. Я узнал, что в тот вечер Сергей Иванович ходил по дорожкам вместе с каким-то мужчиной не из местных жителей. В кожаной куртке, с бородкой. Не знаете, кто это мог быть?

— Понятия не имею. Скорей всего, кто-то из коллекционеров. В этом мире зачастую случаются мимолетные знакомства. Купил, продал — и до свиданья. Отец со многими контактировал. Только я, честно говоря, их совсем не знаю. Меня старина меньше всего интересует.

Подумав, Турецкий спросил:

— Валентин Сергеевич, вам же наверняка вернули вещи отца. Там были ключи от квартиры?

Козорезов уставился на него, раскрыв рот. Сейчас он напоминал персонажа немой сцены гоголевского «Ревизора».

— Верно, — прошептал он после паузы. — В милиции ключей не было. Но я потом обнаружил их в почтовом ящике.

— Неужели вас не насторожило такое странное появление?

— Я решил, что, когда отец упал, то случайно выронил их, а потом кто-то подбросил.

— Ну-у, — протянул Турецкий, — слишком замысловатый путь. Кто мог знать, чьи это ключи, да и подбрасывать зачем? У меня вырисовывается другая версия: это был не несчастный случай, а убийство. Сделав свое черное дело, убийца вытащил из кармана Сергея Ивановича ключи, быстро прошел в квартиру, что-то здесь, скорей всего, взял, то бишь украл, и был таков. Кстати, жилец с четвертого этажа в тот вечер видел какого-то незнакомца, спускавшегося по лестнице.

Козорезов встал и нервно заходил по комнате.

— Значит, вы полагаете, отца убили? Вот сволочи! — Он остановился. — Негодяи! Но ключи-то тогда зачем подбрасывать?

— А зачем держать при себе улику? Можете быть уверены, на них нет отпечатков пальцев. В данном случае преступник поступил, как профессиональный киллер, выбрасывающий орудие убийства.

— Что же теперь делать? — Валентин Сергеевич, опустив голову, опять зашагал из угла в угол. Остановившись, вопросительно посмотрел на Турецкого: — По-вашему, нужно эксгумировать труп?

— Разве я это говорил? — удивился Александр Борисович. — При теперешней ситуации такая процедура совершенно лишняя. Нынче важно другое — необходимо постараться определить, какие вещи пропали из квартиры.

Козорезову-сыну запомнились в основном крупные вещи, они все остались. На стене висели три старинные иконы. На полках находились фарфоровые и металлические миниатюры, поделки из драгоценных камней. Валентин Сергеевич признался, что обращал на них мало внимания. Если только отец не рассказывал восторженно о своем новом приобретении.

— Он очень обрадовался, например, когда купил шкатулочку с эмалированными медальонами. Все уши мне прожужжал про нее. Говорил, что сто лет назад она принадлежала нефтепромышленнику Лианозову.

Шкатулочка занимала почетное место на специальной витринке в углу комнаты. Александр Борисович захотел посмотреть, не остались ли на полках следы. Будь поверхность покрыта слоем пыли, можно было бы заметить, что какие-то вещи брали в руки или передвигали с одного места на другое.

— У вас лупа есть? — спросил он.

— Да, у отца имеется. Причем тоже антикварная. Когда он ее купил, похвастался. Принадлежала выдающемуся путешественнику девятнадцатого века, адмиралу Завьялову. На ободке даже выгравирована его фамилия.

Козорезов принялся искать лупу и не мог ее обнаружить.

— Куда же она подевалась? — с недоумением бормотал Валентин Сергеевич. — Отец постоянно ею пользовался, поэтому всегда держал на столе. Лупе лет двести, а стекло безупречное. Ни трещин, ни царапин, даже удивительно.

Не обнаружив лупу на конторке, где она обычно лежала, инженер принялся осматривать книжные полки, ящики столов, сервантов, комода. Чем дольше длились его поиски, тем больше он удивлялся. Турецкий давно все понял.

— Можете не искать, Валентин Сергеевич, — сказал он. — Лупа-то как раз и пропала.

— Неужели? Наверное, не самая дорогая вещь здесь.

— Как знать. А вот сейчас посмотрим.

Александр Борисович взял с полки энциклопедический словарь и прочитал:

— «Завьялов Николай Гаврилович (1781–1841), русский мореплаватель, член-корреспондент Петербургской академии наук, вице-адмирал. Руководил кругосветными путешествиями на бригах „Меркурий“ и „Кассандра“. На острове Мадагаскар был захвачен в плен, где пробыл два года. Оставил записки о кругосветных плаваниях». Сведения слишком укрупненные. Их недостаточно, чтобы проверить мои предположения. Я смотрю, компьютера у вашего отца нет.

— И никогда не было. Я предлагал ему купить, да он отказывался. Говорил, не освоит.

— А мне нужно кое-что проверить в Интернете. Давайте-ка звякнем в Москву. По моим расчетам, жена сейчас должна быть дома.

Он действительно застал Ирину Генриховну, хотя произошло это случайно:

— Я уже собралась уходить и вернулась.

— Чувствовала, что я буду звонить?

— Это само собой, но главное, вспомнила, что не оставила еду коту.

— Вот видишь. А ты удивлялась, зачем я завел кота. Благодаря ему мне крупно повезло. Ириша, загляни, пожалуйста, в Интернет. Пошарь там подробности биографии адмирала Завьялова Николая Гавриловича. Я перезвоню через десять минут.

Когда Турецкий позвонил второй раз, жена начала зачитывать сведения, которые удалось узнать:

— «Уроженец города Челноковска Самарской губернии…»

— Спасибо, милая, — прервал он ее. — Мне больше ничего и не надо. Привет коту! Приеду, обязательно куплю ему осетрину.

Все-таки правильно поступил Плетнев, оставив учителю физики свои телефоны. Тот передал их завхозу, и вечером Николай Николаевич сам позвонил сыщику. Сразу рассказал о причине задержки:

— Я уже ехал в школу, когда задел крутую иномарку, разбил ей боковое зеркало. Вот уж действительно — разбитое зеркало не к добру. Знаю, что нужно закрыть двери машины и вызывать ГАИ. Так нет же — из «Хонды» вышли три амбала криминального вида, они начали мне угрожать. Я растерялся, испугался и согласился заплатить, поехал с ними за деньгами. Пятьсот долларов мерзавцы с меня содрали. Сумма ощутимая. Теперь я думаю, что это была «подстава». Только уж очень злые были эти бандюги. Так что я, от греха подальше, решил заплатить, только чтобы их больше не видеть.

— А телефон тогда почему не работал? Они отобрали?

— Нет, это уже чистая случайность. У меня и заряд кончился, и деньги на счете. Одним словом, сегодня — не мой день.

— Сочувствую, Николай Николаевич. Выпейте водочки и выбросите этот инцидент из головы.

— Да я уже выпил, — засмеялся тот.

Они договорились встретиться завтра утром в помещении «Глории». Николай Николаевич жил неподалеку. Явился он в точно назначенное время. Круглолицый, с пухлыми щеками, нос бульбочкой.

— Никогда раньше не приходилось бывать в детективном агентстве, — улыбнулся он, пожимая руку Антону. — Оказывается, ничего особенного, помещение как помещение.

— А что может быть особенного. Наша работа заключается в поисках улик и фактов, что чаще всего происходит за пределами нашего офиса. В этих же стенах делаются выводы, умозаключения.

— Дедуктивный метод, по словам Шерлока Холмса, — полуутвердительно сказал Брюшков.

— Нечто вроде того. Могу, если желаете, проиллюстрировать его примером.

— Интересно.

— Вы будете со мной откровенны?

— Даю честное слово.

Антон пристально посмотрел на него и после мхатовской паузы медленно произнес:

— Признайтесь, что знакомые дали вам прозвище Винни-Пух.

Собеседник расхохотался, и после этого они перешли на серьезный тон. Плетнев попросил завхоза рассказать о ремонте школы, сделанном на спонсорские деньги.

— Там не только деньги, спонсоры и мастеров прислали, — сказал Николай Николаевич. — Так что в этом смысле забот у меня было с гулькин нос. Я выполнял только контролирующие функции, да и то не слишком въедливо. Руководство школы охладило мой пыл. Подчеркнули, и не раз, что все делалось бесплатно. Если даже будут претензии, высказывать их как-то неудобно. Поэтому я особенно не цеплялся, только себе на заметку взял кой-какие огрехи, хотел во время будущих каникул их ликвидировать. Но вдруг зимой в школе возникла аварийная ситуация.

— Что именно?

— Вышла из строя система отопления и водоснабжения, была угроза обрушения торцевой стены здания. Тут уже мы связались с Вересаевым, мол, что же за мастеров вы прислали, друг ситный? Он говорит, да это бывает, нелегальные иммигранты, понадеялись на рекомендацию, нас подвели. Сказал, что школу в беде не оставит, будет лично контролировать каждое действие строителей. Но какие-то средства придется попросить в районной управе, без этого не обойтись. Даже потом составил и прислал нам смету, с которой нам следовало идти в управу. Там была указана ориентировочная стоимость работ. Еще Дмитрий Михайлович сказал, чтобы мы обратились не к главе управы, а к его заместителю, отвечающему за финансы.

— Такая подробная инструкция?

— Все нам разложил по полочкам, каждый шаг расписал. И вдобавок сказал, чтобы мы просили заключить контракт без проведения конкурса с акционерным обществом «Семицветик».

У Брюшкова пересохло в горле, он попросил попить. Антон предложил ему кофе, себе тоже налил чашечку.

— Ну, мы все сделали, как велел Дмитрий Михайлович, — продолжил завхоз свой рассказ. — Нам ведь его советы очень пригодились. Мы же с управой редко сталкиваемся, не знаем толком, к кому направляться со своими бумажками. А тут раз два и — в дамки: замглавы нам средства выделил, а «Семицветик» ремонт сделал. На этот раз нормально.

— Разве «Семицветик» строительная фирма? По-моему, полиграфическая, и принадлежит она Вересаеву.

Николай Николаевич пожал плечами:

— В эти дебри я не вдавался. Но, честно говоря, тоже подумал, что он владелец этой конторы. Иначе зачем бы он о ней так беспокоился.

Когда Брюшков ушел, Антон подумал, что целесообразно сегодня же поехать в управу округа, попытаться узнать подробности заключения контракта на ремонт школы № 3. Ему не терпелось поговорить там до возвращения Вересаева, который прилетает в Москву в воскресенье, послезавтра.

Глава 18 РАЗБИТЫЙ ГРАФИН

Щеткину очень хотелось добиться по-настоящему ощутимых результатов до возвращения Александра Борисовича. Он с этой мыслью засыпал и с нею же просыпался. Нужно сделать что-нибудь ощутимое до приезда Турецкого. Они регулярно разговаривали по телефону, и Петр отвечал на вопросы бывшего «важняка» скупо, будто что-то недоговаривал, интриговал собеседника. Однако пока его достижения на сенсацию не «тянули». Хотелось же добиться чего-то сногсшибательного. А при встрече скромно сообщить об этом Александру Борисовичу. Представлял, как скупой на похвалы «важняк» расплывется в улыбке, но не станет восхищаться, хвалить, а скажет что-нибудь незначительное, типа «Пойдем в честь этого пивка выпьем». Турецкий не любил высокопарных слов, предпочитал несколько легкомысленный тон балагура, однако все его коллеги знали, что он говорит, когда доволен.

Сегодня Александр Борисович сообщил, что ему нужно на денек съездить в райцентр Челноковск. Щеткин с удовольствием выслушал эту новость. Чем позже приедет Турецкий, тем больше у Петра шансов успеть сделать что-либо существенное. Но вслух этого, естественно, не сказал, а поинтересовался, что именно надеется выяснить там Турецкий.

— Сам-то как думаешь?

— Ты же хотел узнать, кто продал Свентицкому церковную чашу, которая пропала из Челноковского музея.

— Точно. Так вот, из квартиры Козорезова исчезла одна маленькая вещичка, которой по всем статьям тоже место в этом музее, а не в частном собрании. Принадлежала одной исторической личности, их земляку. Не хочу раньше времени излагать подробности, боюсь сглазить, но пахнет жареным.

— Для кого?

— Для всех. В хорошем смысле для тех, кто идет по следу, то есть для нас.

— А эта вещь тоже перечислена среди пропаж на сайте в Интернете? — поинтересовался Щеткин.

— В том-то и дело, что нет. Тут налицо некая странность. Поэтому и еду. Надеюсь на месте разобраться.

— Очень опасно?

— Трудно сказать. Всяко может случиться.

После разговора с Александром Борисовичем Щеткин завистливо вздохнул. Умеет работать Турецкий, ничего не скажешь. Поехал и в два счета чего-то добился. Про себя он этого сказать не мог. В Зеркаловке Щеткин беседовал с несколькими людьми, знавшими Гайворонского. Получалось, что тот никоим образом не мог быть связан ни с Вертайло, ни с его деревней Красный Быт. Кто-нибудь из друзей наверняка слышал бы о таком интересе. Виктор был человеком общительным, всегда говорил дома, куда едет, от друзей этого не скрывал. Связан в основном был с западной частью Московской области, изредка наезжал в Москву. Красный Быт находится на востоке области, фамилии Вертайло никто не слышал. Теоретически это может быть очень искусная игра, на которую способны опытные преступники. Виктор, судя по всему, был не из таких. Но ведь Вертайло назвал именно его. Правда, когда прапорщик это говорил, он был сильно пьян. Тут возможны два варианта: либо он спьяну возвел на Виктора напраслину, либо, наоборот, потерял контроль над собой и проговорился о том, о чем следовало молчать.

Щеткин обрадовался, когда к нему пришел Антон. Плетнев так деликатничал, что лишний раз боялся зайти. Говорил, мол, тебе морока, нужно заказывать для меня пропуск. Тогда Щеткин оформил ему месячный пропуск. Теперь Антон мог проходить к нему в любое время без предупреждения. А когда сегодня свалился как снег на голову, Петр сразу стал упрекать его:

— Ты почему не позвонил? А если бы я сидел на совещании?

— Подождал бы.

— А если бы я долго был занят?

— Так ты же свободен, — простодушно ответил Антон, чем обезоружил собеседника, заставив того рассмеяться.

— Все-таки в следующий раз звони, — попросил Щеткин. — Окажись я занят, ты бы впустую время потратил.

— О’кей. Я ненадолго, к четырем еду в районную управу. Что новенького?

— Ничего особенного, — вздохнул Петр и рассказал Плетневу о своих попытках установить, были ли связаны между собой Гайворонский и Вертайло.

— А не может быть, что Вертайло, зная о гибели Виктора, валит вину на него?

— Запросто. Только я даже не представляю, как он сумел бы об этом узнать! Вот в чем закавыка.

Оба помолчали, потом Антон спросил:

— А что известно про третьего, про Легостаева? Вдруг он тоже с ними связан?

— Вертайло говорит, что знать его не знает.

— Мало ли что он говорит. Хочет пустить нас по ложному следу. Согласен?

— Так-то оно так. Адрес Легостаева уже у меня есть. Хочу подскочить сегодня вечером.

— Это который за вымогательство загремел? Ты звонил ему?

— У него телефона нет.

— Вот тебе и раз! — Плетнев даже присвистнул от удивления. — Чтобы в наши дни квартира без телефона?

— Как раз это меня удивляет меньше всего. Наверное, когда сидел, не платил, отключили. Вернувшись, завел мобильник. Вполне логично.

После работы Петр поехал домой. Он решил явиться к Легостаеву попозже, чтобы была больше вероятность застать того. Татьяна, узнав, что брат вечером уедет по делам, расстроилась.

— Господи, что же у тебя за работа! Ведь ты с восьми утра на ногах. За такие деньги, что ты получаешь, мог бы и не корячиться!

— Ладно, не ворчи. Зато интересно, с людьми работаем.

— Ага. С такими людьми по доброй воле знакомиться не станешь.

— Это если преступник. Тогда да. А если имеешь дело с хорошим человеком?

— Хороший человек с вами не захочет знакомиться.

— Таня! Это непедагогично! — с наигранной строгостью произнес Щеткин и покосился на десятилетнюю племянницу. — Подумай только, как после твоих речей Оленька станет относиться к нашим славным органам…

Как и следовало ожидать, в сторону области были несусветные пробки. Когда Щеткин приехал в Медведково и разыскал нужный дом на Полярной улице, уже стемнело. Подойдя к подъезду стандартной девятиэтажки, он посчитал расположение квартир. Выходило так, что Легостаев проживал в однокомнатной квартире, выходящей окнами на улицу. Петр обошел дом и определил окна нужной квартиры. В обоих света не было.

Он вернулся к подъезду. Отругал про себя расплодившиеся кодовые замки, которые мешают работе, не давая проникнуть в подъезд. Пришлось дожидаться кого-нибудь из жильцов. Минут через пять подошла женщина с двумя сумками. Доставая ключи, она с некоторой опаской поглядывала на топтавшегося незнакомца. По ее мнению, тот выглядел прилично, но, как известно, внешность обманчива. А можно ли такого пускать? Не террорист ли?

Поняв, о чем подумала женщина, Щеткин объяснил, что он оперуполномоченный уголовного розыска, и даже достал из кармана удостоверение, но женщина не стала его смотреть. Петр вошел в подъезд за ней следом. Поинтересовался, знает ли она Легостаева с третьего этажа. Та ответила, что живет выше.

Само собой, на звонок в 185-ю квартиру никто не откликнулся. Никого не было и в соседней, трехкомнатной. Щеткин перешел на другую сторону лестничной площадки, позвонил в двухкомнатную. Дверь открыла молодая женщина.

— По-моему, он здесь не живет, — сказала она. — Во всяком случае, я давно его не видела.

— А с кем он тут общался? У кого можно узнать точнее? Может, он вообще переехал?

— Не знаю, с кем он общался. А переехал ли? Вы поднимитесь на шестой этаж, там живет председатель нашего кооператива, Зинаида Ивановна. Она наверняка что-нибудь знает. Без ее ведома переезды не обходятся, бумаги нужно подписывать. Знает, кто сдает квартиры.

Щеткин поднялся на шестой.

— Нет, Легостаев у нас прописан, это его квартира. Правда, сейчас здесь не живет, кажется, уехал к любимой женщине. Точнее можно узнать у его приятеля, Володи, с первого этажа. Я видела, что тот открывает легостаевский почтовый ящик. Видимо, Сергей оставил ему свой ключ.

Дверь открыл заспанный лохматый детина. Петр представился, объяснил, что разыскивает Легостаева.

— Он ведь оставил вам ключ от своего почтового ящика?

— Ну да. Там каждый день рекламу пихают пачками, надо же выбрасывать.

— А сам он где живет?

— В Коленовске.

— Почему он туда уехал?

— Женился. Не знаю, расписались они или нет, но живет там. И на работу устроился.

— Он кем работает?

— Механиком в автосервисе.

— Здесь-то он появляется?

— Иногда бывает. Но редко. Чего ему здесь делать?!

— Адрес его или телефон вы знаете? Мало ли что? Трубу в квартире прорвет.

— Да, он мне на такой случай и ключи от квартиры тоже оставил. Телефон свой записал. — Володя с виноватым видом почесал затылок. — Да я его потерял. Вернее, дочка графин с водой опрокинула, бумажка размокла, ее и выбросили. Когда в следующий раз приедет, я у него спрошу.

— Когда будет следующий раз?

— Это науке не известно.

— У меня к вам просьба, Владимир, — сказал оперуполномоченный, доставая свою визитку. — Тут указаны все возможные телефоны. Когда Легостаев приедет, или вы нам позвоните, или он сам. Это очень важно. — И, не удержавшись, съехидничал: — Только держите эту бумажку подальше от графина.

Глава 19 МИМОЛЕТНЫЙ РАЗГОВОР

У Андрея Владиславовича Свентицкого близких родственников осталось мало. Он нередко вспоминал ушедших, исправно отмечал все годовщины. К сожалению, только застольем — их могилы далеко от Москвы, не может он в день поминовения прийти на погост, чтобы поклониться. Вслед за родителями покинули мир брат и сестра. Он был младший в семье, поздний ребенок, родившийся после войны. А Полина и Гриша — довоенные, они из другого поколения. Андрей Владиславович — гордость клана Свентицких: стал боевым генералом, переехал в Москву, его статьи часто печатались в газетах и журналах. Все остальные родичи так и остались в Белоруссии — в Витебске, в области. Племянники и их дети до сих пор там проживают. А это, считай, нынче другое государство, часто не поездишь. Тем более, у каждого есть свои насущные дела, не то что ездили, созванивались раз в год по обещанию.

У Натальи Викторовны положение иное. Она хоть и единственная дочка у своих родителей, зато у матери и у отца много сестер и братьев. Поэтому двоюродных у Натальи Викторовны невероятное количество. И главное, все Челядиновы, это ее девичья фамилия, и Решетниковы, родственники по матери, дружны между собой. На семейные торжества и юбилеи съезжаются изо всех городов, человек по тридцать собирается. Москвичи Свентицкие — люди состоятельные, могут позволить себе роскошь организовать торжество и в ресторане, да уж установилась традиция гулять дома, ее и придерживаются. По такому случаю Наталья даже сама пекла торты, это ее конек. Хотя сейчас проще простого купить в магазине, такой выбор, что глаза разбегаются. Нет, обязательно подавай им Наташины торты, никакой покупной с ними не сравнится. Что касается других закусок, то многие привозили свои соленья, грибы, мед, не чурались и самогона. Застолья проходили весело, в ресторане все наверняка чувствовали бы себя скованно.

Генерал-лейтенанту нравилось, что после женитьбы он стал равноправным членом такого обширного семейства. Для него теперь все Челядиновы и Решетниковы стали близкими людьми, да и он им всегда рад помочь, если потребуется. Доволен, когда кто-нибудь приезжает в гости. После ранения они ежедневно названивают Наталье, справляются о здоровье Андрея.

Ближе всех к Москве живет дядя Гриша, Григорий Семенович. Он сейчас на пенсии и специально приехал из Коленовска, чтобы проведать его.

Андрей Владиславович был уже близок к полному выздоровлению, старался побольше двигаться, ходить по палате. Слабость, безусловно, еще была, одному из корпуса выползать боязно. Конечно, это только так говорится — одному. На самом деле его сопровождала охрана. Только ведь неудобно просить их вести его под руку. А вот когда рядом поддержка вроде Григория Семеновича, можно в охотку прогуляться по коридору, спуститься на лифте и даже выйти на воздух — впервые за три недели врачи разрешили. Тем более что сегодня отличная августовская погода — тепло, безветренно, сухо.

Выйдя из корпуса, они присели на ближайшей от входа скамейке.

— Не хочу тебя пугать, Гриша, но должен прямо сказать, что на меня готовилось еще одно покушение. То есть наполовину оно было совершено, ранили охранника возле палаты. Ну, естественно, поднялся шум, стрелявший скрылся. Думаю, он был не один. — Андрей Владиславович тяжко вздохнул. — Мало того, что эти бандиты какие-то оголтелые, так они ко всему прочему полные идиоты.

— На что они рассчитывали, стреляя в охранника? Прорваться к тебе в палату?

— Застрелить и убежать. Я же говорю — идиоты.

— Следствие ведется? — спросил Решетников.

— Само собой. Этим и МУР занимается, и военная прокуратура, и даже частное детективное агентство.

— Я не знал, что у нас есть такие. Думал, только за границей.

— Сейчас есть. Только результатов пока ни у кого нет. Но, ты знаешь, Гриша, я сыщиков не осуждаю, их тоже можно понять.

— Намекаешь на объективные трудности?

— Ну конечно, куда от них денешься. Когда ведется расследование, нужно проверить всех подозреваемых, последить за ними. Кропотливая работенка. А у меня, как выяснилось, имеется большое количество потенциальных врагов, то бишь много мною сильно обиженных. Поэтому нужно набраться терпения и ждать. Ты мне лучше про вас расскажи. Как там Лариска поживает? Разведка донесла, у нее приключилась романтическая история.

Дочь Григория Семеновича была любимицей Свентицкого. Ей исполнилось двадцать пять лет, но она не то что не замужем, а даже не имела серьезных отношений с мужчинами, что начинало беспокоить родственников — не осталась бы старой девой. Хотя женщина завидная по всем статьям: и красивая, и эрудированная. Но вот недавно, говорят, совсем потеряла голову — начался бурный роман с каким-то москвичом.

— Так она вышла, наконец, замуж? — спросил Андрей Владиславович.

Григорий Семенович махнул рукой:

— Они же сейчас как? Живут, не расписываясь. Это называется гражданский брак.

— Так всегда называлось.

— Раньше это реже встречалось, а сейчас в порядке вещей. Вот и Лариска с Сергеем, по их словам, проверяют чувства.

— Сколько положено проверять?

— Испытательный срок уже окончился, — засмеялся Решетников, — на днях расписываются.

— Ой, ой, ой! — с наигранным испугом воскликнул Андрей Владиславович. — Поторопились. Я же не смогу приехать на свадьбу, врачи не отпустят. Вот беда так беда! Должен же у них быть свадебный генерал? — И, посерьезнев, спросил: — А со стороны какая оценка?

— По-моему, крепкая семейка получится. Парень стоящий, работящий. К ней относится выше всяких похвал и, знаешь, ведет себя очень по-родственному, как будто мы сто лет знакомы. Тактичный, общительный. Но не размазня и не подлизывается. Просто хороший характер.

— Кем работает?

— Мастером в автосервисе. Сначала он без всяких знакомств устроился механиком. Потом выяснилось, что просто ас в этом деле: чуть что, все бегут к нему с вопросами, и все-то Сергей знает. Так теперь перевели на должность мастера. У него в Москве есть квартира. Сначала думали сдавать. А теперь решили повременить. Он столько зарабатывает, что вполне хватает.

— Так здорово разбирается в автомобилях?

— Нет слов. — Григорий Семенович хохотнул. — Мы же и познакомились на этой почве. Мы с Лариской возвращались из Аксенихи, от дяди Васи, и застряли на полпути. Да еще в таком месте, где машин ездит мало, людей рядом нет, особенно на помощь рассчитывать не приходится. На наше счастье, мимо проезжал Сергей. Все объяснил, все исправил. Денег, разумеется, не взял. Я же вижу, парень с Лариски глаз не спускает, понравилась она ему, а вот телефон попросить стесняется. Так и уехал. Но дочка тоже была уже не в своей тарелке. Я потом сжалился и говорю: вот, милая, записал я номер машины нашего спасителя. По нему можно и адрес через ГАИ узнать. Захочешь — найдешь.

— Добилась своего?

— И очень вовремя. Сергей тоже, оказывается, порядком маялся. В Коленовске найти трудно — все же какой-никакой город. Так он нацелился рвануть в нашу деревню. Я сказал ему, что мы были в Аксенихе, так он туда собрался ехать. Деревня маленькая, наверняка все знают, к кому приезжает синий «жигуленок». Да вот Лариса опередила.

— Оба молодцы.

— Это не мне, это ты им скажешь. Они на днях тоже к тебе заглянут.

Заместителем главы управы по финансовым вопросам был совсем молодой человек, выглядевший старше своего возраста из-за своеобразной униформы, введенной в чиновничий обиход с достопамятных советских времен: костюм, белая рубашка, галстук. Казалось, такой наряд ему в тягость. Особенно в этот августовский день, когда город изнывал от жары.

— Долгопятов Анатолий Алексеевич, — представился он.

Плетнев сказал, что хотел узнать подробности заключения контракта на ремонт школы № 3. Выяснилось, что Анатолий Алексеевич работает здесь без году неделя, а контракт подписывал его предшественник, некто Склярский, ныне находящийся на пенсии.

— Получается, я напрасно пришел к вам, — сокрушенно сказал представитель «Глории». — Пролить свет на те манипуляции может только бывший заместитель.

— Думаю, что он-то как раз ничегошеньки вам рассказывать не станет. То есть стал бы, но всеми правдами и неправдами постарался заморочить голову. Я же в данном случае человек объективный, ни в каких махинациях не замешан, бояться мне ровным счетом нечего. Поэтому я охотно покажу вам все нужные документы.

Плетневу понравилась рассудительность молодого человека. Понравилось, что Анатолий Алексеевич взял инициативу в свои руки, не дожидаясь его вопросов.

— Из ваших слов я понял, что речь, возможно, идет о двойном ремонте. Это известный трюк для отмывания денег. Давайте рассмотрим все по порядку. Вы говорите, школа присылала письмо с просьбой поручить работы определенной фирме, без конкурса.

— Да, «Семицветику».

— Когда это, примерно, было?

Плетнев старательно подготовился к визиту в управу. Он достал блокнот, где были систематизированы подробности, которые удалось выяснить у школьного завхоза, и объяснил Анатолию Алексеевичу, когда было послано письмо на имя главы управы, и что отправили его не по почте, а директор школы лично, из рук в руки, передала его начальнику Долгопятова.

— Почему такая обстоятельность?

— Так фирмачи просили.

— Ладно, его все равно передали Склярскому. Поэтому нужно искать у нас, — сказал заместитель главы. Он вызвал секретаршу, попросил ее разыскать нужное письмо. Та быстро обнаружила его.

— Странно, — хмыкнул Анатолий Алексеевич, разглядывая бумагу. — Нет ни даты, ни исходящего номера. А резолюция Склярского есть. Очень странно. Только что там делался ремонт, и он разрешает проводить новый. Якобы из-за угрозы обрушения стены. Интересно, а учебный процесс был остановлен?

— Про это я не спрашивал, — признался детектив и тут же позвонил Николаю Николаевичу. Завхоз сказал, что в ожидании ремонта учеба не прерывалась.

Все больше удивляясь, Анатолий Алексеевич пытался разобраться в ситуации. Он оказался не только рассудительным, но и въедливым, четко знал, чего ему надо. Под стать ему была и педантичная секретарша Таня, быстро находившая нужные бумаги. Выяснилось: мало того, что учеба не прерывалась, так глава управы, с подачи Склярского, еще подписал постановление об открытии сети летних детских лагерей с дневным пребыванием в образовательных учреждениях. В этом списке оказалась и школа № 3.

— Черт знает что творится на белом свете, — нахмурившись, ворчал Анатолий Алексеевич. — Почему она вдруг здесь оказалась? Может, по ошибке за-собачили? Ошибиться-то мы всегда можем. Нужно посмотреть перечень учреждений округа, включенных в план капремонта. Такой обязательно составляется каждый год.

План нашелся — школы № 3 там не было.

— Наверное, она шла по программно-целевым мероприятиям по подготовке образовательных учреждений. Такие тоже составляются ежегодно.

Татьяной была найдена нужная программа, однако и там школа № 3 не упоминалась.

— Ничего не понимаю, — развел руками финансист. — На бумаге все гладко, школа в образцовом порядке. А на деле в нее вбухивают солидные средства. Нестыковочка получается.

— Появление загадочных денег? — осторожно поинтересовался Плетнев.

— Вот именно. Если школа не фигурирует нигде вплоть до реестра долговых обязательств, с какой стати бюджетные деньги переводились за ее ремонт строителям?

— При этом «Семицветик» не строительная фирма, а полиграфическая. Хотя ей разрешено заниматься ремонтной деятельностью.

Анатолий Алексеевич покачал головой:

— У меня нет большого опыта, и то мне известно, что непрофильная деятельность чаще всего служит лазейкой для махинаций. Однако, Антон Владимирович, все, что можно узнать у нас, вы посмотрели.

— А дальше?

— Дальше нужно смотреть непосредственно документы фирмы. В первую очередь акты о выполненных работах.

— В школе тоже есть экземпляры?

— Разумеется. Только сначала нужно посмотреть в фирме. Потом в школе. После чего сравнить.

Плетнев помолчал, обдумывая слова собеседника.

— То есть вы полагаете, фирма оперирует фальшивыми документами?

— Проверить нужно, — улыбнулся чиновник. — Сейчас подобные комбинации встречаются на каждом шагу.

Глава 2 °CВАЛКА ДРЕВНОСТЕЙ

Стоило Турецкому сойти на шумной, пропитанной выхлопными газами автостанции, как в глаза сразу бросился громоздкий желто-зеленый щит, призывающий челноковцев и гостей города посетить краеведческий музей, чтобы познакомиться с историей их края. Ниже были указаны часы работы, тут ничего оригинального нет — все музеи работают примерно одинаково, и адрес: Радищевская улица, дом 3. Это уже более ценная информация. Правда, никто из прохожих не знал, где такая улица находится. Тогда Александр Борисович начал спрашивать, как пройти к музею, однако это тоже не помогло. Он быстро понял тактическую ошибку: обращался к молодежи, которую в краеведческий музей и на аркане не затащишь. Первая же пожилая женщина подробно объяснила, как туда пройти.

Музей находился недалеко от монастыря, в каменном двухэтажном здании. Вход был не с улицы, а с противоположной стороны дома. Там была и вывеска, и расписание, и афиша о выставке местного резчика по дереву. На улицу же выходила гладкая, без окон, стена. Можно было сотни раз проезжать мимо и не узнать, что находится в этом здании.

Войдя в музей, Александр Борисович увидел сидевшую за хилым столиком контролершу, которая, закрыв глаза и блаженно покачиваясь в такт песне, слушала по радио Валерия Леонтьева. Появление незнакомца крайне удивило и даже встревожило женщину — не так-то часто сюда заходят неорганизованные посетители. Когда Турецкий объяснил, что ему нужен директор, контролерша понятливо кивнула. Если приходят по делам, не покупают билет, это в порядке вещей. А неорганизованный посетитель в такое время выглядит очень подозрительно.

— Алевтина Ивановна сейчас вышла в хранилище, — объяснила контролерша. — Вы подождите, я за ней сбегаю.

В ожидании директора Турецкий посмотрел в коридоре несколько стендов с данными о прошлом Челноковска, если верить, город возник в шестнадцатом веке. Заглянул в зал, где стояли искусные чучела животных, водящихся в окрестных лесах. Звери выглядели очень динамично. Казалось, лиса вот-вот убежит с мышкой в зубах, волк завоет, а любознательный горностай перепрыгнет с одной ветки на другую.

Вскоре в сопровождении контролерши появилась директор. Это была изящная, моложавая женщина в очках, типичный музейный работник. Одета в скромную кофту и юбку.

— Порошкова, — представилась она, протягивая руку, — Алевтина Ивановна.

Узнав о роде деятельности нежданного гостя, Порошкова пригласила его в свой кабинет — маленькую комнатку на втором этаже. Предложила Александру Борисовичу кофе, на что тот с благодарностью согласился. Кофе был в пакетиках «три в одном». В другое время Турецкий такой бы и пить не стал, но тут выбирать не приходилось. А в том, с каким гостеприимством директор предложила скудное угощение, было нечто трогательное, вызывающее сочувствие к этим святым людям, провинциальным музейным работникам, традиционно получающим — Турецкий это знал — сущие гроши. И было как-то странно заводить разговор об экспонатах, стоящих десятки тысяч рублей, жемчужинах их собрания.

— Алевтина Ивановна, сейчас в Интернете появился перечень пропавших и из вашего музея вещей.

— Да, после скандала в Эрмитаже все так делают. Правда, нам, в отличие от них, ничего не вернули. Вы что-нибудь сможете найти?

— Частично, кажется, уже нашли.

— Ой! — Директор схватилась за сердце. — Неужели? Что именно?

— Мы обнаружили потир, церковную чашу. Этот экспонат указан в вашем списке.

— Где же вы его нашли?

— Нашли в Москве, у его нынешнего владельца, который, скорей всего, не знал, что чаша ворованная. Мы пошли по цепочке — у кого он купил, оказалось, у одного человека из Самары. А дальше цепочка прервалась, этот продавец то ли случайно умер, то ли был убит. Вы знали Сергея Ивановича Козорезова?

— Нет, не слышала о таком.

— Сами понимаете, дело началось не с этой чаши. О ней мы узнали случайно. На владельца было совершено покушение, это солидный человек, генерал-лейтенант. Такое ловкое покушение, что преступники оставили очень мало следов. Поэтому мы рассматриваем несколько возможных версий, одна из которых привела меня в ваши палестины. Версия такая: возможно, похититель потира убирает свидетелей своей деятельности. Погиб Козорезов — и мы уже не можем спросить у него, каким образом попала к нему чаша. Если бы удалось покушение на генерала, мы и про Козорезова не узнали бы.

— Я понимаю, — вздохнула Порошкова. — Только не знаю, чем могу помочь?

Александр Борисович улыбнулся:

— Я этого тоже не знаю. Будем разбираться вместе. Сначала вы объясните мне, где находилась украденная чаша?

— В отделе хранения, так он называется.

— Что собой представляет помещение этого отдела — подвал с бронированными стенами, огромные сейфы, круглосуточная охрана?

— Ой, что вы! Это обыкновенная комната, правда, с решетками на окнах, и дверь зарешеченная. Там есть несгораемый шкаф, в котором в основном хранятся гравюры, книги, некоторые ценные экспонаты. Кстати, чашу тоже держали там же.

— То есть она не была выставлена для всеобщего обозрения?

— Да, во-первых, потир нуждался в реставрации. Во-вторых, таким дорогим экспонатам требуется специальная витрина с сигнализацией. У нас пока нет возможности для подобного оборудования.

До этих пор все вопросы Турецкого были подступами к главному: его интересовало, когда пропал экспонат. Однако Алевтина Ивановна не смогла дать внятного ответа. Она ссылалась на то, что в первую очередь обращала внимание на экспонаты, требующие экспертизы; что из-за страшной тесноты у музея нет нормальных условий для хранения.

— Сами понимаете, когда не знаешь, где что лежит, а найдешь — не знаешь, куда потом положить, навести порядок и проверить хозяйство крайне сложно. Поэтому делали инвентаризацию частями, по мере необходимости. Готовится выставка икон — пытаемся разобраться с ними; готовится выставка, скажем, крестьянского быта — просматриваем запасник и выбираем нужное. Потир в собрании находился давным-давно, я еще не работала, когда он здесь появился. Лежал себе да лежал в шкафу. И я была в полной уверенности, что находится там. Лишь когда стали делать проверку, обнаружили, что украден.

— Свентицкий сказал, что купил его перед отъездом из Самары, то есть два года назад. А кто у вас отвечает за сохранность экспонатов?

— У нас есть должность хранителя. Сейчас это Зубова Тамара Александровна.

— Давно она здесь работает?

— Почти три года.

— А до нее?

— Корзинкина Матрена Васильевна. Она совсем старенькая, ей сейчас за семьдесят.

— Хотя про женский возраст говорить рискованно, — улыбнулся Турецкий, — но раз уж вы сами начали, то скажите заодно, сколько лет Зубовой?

— Тамаре тридцать с хвостиком.

— Замужем?

— Да, — кивнула Порошкова и спросила: — Вы что, подозреваете ее?

Александр Борисович с виноватым видом развел руки в стороны:

— Служба такая. Вы же сами понимаете, что, если вещь пропала из хранения, перво-наперво подозрения падают на хранительницу. Она сейчас здесь?

— Вы хотите поговорить с ней?

— Не сейчас, позже. Сначала вы ответьте мне, пожалуйста, на такой вопрос. Насколько мне известно, в собрании музея имелась лупа адмирала Завьялова. Вещь редкостная, ценная. Почему она не указана в перечне пропавших экспонатов?

Алевтина Ивановна оторопело посмотрела на следователя:

— Да, это одна из жемчужин нашей коллекции! Только она не пропала — она на месте.

Меньше всего Щеткину хотелось ехать в собачий питомник, но пришлось. Александр Борисович настоятельно советовал поговорить с Юшиным.

Может, тот припомнит подробности беседы с Вертайло.

Как назло, Плетнев в этот день был занят по горло. Номинальный директор «Глории» Голованов во что бы то ни стало хотел переговорить с ним о какой-то реорганизации агентства. Молчаливый Китайкин тоже не смог поехать с Петром. Пришлось Щеткину отправиться в «Красную звезду» одному.

В питомнике его охватило ощущение дежа вю. Дежурил тот же самый капитан, что и в первый их приезд. И он опять провел Щеткина мимо вольеров с собаками к тому месту, где находился Юшин. Полковник сидел в той же камуфляжной рубашке, у его ног распласталась та же овчарка.

Когда оперуполномоченный поздоровался с ним, Иван Игнатьевич сразу заметно оживился:

— Ну, как там генерал-лейтенант? Дошли слухи, пошел на поправку.

— Совершенно верно. Уже разрешили ему вставать с кровати, ходить по палате, по коридору. Только вы-то откуда узнали?

— Да сказал кто-то, уже не помню кто.

Петр вздохнул:

— Жаль, что вы подобные вещи забываете. Я ведь, собственно, приехал к вам в надежде на вашу память.

— В принципе, я на память не жалуюсь. Склероза нет. Просто иногда не сразу что-то вспомнишь, но если как следует поднапрячься, все становится на свои места. А вам важно знать, кто мне сказал про Свентицкого?

— Да, это тоже. Но в первую очередь я хотел узнать про другой разговор. Только он состоялся уже давненько, его точно можно забыть.

Щеткин вкратце познакомил Юшина с ходом своей части расследования. О том, как в его поле зрения попали Вертайло, Гайворонский и Легостаев. Рассказал, что Вертайло уверенно назвал убийцей Гайворонского.

— Начнем с того, что Легостаева я совсем не знаю, — выслушав его, сказал полковник. — Что касается двух других и разговора с Вертайло, то постараюсь припомнить. Есть у меня, как у многих незрячих, кой-какие мнемонические правила, не буду вдаваться в подробности. Короче говоря, в пятницу, седьмого июля, командир наш, начальник питомника, ездил в Москву, в Министерство обороны. Там он узнал про гибель Гайворонского. Ему сказали, мол, раньше младший лейтенант служил в Косове. Ну, командир догадался, что, наверное, я его знаю, и на следующий день рассказал мне про Виктора. Это произвело на меня очень тяжкое впечатление. Бывает, что люди проштрафятся, жуликоватые, но при этом вызывают безотчетную симпатию. Вот Виктор был для меня таким человеком. Что угодно могли про него говорить, могли справедливо ругать, только мне он все равно нравился. Как Остап Бендер — аферист, но обаятельный. Тем более что Гайворонский не был закоренелым преступником, рецидивистом. С ним как раз тот случай, когда про человека говорят — оступился. Смерть его, можно сказать, героическая, показала истинную ценность. Он был человек порядочный. Тем более сейчас на общем фоне, когда у каждого есть какой-то скелет в шкафу. Я думал о Викторе целый день. А на следующий, девятого, неожиданно услышал голос Вертайло. Сначала думал, просто похож, но оказалось, он. Мы с ним маленько поговорили, и, конечно же, я сказал ему про Гайворонского. Ведь Михаил его тоже знал.

— А как он прореагировал на это сообщение? — поинтересовался Щеткин.

— Вот с этим сложнее, — хмыкнул Юшин. — О событиях я еще с грехом пополам могу рассказать. А передать чувства, тем более чужие, тут особый дар нужен — писательский. Таковым не обладаю. — Он на минуту задумался. — Как, говорите, он прореагировал? Скупо. Сказал: «Ишь ты, ай, ай, ай! Да будет ему земля пухом». Причем произнес это с прохладцей. Не было сожаления, да и искренности, пожалуй, не было.

— Вы поговорили про Гайворонского?

— Нет, Вертайло сказал, что торопится, мол, сегодня финал чемпионата мира по футболу, а ему еще ехать, и вообще дел много… Я понятно вам рассказал?

— Спасибо, да. Мне главное было выяснить, знал ли он о гибели Грайворонского или нет.

— Приятно слышать, что вы не напрасно ехали в такую даль, — сказал Иван Игнатьевич, вставая со скамейки. — Теперь позвольте, я вас провожу. Если один пойдете мимо вольеров, тут такой лай поднимется, что хоть святых выноси.

Глава 21 БУДНИЧНЫЕ ЗАБОТЫ

Капитан Санаев по-прежнему был уверен в виновности Павла Алферова и откровенно говорил об этом начальству, Меркулову и детективам из «Глории». Те вполне резонно пытались его разубедить, напоминали о презумпции невиновности, об отсутствии доказательств. Сергей Сергеевич в ответ только разводил руками и с простодушной улыбкой говорил:

— Ничего не могу с собой поделать. Уверен, Алферов тут каким-то образом замешан. Если не сам стрелял, то ознакомил преступников с маршрутом, сказал время.

Дело даже не в детекторе лжи. Как раз муровцы сумели разубедить капитана в стопроцентной надежности хитрого аппарата. Тем не менее его постоянно не покидало ощущение, что водитель Свентицкого хитрит, что-то скрывает, недоговаривает. У Санаева крепкая хватка, он надеялся, что после его допросов сержант выложит все начистоту. Действительно, Павел отвечал на вопросы достаточно искренне, а в результате концы с концами не сходились, и капитан мучился из-за того, что не удается понять логику развития событий.

Больше всего Сергея Сергеевича удручало отсутствие у Павла внятного алиби во время второго покушения. Поведение водителя во время первого тоже не внушало доверия. Говорит, никаких примет преступника не помнит, догонять его не стал. Сначала пытался, а потом махнул рукой и бросился помогать генералу. Такое поведение можно понять, хотя тут тоже чепуха получается: каким образом о покушении узнала жена Свентицкого? Нужно будет и этим заняться. Однако в первую очередь необходимо уточнить, где Алферов провел ту ночь.

Капитан придумал план, пусть бесхитростный, зато способный дать нужный эффект. Надо было встретиться и, якобы случайно, разговориться с матерью Алферова на улице. По просьбе Сергея Сергеевича оперативники разузнали о родителях сержанта. Отец работает водителем инкассаторской машины. Уже сама по себе такая работа не располагает к излишней общительности, всякие новые знакомства нежелательны. К тому же Алферов-старший по натуре человек замкнутый. Другое дело мать. Раньше Вера Петровна работала секретаршей в научно-исследовательском институте, сейчас на пенсии, иногда подрабатывает по мелочам, в основном сиделкой у больного человека или нанимается последить за котом, когда хозяева уезжают в отпуск. Остальное время она проводит дома, по утрам регулярно ходит в близлежащий универсам «Копейка». Женщина словоохотливая, можно сказать, болтливая. Этой маленькой слабостью необходимо воспользоваться. Кто-то из сотрудников прокуратуры во время такой «случайной» встречи должен разговориться с ней и попытаться узнать про Павла.

Проще всего, если это окажется школьная знакомая Павла, его одноклассница. Вряд ли Вера Петровна помнит их всех — с того времени, как сын окончил школу, прошло семь лет. На всякий случай решили посоветоваться с классной руководительницей Алферова. Даже та не очень много знала о своих бывших учениках. Из того, что Ольга Павловна рассказала, заинтересовались лишь Людмилой Усольцевой, которая вскоре после окончания школы вышла замуж за итальянца и уехала жить в Неаполь. Для школы это было такое нашумевшее событие, что об этом знали не только одноклассники, но слухи дошли до их родителей тоже. Сейчас Людмила по-прежнему живет в Италии, и не будет большого риска, если ровесница Павла, оперативница Лена Курдюкова, «сыграет» перед его матерью роль Усольцевой.

Утром Вера Петровна Алферова вышла из дома. В сумке у нее лежала пустая трехлитровая банка. По вторникам привозили вкусное и, главное, дешевое фермерское молоко, цистерна останавливалась недалеко от их дома, и Вера Петровна вышла пораньше, чтобы занять очередь. Машина приедет через полчаса, пока же можно постоять на свежем воздухе, посудачить о том о сем.

— Вы последняя? — спросила ее подошедшая молодая женщина.

— Пока за мной никто не занимал, — обернувшись, ответила Алферова.

— Ой, Вера Петровна, здравствуйте! — воскликнула женщина. — Вы меня не узнали?

— Чтой-то не припомню.

— Я — Люда Усольцева, с вашим Пашей в одном классе училась.

— Ай, Людочка, милая, действительно не признала. Сколько лет, сколько зим. А ведь ты, сказывали, за границей живешь.

— Да, в Италии. Приехала родителей проведать. Я ведь каждый год приезжаю, и они ко мне раз в год ездят.

Если до этого времени Елена волновалась, то сейчас, поняв, что собеседница все приняла за чистую монету, успокоилась.

— Ну и как там, в Италии? — спросила Вера Петровна. — Небось, такого молочка нет?

— Такого нет, и творога рыночного тоже нет. Поэтому я, когда приезжаю, обязательно все это покупаю. И черный хлеб тоже наворачиваю со страшной силой! Жутко в Москве поправляюсь! Ой, да что это я все о себе. Вы лучше скажите, как дела у Павлика? Он женился?

— Нет еще, говорит, рано меня бабушкой делать.

— Девушка-то хоть есть у него? Или даже не одна, а много? — Людмила рассмеялась. — Он ведь симпатичный парень.

Вера Петровна обиженно поджала губы:

— Не сказала бы, что много. Лучше бы уж так. А то ведь прикипел к одной, а она замужняя.

— Это не Светка Снежко? Была у него в школе такая зазноба.

— Как же, как же, помню Светочку. Славная девушка. Она была замужем, да развелась, бедняжечка.

— Я слышала.

— Хорошо хоть детей нет. Каково по нынешним временам одной ребятенка воспитывать! А у тебя, Людочка, детки есть?

— Моему сыну скоро пять лет стукнет. — Тут Курдюкова сказала сущую правду, только не о неведомой Людочке, а о себе, и перевела разговор в нужное русло: — Неужели Павлик не может найти себе незамужнюю девушку?!

— Ну, мы с ним эту тему не обсуждаем. Думаю, может, но не хочет.

— Если та женщина замужем, как же они встречаются? — удивилась Лена. — Даже у нас, в Италии, где полно жилья, такие свидания организовать сложно. Особенно по ночам.

— Если бы я знала, Людочка, — вздохнула Алферова. — Видать, что-то находят. Он и свои выходные не всегда дома проводит.

— Павел кем работает?

— Сейчас он при штабе шоферит, генерала одного возит.

— И сегодня на работе?

— Как же иначе? Где ж ему еще быть? — сказала Алферова.

Женщины помолчали. Уже было одиннадцать, а молочная машина еще не приехала.

— Они всегда опаздывают, — объяснила Вера Петровна. — Сейчас такие пробки, что точно рассчитать трудно.

— Вот жалость-то! Мне нужно ехать за билетом. Боюсь, не дождусь молока, — вздохнула Курдюкова, с трудом сдерживая улыбку: что бы она делала с этим молоком, если бы пришлось купить. — Так что я побегу. Павлу привет!

«Не такая уж простая эта женщина, — думала Елена, возвращаясь в управление. — Соврет — не дорого возьмет. Сказала, что Павел сегодня на работе. То, что выгораживает сына, это понятно. А вот насчет его замужней пассии проговорилась. Такая информация капитану наверняка пригодится».

Свой разговор с Алферовой Елена пересказывать Санаеву не стала — во время беседы в кармане ее куртки работал портативный диктофон. Поэтому у Сергея Сергеевича была возможность послушать целиком весь диалог.

Каждый телефонный разговор с Турецким придавал Антону уверенности. Вроде бы Александр Борисович говорил самые что ни на есть обычные слова, однако действовали они на Плетнева ободряюще. Уже одно сознание того, что он работает бок о бок с известным специалистом, позволяло ощутить твердую почву под ногами. Правда, иной раз такая уверенность исчезала, и тогда Антону требовался допинг. В такие моменты он жаловался Турецкому, а тот его быстро успокаивал, не прилагая никаких усилий. Майору было достаточно слышать чуть ироничный голос «важняка». Вот и сегодня Плетнев говорил хнычущим голосом:

— Александр Борисович, это не работа, а черт-те что! Я думал, у сыщиков совсем другая жизнь.

— Что тебя не устраивает, Антон?

— Ну как же! Я надеялся, что будут погони, засады, драки, стрельба.

— Так была же стрельба, — удивился Турецкий. — В генерала стреляли. Или этого тебе мало?

— Вы же понимаете, я имею в виду совсем другое. Я думал, у нас, как у детективов, будет живая, рисковая работа, какое-то разнообразие. А вместо этого я хожу на приемы к каким-то бюрократам, читаю какие-то бумажки, проверяю цифры. От этого опупеть можно.

— Понятно, — прервал его излияния Александр Борисович. — Ты хочешь такой романтики, при которой в тебя стреляют. Боюсь, Антон, что в любой шарашкиной конторе, если кому-нибудь не понравится, что ты проверяешь их бумаги, могут и стрелять, и ножом пырнуть, и машину взорвать. Запомни, ты своими проверками ходишь по лезвию бритвы, и не очень-то расслабляйся. Кто-то из тех, по чьим следам мы идем, организовал покушение на Свентицкого. Значит, где-то существует опасный преступник, и каждый из нас сейчас рискует. В том числе ты. Поэтому хватит ныть, господин Плетнев, ходите, проверяйте и помните, что вас всегда подстерегает опасность… Все, Антон, заболтался я с тобой, мой телефон вот-вот разрядится.

План действий на сегодняшний день у Плетнева уже был намечен. Перво-наперво нужно встретиться с Вересаевым и посмотреть акты о ремонте школы, потом то же самое придется сделать непосредственно в школе.

Он позвонил Вересаеву домой. К телефону подошла жена, которая ошарашила Антона:

— Дмитрий Михайлович еще не вернулся.

— Как так? Он же должен был прилететь из Австрии в воскресенье, у него билет.

— Зачем-то ему пришлось задержаться в Вене. Даже не стал объяснять мне причину.

— Когда же он прибудет?

— Этого Дмитрий Михайлович еще не знает. Сказал, что, как только освободится, сразу возьмет новый билет.

Новость не из приятных. Задерживается на неопределенное время. Вдруг он, чего доброго, решил вообще там остаться? Тогда следствие можно считать законченным. Раз остался, значит, боится возвращаться, значит, виноват. Что ж, посмотрим. Ну а теперь нужно поехать в школу. Анатолий Алексеевич посоветовал сравнить акт о ремонте и там, и в «Семицветике». От перемены мест слагаемых сумма не меняется.

Антон позвонил Брюшкову, тот как раз направлялся в школу. Завхоз спросил:

— Предупредить директора о вашем приезде?

— Николай Николаевич, пожалуй, лучше не предупреждать. Ничего плохого о вашем директоре не думаю, я ее знать не знаю. Только раз уж мы проверяем документы, раз существует теоретическая возможность какую-то бумажку спрятать, утаить, лучше будет, если я нагряну неожиданно.

Согласившись с ним, завхоз рассмеялся:

— Вы учтите, Щука… ой, простите, директор часто уезжает по разным делам. Если я не смогу ее предупредить о вашем визите, вы можете проехаться вхолостую. Вы человек везучий?

— Я человек невезучий. Но мне так часто в жизни не везло, — улыбнулся Плетнев, — что по теории вероятности скоро должна начаться полоса удачи. А почему Щука? Ее фамилия Щукина?

— Фамилия Тюнькова. Но у нее такое худое лицо, мелкие зубы, что ученики прозвали ее Щукой. А потом и учителя стали так называть. Правда, несмотря на хищную внешность, она очень доброжелательна, интеллигентна…

Очевидно, в жизни Антона наступила удачная полоса — директрису он застал. Это была женщина средних лет, с худощавым, нездорового цвета лицом и гладко зачесанными волосами, что придавало ей то самое сходство с рыбой, которое подметили школьники. Детектива она встретила в высшей степени доброжелательно, вызвала бухгалтера, велела той принести все нужные бумаги.

Хотя для Антона подобное дело внове, он заметил, что на актах, предоставленных ЗАО «Семицветик», нет ни даты составления, ни упоминания о периоде выполненных работ. Директор и бухгалтер не смогли объяснить эту странность. Обе женщины плохо разбирались в бюрократических хитросплетениях. Тогда Плетнев прямо при них позвонил в управу Анатолию Алексеевичу и объяснил ситуацию.

— Школа тут ни при чем, — ответил Долгопятов, — и не таких вокруг пальца обводят. Думаю, «Семицветик» нажился на бюджетных деньгах, завысив стоимость работ. Только не здесь, а в своих отчетах, в фирме. Поэтому-то их и нужно сравнить.

Антон покидал школу с ощущением того, что он не приблизился к разгадке, а отдалился от нее. Даже если Вересаев нажился на двойном ремонте школы, это никак не отвечало на вопрос о его притязаниях на помещение, обещанное фонду «Рукопожатие».

Вечером он позвонил Кате. Она сказала, что в пятницу у нее день рождения.

— Если я надумаю отметить в субботу, ты придешь?

— Спасибо, постараюсь.

— Или тебя что-то может задержать?

— Всякие случайности бывают, но, надеюсь, приду. Ну, если вдруг не приду, без меня повеселитесь.

— Если не придешь, я отмечать не буду. Все подруги придут с кавалерами, а я буду как белая ворона. Я давно не отмечала, могу и в этот раз пропустить.

— Приду, приду, — поспешил заверить ее Антон. Ему стало жалко Катю, которая из-за неудавшейся личной жизни сама себя лишала праздников. Почему не прийти, не сделать человеку приятное?..

Несмотря на все свое самообладание, Турецкому не удалось скрыть растерянность.

— То есть как это — на месте? — тупо переспросил он. — Может, мы говорим о разных вещах?

— Почему о разных? — удивилась Алевтина Ивановна. — Вы же спросили про лупу адмирала Завьялова, нашего легендарного земляка? Это — единственная принадлежащая Николаю Гавриловичу личная вещь, имеющаяся в нашем собрании. Можно сказать, жемчужина музея, о ней говорится во всех проспектах. Тут никаких вариантов быть не может. Не знаю, почему вы считаете ее пропавшей.

— Дело в том, что самарский коллекционер Козорезов погиб при весьма подозрительных обстоятельствах. Определенные факты наводят на мысль об убийстве. Самый главный из них: у погибшего пропали ключи от квартиры, и, очевидно, убийца сразу после смерти Сергея Ивановича побывал там. Надо полагать, не ради праздного любопытства, а с целью грабежа. По мнению сына Козорезова, который постоянно живет и работает в Тольятти, единственное, что пропало, так это завьяловская лупа. Читая мелкий шрифт, Сергей Иванович пользовался ею, она лежала в определенном месте, а сейчас ее нет.

— Может, то была подделка?

— Вы же прекрасно понимаете, Алевтина Ивановна, что фальшивку воровать не станут. Лучше скажите, когда вы в последний раз видели эту «жемчужину» вашего собрания?

— Несколько дней назад. Когда делали с Зубовой проверку, тогда и видела.

— А до этого?

— Что — до этого? — не поняла Порошкова.

— Вы говорите, в последний раз видели несколько дней назад. А когда видели лупу в предпоследний раз?

— У-у-у, — протянула директор, — перед этим давно видела. Уже и не упомню когда.

— Но при Зубовой или еще при Корзинкиной?

— При Зубовой, — твердо сказала Алевтина Ивановна. — Когда Матрена Васильевна уходила, а Тамара принимала фонды, тогда видела.

— Не часто смотрите, — заметил Турецкий.

— Так ведь нужды не было. Вот на следующий год будет юбилей Завьялова, хотим подготовить выставку. Тогда лупа и потребуется. В обычное время руки до всего не доходят. Мы же бюджетная организация, денег нам выделяют очень мало. Нам в хранение позарез нужна еще одна штатная единица, так я несколько лет во всех инстанциях пороги обиваю и все без толку.

Директор почувствовала, что в глубине души следователь неодобрительно относится к ее работе, поэтому с жаром пыталась рассказать ему о насущных бедах музея.

Александр Борисович помолчал. Потом сказал:

— Ладно, зайдем с другого конца. Вы хорошо знаете мужа Тамары Александровны?

— Да, конечно. Он часто у нас бывает.

— Зачем?

— Ну, за женой на машине заезжает. Или, скажем, на открытия выставок приходит.

— В хранилище он тоже может зайти?

— В принципе, это не положено. Но я не знаю. Может, Тамара его пускает, все-таки свой человек, не посторонний.

— Вообще-то, свой он только для жены, а для хранилища посторонний, — хмыкнул Турецкий. — А как он выглядит, этот Зубов?

— Высокий, лет сорока, шатен…

— Борода, усы есть?

— Да, у него такая, — она провела ладонью от одного уха до другого, — шкиперская бородка.

— Кожаная куртка у него имеется?

— Да, — оживилась Алевтина Ивановна, — коричневатая. А вы откуда знаете? Вы Валерия видели?

— Не видел, — почти со злостью ответил Турецкий. Его начинала раздражать эта святая простота, под носом у которой, судя по всему, спокойно действовали жулики. — Зубов где работает?

— Вот этого я точно не знаю. Раньше Валера на фабрике металлоизделий работал, а потом она закрылась. Кажется, теперь каким-то бизнесом занимается. Можно у Тамары уточнить. Позвать ее?

— Нет, спасибо. Больше того, Алевтина Ивановна, у меня к вам огромная просьба: ничего не говорите Зубовой о моем визите и о нашем разговоре.

И уж тем более мужу ее, товарищу Зубову, если он случайно зайдет на очередной вернисаж, — не удержался и съязвил Александр Борисович. — Ни в коем случае. Есть некоторые настораживающие факты, все они будут проверяться. Я скоро уезжаю в Москву, этим займется городская милиция. Понадобится, так вернусь.

— А моя помощь потребуется?

— Причем очень большая, — сказал Александр Борисович и объяснил: — Вам нужно работать с Зубовой по-прежнему как ни в чем не бывало. Считайте, что ваше отношение к ней ничуть не изменилось. Если заметите что-нибудь подозрительное, мотайте на ус, запоминайте. Однако никоим образом не показывайте, что она находится, ну, скажем, под наблюдением.

— А если мне понадобится вдруг сообщить что-нибудь важное?

— На всякий случай я оставлю свои московские телефоны. — Турецкий дал ей свою визитку. — Правда, в другой город всегда звонить сложно и дорого. А куда звонить в Челноковске, я пока не знаю. Сейчас я схожу в горотдел милиции, разыщу там начальника оперативно-розыскного отдела, все им объясню. Они вам позвонят и сообщат свои телефоны.

В милиции, которую Александр Борисович разыскал примерно с таким же трудом, как и музей, он все подробно рассказал молодому капитану, начальнику оперативно-розыскного отдела.

— Насколько я знаю, у нас в городе художников, можно считать, нет, — сообщил тот. — Есть один, но он рисует на тканях. Платки всякие делает, продает. В газете еще художник есть. Только они такие непрактичные ребята, я обоих хорошо знаю, что еле-еле сводят концы с концами. О дополнительных заработках там речи нет. Скорей всего, авантюры с подделками проворачиваются через Самару, там художников навалом.

— Другая крайность — когда слишком много, трудно проверить, — заметил Турецкий и тут вспомнил про Хачика, с которым сидел в кутузке, и как тот ему рассказывал про редкого умельца из когорты тех, кто способен подделывать эмали.

Александр Борисович позвонил Плетневу:

— Антон, ты хорошо помнишь месторасположение нашего любимого кафе «Фортуна»? Мне понадобился телефон ближайшего к нему отделения милиции, где я недавно провел одну из романтических ночей.

— Начальника?

— Желательно. Остальным придется слишком долго объяснять ситуацию.

— Когда дозвонюсь, что ему сказать?

— А это долго объяснять. Просто скажи, что я позвоню ему через десять минут после того, как ты скажешь мне его телефон. Валяй.

Вскоре Плетнев сообщил ему нужный номер, и Турецкий набрал его.

— Товарищ майор, когда я единственный раз сидел в вашем «обезьяннике», моим соседом оказался некий художник по имени Хачик. Он представился мне как ваш постоянный клиент. Не вспомните, о ком я говорю?

— Прекрасно знаю его. Хачатур Суренович его зовут. Он действительно у нас гостил не один раз. Хотя не злостный нарушитель.

— Мне тоже так показалось. Сейчас я нахожусь в Самарской области, и, представляете, мне неожиданно понадобилась его консультация по художественным вопросам. Могу я узнать координаты этого Хачатура?

— Адрес? Запросто.

— И телефон, если можно.

— Сейчас я распоряжусь, не кладите трубку. — Последовала пауза, в течение которой он отдал нужное распоряжение. Потом майор сказал: — Только приготовьтесь к тому, Александр Борисович, что дома его застать крайне сложно. Во-первых, у него есть мастерская, во-вторых, он часто ночует у всяких друзей, которых у него видимо-невидимо.

— Стиль его жизни я сразу понял, — сказал Турецкий. — Все-таки попытаюсь позвонить. А нет, так в Москве сразу поеду по адресу. В любом случае будет какая-то экономия времени.

Получив нужные данные, Александр Борисович сразу же позвонил художнику. К телефону подошла женщина, как выяснилось, жена сына. Хачатура Суреновича дома не было, когда будет — неизвестно. Следователь пытался выяснить закономерности в режиме художника, однако таковых не оказалось.

Жена сына только жаловалась, что свекор редко бывает дома.

— Он вбил себе в голову, будто нам мешает, и старается появляться здесь пореже. Хотя это совершенно не так, все тут его любят, а ему кажется, что мешает. Зачем, говорит, буду мозолить глаза молодежи? В результате мы все время беспокоимся, не случилось ли с ним чего-нибудь.

— Вы бы купили ему мобильный телефон.

— У него в каждом кармане по мобильнику. Только он их включает, когда сам звонит сюда.

— Звонит часто?

— Каждый день. Он обязательно должен поговорить и с внучкой, и с внуком. Иначе, говорит, у него нет вдохновения.

— У меня к вам большая просьба, — сказал Александр Борисович. — Когда он будет звонить, передайте, пожалуйста, что мне требуется его консультация по художественным вопросам. Сейчас я нахожусь далеко от Москвы, но скоро приеду, и, очевидно, в воскресенье нам нужно будет связаться.

Глава 22 ОБОРОТЕНЬ В ПОГОНАХ?

Хоть и звонил Турецкий жене регулярно, раз, а то и два в день, но все равно Ирина Генриховна скучала по нему. И разумеется, тревожилась — муж недавно выкарабкался из тяжелой болезни. Вдруг произойдет какое-нибудь осложнение? Тем более что питание там у него не самое лучшее. Ходит по каким-нибудь случайным кафе или, чего доброго, перехватит на ходу хот-дог, запьет кока-колой и будет сыт до вечера.

Огорчало и то, что Ниночка так быстро улетела в Англию. Ирина Генриховна надеялась, что дочка побудет в Москве до конца августа. Однако у нее за год кембриджской жизни появились подруги. Судя по всему, хорошие девушки. Нина взахлеб рассказывала о них, показывала фотографии. Они каждый день перезванивались и договорились встретиться задолго до начала занятий в колледже, чтобы отдохнуть вместе, поехать на море, где у родителей одной из девочек был большой дом, чуть ли не замок. Подобная самостоятельность Нины настораживала мать, мало ли что может случиться в чужой стране!

От дурных мыслей немного отвлекал Васятка Плетнев. Сейчас он жил у Турецких. Но каникулы скоро заканчиваются, учиться будет в школе у себя, в Медведкове. Там вроде бы хороший класс, и не имеет смысла переводить Васю в другую школу. Придется ей иногда подъезжать туда, как это бывало в прошлом году. Случалось, что Антон допоздна занят. Тогда Ирина Генриховна, к неудовольствию Турецкого, сидела с Васей. К неудовольствию примешивалась и ревность. Александр Борисович знал, что Плетнев неравнодушен к его жене. Но тут он мог быть спокоен, Ирина не позволит себе ничего лишнего. Да и Антон проявил неожиданную тактичность в своем поведении. К тому же они видятся очень мало, когда Плетнев возвращался, Ирина Генриховна уезжала. Сейчас Антон тоже сильно занят. Оно и понятно — на первый взгляд, дело Свентицкого простое. Однако, когда мало следов, приходится метаться из стороны в сторону. Хорошо бы ему помочь, пока муж в отъезде. Но чем?

Ирина Генриховна припомнила все, что рассказывали ей Саша и Плетнев. Вспомнила свой разговор с женой Свентицкого. Обдумала каждую фразу Натальи Викторовны, проанализировала ее поведение. Если и можно к чему прицепиться, так это к тому, как она узнала про покушение. Говорит, почувствовала безотчетную тревогу, вышла на лестничную площадку, выглянула в окно… Из психиатрии известно, что большинство безотчетных тревог имеют вполне объяснимую причину. Что она потом сделала? Вышла во двор, видит — все бегут, побежала в ту же сторону. Там услышала про черную «Волгу», узнала у милиционера, куда она уехала… Милиционеру откуда это знать? Это даже не «скорая помощь». Случайная, неподотчетная ему машина…

Есть тут какая-то закавыка, нужно еще раз поговорить с женой Свентицкого. Впрочем, сначала лучше поговорить с милиционером, который там стоял.

Ирина Генриховна позвонила в ближайшее к Фаянсовому переулку отделение милиции и после долгих переговоров выяснила, что на место покушения приехали не их милиционеры, а муровские. Позвонила по сотовому Щеткину, который многих знал в МУРе. Петр был на задании в Черемушках.

— Я могу выяснить это завтра, — сказал он.

— Петя, время не терпит.

— Никак вас охватил охотничий азарт?

— Как всякому дилетанту, мне кажется, что иду по верному следу, — призналась Турецкая. — Пока не пропал запал, можно я кому-нибудь попытаюсь позвонить прямо сегодня?

— Не хотел вас утруждать, думал сам выяснить. Но если такой боевой настрой, то пожалуйста. Кураж сбивать не надо.

Он продиктовал ей телефоны оперативного отдела, велел при разговоре сослаться на него. Ирина Генриховна дозвонилась до начальника, который, проверив протоколы, назвал обоих оперов, выезжавших в тот день с бригадой на место покушения. Турецкая поговорила с обоими. Оба утверждали, что никто не спрашивал у них, в какую больницу уехала черная «Волга». Ни одна женщина не представлялась женой Свентицкого. Они говорили настолько уверенно, что можно было не сомневаться в точности их слов.

Оставалось поговорить с самой Натальей Викторовной. Турецкая позвонила ей, — ответа не было. Набирая ее номер чуть ли не каждые пятнадцать минут, Турецкая застала жену генерала дома только около пяти часов вечера и попросила о встрече, сказав, что открылось некое странное обстоятельство.

— Я недавно вернулась и очень устала, чтобы сегодня куда-то ехать.

— А я буду в вашем районе, — схитрила Ирина Генриховна, — и могла бы, если вы не возражаете, зайти. Думаю, отниму у вас несколько минут.

— Тогда назовите точное время, чтобы я не залезла в ванную или не легла спать.

Договорились, что Ирина заедет к половине восьмого. Она хотела к семи, но оказалось, в это время Свентицкая любит смотреть последние известия.

Жене генерала приходилось ежедневно ездить в больницу, наверняка она нервничала. Турецкая ожидала увидеть перед собой изможденную страданиями женщину. Когда же хозяйка открыла ей на звонок дверь, едва не ахнула — так хорошо выглядела Наталья Викторовна. Можно было подумать, что она не дежурила возле больного мужа, а вернулась из приморского санатория. Глаза не подведены, губы не накрашены, как при первой встрече, а выглядит очень молодо. К тому же видно, что недавно побывала в парикмахерской, вернее, в каком-нибудь дорогущем салоне красоты.

Свентицкая сразу предложила ей кофе, Ирина Генриховна согласилась. Застолье придает беседе неофициальный оттенок. Будто это не допрос, а задушевный разговор двух хороших знакомых.

— Наталья Викторовна, — помешивая кофе ложечкой, сказала Турецкая, — когда я говорила о некоем новом обстоятельстве, то имела в виду следующее. Дело в том, что стрелявший, побежав за левый угол дома, так следует из показаний Алферова, оказался в тупике. Чтобы выбраться, ему пришлось бы или спрятаться на стройке, или вернуться той же дорогой в переулок. На стройке оставаться рискованно — оперативники могли приехать с собаками. Скорей всего, стрелявший вышел, переодевшись. Тут настораживает одна деталь. Вы обратились с вопросом к милиционеру. То есть он был в форме?

— Да. Как бы иначе я его узнала?

— Так вот, в оперативной бригаде, приехавшей на место, оба работника милиции были в штатском. Значит, тот, к кому вы обращались, был преступником. Вы сможете описать его внешность?

— Ну, я не знаю, — растерянно произнесла Свентицкая и, насупив брови, задумалась. — Я была так сильно взволнована, испугана. Совершенно не обратила внимания на внешность. По-моему, мужчина средних лет, рост выше среднего, кажется, светлые глаза…

— Усы, прическа?

— По-моему, усов не было. Прическу тоже не заметила, он был в фуражке…

— То есть это офицер?

— А может, в пилотке. Точно не помню. Кажется, он был в головном уборе.

— Вы все-таки постарайтесь припомнить, — сказала Ирина Генриховна. — Не обязательно сейчас. С ходу это трудно, а потом, возможно, что-то возникнет. Мы попытаемся найти еще других свидетелей, там же было достаточно много людей. Глядишь, удастся составить фоторобот. Вы не откажетесь помочь нам?

— Само собой.

— Мы вернемся к этому вопросу через несколько дней. А пока я вас оставлю.

Хозяйка проводила визитершу до лифта. Турецкая заметила, что сейчас Наталья Викторовна выглядела уже не так хорошо, как полчаса назад.

Глава 23 ЖЕНСКИЙ ДЕНЬ

Рано утром Плетневу позвонил из госпиталя генерал-лейтенант, бодрым голосом поинтересовался:

— Каковы ваши успехи, Антон Владимирович?

— Пока особенно похвастаться нечем. На мой взгляд, расследование продвигается крайне медленно, топчемся на месте. Вся беда в том, что практически нет свидетелей покушения. Мы уже вертимся и так и сяк, пытались узнать марку или хотя бы цвет машины, на которой уехал стрелявший. Никто толком ничего не видел. Те мерзавцы старательно подготовились.

— Хочу вам помочь по мере сил и возможностей. Правда, других свидетелей, кроме себя, предложить не могу. А вот помощника сосватаю. Полковник Дробышев Кирилл Владимирович, это мой помощник, но согласен стать и вашим.

— Чем он может помочь?

— Разобраться в том, в чем без пол-литра не разберешься. Ни вы не разберетесь, ни я. Ему известны многие бюрократические хитросплетения.

— Что вы имеете в виду, товарищ генерал-лейтенант?

— Вчера он разговаривал насчет оформления документов о предоставлении помещения для нашего фонда «Рукопожатие» с Анатолием Алексеевичем, новым заместителем главы управы.

— Знаю такого, — сказал Плетнев.

— Он тоже вас знает и рассказал Дробышеву про ваш визит к нему, чем вы интересовались. Полковник изъявил желание ввести вас в курс дела. Там имеется тонкость в отношении непосредственно здания и земли, на которой оно расположено. Там же разные собственники. Вам целесообразно поговорить с ним. Мне кажется, беседа может помочь следствию.

Совет генерал-лейтенанта порадовал Антона. Одно дело, когда приходится уговаривать о встрече, когда чувствуешь нежелание человека иметь с тобой дело, когда на тебя обрушиваются всяческие отговорки, ссылки на чудовищную занятость. Тогда поневоле руки опускаются. Если же человек добровольно вызвался помочь, уже за одно это нужно быть ему благодарным.

Не откладывая дела в долгий ящик, Плетнев позвонил Кириллу Владимировичу, и тот сказал, что готов сегодня встретиться с детективом в промежутке с двух до трех.

— У нас в это время обеденный перерыв, поэтому не проводится никаких совещаний. За остальное время ручаться не могу.

— Вам же тоже нужно пообедать.

— Я сейчас на китайской диете, — засмеялся Дробышев. — Приходилось сталкиваться?

— Даже не слышал.

— Завидую вам белой завистью. Четыре ложки вареного риса и стакан минеральной воды. Такой обильный обед много времени не занимает. Подъезжайте, если сможете.

Антон появился в его кабинете ровно в два.

У полковника было холеное, гладко выбритое лицо, редкие волосы зачесаны назад, голубые глаза поглядывали на собеседника с ироничным прищуром. Говорил серьезно, однако все время казалось, будто силился сдержать улыбку.

Кирилл Владимирович сказал:

— Узнал я в управе у Анатолия Алексеевича, что ваше детективное агентство заинтересовалось нашими проблемами. И как-то мне даже совестно сделалось. Ведь шеф всегда рассказывал мне о встречах с Вересаевым и юристом, переговорах с ними. Я думаю, что эти люди не могли участвовать в покушении на генерала.

Плетнев насторожился:

— То есть вы хотите сказать, что мы идем по ложному следу?

— А разве это ваша единственная версия? — вопросом на вопрос ответил Дробышев.

— Нет, одна из нескольких.

— И, надеюсь, не основная. Я уже поделился своими сомнениями со специалистами, есть у меня толковые знакомые в арбитражном суде. Они тоже считают мою точку зрения обоснованной.

— Значит, по-вашему, Вересаев и его фирма — это ложный след?

Дробышев улыбнулся и покачал головой:

— Ой, чует мое сердце, вы ждете, что я вас обижу. А этого не будет. Поскольку вы молодцы — напали на след крупных мошенников, не знаю, как их определить, экономических или производственных. Только покушаться на Свентицкого, пытаться его убить у них не было ни малейшего резона. Вы же прекрасно понимаете, что преступников в первую очередь ищут среди тех, кому это выгодно. Так вот, «Семицветику» гибель генерала не давала ровным счетом никаких преимуществ.

— Тем не менее фирмачи упорно пытались завладеть его помещением, — возразил Антон.

— Вы сказали про его помещение. А такого у генерал-лейтенанта нет и отродясь не было.

— В перспективе намечалось.

— Да нет же! — всплеснул руками Кирилл Владимирович, словно удивленный непонятливостью собеседника. — Свентицкого не собирались делать собственником тех двух этажей в особняке на Новокузнецкой. Он был бы там и, надеюсь, будет гостем.

Даже не арендатором, его фонд просто хотели там приютить, пустить в буквальном смысле на правах бедного родственника. Надолго или нет — сейчас это значения не имеет, там даже сроки не обговаривались. И все эти переговоры, которые вели с ним сам Вересаев и его юрист, были всего лишь разведкой, нужной им для более серьезного дела. Я много об этом думал, мысленно поставил себя на их место, и скоро вы сможете проверить правильность моих выводов. Если мой расчет верен, — он опять улыбнулся, — у вас на крючке окажется такая крупная рыба, за которую на вас обрушится шквал наград.

Плетнев слушал этого иронически глядящего на него человека и пытался понять, насколько тот искренен. А вдруг полковник вошел в сговор с Вересаевым и теперь пытается отвлечь внимание сыщиков от нужной цели, сбить их с верного курса? Возможно, помощнику тоже выгодно физическое устранение Свентицкого? Глядишь, тогда пойдет на повышение или даже займет его должность. Иначе с какой стати такое самопожертвование? С кем-то обсуждает, тратит время, спокойно отдает свои лавры, которых за обнаружение истины удостаивается каждый человек…

— Одного только боюсь, Антон Владимирович: как бы вы не подумали, будто я стремлюсь помешать вам, — словно угадав его мысли, сказал Дробышев. — Познакомьтесь с моими выводами, тогда сами все смекнете. А выводы таковы: вересаевская фирма даже мечтать не могла об этом ведомственном здании. У него есть коллективный хозяин, который в ближайшее время таковым и останется. Больше того, особняк расположен на земле, у которой другой хозяин — город. Без разрешения ему не позволят ничего построить или снести. Однако в нынешней мешанине со взглядами на собственность имеется вариант что-то откусить от чужого пирога. Сейчас Дмитрий Михайлович поехал в Австрию. Зачем, спрашивается?

— Чего не знаю, того не знаю.

— То-то и оно. В свое время этот особняк на Новокузнецкой был юридическим адресом его фирмы. Тогда же он выкупил порядка десяти процентов акций у находившегося здесь арендатора — научно-технического центра «Зенит». Очевидно, просто по знакомству. Если Вересаев сделает фальшивую доверенность о том, что представляет интересы «Зенита» и может распоряжаться его имуществом, то только тогда он сможет кому-нибудь продать это здание. Такие вещи делаются заочно.

Плетнев сидел с ошалелым видом. Было видно, что ему трудно переварить сообщенную информацию.

— Я вам так скажу, — добавил Дробышев, — если бы Андрей Владиславович согласился стать акционером «Семицветика», Вересаев и его юрист спокойно дожидались времени, когда его фонду предоставят там помещение. А так они решили форсировать события без его участия. Оформят документы, потом сами же выкупят у австрийцев это здание и наймут рейдеров, чтобы захватить его. Так что отказ Свентицкого для них пусть и досадное, но мелкое препятствие.

— Другими словами, вы предлагаете, чтобы мы предотвратили будущий захват?

— Вот именно, Антон Владимирович. Вы можете это сделать малыми силами. Тут не понадобятся отряды ОМОНа или спецназа. Устраивайте засаду в регистрационной службе и, попивая чаек, ждите вересаевцев там.

Перед уходом детектив поблагодарил Кирилла Владимировича за помощь. Тот смущенно улыбнулся:

— Особой моей заслуги в этом нет. Генерал попросил. В госпитале времени много. Вот он и разобрался во всех этих хитросплетениях. Я только выполнял его указания.

Плетнев и Щеткин обрадовались, когда узнали, что Александр Борисович наконец-то вернулся в Москву. Жена встретила его на вокзале, привезла домой. Надеялась, сегодня муж никуда не пойдет, отдохнет с дороги. Тем более что накануне ею была проведена подготовительная работа — попросила Антона и Петра сделать вид, будто они сильно заняты и встретиться с Турецким не могут.

— Ой, Ирина, — прямо застонал Щеткин, — мы же его ждем не дождемся! Нам надо обсудить наши проблемы.

— Что за пожар! Завтра обсудите.

— Терпеть целый день? Это же расточительство, это потеря драгоценного времени.

— Петр, я не пойму, вы шутите или всерьез?

— И то, и другое, Ирочка, фифти-фифти. Поэтому я предлагаю компромиссное решение: мы скажем ему, что в первой половине дня заняты, пускай отдышится с дороги, потом же, для пользы дела, нам с ним все-таки хотелось бы пообщаться.

— Ладно, — вздохнула она. — Отговаривать его не буду, пусть сам решает.

Приняв душ, Александр Борисович, несмотря на увещевания жены, позвонил Щеткину. У того, как назло, скоро начиналось совещание, и он сможет освободиться только к двум. Плетнев тоже был чем-то занят. Даже не сумел толком объяснить, где находится. Буркнул, мол, потом расскажу. Намекая, будто находится там, откуда сейчас говорить ему неудобно. Правда, тут же добавил: «Да и рано сейчас ехать в „Глорию“. Нужно будет выпить за встречу, а с утра-то пить не хочется». Тут Александр Борисович догадался, что Антон находится где-нибудь, возможно, даже в «Глории», один, но Ирина уговорила ребят оттянуть встречу, чтобы он малость отдохнул с дороги. «Прямых доказательств коварного заговора нет, — подумал Турецкий, — поэтому я вынужден согласиться». Вдобавок оказалось, что дома тоже придется поговорить о деле Свентицкого.

После того как она передала загадочную таблетку Щеткину, а тот отнес ее в лабораторию химической экспертизы, анализ делали несколько дней, и выяснилось, что этим лекарством является не что иное, как фарматекс — средство для предупреждения беременности. Узнав об этом, Ирина Генриховна сделала выводы, о которых сейчас ей не терпелось рассказать мужу.

— Ты знаешь, Петя и Антон совсем сбились с ног с этим покушением. Беготни там видимо-невидимо, — начала она. Знала, муж не потерпит ее вмешательства в дела «Глории», поэтому старалась быть предельно осторожной. — Мне стало до того их жалко, что я даже решила немного помочь.

— Чем же ты можешь помочь, глупышка? Там места для психологии нет.

— Но бывает же, когда случайно находится какая-нибудь улика. Не станешь отрицать?

— Бывает. Только в жизни не так часто, как в кино. И гораздо реже, чем хотелось бы.

— А мне повезло. Когда я дома у Свентицких разговаривала с Натальей Викторовной, то совершенно случайно увидела, что у нее на ковре валяется таблетка. Я незаметно взяла ее.

— Это еще зачем? — удивился муж.

— Проверить, какое это лекарство. А вдруг улика? Иногда какая-то мелочь может многое сказать о человеке. Вы же обычно обращаете внимание на всякие мелочи?

— Ты мне это будешь рассказывать? Но чтобы определить лекарство, требуется сложный анализ, специальная аппаратура. Своими силами с этим тебе не справиться.

— Саша, я уже узнала.

Не упоминая Щеткина, она рассказала, как Галка познакомила ее с Оксаной Владимировной, а та посоветовала обратиться в лабораторию химической экспертизы.

— Ну, и что выяснилось?

— Оказывается, это таблетки от беременности.

Ее сообщение не произвело ожидаемого эффекта. Александр Борисович только пожал плечами:

— Подумаешь, какая важность. Свентицкий не настолько старый человек, чтобы не иметь детей.

— Шурик, Свентицкий тут ни при чем, — сказала Ирина Генриховна. — Не могла эта таблетка валяться на ковре несколько дней. У них в квартире чисто, Наталья регулярно пылесосит, убирает.

Турецкий насторожился:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что я не зря окончила курсы по криминальной психологии, к которой ты относишься почему-то скептически. Наталья Викторовна пользовалась такими таблетками. Причем уже тогда, когда муж находился в госпитале. Вариант, когда она, скажем, предоставила временный кров подруге для встречи с любовником, я, как дипломированный психолог, исключаю, — не такой Свентицкая человек, чтобы пускать в свое ухоженное жилище кого бы то ни было. Значит, лекарство ее. Безусловно, у нее могут быть знакомые мужчины. Например, с одним из них она даже уехала на машине из больницы, чему свидетелем был Антон. Однако в данном случае я предполагаю не гипотетического, а вполне конкретного мужчину. — Александр Борисович слушал жену с постным выражением лица, а та увлеченно продолжала: — Как-то Наталья Викторовна сказала мне, что сразу после покушения почувствовала безотчетную тревогу и побежала туда, на место преступления. Свентицкого уже увезли, но она умолила милиционера узнать куда именно. Тот долго звонил и выяснил, в какую больницу увезли генерала. Так вот, Саша, в этом я сильно сомневаюсь.

— В чем — в этом? Что было покушение?

— Не иронизируй. Во-первых, из окон квартиры Свентицких двор не виден, они выходят на улицу. Увидеть или услышать, что происходит в переулке, она не могла. Во-вторых, безотчетная тревога — тоже вещь весьма сомнительная. В-третьих, на месте покушения действовала оперативная бригада, и оба муровских опера были в штатском. Она же говорит, что расспрашивала милиционера в форме.

— То есть привирает? — уже более заинтересованным тоном уточнил Александр Борисович.

— Мягко говоря, да.

— Курить хочется.

Супруги разговаривали в гостиной, а курить у Турецких было принято исключительно на кухне, не в комнатах. Они перешли туда.

— Понимаешь, Ириша, твой пикантный рассказ в высшей степени интересен. Только, сама посуди, какое отношение он имеет к расследованию? Жена изменяет мужу — эка невидаль. Ты удивишься, но такие случаи бывают, я о них читал и слышал. Или ты думаешь, это любовник стрелял в генерала?

— Нет, я-то как раз этого не думаю. Это думает военная прокуратура.

Забыв про иронию, Турецкий уставился на нее с таким недоумением, что Ирина поторопилась объяснить:

— Понимаешь, в то утро Свентицкая была дома, а потом ей позвонили и сказали про покушение на мужа. Кто это мог сделать?

До Александра Борисовича дошел ход мыслей жены. Действительно, если бы позвонили из госпиталя, зачем Наталье Викторовне это было скрывать и рассказывать про милиционера в переулке? Значит, позвонил ей скорей всего водитель. Его же она не хочет упоминать, потому что между ними близкие отношения. Отсюда становится понятно отсутствие алиби у Алферова на второе покушение. Видимо, он ночевал у Свентицкой, однако, как порядочный человек, не хочет ее выдавать.

— Дурацкая ситуация. Непонятно, что делать с сержантом. Он все равно не признается.

— Не признается, — подтвердила Ирина Генриховна. — А вот она — признается.

— Если пытать на дыбе раскаленными щипцами.

— Нет, сделает это добровольно.

— Из какого гороскопа ты это узнала? — насмешливо спросил Турецкий.

— Если бы я ходила на курсы астрологии, тогда бы ничего не знала. А как психолог понимаю, что женщина предпочтет самый унизительный позор, чем станет подвергать опасности не то что любимого, а даже просто нравящегося ей человека. Безусловно, прежде помучается, доведет себя чуть ли не до инфаркта, а потом — головой в омут — признается. Поэтому со дня на день Свентицкая в какой-то форме найдет возможность сделать чистосердечное признание, чтобы вызволить Алферова из беды.

— Твоими устами да мед бы пить. Дело в том, что мы, в «Глории, уверены в невиновности сержанта. Поэтому нам все равно придется чикаться со своими версиями, на которые мы уже нацелились. Алферовскую мы даже не собираемся рассматривать, так что подтверждение его алиби нам никакого облегчения не дает. Оно только усложнит работу военной прокуратуры. Да и тебе признание Натальи Викторовны, если таковое произойдет, очень даже невыгодно.

Жена оторопела:

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, милая моя, что если твои блестящие выводы подтвердятся, я прикажу, чтобы у сотрудников «Глории» не было с тобой никаких контактов. Иначе на волне первого успеха ты настолько увлечешься следовательской работой, что забросишь дом, перестанешь готовить, начисто обо всем забудешь. В результате я буду ходить вечно голодный, в нестираных рубашках, носках разного цвета и злой. Поэтому ее чистосердечное признание — не в твоих интересах, — закончил Турецкий свой иронический монолог, произнесенный им с самым серьезным видом. — А пока ты еще дееспособна, давай пообедаем. Потом я поеду в «Глорию».

Перед уходом Александр Борисович, привычно раскрыв наугад «Старика и море», прочитал: «Вот теперь они меня одолели, — подумал он. — Я слишком стар, чтобы убивать акул дубинкой. Но я буду сражаться с ними, покуда у меня есть весла, дубинка и румпель».

Приехав в агентство, Турецкий застал там Плетнева. Антон уже сервировал стол: разные салаты в полиэтиленовых ванночках, нарезка колбасы и сыра, зеленый лук, хлеб, водка. Увидев эти продукты, Александр Борисович с притворным ужасом схватился за голову:

— Ну что же ты меня, величайшего гурмана всех времен и народов, не предупредил! Если бы я знал, что тут такой роскошный стол, неужели, ты думаешь, стал бы есть дома приготовленные женой баклажанную икру, свеклу с орехами, рассольник и отварного судака под соусом «орли»! Да никогда в жизни!

Тут же появился Щеткин. Он-то как раз был голоден и обрадовался даже такой еде. Коллеги выпили, закусили, после чего приступили к делу. Оба подробно доложили Турецкому, что удалось выяснить за время его отсутствия.

— Насчет рейдеров заместитель Свентицкого, очевидно, прав на все двести процентов, — согласился Александр Борисович. — Нужно действительно срочно предупредить регистрационную контору, чтобы готовились к возможному приходу мазуриков и сразу сообщили об этом нам. Относительно моей приволжской одиссеи — уголовщина вокруг музея налицо, но исключительно регионального масштаба, до Москвы руки вряд ли доходили. Нам остается сосредоточиться на военной линии.

— Завтра я хочу съездить к Вертайло, — сказал Щеткин.

— Это тот, который с повинной явился? А что происходит с Легостаевым?

— Вроде бы бросил якорь в Коленовске, женщина у него там завелась. Оставлял приятелю из своего подъезда номер мобильника, да тот, неряха, потерял.

— Ну так не проблема узнать через операторов связи. Телефон скорей всего зарегистрирован на его имя.

— Понимаю. Руки не доходили.

— Я займусь этим, — вызвался Антон. — Пока Вересаев отсутствует, у меня особых дел нет. Тут еще сержант, водитель Свентицкого, воду мутит.

— Каким образом?

— Не в состоянии доказать свое алиби в ночь второго покушения. Военная прокуратура прицепилась к нему и не может выяснить. Говорит, ночевал у родителей. Но, судя по всему, врет.

— М-да, — покачал головой Турецкий. — Алиби у Алферова нет. Только ведь и подозревать его трудно, господа. Где сержант пребывает сейчас?

— Сидит в кутузке. Хочу сегодня зайти к Санаеву. Он собирался утром его допрашивать. Может, что новое узнал.

Когда Плетнев и Щеткин ушли, Александр Борисович принялся систематизировать результаты поездки в Самару и Челноковск. Там записи делались отрывочно, в разных блокнотах, теперь требовалось привести их в порядок, изложить в виде складного отчета.

Нельзя сказать, что Турецкий любил подобную писанину. Он буквально заставлял себя заниматься этим. Однако когда втягивался, у него появлялся интерес, почти азарт. Хотелось с максимальной четкостью сформулировать свои мысли, сделать логические выводы. В этот раз он настолько увлекся работой, что не сразу расслышал входной звонок. Обвинить в рассеянности его нельзя — так коротко, робко кто-то позвонил. Зевнешь или кашлянешь в такой момент — и не услышишь.

Второй звонок оказался более продолжительным. Открыв дверь, Александр Борисович увидел перед собой изящную моложавую женщину. На ней был брючный костюм из бежевого вельвета. Расстегнутый пиджачок позволял увидеть тонкий красный свитер, туго обтягивающий высокую грудь. Каштановые волосы, подстриженные каре, делали ее похожей на японку.

Поздоровавшись, женщина спросила:

— Простите, пожалуйста, здесь находится агентство «Глория»?

— Так точно. С кем имею честь? — Турецкий решил принять ироничный тон.

— Вы сотрудник?

— Да.

— Если не ошибаюсь, вы занимаетесь делом генерала Свентицкого?

— Допустим. А вы пришли сюда как свидетель?

Она неопределенно пожала плечами:

— Меня зовут Наталья Свентицкая, я его жена.

— Очень приятно. Проходите, пожалуйста. Ваше отчество? — спросил Турецкий, хотя сто раз уже его слышал.

— Викторовна.

— Вы извините, Наталья Викторовна, за беспорядок. Мы здесь так редко бываем. В основном ищем следы, бегаем за преступниками. Просто чудо, что вы меня застали. — Он усадил ее на стул, сам продолжал стоять. — Слушаю вас. Что вы хотели узнать или сообщить?

— Я хочу, чтобы вы нашли тех людей, которые пытались застрелить моего мужа.

Александр Борисович взял стул и сел рядом с нежданной визитершей.

— Безусловно, Наталья Викторовна, мы постараемся это сделать. Как-никак, наша основная задача. Уже проверены некоторые версии. Прямо скажем, две из них, скорей всего, отпадут. Сосредоточившись на оставшихся, мы сможем действовать с большей интенсивностью. Вдобавок делом вашего мужа занимается военная прокуратура. У них имеется собственная версия расследования, задержан подозреваемый…

— Это не он! — взволнованно перебила его Свентицкая. — Это не Паша… Он не мог этого сделать.

— Минуточку! — остановил ее порыв Александр Борисович. — Говоря о Паше, вы, надо полагать, имеете в виду сержанта Алферова, водителя? — Она кивнула. — Верно, это им заинтересовалась военная прокуратура. Почему вдруг вы решили обратиться к нам, а не туда?

— Но ведь вы тоже занимаетесь этим делом. Ко мне приходила ваша сотрудница.

— Какая еще сотрудница? — удивился Турецкий и вздохнул: — У нас чисто мужской коллектив. Поэтому в агентстве такой беспорядок. Не хватает заботливой женской руки.

— Ее зовут Ирина Генриховна.

— Ах да, совсем из головы вылетело! Ирина Генриховна. Это наша новенькая, проходит испытательный срок. Она еще не очень опытный следователь.

— Мне так не показалось. Ирина Генриховна вела себя достаточно профессионально.

— Хорошо, что вы так оценили ее действия. Возможно, делает успехи. На первых порах она работала очень коряво, — сказал Александр Борисович, подумав, что вечером жене за вмешательство в расследование придется несладко. — Однако мы отвлеклись. Итак — почему вы обратились к нам, а не в военную прокуратуру?

— Муж предупредил меня, что у вас частное агентство, нужно будет заплатить. Я согласна заплатить за расследование даже по какому-нибудь повышенному тарифу, добавить за срочность, лишь бы во всем разобраться. Чтобы восторжествовала справедливость.

Турецкому с первой секунды появления эффектной женщины была ясна причина излишней взволнованности посетительницы, оставалось услышать из ее уст признание.

— Хорошо, денежные расчеты отложим до лучших времен. Сейчас, пожалуйста, ответьте на простой вопрос: почему вы так уверены в том, что Алферов не виновен в преступлении?

Наталья Викторовна проглотила подступивший к горлу комок и после паузы решительно произнесла:

— Дело в том, что в ночь второго покушения Павел был у меня.

Турецкий смотрел на нее немигающим взором. Казалось бы, для этой женщины наступили не лучшие времена и ей можно только посочувствовать. С другой стороны, она достойна только презрения: раненый муж находится в больнице, а она в это время утешается с его молодым водителем. Прямо скажем, непристойное поведение.

— Что ж, дело житейское, — вздохнул Александр Борисович. — Однако, полагаю, под присягой вам это подтверждать не хотелось бы, поэтому вы пришли в частное агентство, а не в военную прокуратуру?

— Естественно. Такое известие может убить моего мужа. Даже здорового человека способно довести до инфаркта, а Андрей Владиславович… — Свентицкая вдруг заплакала, торопливо достала из сумочки платок и принялась вытирать глаза и щеки. Следователь предложил ей воды, она отказалась, потом согласилась. Выпив, слегка успокоилась и, всхлипывая, заговорила: — Паша… Оказалось, он интересуется поэзией. Я как бывшая учительница литературы охотно разговаривала на эту тему. Он сначала брал у меня книги — Гумилева, Бродского, Ходасевича. Поэты сложные, я ему рассказывала об их творчестве, помогала понять. Тут не было тайны от мужа, Андрей одобрительно относился к увлечению своего подчиненного. Потом Павел стал показывать мне собственные стихи. Конечно, наивные, неумелые, без каких-либо поэтических находок, но искренние. Это всегда чувствуется. А потом… Потом он, наверное, в меня влюбился. Андрей ничего не подозревал. А я вела себя как последняя… — она запнулась подбирая слово, — вертихвостка. Павел хороший, добрый мальчик, мне было жаль его… В ту ночь мне было очень страшно, я словно предчувствовала беду. Оставаться одной в этой огромной квартире было свыше моих сил. Когда позвонил Павел, а он каждый день звонил, справлялся о здоровье Андрея Владиславовича, я попросила его зайти. Мы допоздна сидели на кухне, чаевничали, пили вино, разговаривали, опять же о поэзии. И потом наступила ситуация, когда вот так просто встать и уйти было до смешного нелепо. Я не отпустила его, а он мечтал остаться… В данном случае целиком и полностью виновата я. Я слабая, однако мальчик этот ни в чем не виноват. Его отдадут под трибунал, потому что он никогда не выдаст меня.

Она замолчала, время от времени всхлипывая.

— Порядочную кашу заварили вы, Наталья Викторовна. Хотя ничего катастрофического тут нет. В том смысле, что об этом случае ваш муж не узнает ни при каких обстоятельствах. — Турецкий подчеркнул последние слова. — Это уж я беру на себя. Лишнее беспокойство можете выбросить из головы. Кстати, этим признанием вы и нашу задачу облегчили. Когда круг подозреваемых сужается, легче следить за оставшимися. Теперь объясните мне другое, что за мужчина встречал вас на следующий день после покушения возле больницы? Вы потом уехали на его машине.

— Это был просто приятель, друг нашей семьи. — Свентицкая вспыхнула. — А вы что, шпионили за мной?!

Турецкий с трудом сдержался, чтобы не нахамить ей. Благо, послышался звук отпираемой двери, и в агентстве появился Антон. Он был явно возбужден и, не обращая внимания на посетительницу, чуть ли не с порога закричал:

— Я только что говорил с Санаевым. После допроса сержант повесился в камере…

Свентицкая громко ойкнула и, выронив сумку из рук, начала медленно сползать со стула. Мужчины бросились к ней, поддержали, поудобней усадили. Ее голова бессильно склонилась набок, глаза были закрыты.

— Что с ней стряслось? — шепотом спросил Плетнев.

— Скоро узнаешь. Сержант погиб?

— Чудом выжил. Заметили и успели вытащить из петли. Считай, случайно.

Не открывая глаз, Наталья Викторовна тихо застонала. Турецкий склонился над ней:

— Жив, жив ваш Паша. Все наладится…

Глава 24 В МИРЕ ИСКУССТВА

Как и все Решетниковы, Сергей переживал из-за покушения на их дальнего родственника. Но он не знал его фамилию. Лариса говорила про дядю Андрея, что тот генерал. По фамилии же его не называли, дома это звучало бы слишком официально. Случайно, уже накануне поездки в Москву, Сергей вдруг услышал — Свентицкий. Батюшки-светы, генерал Свентицкий! Вряд ли тут могут быть совпадения. Он уточнил:

— Его зовут Андрей Владиславович?

— Ты с ним знаком? — спросила Лариса.

— К сожалению, — хмыкнул Легостаев. — Этот зверь лютый меня в тюрьму упек.

У них не было секретов друг от друга, он рассказывал все существенное о своем прошлом, в том числе и про судимость. Разве можно скрывать позорные факты биографии?! Рано или поздно все равно выяснится. Однако ехать в больницу к человеку, принесшему тебе столько неприятностей, удовольствие ниже среднего.

— Не хватало еще, чтобы я его проведывал. Делал вид, что беспокоюсь о его здоровье!

У Ларисы на глаза навернулись слезы.

— Сережа, значит, у нас все не по-настоящему, с особыми условиями. Ты со мной живешь временно, да?

— Что за чепуху ты городишь?! — оторопел он.

— Вовсе не чепуха. Ведь дядя Андрей наш родственник. Если ты хочешь быть со мной, значит, рано или поздно все равно с ним столкнешься. Что тогда? Тогда он спросит, почему ты не приезжал со мной в больницу. Представляешь, как будет неловко? Или ты собираешься меня покинуть и надеешься никогда с ним не пересечься?

Легостаев был совершенно обезоружен этой женской логикой. Надо же так повернуть его слова. Разве у него в мыслях было что-то подобное?! Опровергнуть вывод Ларисы можно только единственным способом — поехать с ней.

— Вот хитрая баба, — засмеялся Сергей, привлекая жену к себе и целуя ее. — Так дело повернешь, что я же еще окажусь виноват. Ладно уж, поехали. Тем более что прищучил ваш родич меня по делу…

Когда они нагрянули в палату Свентицкого с огромным количеством фруктов — груши, черешни, виноград, — генерал с наигранным испугом замахал руками:

— Ребята, ну куда столько! Зачем деньги тратили! У меня же полным-полно фруктов. Мне уже впору варить варенье.

Расцеловавшись с Ларисой, он протянул руку Легостаеву:

— Вот, значит, каков жених у нашей Ларисы. Что ж, очень приятно.

Генерал сделал вид, что незнаком с Легостаевым. Может, парень скрывает свое прошлое. Негоже с ходу его разоблачать. Хотя, если скрывает судимость, это плохо. Не следует иметь секретов от невесты, нужно все рассказывать начистоту.

Словно прочитав его мысли, Сергей обратился к Ларисе:

— Вот как раз Андрей Владиславович и наказал меня за те прегрешения.

— Спасибо вам, дядя Андрей. Сережа говорит, что наказание заставило его о многом подумать.

— Да, там было время для размышлений, — подтвердил Легостаев. — Благодаря вам я, надеюсь, стал человеком.

— Ну, вот и славненько. Больше не будем об этом. — Генерал обрадовался, что возможный конфликт так легко разрешился, напряжение спало. Единственное, чего он боялся в жизни, так это мелодраматических сцен. — Если не держишь на меня зла, то и хорошо. Кстати, следователи вполне резонно полагают, что стрелял кто-то из обиженных мною. Тебя тоже, наверное, станут проверять.

Лариса сказала:

— Дядя Андрей, я могу дать стопроцентную гарантию того, что Сергей давным-давно не ездил в Москву. Днем он на работе, а все остальное время мы не разлучаемся. И все наши знакомые — общие. Любые разговоры велись при мне.

Свентицкий рассказал им, что следователи разыскивали Сергея:

— Обнаружили соседа, которому ты оставил номер своего мобильника. Надеялись тебе позвонить. А он, как назло, записал телефон на клочке бумажки и потерял его.

— Бумажка что, — засмеялся Легостаев, — бывает хуже. Я недавно сам аппарат потерял. Теперь придется покупать новый.

Лариса сказала, что если у следователей будут вопросы, пускай Андрей Владиславович даст им ее номер.

— Если позвонят днем, я передам. Вечером смогут поговорить с Сережей. Он всегда рядом.

Молодые посидели до тех пор, пока медсестра не сказала, что должна делать больному процедуры. Свентицкий же, освободившись, первым делом позвонил Щеткину:

— Петр, можете объявлять мне благодарность в приказе — часть расследования я провел вместо вас, причем добился весьма ощутимых результатов. Подробности расскажу при встрече. Сейчас только спешу сказать, что у Легостаева стопроцентное алиби. Можете не тратить времени на проверку.

Турецкий позвонил Хачику в воскресенье утром:

— Здравствуйте, Хачатур Суренович.

— Здравствуй, дорогой. Кто ты?

— Человек, готовый стать вашим натурщиком. Тот самый, у которого есть над чем работать. В смысле выразительности внешних черт. Контрастные, выпуклые.

— Никитка, ты, что ли, голову мне морочишь?

— Значит, таких выразительных лиц много, — засмеялся Турецкий, — раз вы путаете меня с каким-то Никиткой. А я — Александр Борисович. Помните, мы с вами оказались по счастливой случайности в милицейском «обезьяннике», где вынуждены были провести ночку.

— Ай, молодец, Александр Борисович, что позвонил! Тебя в тот раз так быстро увели, что мы толком познакомиться не успели. Давай встретимся, дорогой. Посидим, анекдотики порассказываем, выпьем по стаканчику.

— Охотно встречусь с вами, Хачатур Суренович, и чем скорее, тем лучше. Потому что у меня есть к вам серьезное дело.

— Ой, люблю заниматься делами! А без дела сидеть не люблю. Где встретимся, дорогой?

Художник жил недалеко от метро «Проспект Вернадского», туда и подъехал Александр Борисович, чтобы не утруждать пожилого человека.

Сегодня в Хачике не осталось ничего от богемы. Он был безупречно выбрит, причесан, в костюме и новых туфлях. Было что-то трогательное в той старательности, с какой он приготовился к встрече. Турецкий был искренне рад повидаться с этим человеком, который ему очень импонировал.

— Значит так, Хачатур Суренович. Мы посидим, порассказываем анекдотики, выпьем, но с одним условием: сегодня я вас угощаю, плачу я.

— Нет, дорогой, почему ты? Я сегодня плачу, я хочу тебя угостить.

— Хачатур Суренович, милый, не последний раз встречаемся. В следующий раз заплатите, когда я буду без денег. Сегодня же у меня прорва денег, причем деньги шальные, — вдохновенно сочинял Турецкий. — В свое время нам на работе давали за бесценок акции, а сейчас эти акции неожиданно выкупил американский миллионер. И у меня такая прорва денег, что просто по улице с ними ходить страшно. Надо хотя бы часть потратить.

Они зашли в маленькое кафе, сделали заказ. После первой рюмки Турецкий приступил к делу:

— Хачатур Суренович, я достаточно известный в профессиональных кругах следователь, детектив. Сейчас мы расследуем уголовное дело, связанное с покушением на одного генерала. И так получилось, что тут замешаны некие люди, промышляющие изготовлением фальшивых произведений искусства. Своеобразный мир, мы в этом разбираемся плохо, поэтому я обратился к вам за консультацией. Надеюсь, вы не откажетесь помочь?

— Хотите, чтобы я помог кого-то засадить в тюрьму? — насупился художник. — Не выйдет.

— Ну, Хачатур Суренович, — разочарованно произнес сыщик, — вы не выслушали меня до конца, а сразу отказываетесь.

— Я обязан предупредить. Не хочу вас обманывать, поэтому сразу сказал.

— А что значит — посадить в тюрьму? Да, мы ищем преступника. Но в данном случае человек, о котором пойдет речь, никаким боком к этому делу не относится. Нам нужна только консультация.

— Пожалуйста. Что сказать?

— В коллекции пострадавшего имеется так называемый потир, церковная чаша. Работа очень качественная, и там имеются эмалевые вставки. Вы говорили, что людей, умеющих это делать, очень мало.

— Конечно, мало. Откуда много взять?

— Вот это-то и хорошо, это облегчает задачу. Тем более что они друг с другом знакомы. Мне нужно поговорить с москвичом, чтобы узнать, есть ли такой же умелец в Самарской области? Сами понимаете, москвичу ничего не грозит, он к этому не имеет отношения. Больше того, для его коллеги, условно говоря, самарца, мои вопросы тоже не чреваты никакими последствиями. Даю вам слово.

Они некоторое время помолчали, после чего Хачик сказал:

— Я все понял. Только не понял, что такое «чреваты».

Александр Борисович пустился в лингвистические рассуждения, в которых сам немного запутался, но в конце концов художник понял смысл загадочного слова.

— Значит, все, как жили, так и будут жить? — уточнил Хачатур Суренович.

— Гарантирую. Никаких неприятных последствий для них не будет.

— Хорошо, дорогой. Давай допьем коньяк, этот дивный напиток, и поедем к Родиону. Он даст тебе консультацию.

— Хачатур Суренович, одно из двух: или давайте пить быстрее, или возьмем бутылку с собой. Мне не терпится с ним поговорить.

Тот на мгновение задумался, после чего решительно кивнул головой:

— Возьмем с собой. Я, когда в спешке пью, удовольствия не получаю.

Он позвонил Родиону, объяснил, что к чему. Тот сказал, что сегодня в мастерскую не собирается. Пусть заедут к нему домой.

Александр Борисович выстроил логически обоснованную цепочку событий, в результате которых в коллекции Свентицкого могла оказаться фальшивая церковная чаша, а у Козорезова хранилась настоящая. В середине этой цепочки недоставало одного существенного звена, которое нужно обнаружить. Вероятно, Родион сможет поставить точки над «и». Если его расчеты окажутся верными, то уже сегодня будет установлена истина, найдены виновные. Если что-нибудь не так, то предстоит дополнительная муторная работа, что крайне нежелательно. Нежелательно не потому, что лень работать, а потому, что она может появиться из-за какой-то ошибки в действиях Турецкого. Ему же очень хотелось убедить коллег в том, что он все делал правильно.

Александра Борисовича удивило, что в квартире Родиона ничего не напоминало о его профессии. Обычная трехкомнатная квартира. Дочь, девушка студенческого возраста, сидела за компьютером. Улыбающаяся жена-толстушка сразу предложила чай с пирожками. Сам Родион — гладко выбритый, худенький, плешивый мужчина — мало похож на художника, каким их обычно представляют. Ничего от богемы.

— Я здесь не работаю, — объяснил он, — только в мастерской.

Хачатур Суренович принялся объяснять цель их приезда:

— Я сказал, что таких людей в России, которые могут делать ювелирку с эмалью, очень мало, и ты всех знаешь.

Родион пожал плечами:

— А что тут знать?! Кроме меня этим занимается только один человек.

— Всего один? — словно предчувствуя недоброе, переспросил Турецкий. — И где он живет?

— В Самаре.

Глава 25 ПРОМЕЖУТОЧНЫЕ ИТОГИ

В деревню Щеткин поехал с Китайкиным.

Картина, которую Петр застал в Красном Быте возле дома Вертайло, мало отличалась от той, что была в его предыдущий приезд. Так же при его приближении к дому истошно залаяла собака, так же он прошел вдоль забора ближе к углу и снова увидел под навесом женщину. Только в этот раз она не маслята чистила, а натирала морковку.

Дальше дежа вю стало еще разительнее: Михаил находился в доме и был пьян. Последнее обстоятельство не удивило Щеткина. Он еще в тот раз понял, что Вертайло горький пьяница.

— Вы погодите, я мигом, — сказала Маруся.

Она шустро скользнула в дом, вскоре оттуда донеслось нечленораздельное мычание Вертайло и яростная ругань жены. На крыльце он появился в трусах и в майке, небритый, нечесаный. Сел на лавку, прислонясь спиной к бревенчатому срубу. Закрыв глаза, опустил голову.

Жена кое-как привела Михаила в чувство, поднесла ему ковшик огуречного рассола, который тот выпил в два приема. Подала мужу сигареты, с похмелья он не соображал, где их искать, поднесла зажигалку. Сделав пару затяжек, Вертайло малость пришел в себя.

Заметив Щеткина, он икнул и злобно спросил:

— Чего вы тут забыли?

Не надеясь на память алкоголика, Петр Ильич повторил то, что уже говорил во время первого визита — в генерала Свентицкого стреляли, ранили, он находится в больнице, в поисках преступника следователи собирают информацию.

— А меня-то вы почему спрашиваете?! Я-то тут при чем?!

— Как известно, в свое время вы явились к нему с повинной, получили срок и были освобождены досрочно.

— Легко говорить — досрочно. Мне до освобождения пришлось три года за решеткой куковать, на общем режиме. А у меня была семья, дети. У меня все пропало к чертовой бабушке. Нужно было Свентицкому меня хватать?! Чтоб ему ни дна ни покрышки!

— Вы же сами явились с повинной.

— Чего — явился? — зарычал Вертайло. — Меня вынудили! Он хотел, чтобы все сидели. Для этого зверя нет большей радости, чем посадить человека за решетку! Хлебом его не корми! Не явись я, мне бы, как Медведеву, — подарили «Смит-Вессон» с одним патроном. Поступай с подарком, как знаешь.

— Почему генерал хотел всех посадить?

— Потому что бешеный! Псих высшей марки! Дай бог ему не скопытиться, только дерьмо он первостатейное, ваш генерал. Ох дерьмо! Такое другое дерьмо еще поискать надо…

Оперуполномоченный понял, если Вертайло не остановить, то он десятки раз будет склонять на все лады понравившееся ему слово. Поэтому Щеткин, улучив момент, спросил:

— То есть, вы считаете, он несправедлив?

— Конечно. Ты пойми, голова садовая, что там все воровали — от и до! Там только этим и занимались.

— Некоторые еще и воевали, — сухо заметил Петр.

— Не смеши меня. В Косове? С кем?.. Мы там от безделья маялись. И от безденежья тоже. Нам же боевые обещали заплатить только дома. А там мы находились на скудном пайке. Вот и зарабатывали, кто во что горазд. Иначе получалось обидно. Какой-нибудь замызганный крестьянин ковыряется днем на своем участке. Вид жалкий — грязный, небритый. Вечером же, смотришь, он сидит в баре с такими же дружками. Веселятся, пьют вино, жрут, поют песенки. А мы, по-твоему, должны ходить вокруг и облизываться? Вот и загонишь что-нибудь тем же крестьянам.

Щеткин опять остановил разговорившегося собеседника, норовившего все время увести разговор в сторону от главной темы.

— А все же, Михаил Михайлович, кто, по-вашему мнению, был способен на физическое устранение Свентицкого?

На мгновение ему показалось, что взгляд Вертайло стал осмысленным. В глазах даже мелькнула хитринка. Петр серьезно засомневался — на самом деле тот пьян или валяет дурака? Играет пьяного, чтобы в случае чего отказаться от своих слов. Разрешить мучительные сомнения не успел, Вертайло опять смотрел на него осоловелыми, словно у судака, глазами.

— Неудобно выдавать товарища, только я тебе скажу как на духу: похоже, Витька Гайворонский его шлепнул. Больше некому.

— Вы называете его товарищем?

— Конечно, близкий товарищ, — сказал прапорщик и, безбожно перевирая мотив, затянул песню: — Друг мой третье мое плечо, третья моя рука…

— Поселившись здесь, вы общались с Виктором?

— А как же без этого? Созванивались, встречались. Боевое братство.

— Когда вы с ним последний раз виделись?

Вертайло пристально посмотрел на сыщика, потом перевел глаза кверху, беззвучно шевеля губами. Петр терпеливо ждал, пока прапорщик закончит свои загадочные расчеты. Наконец тот сказал:

— Виделись давно. Точно не помню.

— А где вы с ним встречались?

Михаил Михайлович вскинул на Щеткина глаза, на которые наворачивались пьяные слезы. Он как будто хотел что-то сказать, да передумал и, повернувшись в сторону огорода, закричал:

— Марусенька, ты куда опять водку спрятала?

— Не твоего ума дело! — донесся сердитый женский голос.

— Вот видите, — покачал головой Вертайло, — в каких нечеловеческих условиях жить приходится. А тут еще вы душу бередите. Шли бы вы отсюда куда подальше! — Он встал и со злостью произнес: — Все! Закрываю лавочку! Мотай отсюдова! Не то я за себя не ручаюсь!..

Подбежавшая жена принялась его успокаивать, хотела увести мужа в дом. Тот, все больше распаляясь, грубо оттолкнул ее. Она сказала Петру:

— Все. Сегодня с ним разговаривать бесполезно.

Оперуполномоченный со смиренным видом направился к калитке, где его поджидал Китайкин. Уже когда машина выехала из деревни, молчаливый водитель поделился новостью:

— Мне тут бабки рассказали, что он часто напивается. Алкаш.

В это время Петру позвонил Турецкий. Чувствовалось, что у него хорошее настроение:

— Ну, как живется-можется? Как успехи множатся?

— Не множатся. Какими были, такими и остались.

Щеткин пытался ответить ему в тон, шутливо, однако не получилось, и Александр Борисович сразу понял, что друг чем-то серьезно раздосадован. Правда, спрашивать не стал. Сказал деликатно:

— Знаешь что, Петя, когда вернешься в Москву, подгребай в «Глорию». Мы тут с Антоном устроили военный совет в Филях. Третьим будешь.

— Бутылку брать? — мрачно спросил Щеткин.

— Это уж как подскажет тебе твоя гражданская совесть. От жажды не умираем. Однако, как показали специальные исследования новозеландских ученых, лишняя бутылка в интеллигентном обществе никогда не помешает.

«Что это он так развеселился? — думал Щеткин. — Наверняка есть какая-то хорошая новость. Может, нашелся преступник, и мне больше не придется ездить в деревню, иметь дела с этим пьяницей».

От этих мыслей настроение оперуполномоченного улучшилось. Он даже не стал заходить к участковому, как намеревался сначала, а сразу поехал в Москву.

Но стоило Щеткину войти в «Глорию», как коллеги насторожились.

— Ты чего же по телефону дурака валял? — спросил Турецкий. — Делал вид, будто чем-то расстроен. У тебя же на морде написано, что вернулся не с пустыми руками.

— Нет, это я просто рад за вас. Это вы чем-то довольны. Видимо, вы не с пустыми руками.

— Отчасти, отчасти. Для начала я ознакомлю тебя с новостями из славного града Самары и не менее славного, утонувшего в яблоневых садах Челноковска. Тамошняя милиция сработала очень умело. Я, по мере сил и возможностей, помог им выйти на человека, которому в свое время заказали сделать копию церковной чаши. Тут не могу не сказать о пользе посещения вытрезвителей, не регулярного, разумеется. Я там однажды познакомился с художником Хачиком, который рассказал мне про человека, умеющего делать искусные подделки ювелирных изделий. И сегодня утром познакомил меня с ним. Хачик говорил, что таких умельцев в России мало, они знакомы друг с другом. Оказалось, не просто мало, а всего двое — сам Родион и второй, который живет… Где бы ты думал?

— Неужели в Самаре? — выдохнул Щеткин.

— Совершенно верно. У тамошней милиции уже все было наготове, недоставало единственного звена, единственного свидетеля, на которого и указал Родион. С ним тут же связались. Самарский бедняга был уверен, что действует на благо музея. Не стану вдаваться в подробности, они пока мне самому не все известны, скажу только, что экспонаты воровала сама хранительница, на пару с мужем, который потом сбывал их. Причем одному и тому же покупателю, коим был Сергей Иванович Козорезов. Перед проверкой Зубов, муж хранительницы, хотел выпросить у Козорезова завьяловскую лупу, а тот не соглашался отдавать. Они так ругались, что Сергею Ивановичу стало плохо, он скончался от разрыва сердца. Диагноз экспертизы оказался ошибочным: травму головы Козорезов получил, когда упал, а сердце отказало на считанные секунды раньше. Смекалистый Зубов решил воспользоваться этим трагическим обстоятельством, вытащил из кармана мертвеца ключи и обшарил квартиру. Таким образом оригинал лупы вернулся к нему, а следом и на свое исконное место в музее.

— Ну, бог с ней, с лупой. Мы-то вышли на них через потир, который у Свентицкого. С ним-то что?

— Я бы удивился, Петя, не услышав от тебя столь мудрый вопрос, сразу ставящий все на свои места. Конечно, меня в первую очередь интересовала церковная чаша или, как ты ее называешь, потир. Могу вас обрадовать, потир нашелся.

— То есть? — не понял Щеткин.

— Я говорю про настоящий потир. Он преспокойно лежал дома у Козорезова. У меня не было возможности шмонать квартиру, поэтому я ограничился разговором с сыном. Когда же самарские следователи занялись этим делом вплотную, то обнаружили там чашу в целости и сохранности. Стало быть, генералу Сергей Иванович продал фальшивку. Некоторые детали доказывают, что он этим делом промышлял, всучивал коллекционерам искусные подделки. Кстати, фальшивая адмиральская лупа тоже частично была готова. Самарские ребята доведут расследование этого дело до конца. Но уже сейчас можно с уверенностью сказать, что в коллекции Андрея Владиславовича находится фальшивка, вещь ценности не имеет. Из-за такой дешевки ничто не могло ему угрожать. Поэтому одну из наших основных версий вычеркиваем. — Турецкий, словно заправский мим, изобразил, как невидимым карандашом проводит линию по невидимому листу бумаги. — Готово! Теперь передаю слово для сообщения Антону Владимировичу Плетневу.

В отличие от Турецкого, Антон был предельно серьезен. Складывалось впечатление, что он выступает с отчетным докладом перед большой аудиторией.

— Вересаев вернулся в Москву вчера, в пятницу, во второй половине дня, — начал Антон. — В «Шереметьеве» его встречал водитель на персональной машине Дмитрия Михайловича. Резонно было предположить, что из аэропорта Вересаев отправится домой. Не удивительно было бы, если он поехал к любовнице, если таковая имеется, или, по крайней мере, на работу. За время отсутствия могло накопиться много дел.

— Он отсутствовал, а все дела решал по телефону, — вставил Щеткин.

Пропустив его реплику мимо ушей, Плетнев продолжал:

— Вересаев же сделал то, что меньше всего можно было ожидать: из аэропорта, в четвертом часу дня, поехал в городскую регистрационную службу, где подал договор купли-продажи здания на Новокузнецкой улице. Того самого, в котором было обещано помещение для фонда «Рукопожатие».

— Что ж он, в Австрии подготовил документы? — оторопел Петр.

— Слушай дальше, — торжествующе сказал Турецкий. — Самое главное впереди.

— Из документов получается, что за границей Вересаев представлял интересы ведомства, владеющего этим зданием. Хотя на это не имеет никаких прав. Значит, он продал каким-то иностранцам здание, скорей всего, подделав доверенность. Вот что ему требовалось. Своим отказом Свентицкий его задачу усложнил, но отнюдь не помешал содрать с иностранцев деньги. Если бы Вересаев уговорил генерала приобрести мифические акции, он подвел бы его под монастырь.

— Погоди, Антон, — перебил его Александр Борисович. — Ты все время называешь этих покупателей иностранцами. А это, возможно, наша фирма, находящаяся в Австрии.

— Ну, это я условно, для простоты.

— Мне в данном случае безразлично, кому загнал Вересаев чужое здание, — сказал оперуполномоченный. — Я хочу понять, как это отразится на нашей работе?

Наступила минутная пауза, после чего Турецкий сказал:

— Вопрос сложный. С одной стороны, работа облегчается, поскольку отпадают две версии: музейная и рейдерская. В обоих случаях Свентицкий не являлся для мошенников существенной помехой. Осталась третья — военная, то есть месть судимых военнослужащих и сержант Алферов. То, что он пытался покончить с собой, о многом говорит. По сути, это признание собственной вины. Но все-таки проверку Вертайло нельзя бросать на полпути.

Антон сказал:

— Если Алферов все-таки невиновен, наша работа усложнится. Сами понимаете почему.

— Ясный перец, — кисло вздохнул Щеткин. — Мы же для простоты рассматривали только близлежащих, а теперь придется прочесать и иногородних.

— Да, давайте доведем версию с Вертайло и Гайворонским до логического конца, — решительно сказал Турецкий. — Если тут дело не выгорит и Алферов не виноват, тогда займемся другими областями.

Они еще немного посидели, выпили на посошок и решили разойтись. Отдохнуть до понедельника. В общем и целом, значительная часть работы проделана, и не их вина, что ощутимый результат не достигнут. Уж слишком искусно действовали злоумышленники, очень мало следов.

Первым уехал Щеткин, которого сестра и ее муж уговорили пойти вечером в кино.

— Схожу, — извиняющимся тоном сказал он коллегам. — Сто лет уже в кино не был.

Когда Турецкий собрался уходить, Антон сказал:

— Александр Борисович, со мной тут встречался Голованов. Сказал, что хочет переходить на работу в МВД.

— Ну и что с того?

— Предложил, чтобы я вместо него стал директором «Глории». Но мне неудобно при таком специалисте, как вы.

— Так что ты предлагаешь?

— Вы будете директором, а я заместителем.

— Нет, Антон, масштабы не те.

— У нас семь человек, со временем будем расширяться.

— Когда расширимся, тогда и поговорим. А вообще, этот вопрос должен решать Вячеслав Иванович Грязнов. Это его агентство. А мы — просто работники.

— Но вы же не отказываетесь сотрудничать у нас? У вас же тут оклад будет.

— Безусловно, оклад получать я готов, — кивнул Александр Борисович, — и, отрабатывая его, буду исправно выполнять задания дирекции. Но при двух условиях.

— Каких? — спросил Плетнев.

— Условие первое — у меня будут ключи от агентства и разрешение делать все, что заблагорассудится: ночевать, готовить пищу, приводить любых гостей.

— Вам же все это нужно для дела!

— Да. Второе условие посложней. Мне тут Наталья Викторовна Свентицкая случайно проговорилась, что у нас появилась одна сотрудница. Кажется, ее зовут Ирина Генриховна. — Антон раскрыл рот, но Турецкий не дал ему ответить, сказав: — И если мы ее сейчас же не уволим к чертовой матери, я за себя не ручаюсь.

Плетнев начал мямлить насчет того, что Ирина Генриховна занимается расследованием добровольно, это ей интересно. К тому же у нее налицо способности детектива.

— Это-то меня и беспокоит, — сказал Турецкий и улыбнулся: — Куда это годится, если мы будем работать в одном агентстве и жена добьется больших успехов, чем я? Каково пережить такую ситуацию старому зубру? Придется мне уходить из «Глории». Или ты этого добиваешься?

— Боже упаси!

— Тогда пора отдохнуть. — Он посмотрел на часы. — Ты едешь к Катерине на день рождения?

У Плетнева от удивления отвисла челюсть. Глядя на его растерянный вид, Турецкий расхохотался:

— Ну какой же из тебя детектив, если ты не ожидал такой элементарной вещи?! Конечно, Катерина пригласила и нас тоже.

— А Васятка? — спросил Антон.

— Ну и Васятку возьмем с собой. Кому он там помешает. Поехали.

Content

Фридрих Незнанский
Трое сыщиков, не считая женщины

Глава 1 УТРЕННИЕ ВЫСТРЕЛЫ

Глава 2 БЕЛЫЕ ХАЛАТЫ

Глава 3 ИЗГНАНИЕ ИЗ РАЯ

Глава 4 ЧИСТАЯ МАШИНА С ГРЯЗНЫМ НОМЕРОМ

Глава 5 УЗНИК КАФЕ «ФОРТУНА»

Глава 6 ДОБРОВОЛЬНАЯ ПОМОЩНИЦА

Глава 7 ТАБЛЕТКА НА КОВРЕ

Глава 8 НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ

Глава 9 ВТОРАЯ ПОПЫТКА

Глава 10 ЦЕРКОВНАЯ ЧАША

Глава 11 ПОЛНАЯ ОБЪЕКТИВНОСТЬ

Глава 12 СЫЩИКИ НА РАСПУТЬЕ

Глава 13 СЛУЧАЙНОЕ ЗНАКОМСТВО

Глава 14 ЗА ПРЕДЕЛАМИ СТОЛИЦЫ

Глава 15 ДЕРЕВЕНСКИЕ СТРАДАНИЯ

Глава 16 ДРАМА В ЗЕРКАЛОВКЕ

Глава 17 ПОКА НЕ ПРОЗВЕНЕЛ ЗВОНОК

Глава 18 РАЗБИТЫЙ ГРАФИН

Глава 19 МИМОЛЕТНЫЙ РАЗГОВОР

Глава 2 °CВАЛКА ДРЕВНОСТЕЙ

Глава 21 БУДНИЧНЫЕ ЗАБОТЫ

Глава 22 ОБОРОТЕНЬ В ПОГОНАХ?

Глава 23 ЖЕНСКИЙ ДЕНЬ

Глава 24 В МИРЕ ИСКУССТВА

Глава 25 ПРОМЕЖУТОЧНЫЕ ИТОГИ