ПАРЯЩИЙ ДРАКОН

ТОМ 1

Питер СТРАУБ

"Ныне земля и небо неотличимы и навек едины".

Джон Эшбери. «Гонимый пейзаж»

"Дьявол – бессловесный дух. И все, что ему известно, мы, выбалтываем ему сами, своим длинным языком".

Фредерик К. Прайс

ВСТУПЛЕНИЕ

СМЕРТЬ СТОУНИ ФРАЙДГУД

1

1962-1963

Для Стоуни Бакстер Фрайдгуд ее периодические любовные интрижки были приключениями – так забавно увлечь мужчину, уверенного, что именно он соблазнил тебя. Это придавало ее жизни остроту, которой она не испытывала с тех пор, когда ей исполнилось двадцать и она была студенткой в Скриппс-Клермонте. Но эти интрижки не были просто приключениями – они также сохраняли ее брак. В колледже она одновременно крутила любовь с четырьмя парнями, и лишь один из них, математик, студент последнего курса по имени Лео Фрайдгуд, знал о существовании остальных. Похоже, Лео забавляла ее скрытность – так же, как забавляло данное ей в частной школе прозвище. Только несколько месяцев спустя Стоуни поняла, какие чувства он в действительности скрывал под этим внешне небрежным отношением.

Так что она вышла замуж за него сразу по окончании колледжа и дальше учиться не пошла. Да и Лео тоже. Он сбрил бороду, купил костюм и нанялся на работу в корпорацию "Телпро", офис которой располагался в Санта-Монике.

2

1969

До пяти лет Табби Смитфилд рос в огромном каменном доме в Хэмпстеде, Коннектикут; вокруг простиралось пять акров любовно возделанной земли, и к воротам была подведена сигнализация. Шестнадцать домов, выстроившихся вдоль Лонг-Айленд Саунда, были достаточно живописными, чтобы привлекать туристов, – не меньше шести автомобилей в день проезжали по Маунт-авеню, чтобы пассажиры могли полюбоваться роскошными особняками, еле различимыми за оградой. Маунт-авеню была "Золотой милей", хотя в действительности и была вдвое длиннее. Раньше это была дорога между Хиллхэвеном, викторианским пригородом Патчина и Хэмпстедом. Когда-то она была настоящей транспортной артерией, но уже давно утеряла былое значение. Теперь в роскошных домах жили фабриканты с заводов Бриджпорта и Вудвилла, врач – владелец самой обширной в округе Патчин практики – и другие люди, немолодые, не любящие вмешательства в свою частную жизнь. Туристы, слоняющиеся по "Золотой миле", редко видели их – зато иногда можно было заметить заезжую кинозвезду, приехавшую подышать целительным морским воздухом, или президента колледжа, отдыхающего от утомительной кампании по выбиванию фондов, но самих владельцев домов видно не было.

Однако те, кто проезжал мимо открытых ворот большого серого каменного дома в 1969 году, могли видеть высокого темноволосого мужчину в белом теннисном костюме, играющего с маленьким мальчиком. Возможно, на ступенях особняка в это время стояла напряженная и внимательная няня в чепце и передничке. И, возможно, мальчик тоже выглядел напряженным и внимательным, так, словно маленький Табби Смитфилд отчасти сознавал, что с отцом ему играть не полагается. Все это делало эту группу из трех человек – няни, отца и сына – странно статичной, точно они разыгрывали какую-то пьесу. Но эта сцена была неважно срежиссирована – одно действующее лицо отсутствовало.

3

1964

Первая любовная связь Стоуни Фрайдгуд после замужества возникла в 1964 году – это был муж приятельницы, которая жила по соседству, в одном из чистеньких домиков, вытянувшихся в ряд вдоль улицы. Объект ее внимания не был похож на Лео – он был жизнерадостным белокурым молодым банковским деятелем, и Лео обычно отзывался о нем презрительно. Этот роман длился лишь пару месяцев.

Нежное лицо Стоуни, обрамленное блестящими каштановыми волосами, можно было часто видеть в художественных галереях и музеях и – в определенное время – в определенных барах. С точки зрения кое-кого из окружающих, которую не поддерживали ни родители Лео, ни родители Стоуни, Фрайдгуды были удачной парой. Со временем Лео получил два повышения по службе и его перевели в контору "Телпро" в Нью-Йорке, а Стоуни набрала лишь один фунт сверх того, что она весила, когда была студенткой колледжа. Уехав, она оставила курсы упражнений по системе йогов, незаконченную кулинарную школу и мимолетные воспоминания о шести или семи мужчинах. Лео вообще ничего не оставил – компания оплатила перевозку на Восток его парусной лодки и восьми ящиков, которые он называл своим "погребом".

4

1968

Монти Смитфилд, дедушка Табби, во времена детства Табби был значительной фигурой. Именно Монти первым целовал Табби, когда тот возвращался из детского садика, и Монти вместе с матерью Табби впервые повел его в парикмахерскую. На Рождество и дни рождения Монти делал Табби роскошные подарки: игрушечные железные дороги и все виды дошкольного транспорта, начиная от детской каталки и всяческих велосипедов и кончая крохотным пони. Этот подарок был с помпой преподнесен на третий день рождения Табби в августе 1968 года. Монти устроил тогда шикарный вечер для двадцати детей: оркестр играл: песни Битлов и мелодии из фильмов Диснея; специально к празднику была сделана ледяная скульптура бронтозавра, поскольку Табби тогда увлекался динозаврами, и лишь эволюция помешала Монти преподнести своему внучку живого детеныша.

– Давай, Кларк! – воззвал жизнерадостный старец к своему сыну, когда садовник вывел косматого крохотного пони. – Посади сынка на эту зверюгу!

Но Кларк Смитфилд ушел в спальню, где при помощи потертой сполдинговской ракетки теннисным мячом бил по резному изголовью кровати, стараясь сбить позолоту с причудливой резьбы.

Как и любой ребенок, Табби не имел понятия, чем его отец зарабатывает себе на жизнь, равно как и о том, что на жизнь вообще нужно зарабатывать. Кларк Смитфилд пребывал дома четыре или пять раз в неделю, слушая записи рок-музыки в гостиной их крыла огромного дома, или же выезжал на все теннисные матчи, на которые только мог выбраться.

В возрасте трех или четырех лет, когда Табби начал спрашивать, чем занимается его папа, ему отвечали, что он играет в игры. Кларк никогда не брал его с собой в помещение компании, где он числился номинальным вице-президентом, а вот дедушка продемонстрировал его секретарям, объявив, что они видят перед собой будущего главу "Смитфилд Систем инк". Перед тем как показать Табби компьютерную, старик отворил двери и сказал:

– Имей в виду, вот это контора твоего отца.

Компьютерная представляла собой маленькую пыльную комнатку, в которой был один лишь стол с голой столешницей и многочисленные фотографии отца Табби, получающего призы на теннисных соревнованиях, а также доска для метания стрелок, принадлежавшая раньше Ричарду Никсону, такая же пыльная, как и все остальное.

– Мой папа тут работает? – с младенческой наивностью спросил Табби, и один из секретарей фыркнул.

– Он работает, – настаивал Табби. – Он действительно работает. Погляди, он тут играет в теннис.

На лице старика промелькнуло раздраженное выражение, и за все время их дальнейшего пребывания в конторе он больше не улыбнулся.

Когда его отец и дед сходились в комнате вместе – на семейных обедах, которых Кларк не мог избежать, и каждый раз, когда старик входил в апартаменты сына, – атмосфера неприязни почти ощутимо повисала в воздухе. Табби в эти минуты казалось, что его отец – тоже ребенок, не многим старше его самого.

– Почему ты не любишь дедушку? – спросил он как-то раз отца, когда тот читал ему сказку на ночь.

Кларк вздохнул.

– Для тебя все это слишком сложно.

Временами, и особенно часто, когда ему минуло пять лет, Табби слышал, как его дед и отец ссорятся.

Они ссорились по поводу длины волос Кларка, по поводу стремления Кларка стать блестящим игроком в теннис (что Монти презирал) и из-за обязанностей Кларка. Кларк и Монти Смитфилды обычно держались друг с другом холодновато и отчужденно, но каждый раз, когда Монти начинал поучать сына, между ними разыгрывались бурные сцены – в столовой, в обеих гостиных, в коридоре, на лужайке. Эти ссоры всегда кончались тем, что Кларк разворачивался и уходил прочь.

– Что ты собираешься делать? – окликнул Кларка Монти после одной из таких стычек, свидетелем которой был Табби. – Уйти из дома? Ты не можешь себе этого позволить – ты не найдешь другой работы.

Табби побледнел – он не понимал смысла сказанного, но презрительный тон ощущал хорошо. В этот день до обеда он ни с кем не разговаривал.

Жена и мать Кларка были тем клеем, который скреплял семью в одно сложное целое: Монти действительно любил Джин, мать Табби, а Джин и ее свекровь удерживали Кларка на работе. Может, если бы Кларк Смитфилд как теннисный игрок был на двадцать процентов лучше, чем он был на самом деле, или на двадцать процентов хуже, жизнь в старом доме на Маунт-авеню текла бы по-другому. Или если бы он был меньше погружен в себя, а его отец не обладал бы таким твердым характером. Но Джин и ее свекровь полагали, что со временем Кларк все же привяжется к своему делу, а Монти – к своему сыну, и удерживали семью вместе. Так все и шло в привычном и почти удобном состоянии борьбы. До той поры, как с Табби и его семьей случилась первая по-настоящему ужасная история.

5

1975

Фрайдгуды, которые казались идеальной парой, поселились в Хэмпстеде в доме колониального стиля в 1975 году.

В тот год Табби Смитфилду исполнилось десять лет и он жил со своим отцом и мачехой в Южной Флориде. Тогда как Лео Фрайдгуд постепенно занимал все более высокое положение в избранном им мире, Кларк Смитфилд, похоже, все дальше расходился со своей удачей – сначала он был буфетчиком, потом расстался с этой работой ради места торгового агента в фирме стеклянных изделий Холлинсворта; затем вылетел и оттуда, после того как напился на яхте, принадлежавшей президенту компании, и облевал роскошные ковровые тапочки Роберта Холлинсворта; опять работал буфетчиком, но уже в другом баре и, наконец, нанялся на службу охранником.

Он трудился ночью и во время обхода носил с собой бутылку, к которой постоянно прикладывался. К тому времени и его первая жена, и его мать были уже мертвы. Агнес Смитфилд умерла от кровоизлияния в мозг одним теплым майским утром, когда обсуждала с садовником обустройство альпийской горки, и жизнь ее оборвалась прежде, чем тело коснулось земли. Монти Смитфилд продал большой дом и вместе с экономкой и кухаркой переехал в дом под названием "Четыре Очага" на Эрмитаж-роад, в пяти минутах езды от своего прежнего местопребывания. Этот новый дом находился лишь в четырех кварталах от нового дома Фрайдгудов.

Лео теперь был одним из вице-президентов "Телпро" и зарабатывал почти пятьдесят тысяч долларов в год; он покупал свои костюмы у Трипли, отрастил густые темные усы и носил прическу достаточно длинную, чтобы выглядеть заросшим. Всегда склонный к полноте, он набрал еще двадцать фунтов веса, невзирая на ежедневную пробежку длиной в милю, и теперь – с внимательным взглядом, густыми усами и небрежной прической – выглядел чуть-чуть бунтовщиком, пиратом, что являлось излюбленной внешностью многих процветающих бизнесменов, которые чувствуют себя волками, живущими среди волков.

В 1975 году, в первый год жизни в Хэмпстеде на Кэннон-роад, Стоуни присоединилась к Новым Соседям, Высоким Умам – книжному дискуссионному клубу, Лиге женщин – участниц голосования, а также посещала кулинарные курсы, ИМКА и библиотеку. Ей следовало бы подыскивать работу, но Лео не хотел, чтобы она работала. Она бы попыталась забеременеть, но Лео, чье детство прошло под материнской гиперопекой, терял всякую способность соображать, когда она пыталась обсуждать это. В "Хэмпстедской газете" она прочла о наборе в школу йогов и оставила Новых Соседей. Чуть позже она бросила посещать Высокие Умы и Лигу.

"Хэмпстедская газета" выходила дважды в неделю. Этот маленький листок был основным источником информации для Стоуни о том, что творится в новом для нее городе. Из него она узнала о Лиге искусств для женщин и примкнула к ней, думая, что там иногда бывают художники, – один из ее парней в Калифорнии был художником. И, разумеется, она отыскала художника, поскольку ей этого хотелось. Пэт Доббин был достаточно известным в местных кругах, хотя о нем не было ни особенно хороших, ни особенно плохих отзывов, жил один в маленьком лесном домике и на хлеб зарабатывал, делая иллюстрации к книгам. Они удавались ему больше, чем живопись маслом. Когда Лео был в одной из своих командировок, Стоуни посетила с художником Лигу искусств, когда там устраивался обед. Она знала, что Сара Спрай, рыжеволосая женщина умеренных габаритов, была автором еженедельной колонки общественной хроники "Что Сара видела" в "Газете", но не была готова к тому, что на следующей неделе в газете появится заметка такого содержания:

"Сара видела: великолепный живописец и иллюстратор Пэт Доббин (что ни скажи про этого парня, все будет мало! Неужели вы еще не ходили в галерею Палмера поглядеть на серию его абстрактных морских пейзажей?) надел на прием в Лиге искусств элегантный черный галстук и вел под руку прелестную загадочную женщину. Кто эта неизвестная красотка? Пэт, не таись, расскажи Саре".

Когда Лео вернулся из своей командировки, он прочел эту заметку и спросил:

– Хорошо повеселилась вечером в пятницу на этой Лиге?

Жалко, что я не смог пойти с тобой.

Глаза его были понимающими и насмешливыми.

6

Ноябрь 1970

В отличие от своего мужа Джин Смитфилд была осторожным водителем. Когда она и Кларк отправлялись куда-то вечером, оставляя сына на родителей мужа, она всегда настаивала на том, что сама поведет машину, если Кларк перебирал свой обычный лимит: два бокала перед обедом и пара стаканов вина за обедом. Вечерами, когда Кларк больше, чем обычно, жаловался на своего отца или вспоминал какие-то древние теннисные матчи, она вела машину домой, слушая, как он бесконечно упрекает ее в том, что она чересчур хорошо ладит с его отцом:

– Неужели тебе действительно нравится этот старый ублюдок? Ты же знаешь, что он со мной делает? Боже, иногда я думаю, что он подкупает тебя: все эти новые тряпки, которыми он забрасывает тебя, разве нет? Ты меня до седых волос доведешь. Ты не становишься на мою сторону – позволяешь моему отцу очаровывать себя всем этим дешевым шиком. – Если Кларку было по-настоящему паршиво, он вырубался прежде, чем она въезжала в ворота дома. – Он никогда не получит Табби, – бормотал он. – Он никогда не сможет забыть, что я существую, и не сделает Табби своим сыном.

Этого он никогда не сможет сделать.

Джин старалась по возможности не обращать на это нытье внимания.

Они обычно обедали во французском ресторане неподалеку от Патчина, на Пост-роад. Однажды, в конце ноября 1970 года, она, когда они вышли из ресторана, вынула из сумочки доллар и встала так, чтобы ресторанный служитель мог ее заметить.

– Я могу и сам вести машину, – пробормотал Кларк.

– Не сегодня, – ответила она и протянула деньги мальчику, который подгонял их автомобиль к подъезду.

– Мы бы и сами справились с этим чертовым "мерседесом", – бормотал Кларк, усаживаясь на место для пассажиров.

– Это стоит совсем недорого, – сказала она.

Джин выехала на дорогу и направила автомобиль к светофору на пересечении с Пиджин-лейн.

– Он опять за свое, – завел Кларк, – и он хочет послать Табби в Академию, точно обычная школа для него недостаточно хороша.

– Ты и сам учился в Академии, – ответила Джин.

– Потому что мой отец мог позволить себе это! – взвизгнул Кларк. – Да неужели ты не понимаешь, о чем я толкую, черт тебя побери?! Я – отец Табби, и я…

Он запнулся, и Джин повернулась к нему. Кларк больше не выглядел пьяным или раздраженным. Он выглядел обеспокоенным.

Она нагнулась и увидела, что огромный фургон пересек разделительную полосу и скользит прямо на них. "Лед, – подумала она, – замерзший…"

– Шевелись! – заорал Кларк. И Джин вывернула руль вправо. Автомобиль, который ехал позади них, ударил их в бампер слева, да так, что у Джин руки сорвались с руля.

Фургон, который гнал со скоростью пятьдесят миль в час, перед тем как въехать на ледяное поле, врезался в дверцу с ее стороны. Джин Смитфилд попыталась сказать: "Табби…", прежде чем умереть, но дверь раздавила ей грудную клетку, и времени у нее не осталось.

***

В особняке на Маунт-авеню ее сын проснулся и заплакал.

***

Девятнадцатилетний водитель фургона выпал из машины и попытался убежать по скользкой дороге. На голове у него была кровоточащая рана. Кларк Смитфилд, оставшийся целым и невредимым, один лишь раз взглянул на свою жену и вывалился из машины. Он упал на колени, увидел парня, который убил его жену, и крикнул ему, чтобы тот остановился. Потом с трудом поднялся на ноги. Мальчишка сел в двадцати футах от своей покореженной машины; он весь вывалялся в снегу и черной грязи, которая раньше была снегом. Кровь капала у него из носа и изо рта. Кларк сразу понял, что тот был пьян.

– Животное! – заорал он.

***

Табби всхлипывал у себя в комнате и шарил по стене в поисках выключателя. Он знал, что в комнате ничего страшного нет – беда произошла во внешнем мире. Он вернулся в кровать, завернулся в ковровое одеяло, и его всхлипывания стали на октаву выше. Через несколько секунд его дед и няня показались в дверях.

Через десять минут на место крушения прибыла полиция Хэмпстеда.

7

17 мая 1980

Семнадцатого мая 1980 года в округ Патчин пришел Дракон. Нет, не то чтобы пришел, поскольку он был тут все время, но решил показаться людям. Ричард и Лаура Альби после двадцатилетнего пребывания в Лондоне как раз вернулись в дом на Фэртитэйл-лейн, который они снимали в Хэмпстеде.

Они были усталые и раздраженные, их вымотали два проведенных в Нью-Йорке дня и еще больше выбила из колеи ситуация, которую они тщательно планировали на протяжении нескольких месяцев.

Кларк Смитфилд ввел жену и сына в старый колониальный особняк "Четыре Очага" на Эрмитаж-роад лишь двумя неделями раньше и уже практиковался в обмане, который со временем разрушил доверие сына. Маленькая хорошенькая женщина по имени Пэтси Макклауд проводила большую часть времени, читая "Войну и воспоминания". А что делал Грем Вильямс, представляющий собой бренные останки знаменитого когда-то писателя? Что делал он каждый день апреля и мая 1980-го? Он поднимался с вонючей постели, натягивал поверх пижамы повседневную одежду, плескал водой в направлении лица и садился за стол, обхватив руками голову. Когда он слышал, что мимо его дома проходит почтальон, он не обращал на это внимания, поскольку шансов, что почта упадет в его почтовый ящик, практически не было.

После тридцати минут вознесения безмолвных молитв (ха, ха!) он выводил первое предложение. Еще пятнадцать минут спустя он решал, что предложение получилось банальным, и зачеркивал его. Вот так и проводил обычно Грем Вильямс утренние часы.

Альби притворялись, что они счастливее, чем были на самом деле; старый Вильямс притворялся, что он еще может написать книгу, способную привлечь внимание; Пэтси Макклауд притворялась, что в любую минуту она готова подняться и что-нибудь сделать; Кларк Смитфилд притворялся особенно изысканно. Проще всего было Лео Фрайдгуду, поскольку он вообще был не в Нью-Йорке, а в двадцати минутах езды по шоссе 1-95 от Хэмпстеда, на заводе "Телпро", в маленьком городке под названием Вудвилл. А его жена как раз собиралась закрутить очередную интрижку.

Стоуни нашла место для стоянки на парковочной площадке, зашла в оживленный бар под названием "У Франко", села за столик около стойки и открыла книгу. Меньше чем через пятнадцать минут какой-то мужчина спросил: "Не возражаете?" – и сел рядом с ней. Она его знала, но, хотя в Хэмпстеде этот мужчина был довольно уважаемым человеком, ни один из сидящих в баре мужчин не мог знать его.

Его профессия заставляла его сторониться мужского общества. Выглядевший красавцем в этот солнечный день, профессионально откровенный, он был идеальным партнером для Стоуни. Очень скоро они вышли из бара, и "тойота" Стоуни цвета опавших листьев пересекла мост над рекой Наухэтен и поехала вниз по зеленым, уже, почти летним улицам.

8

Рождество 1970

После того как Джин Смитфилд похоронили в последний день ноября 1970 года, Кларк целую неделю оставался дома с Табби, и на этот раз отец больше не принуждал его ходить в контору. Он даже не обвинял Кларка, когда он на пился так, что не смог пойти на похороны.

– Это я должен был вести машину, – повторял Кларк. – Я хотел вести машину, а она хотела защитить меня, ну как это вынести? Она хотела защитить меня.

После похорон он до Рождества не брался за выпивку.

Для Табби мир с той ночи, когда умерла его мать, предстал вывернутым наизнанку, темным, неведомым. Дедушка повел его в похоронное бюро и дал дотронуться до гроба, и, когда он сделал это – в присутствии Монти, соседей и всех взрослых родственников, – что-то случилось с ним. Он увидел. Он увидел, как черно стало все вокруг. Он знал, что тоже лежит в этом ящике со своей мамой. Он позволил крику слепого ужаса вырваться наружу, и дед увел его.

– Ты хороший мальчик, милый Табби, – ласково сказал дед, прижимая его лицо к мягкой голубой материи костюма, – тебе скоро станет лучше, дорогой.

Табби мигал и отворачивался от гроба. Он не издал ни звука во время похоронной церемонии, и когда они с Монти вернулись домой, то нашли Кларка бессильно распростершимся в кресле возле телевизора. Табби свернулся калачиком на коленях отца и больше не говорил и не двигался.

После этого Кларк Смитфилд ходил со своим отцом на работу пять раз в неделю до самого Рождества. Он обжился в своей конторе, он подписывал бумаги, он читал отчеты.

Он отдавал распоряжения и назначал собрания. В субботу и воскресенье он забирал Табби и посылал теннисные подачи на цементный пол, а Табби старался отбить их своей ракеткой-недоростком. Днем они гуляли вверх-вниз по промозглой Маунт-авеню.

– Мама умерла, – провозглашал Табби своим высоким детским голосом. – Мама умерла, и теперь она на Небесах и никогда к нам не вернется.

Он указывал на небо своей затянутой в варежку рукой:

– Она там, папа.

Кларк снова начинал плакать, но на этот раз из-за своего сына, своего храброго маленького мальчика, который стоял в голубой парке и показывал варежкой на небо, а его теплые ботинки вязли в хрустящем снегу.

На Рождество Монти провозгласил, что у него есть еще один подарок для Табби, самый лучший из всех. Сидя во главе стола, он лучился радостью и довольством, и в то же время вид у него был очень гордый.

– Ничто на земле не может быть лучше, чем хорошее образование, – сказал он, отпил свое бургундское и продолжил:

– Так что я с удовольствием говорю вам, что мистер Кэткарт, глава Гринбанкской академии, готов принять Табби, как только окончатся зимние каникулы.

Его жена произнесла:

– Браво!

Кларк попытался сказать что-то, но лишь открыл и закрыл рот, а сам Табби выглядел смущенным.

– Послушай, сынок, – сказал Монти, – разве это не здорово? Ты же будешь учиться в той же школе, что и твой отец и я.

– Здорово, – сказал Табби, переводя взгляд с отца на деда.

– Ну, я рада, что все улажено, – сказала мать Кларка.

– Я вовсе не хочу вмешиваться в твои дела, Кларк, – сказал Монти. – И мы потом вместе обсудим, что нам делать дальше. Но, мне кажется, я должен дать мальчику все самое лучшее.

– Тебе всегда так кажется, – пробормотал Кларк. И после обеда он начал смешивать коктейль впервые за все время после дня похорон жены.

9

17 мая 1980

Стоуни ждала в дверях, пока мужчина выбирался из автомобиля. Было без одной минуты шесть, и, если бы Лео был дома, он устроился бы в своем кабинете перед телевизором, на коленях у него лежали бы бумаги, а у локтя стояла выпивка – все подготовлено для последних местных новостей штата Нью-Йорк.

Мужчина вышел из машины и поглядел на дом.

– Славно, – сказал он. Его волосы слегка шевелились под мягким южным бризом, глаза были любезными и пустыми.

Он застегнул дождевик, хоть было нехолодно и дождя не было.

– Никого нет дома, – сказал он, подошел к Стоуни по насыпной дорожке и взял ее за руку. Они поцеловались.

10

6 января 1971

В одиннадцать часов б января 1971 года – за день до того, как Табби должен был отправиться в свою новую школу, – Кларк Смитфилд привел автомобиль отца и поставил его напротив ворот, вместо того чтобы подъехать к гаражу, расположенному позади дома. Он поспешил к дому, оглянулся по сторонам и перепрыгнул разом через две ступеньки.

Он услышал, как Табби и няня беседуют в комнате Табби, и мягко отворил двери. Сын увидел его и радостно улыбнулся.

– Папа! Папа! Папа! – пропел он, – мужчина и дама целовались.

– Что? – спросил он у девушки.

– Я не знаю, сэр. Он просто говорит это.

– Они целовались, папа! Вот так! – Табби вытянул губы и замотал своей белокурой головой. Затем разразился радостным смехом.

– Да, – сказал Кларк. – Эмили, оставьте нас ненадолго.

Я хочу взять Табби с собой погулять.

– Хотите, чтобы я ушла? – сказала она, поднимаясь с пола, на котором были раскиданы игрушки.

– Да, пожалуйста, – сказал Кларк. – Мы погуляем пару часиков. Не волнуйтесь ни о чем.

– Не буду, – сказала девушка, – поцелуй Эмили на прощание, Табби.

Она наклонилась к нему.

– Вот так они целовались, папа! – прокричал Табби и потянулся губами к губам Эмили.

Когда няня ушла, Кларк взял большой зеленый портфель Табби и стал наугад бросать туда игрушки и вещи мальчика.

– Эй, не делай этого, папа! – сказал Табби.

– Мы поедем в небольшое путешествие, – сказал Кларк, – на самолете. Как тебе это нравится? Это сюрприз.

– Сюрприз для дедушки? – прокричал Табби.

– Сюрприз для нас. – Из шкафа Табби он вытащил маленький синий чемоданчик и начал швырять туда нижнее белье, носки, рубашки, штаны. – Сейчас соберем для тебя одежду и поедем.

Десять минут Табби наблюдал за тем, как его отец паковал вещи, чтобы убедиться, что тот прихватил его любимую майку. Табби надел свое пальто, варежки и спортивную шапочку. Из-под кровати Кларк вынул свой чемодан.

– Все в порядке, Табби, – сказал он, опустившись перед сыном на колени. – А теперь мы пройдем по лестнице вниз, и прямо в машину. Прямо сейчас, даже не попрощавшись с Эмили. Ты понимаешь?

– Я уже попрощался с Эмили, – сказал Табби.

– Отлично. Тихо и спокойно.

– Тихо и спокойно, – повторил Табби, и они сошли по лестнице к входной двери. Голоса Эмили и экономки тихо доносились из кухни.

Кларк открыл двери, и в прихожую тут же ворвался холодный воздух января. Земля была припорошена белым, и там и сям виднелись следы белок и енотов.

– Папа! – прошептал Табби. Кларк еще раз оглянулся на покидаемый дом, на отделанную мрамором прихожую, на толстый ковер и плюшевую мебель, на большую картину маслом с изображением кораблей. – Папа!

– Что? – он затворил за собой двери.

– Тот дядя был нехороший.

– Какой дядя, Табби?

На какой-то миг Табби стал смущенным и растерянным – выражение, которое Кларк последнее время часто видел на лице сына.

– Ладно, Табби, – сказал он. – Не имеет значения. Тут нет никакого плохого дяди.

Он бросил чемоданы на заднее сиденье и выехал за ворота. Когда они свернули на запад, Табби закричал:

– Мы едем в Нью-Йорк!

– Мы едем в аэропорт, ты же помнишь?

– Ага, в аэропорт. Покататься на самолете. Это сюрприз.

– Да, – сказал Кларк. И выжал из машины семьдесят миль в час.

11

17 мая 1980

Когда Стоуни бедром толкнула двери в спальню, она увидела, что мужчина уже был в постели. Он лежал, устроившись сразу на двух подушках. На фоне розовых простыней кожа его казалась очень белой, лицо и безволосая грудь были цвета брынзы. Он выглядел гладким и лощеным. Она заметила:

– А ты не любишь терять время!

– Время, – ответил мужчина. – Никогда.

– Ты уверен, что с тобой все в порядке?

Его одежда была разбросана на полу около постели. Стоуни протянула ему бокал, но он, казалось, не заметил – он невыразительно глядел на нее, и она поставила выпивку на прикроватный столик.

– Со мной и правда все в порядке.

Стоуни пожала плечами, присела и сняла туфли.

– Я уже был здесь раньше, – сказал он.

Стоуни задрала юбку.

– Ты имеешь в виду, в этом доме? До того, как мы въехали? Ты знал Алленби?

Он покачал головой.

– Я был здесь до этого.

– О, здесь-то мы все бывали, – ответила Стоуни. – Это поинтересней футбола.

12

17 мая 1980

Долгое время ты спал, а потом – раз, и проснулся. Ты заснул в месте, о котором ничего не знал, а когда проснулся, то превратился в кого-то другого. У тебя в руке выпивка, и на тебя глядит женщина, и мир снова принадлежит тебе.

13

6 января 1971

– Самолет, – сказал Табби полным удивления голосом и потом замолчал, а автомобиль Монти Смитфилда ехал по радиальной дороге мимо нижней оконечности Хэмпстеда, мимо полей и домов, мимо административных зданий, мимо новых мотелей Вудвилла с их неоновыми вывесками, мимо Кингспорта, в округ Вестчестер, где дорога стала грязной и разъезженной, а потом – в Куинс.

– В чем дело? – резко спросил отец, когда они выехали на развязку, ведущую к Лонг-Айленду. Какое-то время все, мимо чего они проезжали, несло смутную угрозу. С холмов и великолепных пейзажей округа Патчин они въехали на чужую землю. Табби почувствовал, что именно этот мир убил его мать. – Ты что, не хочешь попутешествовать немножко?

– Нет.

Отец чертыхнулся. Машины ехали мимо, притворно тихие.

– Я хочу домой, – сказал Табби.

– У нас будет новый дом. С этого времени все будет по-другому, Табби.

– Все будет по-другому.

– У меня нет выбора, Табби. Я получил новую работу. – Он солгал так в первый раз, но со временем подобная ложь стала привычной.

Кларк оставил машину на платной автостоянке. По бокам возвышались серые здания, похожие на надгробья. Воздух тоже был серым и отдавал гарью и копотью. Когда Табби отворил двери и вылез, он увидел яркое пятно краски на асфальте, и оно показалось ему живым. Снизу раздавался лязгающий гул – голос мира, лишенного любви и тепла.

– Шевелись, Табби. Я не могу тебе помочь – я нервничаю.

Табби пошевелился. Он семенил рядом с отцом до лифта. Лифт поехал вниз. Там его осмотрели. Разрешили им выйти.

– В случае аварии пользуйтесь телефоном. Аварии у них обычное дело, – сказал мужчина в ковбойских сапогах и кожаном пиджаке. Женщина с волосами, похожими на львиную гриву, засмеялась, показав заостренные зубы, испачканные губной помадой. Когда она увидела, что Табби смотрит на нее, она взбила волосы и сказала:

– Милашка.

– Не спи на ходу, – сказал Кларк и вышел на холодный воздух. Двери раздвинулись – они оказались в терминале аэропорта. Кларк положил на транспортер свой чемодан и вытащил билет.

– В салон для некурящих, – сказал он.

– Папа, – попросил Табби. – Пожалуйста, папа.

– Какого черта? Что опять стряслось?

– Мы забыли моего человека-паука.

– Мы купим тебе другого.

– Я не хочу…

Кларк схватил его за руку и потащил к эскалатору. Табби закричал от страха и отчаяния, потому что в этот самый миг он увидел, что просторный терминал был весь забит мертвецами. Тела валялись тут и там, один обнаженный человек был весь покрыт белыми язвами. Это было мгновенное озарение, оно тут же прошло, но он все еще продолжал кричать.

– Табби, – сказал отец уже мягче. – Ты получишь другого.

– Ага, – сказал Табби, не понимая, что такое он увидел, но зная, что где-то на краю поля зрения он заметил мальчика в горящей одежде и что этот мальчик был самой важной частью всего, что он видел. Потому что этим мальчиком был он. В глазах у него замелькали красные и желтые огни, и он покачнулся.

Его отец склонился над ним и поддержал. Они больше не ехали по эскалатору, и люди проталкивались мимо них.

– Эй, Табби, – говорил отец. – Ты в порядке? Хочешь воды?

– Нет. Я в порядке.

– Мы уже скоро будем в этом старом самолете. Мы отлично покатаемся, а потом окажемся во Флориде. Там тепло и хорошо – во Флориде. Там будет солнце и пальмы, и много мест для купания. И мы сможем играть на теннисных кортах. Все будет просто здорово.

Табби выглянул из-за плеча отца и увидел бесконечный коридор. Люди шли по нему быстрым шагом, почти бежали, некоторые ехали на подвижной ленте.

– Точно, – прошептал отец. – Нам это очень нужно, Табби.

Мальчик кивнул.

– Ты когда-нибудь видел облака сверху? Мы сможем посмотреть вниз и увидеть верхушки облаков.

Табби глядел без всякого интереса.

Его отец встал, и они шагнули на движущуюся ленту.

Табби думал о верхушках облаков, о мире вверх тормашками.

Затем перед ними возникла стена света – изогнутое окно, за которым сияло ослепительно яркое солнце. Горели огромные цифры: 43, 44, 45. Люди толпились в очередях у столиков, их очертания в солнечном свете были почти невидимы.

Разбухшие чемоданы лежали в креслах у окон. В затемненном проеме стояли люди в униформе.

Табби увидел знакомую фигуру, серебряное пламя волос.

– Дедушка!

14

17 мая 1980

Ты небрежно отставляешь выпивку и она выплескивается на пол. Ты видишь, как меняется выражение лица женщины, когда ты без всякой нежности сжимаешь ей запястье.

15

6 января 1971

– Я так и думал, что ты смоешься, ничего мне не сказав, – говорил старик. – Ты что, и вправду думал, что можешь от меня избавиться?

Табби неподвижно замер между двумя мужчинами.

– Ты можешь пойти со мной, Табби, – сказал дедушка.

Он протянул руку. – Мы поедем домой и забудем все это.

– Черта с два, с тобой, – сказал отец. – Стой, где стоишь, Табби. Нет, иди посиди вон там, в каком-нибудь кресле.

– Останься здесь, Табби, – сказал дедушка. – Кларк, мне тебя жаль. Твой безумный план не сработает нигде – такого места просто нет в мире.

– Не называй это безумием, – сказал Кларк.

Старик пожал плечами.

– Зови как знаешь. Мальчик останется здесь. А ты можешь делать все, что тебе угодно.

– Сядь туда, Табби, – приказал Кларк. Табби вообще не был способен двинуться. – Как ты узнал, что я собрался сюда?

– Ты говоришь как ребенок. Легче всего было догадаться, куда ты направишься. Ну ладно, Кларк. Может, ты оставишь эти свои безумные идеи?

– Иди к черту. И не лезь к моему сыну.

– Подойди, Табби. Пусть твой папа валяет дурака сам, если ему этого хочется.

Табби принял свое собственное решение. Его влекли к себе успокаивающий голос, мягкость кашемирового пальто и костюма с эластичными подтяжками. По-своему он решал за них обоих, ради настоящего, которое было неотличимо от прошлого. А больше ему ничего не надо.

Он шагнул к Монти Смитфилду и услышал, как отец закричал:

– Табби!

Дедушка наклонился и взял его за руки.

– Отпусти моего сына, – орал отец.

Табби почувствовал, как мир вокруг него рушится.

– Убирайся от него, ты, ничтожество! – орал дедушка, и душа Табби, или то, что казалось душой, разделилась надвое, точно попала под нож. В такой путанице не было никакого смысла. Монти крепко стиснул ему руки, настолько крепко, что он вскрикнул.

– Отпусти моего сына, – орал Кларк. – Ты, старый ублюдок!

Он потянул Табби за руку и попытался подтащить ребенка к себе.

Какое-то время, которое казалось бесконечным, никто из них не двигался. Табби был слишком испуган, чтобы выдавить хоть один звук. Отец и дедушка тянули его за руки, точно хотели разорвать. Он смутно видел, что к ним бегут люди.

– Отпусти его, – сказал дедушка не своим голосом.

– Ты его не получишь, не можешь получить, – говорил его папа. По тону их голосов было ясно, что они и впрямь вот-вот разорвут его на части.

– Папа, я что-то вижу! – заорал он.

Он и вправду увидел. Он увидел нечто, что произойдет еще только через девять лет, четыре месяца и одиннадцать дней.

16

17 мая 1980

На какой-то момент ты прерываешь свои занятия: за тобой наблюдают.

Последние признаки жизни покидают Стоуни Фрайдгуд.

17

6 января 1971

– Папа, я что-то вижу! – повторил Табби и больше ничего не мог выговорить.

Он понял, что дедушка выпустил его руку. Когда он открыл глаза, то увидел, что высокий человек в синей форме держит дедушку за плечо. Он стоял перед отцом на коленях и бессмысленно разглядывал рассерженного пилота, дедушку и остальных пассажиров, которые теснились позади. Дедушкино лицо было очень красным.

– Мы сами тут все уладим или вызывать полицию? – спросил пилот.

Табби медленно поднялся на ноги.

– С меня хватит, – сказал дедушка. – Ты совершенно безответствен. Иди. Убирайся с глаз моих.

– Как раз то, что я и собирался сделать, – хрипло сказал отец.

– Все, что с тобой случится, ты заработал. Но мой внук – нет. До чего жаль – он будет расплачиваться за твою глупость.

– По крайней мере, хоть за это будешь платить не ты.

Старик вырвался из рук пилота.

– Если ты думаешь, что это решение всех проблем, то мне тебя жаль.

– Ну так что? – спросил пилот.

– Нет, – сказал Монти Смитфилд.

– Если он уберется отсюда, – сказал Кларк, – тогда порядок. – В его голосе слышалось торжество.

Табби попятился и прислонился к наполненной песком пепельнице. Он смотрел, как дедушка одернул рукава и пошел прочь по длинному коридору.

– Эта сука Эмили позвонила ему, – сказал Кларк.

У Табби дрожали ноги.

– Что ты там говорил насчет того, что ты что-то видишь? – спросил отец. Они оба наблюдали, как старик, гордо выпрямившись, спускался по движущейся ленте.

– Я не знаю.

Они двадцать минут сидели в зале ожидания и молчали.

Люди в форме иногда обеспокоенно на них поглядывали, словно подозревая, что, может быть, разумнее было позвать полицию.

После того как "Истерн-727" взлетел, Кларк Смитфилд расстегнул ремень безопасности и, усмехаясь, повернулся к сыну:

– Теперь мы с тобой – парочка одиноких мужчин.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРИХОД

"Было ли то, о чем мы тут толкуем?"

Уильям Шекспир. «Макбет»

ГЛАВА I

ЧЕГО САРА НЕ ВИДЕЛА

1

17 мая 1980 года – чудный день, сказали бы вы, если бы жили в округе Патчин. Ни облаков, ни мороси, готовой испортить чей-нибудь пикник; в ту субботу было уже сухо, но трава все еще сочно зеленела. "У Франко" Пэт Доббин и его приятели пропускали по пивку перед завтраком и глядели на улицу сквозь витрину. Они разглядывали вокзал и сокрушались: в такой чудный день даже поездам не следовало бы торопиться. Доббин ушел перед тем, как появилась Стоуни Фрайдгуд – ему нужно было делать иллюстрации к книге, которая называлась "Про орлов и медведей". Бобби Фриц, садовник, обслуживающий почти все большие особняки Грейвсендского побережья, уже катался взад-вперед на своей огромной косилке. Грем Вильямс наконец родил фразу, записал ее и улыбнулся. Пэтси Макклауд вышла на солнышко и присела с романом Германа Вука в шезлонге на лужайке.

Когда ее муж Лес протрусил мимо в красном спортивном костюме, она наклонила голову и уткнулась в книжку. Лес увидел, как она скорчилась в кресле, наклонив шею точно какая-то диковинная птица, и сказал:

– Завтракать, девочка. Давай! Готовь завтрак!

Пэтси дочитала до конца главы, потому что Лес будет бегать еще полчаса, по меньшей мере. Потом она зашла в дом, но не затем, чтобы сделать ему любимый сэндвич с бифштексом и луком, а для того, чтобы записать кое-что в своем дневнике.

Потому что мы находимся в окружении любителей вести дневники. Грем Вильямс вел журнал, Ричард Альби делал то же с тех пор, как был знаменитым мальчиком двенадцати лет, одной из звезд сериала "Папа с тобой". Эта еженедельная программа входила в миллионы американских домов благодаря Национальной компании радиовещания, мылу "Слоновая кость", зубной пасте "Ипана" и корпорации Форда.

Ричард вернулся домой в десять вечера, когда Лаура, утомленная разборкой вещей, уже лежала в постели. Он записал в своем дневнике: "Дома. Но ведь это не дом. Может, он станет им со временем". Он на мгновение замер, взглянул в окно на обнимающую их ночь и добавил: "А все же здесь прекрасно. Casa nueva, vida nueva"[*].

***

Если в этот день, который был последним днем Стоуни Фрайдгуд и первым – Альби, мы бы поглядели с высоты птичьего полета на Хэмпстед, Коннектикут, сначала мы заметили бы купу деревьев – Гринбанк, где теперь будут жить Альби. На восточной оконечности города находился Саунд, вдоль которого тянулись две золотистые полоски: Саутел-бич, где располагался Загородный клуб и где купались и загорали большинство горожан, и Грейвсенд-бич, который был поменьше и каменистее. Сюда в шесть утра сходились местные рыбаки, которые с июня до конца сентября удили тут пеламиду. Над берегом на каменистой террасе стоял дом старого Ван Хорна. Вдоль южной оконечности городка бежала река Наухэтен, тут ее ширина достигала пятидесяти футов, но у делового района, рядом с парковочной стоянкой, русло ее резко сужалось. Вообще-то город вытянулся на пару миль к югу от реки. Яхт-клуб, шикарная выставка пришвартованных лодок, красовался в устье реки: с высоты птичьего полета паруса были похожи на цветные флажки – алые, желтые, голубые. Сам же Хэмпстед, имеющий форму трапеции, размещался между железной дорогой, шоссе 1-95 и Пост-роад.

Все они шли в Нью-Йорк, все проходили через Хиллхэвен и Патчин, через Норрингтон и Вудвилл, но, глядя на этот городок, вы никогда бы не поверили в существование Нью-Йорка. На северо-западной оконечности Хэмпстеда были тихое искусственное озерцо и водохранилище. Лохматые головы деревьев почти скрывали дома и проходящую за ними дорогу, а заодно и "мерседесы", "вольво", "датсуны", "тойоты" и "фольксвагены", мчащиеся по этой дороге. Дальше вы бы увидели массивное, украшенное белыми колоннами здание конгрегационной церкви на Пост-роад – как раз перед тем, как та углубляется в деловой район города. Деловой район включает в себя банк в колониальном стиле, крытый торговый центр с аудиотекой, театр, кафе-мороженое, магазин экологически безопасных продуктов, магазин художественных изделий, где продаются плетеные кашпо, и магазин одежды, где вы можете купить фетровые шляпы и пиджаки вдвое дороже, чем в Норрингтоне или Вудвилле.

И когда день подошел к концу, а Ричард Альби написал:

"Боже, помоги нам!" – в своей бесхитростной маленькой книжке, вы увидели бы мигалки и фары двух патрульных полицейских автомобилей, которые на полной скорости мчались от полицейского участка по Пост-роад, потом по затененной Саутел-роад, потом вверх – по Гринбанк-роад, к дому Фрайдгудов. Там светились все окна.

За миг до того, как они остановились у дома Фрайдгудов, погас свет в редакции "Хэмпстедской газеты" на Мэйн-стрит, как раз напротив книжного магазина. Сара Спрай закончила свою колонку хроники для выпуска в среду и собиралась домой. Вновь все хэмпстедские знаменитости и почти что знаменитости будут увековечены "Газетой".

2

Вот часть того, что Сара написала для этого номера.

"ЧТО САРА ВИДЕЛА

Тинстаун – это калейдоскоп впечатлений и настроений. Он дает нам воспоминания и радость, и ощущение ускользающей красоты… Так же как и наши замечательные художники, писатели и музыканты… Кто из вас знает, что прославленный Скотт Фицджеральд (тот самый, который написал «Гэтсби») жил со своей семьей на расстоянии полета камня от Луфариного холма в доме мистера и миссис Ирвин Фишер в двадцатые годы ? Или что Юджин О Нил, Джон Бэрримор и Джорж Кауфман тоже бывали тут, на побережьях Лонг-Айленд Саунд ?

А если вы спросите Аду Хофф из этого потрясающего заведения "Книжная лавка ", справа по Мэйн-стрит от здания, где помещается наша великая газета (шутка!), она, может, расскажет вам о тех денечках, когда поэт В. Оден заскочил в лавочку Томми Бигелоу, чтобы купить кулинарную книгу, – повезло же тебе, Томми!

Вот почему я все это вспомнила, дорогие мои! На этой неделе я с удовольствием наслаждалась чудесами Тинстауна, нашей старой, прекрасной Мэйн-стрит, нашими великолепными церквами различных конфессий, нашим чудным побережьем и колониальным прошлым, которое сохранилось нетронутым во многих домах. А вот что сказал однажды Саре наш молодой решительный сокрушитель драконов – юрист Юлик Бирн: «Разве не здорово, что мы живем в городе, где по меньшей мере дважды в неделю не случается абсолютно ничего?»

Но ведь вы хотите знать что случается, правда?

Сара видела: Что Ричард Альби, этот наш милый мальчик из программы «Папа с тобой» (поглядите как-нибудь вечерком показ повторных программ и увидите, каким он был милашкой), приехал к нам в город со своей женушкой, Лаурой – до чего я люблю это имя! Увидим ли мы тебя на подмостках, Ричард?

Правда, ходят слухи, что он больше не играет, увы…"

У Сары выдалась тихая неделька.

3

А для Лео Фрайдгуда больше никогда не будет спокойных недель, хоть он и пребывал в счастливом неведении, когда в субботу утром ему позвонили в Яхт-клуб. Он занимался своей лодкой, как всегда, когда выпадал теплый выходной. Его восемнадцатифутовый шлюп "Джуси-Люси" класса "молния" был спущен на воду только неделю назад, и Лео хотел починить кое-что в трюме. Билл Терри, чья лодка была пришвартована к соседнему причалу, ответил на зазвеневший в доке телефонный звонок и крикнул:

– Это тебя, Лео.

– Вот черт! – сказал Лео. Он положил малярную кисть и пошел вниз по мягко покачивающемуся трапу. Он вспотел, а его рука ныла. Невзирая на свою заросшую физиономию, Лео вовсе не был физически сильным человеком. Его хлопчатобумажная майка облегала животик, а на джинсах красовалось целое созвездие пятен белой краски. Ему хотелось распечатать еще одну бутылочку пива из стоявшей на палубе упаковки.

– Да, – сказал он в провонявшую сигаретами телефонную трубку.

– Мистер Фрайдгуд? – спросил неизвестный женский голос.

– Да.

– Это миссис Винтроп, секретарь генерала Ходжеса, – сказала женщина, и Лео почувствовал, как внутри у него все похолодело. Генерал Генри Ходжес, которого Лео видел лишь один раз на общем собрании "Телпро", походил на глыбу в человеческом облике, а лицо его было цвета остывающего железа. Впрочем, лицо тоже походило на глыбу. Он был героем войны в Корее и выглядел так, словно это было в порядке вещей. Можно было ощутить силу, власть и твердость, исходящие от его неподвижного красного лица и брони серого фланелевого костюма.

– О, да, – ответил Лео, жалея, что он отошел от прохладной воды.

– Генерал Ходжес просит вас немедленно прибыть на нашу фабрику в Вудвилле.

– У нас нет никакой фабрики в Вудвилле, – сказал Лео.

Миссис Винтроп ответила шелковым голосом:

– Раз генерал говорит, что есть, значит, есть. Я понимаю, что это для вас новость. Вот как туда добраться… – Она назвала ему номер строения по шоссе 1-95 и надавала кучу сложных указаний, явно предназначенных для того, чтобы получше сбить со следа, а не для того, чтобы помочь отыскать дорогу.

– Генерал хочет, чтобы вы через тридцать минут были на месте, – закончила она.

– Эй, погодите, – взмолился Лео. – Я не могу этого сделать. Я на лодке. Я должен переодеться. У меня даже нет удостоверения. Я не могу…

– Ваше имя есть в списке на воротах, – сказала она, и Лео мог поклясться, что она при этом улыбалась, – Как только вы переоденетесь, генерал просит позвонить ему по этому номеру.

И она назвала неизвестный ему телефонный номер. Он повторил его, и секретарша повесила трубку.

***

В Вудвилле Лео потерялся. Следуя указаниям секретарши, он заехал на обширную городскую свалку, проехал между обрушившихся домов, заброшенной бензоколонки и крохотных баров, рядом с которыми на обочине сидели чернокожие люди. Лео казалось, что все они таращатся на него – на белого человека в сверкающем автомобиле. Он ездил кругами, а указания секретарши насчет правых и левых поворотов образовали в его мозгу безнадежную мешанину. Он вновь начал потеть, зная, что тридцать минут, которые выделил ему генерал, уже прошли. Какое-то время, куда бы он ни поворачивал, он все время крутился между двумя полюсами: грузовой дорогой и "Приютом Красного Дьявола", где уже нашли пристанище множество достаточно перепившихся мужчин.

В третий раз проезжая по грязной улице, он заметил между домами узкий проулок. Сначала Лео принял его за подъездную дорогу, но наконец увидел железные ворота, зажатые между глухими серыми стенами. Проезжая мимо, он также приметил за воротами будочку охраны. Лео развернул автомобиль и въехал в проем, чувствуя себя землепроходцем.

На миг ему показалось, что он опять ошибся, и в нем вспыхнуло яростное раздражение. Потом он увидел надпись на воротах: "ВУДВИЛЛ СОЛВЕНТ".

Человек, одетый в униформу, выскочил из будочки и отворил ворота. Когда он приблизился к машине, Лео опустил стекло и спросил:

– Эй, вы знаете, где тут завод "Телпро"?

– Мистер Фрайдгуд? – спросил охранник, подозрительно глядя на затрапезную одежду Лео. – Они вас ждут в лаборатории. Вы опоздали.

– А где лаборатория? – Лео подавил первый импульс и не пожелал охраннику убираться к черту.

Охранник, лицом и телом смахивающий на луну, показал на обширную, почти пустую парковочную стоянку. При этом живот его колыхнулся. Несколько машин на стоянке сгрудились около глухой металлической двери на высоком, лишенном окон фасаде.

– Вам туда.

Лео пересек стоянку и припарковал свой "Корвет" в пустое пространство между двумя автомобилями.

4

Человек в белом халате с волосами песчаного цвета и кроличьими зубами кинулся к нему, как только он поднялся на верхнюю площадку металлической лестницы.

– Вы – человек из "Телпро"? Мистер Фрайдгуд?

Лео кивнул. Он оглядел маленькую группку женщин и мужчин, от которой только что отошел встречающий. Они тоже были в белых халатах, точно врачи. Взгляд его метнулся к столу, уставленному телевизионными мониторами.

– Кто вы? – спросил он, не глядя на человека.

– Тед Вайс, директор исследовательской группы. Вас ввели в курс дела?

Лео увидел себя самого в хлопчатой майке и грязных джинсах. Один из мониторов на столе отобразил его всклокоченные волосы и прилипшую к жировым складкам на спине рубаху. Он был в ярости от того, что его заставили появиться на заводе, о котором ему не положено было знать, до тех пор пока здесь не приключились неприятности. До него дошло, что генерал Ходжес послал за ним потому, что он был в пределах досягаемости, – как на войне посылал в атаку первого попавшегося лейтенанта.

– Послушайте, генерал хочет, чтобы я доложил ему обстановку, – сказал Лео. – Давайте не будем гадать, чего я не знаю, а что знаю, а быстро введите меня в курс дела.

Он все еще оглядывал комнату: белые стены, черно-белый кафельный пол. Телевизионные мониторы были установлены на столе, где кроме них находились электронные часы, телефон, карандаши. За столом сидела встревоженная девушка. Когда он глядел на нее, она нервно сглатывала.

Вообще-то вся эта группа, собравшаяся в этом зале на втором этаже, нервничала – больше чем нервничала, понял Лео. Как только Тед Вайс собрался говорить, остальные трое мужчин и две женщины явно пришли в состояние паники и страха. Они были напряжены и с тех пор, как он появился, так и не расслабились. Лео хоть и не был чересчур чувствительным, все же был умным человеком и видел, что они еле держатся. Если их отпустить, они кинутся бежать как безумные.

К этой минуте Вайс уже достаточно успокоился, чтобы попросить у Лео какое-нибудь удостоверение личности. Лео наконец начал понимать, что за пропасть разверзлась перед ним.

– Что вам нужно? – раздраженно спросил он Вайса.

– Это простая предосторожность, сэр.

Он прикрывал себя так же, как генерал прикрывал себя, когда посылал Лео в этот.., сумасшедший дом – вот что напоминала обстановка, царившая на этой фабрике. Лео раздраженно вытащил из заднего кармана бумажник и показал Вайсу свои водительские права.

– Генерал сдернул меня с моей яхты, – сказал он внушительно, – он хотел, чтобы я позаботился обо всем по возможности быстрее. Просто объясните мне, в чем дело, а уж потом можете принимать валерьяну или в чем вы там нуждаетесь.

– Сюда, мистер Фрайдгуд, – сказал Вайс, и напряженная маленькая группа расступилась, дав им первыми пройти к двери, а потом неохотно двинулась следом.

– Мы на этом заводе с 1978 года, – сказал Вайс. – После того как "Вудвилл Солвент" несколько лет назад обанкротилась, она продала помещение и имя корпорации "Телпро".

– Ну да, ну да, – сказал Лео, словно он об этом уже знал.

– Почти шесть месяцев ушло на то, чтобы сделать все необходимые приготовления. Когда мы въезжали, то перевезли сюда оборудование из Вайоминга. Все мы – все наше подразделение, которое вы только что видели, – работали здесь на "Телпро". До тех пор пока нам не пришлось свернуть исследования.

– Что-то случилось? – спросил Лео.

Вайс отворил еще одну дверь и мигнул, услышав вопрос.

– Мы обосновались на химической фабрике, а дренажные трубы проржавели. Кое-какие стоки просочились в систему водоснабжения, в очень небольшом количестве, примерно две части на миллион. Это не было серьезной проблемой – слишком низкая концентрация.

Лео прошел в комнату за дверью. Из-за своих решеток на него уставились грустные обезьянки. В воздухе плыл густой запах зверинца.

– Это отделение приматов, – сказал Вайс. – Мы должны пройти через него, чтобы добраться до экспериментальных камер.

– Почему бы вам просто не рассказать мне, над чем вы тут работаете? – спросил Лео.

Разумеется, он знал, что "Телпро" работает по контракту с Министерством обороны. Одно из таких подразделений он курировал – завод в Трентоне, производящий устройства для транспортеров, а еще один завод – в Нью-Джерси – делал какие-то детали для систем наведения противовоздушной обороны.

– Но мы занимались Особым вооружением, – сказал Вайс, когда они все вместе стояли в комнате, заставленной обезьяньими "слетками. – Особое вооружение было отдельной отраслью и непосредственно подчинялось только генералу Ходжесу и его штату. Здесь работали два микробиолога, физиолог, химик и лаборант. Остальным лаборантам и техническому персоналу ничего известно не было. Восемнадцать месяцев они работали над одним общим проектом.

– Вообще-то он слишком сложен как химически, так и физически, но для удобства давайте будем называть это газом, – продолжил Вайс. – Он не обладает ни цветом, ни запахом, как окись углерода, и хорошо растворяется в воде.

Он еще не получил названия, но его кодовое наименование ДРК. Это.., трудно понять, чего от него ожидать. Мы работали над его очисткой, чтобы увеличить фактор предсказуемости.

Лео знал, что предсказуемость представляла собой серьезную проблему. Пентагон и Министерство обороны пришли в восторг от ДРК еще тогда, когда он был впервые синтезирован в начале пятидесятых немецким биохимиком по имени Отто Брюкнер. Брюкнер понятия не имел, что делать с новым веществом, и правительство с радостью присвоило себе все разработки.

– Долгое время проект был в загоне, – говорил Вайс. – У правительства было полно более простых проектов, и оно разрабатывало их, большей частью безуспешно. В конце семидесятых годов интерес к ДРК вновь возрос. Так он к нам и попал. Отдел Особого вооружения – все мы, тут присутствующие, – должен был точно установить, как действует это детище Брюкнера. Мы провели его через дюжину превращений – от первоначальной формы до того, что имеем сейчас. Но до сих пор его эффект достаточно случаен. На некоторых людей этот газ вообще не действует, хотя и на очень немногих. В некоторых случаях он, если его вдохнуть, вызывает немедленную смерть. Отсутствие всяческого воздействия и немедленная гибель находятся на двух противоположных концах шкалы и составляют от восьми до пяти процентов. Хочу вас уверить, что те его составляющие, которые вызывают немедленную гибель, обладают сравнительно коротким временем распада. Население, обработанное этим газом, подвергается смертельной опасности лишь первые двадцать пять минут. Нас больше всего интересовало то, что находится на середине этой шкалы. Вы слышали об экспериментах военных над ЛСД?

Лео кивнул.

– Там все было еще более прискорбно. Мы крутились как могли, чтобы избежать подобных последствий, и наши цели не распространялись так далеко. ДРК, изначально АДК, по своему действию значительно более разнообразен, чем ЛСД, и мы старались выделить форму соединения, которое постоянно воспроизводит один и тот же эффект. – Теперь Вайс занервничал еще больше. – У нас была довольно большая возможность выбора. Некоторые самые дикие эффекты начали проявляться спустя чуть ли не месяц. Кожные язвы, галлюцинации, безумие, воспалительные процессы, изменения пигментации, даже наркотическое действие – некоторый процент обработанной популяции просто будет находиться под действием транквилизатора умеренной силы. Мы даже доказали, что может произойти увеличение способности к телепатии… Правду сказать, препарат настолько разнообразен по действию, что после полутора лет работы над ним мы только-только начали разбираться, что к чему.

– Ну ладно, – сказал Лео. – Давайте перейдем к делу. Что случилось?

– Барбара, – позвал Вайс, и высокая темноволосая женщина с опухшими глазами отделилась от стенки и прошла мимо клеток, чтобы отворить еще одну дверь.

Лео увидел комнату внутри комнаты. Верхняя часть этой внутренней комнаты была отгорожена стеклом. Шагая за Барбарой, он заметил несколько лабораторных столов, микротомы, проекторы, газовые горелки. Внимание его привлекли три тела за стеклянной перегородкой. Два, которые находились дальше, лежали, скорчившись, в нескольких метрах от загородки на черном полу. Глаза их были широко открыты, рты распахнуты, точно в зевке. У них были благообразные, невинные лица мертвецов.

Вайс кашлянул в ладонь, лицо у него покраснело.

– Эти люди готовили комнату, перед тем как впустить тудаДРК-16.

Он вытер лицо, руки его тряслись.

– Тот человек, который ближе всего к стенке, это Фрэнк Торогуд, а рядом с ним – Гарни Вашингтон. Они оба лаборанты: Торогуд был на последнем курсе университета Патчина, а у Вашингтона не было научной квалификации – он выполнял для всех нас разные несложные задания. Один из них должен был подсоединить испаритель к запасам газа в хранилище. Испаритель, в свою очередь, соединен с маской, которую вы видите на полу. Вместо этого он случайно подсоединил маску к вентилю под испарителем и в камеру попал неразбавленный ДРК. Вашингтон и Торогуд погибли мгновенно.

Лео в ужасе смотрел на третье тело, лежащее на полу камеры. Оно было чудовищно раздутым. Поначалу Лео подумал, что оно взорвалось: руки покрывала белая мыльная пена, голова казалась белой губкой, которая точно ползла в направлении стока посреди камеры. Лишь спустя миг Лео понял, что мыло, которое раньше было кожей, двигалось. Пока он не мог отвести глаз от этого зрелища, в сток сползла примерно треть головы.

– Третий – это Том Гай, один из наших лучших исследователей, хотя работал он с нами всего полгода.

Женщина по имени Барбара зарыдала. Один из мужчин обнял ее за плечи.

– Сами видите, какова степень повреждения. Он умер лишь за несколько минут до вашего прибытия. Мы вынуждены были наблюдать, как он умирает. Он знал, что камеру ему не открыть.

– Господи Боже! – потрясение сказал Лео. – Поглядите, что с ним стряслось!

Вайс ничего на сказал.

– Сейчас туда можно заходить? Я имею в виду, вы можете избавиться от этой штуки? Мне все равно, что собираются делать дальше ваши люди, но я-то туда не пойду. – Лео сунул руки в карманы. Он видел, как в пене шевельнулся клок каштановых волос, и отвернулся от стекла. Его мутило.

– Где-то минут через пятнадцать там будет безопасно.

Я имею в виду, насколько это вообще возможно.

– Тогда вы и войдете.

Вайс неожиданно резко покраснел:

– Боюсь, что это не все. Насосы более-менее избавят от следов ДРК-16.

– Это все же ваша работа, малыш.

– Я хотел сказать, что Гарни Вашингтон должен был поставить фильтры на наружную вентиляцию немедленно после того, как камера освободится. Но Билл Пирс с этой стороны включил вентиляцию прежде, чем мы поняли, что фильтры все еще в хранилищах. – Какого черта вы не держите постоянных фильтров?

Заговорил Билл Пирс. Он был выше Лео, сложен как футболист, и единственный из всех ученых носил бороду.

– Мы этого не делали, потому что у них сильный запах, который очень быстро просачивается обратно в камеру. Запах может помешать ходу эксперимента. Обычно мы опечатываем камеру, проводим наблюдения, а потом Гарни Вашингтон вставляет фильтры, а мы включаем вентиляцию. – Он виновато, но с вызовом поглядел на Лео. – Но когда я увидел, что там делается с Томом Гаем, я решил, что хорошо бы убрать из воздуха ДРК. Я думал, что, если смогу быстро поменять воздух, Тома удастся спасти, – остальные двое просто упали там, где стояли. Видимо, обычный порядок действий просто вылетел у меня из головы.

– Так куда же пошло это вещество? – спросил Лео. – Погодите. Я сам попробую догадаться. Эти вентиляторы просто выгнали его наружу, верно? Так оно и получилось?

Ваши идиоты закачали эту штуку прямо в воздух сразу после того, как она достала тут ваших ребят? Так что у нас в Вудвилле с минуты на минуту будет миллион мертвецов? Верно? – Лео тяжело вздохнул. – И мало того! Вас ждет миллион судебных процессов, и вы хотите, чтобы я прикрыл вас?

Лео спрятал лицо в ладонях.

– Мистер Фрайдгуд, – сказал Вайс. – Мы только что потеряли троих товарищей. Билл действовал в соответствии с установленной процедурой. Мы обращались так с фильтрами не один месяц.

– Вы что, думаете, это оправдание? – взорвался Лео. – Вы хотите, чтобы я вас пожалел?

– Мне очень жаль, – сказал Вайс, оскалив свои кроличьи зубы. – Мы все сейчас не слишком-то владеем собой. Может, все не так плохо, как вы представляете. Позвольте, я объясню.

Тон, которым он говорил это, был довольно уверенным, но все же Вайс выглядел самым испуганным человеком, какого Лео когда-либо видел.

5

– Я могу написать заявление, – убеждал он генерала по телефону тридцатью минутами позже, – но можно сделать кое-что получше. Можно вообще откреститься от всей этой истории. "Телпро" никто с этим не свяжет. Во-первых, эти придурки, которых вы там держите, говорят, что, раз ДРК был рассеян с крыши фабрики, он, перед тем как осесть, может разлететься на несколько миль. У нас сейчас дует отличный ветерок. – Лео вспомнил, как лишь сегодня утром покачивались на волнах "марлины" и "молнии". – И это вещество будет перемещаться. Может, оно вообще унесется с Род-Айленда. Может, оно пролетит до самой Канады. Никто в мире и не подумает связать это с "Телпро", а если нам повезет, оно пролетит над Саундом и умертвит всего пару рыб. А если на той неделе пройдут дожди, худшего вообще может не случиться. Вода просто фантастически нейтрализует его действие! Последствия? Ну, может, несколько человек немедленно умрут. Месяц-другой кое-кому из Патукета или Стова будет немножко не по себе, – Вайс говорил, что влияние на мозг может проявляться спустя длительные сроки. Никакой вспышки заболеваний не будет, вот что для нас благоприятно.

Он какое-то время слушал, что ему говорил генерал.

– Месяцы. Вайс говорил – месяцы.

Генерал опять заговорил.

– Он гарантирует это, сэр.

И снова Лео выслушал генерала.

– Верно. Наша задача – позаботиться о положении дел именно здесь. Это я и хотел вам сказать. Один из этих гениев подбросил мне идею, когда сказал, что ДРК – что-то вроде окиси углерода, и мы возьмем ее на вооружение. Насколько все знают, "Вудвилл Солвент" не имеет с нами ничего общего.

Этого и будем держаться. Мы сделаем анонимные телефонные звонки в "Тайме", во все информационные агентства и на телецентр в Нью-Йорке, а сами за это время приведем тут все в порядок, так что это место будет выглядеть совсем как обычный завод.

Пауза.

Лео перевел взгляд на шестерых, которые таращились на него по другую сторону стола.

– Нет, они ничего не скажут. Мы объявим, что на время инспекции на предмет безопасности завод закрывается, а их нужно перевести куда-нибудь в другое место, чтобы все об этом подзабыли. А сейчас мы можем попробовать связаться с этим парнем, Брюкнером, в Бостоне и выяснить, может ли он нам чем-то помочь. Он работал с этой штукой, так что должен знать, что тут можно предпринять.

Пауза.

– Спасибо, сэр. – Он повесил телефонную трубку и обернулся к ученым. – А теперь пойдем поглядим, на что способны ваши печи. Мы должны убрать все это. Потому что кое-что может появиться в одиннадцатичасовых новостях.

***

Через полтора часа после своего прибытия на завод Лео Фрайдгуд сидел на деревянной раме, огораживающей фундамент, и смотрел, как Тед Вайс и Билл Пирс орудуют у печи. Два зеленых грузовика без опознавательных знаков с армейской базы в Нью-Джерси расположились на парковочной стоянке, и солдаты выносили из здания клетки с обезьянами, канистры, ящики с лабораторным оборудованием и коробки с записями. То, что осталось от тела Томаса Гая, засунули в мешок с молниями и тоже убрали.

Два часа спустя Лео стоял у окна и глядел, как за полицейским автомобилем пристраивается фургон Си-Би-Эс. В конторе температура поднялась за 80 градусов по Фаренгейту.

Каждый занялся своим делом. Лео вернулся к столу и набрал номер Агентства по защите окружающей среды. Потом позвонил в Департамент здравоохранения округа Патчин.

В обоих случаях он представился как Теодор Вайс. Подойдя к окну, он увидел, как научный руководитель и Билл Пирс выходят из здания, чтобы встретить полицию. Из фургона Си-Би-Эс вылезли высокий мужчина в синем костюме (репортер), звукооператор и человек с переносной видеокамерой. Репортер направился к Вайсу и полицейскому. Когда около ворот загудел грузовик, Лео оставил свой наблюдательный пост у окна и направился к лестнице.

Барбара, лаборант и два научных сотрудника стояли у стола в прихожей. Лео улыбнулся им, спустился и вышел из здания.

Знаменитый репортер из Си-Би-Эс стоял напротив Билла Пирса и держал перед ним микрофон.

– Есть ли какие-либо доказательства того, что эта трагедия, по слухам, произошла из-за отравления моноокисью углерода?

– Насколько я знаю… – начал Пирс.

Так оно и продолжалось несколько часов. К тому времени, как полиция закончила свою работу, опустилась тихая, безветренная ночь. И к тому времени, когда пришла пора ехать домой, Лео Фрайдгуд почти забыл о том невидимом, бесцветном и не обладающем запахом облаке, которое называлось ДРК и которое медленно дрейфовало сейчас в теплом воздухе над округом Патчин.

6

В конце концов, когда Тед Вайс и Билл Пирс прервали свое молчание, все газеты обвинили их и облако во всем, что произошло в Хэмпстеде, и Патчине, и Старом Саруме, в Уитчли и Рэдхилле, в Кинг-Джордже – во всех этих великолепных городах между Норрингтоном и Нью-Хейвеном, там, где много художников и журналистов, и ночных клубов, и холмов, одетых в гранит, и зданий-коробок. Начнутся исследования, судебные процессы, речи, петиции, демонстрации. И все это будет правильным, и все – бесполезным, потому что за то, что произошло в ближайшие месяцы, облако не отвечало.

Все это для вас, уже лежащих в постели, расслабленных и удовлетворенных. Для вас, кто лишь начал задумываться о себе.

Для вашей истории, для истории Хэмпстеда…

7

Двести лет назад не было тут никакого Хэмпстеда, а только Гринбанк, кучка ферм да церковь над Грейвсенд-бич. Прибрежный тракт (теперь Маунт-авеню) соединял Гринбанк с Хиллхэвеном и Патчином. Когда генерал Трион в 1779 году отплыл из Нью-Хейвена, чтобы сжечь Патчин, маленькая группка солдат – десять или одиннадцать человек – спустилась по Прибрежному тракту, чтобы сжечь заодно и Гринбанк. Тогда мужчины заняли оборону, а женщины и дети попрятались в лесах на Фэйри-хилл. Однако нашлись люди, которые с радостью приняли участие в этом разрушении.

Викарий округа Патчин писал: "Поджигатели работали с ужасающей целеустремленностью, во главе их стояли люди, родившиеся и выросшие в соседнем городе. Одной из жертв был мальчик, которого застрелили с такого расстояния, что его одежда воспламенилась. Еще восемь жертв были убиты британскими солдатами, но убийство мальчика произошло без свидетелей и так и осталось тайной".

Это событие – убийство тринадцатилетнего мальчика посреди всеобщего хаоса – и стало историей этого места.

Десять лет спустя Джордж Вашингтон, президент тринадцати Соединенных Штатов, навестил Патчин. В его дневнике упоминается, что по всему маршруту – а он следовал по Прибрежному тракту – он видел каминные трубы, торчащие среди обгоревших руин.

В последующие двести лет в метрической книге были записаны следующие имена: Барр, Вэйкхауз, Дженнингс, Аннабил, Вильямс, Винтер, Аллен, Кент, Мурман, Баддинггон, Смитфилд, Сэйр, Грин, Тейлор. Все эти имена восходят к четырем фермерским семействам, которые обосновались на Прибрежном тракте в 1640 году, – Вильямсам, Смитам, Гринам и Тейлорам. В 1645-м к ним присоединился землевладелец по имени Гидеон Винтер (особняк Монти Смитфилда на Маунт-авеню был построен как раз на месте бывшей фермы Гидеона Винтера).

Некоторые имена начинают появляться и в записи преступлений Хэмпстеда. В 1841 году заезжий путешественник, который звал себя Цыганом, убил в лесах, прилегающих к луковому полю, Энтони Дженнингса и двух детей – Сару Аллен и Томаса Мурмана. Он поджаривал тела в яме, когда его захватила группа фермеров, которую возглавлял Дженнингс. При свете факелов его приволокли на общинные земли Хэмпстеда (теперь их больше нет, поскольку они разрезаны пополам Пост-роад) и под присмотром городского шерифа надели на шею веревку. Сам Тадеуш Барр, судья, прискакал по Прибрежному тракту и осудил этого человека на смерть.

Он знал, что ему не удастся доставить преступника на суд графства в Норрингтоне. Преступник отказался отвечать на вопросы Барра и только сказал: "Судья, я один из ваших".

Уже после смерти кто-то из толпы узнал в нем дальнего родственника семейства Тейлоров, которого еще мальчиком отослали на другую ферму.

В 1898 году Робертсон Грин (среди друзей известный как Принц) сбежал с богословского факультета в Нью-Хейвене и жил в отдельных комнатах в огромном родительском доме на Грейвсенд-авеню. В этот же год он был осужден за убийство проститутки в Вудвилле. На суде всплыли подробности его жизни, да такие странные, что о них писали в газетах Нью-Йорка. Выяснилось, что когда он вернулся из Нью-Хейвена, то приобрел странные привычки: спал в дубовом гробу, который заказал у местных держателей похоронной конторы, никогда не отдергивал занавесок, всегда одевался в черное и пристрастился к опию, который в то время легко было достать в любой аптеке. Он посещал норрингтонских и вудвилльских проституток, и четверо из них были зверски убиты неизвестным лицом в мае – сентябре 1897 года.

Принц Грин так и не признался в этих убийствах, но за них его осудили бы так же наверняка, как и за смерть той женщины, чье тело нашли на задворках Вудвилла – на Редбон-аллее. Нью-йоркский "Американский журнал" приводил слова отца молодого человека, который утверждал, что сын свихнулся из-за постоянного чтения стихов поэтов-декадентов Доусона и Суинберна. Еще раньше Грина начали называть Коннектикутским потрошителем, но уже в более поздних изданиях – Потрошителем-поэтом. "Бывали такие дни, – говорил его отец репортеру, – что он вел себя так, словно не знал, как зовут его мать или меня".

В 1917 году легализованные убийства происходили во Франции, и юноши по имени Барр, Мурман и Баддинггон были убиты в окопах. Их имена выбиты на монументе в честь героев Первой мировой войны, который возвышается над Пост-роад, как раз напротив ресторана "Дары моря".

Моделью изваянного солдата – красивого, высокого и стройного – был Джонни Сэйр, который в 1952 году прикончил себя из автоматического пистолета на траве возле доков за саутельским Загородным клубом. Тогда никто не понял, что заставило пятидесятитрехлетнего Джона Сэйра, который был юристом и важным лицом в городе и которого все уважали, покончить с собой. Он отменил все встречи, назначенные на то утро, и его секретарша говорила полиции, что Сэйр последние дни казался раздраженным и подавленным.

Бонни Сэйр сказала, что она не хотела идти вечером в клуб, но Джон настоял – они еще две недели назад договорились с Гремом Вильямсом и собирались раньше времени отметить наступающий день рождения Джона. Секретарша сказала, что он не пошел на ленч и остался в конторе. Бонни Сэйр вспомнила, что на обед он заказал лишь салат. И пока все остальные выпивали, Джон извинился и вышел (должно быть, он все время таскал с собой пистолет). Несколько минут спустя они услышали выстрел, но прозвучал он точно выхлоп автомобиля на ближайшей парковочной стоянке или как хлопнувшая задняя дверь ресторана. Вышедший на перекур официант и нашел тело.

Ни Бонни, ни секретарша не сочли нужным сообщить полиции, что Джон Сэйр на листке лежавшего рядом с телефоном блокнота для заметок написал два имени: Принц Грин и Бейтс Крелл.

Секретарша, которая жила в Хэмпстеде только два года, этих имен не знала. У Бонни Сэйр сохранились лишь смутные воспоминания о преступлениях Принца Грина. На Грейвсенд-авеню стоял большой дом, куда ей и ее сестре запрещалось входить. Там жили два старика, которые никогда не выходили на улицу. В памяти осталась мрачная тень позора, отвращения, скандала… Что касается Бейтса Крелла… Когда Бонни Сэйр увидела это имя, четко выведенное в блокноте, спустя два дня после смерти мужа, в ней шевельнулось какое-то неясное чувство, и лишь мгновение спустя она поняла, что это тревога. Этот человек принадлежал к предыдущему поколению – оно, кстати, следовало сразу за поколением Принца Грина. Бейтс Крелл владел лодкой для ловли омаров, которая швартовалась в устье Наухэтена, – там, где теперь размещается нефтеперерабатывающий завод.

У него была дурная, даже зловещая репутация. Бейтс был крупным, широкоплечим, бородатым, темноглазым человеком. Он нанимал мальчишек, чтобы они помогали ему ставить сети, и нещадно бил их за малейшие промахи. Однажды он исчез. Его лодка так и осталась на стоянке, пока ее не объявили собственностью штата и не продали. Когда Бонни еще ходила в школу, говорили о чьем-то муже или отце, который велел Бейтсу убираться из города, о дочерях или женах, побывавших на этой лодке темными ночами… Но почему ее муж нацарапал это имя, прежде чем убить себя?

Принц Грин. Бейтс Крелл. Перо Джона Сэйра чуть не прорвало бумагу.

Сейчас на реке больше нет ни лодок ловцов омаров, ни самих рыбаков, которых раньше тут было несметное количество. Теперь здесь нефтеперегонный завод и Риверсайд Билдинг, в котором находятся приемные дантистов и страховые агентства, ресторан "Альбатрос" и бар "Чайка", где пьют подростки, ресторан "Дары моря" и конторы.

Сейчас уже никто не помнит имен старых хэмпстедцев; сейчас, когда покончено с местным яростным антисемитизмом двадцатых и тридцатых годов, в городе еврейское население составляет примерно четверть. Сюда едут люди из Нью-Йорка, Аризоны и Техаса, а уезжают в Вашингтон, Виргинию и Калифорнию. Издатель, который купил зеленый дом, не знает о том, что когда-то тут спал в гробу безумный юноша и ему снились полеты в небе на раскинутых крыльях, а его рот и ладони были окрашены красным.

Теперь в Хэмпстеде есть стоянка трейлеров (тщательно скрытая из виду стеной деревьев на Пост-роад), тут каждый час происходят два ограбления, имеются пять кинотеатров, два магазина экологически безопасных продуктов, больше чем дюжина винных магазинов, и каждый день от вокзала отходит двадцать одна электричка в Нью-Йорк. По крайней мере пару сезонов тут живут целых тринадцать миллионеров. Здесь пять банков и три знаменитых артиста, а также частный психиатрический госпиталь с терапевтической программой реабилитации наркомании. В 1979 году тут произошло два изнасилования, а убийств не было совсем. До 1980 года здесь ничего не слышали об убийствах с тех пор, когда Робертсон Принц Грин был желанным украшением местной прессы.

Первое убийство 1980 года было обнаружено в девять сорок пять вечера семнадцатого мая, когда в спальню вошел муж жертвы. Пройдет много времени, пока кто-то не припомнит Принца Грина и Бейтса Крепла или даже Джона Сэйра, мимо изображения которого каждый, кто как-либо связан с этой историей, проезжает по крайней мере четыре раза в неделю.

8

Злонамеренное облако, плывущее на высоте тысячи футов над Вудвиллом и Норрингтоном, летело впереди Лео Фрайдгуда, когда он направлялся в Хэмпстед. Оно двигалось неспешно, определенного направления у него не было.

Когда ветром его сносило к земле, облако лишало жизни случайно попавшихся на его пути людей.

Недельный младенец, который лежал у отворенного окна в эту теплую майскую ночь, стал задыхаться и внезапно умер, пока его родители смотрели телевизор в нижней комнате. Еще через шесть кварталов (мы теперь в Норрингтоне, в районе, который называется Земли Кумберленда) четырнадцатилетний подросток, проезжавший на велосипеде мимо рядов почтовых ящиков, упал с велосипеда и умер, раскинувшись на гравийной насыпи, а его велосипед остался валяться в нескольких футах от него.

Джой Риччи – третья случайная жертва Дракона – ехал из Кингспорта в Стрэдфорд гораздо позже, чем обычно, из бара, расположенного рядом с конторой Левина и Левина – бухгалтерской фирмой, на которую он работал. Дорога в один конец занимала у него около часа, но Джой Риччи вырос в Стрэдфорде и до сих пор не мог себе позволить приобрести дом в Кингспорте, который являлся самым дорогим во всем округе Патчин, потому что из всех городов был расположен ближе всего к Нью-Йорку. Джою было двадцать восемь, и у него была жена Мари-Луиза и трехлетний сын, который унаследовал темные волосы отца и темно-голубые глаза.

Джой доехал до первого из двух шлагбаумов на платной дороге, где взимали дорожный сбор. Тот находился на юго-западной оконечности Хэмпстеда, а следующий – перед выездом из города. Джой опустил стекло в окне, протянул билетную книжечку, и одетая в униформу женщина в будочке оторвала билетик. Было уже десять минут девятого – он сказал Мари-Луизе, что будет дома к восьми, а ему нужно было ехать еще полчаса. Джой-младший уже будет в постели. Он жалел, что не уложит сына в постель сам, да и еще из-за такой нелепой причины. Его непосредственный начальник Тони Флиппо за день до этого попросил уделить ему субботний вечер для какого-то важного разговора. Когда Тони предложил ему приехать в Кингспорт, Джой предположил, что его начальник и друг собирался обсудить какие-нибудь деловые вопросы. Раньше они обговаривали возможность открыть свою собственную контору, но этим вечером Тони не хотел говорить ни о страховании имущества в округе Патчин, ни об арендной службе, что было его второй мечтой, – он хотел пожаловаться на свой брак, хотел, чтобы кто-нибудь отговорил его разводиться. Тони был слегка влюблен в Мишель Спаркс, одну из машинисток офиса.

Так что вечер выдался бессмысленный. Джой Риччи оставил окно открытым и выехал в левый ряд. Перед ним ехали еще две машины, а в зеркале заднего обзора виднелась целая шеренга машин, которые направлялись к северо-востоку. Непонятно почему, он начал вспоминать о своей девушке из колледжа.

Затем, внезапно, панорама, которая разворачивалась перед ним, изменилась. Сначала ему показалось, что шоссе 1-95 наполнилось разбитыми автомобилями и окровавленными людьми; он увидел огромный фургон, перелетевший через ограждение, мигалки полиции и "скорой помощи". Это видение возникло перед его глазами с почти физической достоверностью, и какой-то миг он не мог ни дышать, ни думать.

Он нажал на тормоз и резко вывернул руль, пытаясь миновать ужасное место. Джой чувствовал, что голова у него странно гудит, и на какое-то мгновение ему показалось, что зубы заныли от вибрации. Однако, уже ощущая невыносимую головную боль, он понял, что то, что он видел впереди, не имело никакого отношения к реальности. Он снял ногу с тормоза и нажал на акселератор, мечтая лишь о том, чтобы поскорее проехать этот участок шоссе, что бы там ни было.

Машина при этом сильно вильнула.

Когда он увидел свои лежавшие на руле руки, он прикусил язык, да так, что потекла кровь, – руки его были покрыты белыми личинками. Это все, что он смог различить на текучей шевелящейся белой поверхности, которая покрывала пальцы и тыльную сторону ладоней. Джой открыл рот, но кричать не мог. Машина его двигалась среди потоков света.

В ушах у него звучали голоса призраков, неземные вопли.

Фургон, едущий за ним, который все время яростно сигналил, врезался в его автомобиль и отбросил его на дорожное ограждение. Еще один автомобиль ударил в бампер малолитражки, и та начала тихо, словно извиняясь, гореть.

Зеленый "форд" встал на попа, точно костяшка домино, а автомобиль, который ехал за ним, врезался в горящую малолитражку.

К тому времени, как хэмпстедский шлагбаум опустили, погибли уже восемь человек. Всего разбилось четыре машины, включая автомобиль Джоя Риччи. Полиция штата и два офицера хэмсптедской полиции беспомощно глядели, как разбрасывают искры горящие автомобили. Двадцатью минутами позже из гаража прибыл грузовик и начал растаскивать обломки.

Один из хэмпстедских полицейских, заглянув через стекло искореженного "ле барона" в салон, увидел перекрученный руль, изодранное сиденье и обгоревшую мумию. Полицейский повидал достаточно дорожных катастроф, чтобы понять, что сделать тут ничего было нельзя. Это черное существо было размером не больше крупной собаки. Мари-Луиза Риччи, все еще пребывающая в неведении, заснула в удобном кресле в тот момент, когда Буч Кэссиди и Санденс Кид взорвали поезд и стояли в боливийской пыли, осыпаемые дождем из бумажных денег.

9

Лео сидел в машине, чей двигатель продолжал работать, и каждые пятнадцать минут продвигался вперед на целый фут. Были открыты всего лишь две будочки дорожного сбора из пяти, и неподвижная полоса машин тянулась к Норрингтону и Выезду № 16. Нарушители проносились в своих автомобилях по двум левым полосам, которые официально были закрыты, пытаясь хоть немного пробраться вперед. Лео с удовлетворением отметил, что машины-очередники стояли практически бампер к бамперу и авантюристам никак не удавалось протиснуться. Впереди, по другую сторону шлагбаума, он увидел огни и вспышки красного пламени. Так что там наверняка катастрофа.

В девять часов, все еще находясь на пятьдесят первом месте от пропускного пункта, он включил радио и нашел станцию Вудвилла. Новости касались последней заварушки в Иране и судьбы находившихся там американцев. Потом речь пошла о земельных проблемах Хэмпстеда. Все это Лео слушал без всяких проблесков интереса. Затем, когда диктор произнес слова "Вудвилл Солвент", Лео выпрямился на сиденье и увеличил громкость: "Эта ужасная трагедия привела к гибели двух человек – Фрэнка Торогуда из Патчина и Гарни Вашингтона из Вудвилла. Исследования, проведенные Департаментом здравоохранения, показали, что причиной смерти послужило отравление моноокисью углерода.

Завод был немедленно закрыт для проведения профилактических мероприятий, и, вероятно, там произведут полную смену оборудования". Затем раздался взволнованный, высокий голос Теда Вайса, лгущего сквозь свои кроличьи зубки: "Мы узнали об этом, когда.., никто не чувствует большей утраты, чем я… Возможно, что владельцы примут решение свернуть…"

Это было для Лео новостью – он, должно быть, разговаривал с Пирсом, когда Вайс решил быть честным и упомянуть о "владельцах". А может, он и не был честным, просто слишком перепуганным и глупым. Но этот ляп заметил только Лео. Диктор перешел к сводке погоды и дорожных катастроф. К этому времени Лео довольно улыбался сам себе.

***

Все машины вытянулись в одну линию, властные полицейские помахивали сигнальными фонарями, горели огни, мигалки на крышах полицейских машин вспыхивали голубым, красным и зеленым. Обломки разбитых и сгоревших машин уже утащили с дороги, но шестиколесный фургон все еще находился здесь, точно поверженный динозавр.

Остальные перекрытые полосы были усеяны битым стеклом и мелкими обгоревшими фрагментами. Когда Лео, выстроившись в линию с остальными водителями, медленно проезжал мимо, он, взглянув в сторону полицейской мигалки, увидел зажатую между колесами фургона машину, чью марку опознать было невозможно. Весь верх машины до уровня дверных ручек был снесен, а внутри скорчилось нечто, бывшее раньше человеческим существом. "Стоуни…" – неожиданно для себя подумал Лео и вдруг с ужасающей ясностью вспомнил двух мертвых юношей за стеклянной стеной бокса – рты и глаза открыты – и вновь увидел стекающую в дренажное отверстие белую пену. Он загнал эти видения в какой-то пустой и темный уголок своего сознания и вновь поглядел вперед, на высокого полицейского, который размахивал сигнальным фонарем.

Выезд № 18 был всего в трех милях отсюда, и теперь Лео изо всех сил торопился домой. Казалось, что облако несчастий закружилось вокруг него и не отпускало, словно он все время находился в его эпицентре. Вспышки лампы-мигалки отражались в зеркальце заднего обзора и метались у него по лицу. И он три мили еле плелся до выезда.

Умом Лео понимал, что с женой ничего не могло случиться. Он догадывался, что все его страхи берут начало в Вудвилле, что они – последствия его визита туда и этой внезапной катастрофы на шоссе. Он был далеко не таким крутым, каким старался казаться в Вудвилле, и теперь его разум никак не мог избавиться от страхов. "От тех неприятностей ты избавился, – шептало ему его подсознание, – но есть неприятности, от которых избавиться не так уж легко". Но ведь, судя по радиосводке, его план сработал? И Лео пытался уверить себя, что раз это удалось, то и все остальное будет в порядке.

Все будет хорошо, все будет хорошо, все везде будет хорошо.

Опять он увидел этих двоих, Вашингтона и Торогуда, лежащих на спине в стеклянном боксе. Он свернул к разъезду и погнал свой "корвет", не обращая внимания на предупредительные знаки.

Лео проехал по пустым улицам Хэмпстеда. В домах горели огни, и там продолжалась обычная семейная жизнь. Мужчина выгуливал собаку, полная женщина в хлопчатобумажном спортивном костюме трусила по Чарльстон-роад. На углу его улицы стоял с отсутствующим видом подросток, оглядывая небо, словно выбирал себе маршрут. На какую-то секунду Лео показалось, что он узнал этого мальчика, светловолосого, не слишком рослого для своих лет, в полосатой рубахе с подвернутыми рукавами, из которых торчали худенькие руки. Но фары метнулись дальше, подросток исчез из виду, и Лео свернул на Кэннон-роад.

На своих полутора акрах дома важно взбирались вверх по холму, словно объявляя о собственной ценности; хоть они и не были такими шикарными, как на Эрмитаж-авеню, но солидными – без сомнения. Все дети на этой улице были блондинами, все холодильники были забиты минеральной водой, а в шкафах в прихожей валялись дорогие кроссовки, предназначенные для бега трусцой. Подъезжая к пятому дому, Лео увидел машину Стоуни, оставленную на подъезде к дому.

Затем он увидел, что во всех окнах было темно. Машина, не заведенная в гараж, пустые темные окна… Лео судорожно вздохнул при этих первых признаках того, что что-то было неладно, и почувствовал, как холод коснулся его головы. Он выехал на дорожку и протиснулся мимо машины жены.

Перед парадной дверью он остановился и поглядел по сторонам. На углу Чарльстон-роад никого не было, деревья дружно гудели во тьме, точно срослись в одно гигантское дерево. Наступала ночь, повсюду было тихо. Мистер Лео Фрайдгуд вернулся домой в субботу вечером после утомительной и важной работы. Мистер Лео Фрайдгуд заслужил отдых. Неожиданно сердце у него сжалось. Он резко повернулся и быстро зашагал к парадной двери.

Она была незаперта. Внутри было темнее, чем снаружи, и он включил свет в прихожей.

– Стоуни! – позвал он. Никакого ответа. – Стоуни?

Он шагнул вперед, все еще надеясь на то, что все можно как-то разумно объяснить: она вышла погулять или заскочила на коктейль в соседний дом. Но Стоуни никогда не делала ни того, ни другого, во всяком случае ночью. Лео включил свет в столовой и увидел пустой стол, окруженный массивными деревянными стульями.

– Стоуни?

Убеждение, что случилось что-то ужасное, которое на минуту овладело им на шоссе, теперь укрепилось. Он боялся зайти в кухню.

Ладно… Начнем сначала. Что же все-таки случилось?..

И они лежали там, в боксе, за рядами обезьяньих клеток.

Он резко отворил дверь в кухню.

Комната, которая не была комнатой, похожая на стеклянный куб с кафельным полом…

В темной кухне тихо гудел холодильник. Здесь тоже был кафельный пол, красный, и теперь его было не разглядеть.

Лео включил свет. Он увидел бутылку "Джонни Уокера" – единственную вещь, которая была не на своем месте, и она стояла рядом с кухонной раковиной. Он мягко опустил на нее пальцы и подвинул подальше, туда, где она почти соприкоснулась со стеной.

Лео медленно вышел из кухни и вернулся в столовую. Он поглядел на верхнюю площадку лестницы, ведущей на второй этаж, и проследовал в гостиную. Там были серебряные кушетки и мягкие стулья, а также столик из матового стекла – и все эти цвета, казалось, фосфоресцировали под льющимся из окна лунным светом. В углу гулко тикали напольные часы. Когда он вошел, то сразу увидел, что комната пуста.

Тем не менее он включил ближайший торшер и вернул комнату к жизни.

В маленьком алькове в дальнем конце гостиной был его "рабочий кабинет" с книжными полками и столом. Предыдущие жильцы оборудовали альков лампой дневного света, которой Лео никогда не пользовался. Он зажег настольную лампу. На него уставились дипломы в стеклянных рамках и фотография его самого, сделанная в "Телпро", в непосредственной близости от Красной Кнопки. Конечно, Стоуни в этом крохотном закутке не было.

Лео растерянно побрел обратно к двери. Он вновь глянул на лестницу и позвал жену. Потом поднялся на три ступеньки, вглядываясь в темноту наверху. Вытер ладони о рубашку. После этого, хватаясь за перила, он добрался до верхней площадки и включил свет. Дверь в его спальню была закрыта.

Лео спустился в холл и взялся за дверную ручку. "Эта комната пуста, – сказал он себе. – Ничего не произошло, все как обычно. Сейчас я открою дверь и пойму, что ничего не случилось, и Стоуни через несколько минут вернется домой". Он повернул ручку и толкнул дверь. Как только он просунул голову в спальню, он почувствовал густой запах виски. Черные туфли Стоуни без каблуков стояли на полу рядом с аккуратно сложенной стопкой одежды. Наконец Лео ощутил запах крови, который в этой комнате чувствовался довольно сильно. Он поглядел на то, что лежало на постели, и в следующий миг осознал, что стоит в коридоре. Как он вышел, Лео не помнил.

10

Без десяти десять мигалки двух полицейских машин на мгновение осветили Гринбанк и Саунд. Закончив свою колонку, Сара наконец вышла из здания "Хэмпстедской газеты", не зная, что в воскресенье днем придется переделывать всю первую полосу. Ричард Альби отложил журнал, разделся, улегся в водяную постель своего снятого внаем дома, дотронулся до плеча Лауры и почувствовал, что она дрожит. Грем Вильямс услышал вой сирен проехавших мимо его дома машин и перевернулся на другой бок. Табби Смитфилд, который все еще был на улице, глядел, как машины промчались мимо и резко остановились на лужайке перед незнакомым домом на Кэннон-роад, и не мог двинуться, потому что какие-то давно позабытые воспоминания приковали его к земле.

Пэтси Макклауд не слышала сирен и не видела полицейских автомобилей. Как это случалось несколько раз в году, муж лупил ее по рукам и плечам, в промежутках давая ей пощечины, и она так кричала, что никого, кроме себя, не слышала. Избиение продолжалось до тех пор, пока она не перестала сопротивляться и просто стояла, наклонив голову и заслонившись локтем.

– Ты меня иногда доводишь буквально до бешенства, – сказал Лес Макклауд. – Иди умойся Бога ради.

11

Лео Фрайдгуд, которого все еще допрашивала полиция, пропустил одиннадцатичасовые новости, в которых говорилось о том, что в Бостоне покончил жизнь самоубийством ученый Отто Брюкнер. Лео не оставляли одного до полуночи, пока не разместили его в комнате мотеля на Пост-роад, где он уснул не раздеваясь, после того как его накачали седативами полицейские врачи. Он спал так крепко, что его не мог разбудить даже шум дискотеки на первом этаже. В местных новостях Тед Вайс читал свою часть текста, Пирс – свою, а знаменитый репортер с элегантным профессионализмом объявлял, что расследование связало эту смерть с отравлением окисью углерода из-за неисправности муфельных печей. Знаменитый репортер не преминул напомнить, что подобный инцидент четырьмя месяцами раньше произошел в Бронксе.

Воскресное издание "Нью-Йорк Тайме" посвятило целый подвал Отто Брюкнеру. Там были анекдотические воспоминания современников о его застенчивости и рассеянности, перечень наград и отзывы о нем как об одном из крупнейших биохимиков современности. Никакого упоминания о его работе над ДРК в этом некрологе, естественно, не было.

Не стал воскресный номер "Тайме" обсуждать и убийство Стоуни Бакстер Фрайдгуд. Лишь в понедельник о ней появится короткая заметка. Но Стоуни в своей смерти не была забыта. Ее фотография потом четыре раза появится в газетах, первой в ряду таких же, обведенных черной каймой, снимков. За тринадцать недель, с конца мая и до середины августа, еще шесть человек были убиты точно таким же образом. После этого новости, которые приходили из округа Патчин, стали неясными и обрывистыми.

ГЛАВА II

СЕМЬЯ АЛЬБИ

1

Для Ричарда Альби первое потрясение от возвращения на родную землю началось поздно ночью в номере отеля, где он и Лаура ожидали, пока освободился дом на Фэртитэйл-лейн. Переезд из дома в дом, как считают психологи, приносит почти столько же душевного напряжения, как развод или смерть супруга, и Ричард не мог уснуть. Он чувствовал, что, может, он ошибся, и эта ошибка будет много значить в его жизни. Он нервно шагнул в гостиную, включил телевизор и предстал перед лицом – в самой вещественной возможности – своего собственного прошлого.

"Папа с тобой" демонстрировалась независимыми студиями, и нью-йоркской тоже, в двенадцать тридцать ночи. Почти в каждом крупном городе Америки старые сериалы всплывали по ночам, когда нужно было чем-нибудь заполнить программу и дать возможность любому фанату сидеть, уставив глаза в телевизор, хоть до шести утра. "Папа с тобой" была популярной программой, и обычно ее крутили не так поздно, но Ричард увидел ее впервые после премьерного показа.

В Лондоне показалось бы странным, что киноленты тридцатилетней давности по-прежнему не сходят с экрана, но в Лондоне никто эту программу и не видел, она служила лишь поводом для салонных шуток. "Десятилетний мальчик во мне еще очень силен", – думал Ричард. Более того, он все еще зарабатывает деньги. Этот десятилетка тогда нашел себе отличного юриста – это была сущая правда: вместе с Картером Олдфилдом, единственным живым до сих пор исполнителем главной роли, каждый месяц Ричард получал чек на приличную сумму. Отличный юрист, Фил Сайвер, работал на Картера, и он настоял, чтобы родители Ричарда предпочли большой единовременной оплате проценты с каждого повторного показа:

– Послушайте, никто не знает, сколько они будут это крутить, так что мы сможем оформить мальчику ежегодную ренту.

Рента была магическим словом для миссис Мэри Альби.

Остальные актеры основного состава отвергли предложение Сайвера, но Ричард, которому по окончании съемок исполнилось четырнадцать, спустя десять лет, когда программу начали прокручивать вновь, начал получать свою пеню. Ему тогда было двадцать четыре, и незапланированные деньги дали ему возможность обрести свободу, в которой он так нуждался. Деньги поступали каждый месяц, в количестве, достаточном, чтобы поддержать на плаву молодую пару в первые годы их совместной жизни. Ричард закончил архитектурный колледж, два года проработал в конторе архитектора, переехал в Англию и попытался написать роман и наконец нашел работу, которая его устроила. Целых три года он копил деньги, а не тратил свою ренту, и это позволило Альби потом семь лет путешествовать без особого финансового напряжения, а позже, когда Лаура и Ричард обосновались в Кенсингтоне, ежемесячный чек вызывал почти что раздражение, точно юношеская привычка, от которой трудно избавиться. У Ричарда была работа, Лаура была издателем женского журнала, а зеленые прямоугольнички от "Папы с тобой" поступали в банк Ллойда и там постепенно приумножались.

Шесть лет жизни, больше чем двести эпизодов, все появлялись и появлялись на экранах страны, и маленький трудолюбивый Ричард Альби все проживал свои годы – от восьми до четырнадцати – в мире, который ничем не напоминал реальный мир его детства. В мире "Папа с тобой" не существовало таких серьезных проблем, которые Тед Джеймсон – он же Картер Олдфилд – не разрешал бы за тридцать минут экранного времени. Там не было преступлений, не было смертей и болезней, не было бедности и алкоголизма – все сложности были связаны с учебой, с девочками и с покупкой подарков на день рождения.

Со своего рода радостным ужасом Ричард уселся на жесткую гостиничную кушетку и смотрел, как он сам профессиональной походкой движется по экрану.

Он пропустил первые пять или семь минут, так что пропустил коронную фразу, благодарение Господу. Коронная фраза, которую его персонаж произносил в начале трех из пяти программ, была причиной того, что на студию мешками присылали сладости. Она стала его сущим проклятием. В четырнадцать он надеялся никогда больше ее не услышать, и с тех пор он ненавидел сладости. Однако черно-белые образы прошлого все равно всплывали в его мозгу. Джеймсоны сидели вокруг стола в своей кухне соснового дерева, и прелестная Рут Бранден – Грэйс Джеймсон – была расстроена, потому что она разбила бампер семейной машины. Она хотела починить автомобиль перед тем, как об этом узнает отец. Так что от расстройства она положила соль в кофе Теду, а сахаром посыпала картошку. Тед пробовал кофе, кривился.

– Эй, па, в чем дело? – спрашивал Дэвид Джеймсон, которого играл Билли Бентли.

– Кофе не очень удачный, – говорил Картер Олдфилд, излучая доброту и мудрость после минутного удивления. – Наверное, швейцарский, голубка?

Десятилетний Ричард Альби тихонько усмехался, потому что знал про бампер.

Вот так оно и шло целых шесть лет.

Ричард не мог удержаться, чтобы не думать о том, что случилось с каждым из этой четверки. Никто из тех троих не получил того признания в кино, о котором каждый по-своему мечтал. Рут Бранден, эта очаровательная женщина и самый профессиональный актер среди них, прооперировала рак груди через год после завершения серии; работая над сценарием следующего сериала, она потеряла сознание, и врачи обнаружили многочисленные метастазы. Она сгорела за три месяца. Картер Олдфилд был единственным, кто до сих пор продолжал телевизионную карьеру, и ореол мудрости и доброжелательности затмевал его природное занудство и склонность к депрессии. После "Папы с тобой" он был занят в другом долгоиграющем сериале – об адвокате, практикующем в маленьком городке Среднего Запада. Теперь он появлялся в коммерческой рекламе, восхваляя апельсиновый сок: "Сок, который взбадривает тело". Волосы его из темно-каштановых превратились в седые, но вообще-то он не изменился. Каким-то образом возраст даже облагородил его.

Ричард улыбнулся, вспоминая, в скольких сценах Картер Олдфилд держал руки в карманах, потому что они тряслись так, что это было заметно режиссеру-постановщику. Все же он уцелел, и Ричард думал о нем с нежностью. Не с такой любовью, как о Рут Бранден, но все же парень был артистом, артистом одного лишь амплуа, но исполнял он его блестяще.

Но Билли Бентли… Помнить об этом было больно, больнее, чем вновь видеть Рут Бранден. Во времена "Папы с тобой" Ричард Альби не имел ни отца, ни братьев и сестер – его отец смылся сразу же после прибытия младенца Ричарда из больницы. Ричард чуть не молился на Билли Бентли. Он был похож на молодого киногероя шестидесятых – мятежный и восприимчивый. Ему было десять лет, когда Ричарду – восемь, и четырнадцать, когда ему – двенадцать, но выглядел он старше лет на пять – высокий, со смуглым сильным лицом и шапкой падающих на лоб волос.

Билли был сообразительным, хоть и необразованным, неплохо танцевал и обладал музыкальными способностями, хотя и не потрясающими. Билли пил пиво, курил, водил свой собственный автомобиль по студийной автостоянке и любезничал с девушками. Его разрушили наркотики. И его разрушил весь сериал "Папа с тобой". На углу улицы в западном Лос-Анджелесе он попытался купить героин у подсадной утки – полицейского детектива: Ему было семнадцать, но выглядел он на все двадцать пять. Так что Билли на два года исчез в исправительном заведении. Его отсутствие тревожило, точно неоплаченный счет; он три раза писал своему "брату": "Ты все еще карабкаешься наверх, Спарки? Ходишь "по колено в цветах"? А тут у нас собрались все сливки общества, и мы совсем неплохо проводим время, Спарки, совсем неплохо. Мы еще не закончили свои дела, мы еще спляшем".

В начале обучения в колледже Ричард прочел, что Билли, которому уже исполнилось двадцать два, был второй раз арестован из-за наркотиков. Он был все еще "Билли Бентли, актер и бывшая юная звезда телесериала". Четыре года спустя он позвонил Ричарду в Нью-Йорк – он хотел снимать фильм о наркоманах, и ему нужны были деньги. Ричард послал ему пару тысяч долларов, хоть Лаура и была против – она думала, что Билли использует их не по назначению.

Ричарду было все равно – он чувствовал, что в долгу у него. Он любил Билли, любил, словно и впрямь тот был его братом. Но работать с ним он отказался.

Это случилось в Париже, где Ричард и Лаура жили уже шесть месяцев. Билли позвонил ночью, он был переполнен всякими планами:

– Эй, мужик, тут на восточном побережье полно всяких маленьких театриков. Они просто запали на нас с тобой.

Нужно только найти хорошую пьесу, и мы на коне. А уж получим мы за это – черт, да я тебя уже практически продал!

Ричард вспомнил Билли, каким он его видел в последний раз, – они сидели за столиком ресторана на Восточной сорок второй улице в Нью-Йорке. Лицо у Билли все еще было сильным и смуглым, но прежняя невинность исчезла – он выглядел опасным, словно больше не принадлежал дневному свету. Он был одет в дешевые джинсы и пиджак Армии спасения, который был ему великоват.

– Ты не колешься? – спросил его Ричард.

– Эй, не будь занудой. Я уже начал лечиться. Я могу бросить, когда захочу. Я готов работать, Спарки. Давай закрутим что-нибудь вдвоем? Люди хотели бы увидеть старых знакомых.

Ричард вынужден был отказаться и чувствовал себя предателем. На второй год его жизни в Лондоне последовал еще один ночной звонок. Билли все еще думал о театре.

– Билли, – сказал ему Ричард, – я был актером потому, что моя мать хотела, чтобы отпечатки моих ног были рядом с Китайским театром в Лос-Анджелесе. Это было забавно, но все это не для меня. Мне очень жаль.

– Ты нужен мне, старик, – сказал ему Билли. – Нужен, как тебе в те былые деньки был нужен отец.

– Я могу прислать тебе денег, – ответил Ричард. – Это все, что я могу сделать.

– Мне нужен был Спарки, а не деньги, – сказал Билли и повесил трубку прежде, чем Ричард успел узнать его адрес.

Почти сразу вслед за этим он прочел о смерти Билли в "Ньюсуик". Его застрелили во время того, что журнал назвал "наркотическим возбуждением".

Вот об этом Ричард и думал, пока глядел бесхитростные двадцать минут "Папы с тобой". Он знал, что утром Лаура его сочувственно выслушает и скажет: "Билли ведь тебе не принадлежал, дорогой. Не ты испортил ему жизнь – он сам сделал это".

Разумеется, это правда, но ведь Лаура не слышала, как Билли прошептал: "Ты нужен мне" – и отказался, когда ему предложили деньги. Прости, Билли, я не могу именно сейчас спасать твою жизнь, как насчет большого жирного чека?

Добро пожаловать домой, Ричард!

Он выключил телевизор сразу же, как услышал песню "Мы еще спляшем", которая всегда звучала, пока шли титры.

2

Должно быть, из-за того, что он неожиданно увидел себя и Билли Бентли детьми, ему приснилось, что он вновь участвует в сериале. Все воскресенье Ричард и Лаура распаковывали одежду – только летнюю, потому что все остальное может подождать, пока у них не появится свой дом. Дом на Фэртитэйл-лейн они снимали уже два месяца и успели понять, что он не был сущим благословением. В Хэмпстеде было очень влажно, а в доме, который они снимали, не было кондиционера, а лишь древний вентилятор, который гудел, точно грузовик на подъеме. Огромный камин в гостиной, хоть и блестевший чистотой, вонял пеплом. В кухне было лишь несколько футов свободного пространства, а то, что можно было использовать, занимала огромная микроволновая печь – первая в жизни Альби. Четыре спальни были маленькими и темными, а ступеньки ужасающе скрипели. Когда он плюхался на ненавистную водяную постель, образовавшиеся волны грозили стряхнуть Лауру на пол. В одной из гостиных мокрые потеки свидетельствовали о том, что потолок рано или поздно обрушится на обеденный стол. Вся проводка, даже на неопытный взгляд Ричарда, казалось, была проложена перед Второй мировой войной. Треть оконных рам прогнила, и от них отслаивались пластины краски. В общем, дом был готов к профессиональным услугам Ричарда, который питал слабость к таким подгнившим красотам.

Он работал над дюжиной больших домов в Лондоне, начиная со своего собственного, и заслужил репутацию точного, тщательного и трудолюбивого работника. Он чувствовал глубокое удовлетворение, когда воскрешал к жизни дома времен королевы Виктории и принца Эдварда. Его работа помогала остальным ощутить красоту этих домов и понять, в чем она заключается. Ричард предпочитал возиться со зданиями, которые предыдущими поколениями воспринимались не иначе как чудовища архитектуры, и благодаря какому-то инстинкту узнавал их секреты. За несколько лет он заработал даже что-то вроде славы – о восстановленных им зданиях написали два журнала, и он получил больше заказов, чем мог справиться. Так же будет, надеялся он, и в Америке.

Две пары – на Род-Айленде и в Хиллхэвене – уже захотели воспользоваться его услугами. Именно эти предложения и подвигли его на переезд в Америку – и еще надежда на рождение ребенка. Его сын или дочь будут американцами и говорить будут на американском английском. До того как они решились на ребенка, это казалось неважным, но на самом деле это было важно. Их ребенок будет говорить не с кенсингтонским акцентом, а с коннектикутским, где родились его родители и родители Лауры и где родился он сам и Лаура – в тот же самый день, но разделенные годом. Ричарду больше нравилось думать, что Ламп – единственное пока что пришедшее им в голову имя – будет ходить в местную школу, а не в лондонский пансион.

Он или она? Ламп будет девочкой, это Ричард знал точно. И ему нравилась эта внутренняя уверенность.

Дело в том, что когда они еще жили в Лондоне, Ричарду приснилось, что он гуляет по Кенсингтон-гарден. Он заглянул в будущее лет на пять-шесть. Солнце опускалось на широкую лужайку, а цветы и травы, которые на этой лужайке росли, были потомками цветов и трав его времени. Деревья были чуть заметно выше. Эта атмосфера будущего передалась и Ричарду, который во сне слегка потяжелел по сравнению со своими теперешними ста шестьюдесятью фунтами. За его руку цеплялся ребенок. Он вел этого будущего ребенка на игровую площадку в будущем парке, и все было замечательно. Во сне Ричард старался не глядеть на ребенка, чтобы не заплакать от радости. Ламп все тянула его к пруду, и он позволял ей делать это и просто обмирал от счастья. Наконец он опустил глаза. Она была маленькой, жизнерадостной, с прямыми золотисто-рыжими волосами, в точности как у Лауры. На ней было легкое набивное платьице и черные детские башмачки. Гордость и любовь переполняли его, он начал всхлипывать и от этого проснулся. Он видел ее, и она была великолепна. Спокойная ясность сна сохранялась в нем долгое время.

Он никогда так и не сказал Лауре, что видел во сне их ребенка.

***

Он никогда не рассказывал ей еще об одном сне. Мужья и жены по-разному делят психологическую ответственность, а обязанностью Ричарда было ободрять и поддерживать. Их совместные страхи и сомнения обычно выражала Лаура.

Так что именно Лаура спросила:

– Как ты думаешь, это сработает?

Прогуливаясь в первое воскресенье после своего приезда и осваивая незнакомую территорию, они спустились по Фэртитэйл-лейн и перешли через мост, мимо огромных деревьев, увитых плющом и диким виноградом, и какое-то время за ними следовала дружелюбная собачья свора. Все дома казались огромными и стояли на значительном расстоянии друг от друга.

За рядами деревьев мерцала и вспыхивала река.

– Все будет в порядке, – сказал он и обнял ее за плечи. – Может, поначалу будет довольно туго, но с нами тут будет происходить только хорошее. У меня уже есть два заказчика. Это хорошее начало.

– У меня культурный шок, – сказала Лаура.

– Мы выросли здесь, – напирал Ричард.

– Ты вырос в Лос-Анджелесе, а я – в Чикаго. А все это место выглядит как Лейк-Форест.

– Да это и неплохо, – он увидел, как вспыхнули ее глаза, и сказал:

– О, я понимаю, что ты имеешь в виду.

Они оба родились тут, но по странному стечению обстоятельств отец Лауры перебрался в Иллинойс, и она росла в доме, очень похожем на их лондонский дом. Он вырос в квартирах или маленьких домиках, снятых на один сезон.

Первый большой дом в его жизни они купили вместе с Лаурой. Они оба привыкли к террасам – домам, расположенным ступеньками, и к магазинам, до которых можно было дойти пешком, они привыкли к движению машин на улицах, к барам, к паркам. Хэмпстед – ни город, ни загород – был каким-то размытым, нереальным. Имя ассоциировалось с холмами Голливуда или с белыми скучными домиками Голсуорси.

– Думаю, это займет у нас около года, – сказал он, – но мы привыкнем к этому месту.

– Не уверена, что я хочу привыкнуть, – ответила она.

В это время из-за угла выскочила группка мужчин в шортах и мокрых от пота майках. Они трусцой бежали мимо, и их лидер – белокурый светлобородый викинг с развевающимися по ветру волосами – крикнул: "Привет!" Ричард сразу же почувствовал, что в твидовом жакете и галстуке ему гораздо жарче, чем хотелось бы.

Они уже отметили, что округ Патчин возвел здоровье в культ. По Фэртитэйл-лейн целый день пробегали любители бега трусцой, а магазины и овощные лавки были заполнены людьми, вернувшимися с теннисных матчей. Местная аптека была забита всевозможными сортами сигарет, но покупал их только он.

Конечно, это был культурный шок. Когда Лаура отправилась в продуктовый магазин, забитый покупателями в теннисных костюмах, она не нашла там мяса. На завтрак предлагались сладкие кукурузные хлопья, а незнакомые люди обращались к приезжим с ошеломляющей прямотой.

– Моя сестра умерла, – сказала Лауре какая-то женщина, покупающая замороженный йогурт, – просто упала и умерла, а ее муж, уж конечно, за всю жизнь пальцем не пошевелил.

– Какой позор! – подыграла ей Лаура.

Люди вроде того бегуна-викинга глядели прямо в глаза и улыбались, демонстрируя превосходные белые зубы. Они выглядели как жители киношного городка. В их радостном, возбужденном взгляде читались доброжелательность и заинтересованность.

Ко всему этому они со временем привыкнут – ведь это все мелочи, – потому что должны привыкнуть. Первые дни в Америке оказались шоком именно потому, что первоначально Альби ожидали, что они в любом уголке страны будут чувствовать себя как дома. Теперь они ожидали совсем другого, и это другое полностью зависело от них.

***

Этим вечером Альби рано отправились в постель. И пока Ричард читал вслух "Мадам Бовари", оба они время от времени оказывали друг другу знаки внимания, демонстрируя привязанность и заботу. Иногда Лаура улыбалась самой себе, когда ребенок шевелился – он начал шевелиться лишь недавно. Сегодня вечером ребенок особенно разбушевался, и она хотела, чтобы Ричард почувствовал, как тот бьет ножками. Он так и заснул, положив руку на ее округлый живот.

Иногда ночью ему снилось, что он опять участвует в сериале "Папа с тобой".

Но ему было не десять лет, а тридцать шесть. Он говорил коронную фразу. На смуглом лице Билли Бентли, тоже взрослого, сияла улыбка.

– Не сегодня, дорогие, – говорила Рут Бранден, входя в кадр из кухонной двери. – Разве вы не помните? Сегодня произошло чудовищное убийство. На улице делается что-то ужасное. Я не могу готовить пирожные с такой тяжестью на душе.

– Конечно, мама, – говорил он. – Теперь я вспоминаю.

Нет, пирожные – это неудачная мысль.

– Бу-бу-бу! – сказал Билли Бентли. – Вокруг ходит большой страшный убийца, и он охотится за тобой!

Эпизод про убийцу? Нет, это что-то не то. Спонсоры никогда бы не позволили…

– Он собирается прятаться в шкафу! – усмехнулся Билли Бентли. – Дверь медленно заскрипит, и он как выпрыгнет – и прямо на тебя, малыш!

– Хватит, Дэвид, – сказала Рут Бранден. – Это нехорошо.

– Папа сегодня слегка припозднится, – сказал Билли. – Ему нужна небольшая встряска. Доктор Фрайдгуд как раз дал ему таблеточку.

– Я не позволю тебе говорить об отце в таком тоне, – сказала Рут Бранден, все еще оставаясь в первоначальной роли.

Наконец Ричард заметил, что передачу никто не снимает. Они обедали в маленькой столовой, и вокруг не было ни операторов, ни ассистентов.

– Эй, мама, – сказал он.

– Я хочу, чтобы вы пошли спать, – сказала Рут. – И закройте двери. Проверьте, чтобы окна тоже были закрыты.

– Это же не…

– Идите наверх! – закричала Рут Бранден, и лицо ее на миг исказилось. – Убирайтесь и заприте двери.

Комната была как комната, с четырьмя стенами, но откуда-то взялась камера, которая все это записывала.

– Сцена два, – сказал голос. – Смена кадра.

Он уже был в спальне и переодет в пижаму на ночь. Это была правильная спальня, и он был правильным Спарки Джеймсоном, потому что ему было десять лет. К шкафу прислонилась пара лыж. Рядом валялась теннисная ракетка в чехле на молнии – весь его ребячий хлам. Он дотронулся до лица, пробежал ладонями по волосам. Да. Все верно.

Он помнил, что написано в сценарии: Спарки подходит к окну, встревоженно озирается, потом оборачивается к Дэвиду. Ричард подошел к окну. Он помнил этот вид: задворки студии, груды хлама во дворе. Он взглянул, но увидел не студию, а улицу, траву и соседский сад. В лунном свете фонари маршировали по Мапль-лейн, улице, которой никогда не существовало. Проехал "шевроле", его фары осветили мерцающую тьму.

Он обернулся, во рту было сухо.

– Эй! – сказал он.

СПАРКИ: "Эй".

Лаура спала на водяной кровати, волосы рассыпались по подушке. Радом лежал Билли Бентли и усмехался ему, лицо было едва различимо в темноте. Ричард знал, что под простыней тело Билли было обнажено.

– Бу-бу-бу! – голосом злодея сказал Билли. – Кто-то гонится за тобой.

Входная дверь хлопает.

Кто-то хлопнул входной дверью.

ДЭВИД: "Думаю, теперь он тут, братишка".

– Думаю, теперь он тут, братишка, – сказал Дэвид. – Ты уверен, что запер двери?

Ричард потрясение смотрел на Билли Бентли, лежащего в постели с Лаурой. Они были расслабленны, как бывает после занятий любовью. Лаура дышала легко, чуть приоткрыв великолепно очерченные губы.

– Черт, до чего же отличную бабу ты притащил сюда, – сказал Билли, и Ричард, в свои десять лет, чувствовал себя бессильным перед этим взрослым мужчиной. – Одна из тех женщин, у которых все на месте, понимаешь?

Костистой рукой, которая в темной комнате казалась черной, Билли провел по затянутому в батист плечу Лауры.

– Но, если ты не против, я скажу, что у тебя возникла маленькая проблема, Спарки. Ты не запер дверь.

– Дверь?

– Дверь в ванную, Спарки. Кто-то к нам пожаловал.

Ричард слышал, как нечто громко топает по лестнице.

Что-то тяжелое рухнуло, раздался звук битого стекла и фарфора. Закричала Рут Бранден. Потом раздался тяжелый лязгающий звук – звук топора, несколько раз врезавшегося в дерево. Рут еще раз вскрикнула, последовал очередной тяжкий удар, и крики резко оборвались.

– Лучше спрячь куда-нибудь свою задницу, – сказал Билли.

Внизу кто-то кричал.

Ричард подошел к двери и запер ее на засов.

Дверь в спальню скрипнула.

Кто-то тряс запертую на засов дверь. Тот человек с другой стороны постучался, потом еще раз.

– Спарки? Эй, Спарки! Пусти меня, а?

Это был выразительный голос Картера Олдфилда, но звучал он грубо, словно говоривший задыхался.

– Я же платил за этот дом, это мой дом. Пусти меня, ты, маленький ублюдок! – Говоривший был пьян, Ричард уже слышал подобное мычание.

– Уходи, – сказал он, а Билли Бентли хихикал, лежа в постели.

– Не командуй, – проорал Картер Олдфилд. – Я хочу немного заняться тобой.

И в дверную панель начал стучать топор.

Ричард проснулся внезапно, сердце его колотилось. Электронные часы на прикроватном столике показывали 4.04.

Лаура всхлипывала во сне, словно ей передались кошмары Ричарда. На полосатых обоях, которые сам он никогда в жизни не стал бы клеить, скользили полосы света от фар проезжающих автомобилей.

3

В понедельник с утра Альби встретились с особой, которая занималась недвижимым имуществом, Ронни Ригли, в" ее конторе в торговом центре на Пост-роад. Ронни была прижившейся здесь коренной калифорнийкой с жизнерадостным смехом и короткой платиновой стрижкой. У нее были уверенные и грациозные движения, которые часто бывают свойственны крупным людям, и Ричард полагал, что, когда она жила у теплого моря, она была отличной пловчихой и ныряльщицей. Когда Альби появились у нее прошлой весной – два невинных ягненка, которые присматривали себе жилье внаем, – она тут же взяла все в свои руки. Невзирая на все недостатки, дом на Фэртитэйл-лейн был лучшим домом из всех, которые попались им той весной. Ронни отнеслась к ним честно и даже предостерегла их, когда им понравилось что-то менее подходящее и более дорогое.

Она им нравилась потому, что умела превращать утомительное дело выбора дома во что-то приносящее наслаждение охотничьего азарта.

– Ну что ж, пойдем по следу, – Ронни помахала пачкой бумаг. – Сегодня утром мы должны осмотреть три дома, потом где-нибудь отлично позавтракаем, а днем поглядим еще два. Я хочу, чтобы вы объяснили мне, что вы хотите получить за ваши деньги?

Они залезли в ее машину, голубой "датсун" с номерными знаками "РОННИ".

– Надеюсь, вы хорошо спали, – сказала она. – В незнакомом месте это сложно.

– Не очень, – сказала Лаура, сидящая на заднем сиденье, – водяная кровать все время плещется.

Ронни зашлась смехом.

– О Боже, я и забыла, – там же водяная кровать! Но, может, вы к ней привыкнете?

– Лучше и не привыкать, – сказал Ричард. – Серфинг – это одно, а сон – совсем другое, и путать их незачем.

Он поднял один из листиков бумаги, лежавших между ним и Ронни.

– Мы сначала едем туда?!

Ронни кивнула.

– Слушайте, может, я покажусь навязчивой, раз прошу о таком, но я просто не могу удержаться. Не можете ли вы… я имею в виду, не можете ли сказать это для меня? Ну, понимаете, что я имею в виду?

Она хотела, чтобы он сказал коронную фразу. Он поглядел на Лауру, которая злорадно усмехалась со своего заднего сиденья.

– Или вам не нравится, когда люди просят вас это сделать?

– Никто не просил меня за последние десять лет. Ладно. "Эй, ма, я хочу всю тарелку пирожных".

Обе женщины рассмеялись.

– Ну, голос у меня с тех пор изменился.

Лаура сказала:

– Не так уж плохо, не правда ли, дорогая?

– Неплохо? Это было чудесно, – ответила Ронни. – Я просто должна была спросить, мне не верилось, что это вы.

Я сказала моему приятелю – вы знаете его, Бобо, полицейский, – что я показывала вам дома, и Бобо сказал: попроси его сказать это. Иногда, если Бобо на дежурстве с восьми до двенадцати, мы смотрим вашу программу, когда он возвращается. Ее показывают почти каждую ночь, знаете ли. Я думаю, что это так правильно, что вы вернулись в Хэмпстед.

– Конечно, но мы его с трудом узнали, – сказал Ричард. – Мы ведь были детьми, когда уехали отсюда.

– О, вам понравится здесь – тут всегда что-то происходит. Когда мы устраивали на прошлое Рождество вечер в конторе для покупателей, Джейн Фробишер, она со мной работает, подошла к каким-то людям, которым я только что продала дом, и сказала: "Вы недавно переехали в Хэмпстед?

Вы еще слишком молоды, чтобы разводиться!"

Они расхохотались, но Ронни опять перебила их:

– О Боже! Послушайте, вы еще ничего не знаете об убийстве? Мне рассказал Бобо. Эти случилось в субботу вечером, когда Бобо вернулся с места дорожной катастрофы, все об этом говорили. Ненавижу разговоры о воздаянии за грехи и всякое такое, но думаю, что леди связалась с этим потрошителем, пока ее муж был на работе.

Вот так Альби впервые и услышали о Стоуни Фрайдгуд.

– Мадам Бовари округа Патчин, – сказала Лаура.

– Так, значит, в Хэмпстеде продается еще один дом? – спросил Ричард.

– О, это не для вас, – быстро ответила Ронни. – Это ЯППи – "Я Просто Потрясен".

4

Несмотря на то что во время завтрака во французском ресторане, который так нравился Кларку и Джин Смитфилдам, Ронни Ригли пустилась в чрезмерно детальное описание обстоятельств гибели Стоуни Фрайдгуд; несмотря на то что эти обстоятельства слегка напомнили Ричарду его ночной кошмар с безумным Картером Олдфилдом и топором у двери спальни; несмотря на то что ни один из домов, которые они осмотрели, им не подошел, – лучшие из них требовали такой переделки, что у Ричарда не осталось бы ни времени, ни сил на заказную работу, – несмотря на то что все дома начали смешиваться в одну кучу после стакана мартини со льдом и отличного домашнего белого вина, – похоже, что между Альби и Ронни начала завязываться дружба. Ричард даже рассказал несколько затертых анекдотов о похождениях Картера Олдфилда в программе "Папа с тобой". Лаура с нежностью описывала их кенсингтонский дом (что помогло Ронни получше представить себе, что именно может понравиться Альби), а Ронни подала им надежду, что жизнь в округе Патчин может быть наполненной, интересной, а иногда – забавной. Она сидела напротив, и ее плечи пловчихи и сияющая улыбка были залогом того, что в будущем, возможно, все их тревоги улетучатся. Она также постаралась включить их в общественную жизнь города, сказав, что они с Бобо придут в гости пообедать на следующей неделе.

– Вот тогда вы и узнаете все хэмпстедские сплетни, – сказала она. – Бобо известно все обо всех. Да он вообще потрясающий парень, хотя, может, это мне и кажется, потому что я в него влюблена.

Она назвала Лауре фамилию хорошего доктора.

– Все лечатся у Ван Хорна, – сказала она. – Он лучший гинеколог в городе. Он очень тонкий человек, и это что-то необыкновенное, особенно после тех куриц, с которыми я связывалась до этого. Он обхаживает вас как королеву.

Она улыбнулась Лауре.

– Ламп. Мне нравится это имя. Ламп Альби, самый здоровый ребенок в округе.

Лаура вытащила из сумочки записную книжку и пометила: "Доктор Рен Ван Хорн, гинеколог".

ГЛАВА III

ГРЕМ

1

Инстинкт подсказывает мне, что нужно избавиться от этой роли богоподобного вершителя судеб, который знает все про своих персонажей, знает, что они думают и делают в любую минуту, и который исподтишка влияет на их жизнь. Эта позиция уже не удовлетворяет меня, особенно когда я начал писать о самом себе. Это я, Грем Вильямс, пишу эти строки.

Зовите меня просто Грем, если вам примерно столько же лет, сколько и мне, а мне семьдесят шесть. Остальные же, черт возьми, зовите меня мистер Вильямс. Я пережил всех врачей, которые предупреждали, что, если я буду и дальше пить и курить в тех же темпах, я преждевременно сойду в могилу.

Их уже нет, а я все скриплю. Взгляды у меня устоялись, а кишечник все еще работает исправно. У меня двенадцать моих собственных зубов, что очень здорово, и куча всяких дорогостоящих мостов. Я написал тринадцать романов, из которых деньги мне принесли лишь три, душераздирающие воспоминания о пьяных безумствах молодости и несколько сценариев. По крайней мере один из них еще выглядит вполне современно, когда кино крутят по ящику. Это "Гленда" с Мэри Астор и Гарри Купером. Купер играет мужа, а Кагни – любовника. Я неудачник и трус. В молодости я научился упреждать своих противников, причиняя себе неприятности раньше, чем успели бы они. Конечно, ни один из моих врагов не дожил до настоящего времени, и говорить о них тут незачем. Все эти битвы превратились в древнюю историю.

Теперь никому это не интересно, и, когда вы рассказываете современной молодежи о своих встречах с прославленными киномагнатами, они просто смотрят на вас тупыми глазами.

С таким же успехом вы могли бы толковать им о пещерных людях и саблезубых тиграх. Даже тот мерзкий хорек, который здорово попортил мне жизнь, – сенатор по делам молодежи Висконсина – давно умер, и большинство его сотоварищей – тоже. Стерлинг Хайден – вот это человек. О нем бы я мог говорить.

Я потому перешел на прямую речь и выдал себя, что сам пережил все, что происходило в этой оконечности округа Патчин, а книга, которую я тогда начал писать, превратилась вот в эту. Чего я не знал, то додумывал, но все это могло происходить, а может, и происходило именно так, как я описываю. Я держу глаза открытыми и замечаю многое.

Когда все это закончилось, Ричард Альби сказал мне:

– Почему бы вам не сесть и не записать всю эту историю?

Так эта книга и закончится, если вы принадлежите к числу тех людей, которые сразу норовят заглянуть на последнюю страницу, чтобы посмотреть, что будет дальше. Мои друзья позволили мне прочесть их дневники, так что многое я взял оттуда.

2

Но и многое – из того, что я сам увидел и услышал, как я уже говорил. Учтите, где я жил. Мой дом был на Бич-трэйл в Гринбанке, как раз напротив старого дома Сэйров, который в конце концов купили Альби. "Четыре Очага", куда въехал Табби с отцом и мачехой, находился лишь в двух минутах вверх по холму. Пэтси и Лес Макклауды жили на улице, проходящей позади моего дома. Маунт-авеню и Бич-трэйл смыкаются, и я знал Монти Смитфилда, хотя и не очень хорошо, и встречал Стоуни Фрайдгуд, когда она ходила в этот книжный кружок. Дом Фрайдгудов был от меня так близко, что, если бы я влез на крышу, то мог бы забросить камешек в окно спальни, где они нашли Стоуни (по крайней мере, мог бы двадцать лет назад). Один раз на кружке обсуждали мою книгу "Косноязычие сердца", и Стоуни спросила меня, понимал ли муж, что он толкал свою жену в объятия к герою романа.

– Толкал? – спросил я тогда. – Недавно этот роман переиздали именно потому, что феминисткам очень понравилась главная героиня.

– А по-моему, роман вполне мужской, – возразила миссис Фрайдгуд.

Гарри Старбек, профессиональный вор, который сыграл кое-какую роль в судьбе некоторых из нас и который вскоре появится на этих страницах, снимал комнату в доме старого Фрейзера лишь в двух кварталах отсюда. После его смерти я забрел туда и увидел потрясающую коллекцию серебра, телевизоров, картин, мебели, большая часть которой была похищена у моих соседей. Так что я успел раньше, чем Бобо Фарнсворт и другие полицейские очистили эту квартиру. И я знал этого мерзавца, Пэта Доббина, потому что он рос на моих глазах, – его отец был моим другом во времена моих юношеских пьянок, о которых я писал в "Потерянном времени". Я выкарабкался, а Дэн Доббин нет, хоть он и был более талантливым иллюстратором, чем его сын.

Но, что еще важнее, я вижу не только настоящее, но и прошлое городка. Я знаю этот город, его знал мой отец, и его отец тоже. Так что, если я вижу какого-то мальчишку по имени Мурман или Грин, веселого мальчика в джинсах на ярких подтяжках, я могу разглядеть в нем фермера с задубевшей от непогоды и ветра кожей или кузнеца, которые подарили ему одну шестнадцатую генов.

3

И еще одно, что даже важнее, чем мои знания прошлого городка, прошлого, которое было выбито на могильных камнях старого кладбища. Я был одним из первых, кто наблюдал действие "разумного облака", как я его назвал, после того как оно опустилось на нас. Разумеется, я понял суть этого явления не больше, чем остальные, поскольку вообще не имел представления, что у этого явления была суть.

4

Действие, сказал я. Два действия. Сначала я натолкнулся на первое, а на второе – десятью минутами позже, когда гулял по Бич-трэйл воскресным утром восемнадцатого мая.

Если утро выдается солнечное, я плетусь вниз по Маунт-авеню, сворачиваю направо и иду мимо ворот Академии, а потом по короткой общественной дороге – на Грейвсенд-бич. Я гляжу на воду и на гуляющих по берегу людей, вдыхаю соленый воздух, который и помог мне продержаться все это время. Никакой соли в пищу, но зато сколько угодно отличного соленого воздуха, который накачивается в легкие.

Обычно я приветствовал Гарри и Барбару Зиммер, которые материализовались на своем пикапчике где-то около десяти утра, чтобы поудить рыбу на волнорезе. Гарри и Барб так и остались детьми в свои шестьдесят. Они напоминают старые тыквы, оставшиеся после прошедшего Хэллоуина. Гарри и Барб называют меня мистер Вильямс. Потом я обычно поворачиваю назад. Все это путешествие занимает около десяти минут, если идти быстро, но я обычно прохожу маршрут за полчаса.

Тем утром я даже не добрался до берега. Я только дошел до лужайки рядом с последним домом, как заметил тело на траве. Аккуратно скошенная лужайка была работой Бобби Фрица, который знал тут каждое дерево и каждый цветок, а тело принадлежало Чарльзу Антолини. Чарли, похоже, был мертв, и я подошел, чтобы взглянуть на него поближе.

Чарли был крутым парнем. Ему было около сорока, он происходил из семьи, которая владела рестораном "Дары моря" и еще парой-другой ресторанов в округе Патчин и Вестчестер. Раньше, в детстве, когда ему было лет девять-десять, он приносил мне газеты. Уже тогда он был довольно ограниченной личностью, и все, к чему он стремился, это раздобыть побольше денег. Наконец он накопил достаточно, чтобы поселиться с семьей в большом зеленом особняке на Маунт-авеню. Не на самой престижной стороне ее, не на Саунд, но все же – на Маунт-авеню.

– Помощь нужна, Чарли? – спросил я. Я уже подошел достаточно близко, чтобы понять, что он жив. Он лежал неподвижно, но его зеленые глаза были открыты, и он слегка улыбался. Это была нетипичная для него улыбка – блаженная и расслабленная. Он был в шелковой голубой пижаме.

– Можешь простудиться, Чарли, – сказал я.

– Привет, мистер Вильямс, – ответил он.

Чарли не обращался ко мне по имени примерно с 1955 года, поскольку, видимо, полагал, что со стариком соседом можно и поменьше церемониться.

– Ты точно в порядке? – спросил я.

– Просто отлично, мистер Вильямс, – ответил он, одаряя меня улыбкой, которая удивила бы и его родную мать.

– Дышишь воздухом, а, Чарли? Неплохая мысль. Продуй трубы. Может, спустишься со мной на берег, повидаешь Гарри и Барб?

– Проснулся утром и почувствовал себя отлично, – сказал он. – Просто невероятно. Вышел на улицу. Все лучше.

Слишком хорошо, чтобы работать.

– Сегодня воскресенье, Чарли, – сказал я, – никто не работает.

Тут я вспомнил, что ему, наверное, нужно идти в ресторан помогать справляться с наплывом посетителей.

– Воскресенье, – сказал он. – О да.

Я поглядел на его дом. Жена его махала из окна гостиной.

– Думаю, тебе следует убраться с лужайки, Чарли, – сказал я. – Похоже, Флоренс здорово расстроена.

Тут я увидел почтовый ящик, которым Чарли всегда явно гордился. Он был металлический, как и мой, но вдвое больше и покрашен в тот же зеленый цвет, что и дом. На этой зелени Чарли нарисовал цветы и виноградные гроздья, оплетающие большую красную надпись "Антолини". Теперь это произведение искусства лежало на земле, на боку была вмятина, и сквозь краску просвечивал алюминий. Я заметил:

– Та же банда, что вечно крушит мой почтовый ящик, видно, взялась и за твой. Похоже, они пытались его расчленить.

– Ты только погляди, какое солнце, – ответил Чарли.

Фло Антолини махала мне рукой из окна, то ли веля мне убраться, то ли – убрать Чарли с лужайки и доставить в дом.

Последнее не подлежало рассмотрению, ибо Чарли обладал весьма солидным весом. Под этим голубым шелком все еще скрывалось тренированное тело футбольного игрока. Я не мог бы поднять даже одну его ногу, поэтому пожал плечами, сунул руки в карманы и сказал:

– Ну ладно, наслаждайся жизнью.

И вновь уже собрался было продолжить свою прогулку, как услышал, что какая-то женщина кричит Чарли:

– Мистер Антолини! Мистер Антолини!

– Ты бы лучше шел в дом, Чарли, – сказал я, полагая, что какой-нибудь соседке не слишком понравилось созерцание раскинувшегося на лужайке Чарли. – Это все-таки Хэмпстед, а не городской парк.

Потом я увидел эту женщину на противоположной стороне улицы, она спешила к нам. Эвелин Хугхарт, миссис доктор Хугхарт. Она была в розовом халате и таких мохнатых розовых тапочках.

– Мистер Антолини, пожалуйста, – вопила она и неслась через дорогу, даже не потрудившись посмотреть по сторонам. Когда женщина была уже совсем близко от меня, я увидел, насколько ужасно она выглядела. Обычно это была миловидная блондинка, почти такая же крупная и пышущая здоровьем, как этот агент по продаже недвижимости Ронни Ригли. Теннис помогает им сохранять эту форму.

Она чуть не сшибла меня с ног и склонилась к Чарли.

Она ухватила его за руку и попыталась повернуть на бок.

– Это все доктор Хугхарт, мой муж! – кричала она. – О, пожалуйста. Я не знаю что делать, а ему будет так стыдно…

– Привет, Эви, – сказал Чарли, одаряя ее своей очаровательной улыбкой.

– Пожалуйста, мистер Антолини, пожалуйста, помогите мне.

– Ерунда, – сказал Чарли.

– Все это из-за солнца, – сказал я, – солнечный удар так подействовал на него. Какой стыд! Может, я смогу что-нибудь сделать?

Когда она взглянула на меня, я понял, что до этой секунды она меня просто не замечала. Она тупо мигнула и все продолжала тянуть Чарли за руку.

– Отсюда вы никакой помощи не получите, я же сказал, – повторил я, – он только что будто заново родился. Мой дядя попал в такую же историю в своем доме на Фэйрихилл в тысяча девятьсот тринадцатом. Рухнул как подкошенный. Но я охотно помогу вам.

Она последний раз судорожно дернула Чарли за руку, потом взглянула на меня.

– Пожалуйста, мистер Вильямс, – сказала она, – пожалуйста, сделайте что-нибудь с доктором.

– Показывайте дорогу, – велел я и пошел следом за ней, но вчетверо медленнее, через улицу. Дверь в ее дом была открыта, и она махала мне оттуда, когда я еще находился на полдороги.

5

Норм Хугхарт был тем, кого теперь величают интерном, раз уж название "врач по общим вопросам" считается устаревшим. Он был неплохим доктором и порядочным снобом.

Когда у меня было что-то вроде легкого удара, старый доктор Хугхарт, его отец, с радостью пользовал меня и велел мне сбросить вес, изменить привычки и т, д., но, после того как я проявил черную неблагодарность, не воспользовавшись его советами, стал не слишком-то любезен. Норм учился в том же Милловском колледже, что и Чарли Антолини, но десятью годами раньше. После этого он отправился в университет Виргинии и Йельский мединститут. Когда он был примерно в возрасте Чарли, он вернулся в Виргинию на какую-то школу-семинар, встретил там свою увесистую теннисистку и привез ее сюда. Сначала он делил практику со своим отцом, но после того, как тот сломался на мне (старик вскоре после этого умер), не пользовал меня как пациента, потому что думал, что я коммунист, что, конечно, было сплошной чушью. Все же его считали вторым из лучших врачей Хэмпстеда, потому что первым был Рен Ван Хорн, который возился почти со всеми городскими дамами. Рен и я неплохо друг к другу относились, но в качестве доктора он не мог мне пригодиться.

Я думаю, что Норм велел своей жене на людях всегда называть его доктором Хугхартом. У него была маленькая заостренная бородка и крупная лысая голова. Он не стал бы возиться с вами, если вы не были знаменитостью нынешней или будущей. Он лечил всех артистов и художников города.

Когда он придумывал что-то забавное, то звонил Саре Спрай, чтобы она поместила это в свою колонку. Он не заговаривал со мной лет двадцать. Или даже двадцать пять.

Эвелин слегка зашипела на меня, когда я подошел к двери. Я понимал, что даже при том, что сама она не могла ни с чем справиться, впустить меня в дом ей все же было нелегко. Для нее я был племянником Иосифа Сталина или чем-то в этом роде. Кроме того, я даже не был одет в розовую пижаму и эти пушистые тапочки. Я был в старых черных баскетбольных ботинках, заношенных твидовых штанах и зеленом свитере с высоким воротом и дырками на локтях.

Помимо этого, я был небрит. Я бреюсь не слишком чисто.

Неохота перерезать себе горло.

– Ну, в чем дело, Эвелин? – спросил я. Весь холл был увешан рисунками и карикатурами, и я узнал работы полудюжины знаменитых рисовальщиков Хэмпстеда и Хиллхэвена. Одна из них, подписанная Пэтом Доббином, изображала лысого человечка с остроконечной бородкой, который копался в животе у некоего подобия самого Пэта, а из отверстия высыпались монеты и счета. Пэт Доббин нарисовал себя таким, каким он обычно отражался в медицинском зеркальце, и, надо сказать, выглядел на рисунке лучше, чем на самом деле.

– Пожалуйста, – сказала она, – пройдите на задний двор, мистер Вильямс. Доктор Хугхарт как раз собирался выйти туда, чтобы проверить, как работает распылитель, и.., я увидела, как он упал…

Она вцепилась мне в ворот, пытаясь заставить двигаться побыстрее.

– Он упал, да? – спросил я. – Может, поскользнулся?

Она начала всхлипывать.

– Вы просто вызовите "скорую", Эвелин, – сказал я. – Они быстро сюда доберутся.

Это я знал по собственному опыту и назвал ей номер.

– Скажите им, что Норм без сознания, и дайте им ваш адрес. Я сам доберусь до задней двери. Я сотни раз бывал в этом доме.

Ну конечно бывал, это правда, хоть и где-то в двадцатых годах. Они увеличили кухню за счет кладовой, но задняя дверь была на том же самом месте. От легкого ветерка, который дул этим утром, она покачивалась взад-вперед. Я слышал, как Эвелин звонит по телефону.

Я выбрался наружу и стоял там, слегка задыхаясь. Солнце припекало сильнее, чем утром. Норм Хугхарт лежал на сухом участке газона. Вода из разбрызгивателя, сияя крошечной радугой, разлеталась во все стороны как раз за его спиной, орошая часть травы и красную кирпичную стену его недвижимой собственности. Один из трех распылителей, ближайший, похоже, не работал. Норм лежал лицом в траве, а носки его ботинок упирались в землю. Он вовсе не напоминал Чарли Антолини или моего дядю Хоба, который свалился на Фэйри-хилл, когда узрел Иисуса.

Я подошел к нему.

– Норм, – сказал я, – как ты себя чувствуешь?

Норм не отвечал. Удар? Сердечный приступ? Я с трудом опустился на колени рядом с ним. Он был в майке и голубых спортивных штанах. Я наклонился, чтобы поглядеть на его лицо, и увидел, что он неподвижно уставился в траву, подстриженную Бобби Фрицем.

– О проклятье! – сказал я и потряс его за плечо. Он медленно перевернулся. Я ухватил его за бедра и перевернул заодно и ноги. Теперь он глядел в небо.

– Норм, ты, чертов ублюдок, – сказал я, – проснись!

И опять подивился, почему некоторые крайне правые носят ленинскую бородку.

Я приложил ухо к его груди. Там ничего не было слышно. Тогда я щекой приложился к его рту. Никакого дыхания, лишь запах одеколона и полоскания для зубов. Я зажал его ноздри и начал делать искусственное дыхание так, как это показывают по телевизору. Я вспотел. Это ужасно, когда умирают люди, которые гораздо моложе тебя. Я снова повторил дыхательные упражнения.

– Что вы делаете! – завопила его жена с крыльца задней двери.

– Все, что могу, Эвелин, – ответил я. – Вы вызвали помощь?

Она нервно кивнула. Потом распласталась рядом со мной и Норманом.

– Мистер Вильямс, – выдохнула она, – Как вы думаете, он.., как вы думаете?

– Лучше подождать врачей, – ответил я.

– Он выглядит таким нормальным, – сказала она, что было довольно близко к истине.

– Помогите мне подняться, – сказал я и вытянул руку.

Она вцепилась в мою протянутую руку так, точно это была пудовая гиря.

– Да потяните же Бога ради, Эвелин, – повторил я. И она потянула и подняла меня на ноги. Мы оба стояли и глядели на Норма Хугхарта, лежавшего на траве.

– Все так. Он умер, – сказала Эвелин.

– Похоже на то, – согласился я. – Что за чертовщина? Не пойму, от чего.

Может, это и было бестактное замечание. Эвелин Хугхарт отступила от меня, а через несколько секунд появилась вновь с моими старыми знакомыми из "скорой помощи".

Увидев меня, они замерли.

– Опять вы? – спросил крупный усатый мужчина, а полицейский, который прибыл с ними, покачал головой. Это был тупой тип по имени Томми Турк, по кличке Турок, худший из всех полицейских Хэмпстеда. Ему осталась лишь пара месяцев до пенсии, а живот у него уже достиг невероятных размеров, но он все еще любил махать кулаками.

– При чем тут я, Томми, – сказал я. – Разуй глаза.

Иногда я вызывал "скорую", когда у меня были сильные боли в груди.

К этому времени парни склонились над Норманом и начали тыкать в него разными штуками, которые, я надеюсь, они никогда не испробуют на мне. Томми надоело сверлить меня глазами, и он прислонился к оконной решетке. Я смотрел, как парни подключили к Норму эти штуки, напоминающие аккумуляторы грузовика. Тело дернулось, но ничего от жизни тут не было.

– С ним кончено, – сказал здоровяк, потом поглядел на меня и добавил:

– Это второй за утро, и у второй бригады тоже был такой вызов. Что за дьявольщина тут происходит?

– Три сердечных приступа?

– Кто знает… – сказал он и послал одного из своих ребят за носилками и простынями.

Я побрел за Томми и Эвелин. Томми спрашивал ее, ссорились ли они с доктором, перед тем как тот вышел на улицу. Он глянул на меня, а потом вновь на Эвелин.

– Нет, – сказала она.

– Ну ладно, а что вы тут делаете? – спросил меня Томми.

– Дама попросила меня помочь. Я перевернул Норма на спину и велел ей вызвать врачей. Я просто проходил мимо.

– Вы хотите сказать, вы… – он остановился, и я гадал, какое слово он собрался произнести. Шлялись? Томми похлопал себя по животу и усмехнулся точно обезьяна. – Вы ведь боитесь меня, верно? Знаю, что боитесь, Вильямс.

– Мистер Вильямс, – сказал я.

– И я знаю почему. Вы – трус. Вы перетрусили, когда я пришел. Я все о вас знаю, мистер Вильямс.

– Чушь, – ответил я. – До свидания, Эвелин. Мне очень жаль, что все так получилось. Позвоните мне, если вам что-нибудь понадобится.

Она тупо замигала, и я отошел от нее, потому что Томми мог обвинить меня в попытке изнасилования. Я медленно прошел через дом и вышел из парадной двери на улицу.

Чарли Антолини все еще лежал на своей ухоженной лужайке. Фло Антолини сидела рядом на корточках и что-то быстро говорила, хоть и всхлипывая при этом.

Я пересек улицу.

– Норм Хугхарт преставился на заднем дворе, – сказал я. – Вот ужас. Может, вам нужно помочь?

Я храбрился. Я хотел лечь и полежать, и немедленно.

– Он не хочет вставать, мистер Вильямс, – сказала Фло. – Я не могу заставить его вернуться в дом.

Я поглядел на Чарли.

– Как ты себя чувствуешь, Чарли?

– Отлично. – У него это прозвучало, как "аатлична!"

– Пора идти домой. Может, скоро пойдет дождь.

– Ну ладно, – сказал он и протянул нам обе руки, точно маленький мальчик. Я взялся за одну руку, Фло – за другую.

Он почти опрокинул нас, но Фло расставила ноги пошире и устояла.

– Боже, вот здорово! – сказал Чарли. – Раньше я так не делал!

Фло поблагодарила меня и потащила Чарли в дом. Он все время останавливался, чтобы повосхищаться травой и нарциссами, но в конце концов она все-таки затащила его внутрь. Жалюзи захлопнулись.

На своей патрульной машине умчался Томми. Медики как раз вытаскивали носилки из дома.

Я оглядел Маунт-авеню и представил себе толпу джаггеров и красномундирщиков, бегущих мне навстречу и размахивающих факелами и мушкетами. Я увидел бурю, вспышки молний в ночи. Горели большие здания. Остальное было определено. Среди немецких купцов и британских солдат был некто, тот, о ком упоминал Риверенд Эндрю Эллиот:

"…их вел один или два человека, рожденные в соседнем городе". Один человек. Я знал, что он родился и воспитывался в Гринбанке. Я почти видел его лицо. Он был здорово похож на меня. Где-то там был мертвый ребенок, настоящий ребенок, хотя тогда я этого не знал. "Скорая помощь" промчалась мимо и развеяла мои фантазии. Я повернулся и отправился домой.

6

Теперь предположите, что разумное облако родилось не в Вудвилле, а Хэмпстеде. Предположите также, что доктор Вайс знал, о чем говорит. В городе у нас около двадцати пяти тысяч людей. Если на долю мгновенно погибших приходится от 5 до 8 процентов, то в эту субботнюю ночь умерло бы от тысячи двухсот до двух тысяч человек. Улицы были бы усеяны телами. Вместо этого мы получили лишь пятерых, умерших с субботы до вечера воскресенья. Убийство Стоуни Фрайдгуд привлекло всеобщее внимание, тем более что за ним последовало еще одно подобное убийство, так что связать между собой остальные пять смертей никто не удосужился.

Самым старым из погибших был парень моего возраста, лодочник на пенсии, который жил на Грейвсенд-роад. Самым юным был семилетний мальчик. Это меня особенно огорчило – дети не должны погибать от подобных кошмаров. На его месте мог быть и Табби Смитфилд, понимаете?

Родители малыша приехали в город лишь полгода назад.

И где-то в промежутке между этими двумя людьми оказался и мой друг. Я узнал об этом, когда вернулся домой.

Зазвонил телефон. Это был Гарри Зиммер. Умерла Барб. У нее была легкая эмфизема, но она погибла не от нее. Она просто упала и умерла, как только выбралась из пикапа на стоянке Грейвсенд-бич. Гарри плакал:

– Я просто хотел, чтобы вы знали, мистер Вильямс, – сказа он. – Барб всегда говорила, что вы настоящий джентльмен.

Я выразил все приличествующие соболезнования.

Трижды черт побери! Я больше не могу писать от первого лица. Старый грубиян Томми был прав: я трус. Это здорово тяжело – вот так писать книгу.

Так что я собираюсь описать, как Альби отправились покупать дом через улицу и как они встретили Макклаудов.

Начать сначала и все такое. Потом мы опять вернемся к Табби, а потом я расскажу вам о Гарри Старбеке, воре, и о той банде, в которую чуть не попал Табби, и о тех рассказах, которые иллюстрировал Пэт Доббин. Это все имеет отношение к тому, что случилось, поверьте мне, или не имеет – и вам предстоит это выяснить.

Вот так мы доберемся до той части, которую писать мне будет особенно тяжело. Я любил Рена Ван Хорна, он был лишь на восемь лет моложе меня, и мы росли вместе. Но я любил и Барб Зиммер, эту милую толстощекую старую даму, которая считала меня настоящим джентльменом.

Если бы я был похож на Табби, когда был малышом, я бы не кончил таким образом.

ГЛАВА IV

ПОЗНАНИЕ

1

– Муж тут ни при чем, – сказала Ронни Ригли, обращаясь к супругам Альби в среду утром, когда они возвращались из торгового центра. – С этой леди вообще получается забавная штука. Я не хочу сказать, что она была нимфоманка или что-то в этом роде, но отказывать себе в удовольствиях не любила, и Бобо думает, что мужу это было известно. В субботу она пришла в ресторан и встретила там какого-то парня.

Они надолго не остались, а из наших дурачков никто его не опознал.

– Может, он был не из наших, – предположила Лаура.

– Может, но мы в Хэмпстеде всегда так говорим, – засмеялась Ронни. – Если какой-нибудь дом грабят, что время от времени происходит, люди всегда говорят, что вор был из Норринггона или Бриджпорта. Но просто получилось так, что все мужчины в баре таращились на Стоуни и никто не потрудился дважды взглянуть на парня. Бобо говорит, что у полиции уже есть пять совершенно различных описаний его внешности. Он может быть или белокурым малым под сорок, или седым под шестьдесят. Единственное, на чем все сошлись, что "У Франко" он не был завсегдатаем. Но я думаю, что несколько парней узнали Стоуни.

– Может, это все-таки муж? – сказала Лаура. – Вы говорите, он знал о ее романах.

– О, у него есть алиби, – сказала Ронни. – Добрый старый Лео Фрайдгуд был в тот день в Вудвилле. Он работает на какую-то огромную корпорацию, и его не только там видели, но пару раз он говорил оттуда по телефону с генералом Ходжесом.

– Генри Ходжесом? – удивленно спросил Ричард. – Тем, что был в Корее?

– А что, есть еще один? – спросила Ронни. – Железный Хэнк. Один из детективов переговорил с ним лично. Он потом сказал Бобо, что его так и тянуло, разговаривая с генералом по телефону, стоять навытяжку.

– Сильный характер, я думаю, – сказал Ричард. – Говорят все еще носит с собой пушку.

– Он застрелил два года назад грабителя, – сказала Ронни. – Вы себе можете представить? В центре Нью-Йорка. – Ронни расхохоталась. – Мы собираемся поглядеть дом с четырьмя спальнями в Старом Хэмпстеде. Там тоже много людей с характером. А потом поглядим в Гринбанке. У меня насчет него есть предчувствие.

2

Ронни старалась как могла, Ричард знал это. Любой агент по продаже недвижимого имущества ограничен в возможностях, потому что рынок жилья не безграничен. Кроме того, цены на жилье в округе Патчин за последние десять лет выросли в три раза, и многие дома, которые им с Лаурой могли бы понравиться, были просто за пределами их возможностей.

– Старый Хэмпстед, Сарум, выглядит более деревенским, – неизвестно зачем сказала Ронни, после того как они проехали почти милю и не встретили ни единого дома, – многим это нравится.

Лаура издала на заднем сиденье какой-то неопределенный звук.

– К сожалению, владелец будет находиться в доме во время нашего осмотра. Там что-то случилось, по-моему. Она и вправду хотела остаться дома. Она вдова.

Наконец они добрались до разъезженной въездной дороги. Дом был коттеджем, к которому различные владельцы пристраивали комнаты. Застекленная студия венчала модерновый гараж. Все строение располагалось на склоне поросшего лесом холма, и, казалось, пыталось взобраться на его вершину.

Лаура спросила:

– Мы можем себе позволить приобретение такого дома?

– Миссис Бамбергер хочет продать его поскорее, – сказала Ронни, как только они вышли из машины. – Она собирается во Флориду через пару недель. Я думаю, все же стоит на это взглянуть.

Она кинула многозначительный взгляд на Лауру и Ричарда.

– Боюсь только, она вас заговорит.

Миссис Бамбергер, полная пожилая женщина в темно-синем брючном костюме, встретила их в дверях. Очки в золотой оправе болтались на цепочке у нее на груди.

– Привет, миссис Ригли, – сказала она Ронни. – Мистер и миссис Альби? Заходите, осматривайте. Я не буду вам мешать.

Однако, как Ронни и предсказала, она все же мешала.

Миссис Бамбергер сопровождала их, описывая красоты дома и имущества. Все было одинаково эксцентрично. Комнаты были забиты массивными антикварными мебельными гарнитурами, так что Ричарду было трудно получить представление об их истинных размерах. Некоторые комнаты были устроены так, что через них проходили как сквозь вагоны железнодорожного состава. В некоторых случаях, для того чтобы войти в комнату, приходилось подниматься на несколько ступеней. Миссис Бамбергер все говорила и говорила: "Вот этот экран для камина мы купили сами. А вот этот мейсенский фарфор нам подарили такие-то… Вам что, не нравятся камины?.. Однажды мои дети…" Потолок в большинстве комнат нависал в нескольких сантиметрах над макушками Ричарда и Ронни. Миссис Бамбергер продолжала свои комментарии, пока они не добрались до студии над гаражом. Там она, казалось, расслабилась.

– Это единственное, что мы тут достроили, – сказала она. – Отсюда можно замечательно наблюдать за животными и за птицами. Это – отдельная зона, вы можете сидеть тут в холодное время года, а дом не нагревать, так что и деньги сэкономите.

– Отлично, – сказал Ричард, а сам подумал: "А потом нестись полмили, чтобы добраться до кухни".

– Может, вам бы больше понравилось, если бы весь дом был таким, – говорила миссис Бамбергер. – Почти все молодые люди так думают. Мы с мужем любили старые коттеджи, низкие потолки и все такое. Это напоминало нам о мисс Марпл.

Ричард улыбнулся: это было великолепно. Действительно, дому недоставало лишь двускатной крыши, чтобы в точности напоминать английский коттедж из романов Агаты Кристи.

– Вы еще что-нибудь хотите спросить у миссис Бамбергер насчет дома? – вставила Ронни.

Альби поглядели друг на друга: "Нужно выбираться отсюда".

– Конечно, у меня слишком сильное воображение, – сказала миссис Бамбергер. – Мой муж так всегда говорил. Но я знаю кое-что и на самом деле. Вы ведь Ричард Альби, верно?

– Да, – сказал Ричард. "Ну, вот", – подумал он.

– Вы родились в Хэмпстеде в конце войны? А потом переехали в Калифорнию до того, как пошли в школу?

Ричард удивленно кивнул.

– Тогда я знала вашего отца, – сказала она.

Ричард так и застыл с открытым ртом.

– А я нет, – наконец сказал он. – Я хочу сказать, я его не знал. Видимо, он не слишком-то обожал детей.

Миссис Бамбергер теперь глядела на него очень пристально. Она неожиданно напомнила ему учительницу, которая была у них в пятом классе.

– Он не из тех, кто женится, вот и все. Но он передал вам свое красивое лицо. Он был невысоким, как и вы. Очень хорошо воспитанный. Но Майкл Альби был мотыльком.

Никогда не мог осесть на одном месте.

Ричард почувствовал себя так, словно пол под ним покачнулся. Он знал, что навсегда запомнит эти минуты, что они с этих пор станут частью его: толстая старая дама в полиэстеровом брючном костюме, стоящая перед книжными полками в комнате со стеклянной стеной. "Тогда я знала вашего отца". Майкл Альби. Он никогда до этого не слышал, чтобы отца звали по имени.

– Что вы еще можете рассказать мне? – спросил он.

– У него были умелые руки. А у вас?

– Да. Да, тоже.

– И он был сплошное очарование. Какое-то время он жил за дорогой. Он обычно приходил сюда помочь с ремонтом или выкосить газон. Он работал в домах по всему городу. После того как он встретил Мэри Грин, он перестал приходить сюда и этим чуть не разбил сердце моего мужа. Мы пытались помочь ему окончить колледж, – она улыбнулась Ричарду. – Но раз у него были деньги Гринов, он в нашей помощи больше не нуждался. Но в общем он был хорошим человеком. Его нечего стыдиться. Он не женился на деньгах. Твой отец был не из таких.

– Он обустраивал дома? – спросил Ричард, едва этому веря.

– Ну, точно так же, как и делал все остальное. Мой муж всегда думал, что он мог бы стать архитектором. Но он не любил связывать себя обязательствами, ничего в этом роде.

– Не знаете, жив ли он?

Она покачала головой:

– Не знаю. Он был одним из тех людей, кто никогда не думает о будущем. Может, он и жив еще, сейчас ему должно быть чуть больше шестидесяти.

Где-то в мире живет седой человек с лицом Ричарда, который покупает газеты или подстригает траву. Живет в коттедже. Играет с детьми, которые могут быть племянниками и племянницами Ричарда. Стоит на палубе грузового судна и курит трубку. Спит в хижине на берегу.

– Ваша мать жива? – спросила миссис Бамбергер.

– Нет. Умерла шесть лет назад.

– Мэри была сильной. Уверена, она научила вас трудиться. Должно быть, она боялась, что вы унаследуете его безответственность.

– Да. Да, я работал.

– Так что вы вернулись куда нужно, – сказала пожилая дама. – Предки вашей матери жили тут несколько поколений.

Ваш прапрапрадедушка основал этот город в тысяча шестьсот сорок пятом. Джозия Грин. Один из первых фермеров Гринбанка. Так что в ваших жилах течет кровь истинных хэмпстедцев. Кровь Гринбанка. Вот как тут все начиналось.

– Откуда вы все это знаете? – спросил Ричард.

– Я знаю об этом городе больше всех, кроме Грема Вильямса и Стэнли Крейна, который работает в библиотеке. А может, я знаю столько же, сколько и они. Я изучила это, мистер Альби. Я знаю все о тех гринбанкских фермерах. Один пройдоха по имени Гидеон Винтер приехал и отобрал у них почти всю землю. У меня есть кое-какие соображения на его счет, но вам они неинтересны. Вы же ищете дом, и вам вовсе не хочется слушать старушечью болтовню.

– Нет, – сказал Ричард. – Нет, это не правда. Я.., э.., я…

Она распрямила плечи.

– Вы собираетесь покупать этот дом?

– Ну, нужно обговорить, тут так много разных факторов…

Она продолжала смотреть ему прямо в глаза.

– Нет, – сказал он.

– Ну, кто-нибудь другой купит. Я провожу вас к машине.

Открывая им двери, она сказала Ричарду:

– Ваш отец обладал многими достоинствами. Надеюсь, вы тоже, молодой человек.

Когда они уже были в безопасности "форда" Ронни, Лаура спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю. Тем не менее я рад. Я вроде бы ошеломлен немножко.

– Давайте вернемся в город, выпьем кофе или что-нибудь еще, – сказала Ронни. – Судя по вашему виду, это пойдет вам на пользу.

Он кивнул, и она, дав задний ход, выехала с подъездной дороги. Когда они поворачивали на городскую улицу, Ронни предложила:

– Может, вы хотите проехать другой дорогой? Вы сможете увидеть, где жил ваш отец, – через два дома отсюда.

Наверное, вон в том доме.

– Нет, – сказал он. – Нет, спасибо. Давайте вернемся в город.

3

Вот так Альби и попали в Гринбанк, на Бич-трэйл. Они приехали туда после открывшегося им прошлого и купили первый подвернувшийся дом.

– Я думаю, этот вам понравится, – сказала Ронни, когда везла их по Саутел-роад. Они повернули направо и выехали на Гринбанк-роад. – Этот дом принадлежит еще одной вдове, Бонни Сэйр. Миссис Сэйр съехала на прошлой неделе, и дом попал в список лишь пару дней назад. Мы получили этот список в понедельник. В доме Сэйров четыре спальни, гостиная и чудная студия, которую можно переделать в контору для Ричарда. В гостиной и студии есть камины. Крыльцо там тоже хорошее. Дом был построен в тысяча восемьсот семидесятом семейством Сэйров и с тех пор ни разу не переходил в чужие руки. Сын Сэйров живет в Аризоне, и мать хочет перебраться к нему.

Она проехала мост, пересекавший шоссе 1-95, и потом маленький, горбатый железнодорожный мостик.

– А Гринбанк очень интересное место. У него свой почтовый код и телефонные номера, и это самая старая часть Хэмпстеда. Ну, вы знаете. Он же даже назван был по имени вашего предка.

– Моя мать никогда особенно много про Хэмпстед не говорила, – сказал Ричард. – Все, что я знал, так это то, что я и мой отец родились тут. И родители Лауры – тоже.

– Неужели? – спросила явно довольная Ронни. – Ну, так это настоящее возвращение домой. О, поглядите направо.

Вон тот большой дом справа от Саунда принадлежит доктору Ван Хорну. Сейчас мы въехали на Маунт-авеню. Ее называют "Золотой милей".

– И сколько может стоить такое жилище? – спросил Ричард. Дом Ван Хорна был трехэтажным, из белого камня и длинный, точно гостиница. Фасадом он выходил прямо на побережье. К дому была проложена широкая дорога, а вокруг раскинулся парк.

– Сейчас, я сказала бы, около восьмисот тысяч долларов. Это не считая теннисных кортов и крытого бассейна.

– Мы не можем позволить себе такое соседство, – безразлично сказала Лаура.

– Дом Сэйров стоит меньше, чем тот мастодонт, на который мы глядели утром, – сказала Ронни. – У него есть два недостатка, которые снижают цену. Первый – это то, что он фасадом не выходит на дорогу, и когда вы въезжаете, то видите тылы дома. Там небольшой холм, и старый Сэйр, видимо, получал удовольствие, обозревая лес, который растет под холмом.

– А второй недостаток? – спросила Лаура.

– Ну, миссис Сэйр долгое время жила одна и держала кучу кошек. Я думаю, она немного тронулась после смерти мужа. Вообще-то она все вкладывала в этих кошек. Может, их там была сотня. Обычно ее называли кошачьей леди.

– О нет! – сказала Лаура.

– Да их там больше нет, – сказала Ронни. – Но ведь если бы не коты, дом был бы продан еще в понедельник. На него нашелся покупатель, но отказался из-за запаха.

– Что, настолько плохо? – спросила Лаура.

– Чуть-чуть попахивает, – смеясь, ответила Ронни.

– Я знаю, как с этим справиться, – просто сказал Ричард. – Смесь белого вина, уксуса и пищевой соды. А потом мыло и вода.

Автомобиль свернул на Бич-трэйл. Ронни знала, хоть и не сказала Альби, почему в доме Хугхартов задернуты занавески. Чарли Антолини, который все еще был слишком счастлив, чтобы трудиться, помахал им с крыльца. Они проехали мимо старика в поношенной одежде, черных теннисных туфлях, кепке и застиранной черной майке. Старик медленно шел домой, с трудом волоча ноги. Они так и не заметили его, но он их заметил.

Я видел твою мать, Ламп. Ты будешь прелестна.

4

Через пару секунд Альби впервые увидели свой дом.

5

Из дневника Ричарда Альби

Мы вновь стали домовладельцами или скоро станем, как только я получу договор на руки. Мы подписали все бумаги и выплатили первый небольшой взнос сегодня днем в конторе Ронни. Когда покупаешь дом, всегда волнуешься. Я уже представляю себе, как буду просыпаться ночью и гадать: что, кухня действительно такая маленькая и темная, как мне показалось сначала, или еще хуже? Или: неужели все жалюзи застревают на полпути? И можно ли будет провести проводку в доме, не пробивая стенки насквозь (проводка тут древняя)? И много ли воды просачивается внутрь сквозь неплотно уложенную черепицу? Потолочные балки наверняка прогнили, а одна из каминных труб, похоже, собирается обрушиться. Так можно гадать сколько угодно времени.

И, конечно, запах. Он достаточно силен, чтобы вызывать постоянную головную боль. Весь дом провонял как кошачья подстилка.

Но это очаровательный дом. Когда мы с Лаурой туда вошли, у нас наступил момент истины супружеского единения и мы хором сказали: "Вот он". Я думаю, Лаура полюбит этот дом, а все остальное не важно. Это дом в стиле ампир – с мансардой и закругленными окнами, пилястрами и богатым и неплохим архитектурным декором. Именно такой дом мы с Лаурой и хотели, но боялись, что не сможем его себе позволить. Задворки, выходящие на улицу, ничего собой не представляют, но фасад потрясающий, и даже вид из окон на раскинувшийся внизу лес тоже великолепен. Мне там так понравилось, что я с радостью думаю о том, что нам предстоит, хотя дом потребует много ухода и заботы. И когда я заглядываю в будущее – в наше общее с Лаурой будущее, мне кажется, что этот дом просто создан для того, чтобы растить в нем детей. Большие комнаты, два акра отличной земли, пристройка, которую можно превратить в комнату для игр, – просто фантастическая удача! Я просил Бога о помощи пару ночей назад, и, похоже, он помог.

Так что в этот день я приобрел одновременно и дом, и отца и не могу не думать об этом. Майкл Альби. Я уверен, он еще жив. И я гадал, не работал ли он в старом доме Сэйров, пока жил в Хэмпстеде. Если он был наемным плотником, это возможно.

Может, и правда нас посетила удача, все наши беспокойства теперь позади, и мне наконец перестанет сниться Билли Бентли.

Этот день был таким счастливым, что мне не хочется вспоминать о своем последнем ночном кошмаре, – но для того, чтобы было чему улыбнуться, если я буду перечитывать эти записи годы спустя, я напишу о нем. Я был в гостиной незнакомого дома и кого-то ждал. Снаружи бушевала страшная буря. Я выглянул в окно и увидел, как кто-то, борясь с ветром, пробирается по газону перед домом, а когда я вгляделся, то увидел, что это Билли Бентли. В этот момент он поднял ко мне лицо. Это почему-то меня очень испугало.

Он яростно гримасничал. Из-за дождя его длинные волосы прилипли к голове. Небо раскололось, и молния врезалась в землю за его спиной. Билли знал, что я не хочу впускать его в дом, – неожиданно именно это стало сутью сна. Его нужно было оставить снаружи в дождь и бурю. Я в волнении начал ходить по пустой комнате, а когда проснулся, то еле сдержался, чтобы не подняться с постели и не проверить, заперта ли дверь.

Ладно, этого хватит. Как только мы уладим все дела с домом, я поеду в Род-Айленд, чтобы переговорить со своим агентом. У меня есть несколько дней…

6

"Телпро" предоставила Лео Фрайдгуду недельный отпуск, и он попросил еще неделю, обещая вернуться в контору в понедельник, второго июня. Целых семь дней он постоянно видел полицейских либо у себя в доме, либо в крошечной комнатушке, где размещался полицейский участок Хэмпстеда. Во время этих допросов он вынужден был признать, что у его жены были интимные отношения с несколькими мужчинами и что он не осуждал ее, если и не поощрял впрямую, за эти связи. Признаваясь в этом, он чувствовал себя так, словно его раздевали. Это унижение было сильнее всех испытанных ранее. Полицейские, поначалу ему сочувствующие, постепенно начали относиться к нему холодно, даже презрительно. Крупный пожилой полицейский по прозвищу Турок презрительно усмехался каждый раз, когда Лео появлялся в полицейском участке. Это был отвратительный старый грубиян, жестокий даже по полицейским меркам, но он явно выражал общее отношение всех полицейских и следователей участка. Просто он проявлял свои чувства, а они – нет. Лео полагал, что они ему завидовали. Он выплачивал больше налогов и страховок, чем они зарабатывали за год. Он обладал большой властью, лучшим местом под солнцем. Его наручные часы были куплены за сумму, составляющую треть их заработка, а машина – три четверти. Но на самом деле эти вещи, которые так много значили для Лео, ничего не значили для допрашивающих его полицейских.

Даже когда они перестали считать его потенциальным убийцей, он чувствовал их презрение: "Сколько раз в месяц ваша жена отправлялась к Франко? Сколько раз за прошлый месяц? Вы никогда не спрашивали ее, как звали мужчин, с которыми она возвращалась? Может, вы делали какие-то фотографии?"

А лицо этого жирного полицейского, презрительно кривящего губы! Он был уверен, что они смеются над ним в своей маленькой комнатушке. Именно это ощущение, так же как и неподдельное горе, держало его дома, лишая способности работать.

Впервые в жизни Лео стал напиваться вечерами. Он подогревал полуфабрикаты или поджаривал тосты и спускался в погреб за вином, которое могло бы помочь справиться с этими ужасными обедами. Перед обедом обычно следовали несколько порций виски. С жутко пересоленным гуляшом из консервной банки он выпил бутылку "Марго" 1972 года, сидя перед телевизором, из которого неслась обычная чушь.

Выкидывая недоеденный обед в мусорку, он перебивал его вкус виски или коньяком. Один раз он обнаружил шоколадный израильский ликер и за два вечера прикончил бутылку.

Он не мог плакать – зрелище искалеченного тела Стоуни на их супружеской постели вытравило из него все слезы.

Иногда он включал проигрыватель и пускался в одинокий пьяный танец по гостиной – глаза закрыты, стакан в руке, – и притворялся, что он незнакомец, который танцует с его женой.

"А твой муж не возражает, что ты все это проделываешь?"

"Возражает? Да он живет этим!"

Он спал в комнате для гостей. Если он умудрялся добраться до постели прежде, чем сваливался в бесчувствии, он прихватывал с собой стакан. Раза два он просыпался утром и обнаруживал у себя на груди полунаполненный стакан, который распространял запах, схожий с запахом смерти.

На бледно-коричневой кушетке расплылось пятно в форме сердца, которое воняло одновременно дезинфекцией и кладбищем. Телевизор у постели показывал какие-то безумные американские супружеские пары, которые с открытыми ртами таращились на какого-то лощеного джентльмена в жокейском костюме и с крашеными волосами. Какое-то игровое шоу. "О Боже мой!" – сказал Лео. Голова, сердце, желудок – все было расстроено. В три часа он должен был быть в полицейском участке. Может, эта старая черепаха Томми опять будет там, опять будет насмехаться над ним.

Он поспешно поднялся с постели, выключил телевизор и направился в ванную. Когда он облегчался, ощущение было такое, точно он выпускает струю пламени. Он настроил душ на обжигающе горячую воду и влез под него. Вода обожгла голову и лицо. Он нащупал мыло, тер пах, живот, грудь. Вся ночная вонь уходила в душевой сток. Он вновь намылился и теперь почувствовал себя гораздо лучше. Лео позволил воде барабанить по телу, по лицу. На какой-то момент он забыл о Томми Турке, о Стоуни, о генерале Ходжесе, о "Вудвилл Солвент" и о ДРК.

Когда он выключал душ, он заметил сыпь на руках.

Он непонимающе уставился на нее, смутно понимая, что появление этих белых пятнышек на руках что-то означает, хоть и не догадываясь, что именно. Потом он вспомнил, что случилось с телом Тома Гая.

– Эй! – сказал Лео, хватаясь за полотенце. Он быстро вытерся, не отводя взгляда от своих рук. Надел голубые джинсы, рубашку-поло, ботинки. Он лизнул пятнышко, и оно показалось ему покрытым слизью. Он потер руки о джинсы.

Пятнышки порозовели, теперь они напоминали раскрытые рты. Лео в ужасе смотрел, как эти розовые ямки постепенно наполняются белым.

– О Боже мой, – сказал он. Ему стало холодно, желудок сжался. В панике он вспомнил тело в горящем автомобиле – самое жуткое свое недавнее воспоминание – и два тела в стеклянной комнате. – О Боже, Боже, Боже!

Телефон несколько раз зазвонил за его спиной, потом затих.

Лео уставился на тыльную сторону рук, которые безжизненно лежали на коленях. Сколько всего пятнышек там было?

Десять? На левой руке они протянулись не правильным полукольцом от основания большого пальца до мизинца, на правой – сползали на запястье. Он тронул их указательным пальцем – они были чуть скользкими. Лео содрогнулся. Все еще охваченный паникой, он бесцельно зашагал по комнате, вытянув руки перед собой.

На гардеробном столике валялась мелочь, коробки спичек, запонки, пара подтяжек и красный шведский армейский нож, который Стоуни подарила ему год назад. Он взял нож и присел на постель.

Лео выдвинул меньшее из лезвий и поскреб им пятнышко. Белое вещество осталось на лезвии, а пятно немедленно начало заполняться новым. С возросшим отчаянием он сунул кончик лезвия в пятно у мизинца и резко нажал. Последовала мгновенная вспышка боли, и из дырки хлынула кровь.

Когда он потер пятно носовым платком, он увидел, что кровотечение остановилось. В центре красного пятна находилось белое – поменьше.

Лео побежал в ванную, чтобы изучить в зеркале свое лицо.

Под глазами у него были темные мешки, но никаких пятен не было. Он стащил с себя рубаху и джинсы. Одно маленькое пятнышко расположилось под левой ключицей, второе – на предплечье, вверху справа. Ниже пояса ничего не было.

И снова с ужасающей ясностью Лео увидел белую губчатую массу, в которую превратилась голова Тома Гая, увидел, как она стекает в дренажное отверстие.

Но это же случилось мгновенно. Может, эти несколько пятнышек на теле не имеют никакого отношения к судьбе Тома Гая, может, это какое-то заболевание? Он снова поскреб пятнышко ножом. Появилась кровь, но это ни о чем не говорило. Лео обнаженный вернулся в спальню и взял с гардероба коробку спичек.

Усевшись за стол, он зажег спичку и поднес пламя к одному из пятнышек на левой руке. Боль заставила его вскрикнуть.

"Выжги его", – сказал он сам себе. Он зажег еще одну спичку и дотронулся до трех других пятнышек. Весь в поту, он зажег третью спичку и прижег последнее пятно на левой руке. Запахло паленым мясом. Левая рука пылала острой болью. Она выглядела как иллюстрация из медицинского пособия. Гримасничая, он вновь прошел в ванную и сунул руку под холодную воду. Когда боль утихла, Лео обернул поврежденную руку полотенцем и присел на край ванны. Холод эмали проник в его ягодицы. Он закрыл глаза, голова кружилась. После виски она тупо ныла, во рту отдавало привкусом желчи. Пол, казалось, тоже кружился и покачивался.

Наконец он решил развернуть полотенце. Рука была абсолютно ни на что не похожа. Она вся была покрыта черно-кровавыми пузырями, но ни следа белого. Лео поднялся, перевязал руку и пошел за спичками.

7

Из дневника Ричарда Альби

Сегодня я получил новости из банка – нам дают ссуду под проценты, в наше время считающиеся довольно умеренными. Мы позвонили Ронни, которая безумно обрадовалась, и отметили все это бутылкой шампанского. Так оно и получилось: мы наконец осели на земле наших отцов и дедов.

К сожалению, я не мог справиться с тем, что я назвал бы манией "Папа с тобой". Я знал теперь, что это – возвращение в те места, где жил Майкл Альби, – пробудило те чувства, которые я, как мне казалось, глубоко похоронил. Папа с тобой. Папа с тобой. Вроде бы так просто. Но неизвестно почему это не уберегало меня от тех ночных кошмаров, где Картер Олдфилд колотился в двери спальни, или тех, где бедный Билли оставался под дождем на улице. Билли в постели с Лаурой. Билли ломится в окно. Всегда одно и то же: хаос, насилие, беспорядок, а я должен помешать им ворваться в мою жизнь.

Я все думал: может, это за Лауру я боюсь, не за себя?

Беременная, в незнакомом месте… Все объяснимо.

Но мне ни разу не снилось, что Лаура в опасности.

Тем не менее я знал, что в этих снах Лаура всегда была в доме. Я не знаю, как все это интерпретировать. Может, занимаясь домом, я пытался вернуть Лауре ее былое душевное спокойствие? Я часто видел, что она вот-вот разразится слезами, она была в том состоянии, когда от скуки до депрессии один шаг. Когда мы беседуем, она только и говорит, что скучает по Лондону почти физически, хочет увидеть Кенгсингтонский сад, Хай-стрит и Холланд-парк, пройтись по Ильчестеру. Она хочет зайти в ресторан на Стрэнде, где кормят индийскими блюдами, хочет ехать в Вест-Энд на метро и вернуться в свой офис на Ковент-Гарден. Она знает больницу, где должен был бы родиться наш ребенок, – большую, современную больницу на Холланд-роад. Вот о чем она думала, пока мы распивали шампанское в честь покупки дома.

Не хочу записывать это, но думаю, что должен. На другой день Лаура и я отправились в торговый центр на Пост-роад. Руки у нас были заняты тяжелыми сумками, и мы шли к нашей машине. Мы прошли закусочную, которую обычно называют кафе. Касса у входа, а позади – столики. Я заглянул внутрь. Лаура спросила: "В чем дело?" Я покачал головой и пошел за ней к машине. Действительно, дело было ни в чем, но на миг, когда я первый раз глянул в окно, я увидел Картера Олдфилда, Рут Бранден и Билли. Они сидели за одним из столиков. Я увидел их очень ясно. Я даже могу описать, во что они были одеты. Билли был в своей одежде городского бродяги, на голове – твидовая кепка, и он поглядел на меня.

И выражение на его лице.., торжествующее выражение.

Как только я потряс головой, моя маленькая семья превратилась в мальчиков-подростков, которые болтались там все время. Один из них, вовсе не урод, уставился на меня, но в конце концов и я уставился на него, без сомнения, со странным выражением на лице. Так мы и глядели друг на друга, и я был уверен, что мальчик – он был стройным и светловолосым – узнал меня или подумал, что узнал. Его товарищ тронул его за руку, тот отвернулся и больше не глядел на меня.

Надеюсь, что сегодня никаких кошмаров не будет.

8

Из дневника Ричарда Альби

Отличные дни, но ночи ужасные. Мое подсознание игнорирует мольбы об отдыхе от этих абсурдных кошмаров о Картере Олдфилде и Билли Бентли. Очевидно, на каком-то глубинном уровне я все еще беспокоюсь о том, как этот переезд повлияет на Лауру и на меня, о борьбе хаоса и порядка, о возникновении из ничего Майкла Альби – который, возможно, и минуты в жизни не тратил на то, чтобы беспокоиться о подобных вещах. Уже были два случая, когда хаос вторгся в нашу жизнь: один незначительный, другой – серьезный. Сейчас я к ним перейду.

Я встретил знаменитую Сару Спрай около издательства в магазине Гринблата. Она сказала:

– Альби. Ричард Альби. Вы совсем не изменились. Я как раз собиралась позвонить вам. Надеюсь, вы вскоре увидите свое имя в моей колонке.

Ей около пятидесяти, она хрупкая и энергичная, в круглых очках и с гладкой прической, а волосы у нее еще более рыжие, чем у Лауры. Она уже знала, что мы купили старый дом Сэйров. "Джон Сэйр убил себя, знаете ли, – сказала она. – Очаровательный человек. Неудивительно, что бедняжка Бонни после этого свихнулась. Когда вы сможете дать мне интервью? Я хотела бы это сделать, как только вы переедете". Она не та женщина, от которой можно отделаться извинениями, так что в день, когда мы переедем, меня будут интервьюировать. Полчаса, сказала она; нет жизни настолько интересной, чтобы занять больше тридцати минут ее времени. О чем она не сказала, так это о том, что за полчаса выжимает вас досуха. Но, может, это интервью поможет заключению каких-нибудь новых контрактов?

В воскресенье вечером нас пригласили в дом совсем рядом с нашим новым – это устроила Ронни Ригли. Люди по имени Маккалум? Маккларен? Ронни им тоже продала дом.

Мы наконец увидим Бобо, вот этого я жду с интересом.

Теперь о двух неприятностях. Наш почтовый ящик на Фэртитэйл-лейн кто-то буквально расплющил. Мы слышали шум около десяти часов, и он нас напугал. Я вышел и увидел, что мимо проносится черная машина. Кроме ящика эти вандалы сломали еще несколько прутьев ограды. Забавно, как даже такое мелкое пакостничество вас расстраивает, словно оно лишь начало крупных неприятностей, хотя это скорее всего просто скучающие детишки, которые так и ищут, что бы поломать. Должно быть, они воспользовались бейсбольной битой или чем-то в этом роде. Но мне нужно починить изгородь и купить новый почтовый ящик.

И напоследок худшее: произошло еще одно убийство. Это случилось вчера, в пятницу, тридцатого. Как и раньше, женщина была убита у себя в доме. Ронни знала все детали – они были ужасающими. Явно это был не грабеж – тело лежало на кухне и было чуть ли не выпотрошено. Ее звали Эстер Гудолл, ей было за сорок, и она активно занималась церковной благотворительностью. На этот раз это явно не было сексуальное убийство – дети находились в школе, а муж уехал из города. Ронни говорит, что Гудоллы живут на отшибе, около Саутел-бич и Загородного клуба.

Кто бы это ни был, надеюсь, его быстро поймают.

9

С Маунт-авеню Альби свернули на Бич-трэйл, потом миновали Кэннон-роад, гордо и взыскательно оглядели свой новый дом, повернули на Чарльстон-роад и нашли дом номер три именно там, где сказала Ронни, – длинный, двухэтажный, с коричневой кровлей и коротко подстриженным газоном за чугунной крашеной изгородью. Голубой "датсун" с номерными знаками "РОННИ" был уже припаркован рядом с домом, и Ричард пристроился рядом. Магнолия позади площадки роняла на асфальт и на траву свои розовые лепестки, и Ричард с Лаурой, выйдя из машины, ступали прямо по ним.

– Ронни хоть что-нибудь рассказала тебе о Макалистерах?

– Их зовут Макклауды, – сказала Лаура. – Пэтси и Лес Макклауды. Ронни продала им дом и говорит, что они забавные. Не знаю, что она имеет в виду. Кажется, Лес Макклауд исполнительный директор какой-то фирмы, так что они часто переезжают с места на место.

– Настоящие люди округа Патчин, – сказал Ричард и позвонил в звонок.

Дверь им открыл гигант по крайней мере шести футов шести дюймов ростом, в коричневом вельветовом пиджаке и зеленом свитере, натянутом на мощной груди. У него была белозубая улыбка, пышные усы, мелко вьющиеся волосы, и он не выглядел старше двадцати пяти.

– Эй, привет, – сказал он. – Заходите!

– Мистер Макклауд?

Гигант расхохотался и схватил за руку Ричарда:

– О Господи, нет. Я всего лишь Бобо Фарнсворт, местный полицейский. Пошли в кухню, а Пэтси и моя приятельница сейчас в игровой комнате.

Он потащил их в маленькую прихожую. Теперь они толпились на трех квадратных футах – фактически это была нижняя площадка лестницы, ведущей наверх, в главную часть дома, и вниз – в общую комнату, которая примыкала к гаражу.

– Должно быть, вы Ричард, тот знаменитый артист. А вы, наверное, Лаура. – Он наклонился над ней. Ричард убедился, что Бобо отличная пара для Ронни Ригли.

– Если вы здешний полицейский, я уже чувствую себя в безопасности, – сказал Ричард.

Бобо опять расхохотался, подталкивая их к лестнице.

– В детстве я ел много каши.

Ричард поднимался по лестнице впереди всех. Как только он вошел в гостиную (длинная составная кушетка, обитая тканью с сине-алыми зигзагами, сияющий черный кофейный столик на темно-синем ковре, плакат Штейнберга в рамке), он услышал громогласный оклик:

– Это Дик Альби? Я сейчас выйду!

Человек сантиметров на шесть ниже Бобо Фарнсворта вбежал в комнату, протянув пухлую руку. У него были коротко подстриженные волосы песочного цвета и мясистое лицо из тех, что всегда кажутся загорелыми.

– Пэтси! – завопил он. – Дик Альби пришел.

Холодная влажная ладонь сомкнулась вокруг руки Ричарда, и Лес Макклауд приблизил лицо, оказавшееся в трех сантиметрах от Альби. Одновременно он продолжал трясти руку Ричарда. От него исходила волна запаха спиртного.

– Обожал ваше шоу, просто-таки обожал его – чертовски отличная серия, знаете ли? Пэтси! – Это уже через плечо. – Уважаю таких, как вы, знаете ли. Я – Лес Макклауд, прошу, прошу. Вы уже освоились тут? Хорошо. А это ваша фрау? Очень приятно. Лаура? Отлично! Пэтси будет через секунду, и вы сможете поболтать между вами, девочками. Эй, Дик, что это ты так разоделся?

Сам Лес был одет в розовый свитер без ворота и штаны из синтетической ткани и напоминал бутылку "Дартмура"

Урожая пятьдесят девятого года.

– Снимай этот галстук, Дик. Или тебя зовут Дики?

– Ричард.

– Как угодно. – Лес наконец выпустил его руку. – Сейчас, только положу лед в бокалы. Вы что любите? А вы, Лаура? У меня лучший мартини во всем Коннектикуте.

– Мне ничего, – это Лаура.

– Просто пива, – это Ричард.

– Ничего с оливками и лимоном? А вы тоже играете в театре, Лаура?

– Нет. Я…

– Целых двое непьющих сегодня. И что же нам делать? – Он по-прежнему глядел прямо в лицо Ричарду с таким агрессивным дружелюбием, что оно выглядело почти угрожающим.

– Да ничего, – сказал Ричард.

– Какое облегчение, – сказала Пэтси Макклауд, и оба Альби повернулись к ней. Рядом с роскошной, пышущей здоровьем Ронни Ригли она выглядела хрупкой и утонченной. У нее были огромные карие глаза и прямые неухоженные волосы. Лицо у нее было хорошо очерчено, а когда она улыбалась, открывая белые, слегка неровные зубы, на щеках проступали чуть заметные ямочки. – Значит, вы не пьете? Может, вы еще и трусцой не бегаете? Я – Пэтси Макклауд. Добро пожаловать, Ричард и Лаура. – Рукопожатие ее было мимолетным и грациозным.

– Я трусцой не бегаю, а Лауре нельзя.

– Всем можно, – настаивал Лес.

– Но не беременным женщинам, – сказала Пэтси. – По крайней мере, я так думаю. У вас есть еще дети?

При этой интуитивной догадке Пэтси Лаура расслабилась.

– Нет. Это наш первенец.

Лес вперевалку направился в кухню, а Пэтси поцеловала обоих Альби.

– Я так рада, что вы переехали сюда.

– Спасибо.

– Ага.

– Вы с вашим мужем давно здесь? – спросил Ричард.

– Два года. До этого мы год жили в Лос-Анджелесе, а еще раньше – в Англии. Лес имел там успех. – Последнее прозвучало несколько двусмысленно, словно Пэтси слегка отстранялась от путешествий мужа и от его успехов.

– Мы были в Белгрейвиа, – продолжала Пэтси. – Лесу там ужасно не нравилось. Он не мог дождаться, когда мы вернемся сюда. Англия была ему не по вкусу. А я не в состоянии была препираться с ним.

Она стиснула тонкими пальцами ножку бокала, который дрожал у нее в руке.

– У меня как раз случился выкидыш.

Даже Бобо, казалось, на миг оторопел. Лес вернулся с пивом для Ричарда и заметил:

– Что за мертвое молчание? Должно быть, Пэтси что-то сказала? Моя жена может испортить веселье как никто. Сказала этим славным ребяткам что-то паршивое, а, малышка? – На скулах у него выступили красные пятна, и Ричард увидел, что парень уже пьян. Этот вечер будет настоящей пыткой. – Ну ладно, золотко. Так что?

Пэтси отстраненно, рассеянно кивнула.

Лес Макклауд вновь уставился на Ричарда – школьный хулиган-переросток.

– Эй, Дик, сделай нам одолжение! Скажи то, что обычно говорил. Скажи: "Эй, ма, я хочу всю тарелку пирожных".

– Эй, ма, я хочу всю тарелку пирожных, – сказал Ричард и был благодарен, когда Ронни Ригли засмеялась.

– Потрясно! – сказал Лес и вновь унесся в кухню. Он вернулся с корзиной, наполненной слоеным печеньем. – Давай, хватай! Я купил это специально для тебя.

Бобо Фарнсворт отказался:

– О нет!

Лес подтолкнул корзинку к Ричарду. Тот взял одно печенье и надкусил его. Пэтси Макклауд в явном отчаянии сказала:

– Не хотите ли осмотреть дом?

Вечер продолжался. Они обошли дом, повосхищались оборудованием игровой комнаты, в меру пошумели и повосторгались во время обеда, который казался приготовленным кое-как. Фетуччино ("Макароны просто замечательные", – сказал Ричард и заслужил сияющую улыбку Пэтси Макклауд) было пережарено, а ягненок сыроват. Лес Макклауд пил не переставая и наполнял бокал Пэтси Макклауд лишь немногим реже, чем свой собственный. Лаура выглядела уставшей, и Ричард хотел лишь одного: поскорей добраться до дома.

Бобо Фарнсворт почти спас вечер. Неизменно веселый, он пил "кока-колу", ел с аппетитом и рассказывал забавные истории о службе в полиции. Как и Ронни, он сразу же с симпатией начал относиться к Альби. Он рассказывал:

– Вот я ехал в патрульной машине и тут на Пост-роад увидел сбежавшую лошадь. Включил фары, ну, и говорю ей:

"Давай-ка, милашка!"

Бобо делал все, чтобы вечер прошел удачно, и Альби был ему благодарен. Пэтси Макклауд вздрогнула, когда Лес в пылу состязания с Бобо рассказал какую-то непристойную историю.

– Ну ладно, шутки вам не нравятся, – сказал Лес. – Мне не нравится, как там у вас, в полиции, работают. Почему вы так и не поймали этого парня, который убивает женщин?

Вы сидите тут и едите мою еду, а ведь вы этого не заслужили – вам надо бы сейчас бегать и ловить его.

– Да мы сейчас работаем над этим, Лес, – небрежно ответил Бобо.

– Эй, почему бы нам в следующий уик-энд не походить под парусом? – спросил Лес. – Мы бы устроили неплохую вечеринку – наняли бы лодку, а Пэтси бы выкинула один из своих коронных номеров.

Пэтси глядела в тарелку.

– Она так и молчит, что за номера! Дьявол, да она же не хочет, чтобы я вам рассказывал.

– Я ничего не выкидываю, – Пэтси выглядела по-настоящему смущенной.

– Да она гадалка, – сказал Лес и улыбнулся, словно это было чем-то ужасно забавным. – Дик, у вас и Пэтси много общего. Ронни разве не говорила вам, что ваша семья основала этот город? Ну, и семья Пэтси тоже. Она из Тейлоров.

Они приехали сюда, еще когда эта земля ничего не стоила.

Но она гадалка не потому. Вы только послушайте. Когда мы были в колледже, Пэтси могла точно предсказать, как я сдам экзамены. А пару раз она угадывала и счет в футбольных матчах! – Лес торжествующе оглядел их. – Может, это так и было во всех старых семействах? У вас случалось что-либо в этом роде, Дик?

Пэтси Макклауд было не только неудобно, она была еще и раздражена. Она выглядела бледной и расстроенной. Ее огромные карие глаза на полудетском личике впились в Ричарда словно в ожидании помощи. Он подумал, что она вот-вот упадет в обморок или заплачет – словно Лес ударил ее.

Он бьет ее, неожиданно понял Ричард. Вот в чем тут дело.

Лес Макклауд бил жену, и бедная загнанная Пэтси позволяла ему это. И еще одна мысль настигла его – не столько мысль, сколько образ. Перепуганное лицо Пэтси напомнило ему лицо того мальчика-подростка, который глядел на него сквозь окно кафе на Пост-роад.

– Молчание – знак согласия. Вот и еще один предсказатель, – радостно провозгласил Лес Макклауд.

Нужно было быстро исправлять положение. Лаура тоже выглядела хуже, чем этого требовала ситуация.

– Да нет же, – сказал Альби. – Ничего такого.

– Ну так что?

– Да просто пара кошмаров по ночам.

– Пэтси-то не в себе, как сказал бы добрый старый доктор Лаурербах, – произнес Лес. – Выбрались бы, поиграли в гольф, глотнули бы свежего воздуха. Вы ведь играете в гольф, верно?

– Мне очень жаль, но я устала, – сказала Пэтси. Она встала. Ее тонкие пальцы дрожали. Она глядела только на Ричарда, и на этот раз он понял, что за просьба скрывалась в ее взгляде: "Не осуждайте нас за это. Мы не такие уж плохие". – Я должна извиниться, но, пожалуйста, оставайтесь.

Вам же так весело.

Она одарила их быстрой улыбкой и ушла. Лес встал, чтобы вернуть ее, но Бобо поймал его за руку.

– Да я и сам должен уходить, Лес. У меня сегодня дежурство с двенадцати до восьми.

Тогда они все встали, улыбнулись так же фальшиво, как и Пэтси, и попытались не слишком быстро спускаться вниз, к выходу.

– Повторим еще, а? Думаю, я не должен был.., ну, вы знаете. Ин вино веритас и все такое. Приходите в любое время. Мы как-нибудь сплаваем под парусом.

– Конечно, когда-нибудь, – сказал Ричард. – Как только мы уладим все с нашим домом. У нас все выходные сейчас заняты.

Наконец они выбрались из дома. Все четверо не сказали ни слова, пока не расселись по машинам. Ронни прошептала:

– О Боже, мне так жаль, что я втравила вас в это. Они казались такими милыми, когда мы виделись с ними до сегодняшнего дня. Не знаю, что нашло на Леса. Он был просто ужасен.

Бобо сказал:

– В следующий раз встретимся вчетвером, ладно? Эй, я никогда раньше не встречал этого парня. Я и не знал, что он садист.

– Да, – сказал Ричард. – Давайте встретимся. И да, он садист. Бедняжка.

– Ей нужно было уйти от него, – сказала Лаура. – Поехали домой. Пожалуйста.

"РОННИ" ехал впереди, и Лаура придвинулась на переднем сиденье поближе к Ричарду.

– Я просто не могу этого вынести, – повторяла она. – Этот человек, это жирное животное. И мы собираемся жить рядом с такими людьми. Я ненавижу это, Ричард, мне все это противно.

– И мне тоже.

– Я хочу заняться любовью, поехали домой, на эту жуткую постель.

10

Так что той теплой ночью в Хэмпстеде, штат Коннектикут, хорошо поладили по крайней мере две пары. Пока двадцативосьмилетний Бобо Фарнсворт мылся в душе, перед тем как отправиться на работу, Ронни Ригли сняла одежду и под теплыми брызгами прижалась к нему своим роскошным телом сорокалетней женщины. Она щекотала его, а он смеялся. Так они вместе избавились от того мерзкого осадка, который оставило у них посещение Макклаудов, и Бобо отправился на работу в отличном настроении. В спальне на Фэртитэйл-лейн Альби разделись на противоположных сторонах кровати, как это обычно делают супружеские пары.

И, как это обычно делают супружеские пары, они аккуратно сложили свою одежду.

– Он ведь бьет ее, верно?

– По-моему, да.

– Я увидела, что на руке у нее синяки, когда эта штука, в которую она была одета, соскользнула. Он лупит ее по рукам так, чтобы никто не знал.

– О, может, ей это нравится, – ответил он и почувствовал себя предателем. Он знал, что это не правда, и жестокая не правда.

Лаура стояла точно первобытный идол, ее мягкие и душистые волосы падали на плечи, груди набухли, живот выглядел мягко очерченным шаром, обтянутым мраморной кожей.

Ричард и не подозревал, до чего сексуально привлекательной может быть беременная женщина. Природа, выполняя свою задачу, превращала всех мужчин в покорных рабов.

Но лицо Лауры было почти таким же напряженным и усталым, как лицо Пэтси Макклауд. Когда они оказались на колеблющейся постели, она обхватила его за плечи и прижала к себе так, что он едва мог дышать.

– Я не хочу потерять тебя, Ричард.

Она была как раз такой, какой нужно, руки у нее были мягкими и округлыми, ноги нежно обхватили его.

– Ты меня не потеряешь, разве что я тебе надоем.

– Ты действительно собираешься в Провидено?

– Только на пару дней. Ты хочешь поехать со мной?

– И сидеть в гостинице, пока ты толкуешь с заказчиками о гипсе и кирпичной кладке?

– Ну я же должен.

– Я останусь здесь. Но я буду скучать по тебе.

– О Боже, – застонал он, поняв, что не в силах расстаться с женой дольше чем на один вздох. Он поцеловал ее сосок, потом углубление под грудью. От ее кожи исходила удивительная сладость.

– Ты же знаешь, что мне здесь не нравится, верно? Мне тут ужасно не нравится. Но я люблю тебя, Ричард. Я не хочу тебя потерять. Но этот человек – он ужасен. Я скучаю по своим друзьям.

Он, дрожа, обнимал ее. Ее тело было хранилищем, драгоценным сосудом.

– Я так люблю быть с тобой в постели, – сказала она.

Пальцы ее гладили, скользили по его телу. – О да! – Ее тугой живот прижался к нему. – Мне очень жаль, малыш.

Он все еще мог проникнуть в нее, лежа на боку, лицом друг к другу, ее бедро лежит на его бедре. Возбуждение пришло одновременно, они мягко содрогались вместе. Кровать забавно колыхалась под ними и подбрасывала их.

– Ты такой чудный. Ты даже сказал, что поедешь с ним на лодке.

– Мне больше нравится твоя лодка.

Наступило молчание. Вспышка удовольствия, такого сильного, что оно напоминало боль.

– Хватит тебе видеть жуткие сны, – прошептала ему в ухо Лаура, – Пожалуйста, прекрати. Они пугают меня.

Так, вместе, они и оказались дома.

Ричард проснулся несколько часов спустя и почувствовал себя свежим и духом и телом – так, словно он проветрил душу на свежем ветерке. Он мягко обнял плечи Лауры.

Поцеловал ее, почувствовав на губах вкус соли и маргариток, и вновь провалился в сон. Больше никаких кошмаров, никогда, ночи будут спокойными.

11

Грем

Мой собственный дневник напоминает мне, что мой субботний вечер выдался мирным, почти скучным, по крайней мере до тех пор, пока у меня не случился творческий запор.

Я с раздражением и недоверием прочел обзор книжных новинок в "Тайме", потом написал несколько страниц. После обеда, который состоял из бутербродов с сыром и апельсинового сока, я вновь уселся за стол с карандашом в руке. Я представлял себе, как должны выглядеть эти страницы, и знал, что не могу их написать. На этих страницах женщина в первый раз встречает человека, который потом станет ее любовником. Задача состояла в том, чтобы рассказать, как именно она его встретила. Это должно было быть внезапное влечение, и вот тут я надорвался. Мой собственный опыт внезапного эротического влечения уже явно устарел, Я все еще помнил, как встретил свою первую жену, да и вторую тоже. И то и другое случилось в здании суда. Мой эмоциональный опыт в основном заключался в скуке и раздражении. Остальное пришло потом.

Тем временем события иного рода, не эротические, прокатились по Хэмпстеду. Бары были открыты до часа ночи;

Табби Смитфилд бродил по городу со своими новыми друзьями; Бобо Фарнсворт ездил в своем черно-белом автомобиле, мечтая совершить хороший поступок; Гарри Старбек уже ограбил дом на Редкоат-лейн и готовился к другому ограблению. Доктор Рен Ван Хорн, мой вдовый приятель, сидел один в своем странном доме и думал о том, чтобы купить зеркало, для которого он как раз освободил место в гостиной. Чарли Антолини лежал в гамаке и улыбался, глядя на звезды, а его жена плакала в спальне. Этой ночью птицы умирали на лету и мертвыми падали на землю. В моем воображении призрачные голландские купцы бежали вниз по Маунт-авеню, где тогда не было этих величественных домов.

Среди них был парень, которому мое воображение придало плоские черты и бакенбарды Бейтса Крелла, исчезнувшего ловца омаров. Он не исчез. Я убил его своим мечом, тра-ля-ля. И Джой Клетцки, тогдашний шеф полиции, знал, что я сделал это. Он не поверил ни слову из того, что я говорил об этом, сознательно – нет, но при этом он полагал, что Бейтс Крелл виновен в исчезновении четырех женщин: он видел кровавые пятна в его лодке, когда я показал ему на них.

Еще один человек вскоре узнает обо мне и Бейтсе Крелле – Табби Смитфилд. Он узнает это потому, что увидит это, как я увидел пожар Гринбанка, подожженного людьми генерала Трийона, – мысленно. Табби увидит это, как только впервые встретится со мной, это будет этим же вечером, но позже. Увидит и узнает меня, тра-ля-ля. "Ты проснись, проснись, засоня". Да, Табби, хоть он и промолчал потом об этих братьях Норманах, – а он промолчал.

ГЛАВА V

СМИТФИЛДЫ И МАККЛАУДЫ

1

Шкипер Петере слегка свихнулся, вот в чем дело, хотя, если придерживаться фактов, он всегда был немного не в себе. Однажды, в шестом классе, он сбрил себе брови и нарисовал их гуталином – он тогда разговаривал по телефону с близнецами Дики и Брюсом Норманами из большой бестолковой семьи, которая жила в трейлере на стоянке. Мистер Норман был управляющим этим парком и хотел, чтобы дети занялись тем же самым. На следующий день близнецы Норманы заявились в школу (следуя предложению Шкипера) с нетронутыми бровями, но зато с головами, лысыми как бильярдный шар, и хихикали, когда учитель отослал Шкипера домой. В восьмом классе, уже в средней школе, учитель физкультуры поймал Шкипера, когда тот занимался онанизмом в душе. Его на две недели исключили из школы. В первый день учебы в колледже он нарочно упал в дальнем углу парковочной стоянки, куда приходили покурить старшие ребята, и притворился, будто у него пошла пена изо рта. Однажды он попытался вытатуировать на теле знаки морской пехоты, но татуировщик вышвырнул его из мастерской.

Близнецы Норманы особенно ценили Шкипера за то, что он радостно принимал все, что они предлагали. К тому времени, как им исполнилось пятнадцать лет и они стали второкурсниками колледжа Дж. С. Милла, братья весили двести десять фунтов поштучно и отрастили себе длинные черные волосы, спадающие на плечи, как у индейцев. У них были толстощекие румяные лица. Если бы не их хитрые, проницательные глаза, они бы выглядели почти умственно отсталыми, но они были прирожденными возмутителями спокойствия. Близнецов осуждали, и большей частью справедливо, за все зловредные выдумки. Они жили сами по себе в заброшенном трейлере, поставленном на заросшей сорняками дороге неподалеку от трейлера, где их родители и четыре сестры жили шумной, безалаберной семьей. Иногда они обедали в трейлере родителей, но чаще – в "Бурджер Кинг" или у Венди. По вечерам они катили на своем проржавевшем автомобиле к бару "Черничка" и задирались со студентами колледжа. Персонал бара отлично знал их и не впускал внутрь. Когда Бобо Фарнсворт или еще какой-нибудь хэмпстедский полицейский проезжал мимо бара "Черничка", близнецы сидели в своем "олдсмобиле" и усмехались, потому что считали Бобо придурком. Все хэмпстедские полицейские были придурками, разве что кроме Томми Турка, который один раз на самом деле напугал Брюса Нормана, подняв его в воздух и пообещав перекинуть через огражденное шоссе № 18. Турка они ненавидели.

Никто не доверял Дики и Брюсу, и они зарабатывали подозрительные взгляды также легко, как боксеры – синяки, поэтому кто-то вроде Шкипера Петерса был им полезен. Ребенок вечно находящихся в разъездах родителей, Петере тоже был изгоем, но он, по крайней мере, нормально выглядел.

В старших классах Норманы выяснили, что, если они отправят Шкипера к Гринблату с перечнем вещей, которые необходимо спереть, он притащит вдвое больше. Печенье, жестянки с кокой, бифштексы, целого цыпленка. Он был ходячей продуктовой сумкой. Шкипер выглядел таким честным, таким застенчивым, что даже если его ловили, то владельцу становилось его жаль и он отпускал его с предупреждением.

Но в конце мая этот исполнительный и очень полезный инструмент братьев Норманов потерял всю свою полезность и ценность. Во вторник во время урока геометрии Шкипер поднялся со своего места и начал кричать мистеру Норду, учителю:

– Ты, ничтожество! Дурацкое ничтожество! Ты все делаешь не правильно!

Мистер Норд отвернулся от доски, и на лице у него было нечто среднее между ужасом и гневом:

– Садись, Петере. Что я делаю не так?

– Решаешь не так, ты, придурок. Этот угол, он.., он… – Петере разразился слезами, и пришлось вывести его из класса.

В коридоре Шкипер дождался близнецов Норманов.

– Эй, мужик, – сказал Брюс. – Что стряслось?

Шкипер был еще бледнее, чем обычно, а глаза у него были красными как у кролика.

– Ты тупая свинья, вот что стряслось. Предложи мне умножить два числа.

– Что?

– Давай. Два любых числа.

– Четыреста шестьдесят восемь на три тысячи девятьсот сорок два.

– Один миллион восемьсот сорок четыре тысячи восемьсот пятьдесят шесть.

Брюс ударил его в ухо, и Шкипер упал на скамейку.

Должно быть, они все обговорили, эти близнецы Норманы, когда Джикс и Нит Петерсы день спустя забрали Шкипера из колледжа Милла и поместили его в место, похожее на курортную гостиницу, со школой гольфа, гимнастическим залом и закрытым и открытым бассейнами. Двойняшки Норманы шлялись вокруг своего ржавого трейлера и говорили о новичке. Должно быть, они, глотая шоколадные пирожные, попивая пиво и смотря "Тварь" по своему украденному телевизору, до конца измерили степень его полезности. У них появился план.

В ту пятницу, в которую отдохнувший и загорелый чикагский священник по имени Фрэнсис Лири зашел в роскошную кухню своей сестры и в ужасе и потрясении уронил тяжелую вещевую сумку в лужу ее крови, Табби Смитфилд удивленно поднял глаза, когда перед ним за обеденным столиком возникла баночка "кока-колы", которую стискивала довольно грязная рука.

– Эй, новичок, – раздался голос сверху, – пить хочешь?

Табби поднял голову и лишился дара речи. Два наиболее опасных человека в классе усмехались ему своими чудовищными ухмылками. Один из них был в комбинезоне поверх майки, а другой – в грязной рубахе навыпуск. Они поставили подносы на стол и уселись по бокам.

– Я Брюс, а это – Дики, – сказал тот, что был в рубахе, – давай-ка, пей, это для тебя. Мы – это группа приветствия.

В то время, когда на газоне Гудоллов толпились многочисленные соседи, а Бобо Фарнсворт одновременно пытался удержать Томми Турка, который хотел двинуть в челюсть другому полицейскому, и увести двух истерически рыдающих детей Гудоллов от окна в любой из близлежащих домов, Табби Смитфилд сидел на уроке истории. Дики и Брюс Норманы уселись позади, точно пара огромных сторожевых собак.

– Расскажи ему про брови Шкипера, – прошептал Брюс Дики. Оба брата воняли – для Табби совершенно ностальгически – пивом.

2

По мере того как семидесятые годы подходили к концу, отношения между Кларком и Монти Смитфилдами постепенно улучшались. Причиной этому был Табби. Хоть Монти Смитфилд и поклялся, что не особенно расстроится, даже если Кларк покинет этот мир, он никак не мог примириться с мыслью, что у него больше нет внука. Табби ему снился, а несколько раз в месяц он приходил в старую комнату Табби и сидел там, глядя на игрушки, которые внук оставил в доме.

И поскольку Монти тосковал по Табби, он начал сожалеть о нанесенных сыну оскорблениях. Может, он не должен был насмехаться над пристрастием сына к теннису; может, он не должен был настаивать на том, чтобы Кларк присоединился к его бизнесу; может, он должен был отпустить его попутешествовать по Западу, играя в теннис, как и собирался сделать Кларк после окончания колледжа. Может, ошибкой было то, что он выделил Кларку и Джин полдома – возможно, такая близость и была наибольшей ошибкой из всех.

Пару месяцев спустя он начал искать старых товарищей и одноклассников Кларка. Он обещал, что не будет вмешиваться в частную жизнь сына, что он хочет лишь время от времени посылать тому деньги. Старик, предлагающий чековую книжку, как другие предлагают сердце? Двое друзей Кларка почувствовали жалость к нему. У одного был адрес в Майами, у другого – "номер дома в Форт-Ладердаль. Монти связался со справочной службой обоих городов, но Кларк не был внесен в телефонную книгу. На день рождения Табби он послал чеки и банкноты по обоим адресам и получил благодарственное письмо, написанное детским почерком Табби из Форт-Ладердаль.

На день рождения Кларка Монти послал им тысячу долларов, но письмо вернулось невскрытым. После этого Монти каждый месяц посылал небольшие суммы Табби, и Табби отвечал ему, куда бы они с отцом ни попадали во время своих частых разъездов.

На восьмой день рождения он прислал деду свою фотографию из Ки-Уэсте. Загорелый босой Табби стоял на оконечности пирса. Волосы у него были выгоревшие на солнце, а глаза – удивленные.

Вскоре после одиннадцатого дня рождения пришла еще одна фотография Табби – на карусели, присланная из Орландо. Вместе с ней Монти получил короткую, почти телеграфную записку о том, что у него появилась новая невестка. Звали ее Шерри Стиллвен Смитфилд, и они с Кларком поженились месяц назад.

Монти, уже наученный горьким опытом, проявил добрую волю: он послал письмо с поздравлениями и щедрый чек – это письмо не вернулось. Наконец через две недели Монти позвонил сыну.

– Я хочу, чтобы ты знал одну вещь. Я оставляю тебе этот дом, и, когда меня не станет, он станет твоим. А если ты хочешь привезти Табби и свою жену пожить сюда, то отлично.

Все эти годы жизнь Табби была значительно более странной, чем могли себе представить братья Норманы.

***

Они с отцом жили в комнатах, пропахших пивом, над дешевыми ресторанчиками, в проезжих гостиницах, где они готовили себе на плитке и смахивали со стола тараканов, а когда дела шли совсем неважно, они провели неделю, ночуя в старой машине Кларка. Он знал многих мальчиков, которые обещали вырасти точно такими же, как близнецы Норманы, – злобу и глупость Табби встречал не впервые. Он видел, как его отец быстро становится алкоголиком, видел, как его отца забирают в тюрьму на несколько месяцев, – он так и не узнал, за какое преступление; ни разу не проучился в одной школе больше года. Однажды его отец вернулся домой возбужденный и торжествующий и кинул на стол три тысячи долларов, которые он выиграл в теннис. Табби видел смерть двух человек: одного ударили ножом в баре, где работал Кларк, другой погиб во время уличной перестрелки.

Один раз, когда он открыл, не постучавшись, дверь в ванную комнату, он увидел отцовского друга, худого как щепка киуэстского трансвестита по имени то ли Пош, то ли Поч, который сидел на унитазе и впрыскивал себе в руку героин.

Когда ему исполнилось четырнадцать, он записал все адреса, которые мог вспомнить и по которым они жили с отцом, начиная с дома на Маунт-авеню. Без труда он перечислил девять адресов, включая три места, именовавшие себя гостиницами, один пансион и один приют. Подумав пару минут, он смог добавить еще три адреса.

Шерри Стиллвен все это быстро изменила. Это была крепко сбитая порядочная белокурая женщина, наполовину кубинка, на пять лет моложе Кларка. Ее первый муж ушел, и она стала завсегдатаем бара "Без имени", в котором Кларк работал в Ки-Уэсте. Отец Шерри был механиком на нефтяных вышках в Техасе и часто уезжал из дома. Она помогала растить трех младших братьев – детей она любила. В ней все еще много осталось от Техаса. Когда она перебралась к Кларку, то настояла, чтобы Табби оставался с ней дома по вечерам и делал уроки, а не болтался по улицам или сидел в углу бара, точно сыч. Шерри выплатила все долги Кларка, со скандалом выгнала опасных и преступных прихлебателей вроде Поша и заставила Кларка обещать, что он ей никогда не солжет.

– Дорогой, мой первый муж врал мне так, что небо могло покраснеть. Одного раза мне вполне достаточно. Если ты с кем-нибудь свяжешься, скажи мне, и я все улажу. Я прошу тебя лишь об одном: будь со мной откровенен. Солги мне только раз – и все будет кончено.

Черноглазая, с обесцвеченными волосами, она не походила ни на кого, хоть раз переступавшего порог дома на Маунтавеню, но Монти Смитфилд признал бы, что она желает добра своему возлюбленному и его сыну. Она поощряла трудовые порывы Кларка, поскольку они могли принести деньги немедленно, но хотела, чтобы он прекратил возиться с баром и занялся делом. Она изучала объявления и улаживала его дела. Наконец благодаря Шерри Кларк получил работу торгового агента. К этому времени они жили в Орландо, в маленьком домике с двумя спальнями и песчаным газоном, и уже могли откладывать кое-какие деньги. Прибавив к ним чек, который Монти послал в качестве свадебного подарка, они купили машину и кое-какую мебель. Именно Шерри уговаривала Кларка позвонить отцу.

За это время Табби преодолел все несчастья, преследовавшие его со дня отъезда из Коннектикута. Он вспоминал о своей матери, но старался не думать о том видении, которое было у него перед похоронами, – о темном нутре гроба.

Однако другое видение, которое его посетило в аэропорту, – видение общей паники – было гораздо труднее забыть. Жизнь в Коннектикуте он помнил так, точно только лишь покинул его: фасад дома, пони, гора заводных игрушек, то, как выглядел и одевался его дедушка. Когда ему было девять с небольшим, он получил удар бейсбольной битой по голове во время школьной игры и упал без сознания. Он лежал на траве, все склонились над ним, и он неожиданно увидел внутренним взором мужчину, убивающего ножом женщину, – видение, которое было почти ностальгическим. Учитель наклонился над ним, приговаривая: "Боже мой, Боже мой!"

На какой-то миг он не мог узнать ни учителя, ни мальчиков.

Перед глазами стояла картина: два обнаженных тела на кровати, одно утопает в собственной крови. Сквозь ужасную головную боль он вновь увидел всю эту сцену так, словно она заполнила его мозг, пока он лежал без сознания.

– О Боже, – сказал учитель, и Табби внезапно вспомнил, как того зовут. Необыкновенное и чрезвычайно мощное по силе видение развеялось, и его взгляд обрел ясность.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил учитель.

Табби ответил:

– Мой дедушка сказал, что никакого плохого дяди здесь нет.

3

Еще два раза, пока он был во Флориде, Табби Смитфилд показал, что он может кое-что иное, чем обычный мальчик, сын бармена, каким он был тогда.

Первый случай произошел сразу после того, как Кларк купил маленький домик в Орландо. Они переехали туда с утра, и Шерри носилась из кухни в гостиную, пытаясь притвориться, что она спокойна. Трейлер еще стоял на дороге, потому что Кларк был на работе, и на полу были свалены коробки с одеждой и посудой. Шерри ждала грузовик, потому что новая кровать была уже в пути. Табби нашел в одной из коробок игру "Монополия" и играл с собой на голом полу своей новой спальни. Там было целых четыре Табби, и пока один из них швырял кубик, остальные надеялись, что кубик приземлится на одном из их отелей. Табби II пока что выигрывал, а у Табби III шли сплошные крушения. Шерри заглянула в комнату и сказала, увидев, что он делает:

– Ты самый странный ребенок, какого я видела, клянусь. И он опять стал кидать кубик. За дверью раздавался стук отворяемых дверей шкафов и крышек коробок.

– Черт! – заорала Шерри в гостиной. – Я не могу найти это!

Он теперь был Табби I – этот Табби был приличным и осторожным, не таким рисковым, как Табби II, и не таким неудачником, как Табби III, и у него были хорошие шансы обойти Табби II и выиграть игру, и этот Табби сказал:

– Я могу помочь?

– Я не могу это найти! – заорала Шерри уже на грани гнева. Табби понимал: переехать в другой дом не так-то легко и нервы у всех не выдерживают. И тогда он – или, если быть точным, та его часть, что была неудачником Табби III, – понял, что произошло: Шерри затолкала куда-то свой бумажник и теперь бесится, потому что боится, что вот-вот приедет шофер с кроватью, а у нее вообще нет никаких денег. Он понял все это мгновенно, а потом, как раз когда Табби III, перед которым лежала все уменьшающаяся кучка денег, наклонился и шепнул ему на ухо, он увидел это: он увидел, как Шерри вынимает бумажник из своей набитой сумки и рассеянно кладет его на холодильник.

Табби никогда не переставал удивляться, откуда приходят его видения. Он отложил фишки и отправился в гостиную, где Шерри шагала по комнате, запустив руки в волосы.

– Твой бумажник на холодильнике, – сказал он.

– Ты что, издеваешься? – сказала Шерри и кинулась в кухню. Миг спустя она вернулась, в руке у нее был бумажник, а на лице – благодарное выражение.

– Ты просто гений, парень, – сказала она, – а теперь расскажи мне, что случилось с моим любимым браслетом, который я потеряла, когда мне было шестнадцать?

– Ладно, – сказал Табби. – Он завалился за заднее сиденье машины твоего двоюродного брата Гектора. Это был "додж" 1949 года. Он там и валялся долгое время, но Гектор продал машину старьевщику, и парень на свалке нашел браслет, когда снимал сиденья. – Вся эта информация исходила от Табби III. – Он дал его одной маленькой девочке, но она потеряла его на вечеринке, и его как-то унесло в воду…

Он остановился потому, что Табби III ясно показал ему шестнадцатилетнюю Шерри без блузки и лифчика. Волосы у нее были такими же черными, как и глаза.

Шерри таращилась на него с открытым ртом.

– Мой двоюродный брат Гектор? О Господи! Я что, тебе когда-нибудь про него говорила?

Раздался звонок.

– Они уже тут. Ладно, спасибо, Табби. Я уже чуть не рехнулась. – Она повернулась, чтобы уйти, но сначала одарила его удивленным, почти испуганным взглядом черных глаз.

Второй случай произошел на три года позже, в марте 1980-го, как раз за месяц до того, как они вернулись в Хэмпстед. Монти Смитфилд умер от удара, и юрист написал Кларку, что тот теперь владелец "Четырех Очагов". Кларк хотел ехать немедленно, Шерри вообще не хотела ехать, и они постоянно препирались по этому поводу. Кроме дома там было некоторое количество денег, которое им всем казалось огромным, – сотни тысяч долларов.

– А как же с твоей работой?

– Да ну ее. Я найду работу. Шерри, мне долгое время не нужно будет работать.

– Я не хочу ехать на север.

– Хочешь остаться здесь? В этом ящике?

– Я не знаю, что там делать, я не гожусь для этого. У меня не будет там друзей, я должна остаться в той среде, к которой принадлежу.

– Ты будешь жить там, куда я тебя повезу, – возразил Кларк.

– Так я что-то вроде старого чемодана? – Когда Шерри начинала злиться, в ее голосе явственнее слышался испанский акцент.

Табби выскочил за дверь, желая только одного: подальше убраться от этой свары. Он бежал через заросшую сорняками лужайку. Голос Шерри поднимался над домом точно флаг.

Раздался звон разбитого стекла.

Потом с ним опять что-то произошло – он оказался где-то еще. В первый раз он понял, что заглянул вперед, увидел то, что случится лишь потом. Была ночь, и было на несколько градусов холоднее, чем в настоящую ночь. Голоса ссоры куда-то исчезли, и Табби знал, что дом тоже исчез, – ему даже не нужно было оглядываться. Его окружали высокие темные деревья, а перед ним смыкались две дороги. Свет из окон многочисленных больших домов пробивался сквозь листву деревьев. Он знал, что это не деревня, хотя и похоже на нее, но богатый район какого-то северного городка. Когда-то он знал это место, но здесь случилось что-то нехорошее. На него хлынул свет автомобильных фар, которые на миг ослепили его.

4

Там он и стоял в реальной жизни, шестью неделями позже, ночью семнадцатого мая. Отец его утверждал, что уже нашел работу: он приходил домой вечером, толкуя о каких-то "задатках", которые он заработал, о уже завершенных сделках, и все время изрядно напивался. Шерри просто переполняло недовольство. Она ненавидела Коннектикут. Табби знал, что Хэмпстед по отношению к ней оказался снобистским и беспощадным. Он блуждал по улицам, ища что-то. Дважды он обнаружил, что стоит у ворот на Маунт-авеню и смотрит на старый дом своего деда. Все еще не привыкший к простору своего нового дома, он едва мог поверить, что когда-то он и его отец жили в таком домище, который был в два раза больше "Четырех Очагов". Он отвернулся. На него нахлынуло какое-то странное чувство – будто что-то должно было случиться. В школе он молчал и невнимательно слушал, полагая, что настоящая его жизнь протекает где-то в другом месте, на тихих ночных улицах Гринбанка – вот где.

Именно в эту субботу Табби мучило ощущение, что нечто должно случиться. Он до сих пор не имел представления, что именно, но оно висело над Хэмпстедом точно грозовое облако. Он был так обеспокоен, что не смог съесть ничего за завтраком, не смог ни читать, ни смотреть "Звездный трек" по 9-му каналу. Кларк сказал:

– Такой отличный день, почему бы нам не выйти на улицу и не потренировать подачи?

Однако ощущение, что что-то вот-вот должно произойти, лишило Табби ловкости. Он пропускал мячи, а посылал их вообще не туда.

– Внимательней! – орал отец и наконец разразился вспышкой гнева.

Табби прошел пешком несколько миль, добрался до Саутел-бич и купил там горячую сосиску; прогуливаясь он заглядывал всем в лица: "Это с тобой произойдет? Ты это сделаешь?" Потом поспешил обратно на Гринбанк-роад, заглядывая в лица водителей проходящих машин.

В час он был на Грейвсенд-бич и уснул там. Его мучили кошмары, полные криков о помощи. Проснувшись, он поглядел на дом Ван Хорна, такой белый, такой сияющий над бурым обрывом. Он застонал: это надвигается, у него нет никакой возможности остановить его. Чайки кружились над стайками макрели – это их крики он слышал во сне.

Он поплелся домой.

После обеда он вновь вышел на улицу. На этот раз он свернул не на Маунт-авеню, а на маленькие улочки за ней:

Чарльстон-роад, Эрмитаж-роад, Бич-трэйл, Грейвсенд-авеню, Кэннон-роад. Он всматривался в окна, тщательно вглядывался в лица. Мимо проехала патрульная машина, пробежала трусцой женщина, и он даже выдавил из себя приветствие. Наступили сумерки.

Когда он в третий раз проходил по Чарльстон-роад, на него вновь навалились слабость и тошнота. Он ощущал смерть так, словно она стояла у него за спиной, и на секунду у него перед глазами возникла таверна "Форт Маерс", где один человек всадил нож в другого. Он уже знал, что это случилось, и тут на него нахлынули образы, сменяющие друг друга так быстро, что он не успевал их осознать: майка с надписью, ребенок, падающий с велосипеда на кучу гравия, огромный фургон, лежащий на боку. Женщина, птичьим голосом зовущая на помощь.

Это уже происходило или подступило совсем близко. Табби резко остановился, развернулся и помчался обратно по Чарльстон-роад, где обнаружил себя стоящим на углу под старым дубом, а мимо мчались огни низко посаженных фар автомобилей. Он поглядел вверх, на Кэннон-роад. Там виднелся дом с темными окнами – это произошло там. На минуту он попал в пятно света от автомобильных фар, потом "корвет" завернул за угол. На мгновение он увидел застывшее, безнадежное лицо водителя. Он был там, куда его привела необходимая последовательность событий, – в том месте, которое привиделось ему недели назад.

Табби не мог пошевелиться, пока вокруг не зарычали полицейские автомобили. Тогда он развернулся и, обегая дома и деревья, выбрался на следующую улицу. Он побежал вверх по холму, к своему дому на Эрмитаж-роад. Оказавшись внутри, он сразу услышал Шерри и своего отца, которые были в спальне. Они шумно и яростно занимались любовью.

5

– Шкипер иногда совал голову в почтовые ящики, – сказал Норман Брюс, – поглядеть, сработают ли бомбы. Он даже пару раз получил по голове, но, похоже, это ему нравилось.

Что за странный малый!

Табби Смитфилд сидел, зажатый между двумя братьями, на заднем сиденье их ржавого голубого автомобиля на стоянке возле бара "Черничка". Было воскресенье, десять тридцать вечера, тридцать первое мая. Дики и Брюс с прошлой пятницы вряд ли хоть на минуту выпустили Табби из виду.

Поначалу они слегка пугали его, но потом Табби понял, что близнецы, которых судьба явно вела к бесславному концу, на самом деле все еще были мелкими шкодниками. Их размеры и зловещие лица заставляли ждать гораздо худшего. Они промышляли мелкими кражами в магазинах, ломали изгороди, курили травку и любили хэви-металл. Табби уже встречался с такими. Самому-то ему нравились Бен Сидран и Стив Миллер, но он предпочитал не говорить об этом вслух.

– В любом случае с этими бомбами мы уже покончили, – сказал Брюс. – Теперь мы расправляемся с ними Разрушителем – и он любовно похлопал заостренную ручку бейсбольной биты. – Получается даже лучше, во всяком случае громче. Ты просто идешь, как следует замахиваешься Разрушителем, и весь этот чертов ящик сминается. Бумм!

Как насчет того, чтобы вечерком слегка поразмяться с нами, а?

– Ладно, – сказал Табби, – проедемся немножко.

Дики поглядел в зеркальце заднего обзора и застонал:

– Бобо-клоун.

Все три мальчика поставили жестянки с пивом на пол.

Миг спустя полицейский автомобиль остановился рядом.

Усмехающийся Бобо вышел и наклонился к окошку.

– А, близняшки! А почему вы не в постельках?

– Как скажете, офицер Фарнсворт.

– Кто ваш приятель? Он выглядит слишком нормальным для вас.

Табби назвался, и полицейский внимательно, но дружелюбно оглядел его.

– Ну ладно, ребятки, вам пора двигаться. Я собираюсь проверить бар и, когда вернусь, чтобы вас тут не было. Я скажу вам кое-что. Жаль мне, парни, что вам исполнится шестнадцать, когда бы то ни было.

– Старость – поганая штука, – согласился Брюс.

– Ну, я не думаю, что вы зайдете так далеко, Брюс. – Бобо постучал по капоту их автомобиля и ушел.

Как только Бобо исчез в "Черничке", Брюс высосал свое пиво и перебрался на переднее сиденье.

– Этот тип, – сказал он, поворачивая ключ зажигания, – зовет меня Брюси. Клоун дерьмовый. – Он громко рыгнул. – Поехали, прокатимся немножко. Дики, почему ты ничего не расскажешь Табби?

– Слышал когда-нибудь о парне по имени Гарри Старбек? – спросил Дики.

6

Было вполне возможно, что Кларк Смитфилд, если не сам Табби, встречал Гарри Старбека в Калифорнии, в Ки-Уэсте. Отец Гарри говорил ему, что единственный способ избежать тюрьмы, это передвигаться – поработать немного в одном городе, потом сняться с места и отъехать по крайней мере миль на пятьсот. Так что Гарри пошел по стопам своего отца (в отличие от Кларка) и жил в Ки-Уэсте, пока Кларк работал там в баре. В Ки-Уэсте его звали Делберт Тори, в Хьюстоне – Чарльз Бард, в Спрингфилде, Иллинойсе – Лоуренс Ринглер, в Кливленде – Кейт Пеппер. Когда он снял дом Фрезера Петерса на Бич-трэйл, он называл себя Нельсон Саттер. От отца он также выучился избегать встреч с людьми, в баре сидеть в одиночку и проявлять профессиональную вежливость. Этот Старбек был крупным моложавым парнем, темноволосым, бритым, широкоплечим. Лицо его было унылым, а нос – длинным, что немного не гармонировало с общим обликом. Когда он не ходил на работу, то носил рубашки пастельных тонов и водил неброский серый автомобиль. Отправляясь на работу, он брал с собой пистолет.

Когда он впервые появился в Хэмпстеде, он снял трейлер на стоянке неподалеку от Пост-роад. Братья видели, как серый автомобильчик парковался рядышком с трейлером или отъезжал: иногда его не было по субботам и воскресеньям, чаще – по ночам. Однажды – как раз перед тем как Гарри собрался переехать из трейлера в нанятый дом – близнецы решили обследовать внутренности трейлера и грузовичка.

Брюс забрался в автомобильчик, когда Старбек, вероятно, спал. Внутри он был чистым и пустым – как снаружи чистым и неброским. Но Брюс заглянул в бардачок и увидел, что удостоверение выписано не на ту фамилию, на которую Гарри арендовал трейлер.

– Мы кое-что нашли, Дики, – сказал он брату. На следующий день они подобрали один из ключей, чтобы осмотреть трейлер.

Результат превзошел все ожидания: трейлер был набит телевизорами, серебром, костюмами, а шесть обувных коробок наполнены деньгами.

– Эй, этот малый действительно кое-что, – сказал Брюс, которого увиденное зрелище настолько впечатлило, что он даже казался подавленным.

После школы на следующий день они вновь посетили трейлер. Они вежливо позвонили и, когда владелец вышел, подозрительно оглядывая их, Брюс сказал:

– Мистер Старбек? Простите, я хотел сказать мистер Саттер?

Они вышли оттуда с новым телевизором и пакетиком хорошей мексиканской травки. Гарри Старбек помнил еще один совет своего папы:

– Если у тебя появятся партнеры, даже нежелательные партнеры, обращайся с ними уважительно. Партнер всегда партнер, даже если от него нет толку, а немножко смазки поможет удержать твою задницу подальше от тюрьмы.

Он был уверен, что сможет найти какое-нибудь применение близняшкам Норманам.

7

Пэтси Макклауд жила в одном большом страхе, а в ту ночь, когда ей не удалась вечеринка с Альби и Ронни Ригли, этот страх перекрыл все остальные, помельче. Когда ей было семь, родители взяли ее в психбольницу, где жила бабушка Тейлор, – родители навещали бабушку Тейлор два или три раза в году, но Пэтси попала туда впервые. Отец, только что приехавший из Хэмпстеда в Хартфорд и уставший, не слишком хотел, чтобы его дочь встретилась с его матерью, но мать Пэтси, уступая настоятельным просьбам старухи, была тверда как кремень.

Их проводили в просторную комнату с яркими, точно в детском саду, стенами, которые пугали Пэтси, и так напуганную из-за родительской ссоры и из-за странных людей, бродящих по двору. Многочисленные замки и запоры заставили и ее почувствовать себя пленницей в этой больнице.

Может, это был лишь хитрый трюк, чтобы заманить ее сюда, и родители оставят ее в этом ужасном месте? Хоть она и была единственным ребенком в комнате, эта комната с покрытыми клеенками столами и неумелыми детскими рисунками на стенах, казалось, была предназначена для детей.

Бабушка вышла из яркой, оранжевой двери. Ее сопровождали два санитара. Она разговаривала сама с собой. Первая мысль Пэтси была, что эта женщина старше всех, кого она когда-либо видела, а вторая – что она по праву находится в таком месте. Ее седые волосы были редкими и тусклыми, глаза – пронзительными, а с подбородка свисали белые баки. Она не обратила никакого внимания на родителей Пэтси, а села в кресло, к которому подвели ее санитары, и продолжала бормотать, сложив руки на коленях.

– Мы привезли Пэтси, – сказала мама. – Помнишь, ты про нее спрашивала? Мы хотели, чтобы вы с ней повидались, мама Тейлор.

Отец раздраженно фыркнул и повернулся к ним спиной.

Пэтси поглядела в тяжелое, сумрачное лицо женщины.

– Не хочешь поздороваться со своей внучкой, матушка Тейлор?

– Во дворе вешают человека, – сказала бабушка, внимательно глядя на Пэтси. – Как раз накидывают ему веревку.

Они найдут его на следующей неделе, я думаю. Привезли девочку, Дэнни?

Она встретилась с Пэтси взглядом.

– Бедняжка, – сказала старуха. – А она другая. Славненькая. Ей ведь не нравится здесь, верно? Она боится, что вы ее оставите со мной. Так найдут они его на следующей неделе, малышка?

Бесцветные глаза смотрели теперь мягче, и Пэтси вдруг увидела мужчину, раскачивающегося на ветке дерева, а за окном – заваленный бумагами стол.

– Не знаю, – испуганно ответила Пэтси.

– Если бы ты жила со мной, я бы любила тебя, – сказала бабушка Тейлор и резко прервала аудиенцию. Отец подхватил Пэтси и потащил ее к машине. Через десять минут к ним присоединилась мать. Больше никто из них не предлагал свозить ее к бабушке Тейлор.

Через два дня она спросила отца, нашли ли уже того человека. Отец не знал, что она имеет в виду. Она поняла, что отцу стыдно за себя и за нее.

Но она помнила, что сказала бабушка Тейлор: "Бедняжка.., она другая". Когда глаза старухи наконец встретились с ее глазами, она ощутила себя прозрачной точно стекло. В тех глазах было привычное отчаяние и понимание того, что было за пределами смерти. Единственная разница между Пэтси и бабушкой была в том, что бабушка преуспела в этом лучше.

Еще не достигнув подросткового возраста, Пэтси могла гонять по столу мелкие предметы, включать свет и открывать двери, просто представляя себе, что она это делает, и прилагая некоторое волевое усилие. Эта способность была ее секретом, ее лучшим секретом. Она внезапно поняла, что бабушка Тейлор могла и большее – если бы захотела. Она могла бы разрушить больничные стены и выйти на свободу целая и невредимая. Но бабушка Тейлор не хотела. Для Пэтси эта старуха с грубым лицом и спутанными мыслями была прообразом собственного будущего.

Когда у нее впервые начались месячные, способность передвигать объекты, не прикасаясь к ним, пропала. Она просто исчезла – женское естество вытеснило ее. Почти год Пэтси была такой же, как все остальные девочки, – и была благодарна этому.

Потом в класс пришла новенькая – Мерилин Форман, крохотное создание в очках и с неумолимым ртом. В ту же минуту, как Мерилин появилась в дверях, Пэтси знала. И Мерилин тоже узнала ее. Избежать этой девочки было невозможно, она была ее роком – так же как и бабушка. На переменке девочка подошла и спросила ее:

– А ты что можешь? Я вижу вещи, и они всегда происходят.

– Убирайся прочь, – сказала Пэтси очень неуверенно, но Мерилин отстала. Пэтси готова была к тому, что Мерилин оттолкнет от нее остальных подруг, – они должны были быть вместе.

– Это случается, – сказала Мерилин своим скрипучим, протяжным голосом. – С тобой тоже так случится, я знаю.

Даже без всякой привязанности со стороны Пэтси, поскольку вторая девочка привязанности не требовала, они стали так близки, что даже походили друг на друга – нечто среднее между прежней миловидностью Пэтси и неброскостью Мерилин. Иногда Пэтси ловила себя на том, что она говорит голосом Мерилин. Тейлоры так и не поняли, почему их привлекательная, пользующаяся популярностью в классе дочь попала под влияние этой бесцветной Мерилин.

Они "путешествовали" вместе – слово было их общим, а идея принадлежала Мерилин. Вечерами, когда предполагалось, что они готовят домашнее задание, они сидели бок о бок, взявшись за руки и закрыв глаза. Пэтси неизменно чувствовала холодок страха, который почти доставлял наслаждение, когда их разумы соединялись и начинали отплывать куда-то. Путешествуя, они видели странные ландшафты, панораму раскаленных переливающихся цветов – они никогда не знали, что именно могли увидеть. Они могли увидеть всего-навсего обедающих в ресторане людей и мальчиков, гуляющих по Саутел-бич. Один раз они увидели двух преподавателей, занимающихся любовью на полу в пустом классе.

В Другой раз они узнали учителя из Милловского колледжа, который в густом кустарнике лежал на мальчике из футбольной команды колледжа. "Все это грязно", – сказала Мерилин. Но вообще-то Мерилин никогда не беспокоилась о том, что они видят во время своих путешествий. Она так же была счастлива, когда видела людей за столиками в ресторане, поглощающих блюда, которые она никогда не пробовала, как и наблюдая самые красочные свои видения.

Некоторые явления явно располагались в прошлом и уже поэтому были необычны. Две девочки увидели улицу, которая явно была Риверфронт-авеню, но здание нефтяной компании и служебные конторы исчезли. К пирсам были пришвартованы мелкие рыбачьи лодки, по улице ездили тупоносые старомодные автомобили, а берег порос травой. На одной из лодок бородатый мужчина в вязаной шапочке разливал вино в стакан и кофейную чашку. Женщина в шелковом платье сидела на борту лодки. "Тут что-то не так, – сказала Мерилин. – Мне это не нравится". Она попыталась выдернуть руку, но Пэтси сжала ее – это было видение для нее, и Мерилин не имела права лишать ее этого зрелища, даже если оно и было ужасным. –Потому что она знала, что оно будет ужасным. Бородатый мужчина улыбнулся женщине и запустил мотор. Лодка отошла от берега и поплыла в сторону моря. Мужчина обхватил женщину, словно они танцевали. Он покачивался, женщина прижималась к нему и смеялась. Пэтси увидела, что рыбак был очень красив – так, как может быть красив, например, бык. "Омерзительно", – сказала Мерилин. Все еще улыбаясь, мужчина ударил женщину в основание шеи своим заскорузлым пальцем. Глаза у него мерцали. Потом он сомкнул свои грубые руки на мягкой коже ее шеи. Он навалился на женщину и повалил ее на палубу. Тела их сплетались и перекатывались в борьбе, пока мужчина не приподнял голову женщины и не ударил ее о борт. Все его движения были решительными и целеустремленными. Мерилин начала дрожать. После того как женщина перестала шевелиться, мужчина вытащил из трюма дождевик и завернул ее. Бросив спеленутое, все еще живое тело в Наухэтен, он допил вино. Пэтси вздрогнула от отвращения, и, как только сцена в лодке превратилась в сцену с другим неизвестным человеком, на этот раз в двубортном костюме, стоящим на берегу возле Загородного клуба, она выдернула руку. Она почувствовала, что сцены преступления и насилия будут теперь появляться вновь и вновь, коль скоро она проложила им дорогу.

"Они найдут его на следующей неделе, а, малышка?"

После того как Форманы переехали в Тульсу, Пэтси никогда не пыталась "путешествовать" сама. Она и Лес вместе ходили в колледж штата, они наблюдали по телевизору в родительском доме Леса убийство Кеннеди. Иногда она развлекала Леса, правильно предсказывая оценки, которые он получит на экзаменах. Если у нее и были пророческие сны, она держала их при себе. Лес и так называл ее "болотной янки". После того как они в 1964-м поженились, они жили в Хартфорде, в Нью-Йорке, Чикаго, Лондоне, Лос-Анджелесе и опять в Нью-Йорке. Они купили дом в Хэмпстеде, и Лес, как он выражался, "обрубил концы" в Нью-Йорке. Они теперь никогда не говорили ни о чем личном. Лес вообще редко к ней обращался. Он начал бить ее в Чикаго, после первого значительного повышения по службе.

8

Этим воскресным вечером Лес не бил Пэтси. Он с пьяным упорством втолковывал ей, что по сравнению с Ронни Ригли и Лаурой Альби она не является женщиной. Бродя по дому, он допил бутылку, а Пэтси вернулась в спальню и слышала, как он что-то там бормочет насчет "актеришки". Когда она услышала, что он поднимается в спальню, она ускользнула в соседнюю комнату, где был стол, книжные полки и кушетка, которую можно было разложить. На книжном шкафу стоял черно-белый "Сони" с крохотным экраном, и она включила его, чтобы поглядеть фильм, пока Лес благополучно не заснет.

– Да, но это специально для Бобо, – сказал Дики, подбрасывая на ладони биту. – А потом мы завернем к Гарри Старбеку, поболтаем немножко. Разве что ты думаешь, что тебе пора домой, сосунок.

– Думаю, что пора.

– Мы уладим это позже, – сказал Брюс с переднего сиденья.

– Я никогда не крал ничего из домов и не хочу встречаться с людьми, которые это делают, – сказал Табби более резко, чем хотел. – Мне даже особенно и не хочется взламывать почтовые ящики своих соседей.

Дик похлопал его по голове:

– Эй, малый.

– Это же мои соседи.

– Эй, это же его соседи, парень, – сказал Брюс.

Дики открыл окно и двинул битой по почтовому ящику, как раз когда они сворачивали за угол. Ящик отлетел от подставки, хрустнув, будто сломанная шея. Дики просто сиял:

– Вот это удар!

– Эй, мы не хотим, чтобы ты делал что-нибудь этакое, – сказал Брюс. – Мы просто друзья, верно?

– Ага.

– Не знаю, ты это сказал как-то не по-дружески, – сказал Дик, вновь подбрасывая биту на ладони.

– Ограбления – не мой спорт, – сказал Табби. – Вот и все, что я хотел сказать.

– Эй, но этот парень рискует сам, – объяснил ему Брюс. – Мы не такие уж дурачки, какими кажемся.

Табби ничего не сказал.

– Вон еще один, – сказал Дики. Они ехали вдоль ограды Гринбанкской академии. Он высунул биту из окна, а Брюс замедлил ход. Дики одной рукой поднял биту и обрушил ее на почтовый ящик Академии. Раздался громкий, но глухой звук, и Дики вновь в восторге завопил, тогда как Брюс опять прибавил скорость.

Когда Брюс свернул на Бич-трэйл, Табби запротестовал:

– Я тут живу, парни.

– Табби, ты начинаешь выводить меня из себя, – сказал Дики.

"Зачем я здесь? – неожиданно подумал Табби. – Потому что эти жирные рожи купили мне коку?"

– Может, это звучит по-идиотски, – сказал он, – но, парни, вы никогда не задумывались над тем, чтобы стать полицейскими? Из вас бы вышли отличные полицейские.

– Дерьмо, – сказали Дики и Брюс одновременно. – Им не платят денежек, Табс, не платят денежек. Хэмпстедские полицейские все живут в Норрингтоне, ты это знаешь?

– Следующий сделаешь ты, Табс, – сказал Дики. Они бесцельно кружили по Кэннон-роад и не заметили патрульный автомобиль Бобо Фарнсворта, который стоял за деревьями у въезда на участок Лео Фрайдгуда.

Теперь Лео более не включал освещение во дворе.

– Знаешь, чем мне на самом деле хотелось бы заняться? – спросил Брюс. – Я мечтаю стать кем-нибудь по-настоящему большим – вроде президента, парень, или Джона Денвера. Я бы хотел быть первым парнем, который переплюнет Джона Денвера.

Дики ткнул битой в грудь Табби.

– Давай на другую сторону улицы, Брюс.

– Свой я не трону, – сказал Табби, глядя, куда направляется Брюс. – Этого я не сделаю.

– Поцелуй меня в зад.

– Эй, ладно.

Брюс завернул на Чарльстон-роад и выехал на противоположную сторону дороги.

– Давай, займись этим, Табс.

В гневе и отчаянии Табби высунул биту наружу, держась обеими руками за рукоятку. Делать все это ему здорово не хотелось. Бита врезалась в почтовый ящик с почти ужасающей силой и чуть не вырвалась у Табби из рук.

– Ладно, – вздохнул Брюс. – Вот ты и замазан, парень.

Дики похлопал его по спине, которая безумно болела от напряжения и толчка.

Брюс увеличивал скорость.

– Еще один на сегодня, и я расскажу тебе, что мы хотим сотворить. Знаешь парковку, здоровую такую, вокруг нее еще полно всяких знаков?

– Эй, за нами кто-то бежит! – удивленно воскликнул Дики. – Может, парень думает, что запишет наши номера?

Он явно не в себе.

Табби оглянулся и увидел, что за машиной несется человек в пижаме.

– Пока-пока, – сказал Брюс и на страшной скорости завернул за угол Бич-трэйл. Он обернулся назад, и Дики вложил биту ему в руку.

– Я уже почти дома, – сказал Табби поспешно. – Почему бы вам…

Брюс потянулся и сбил почтовый ящик сего основания.

И когда тот покатился на дорогу, они услышали вой сирен по Чарльстон-роад.

– Выпустите меня! – настаивал Табби.

– О Господи! – заорал Дики. – Вот дерьмо!

– Эй, он вроде Шкипера, – спокойно сказал Брюс брату. – Выпусти его.

Дики быстро подтолкнул Табби к двери.

– Идиот, – прошептал он. – Все будет в порядке. Только помалкивай.

Табби отворил дверь и выкарабкался секунд за тридцать до того, как сирена Бобо Фарнсворта и его мигалка свернули на Бич-трэйл. За Бобо по Чарльстон-роад несся Лес Макклауд, размахивая пистолетом и выкрикивая оскорбления.

9

На Гринбанке, так же как и во всем Хэмпстеде, в домах всегда горели огни – фонари на лужайках и лампочки над дверями. Наверху, на Чарльстон-роад, все спали, за исключением Макклаудов – у них горели огни в двух разных комнатах, как полагал Бобо Фарнсворт. Иногда его вызывали сюда: здесь порой случались потасовки, и эта хорошенькая женщина получала синяки, а то и вообще рисковала оказаться с разбитой челюстью. После этого Лес проводил ночь в камере, а утром Пэтси забирала его, рассказывая какую-то байку, что она свалилась с лестницы. На Бич-трэйл огни не горели. Он свернул на Кэннон-роад и увидел, что, хоть огни во дворе и не горели, гостиная и столовая в доме Лео Фрайдгуда были ярко освещены. Бессонница. И он забыл задернуть шторы. Если только Лео не пьян, он будет рад компании.

Бобо подъехал к дому и припарковал машину за деревьями. Вовсе не нужно, чтобы соседи думали, что он все еще допрашивает Лео Фрайдгуда. Когда он заглянул в окно гостиной, он увидел тень, мелькнувшую по стене. Бобо поднялся по ступенькам и позвонил.

Фрайдгуд не отвечал, и Бобо позвонил вновь.

– Кто там? – спросил приглушенный голос по другую сторону двери.

– Это офицер Фарнсворт. Я тут проезжал мимо и решил остановиться и узнать, может вам что-нибудь нужно?

Фрайдгуд не ответил.

– Может, вы просто хотите поговорить?

– Убирайтесь отсюда, – произнес голос.

– Не слишком обнадеживающе. С вами все в порядке, мистер Фрайдгуд?

Занавеска по левую руку Бобо чуть отодвинулась, и полицейский услышал какой-то испуганный вскрик.

– Откройте дверь, мистер Фрайдгуд, и позвольте мне помочь вам.

– Думаете, вы сможете? Откройте двери.

Бобо повернул ручку и отворил двери. Почти сразу в нос ему ударил запах горелого мяса. Фрайдгуд шел впереди, направляясь в гостиную. Бобо с удивлением увидел, что он в шляпе. Сначала Фрайдгуд зажег все огни в комнате, а потом обернулся.

Сначала Бобо увидел, что глаза мужчины были закрыты темными очками, броде летных. Шляпа была надвинута низко на лоб, а руки затянуты в перчатки. Одна половина лица Фрайдгуда была бледной и опухшей, другая – от ободка очков и вниз, до воротника рубахи, – красной, как сырое мясо.

Густые усы исчезли.

– Держитесь подальше, – сказал Фрайдгуд. Губы у него были белыми и казались чем-то намазанными. – Я подхватил кое-что. Не приближайтесь.

– Кто ваш доктор? – настаивал Бобо. Фрайдгуд поднял правую руку и поднес ее к покрасневшей стороне лица, и Бобо увидел, как рука окрасилась кровью. Выглядело это так, точно он подхватил какие-то язвы и пытался справиться с ними, срезав кожу. Или сжигая ее.

– Мой доктор помочь не может, – Фрайдгуд отступил в темноту. – Довольны? А теперь убирайтесь. Мне не нужно ваше общество.

Бобо глядел, как Фрайдгуд возвращается назад, в темноту, – левая половина его лица, опухшая, была белой, как и его губы. Вторая щека, обожженная до костей или мышечных слоев, двигалась независимо, точно дергающаяся во сне мышь.

– Снимите очки и шляпу, – сказал Бобо. – Боже, я никогда не видел ничего подобного.

Вдруг он услышал, что снаружи раздался громкий звук, вроде взрыва, и сердце у него чуть не остановилось.

Фрайдгуд хихикнул. На улице гремела машина.

– Я лучше выйду, – сказал Бобо. – Опять этот чертов почтовый ящик. Но если я могу что-то достать, как-то помочь…

– Оставьте меня, – сказал Фрайдгуд. – Вы ничего не можете для меня сделать, просто убирайтесь.

Бобо повернулся и почти побежал к двери; по коже у него поползли мурашки. Когда он добрался до машины, то увидел, что Лео Фрайдгуд выключил весь свет в доме. Бобо на мгновение представил себе человека в большом темном доме, его поврежденная кожа фосфоресцирует… Он вывел машину на улицу, разбрасывая гравий колесами.

Он пытался обнаружить задние фары ускользающей машины, которая должна была завернуть за угол на Чарльстон-роад, но краешком глаза заметил, что почтовый ящик Леса Макклауда свернут на сторону. Когда он завернул к дому, отворились двери и мелькнул свет – это вышел Лес исследовать степень разрушения. Бобо кружил поблизости в надежде увидеть проблеск движущихся красных огней. Должно быть, паршивцы скрылись где-то в путанице мелких улочек Гринбанка или же свернули с Бич-трэйл на Маунт-авеню. Видимо, так они и поступили.

Потом вновь раздался грохот разрушенного почтового ящика, и он включил сирену и ринулся на Бич-трэйл.

Кварталом ниже он заметил движение. Перед старым домом на земле валялся обезображенный почтовый ящик, и мальчик наклонился, чтобы подобрать его. Когда он услышал сирену, он поглядел в направлении Бобо, но не убежал.

Он старался вернуть ящик на прежнее место.

Бобо съехал на обочину, выключил сирену и вышел из машины.

– Подержи его, сынок, – сказал он мальчику. – Ты видел, как тут проезжала машина, видел, кто сделал это?

Мальчик покачал головой, и Бобо подступил ближе.

– Эй, а я тебя только что видел. Ты был с Норманами.

– Да, – сказал Табби. – Я живу на Эрмитаж-роад. Я увидел этот ящик, он валялся на улице.

– Даже не старайся пихать его туда, – раздался звучный голос. Бобо и Табби повернули головы и увидели сгорбленного старика в серой майке и сверкающих белых штанах, который медленно приближался к ним. – Эти варвары разделаются с ним снова. Ты же видишь, во что они его превратили. В прошлый раз они его просто свернули.

Бобо увидел, что мальчик бросил на старика пораженный, узнавающий взгляд. Словно, подумал Бобо, старик был знаменитым, что-то вроде крупного актера. Но он отнюдь не был похож на кинозвезду: по его груди и шее курчавились серые волосы, лицо было загорелым, щеки запали. Глаза под кустистыми бровями ярко сверкали. Бахрома седых волос прикрывала лишь уши и затылок. Лицо изможденное, но все еще властное. Старик был личностью, это Бобо понял сразу, даже при том, что он не узнал его. Поэтому он заговорил с ним пониженным тоном.

Старик с таким же удивлением уставился на мальчика, – и Бобо казалось, что удивление в его взгляде растет, – а потом добродушно взглянул на Бобо:

– Меня зовут Грем Вильямс. Я не уверен, что этот парень – знаменитый потрошитель ящиков, а вы? Ты кто, малый? Ты посвятил себя делу борьбы со службой доставки? Может, ты Рамон Меркадер?

Ни Бобо, ни Табби не знали имени убийцы Троцкого, но Бобо заинтересовало имя самого старика.

– Вильямс? Я слышал о вас.

– Спросите обо мне Томми Турка, – сказал старик. – Он навалит вам гору лжи. Тридцать-сорок лет назад я влез в заварушку с парой хорьков по имени Никсон и Маккарти.

Так что все остальные хорьки хотели привлечь меня к ответственности. И я почти…

Крики с улицы не дали Бобо сказать, что ему знакома фамилия старика, которую он слышал от бригады "скорой помощи".

Все трое поглядели в направлении источника звука. Человек в халате с развевающимися за спиной полами бежал к ним. Он был в домашних тапочках, задники которых хлопали по гравию.

– Держите его, – орал он. – Сейчас я его достану!

Расширившимися глазами Табби пристально глядел на старика. Он прошептал что-то, чего Бобо не расслышал, но что явно поразило Вильямса.

Старик оглянулся назад и внимательно посмотрел на мальчика.

– Ты внук старого Монти Смитфилда? Тебя зовут Табби?

– В лодке, – сказал Табби.

– Сам держи, Лес, – сказал Бобо, который не вслушивался в эту сумбурную беседу. – Тебе не о чем беспокоиться.

Тут Бобо увидел пистолет Леса и вытянул левую руку, чтобы отвлечь его, в то же время правой расстегивая кобуру.

– Ты видел машину, Лес? – быстро спросил Бобо.

– Убирайся с дороги и оставь свою пушку в кобуре, – прокричал Лес. Теперь он уже шел, отдуваясь.

– Ты пьян, Лес. Убери оружие.

– Черта с два, – сказал Лес и встал в позу стрелка – обе руки выпрямлены, колени слегка согнуты. – Этот парень испортил мое имущество.

– Ты достал не того парня, – сказал Бобо. Из-за плеча Леса он увидел Пэтси, которая сворачивала с Чарльстон-роад. Казалось, она двигалась во сне и остановилась, вытаращившись на фонарь, так же как Табби на Грема Вильямса.

– А вон Пэтси Тейлор, – сказал старик. – У нее худое лицо, как у всех Тейлоров. Ты можешь заставить этого типа бросить пушку?

– Вы защищаете вандала! – орал Лес.

– Да, – спокойно сказал Бобо. – Ты что, свихнулся? Если не опустишь пушку, я подстрелю тебя.

– Уйди с дороги!

Грем Вильямс выступил вперед, прикрывая Табби.

– Похоже, там твоя жена, – сказал он мягко.

Мелькнула вспышка, и пистолет издал тихий звук, похожий на кашель, только чуть громче. Лес развернулся, и оружие выпало у него из рук. Пэтси побежала к ним.

Бобо из своего пистолета 44-го калибра целился Лесу Макклауду в спину. Это был не первый случай, когда ему пришлось воспользоваться оружием на службе. Лес Макклауд дергался и орал: "Не надо, не надо!" Пэтси тоже орала на бегу. Пистолет Леса лежал на земле, а секундой позже и сам Лес оказался там; он сидел точно ребенок, широко расставив ноги. Бобо слышал, как тяжело дышит Вильямс, и быстро проверил, в порядке ли старик и мальчик.

– Оставайтесь здесь, – велел он и пошел к Лесу и Пэтси.

Наклонившись, он услышал, что Лес всхлипывает от гнева.

Бобо подобрал оружие – это был короткоствольный мелкокалиберный пистолет.

– Я же целил поверх голов, ты, ублюдок, – сказал ему Лес. Потом повернул опухшее лицо к жене. – Убирайся отсюда, Пэтси, я не хочу тебя видеть.

– О Господи, я должен арестовать тебя и запереть, – сказал Бобо. – Что ты, по-твоему, делал? Тебя за это могут посадить. Сколько, как ты думаешь, дают за покушение на убийство? Пятнадцать лет? Двадцать?

– Я защищал свое имущество, – Лес все еще плакал, глаза у него были закрыты.

– Ты – тупой осел, – сказал Бобо. Потом повернулся к Пэтси. – Вы в порядке? Хотите, чтобы я забрал его на ночь?

Пэтси покачала головой. Она выглядела бледной и полуживой от шока, но вполне решительной. "Хорошая дама, – подумал Бобо, – слишком хорошая для этого парня".

– Я заберу его домой, Бобо, – прошептала она. – Пожалуйста.

– Нет, не заберешь, – сказал Лес, все еще сидя посредине улицы и вытянув ноги.

Пэтси потянулась было к нему, но он отбросил ее руки.

– Лучше отправляйся домой, – сказал Бобо, подхватил Леса под мышки и поднял на ноги. – Через пару дней подойдешь в участок. Я хочу поглядеть на твое разрешение.

– У меня есть разрешение, – пробормотал Лес.

– Если бы мы только что не обедали вместе, ты был бы задержан по меньшей мере за небрежное обращение с огнестрельным оружием. Это по меньшей мере.

– Я целил поверх голов, – Лес качнулся, но потом выпрямился с уверенностью привычного к пьянству человека.

– У тебя так руки трясутся, что это не менее опасно, – сказал Бобо. – Убирайся домой.

Лес сделал несколько заплетающихся шагов, но, когда Пэтси взяла его под руку, он оттолкнул ее.

– Пусть себе идет, – сказал Бобо. – Черт, это первый раз, когда в меня стреляют. А я даже не могу насладиться арестом.

Он поглядел на усталое лицо Пэтси.

– Вы в порядке?

– Не слишком, – сказала Пэтси, – зачем спрашивать?

– Через полчаса он вырубится. А спать ему сегодня лучше в другой спальне.

Пэтси кивнула.

– Может, у кого-то поблизости найдется чашечка кофе?

ГЛАВА VI

ОПЯТЬ ГРЕМ

1

– Ты убил человека, – вот что прошептал мне Табби, пока безумный Лес Макклауд орал нам "держать это". К счастью, здоровый полицейский ничего не расслышал, а если и расслышал, не думаю, чтобы он стал с этим ко мне приставать.

Тогда я впервые и рассмотрел мальчика хорошенько. До этого я думал, что это обыкновенный юный богатый бродяга. Он был внуком старого Монти – тем, которого старик потерял, после того как возлагал на него такие надежды. То, что Монти упустил парня, было его собственной виной по меньшей мере наполовину, я это знал. Он всегда был слишком крутым с Кларком. Теперь все лица похожи на одно: какая-то американская смесь, но в лице этого парня есть очень много от Монти, да и от Смитфилдов тоже. У Монти и у Кларка были в свое время такие же нежно очерченные лица и высокие лбы, но у Монти черты с возрастом стали излишне жесткими, а у Кларка приобрели вечно обиженное выражение.

– В лодке, – сказал мальчик.

Я понял.

У него был дар – тот дар, который не доставляет радости его обладателю. Парень видел меня и Бейтса Крелла в лодке той ночью 1924 года, это просто прокрутилось у него перед глазами, точно какое-то кино. Человек, у которого я когда-то видел столь сильный дар, была старая Джозефина Тейлор, а ее упекли психушку, когда ей еще не исполнилось сорока.

У некоторых людей этот дар проявляется только однажды, всего на минуту-другую, и остаток жизни они проводят, гадая, случилось ли это на самом деле, – как и я гадал, после того как встретил Бейтса Крелла, – а у других людей он камнем виснет на шее. Я могу вспомнить почти все, что со мной происходило, но от некоторых вещей я просто заболеваю.

Первый раз, когда я встретил Бейтса Крелла, как раз и относится к этой категории – как, впрочем, и все, что было с ним связано. То, что увидел этот малый со смитфилдовскими фамильными чертами, напугало меня гораздо больше, чем пистолет Леса Макклауда, которым он в ту минуту как раз и начал размахивать.

Тогда же я увидел и жену Леса, Пэтси Тейлор, которая брела к нам. Поначалу я подумал, что она пьяна, раз уж ее Муж напился до невменяемости. Но она не была пьяна. Миг спустя я понял это – она просто увидела то, чего мы видеть не могли. Она была тоже вроде этого юного Смитфилда. Тот дар, которым она владела, передавался в их семье через поколение. Пэтси получила его от Джозефины, а той он достался от ее бабки. Я наблюдал, как эта худенькая девочка росла поблизости, не считая тех трех лет, что я провел в Калифорнии, но я никогда не думал, что она унаследовала нечто иное, чем тэйлоровская миловидность.

И это тоже меня потрясло. Может, если бы Табби не сказал, что он видел, как я убивал человека в лодке, я бы все же подумал, что она пьяна, как и ее муж. Но он видел это, понимаете ли, и этим он вернул меня в то время, когда я чуточку был похож на них обоих. Я поглядел на Табби, потом вновь на Пэтси и увидел, что они похожи. Казалось, я смотрю на два негатива – двух людей, которые светлые там, где остальные люди темные, и у которых тьма там, где у остальных свет. Я чувствовал жалость, любовь и страх – страх, потому что появление двух таких людей на одной квадратной миле земли означало, что должно случиться что-то по-настоящему ужасное, что-то вроде землетрясения, или извержения вулкана, или канзасского смерча. Тогда я не знал ничего про Теда Вайса и ДРК-16.

И потом мир подсказал мне, что я не ошибся. Никто из остальных этого не видел, все они глядели на бедного пьяного Леса и его пушку, но я поглядел вверх и увидел, как с неба валится птица. Мертвая. Она упала на лужайке рядом с моим почтовым ящиком – маленький комочек пуха.

– Убирайся с дороги! – вопил Лес, и мне пришлось двинуться. Я заслонил Табби. Потому что, раз уж должно было случиться нечто ужасное, то мне лучше умереть, как вот этой птице, чем жить и наблюдать это. Да и в любом случае лучше я, чем этот юный Смитфилд, который не знал ничего из того, что знал или подозревал я начиная с 1924 года. Этот мой поступок был вызван скорее трусостью, чем храбростью, и я вовсе не собираюсь пыжиться по этому поводу. Я даже начал отвлекать Леса, говоря, что его жена уже бежит за ним.

Пистолет поднялся, но даже я видел, что Лес вовсе не собирается застрелить кого-либо. Он держал эту свою пушку под углом сорок пять градусов кверху. Чего я боялся, так это того, что этот здоровенный полицейский Бобо Фарнсворт с перепугу пришьет Леса, но тот оставался спокойным. Его пистолет – гораздо более серьезное оружие, чем пистолет Леса, – был вытащен из кобуры, но и все. Бобо в основном хотел увериться, что Лес не попытается ничего сделать своей жене. Лес скоро сломался и его утащили домой.

Я обнял парня за плечи – Бобо как раз ушел разбираться с Макклаудами. Мальчик дрожал – я его пугал точно так же, как и Лес.

– Ты особенный человек, Табби, – сказал я, – похоже, ты нам всем вскоре понадобишься.

– Это я обработал тот почтовый ящик, – сказал он. – Не ваш. Его.

Он кивнул на этих троих, которые удалялись по улице.

Лес по-прежнему отмахивался от Пэтси, которая пыталась его успокоить.

– Ну и держи свой рот на замке, – посоветовал я ему. – И насчет всего остального тоже. Я расскажу тебе об этом, и ты поймешь, почему это случилось.

– Но это случилось, – сказал Табби так, словно он еще был не уверен. – В лодке.

Он вырвался и взглянул на меня испуганно и подозрительно.

– Конечно, это случилось. Но я объясню тебе почему.

Теперь Бобо и Пэтси шли нам навстречу, так что я заткнулся. Я поглядел на бесформенный комочек пуха и вспомнил Барб Зиммер и задыхающийся голос Гарри, когда он говорил мне о ее смерти по телефону.

Тогда Пэтси Тейлор и Табби увидели друг друга. Пэтси начала говорить что-то насчет чашки кофе, она была тем, что мы называем "хорошим игроком", поскольку держалась так, словно появление Леса, размахивающего пистолетом, было чем-то вполне нормальным. Но когда она поглядела на нас, вся ее бравада исчезла. На меня она едва глядела – она не отрывала глаз от Табби. Она даже не шевелилась.

Я знал, что парень был частью того, что она видела на дороге на всей Бич-трэйл он сейчас был единственным, кто интересовал ее. У ее бабки часто бывал такой взгляд, когда она заходила в магазин и видела там кого-нибудь, кто должен был недели через две умереть от инфаркта. Это было просто узнавание, но именно в этой простоте и заключался весь ужас. Табби тоже просто стоял, и все. У него тоже была эта сила.

Ничто не бывает независимым друг от друга, ничто не происходит случайно все взаимосвязано, и я вспомнил, как стоял над телом Норма Хугхарта в его дурацком маленьком садике. Я вспомнил блаженную улыбку Чарли Антолини.

Вот дерьмо, подумал я.

Бобо, конечно, подумал, что у Пэтси просто реакция на то, что произошло, и он начал подталкивать ее по направлению к нам. Теперь, поскольку убийство нам больше не грозило, ему хотелось поскорее отделаться от нее.

Эти спириты правы – мы ничего не знаем, но случайностей не бывает.

– Не можете ли вы на полчасика взять на себя заботу о леди? – спросил Бобо. – Я хочу попробовать поймать вот этих…

Он указал на мой несчастный почтовый ящик.

– У меня есть кофе, – сказал я. – Хороший, крепкий.

Я прослежу, чтобы мальчик добрался домой, офицер.

Пэтси теперь смотрела под ноги, точно для того, чтобы убедиться, что земля не разверзнется.

– Скажите Лесу, чтобы он пришел в участок со своим разрешением, – сказал Бобо, и она кивнула. Потом вновь поглядела на Табби. Я обнял их. Пэтси была только на пару сантиметров выше мальчика, и я почти чувствовал, как у нее колотится сердце. Я возвышался над ними точно какой-нибудь древний птеродактиль.

2

Через пять минут я уже ковылял по своей кухне, притворяясь рассеянным старым маразматиком, который не может найти три чистые чашки. Хотя это правда: я был рассеянным, после того как поглядел на встречу Пэтси и Табби.

Между ними возникло такое напряжение, что тарелки могли бы вибрировать в сушильном шкафу. Они столько видели друг в друге, что им не было нужды говорить. Они даже не знали, с чего начать – настолько много у них было общего.

Словно двое любовников, расставшиеся несколько десятилетий назад, или двое сообщников, однажды совершившие убийство… Я стеснялся на них смотреть – ведь им приходилось скрывать от всех свою непохожесть. А теперь каждый из них встретился с человеком, который до конца понимал другого. И особенно трудно это было для Пэтси – она дольше прожила со своим даром.

Я больше не мог это выносить.

– Мы можем и поговорить, – сказал я и поставил три чашки на почерневший поднос.

Они замерли на стульях и сделали вид, что рассматривают поцарапанную поверхность деревянного стола.

Я поставил перед ними кофе. Табби пробормотал слова благодарности, а Пэтси ограничилась кивком.

– Вы оба знаете, что представляете собой, – сказал я, – и если вы не хотите говорить об этом при мне, ладно. Тем не менее я тоже кое-что об этом знаю, по крайней мере достаточно, чтобы узнать это, когда вижу. – Табби живо поглядел на меня, а Пэтси сидела, не поднимая глаз от чашки. – И я знал вашу бабушку, Пэтси. Я помню, какая она была и что могла делать, хоть девяносто процентов жителей города думали, что она просто красивая женщина, но со странностями.

Пэтси глянула на меня.

– Она была привлекательной? Я никогда не видела ее до того, как она.., раньше…

– Такая же привлекательная, как и вы, – сказал я. – И она решила удалиться от мира, можно и так это выразить. Никто не отсылал ее насильно. Она хотела быть там – я думаю, что во внешнем мире она видела слишком много зла и больше не могла выносить его.

– Зло, да… – сказала Пэтси, впервые расслабившись. – Боюсь, и я уже встречалась с таким злом.

Она бросила вопросительный взгляд на мальчика, молчаливо и застенчиво задавая вопрос. Я думаю, что впервые за много лет она подумала, что ее дар может быть кем-то разделен, что в нем есть не только ужас, но и что-то хорошее.

Табби сказал:

– Я тоже что-то видел. Даже когда был маленьким. Один раз. Или два. Я не помню.

– А может, три, – сказал я. – Не забудь про меня и Бейтса Крелла в лодке.

Табби сглотнул, а Пэтси глядела на него так, точно он собирался шагнуть в пламя.

– Ну и что вы видели? – спросил я ее.

Она, пораженная, подняла голову.

– Вы говорите, что знали мою бабушку. Что она видела?

– Она знала, когда люди должны умереть, – сказал я невыразительно. – Во всяком случае, я так понял.

– Я хочу домой, – сказал Табби.

– Ты тоже знал, когда люди должны умереть? – шепотом спросила Пэтси.

– Что вы имеете в виду? Я один раз увидел, как парня зарезали в баре, где работал мой отец.

Значит, его отец был буфетчиком. Монти, должно быть, с ума сходил от ярости, подумал я.

– Но ведь ты знаешь, что я имел в виду, Табби. Ты видел что-нибудь до того, как это происходило?

Он неохотно кивнул.

– Ну ладно, если вам нужно знать. Я видел кое-что, когда мне почти исполнилось пять. Это была женщина, эта миссис Фрайдгуд, ее убивали.

– Ты видел, кто это сделал? – спросил я, пытаясь оставаться спокойным. Я устал как собака, а грудь болела – я начинал понимать, сколько всего непредставимого нам еще предстоит.

– Вроде бы.

Я продолжал глядеть на него, и он уткнулся в чашку.

– Это было давно. – Он глянул на меня с задором пятнадцатилетнего. – А что вы вообще об этом знаете?

На секунду я подумал, что он вот-вот заплачет. Должно быть, он вновь вернулся в тот миг, когда он был с отцом и дедом в аэропорту, но он не хотел показывать нам свою слабость. Я снова почувствовал его сопротивление.

– Это все здорово неприятно. Вы что, думаете, это забавно, если у вас в голове что-то вроде этого?

Пэтси сопровождала это выступление короткими кивками.

Миссис Фрайдгуд, возможно, сказала бы, что она знает и кое-что похуже, чуть не сказал я, но не сказал. Атмосфера в комнате была необычной. Наконец-то Пэтси и Табби объединились, пусть даже и против меня. Они нашли друг друга и должны были признать друг перед другом этот факт.

– Он прав, – сказала Пэтси и потянулась через стол, чтобы взять Табби за руку.

– До известных пределов.

– Что вы об этом знаете? Вы знаете, что значит чувствовать все это, – так и с ума можно сойти.

– Примерно то же я чувствовал, когда в первый раз увидел Бейтса Крелла, – сказал я. – И когда вышел во двор Загородного клуба с женой Джона Сэйра и увидел, что Джон лежит в траве мертвый, а в руке у него пистолет. – Они сидели передо мной такие красивые, такие беззащитные, что я чуть не заплакал. – Я расскажу вам об этом, потому что должен это сделать. Есть вещи, которые вам нужно знать.

– Зачем? – спросил Табби. Поддержка Пэтси здорово придала ему нахальства.

– Зачем? – мягко откликнулся я. – Во-первых, потому, что Джонни Сэйр был достойным и храбрым человеком.

И его дух заслужил, чтобы вы знали то, что, как я думаю, было настоящей причиной его самоубийства. А во-вторых, потому, что мы трое связаны вместе. Связаны историческими событиями, о которых я немного знаю, по крайней мере о тех, которые происходили в этом уголке мира. – Я улыбнулся им. – Я мог бы рассказать вам об этом, но я лучше покажу вам.

– Покажете?

– Как насчет короткой прогулки? И вы тоже, Пэтси?

Это отнимет всего пять минут, даже для меня.

– Я не пойду в тот дом, – сказал Табби. Он заморгал, Догадавшись, что я не понимаю, о чем он говорит. – Я имею в виду дом Фрайдгудов.

– Нет. – Я понял. Ведь он уже видел его. В день убийства? Само убийство? Я начал бояться за него, да и за Пэтси и за себя тоже. Я верил ему, но нет гарантии, что он поверит той безумной истории, которую я собираюсь ему рассказать, тем более что весь мой рассказ был основан главным образом на догадках и разрозненных фактах. – Вы когда-нибудь слышали о Драконе?

На меня уставились две пары непонимающих глаз.

– И, я полагаю, ты не знал, что тебя не всегда звали Смитфилд, – сказал я Табби.

Он покачал головой: он уже мне не верил.

– Я только возьму фонарь, – сказал я.

3

Англичане называют фонарь "факелом". Это мне напомнил Ричард Альби, когда просматривал эти страницы, и мой фонарь был действительно похож на факел, когда мы спустились по Бич-трэйл на Маунт-авеню в середине ночи.

Я думал о настоящих факелах, которые покачивались над дорогой, но те двое – нет. Они нетерпеливо шли впереди, пытаясь поторопить меня и мечтая поскорее оказаться дома.

На углу мы услышали, как шумит море, как бьется оно о частные пляжи на Грейвсенд-бич. Несколько тусклых фонарей сияли в тумане, освещая прилегающий к морю участок Маунт-авеню. Внизу, там, где размещался дом Ван Хорна, стояло одинокое дерево – из тьмы был выхвачен лишь кусочек ствола, а круглая крона терялась в черном небе.

– Еще немножко спустимся? – спросил я.

Я даже почувствовал себя моложе: грудь перестала болеть, а спина выпрямилась, словно для того чтобы напомнить, что это значит – быть молодым. Но я нуждался в большем, если все, о чем я думал, было правдой.

– У Дракона было имя, – сказал я, стараясь говорить бесстрастно, и повел их вдоль высокой ограды по направлению к Академии.

Среди зеленой поросли мой "факел" нашел бронзовую табличку в граните. "Бич-трэйл" – гласила первая строчка.

– Пять или шесть лет назад Историческое общество установило тут эту штуку, – сказал я. – Никто, разумеется, даже не останавливается, чтобы прочесть ее. Ничего страшного, поскольку здесь всего десятая часть того, что происходило на самом деле. Но поглядите на имена. Прочтите их вслух.

Пэтси про себя прочитала список имен первых поселенцев этого края и, когда она дошла до списка фермеров, перечислила их вслух: Эбенизер Вильямс, Джозия Грин и Бенджамин Тейлор.

– Верно, – сказал я. – Вы – Тейлор. Я – Вильямс. А Табби – это Смит. Они поменяли имя где-то в тысяча восемьсот восьмидесятом, когда Смит скупил здесь всю землю, – он думал, что Смитфилд звучит получше, я полагаю. Его внук тут все продал во время Гражданской войны, а потом землю скупили Вандербильты и построили то здание, в котором теперь находится Академия. Но имя осталось.

– Ну и что?

– Ну, во-первых, мы – последние представители всех этих семейств. Это важно. Я думаю, что какой-нибудь потомок Гринов тоже должен быть тут, в городе.

– Да, он тут, – сказала Пэтси. – Сегодня вечером я обедала с ним и его женой. Ричард Альби. Он купил дом напротив вашего.

– У него есть дети?

– Его жена беременна, – сказала Пэтси.

Это были те люди, которых я видел на въезде к дому Сэйра.

– Но тут есть и другое имя, – сказал Табби, наклонившись, чтобы прочесть затененную надпись. – Это…

– Это Дракон, – сказал я, – так они его называли.

Табби прочел вслух:

– В тысяча шестьсот сорок пятом году к этим четырем фермерам присоединился пятый, по имени Гидеон Винтер.

– Не знаю, назвали ли они его так потому, что о чем-то Догадывались, – сказал я. – Но, даже если это и было непредумышление", Гидеон Винтер все же был человеком – во всяком случае, тем, что под этим понимают. Он был рожден таким же, как и остальные, разве что более честолюбивым.

Или просто жадным. Ну, может, не "просто". Может, с ним ничего не было "просто".

А темнота вокруг освещенной фонариком надписи отчаянно напоминала мне о том, чего я не знаю и никогда не узнаю насчет Гидеона Винтера, и я включил дополнительную подсветку. По другую сторону домов шумело, ударяясь об утесы, море.

– Через два года после того, как там поселился Гидеон Винтер, – рассказывал я им, – случился неурожай. Поскольку не сохранилось записей о том, сколько было продано скота, я думаю, что практически весь скот погиб. – Я видел Пэтси и Табби, они были смутно освещенными силуэтами на фоне Грейвсенд-бич. Был туман, и ночь была очень холодной. Они все еще не поняли. – За эти три года погибли и почти все дети. Первая церковь была построена на холме – Лесопильным холмом он назывался тогда, а теперь никак не называется, – там и были похоронены дети. Это, должно быть, поблизости от твоего дома – на Эрмитаж-роад. Вспомни, что в те времена семьи были большие – пять-восемь детей в семье считалось обычным явлением. А в тысяча шестьсот сорок восьмом нашим семьям повезло, если у них остались один-два ребенка. А Гидеон Винтер овладел почти всем Гринбанком. У него не было детей, по крайней мере законных. Так что Винтер овладел почти всеми землями. И они назвали его Драконом. Я могу показать, это записано в книгах. – Я вновь почувствовал себя очень усталым: мое недолгое омоложение закончилось. Я тяжело дышал, и мне хотелось присесть.

– Что случилось с Гидеоном Винтером? – спросила Пэтси.

– Думаю, они в конце концов убили его, – сказал я. – Решили, что это был Дьявол в образе человека, и убили.

Мне так хотелось присесть, а еще лучше – улечься в постель. Двадцать пять лет назад я бы вытащил из кармана фляжку и глотнул хорошего коньяку.

– Но это не было преступлением, это был самосуд разъяренных, необразованных фермеров. Настоящее преступление – это то, что сделала с ними их жертва.

– Но как он мог это сделать – чтобы умерли растения и животные? И дети? – спросил Табби. Он не выглядел потрясенным, но в его голосе я услышал заинтересованность, которая подсказывала, что он готов мне поверить.

– Надеюсь, мы никогда этого не узнаем, – ответил я. – Я и не думаю, что сможем. Мы – люди двадцатого столетия. А они – люди семнадцатого столетия, и жили они на краю бесконечного леса. Они верили в магию, и в ведьм, и в демонов.

Я секунду помолчал – пусть они решат сами, во что верить.

– Но вот один факт для вас. Пэтси, вы с мужем давно сюда переехали? Восемь-девять месяцев назад?

Она кивнула.

– А твой дедушка, Табби, умер три месяца назад. Так что ты живешь в "Четырех Очагах" около двух недель?

Он тоже кивнул.

– А сын Мэри Грин вернулся в Хэмпстед лишь несколько дней назад. Вильямс, Тейлор, Грин. Их потомки не собирались здесь со времен Второй мировой войны. Тейлоры жили в Нью-Йорке. Дедушка Табби тоже жил в Нью-Йорке, пока заводы Смитфилда не переместились в Вудвилл в тысяча девятьсот пятидесятом. Ни один из членов семейства Гринов не жил здесь с тысяча девятьсот сорок четвертого или сорок пятого года, с тех пор как Мэри уехала в Калифорнию. Вильямс, Смит, Тейлор, Грин. Мы вернулись. Это место наше, понимаете? Это и есть магия, если хотите.

– Так вы говорите, что, раз мы вернулись… – начала Пэтси.

– Да. Раз мы вернулись, может быть, он вернулся тоже.

Потому что это не просто мы с вами вернулись – возвращаются силы, если вы понимаете, что я имею в виду.

Табби сказал:

– Паршиво.

– Я на твоей стороне, парень, – сказал я. – Прикрою тебя с фланга. Когда я впервые увидел Бейтса Крелла, со мной случилась чертовски забавная штука. Я подумал, что гляжу на Дьявола, а ведь я – атеист: я всегда полагал, что политики способны создать гораздо более привлекательный ад, чем теологи.

Мы возвращались по Бич-трэйл в темноте. Я так и не включил вновь свой фонарь. Было паршиво, как сказал Табби, но когда на Маунт-авеню сквозь густую листву просачивался свет фонарей, я почти чувствовал себя в том мире, который пытался воскресить для них, – мире, в котором бедные фермеры жили на границе глухого бесконечного леса.

Пэтси и Табби искоса разглядывали друг друга, а вокруг нас медленно смыкались тяжелые черные крылья.

Это была ночь, когда близнецы Норманы встретили Гарри Старбека на стоянке машин у Пост-роад и начали планировать свое большое приключение, а за три ночи до этого хэмпстедский полицейский по имени Ройс Гриффен застрелился в своем автомобиле.

Мы остановились перед моим домом. Я вздохнул, поскольку выполнить то, что было на меня возложено, казалось невозможным.

– Мы еще увидимся? Обговорите это, как считаете нужным, но мне кажется, нам просто необходимо вновь увидеть друг друга. Табби, может, ты сможешь ввести в курс всего этого Ричарда Альби? Может, это поможет и тебе убедиться во всем, это все равно что… – Я кивнул Пэтси. – Мы увидимся снова?

Он неохотно согласились. И мы пошли каждый к своему дому сквозь сгустившуюся тьму.

4

Да и что, если поразмыслить, я мог им сказать? Что создание, которое убивало животных и детей три столетия назад, теперь убивает женщин в нашем уголке Коннектикута?

И что то же самое создание ловило омаров в 1924-м, когда я поглядел на него с Рекс-роад и чуть не упал в обморок, потому что лик, который я узрел, был ликом зла? И что кто-то, кого мы, может быть, знаем, теперь свободно разгуливает по Хэмпстеду, скрывая под знакомой маской то же чудовищное обличье?

"Дайте мне передохнуть", – так мог бы сказать Табби, и я не осуждаю его за это. Особенно после того, как я сказал ему и Пэтси, что все мы – и Ричард Альби тоже, – возможно, лишь увеличиваем силы зла, собравшись вместе в Гринбанке. И то, что Гидеон Винтер был лишь частью того безумия, которое надвигалось на всех. "Проснись, – вот что я должен был сказать тогда, – проснись, засоня!" Но тогда я этого еще не знал.

ГЛАВА VII

ДРАКОН И ЗЕРКАЛО

1

Вскоре после того, как Грем Вильямс наконец-то высказал свои соображения Пэтси Макклауд и Табби Смитфилду, примерно в то же время, когда доктор Ван Хорн копался в антикварном магазине округа Патчин, подбирая зеркало нужного размера, чтобы повесить его на стене, которую он для этого расчистил, Пэт Доббин наконец решился пойти к врачу, потому что у него на плечах, груди и руках появились белые пятнышки. Это был вторник, 3 июня. Доббин все еще не мог поверить, что пятнышки означают нечто по-настоящему серьезное. Он, разумеется, и не воображал, что это какой-то тип заболевания. Он пошел к доктору просто потому, что не хотел, чтобы эти белые пятнышки проступили у него и на лице.

В этом отношении врач Доббина не слишком обнадежил его. Он не дал никакого тюбика с мазью и не сказал: "Протирайте эти места дважды в день, и все пройдет", – а очень тщательно исследовал пятнышки и задал кучу вопросов о том, как они возникли да как быстро распространяются. Он полистал справочник кожных заболеваний и не нашел там ничего подобного. Он делал все – разве что в затылке не чесал. И вместо мази выдал направление в Йельский медицинский центр в Нью-Хейвене.

Доббин отправился в медицинский центр двумя днями позже, все еще думая, что его дорогостоящий доктор не смог найти причины его в общем-то простого, как он думал, заболевания. Поставив свою машину на стоянку и зашагав по широким современным коридорам центра, он все еще чувствовал себя здоровым, жизнерадостным человеком. Он знал, что на три дня его тут задержат, но рассматривал это как род увлекательного отдыха – он привез с собой карандаши и блокнот для зарисовок, надеясь здесь немного поработать.

В первое же утро у него забрали всю одежду и мыли, скребли, кололи, царапали, проводя серию проб на аллергию; его отправили на рентген и прицепили кучей проволочек к каким-то аппаратам, из которых он узнал лишь несколько.

Доктора заходили в комнату в таком количестве, что он не успевал запомнить их имена. Казалось, что они получают наслаждение от состояния его кожи, не то что он сам. Один из врачей сказал, что каждый кусочек съеденной им пищи взвешен и обмерян, а другой, который выглядел так, словно только-только вышел из колледжа, сказал, что он будет исследовать его выделения, и не велел пользоваться туалетом в палате. Белое вещество, покрывавшее его руки, соскреб какой-то тип в бутылочных темных очках и с волосами до плеч, перевязанными ленточкой.

На второй день пребывания в больнице Доббин больше не чувствовал себя здоровым. Он узнал, что у него неявно выраженная аллергия на некоторые сорта пыльцы, некоторые сорта трубочного табака, кошачью шерсть и крахмал. Даже те участки кожи, которые не были поражены сыпью, воспалились и покрылись синяками от всех этих процедур. У него было высокое давление и высокий уровень холестерина, пониженное количество эритроцитов и истощение запасов витамина В. Один из позвонков в нижней части спины был расположен слишком близко к другому позвонку, так что ему предрекали проблемы с радикулитом; у него был вялотекущий синусит и небольшой шум в сердце. Печень у него также была не в порядке. В довершение всего врач сказал ему, что в ближайшие пять лет у него, скорее всего, образуются камни в мочевом пузыре.

Врачи любили его за карикатуры и медсестры – тоже. Он настолько смирился с обстановкой, что весь день смотрел телевизор, ел и пил все, что они ему давали, и пользовался уткой.

Он ответил на сотни миллионов вопросов насчет образа жизни и привычек. Он перечислил все места, где побывал за последнее десятилетие, всех своих живущих родственников, все, что он пил, всех своих сексуальных партнерш. Он боялся, что ответы на последний вопрос слегка встряхнут госпиталь – Нью-Хейвен был не так уж далеко от Хэмпстеда.

На пятый день Доббин заметил появление сыпи на лице: крохотную белую точку в углу рта.

На шестой, и предпоследний, день старший врач зашел в его палату и сел в кресло у постели. К этому времени Доббин, разумеется, уже знал его имя: доктор Чейни. Он нарисовал полдюжины очень забавных карикатур на него – лицо у врача было худым и длинным, а шея тонкой, как у жирафа.

Чейни чуть рассеянно улыбнулся Доббину и нащупал его пульс.

– Мы очень внимательно исследовали образцы вашей кожи, мистер Доббин, – сказал он.

– Очень мило с вашей стороны, – ответил Доббин.

Чейни опустил его руку и поглядел на часы.

– Все это оказалось для нас слегка неожиданным. Жидкость, заполняющая изъязвления, содержит меланин, сыворотку крови, клетки крови, характерное вещество нервных окончаний, клетки эпителия – в общем, все, что может быть обнаружено в ткани эпидермиса и собственно кожи.

– Значит, это кожа, – сказал Доббин, поскольку знал эти термины.

– Совершенно верно.

– Это белое вещество – кожа.

– Опять верно.

– Ну… – Доббин грациозно откинулся на свои взбитые подушки. – Я не могу понять, в чем дело. Что это значит?

– То, что ваша кожа в некотором смысле становится коллоидным раствором, а не связанным веществом. А функция кожи как раз соединительная – за счет взаимопроникающих волокон. – И доктор Чейни сцепил пальцы рук, чтобы показать это наглядно. – Не многие думают подобным образом, но ведь кожа – такой же орган, как, например, сердце или печень. В вашем случае этот орган неожиданно начал терять свою твердую структуру. – Он вновь улыбнулся. – Вы – довольно редкая пташка, мистер Доббин. Ваша кожа разжижается.

Доббин не мог выговорить ни слова.

– Ну, по расписанию вы должны завтра вернуться домой. И я думаю, что мы можем придерживаться этого расписания. Я бы только хотел, чтобы через недельку вы вновь приехали к нам.

Доббин перебил его.

– Вы имеете в виду, что у меня нет никакой аллергии?

Ни венерического заболевания, ни рака, ни даже свинки или бородавок? Так что же ваши парни собираются делать, пока я еще не превратился в развалину?

– Ну, кое-какая аллергия у вас есть, – сказал доктор. – Но к вашей коже это отношения не имеет. Это может быть вызвано лишь реакцией на какое-то внешнее воздействие – вроде инфекции, но в вашем случае нет ни вирусного, ни бактериального заражения. Мы собираемся и дальше брать кое-какие образцы вашей кожи как с поврежденных, так и с неповрежденных участков и постараемся подключить все наши компьютеры. Мы найдем что-нибудь, мистер Доббин.

– Вы хотите сказать: надеетесь, что найдете.

– Наши компьютеры могут анализировать данные быстрее, чем комнаты, набитые сотрудниками, работающими по двадцать четыре часа в сутки. Мы выясним, какой именно тип раздражителя может вызвать подобную реакцию. И после этого, возможно, придется сделать небольшую пересадку кожи.

– Господи!

– Вот об этом нечего беспокоиться, – сказал Чейни. – Давайте предоставим все компьютерам, а?

– У меня что, есть выбор?

И Доббин провел еще один день, смотря телеигры, мыльные оперы и дурацкие телефильмы. Его разум, защищаясь, продирался сквозь джунгли коммерческой рекламы джинсов и зубной пасты. Он еще трижды вкусил больничную пищу и уснул при помощи мощного транквилизатора. Больше доктор Чейни не появился, но молодой доктор с конским хвостиком пришел с еще одним шприцем в руке, срезал кусочек кожи длиной в сантиметр и наложил на рану плотную повязку.

Ему вернули одежду, ключ от машины и деньги и выдали приглашение на повторное обследование. В полудреме он поехал по шоссе 1-95 обратно в Хэмпстед. Это был день третьего убийства, хотя ни Доббин, да и никто другой в Хэмпстеде не знал, что оно произошло, еще целых два дня.

Когда он свернул к дому, тот показался меньше, чем Доббин его помнил. Почтовый ящик был забит счетами, журналами и рекламными проспектами.

Доббин отметил дату возвращения из медицинского центра в своем календаре. Затем он отправился в студию и полил цветы. Потом уселся за чертежный стол, проглядел уже сделанные рисунки, уничтожил половину и начал снова. На этот раз Черный Бальдур, злой волшебник из сказочных историй, был похож на доктора Чейни.

2

Пока Пэт Доббин в Нью-Хейвене ожидал, что ему скажут, что он подхватил какой-то супергерпес (это было его последнее предположение касательно происхождения язвочек), Хэмпстед мучился от внезапной эпидемии гриппа. В первую неделю мая всегда стояли холода из-за резкой перемены погоды, но грипп был зимней болезнью, и уж тем более нечего ему было делать в первую неделю июня.

Например, это была последняя учебная неделя в Милловском колледже, и учителя с ног сбивались из-за всяких годичных отчетов и экзаменационных билетов. Предполагалось, что студенты должны готовиться к последним экзаменам. Но директор и еще четверо преподавателей валялись в постели и делать ничего не могли. В классе Табби было особенно большое число больных – сорок из ста пяти второкурсников по меньшей мере три дня не были в школе.

Грем Вильямс передвигался эти три дня, когда вынужден был это делать, от кровати до туалета и обратно – он был слишком болен и слаб, чтобы обдумывать те проблемы, о которых рассказывал Пэтси Макклауд и Табби Смитфилду.

Лес Макклауд почувствовал, что у него заболел живот, как раз тогда, когда он ехал домой после посещения полицейского участка. Он предъявил разрешение на оружие и выслушал целую лекцию от Бобо Фарнсворта. Леса скрутило, лоб покрылся потом, и он остановил машину на обочине Гринбанк-роад как раз вовремя: его вырвало в грядку дикого цикория. Он вытирал рот, когда кишки его словно полыхнули огнем. Он лежал в сорняках и очищал штаны. Благодарение Богу, что это не случилось в его нью-йоркской конторе.

Он расстегнул ремень, стащил брюки и на виду у многочисленных машин, проезжающих по шоссе, торопливо снял свои боксерские трусы и отшвырнул их в сторону. Потом его желудок вновь сжался и вытолкнул из себя очередную порцию. Он чувствовал себя точно Иов. Сидя на корточках, он ждал очередного взрыва, что и произошло. Он подтерся сорняками, натянул штаны и побрел к машине. Остаток пути к дому он ехал очень медленно. И как только добрался до Двери, начал звать Пэтси.

В конторе Гринблата в первую неделю июня за столиками сидели только две девушки. А в полицейском участке за всех отдувался Бобо Фарнсворт – он никогда не болел, и ему приходилось дежурить по двенадцать часов, оставляя восемь на отдых. И когда Ронни наконец выбралась из постели, она приготовила ему любимый обед в восемь утра – цыпленка по-южному с хрустящим картофелем.

– На что эти дни были похожи? – спросила она. Сама Ронни не могла есть цыпленка, потому что от запаха жареного масла ее выворачивало.

– На больницу, – ответил Бобо. – Надеюсь, что и убийца тоже подхватил понос, черт бы его побрал.

В приемных хэмпстедских врачей толпились люди, помочь которым доктора были не в состоянии. "Это новый штамм, – говорили они жертвам, – Тут нет никаких магических пилюль, просто пейте побольше жидкости и оставайтесь в постели".

Жертвы говорили друг другу: "Паршиво, но от этого не умирают". Это было не правдой, умирать никто не хотел, но некоторые умерли, все – мужчины за шестьдесят. Грему Вильямсу повезло, и он выжил. Гарри Зиммель отправился за своей Барб на хэмпстедское кладбище, лишь на три недели пережив ее. Он почувствовал, как у него зачесалось горло, когда он рыбачил в понедельник утром, и подумал, что подхватил простуду, но днем нос заложило, а голова раскалывалась от боли. Он вызвал раздражение шикарной нью-йоркской красотки в очках тем, что чихнул прямо ей в лицо в супермаркете Хэмпстеда, тщетно роясь в карманах в поисках платка. На следующий день, пытаясь подняться с постели, он чуть не упал в обморок. В холодильнике было полно мороженой рыбы, но он был слишком слаб, чтобы встать и приготовить ее. Его единственной пищей целые сутки были бурбон, арахисовое масло и пожелтевший салат, который он нашел на нижней полке холодильника. У него была кварта молока, но оно скисло, потому что со смертью Барб экономка совсем распустилась. Он дважды пытался вызвать врача, и оба раза линия оказалась занята.

Он умер в постели на пятые сутки болезни, и внук Гарри нашел его на следующий день.

Четверо из пяти умерших стариков были членами Общества ветеранов Второй мировой войны, а двое – выпускники колледжа Милла 1921 года, а это означало, что Грем Вильямс остался единственным выжившим выпускником этого класса.

– Я – ходячий памятник своему поколению, – несколько месяцев спустя сказал он Табби.

Пятый погибший – доктор Гарольд Рубин – был Нью-Йоркским психиатром, который приезжал в Хэмпстед каждое лето и снимал дом в тихом квартале, где не было автомобильного движения. Доктор Рубин подхватил простуду на второй день пребывания в Хэмпстеде, однако все равно вышел в море на своей яхте и через пару часов подумал, что его укачало. Его великолепный завтрак в Загородном клубе отправился за борт. Он так и не пошел на вечеринку, которую давал его сосед доктор Гарви Бло, и не вернулся в Нью-Йорк, потому что у него не было сил дойти до парковочной стоянки, расположенной за милю от его дома. Он умер на полу в ванной на следующий день, и его труп был обнаружен только в сентябре. К тому времени все его соседи тоже были мертвы, хотя и не от гриппа.

Еще одна – и последняя – смерть за эти десять дней выпала на долю семидесятилетней женщины, которая умерла от сердечного приступа во время завтрака на террасе французского ресторана, выходящего на Мэйн-стрит. В отличие от доктора Рубина она умерла на виду у пятнадцати или двадцати человек, среди которых были Табби Смитфилд и Пэтси Макклауд.

Десять или пятнадцать дней хэмпстедские врачи выбивались из сил. Грипп, который начался как местный и случайный, распространялся со страшной быстротой. Именно поэтому никто не обращал внимания на людей, у которых на руках и ногах появились белые пятнышки, да они и сами не придавали этому особого значения. Спустя месяц после первой вспышки болезнь продолжилась, хотя и с меньшей интенсивностью, и врачи не слишком тревожились, если у пациентов с мелкими белыми пятнами на руках при последующих посещениях их становилось все больше. Вообще-то они просто не обращали на это внимания, пока еще один врач не послал своего пациента в Йельский медицинский центр, где тут же вспомнили о Пэте Доббине, который в середине июня находился у них на обследовании. Вскоре после того, как в центр попал уже третий пациент, доктор Чейни поместил статью в "Ланцете", британском медицинском журнале, с описанием заболевания, которое он назвал "синдромом Доббина". Уже в сентябре доктор Чейни мог бы поместить в "Ланцете" примечания, касающиеся событий 17 мая и воздействия ДРК-16 на граждан Хэмпстеда. Он высказал предположение, что пропавший исследователь Томас Гай был, скорее всего, первой жертвой синдрома, но поскольку Патрик Доббин был первым, кто попал в поле зрения медиков, и поскольку его имя легко запоминалось ("Ярмарка тщеславия"), решено было сохранить первоначальное наименование синдрома.

Возможно, доктор Чейни и заслужил то, что его пациент сотворил с ним, иллюстрируя очередную книжку.

3

Во вторник утром, когда Доббин впервые отправился на прием к врачу, Табби Смитфилд сидел на кухне с отцом и лакомился оладьями, которые испекла Шерри.

– Давай-ка, садись и ты поешь, – сказал Кларк. – А то ты ведешь себя так, словно ты тут кухарка.

Шерри уселась на стул и сказала:

– Почему бы мне так не вести себя – ты ведь именно так ко мне относишься?

Кларк вспыхнул и обмакнул кусочек оладьи в кленовый сироп:

– Ведь это наш дом, – начал он снова, – и я хочу, чтобы ты поела с нами, а не сидела вот так.

– Да ладно тебе, па, – сказал Табби.

– Я себя плохо чувствую, – заметила Шерри, – я вообще не могу есть.

– Ты заболела? – Кларк обеспокоенно посмотрел на Шерри. Лицо ее было бледным и уставшим, глаза припухли.

Под белыми прядями крашеных волос появились черные корни.

– Я хочу лечь. Но мне сначала нужно убрать в кухне.

– Делай так, как тебе удобней, – сказал Кларк.

Он больше не был тем стройным молодым человеком, который играл с Табби в мяч на лужайке перед домом на Маунт-авеню. Он отяжелел, а на скулах проступила паутина кровеносных сосудов. Обиженное выражение, которое подметил Грем Вильямс, не сходило с его лица, и он уже не выглядел красавчиком. Табби, который уже закончил завтрак и ждал, когда можно будет поговорить с отцом, не видел в этом отяжелевшем лице ничего привлекательного.

– Почему бы тебе не отдохнуть немного, Шерри? – спросил он мачеху.

– Пусть делает что хочет, – сказал Кларк. – А кстати, когда приходит школьный автобус?

– Через пятнадцать минут.

– Тогда почитай книжку или займись чем-нибудь. Кстати, как дела в школе, Табс?

– Неплохо.

Кларк пожал плечами.

– А как твоя работа? – спросил Табби.

– Он спрашивает, как моя работа! Да как всякая работа, вот как. Сам узнаешь.

– Ты сегодня будешь просматривать какие-то счета?

– За это мне и платят, парень.

– А какие?

Кларк бросил салфетку на стол и невыразительно поглядел на Табби.

– Хочешь знать, какие счета? Ну, во-первых, в Блумингдэйле. Потом парочку в Вудвилле. Потом я отправляюсь в Маунт-Киско и Пондридж. Доволен?

– Прямого ответа он тебе не даст, – сказала Шерри. – И не стоит пытаться.

– Эй, оставьте меня! Зачем это вам? Я хожу на работу и прихожу домой, и я уже просто вышел из того возраста, когда сдают экзамены.

– Я просто спросил, папа.

– Ладно. А я тебя спросил про школу. Какие у тебя друзья, что вы делаете по вечерам? Нет, хватит с меня того, что мне устраивал старик. Делай что хочешь, я не стану вмешиваться.

– Ты знал, что нас не всегда звали Смитфилдами? – спокойно спросил Табби.

– Должно быть, Моралесами, – сказал Кларк, а Шерри поднялась со стула и вышла из комнаты.

– Она плохо выглядит, – сказал Табби.

– Она терпеть не может Хэмпстед, вот от этого ей и плохо.

Казалось, она должна бы радоваться, живя в таком доме. Не волнуйся, Табс. С ней все будет в порядке.

– Очень надеюсь.

Отец фыркнул, вытер губы салфеткой.

– А что это за ерунда с фамилиями?

– Я слышал, раньше наша семья носила фамилию Смит. Без "филд".

– Это для меня новость. Где ты это услышал?

– Один парень в школе сказал.

– Ну, я не знаю. Не обращай внимания на то, что эти дети говорят. Просто делай свое дело, ладно?

– Ладно.

– Что-нибудь еще, Табс?

Табби покачал головой, и отец встал. Он сейчас уйдет, а когда вернется, то уже будет пьян.

– Ну, может… – начал Табби.

Отец молча ждал.

– Ты ничего не слышал о каком-то рыбаке, которого убили в его лодке давно, тут, в городе? Я понимаю, что это звучит по-дурацки…

– Какого черта, Табс? Иди-ка на остановку. – Кларк подхватил свой пиджак и повернулся к двери.

– Его звали Бейтс Крелл.

– Никогда о таком не слышал.

– А о фермере по имени Гидеон Винтер?

– Туг уже сотни лет никаких ферм нету, – сказал Кларк. – Шевелись, Табс. Опоздаешь.

Табби собрал свои учебники и тетради и вышел, чтобы подождать на углу. Отец проехал мимо в новом красном "мерседесе" и помахал рукой, сворачивая на Бич-трэйл.

Когда Табби уже подъезжал в автобусе к Милловскому колледжу, он через окно увидел братьев Норманов. Они разговаривали с темноволосым мужчиной, который выглядел хотя и сильным, но не спортсменом. Они стояли напротив школьных ворот, и мужчина прислонился к боку серого фургончика.

4

– Значит, вы раздобыли еще одного парня, – сказал Гарри Старбек Брюсу и Дики. – Он знает, что ему нужно делать?

– Эй, мужик, – запротестовал Брюс. – Мы и сами не знаем, что нам нужно делать.

– Знаете.

– Мы что, по-твоему, мысли читаем?

Старбек вздохнул.

– Послушайте, это же работа, верно? Это-то вы знаете.

Вы должны пойти со мной на работенку, верно? Вы же этого хотели, а?

– Верно, – сказал Брюс.

– Так вам нужно было раздобыть этого парня.

– Ну да.

– Он здоровый?

Дик и Брюс покачали головами.

– Отлично. Ему и нужно быть мелким. Он должен быть сообразительным – вот это важно.

– Он соображает, – сказал Брюс. Табби ведь одурачил каким-то образом Бобо в воскресенье вечером. По крайней мере, Брюс так думал, а это свидетельствовало хоть о каком-то уме.

Старбек опять вздохнул.

– Ладно. – Он скрестил на груди руки, и мышцы вздулись. – Вы знаете дом над тем маленьким пляжем? Докторский дом?

Близнецы кивнули.

– Ван Хорна, – сказал Дик.

– Верно. Мы пойдем туда в ночь на следующее воскресенье. Там нет сигнализации. И полно барахла. Я даже знаю парня, который согласен купить его пианино. Вы, ребята, по-моему, можете поднять пианино. Я вам отвалю по пятьсот баксов – как? И разойдемся. После воскресенья вы никогда обо мне больше не услышите. Получите вашу штуку и помалкивайте.

– Мы что, все туда пойдем? – спросил Дики.

– Нет, я один, а вы будете плясать на лужайке. Что вы тут дурака валяете? Конечно все пойдем.

– А как насчет Табби?

– Того парня? Он будет на стреме. Посидит в грузовичке с передатчиком. Если увидит копов, сообщит. Получит от меня пятьдесят баксов и от вас – если захотите.

– Так мы получаем по пятьсот, – сказал Брюс.

– Это ваша доля.

Дик и Брюс переглянулись.

– Мы дадим ему по пятьдесят каждый, – сказал Брюс.

– Уж конечно дадите, – сказал Гарри Старбек. – Так что встречаемся у парковки ресторана "Дары моря" в одиннадцать. Хозяин стар, так что он в девять уже в кровати.

– Почему бы все это не проделать в будний день? – спросил Брюс. – Этого я не секу. Он ведь врач, его весь день не бывает дома.

– У него экономка и кухарка, вот почему, – ответил Гарри. – Экономка уже старуха, а кухарка каждый день приезжает из Бриджпорта. Одиннадцать – как раз то, что надо.

Мы можем сделать это и позже, но зачем тратить понапрасну целую ночь?

– Еще одно, – сказал Брюс. – У тебя пушка, верно? Когда мы войдем, она будет при тебе?

– Об этом забудь, – сказал Гарри. – Я никогда еще ею не пользовался. Я работаю чисто, как мой папа меня учил.

5

Доктор Рен Ван Хорн выглядел гораздо моложе своих лет. Так ему говорили его ассистент, его коллеги по хэмпстедской клинике (где он иногда консультировал) и даже его пациентки. Хильда дю Плесси, которая была пациенткой Рена Ван Хорна на протяжении сорока лет и все эти сорок лет его обожала, нашла еще кое-что достойное восхищения во время своего последнего визита к доктору.

– Вы становитесь моложе! – ахнула она. – Доктор, но ведь это правда! Вы помолодели на целых десять лет.

– Ну еще год-два, и я буду выглядеть так же чудно, как и вы, Хильда, – польстил Ван Хорн старушке, которая полчаса спустя, загоняя свой древний "бентли" на стоянку между рекой и Мэйн-стрит, все еще продолжала думать о нем. Конечно, эта влюбленность была традиционной – каждая пожилая вдова без ума от своего доктора, но в общем она была права: доктор Рен Ван Хорн не просто выглядел лучше, чем обычно, он выглядел моложе. Глаза его смотрели яснее, спина выпрямилась. Даже морщины под глазами почти исчезли.

Даже волосы его, казалось, стали пышнее, чем раньше.

– Наверное, он пользуется феном, – сказала себе Хильда, – Он начал пользоваться феном, давно пора бы. Я давно могла ему посоветовать это, но он же никогда меня не слушает.

Хильда Дю Плесси миновала книжный магазин Вальдена, потому что она никогда в нем ничего не покупала – Ада Хофф в магазине "Книги и журналы", выше по Мэйн-стрит, всегда подбирала для нее что-нибудь хорошенькое. Ада Хофф была настоящей начитанной женщиной, полагала Хильда, не чета тем молодым людям, которые работают в этих огромных книжных магазинах. Ада Хофф знала своих покупателей по имени и понимала, что у некоторых могут быть свои, особые, пристрастия, и Хильду всегда ждала аккуратная стопочка книжек рядом с кассой.

Раз в месяц, когда Хильда выезжала из Старого Сарума на очередной медицинский осмотр, она позволяла себе сделать мелкие покупки.

Она отворила дверь желтого здания в колониальном стиле в верхней части Мэйн-стрит, где располагался книжный магазин, и прошла мимо кассы и вывешенного списка бестселлеров, даже не взглянув на него. Ада Хофф стояла за стойкой и сморкалась в платок нежно-желтого цвета, такого же, как и сам дом, – это был ее любимый цвет.

– С вами все в порядке, Ада? – спросила Хильда.

– Паршивая простуда, – сказала Ада. Она была крупной, круглолицей женщиной, всего на несколько лет моложе самой Хильды. Обычно Ада всегда носила голубой блейзер и голубую юбку, как, например, сегодня. Волосы ее были абсолютно черными – и явно крашеными. – Мы все ее подхватили. Спенс и Том даже не вышли сегодня на работу.

Спенс и Том, два холостяка, жившие вместе, были помощниками Ады. Спенс паковал и распаковывал книжки, а Том помогал Аде за прилавком. Хильда находила их отличной компанией и могла часами болтать с любым из них. Новость, что их сегодня нет, ее слегка расстроила – Ада была слишком деловой женщиной, чтобы сплетничать.

– О, какой ужас, – сказала Хильда, – не заразите меня, Ада. Я ведь только что от врача.

– Кстати, у меня кое-что есть для вас, – сказала Ада и порылась под прилавком, после чего положила перед Хильдой две книги в твердой обложке и три – в бумажных переплетах. В твердой обложке были "Дилемма медсестры Томпсон" Джаннет Рэндолл Минор и "Герой в белом" Кэрри Энгельбарт Хоскинс; в бумажных: "Любовь в больничной палате", "Доктор Бартоломью и Доктор Дайр" и "Доктор Пичтри делает выбор" – все три были написаны Флоренс М. Хобарт. С минуту Хильда с молчаливым наслаждением озирала это великолепие. Она обожала больничные романы. А новый роман Дж. Р. Минор и целых три переиздания ф. М. Хобарт – это же просто чудо какое-то. Легкая вспышка разочарования по поводу отсутствия Спенса и Тома растворилась в этом полном счастье.

– В списке есть еще пять или шесть вещей этой Хобарт, – сказала Ада. – Некоторые издаются впервые, а некоторые – переиздания. Как только удастся их получить, я отложу книги для вас.

– О Боже, спасибо, но и это замечательно, – с чувством сказала Хильда. – Я возьму все, разумеется. Заверните их, пожалуйста. Я даже не знаю, с какого начну.

Хильда подписала счет и вышла из магазина. Она спускалась по главной улице, все еще светясь от удовольствия.

Она услышала, как на одном из карликовых деревьев, высаженных в дубовых бочках по сторонам улицы, свистнул зяблик, и просвистела что-то ему в ответ. Тяжелая сумка в ее руке казалась полной сокровищ – она скоро будет рассматривать их, взвешивать и перекладывать. Хильда пересекла улицу, миновала редакцию "Хэмпстедской газеты" и поднялась по ступенькам французского ресторанчика.

Здесь, однако, ежемесячный ритуал посещения тоже пошел наперекосяк. За стойкой, где размещались телефон и книга заказов, не было метрдотеля. Хильда взглянула внутрь помещения. В главном зале были заняты всего два столика.

За столиком для двоих сидела пара – мужчина и женщина, а в центре комнаты – группа из четырех человек. Мужчина и женщина были явно пьяны. Еще одна фальшивая нота.

Три официанта в темно-голубых фраках и черных галстуках бабочкой сгрудились вокруг служебного столика в глубине помещения. Хильда ждала, чтобы появился метрдотель. Один из официантов поглядел на нее, потом кашлянул в кулак.

Хильда поставила сумку с покупками на пол у стойки и демонстративно кинула взгляд на книгу заказов. Там было записано ее имя, хотя и не совсем верно: Диплесси. Она громко и отчетливо сказала: "Эй!" Один из официантов взял меню и направился к ней через зал.

– А где сегодня Франсуа? – спросила Хильда.

– Он болеет, – сказал юноша.

– Я дю Плесси, вы меня не правильно записали в книгу заказов. Не проведете ли вы меня к моему обычному столику?

Юноша в голубом фраке непонимающе поглядел на Хильду.

– Снаружи. На углу террасы. На балконе, если говорить точно. Но вы почему-то называете его террасой. Там я обычно сижу.

– Пожалуйста, сюда, мадам, – сказал юноша, которого решительный тон Хильды привел в чувство. Хильда подхватила сумку и пошла за юношей через зал на балкон, где под полосатым тентом стояли четыре столика.

– Мой – последний, – сказала Хильда, когда он остановился у среднего. Усевшись за столик лицом к улице, она сказала:

– Я хотела бы выпить. Бренди "Манхэттен", пожалуйста.

– Со льдом?

– Льда не надо. В одном из этих бокалов, на ложке, знаете ли, – она пальцами очертила форму бокала.

Мальчик умчался. Хильда поставила на колени сумку и вынула книги. Она с удовольствием гладила обложки, разглядывала знакомые имена авторов, титульные листы, аннотации, переплет. Наконец она сделала выбор: "Герой в белом" Кэрри Энгельбарт Хоскинс. А Дж. Р. Минор можно будет приберечь на закуску.

Хильда нежно раскрыла выбранную книгу. Официант поставил перед ней бокал. С острым удовольствием Хильда взглянула на очертания Мэйн-стрит за перилами террасы и, не в силах больше ждать, прочла первое предложение:

«Эдвард Вотерхауз родился, чтобы быть полезным».

Вот оно!

«Остальные часто твердили ему об этом, и даже он сам признавал этот факт, говоря о себе: я чувствую себя счастливым, когда кому-нибудь помогаю. У другого человека подобное заявление прозвучало бы фальшиво, однако Эдвард Вотерхауз был исключительно правдив и за сорок четыре года его жизни близкие ни разу не услышали от него ни единого лживого слова».

Хильда пригубила бренди и продолжала читать дальше:

«Сорок четыре – да, столько лет было Эдварду, и годы оказались к нему благосклонны, добавив лишь морщин в уголках глаз да немного благородной седины на висках».

Наверное, таким и был Рен Ван Хорн, когда ему было столько же, подумала Хильда. Я сама не могла бы описать его лучше.

«У этого возраста много положительных сторон и лишь один недостаток. Доктор Вотерхауз подошел к тому пределу, когда мужчина может завести семью – если он вообще женится».

Видимо, этой самой Хоскинс еще не исполнилось сорока, подумала Хильда. Она "в легком раздражении", как сказала бы писательница, подняла голову от страницы и вновь взглянула на Мэйн-стрит. Напротив, за столиком у магазина деликатесов, сидела молодая женщина и что-то писала в блокноте, а рядом помещалась парочка бородачей в голубых джинсах. Из магазина вышел известный актер, и зеваки уставились на него. Рядом была витрина антикварной лавочки – самая маленькая витрина на всей Мэйн-стрит. Показалось ли Хильде, или там, за стеклом, мелькнул человек, о котором она как раз думала?

Возбуждение, охватившее ее, стало почти чрезмерным.

Хильда наклонилась вперед и не спускала глаз с витрины.

За выведенными на стекле буквами виднелся владелец магазина – лысый и толстенький. Доктор Вотерхауз испарился из головы Хильды, и она пробормотала:

– Ну пошевелись же, пожалуйста, – испугав официанта, который подошел принять у нее заказ. Официант и владелец магазина пошевелились одновременно, и она увидела, что седовласый мужчина за витринным стеклом действительно был Реном Ван Хорном. Стоя там и сопровождая свой разговор жестами, доктор выглядел еще моложе, чем час назад в своем кабинете.

– Хотите, чтобы я постоял около вас? – раздался неуверенный голос официанта откуда-то позади нее. Хильда взглянула на него, словно прося о помощи, и увидела, как еще один красногрудый зяблик безжизненно соскользнул с ветки карликового дерева и упал на асфальт.

6

И вы знаете, что пришло время для зеркала – не знаю, почему оно пришло, но все же – время пришло.

Доктор Ван Хорн отменил два назначенных на вторую половину дня визита и теперь задумчиво стоял в тесной комнате антикварного магазинчика.

– Это должно быть нечто особенное, – говорил он владельцу, который не знал его, но благодаря возрасту, манере держаться и роскошному белому полотняному костюму отнес его к категории хэмпстедских денежных мешков. – Совсем особенное, если вы понимаете, что я имею в виду, – Он улыбнулся, однако это не развеяло впечатления исходившей от него силы. – Я-то узнаю его, как только увижу, но это означает, что и оно, в свою очередь, узнает меня.

– Ну, – неуверенно сказал мистер Бандль, не зная, как отвечать на такое странное заявление, – есть несколько новых вещей…

– Да, конечно. Я уже искал такое. Я был в Редхилле два дня назад и заехал в Кинг Джордж, где есть несколько очень интересных антикварных магазинов, но ни в одном… Мне ничего не подошло. – Он пренебрежительно махнул рукой. – Ничего не подошло. То, что мне нужно, нам надо бы обсудить конкретно. Я расчистил пространство на стене у себя дома – к тому времени я даже не знал для чего – просто знал, что нужно снять кое-какие картины. Потом понял, что мне нужно: зеркало. Обязательно высокое и овальное.

Оно не должно быть новым. Новое никуда не годится.

Доктор Ван Хорн требовательно посмотрел на мистера Бандля.

– А сегодня я сидел в своем кабинете, и вдруг мне ни с того ни с сего пришло в голову, что у вас есть именно то зеркало, которое мне нужно. Разве это не удивительно?

– Ну конечно, это удивительно как раз потому, что сегодня мне доставили кое-какую мебель, которую я на прошлой неделе приобрел на аукционе, – сказал мистер Бандль, – и там как раз зеркало, такое, как вы описываете.

– Я знал это.

– Хм. Да. Очень необычно. Не пройдете ли вы за мной?

Доктор Ван Хорн кивнул и последовал за мистером Бандлем на склад в глубине магазина. Здесь была свалена неотполированная, неухоженная мебель: секретеры и бюро, письменные столы с обитыми кожей столешницами и обеденные столы красного дерева.

– Ну, я еще не оценил эти вещи, но думаю, что мы придем к некоторому… – Он вопросительно склонил голову набок и поглядел на доктора.

– О да. Разумеется, – Доктор перестал рыскать по заваленной мебелью комнате и уставился наверх, где виднелся кусок овального высокого зеркала в изысканной резной раме. – Вот оно. Я когда-то владел им.

– Вы владели им? Оно с того аукциона, о котором я говорил. Зеркало французское и датируется примерно тысяча семьсот девяностым годом, но, может, его сделали еще раньше. Мне кажется, большую часть этих вещей ввозили Грины. Теперь-то от них почти ничего не осталось.

– Я владел им, – сказал покупатель.

– Да, сэр, понимаю.

Когда они подошли поближе, чтобы взглянуть в помутневшую поверхность, в ней мелькнула какая-то тень. Мистер Бандль широко раскрыл глаза и наклонился, чтобы рассмотреть ее получше. Но она исчезла.

– Ага, вот. Оно меня узнало.

– Почистить нужно как следует, – пробормотал мистер Бандль.

Пэтси бедром толкнула дверь и занесла поднос в комнату, где лежал Лес в приятном окружении журналов, газет и тарелок с фруктами, отчетов фирмы и сложенного номера "Уолл-стрит джорнал". Он взглянул на нее – лицо у него было исхудавшим и небритым.

– Что это?

– Твой завтрак. Подсушенные тосты, брынза, апельсиновый сок.

– И это ты называешь завтраком? Брынзу?

Пэтси поставила поднос на прикроватный столик.

– Твоему желудку нужно что-нибудь помягче.

– О да, я знаю.., но… Боже, как насчет яичницы или чего-то в этом роде?

– Съешь это, и посмотрим, как ты себя будешь чувствовать. Через полчаса я должна встретиться с доктором Лаутербахом. Если, когда я вернусь, с твоим желудком будет все в порядке, я сделаю тебе яичницу.

– Я чувствую слабость.

– Ты и выглядишь неважно, – сказала Пэтси. Она села в кресло и оперлась локтями о колени, внимательно разглядывая Леса. – Если честно, ты выглядишь ужасно.

– Ты и сама выглядишь не лучше, – автоматически отозвался Лес, но в этом была и доля правды. Пэтси выглядела усталой – безнадежно усталой, как сказал бы более чувствительный, чем Лес, человек.

– С чего бы мне хорошо выглядеть? Я и чувствую себя очень плохо. И это никакой не грипп, Лес. Может, я должна сказать тебе, что думаю по этому поводу?

– Но ведь я болен, – возразил Лес. – Полгорода подцепило этот грипп.

– Я не имею в виду грипп. Я имею в виду наш брак.

Лес вырвал листок из блокнота, который валялся рядом с ним в постели, и медленно начал рвать его на мелкие кусочки.

– Вот и пример того, что я имею в виду. Ты даже не хочешь посмотреть на меня.

Лес отбросил клочки в сторону и устало поглядел на Пэтси.

– Дело в том, что мы словно вообще не женаты.

– Нет?

– У меня муж, который не разговаривает со мной, не хочет ничего делать вместе и вспоминает, что у него есть жена, лишь когда он болен настолько, что обделывается в штаны. По-моему, это не слишком напоминает нормальный брак.

– Я не согласен с тобой.

– По-твоему, это выглядит не так? Разве мы вместе делим все жизненные трудности? Мы ближе всего друг другу; когда ты прикидываешь, куда бы меня стукнуть. Тебе это нравится больше, чем заниматься любовью. Сам знаешь, что это правда. Ты охотнее бьешь меня, чем ласкаешь.

– О Боже, ты все валишь на меня. И хорошенькое же время ты выбрала – когда я настолько слаб, что не могу выбраться из постели.

Пэтси против своей воли начала раздражаться.

– Что толку обвинять тебя. Ты же все равно не поймешь.

Я не понимаю, зачем нам продолжать жить вместе!

– Ты не любишь меня? – спросил Лес.

– Я не знаю. С твоей стороны я особой любви не чувствую.

– Черт тебя побери, я же болен! – заорал Лес.

Пэтси поглядела на часы.

– О да, я знаю, ты идешь к этому Лаутербаху. Пойди, расскажи ему, какой я никуда не годный, а он тебе скажет, что ты должна меня оставить. Он тебя и за руки подержит, пока будет уговаривать.

– Я должна идти, – сказала Пэтси и встала.

– Напомни этому парню, откуда приходят деньги, – сказал Лес, приподнимаясь на локте и сбрасывая на поднос всю деловую переписку, – увидишь, как он быстро решит, что я все-таки на что-то годен.

– До свидания, – сказала Пэтси и пошла к двери.

– До свидания? Какого свидания? Ты просто уходишь, и все? – мрачно улыбаясь, спросил Лес.

– Не знаю, – почти закричала Пэтси, – но, по крайней мере, если я уйду, я не буду видеть, как ты угрожаешь оружием полицейским!

Лес тоже собирался повысить голос, но сдержался.

– Ты знаешь, почему это случилось.

– Да уж лучше, чем ты, – Пэтси закрыла двери и быстро спустилась по лестнице. Лес еще что-то выкрикивал, но она не обращала на него внимания. Пятнадцать минут спустя она медленно ехала по Мэйн-стрит в поисках места для парковки.

***

Вообще-то, Пэтси видела доктора Карла Лаутербаха только раз. Он консультировал в той же клинике, где была приемная Рена Ван Хорна. Когда Пэтси пришла сюда в первый раз, она долго ходила поблизости, не решаясь зайти, – сколько всего из своей обыденной жизни она сможет рассказать врачу? И насколько это поможет ей?

Пэтси словно увидела со стороны, как врач, точно часовщик, копается в ее мозгу.

Наконец она все же зашла в здание и взглянула на табличку на широкой дубовой двери. Она все еще имела в запасе пятнадцать минут. Так что она устроилась в приемной, и медсестра за конторкой улыбнулась ей. Казалось, она провела бездну времени, внимательно разглядывая сложенные на коленях руки.

На две минуты раньше назначенного времени низенький бородатый человек с суровым лицом отворил дверь кабинета и назвал ее имя. Он был примерно ее возраста, и Пэтси подумала, что, может, и моложе, несмотря на то что между бровями у него были глубокие складки.

– Прошу, – сказал он, проводя ее в комнату и сажая на кушетку.

– Я не хочу лежать, – сказала она. – Я хотела бы сесть.

В кресло.

– Куда хотите. Но я бы предпочел, чтобы вы воспользовались кушеткой.

Пэтси уселась на стул рядом с его столом.

– Почему вы хотели меня видеть? – спросил доктор Лаутербах.

– Я несчастлива! – выпалила она.

– Все несчастливы, – сказал доктор Лаутербах, и Пэтси подумала, что пришла зря. Как может этот мрачный пессимист помочь ей? – Лично я сейчас несчастлив, потому что вы уже заранее настроены против меня, миссис Макклауд, а ведь нам с вами придется сотрудничать.

Глубокие темные глаза психоаналитика встретились с глазами Пэтси, и она неожиданно для себя залилась слезами. Он уже знал о ней все, подумала она, просто проник к ней в мозг и увидел там всех: Леса, Мерилин Форман, бабушку – всех. Пэтси все плакала и никак не могла остановиться. Доктор Лаутербах ничего не говорил, и она продолжала всхлипывать в сложенные ладони, но через какое-то время почувствовала, что у нее камень с души свалился.

Все еще продолжая плакать, она встала и вышла из кабинета.

***

Она знала, что больше не вернется туда, и действительно так и не вернулась. Однако, странно напоминая этим Кларка Смитфилда, она выходила из дому как будто бы на прием к врачу, но на самом деле занималась совсем другой, более примитивной психотерапией – посещала картинные галереи Хэмпстеда или пила кофе в ресторане, перелистывая книжку.

Она гуляла по берегу, чувствуя себя такой же вольной и безответственной, как морская чайка, или ездила по вудвилльским магазинам одежды.

Обычно Пэтси не любила походов по магазинам, но в те часы, когда она предположительно должна была находиться в приемной у доктора Лаутербаха, она наслаждалась ими.

Но сегодня она не собиралась ехать в Вудвилл, равно как и не собиралась гулять по берегу. Ссора с Лесом, которая приняла непредвиденный оборот, все еще неприятно отдавалась в ней. Она и в самом деле не понимала, почему они с Лесом поженились. Возможно, оправданием было то, что она его любила, но теперь Пэтси думала: не была ли эта любовь просто нежеланием посмотреть правде в глаза? С тех пор как она увидела его целящимся в Бобо и двух других, ее уверенность в любви к мужу как-то поблекла. Она увидела его таким же злобным и беспомощным, какой была и сама в приемной доктора Лаутербаха, и ей уже было трудно думать о нем как раньше. Она поняла, что, если она не вернется к Лесу Макклауду, скучать по нему она не будет. Лес был словно умерший, который притворяется живым, хотя его никто не убивал, он убил сам себя – убил чувства и благородство, и чувствительность, потому что этого требовала его деловая жизнь.

"Спасибо, доктор Лаутербах", – сказала про себя Пэтси, заходя в магазин деликатесов.

Выйдя из него, она поставила на столик под тентом пластиковую чашечку с кофе. Мужчины за соседним столиком тщательно оглядели ее фигуру и ноги.

– Отвяжитесь, – сказала Пэтси достаточно громко, чтобы они ее услышали, и вынула из сумочки роман и свой дневник. Она отложила книжку в сторону и начала писать.

"Мужчины, с которыми я могла бы лечь в постель, – записала она:

– Ричард Альби, Бобо Фарнсворт, Алан Альда, – Пэтси развлекалась, – Джон Апдайк, Сэм Шепард". Пэтси заложила дневник ручкой, улыбнулась и стала глядеть на деревья, растущие на Мэйн-стрит. По улице поднимался Табби Смитфилд. Он не видел ее, он вообще никого не видел, потому что шел, наклонив голову, словно продирался сквозь ветви или брел по колено в воде. Она надеялась, что он не заметит ее, а пройдет мимо, но, когда он подошел поближе, она увидела, что у него несчастный вид, и сказала:

– Привет, Табби.

Он поднял голову и благодарно взглянул на нее. Потом застенчиво подошел ближе.

– Посиди со мной, – сказала она, указывая на соседний стул. Он сел и вновь поглядел на нее, на этот раз открыто, и Пэтси поняла.

– Ты опять, э.., путешествовал? – спросила она и взяла его за руку.

– Да, это подходящее слово, – ответил Табби.

8

Он старался как можно дольше избегать Норманов, зная, что тот парень, с которым они говорили, был вором, но после первого урока близнецы столкнулись с ним в коридоре рядом со школьной библиотекой. Из-за того что учителей не хватало, класс Табби поделили надвое, и одна группа, в которой был он и Норманы, должна была сидеть в библиотеке.

– Эй, Табс, – сказал Брюс, обнимая его за плечи. – Ты отлично держался. Не знаю, что ты там им наплел, но держался ты здорово.

– Я ничего не делал, – сказал Табби. Они отступили и пропустили остальных в библиотеку. Запах немытого тела Брюса можно было чуть ли не увидеть.

– Всегда лучше всего так и поступать, – сказал Брюс и начал подталкивать Табби к выходу из коридора. – Давай-ка выберемся отсюда. У нас остался только один урок, так что зачем тут торчать? Ничего интересного они все равно не скажут, потому что почти все дети больны.

– Наверное, – сказал Табби. Норманы всегда были более энергичны, чем он сам.

– Бобо про нас ничего не спрашивал? – сказал Дики.

– Эй, парень, не будь идиотом, Табс ничего не сказал, – отозвался Брюс. – Пошли отсюда, пока никто нас не засек, а? – Он потянул Табби за собой. – Бобо про нас ничего не говорил, верно, Табс? Никто про нас ничего не говорил.

– Нет. – Табби освободился из объятий Брюса, – Он подумал, что я просто иду домой.

Брюс похлопал его по плечу: "Наш человек!" Он распахнул заднюю дверь, и все трое оказались на дорожке, ведущей со школьного двора. Погода была сырой и тихой.

– Какая жалость, что случился этот грипп, – сказал Брюс, а Дики расхохотался.

Они обошли здание и подошли к стоянке автомобилей.

– Ты ведь не откажешься от пятидесяти баксов? – спросил Брюс.

– Не скажи, – ответил Табби. – Смотря что мне придется делать. Но ни в чей дом я не полезу.

– И не нужно, Табс, – сказал Брюс, – совсем не нужно.

Хочешь проехаться с нами в центр?

– Ладно. Но ничего общего с ограблением я иметь не хочу.

Брюс подмигнул Дику, и все они сели в машину.

– Нам нужно кое-что сделать в субботу вечером.

– Это с тем парнем, – сказал Табби. – Он ведь был тут сегодня утром, верно? Я видел из автобуса, как вы с ним разговаривали. Я ничего делать не буду.

– Я тебе оторву уши, – сказал Дики. – Ты, дерьмо.

– Табби, – сказал Брюс, – ты что же, не хочешь нам помочь? Дики вон как взволнован, а ведь еще четыре дня осталось.

Брюс вырулил со стоянки и завернул на холмистую пригородную улочку, на которой были дома в колониальном стиле с баскетбольными площадками и гаражами, автомобилями "вольво" и густыми живыми изгородями.

– Ты просто подумай об этом, Табби. Здесь же все застраховано, верно? Если они что-то и потеряют, им все возместят.

Теряют только страховые компании, а у них и так миллионы, парень, да у них столько денег, что они их правительству ссужают. Да и зачем им столько денег? Ведь люди как раз и платят им на тот случай, если их обворуют. Так что их можно грабить.

– Я не могу этого сделать, – сказал Табби.

– Мы с Дики дадим тебе еще по двадцать пять, – сказал Брюс. – И ты пойдешь домой с сотней баксов в кармане.

Табс, ты нам нужен. Без тебя все дело рухнет.

– Я не могу.

– Тогда я тебе уши пообрываю, – спокойно сказал Дики.

– Он и правда это сделает, – сказал Брюс. – Послушай, у нас еще четыре дня. Увидимся в школе в четверг или в пятницу, ладно? И ведь все, что от тебя нужно, – это сидеть в фургончике и следить, чтобы никто не подъехал. У тебя будет радиопередатчик, и, если ты кого-нибудь увидишь, ты нам скажешь. Но никто не подъедет. А мы поставим фургончик под деревьями, там его и видно не будет.

– Когда это должно произойти? – спросил Табби.

– В субботу узнаешь. Посидишь в фургончике этого мужика и получишь сотню баксов.

– Или я тебя с дерьмом смешаю, – сказал Дики. – Учти, Табс.

Брюс свернул на Мэйн-стрит.

– Хочешь коку или чего-нибудь еще, Табс?

Табби покачал головой. Он не представлял, как избавиться от Дики и Брюса, да так, чтобы они его не избили. Разбивать почтовые ящики – уже паршиво само по себе, но тут еще его втягивают в ограбление. Дики ухмылялся ему – от него тоже здорово воняло. Оба Нормана его изничтожат, это ясно. Они ему явно уши пообрывают – на пару.

Тут он увидел на улице автомобиль своего отца. Это было точно избавление – уж наверное отец сможет ему помочь.

– Выпустите меня, – сказал он.

– Ладно, Табс, – сказал Брюс. – Как скажешь. – Он остановил машину. – Домой собрался?

Табби кивнул, вышел из машины и почти что почувствовал себя в безопасности.

Когда Брюс укатил, Табби пошел по улице, заглядывая в окна. Отца не было ни в фотостудии, ни в ювелирном магазине Хэмпстеда, ни в винном магазине. Табби пересек улицу и заглянул в лавочки на противоположной стороне. Его не было ни в маленьком магазинчике Лауры Эшли, ни в "Детском мире", ни в "Одежде". Тогда Табби вновь перешел через дорогу и вошел в магазин Анхальта, где продавали бытовые компьютеры, камеры и канцелярские принадлежности. Он даже заглянул в отдел детской литературы, но Кларка не было и здесь.

И вообще, что его отец делает в Хэмпстеде? Сегодня он должен был быть в Вудвилле, потом в Пондридже и Маунт-Киско. Табби нерешительно переминался на плетеной циновке у входа в магазин Анхальта.

Если бы он подождал достаточно долго, он бы в конце концов дождался отца. Все, что от него требовалось, это посидеть в машине, и рано или поздно его отец откуда-нибудь да выйдет… Неожиданно Табби понял, что в машине он ждать не будет. Неисследованной осталась лишь одна витрина – зеркальное стекло, на котором красными буквами было полукругом выведено: "О'Халлиган". Это был единственный бар на Мэйн-стрит.

Табби вновь проскользнул между машинами и занял выжидательную позицию через улицу, напротив дверей бара.

Он стоял на перекрестке в переулке, ведущем к парковочной стоянке, и, если он прислонится к стене, для людей, выходящих из бара, он будет незаметен.

Ему не пришлось ждать долго. Через несколько минут после того, как он удачно укрылся в узком переулке, дверь к "О'Халлигану" отворилась и его отец вышел на яркий солнечный свет. Он неуверенно прошелся по тротуару и остановился в ожидании, глядя на двери бара.

– Ох, нет, – сказал Табби.

Вслед за Кларком из дверей вышла высокая женщина с черными волосами и яркой помадой цвета электрик. На ней была белая блузка без рукавов и свободные кирпичного цвета шорты – ноги у нее, как заметил Табби, были красивые.

Потом он увидел, что шея ее и запястья были в тяжелых золотых украшениях. Шерри Стиллвен по сравнению с ней выглядела как замарашка. Эта женщина была не так пьяна, как Кларк. Она взяла его под руку и что-то прошептала на ухо. Кларк пожал плечами, потом покачал головой. Женщина притворилась, что тащит Кларка обратно в бар, и Кларк выдернул руку. Женщина показала вверх по Мэйн-стрит, сказала что-то еще, Кларк кивнул. Они пошли вверх. Куда?

К Франсуа, чтобы еще немного выпить и пообедать, а после этого в какой-нибудь из норрингтоновских мотелей?

Табби глядел, как они идут по залитой солнцем улице.

Женщина то и дело останавливалась, чтобы поглядеть на витрины, – ясно было, что они давно знают друг друга. Ну разумеется, подумал Табби. Отец и не думал ходить на работу.

Он перебрался в "Четыре Очага", купил "мерседес", о котором так долго мечтал, и "трудился", проматывая денежки Монти Смитфилда.

Табби хотелось заплакать. Он вновь побрел вниз по Мэйн-стрит, глаза у него пощипывало. Неужели он и впрямь полагал, что отец поможет ему уладить дело с Норманами?

Ложь отца, с точки зрения Табби, была так велика, что словно распространилась на все вокруг – витрины, улицу. Ложь, ложь. Табби понимал, что отец его – конченый человек, и чувствовал себя конченым тоже.

Он добрался до большой каменной хэмпстедской библиотеки на углу Пост-роад и Мэйн-стрит, как раз перед мостом через Наухэтен. Ему нужно было где-то присесть и подумать насчет отца и Шерри. Табби отворил дверь и вошел в прохладную библиотеку.

Он прошел конторку и остановился перед длинным столом. Одна из сидевших женщин поглядела на Табби с любопытством. Он мрачно прошел мимо. Он надеялся, что сможет укрыться среди стоек с журналами, потому что ему казалось, что буквально все – эти женщины, старик за подшивкой газет, библиотекарша у каталожного ящика, даже маленький мальчик, который поднимался наверх, в детскую библиотеку, – все наблюдали за ним и знали о его позоре.

Помещение вдруг стало удлиняться и расширяться, черно-белые узоры на полу, казалось, поплыли, а круглые часы за столиком, наоборот, застыли, и черная секундная стрелка остановилась между цифрами 2 и 3 так, словно ее пришпилили к циферблату.

Обложки журналов начали медленно скручиваться, точно всплывающие водоросли или горящие листья.

Он стоял в этой меняющейся библиотеке, скорее удивляясь, чем пугаясь. Весь его стыд исчез. Ему померещилось, что стены медленно выгибаются наружу. В то же время Табби понимал, что и дрожащий пол, и выгибающиеся стены – это предупреждение. Что-то должно было произойти, он знал это. Библиотека наполнилась волшебным меняющимся светом.

Ноги сами вынесли его в исторический отдел. Там стояли два длинных стеллажа, между которыми был узкий проход. Табби ступил в этот проход и услышал, как вся огромная комната гудит точно гигантское динамо. В проходе было темно – на секунду Табби, окруженному стеллажами с книгами, показалось, что из-под ног у него поднимаются клубы коричневой пыли.

Что это?

В небе появился широкий луч света и стал удлиняться, точно складной телескоп.

– Значит, мальчик тут, – сказал голос у него за спиной.

Библиотечные полки исчезли, и он стоял (прятался?) за стеной деревянного дома. Ночь была полна звуков – он слышал треск огня, громкие проклятия. Где-то лаяла собака.

– Ты должен отправиться на Фэйри-хилл, парень, вместе с остальными.

Прятался, да. Табби вытянул руку и коснулся гладкого дерева. Ноги его утопали в цветах.

– Мастер Смит, – сказал голос, – ты что, хочешь получить пулю в спину?

Табби обернулся. Он боялся, что этот человек будет ему знаком, но нет – он увидел длинное, самонадеянное и слегка безумное лицо. По подбородку стекала слюна, зубы были крупными и белыми, а глаза – цвета некрепкого чая. Глаза были самым страшным на этом лице, потому что меньше всего напоминали человеческие: они мерцали, словно фосфоресцировали.

– Твой отец на британском тюремном корабле, мастер Смит, – сказал человек, – полагаю, ему осталось недолго страдать. И тебе тоже.

В руке у мужчины был длинный мушкет. Когда ствол оказался в шести сантиметрах от груди Табби, ружье выстрелило.

Табби упал на спину в заросли цветов за домом. Боли не было, только чудовищный удар. Над ним светились чужие глаза. Рубашка Табби была присыпана порохом и опалена.

Он не почувствовал боли, потому что умер. С некоторой поспешностью Табби вышел из лежащего тела и увидел, что у мальчика было не его лицо. Однако очень похожее.

– Двое на сегодня, – сказал мужчина, его подбородок блестел от слюны. – Фермер Вильямс и парень Смитов. Они больше никуда не пойдут.

Дух, или душа, или чем там был Табби, поднялся над мужчиной и мальчиком в опаленных одеждах. Небо освещали сотни красных огней.

Табби увидел перед собой длинный белый коридор, в конце которого пульсировал прозрачный свет, который пронизывали яркие краски. Этот коридор оживил его и успокоил – он понимал, что в конце его ожидают небеса, чистые, точно музыка, и прохладные, как морская вода. И он начал двигаться по направлению к пульсирующему свету.

Потом он пришел в себя. Он, лежал на боку в неудобной позе между стеллажами исторической секции библиотеки.

Одна из книжек валялась рядом с ним, открытая, переплетом вверх. "История Патчина", Д. Б. Бах.

– Сынок, – спросила одна из женщин за конторкой, – ты в порядке?

– Да, спасибо, – автоматически ответил Табби. Он встал на колени, голова его гудела. – Просто небольшая слабость.

Сам не знаю, что случилось.

Библиотекарша наклонилась и, вместо того чтобы помочь ему подняться, как он ожидал, взяла у него из рук книжку.

– Если ты из Милловского колледжа, мальчик, то ты должен быть в школе, – сказала она.

– Сегодня нет занятий, – сказал Табби, наконец поднявшись на ноги. – Грипп.

– Похоже, и вы его подхватили, – сказала библиотекарша. – Идите домой и ложитесь в постель, молодой человек.

Нечего болтаться тут и заражать остальных.

Крепко прижимая "Историю Патчина" к себе, она вернулась к своей конторке.

Табби спотыкался, словно после солнечного удара. Он поглядел через плечо – библиотекарша махнула ему, чтобы он уходил. Он вышел и присел на крылечке, ожидая, пока голова не перестанет кружиться. Он рассеянно подобрал длинный прутик и прочертил им в пыли линию.

Потом он увидел, что линия, которую он нарисовал, наполняется красной жидкостью – кровью, словно кровь скопилась под земной поверхностью. Он нарисовал еще одну линию своим прутиком, и она тоже наполнилась красным.

Эта кровь медленно переполняла углубление и наконец выплеснулась наружу, за его пределы. Табби Уронил прутик в красную лужу и в ужасе вскочил на ноги. Он завернул за угол и бессмысленно побрел по Мэйн-стрит. Когда он добрался до маленькой пиццерии, то увидел, что за столиком возле "Деликатесов" сидит Пэтси Макклауд и что-то пишет.

Если он повернется и уйдет, она подумает, что у него нет охоты с ней встречаться, но на самом деле он не хотел навязываться. Она выглядела такой хрупкой.., интересно, если она поставит на тротуар свою стройную ногу, выступит ли из-под асфальта кровь?

Медленно, шаг за шагом, думая о том, что его присутствие, может быть, сейчас нежелательно, он прошел мимо Пэтси, но тут услышал ее тихий, мягкий голос, споткнулся и чуть не упал от охватившего его чувства благодарности.

Он застенчиво поглядел на нее: она была такой же, как и он сам.

***

– Да, я видел его лицо, – говорил он Пэтси пятью минутами позже. – Это было странное лицо, точно морда бешеной собаки. Глаза его светились, будто кто-то держал перед ними зажженную спичку. Он даже не раздумывал особо, когда стрелял в меня, – просто выстрелил, и все.

– И лицо было тебе незнакомо?

– Я его раньше никогда не видел.

– И ты думаешь, что это мог быть Гидеон Винтер?

– Да, похоже на то, верно?

– Да, – сказала Пэтси, – похоже.

На миг наступило молчание. Табби, который понятия не имел, что думать о том, что произошло с ним сегодня утром, не представлял, о чем думает Пэтси. Судя по выражению ее лица, она могла обдумывать, что пора бы помыть автомобиль или купить новые чулки.

– Что за книгу ты держал? – наконец спросила она.

– Историческую книгу. "Историю Патчина". Ее написал кто-то по фамилии Бах.

– Похоже, нам нужно раздобыть такую же, – сказала Пэтси. – Я сделаю это. – Она улыбнулась. – Мы же не хотим, чтобы ты все время падал в обмороки в библиотеках.

Он постарался ответить на ее улыбку.

– Ты поглядел в прошлое, – сказала Пэтси. – Это интересно. Ты когда-нибудь заглядывал в будущее?

– Думаю, да, – сказал Табби, покраснев. – Один раз. Когда мне было пять. Понимаете, я увидел миссис Фрайдгуд. – Он покраснел еще сильнее. – Но в основном я вижу прошлое.

– А я никогда не вижу прошлое, – сказала Пэтси, – по-моему, мы дополняем друг друга.

– Просто не могу поверить, что мы сидим тут, напротив "Деликатесов", и говорим о таких вещах, – сказал Табби. – Если честно, я вообще не могу поверить, что мы говорим об этом. – Он покачал головой. – И еще кое-что. После того как я вышел из библиотеки, я увидел, что земля кровоточит.

Правда.

Пэтси задумчиво поглядела на твердый тротуар, и Табби вспомнил, как он гадал, выступит ли на нем кровь, если она упрется в асфальт ногой.

Но тут и он, и Пэтси резко подняли головы, потому что напротив, через улицу, закричала женщина. Тут все – клерки из магазина компьютеров, мистер Бандль из антикварного магазина, прохожие, бородатые парни за соседним столиком – вскочили и начали глядеть через улицу, пытаясь найти источник этих воплей.

Потом какой-то мужчина показал, а следом Пэтси и затем Табби тоже увидели ее. Худая пожилая женщина в просторной темной одежде стояла рядом с одним из столиков на балконе французского ресторана. Руки у нее были прижаты к глазам, а рот распахнут, точно пещера. Было удивительно, что она, такая худенькая, способна кричать гораздо громче, чем можно было себе представить.

Люди из ресторана выскочили на балкон, а Табби и остальные глядели на нее снизу. Он увидел, что из внутренних помещений на балкон выбежал его отец, но, прежде чем он успел добежать до женщины, она упала.

Табби знал, что она мертва, словно понимая, что ни один человек не может выжить после таких криков. Он увидел, как его отец склонился над женщиной. Хоть крики прекратились, он все еще слышал их. Потом он увидел, как его отец поднялся, прошел мимо мертвой женщины и перегнулся через перила: он пытался понять, что произошло.

Он поглядел на тротуар под балконом, на небольшую толпу перед магазинами компьютеров и деликатесов, перед антикварным магазином. Потом глаза отца остановились на Табби.

9

Хильда дю Плесси в ужасе наблюдала, как крохотная птица упала на тротуар. Аппетит у нее пропал – она не могла есть, пока зяблик, никем не замеченный, лежал внизу под балконом.

– Вы что-нибудь заказываете, леди? – спросил за ее спиной официант.

– О.., ничего, просто салат, – сказала Хильда.

– Просто салат? Какой салат?

– Любой. Цветная капуста. Помидоры. Шпинат. Мне все равно, дурень.

– Домашний салат, – сказал официант и пробормотал себе под нос что-то, что Хильда не расслышала, но, если бы расслышала, была бы очень недовольна.

В раздражении она восседала за столиком. Позабытый "Герой в белом" лежал за тарелкой с нарезанным хлебом.

Она больше не видела Ван Хорна за стеклом витрины антикварного магазина, хотя больше всего на свете ей хотелось встретиться с ним взглядом. Если бы он заметил, что она на балконе, он улыбнулся бы и помахал ей. Может, он бы даже окликнул ее по имени. А может, если бы он не был чересчур занят, он присоединился бы к ней за столиком. В мире Флоренс М. Хобарт такие вещи происходили постоянно.

В романах Флоренс М. Хобарт птицы ворковали, птицы щебетали и гнездились, птицы чертили свои письмена в рассветном небе, но, уж точно, птицы не падали мертвыми с деревьев. Хильда поглядела вниз на тротуар, надеясь, что зяблик мог улететь, пока она разговаривала с официантом, но он все еще был там – крохотное тельце, одно крыло у него было судорожно вытянуто.

Она подхватила сумочку и уже встала, собираясь уходить.

Но в витрине антикварного магазина появился доктор Рен Ван Хорн. Он нашел то, что искал, и уже расплачивался у кассы. Вот это был правильный ход событий. Это было как раз то, что нужно для Хэмпстеда, округ Патчин, солнечным июньским утром. Лучший городской врач покупает какую-то старинную вещь… Да, это было правильно, это было изысканно, как изысканной бывает мифология или художественная проза. В такие моменты, как сказала бы Флоренс М. Хобарт или Кэрри Э. Хоскинс, чувствуется дыхание вечности.

Хильда вновь расслабилась в кресле и решила подождать салата.

И лишь несколькими секундами позже доктор Ван Хорн появился в дверях антикварного магазина. Владелец придержал дверь, и он вышел на тротуар. Он нес большое тяжелое зеркало – машина его стояла как раз напротив магазина. В белом костюме и белой шляпе доктор напоминал героя кинофильма или знаменитого писателя, либо художника. Зеркало, хотя и большое, в его руках, казалось, не имело веса. Хильда помахала доктору рукой, с замиранием сердца надеясь, что он поднимет взгляд.

Доктор Ван Хорн подошел к своему автомобилю, осторожно поставил зеркало на асфальт и придержал его, свободной рукой открывая дверь автомобиля.

– О, доктор! – воскликнула Хильда.

Он поглядел вверх. Казалось, он не понял, откуда послышался ее голос.

– Доктор Ван Хорн! – И Хильда вновь помахала ему.

Он увидел ее за столиком террасы, однако не улыбнулся.

Его лицо, глаза не отозвались на ее приветствие. Он неожиданно показался Хильде чуть ли не зловещим.

Внезапно зеркало потемнело. До этого оно отражало деревья в кадках и ступеньки у входа в ресторан Франсуа, но затем оно совершенно непостижимо начало тускнеть и затягиваться туманом. Теперь оно было абсолютно черным.

Темнота была объемной, словно коридор в овальном проеме.

Хильда сжала пальцы. Она даже не дышала.

Что-то происходило внутри зеркала, она видела это. Во мгле темного коридора мелькнуло лицо. Она видела руки, глаза, зубы. Потом увидела крохотный кусочек Мэйн-стрит в запустении и упадке: здания покосились, тенты над витринами разодраны на полосы, на ступеньках – мусор. И оттуда, из этой разрухи, на нее смотрел доктор Ван Хорн. Уши у него удлинились, и мочки болтались у плеч, брови изогнулись, нос загнулся крючком, а зубы заострились. Хильда закричала, даже не осознавая, что кричит, и поняла, что не может остановиться.

Какая-то часть в Хильде понимала, что она привлекает внимание, что позорится у всех на виду, но крики все еще вырывались у нее из горла. Они были словно сбежавшие лошади и растаскивали ее по частям.

10

Когда Кларк Смитфилд наконец добрался до дома в этот вторник вечером, он был пьянее, чем обычно. Галстук у него съехал набок, а костюм весь измялся. Было около девяти часов. Табби и Шерри сидели в гостиной и смотрели вечерний сериал, который всегда показывали по вторникам, "Пистолет "МАГНУМ"". Они уже давно поели, а обед Кларка разогревался в духовке. Кларк с грохотом открыл входную дверь, и Шерри вскочила, но не отвела глаз от телевизора.

Секундой позже двери в гостиную отворились.

– Довольны, а? – сказал Кларк, усаживаясь на кушетку. – Уже разобрали меня по косточкам?

Шерри поглядела на него, потом вновь перевела глаза на экран.

– Ну конечно, – сказал Кларк.

– Хорошо провел день? – спросила Шерри.

– Просто замечательно. Ты, вонючая лгунья! Не притворяйся, что парень ничего тебе не рассказывал, – Кларк стащил с себя пиджак и бросил его на стул.

Шерри непонимающе поглядела на Табби, потом – на мужа.

– Дай мне выпить, – сказал Кларк.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что ты должна приподнять свою ленивую задницу и налить три сантиметра ирландского виски в стакан со льдом, а потом вложить этот стакан мне в руку, – это что, для тебя слишком сложно?

– Извините меня, – сказал Табби. – Я пойду к себе в комнату.

– Давай, убирайся, мерзавец, – сказал Кларк. – Торопился домой, чтобы рассказать ей, а?

– Что рассказать?

– Ну, ее зовут Беркли, и в ней примерно семь футов росту, и ей тридцать лет, и у нее такой здоровый рот, словно рыболовный крючок, а высокая такая она потому, что ноги У нее начинаются отсюда и не останавливаются, пока не дорастут до земли, а…

Двумя часами позже Шерри постучала к нему в дверь. Он знал, что она хочет сказать, поэтому весь дрожал, когда открывал ей.

– Бедняжка, – сказала Шерри. Волосы у нее были растрепаны, глаза распухли, а косметика расплылась по лицу.

Едва вымолвив это, она начала плакать.

– О нет, – сказал Табби, – пожалуйста.

Шерри прошла в комнату и села на постель.

– У него тут даже и не было работы. Он лгал с первого дня, – Она уже не плакала, а злилась. – Он встретил эту женщину примерно месяц назад. Он просто хотел таскаться по вечеринкам и тратить деньги. Я больше не могу жить с ним, Табби.

– Что ты собираешься делать дальше? – спросил Табби.

Он сидел на полу и глядел на мрачную, целеустремленную Шерри, которая была похожа на оракула, который вещает через грубо нарисованную маску.

– Я уже вызвала такси, – сказала она. – Я бы взяла машину, просто чтобы позлить его, но он уже ездит в ней по барам, потому что я оказалась такой сукой.

Она попыталась улыбнуться.

– Я хочу попасть на вечерний поезд в Нью-Йорк. Я возвращаюсь во Флориду. Я никогда не могла ужиться здесь, ты же знаешь.

– Я знаю.

– Ты можешь поехать со мной, если захочешь, – сказала Шерри. – Мы всегда можем как-нибудь устроиться. Я же работяга.

Теперь уж Табби чуть не плакал.

– Я люблю тебя, – сказала Шерри. – Я любила тебя с тех пор, как ты был худющим малышом в Ки-Уэст.

Табби больше не мог сдерживать слезы.

– Ты всегда был таким потерянным, – сказала Шерри и обняла его. Теперь они оба плакали. Табби вспомнил энергичную, уверенную в себе Шерри, которая нянчила его во Флориде. Он уткнулся лицом ей в плечо и плакал от жалости.

– Ты можешь отправиться со мной, – сказала Шерри ему на ухо.

– Я не могу, – сказал Табби. – Но я тоже люблю тебя, Шерри.

– Так будет лучше. – Она погладила его по затылку. – Я пришлю тебе открытку. Пиши мне иногда, Табби. Как писал дедушке.

– Я напишу.

– Позаботься о нем. Я пыталась, Табби. Я действительно пыталась, но если я останусь здесь, он убьет меня.

– У тебя хватит денег? – Глаза у Табби уже были сухими, но он по-прежнему прижимался щекой к ее плечу.

– На первое время – да. И я всегда могу найти работу.

Насчет денег я не беспокоюсь.

– Я пришлю тебе денег.

– Из карманных расходов?

– У меня есть деньги, которые я могу тебе послать.

– Позаботься лучше об отце. Кларку понадобится твоя Помощь.

Они услышали, как прозвенел дверной звонок, и Шерри обняла его еще крепче.

– Он лгал мне, – сказала она, – Это не из-за той женщины, Табби. Поверь мне, это очень важно. – Она поцеловала его в лоб. – Я буду скучать по тебе.

Он вышел за ней в холл. Она подхватила чемодан на верхней площадке, и они вместе спустились вниз.

У дверей он обнял ее, потом она села в такси и уехала.

Он знал, что больше никогда ее не увидит.

***

Все это могло случиться с Хильдой дю Плесси, даже если бы она и не сидела на балконе ресторана Франсуа, но то, что это случилось во вторник вечером, было прямым результатом ее пребывания там. Связь между тем, что случилось с Хильдой во вторник и с Ричардом Альби в среду, после смерти Хильды, была не слишком явной, но все же была. Опять же в данном случае, время, в которое произошли эти события, имело гораздо большее значение, чем сами события.

В среду утром Ричард приехал в контору Юлика Бирна, агента Сэйров в Хэмпстеде, и забрал у него ключи. Параллельно он выслушал целую лекцию от седовласого мистера Бирна:

– Обычно, мистер Альби, я никому не отдаю ключи до того, пока обе стороны не обменяются бумагами. Но ваше появление каждый вечер на телеэкране имеет некоторые преимущества. Все же, – он уперся толстым указательным пальцем в грудь Ричарду, точно это было ружейное дуло, – Сэйры и я будем считать вас ответственным за любой причиненный ущерб. Если по вашей вине произойдет пожар, вы обязаны будете выкупить дом. И, я полагаю, вы должны быть очень благодарны миссис Сэйр и ее сыну, которые настояли, чтобы формальности в данном случае не соблюдались.

Было ясно, что юрист приболел тем же гриппом: чувствуй он себя лучше, он бы с большей настойчивостью воспротивился благородству Сэйров.

– Я действительно искренне благодарен, – с чувством отозвался Ричард. – Должно быть, сын миссис Сэйр подумал, каково будет въезжать в дом, который воняет как аммиачный завод, поэтому он и дал мне ключи пораньше, чтобы я мог навести там порядок.

– Он подумал об этом, когда оценивал дом, – сказал юрист. – Мистер Барбах и я уже поговорили об этом.

Джон Барбах был юристом Альби и тоже участвовал в отчаянной битве за ключи.

Из офиса Бирна на Мэйн-стрит они отправились на Гринбанк и Бич-трэйл. Ричард мечтал побродить по своему новому дому – буквально положить на него руку, пощупать ткань занавесок и гладкость древесины оконных рам, провести хорошее освещение в прихожую и еще раз глянуть на потолочные балки. Осмотр дал ответы на многие его старые вопросы, но в то же время вызвал новые. Еще одна неделя ожидания была бы для него пыткой. Фэртитэйл-лейн, казалось, становилась все невыносимее с каждым прожитым на ней днем.

Он знал, что это отвращение к Фэртитэйл-лейн объясняется желанием начать "новую жизнь" в доме номер 32, Бичтрэйл, Гринбанк. Там была жуткая атмосфера, но только в физическом, кошачьем смысле. Едва Альби вошел туда, она, если можно так выразиться, напомнила о себе прямо с порога.

– Нам нужны противогазы, – сказала Лаура, кидаясь к ближайшему окну. И они отворили окна на первом этаже и на лестничных площадках.

Ричард начал стаскивать ковровое покрытие, выдергивая вколоченные в пол гвозди. Как и ковер в гостиной, оно было когда-то хорошим: крашеная шерсть с вплетенными в нее нитями китайского шелка. Но эти ковры не чистили с начала пятидесятых, подумал Ричард, и сейчас они были полны кошачьей шерсти. Запах исходил от них волнами, словно ковры выдыхали застоявшуюся мочу. Стыд и позор выбрасывать вещи такого хорошего качества, но Ричард знал, что даже после хорошей чистки вместе с этими коврами в дом каждым сырым утром будут возвращаться кошачьи призраки.

Постепенно он скатал их в толстый валик у подножия лестницы и поволок к двери. Похоже, старьевщик Гринбанка заработает на этом состояние. Уложив вонючие ковры рядом с въездом в дом, он вернулся внутрь. Лаура с ведром и тряпкой орудовала в кухне. Ричард занялся ковром в гостиной. Он с удовольствием заметил, что под ним оказался отличный дубовый пол. Доски были тщательно подогнаны друг к другу и гладко отполированы. Какой-то плотник из далекого прошлого вложил в этот дом душу, и Ричард был безумно благодарен ему.

Когда он скатал уже половину гостиного ковра, он уселся на гладкие дубовые доски и с удовольствием разглядывал резные потолочные балки. "Похоже, я полюблю этот дом, – подумал он. Он слышал, как в кухне Лаура тихо напевает за мытьем полов. – Он даже лучше, чем кенсингтонский дом".

Ричард поглядел сквозь грязное окно на верхушки кленов и сосен. Затем вместе с Лаурой приподнял с пола тяжелый ковер.

– Ты мне поможешь дотащить его до подъезда? – спросил он. – Погоди. Тут, в доме, не найдется какой-нибудь крепкой веревки?

Лаура вернулась с мотком шпагата, забытого в кухонном шкафу, а в глазах у нее застыло странное выражение. Ричард начал обкручивать веревкой свернутый в трубку ковер так, чтобы его можно было перекатить к выходу.

– Ты веришь в привидения? – неожиданно спросила его Лаура.

Ричард вытер пот со лба и посмотрел на нее, думая, что она шутит.

– Только по телевизору.

– Но ты же сам говорил, что дом пахнет точно кошачьи призраки? – Он кивнул. – Ну так я только что видела одного.

– Ты видела призрак кота? – Ричард поднял брови.

– Когда пошла за веревкой. Я не шучу, Ричард.

– Ты испугалась?

– – Нет. Скорее, была очарована.

– Как ты узнала, что это был призрак? На что он был похож?

– Он сидел на полке рядом с мойкой. Он был бледно-серый, очень симпатичный. Большой серый кот. Одна лапа поднята, словно он лизал ее. Когда я вошла в кухню, он поглядел на меня так, словно был доволен, что я здесь. Потом… – Лаура наклонила голову набок, и ее прекрасные волосы легли на плечо. – Вот тут ты мне не поверишь. Он растворился в воздухе. Пуфф! И все.

– Но ведь ты хочешь, чтобы я поверил этому, верно? – Ричард наклонился над скатанным ковром, пряча лицо.

– Ну, раз это случилось, то хочу.

– Как ты себя чувствуешь?

Лаура пожала плечами.

– Думаю, хорошо, но по-своему забавно. Словно дом приветствует меня.

– Да и психиатры – тоже, – сказал Ричард. Теперь он уже открыто усмехался. Лаура шутя замахнулась на него, и они оба расхохотались.

– Но это действительно случилось, – сказала Лаура. – Я это видела.

– Ладно-ладно, – сказал Ричард. – Но стоит поискать отпечатки лап на полке.

– Я сделала это, ты, умник, – сказала она и ушла в дом.

Все еще улыбаясь, Ричард поволок вонючий ковер через заднюю лужайку к дорожке. Уложив его рядом с первым, он вытер платком лоб. Казалось, что над двумя свертками парит нимб из кошачьей шерсти. К ладоням Ричарда также пристали кошачьи волосы. Он потер ладонь о грубую изнанку ковра, ощущая его плетение и узлы. Теперь он поможет Лауре домыть пол.., а завтра, когда они закончат с первой уборкой, он начнет смешивать свой волшебный эликсир, чтобы протереть им пол и лестницу.

Он обернулся, и сердце у него сильно забилось: через улицу, у каменной, заросшей плющом стены, стоял Билли Бентли и улыбался ему. Руки у него были сложены на груди, на затылок лихо сдвинута шляпа.

Билли развел руки, и на фоне зелени плюща блеснуло лезвие ножа.

– О нет, нет, – сказал Ричард, едва ли понимая почему.

Лицо у Билли было насмешливым. Он сделал шуточный выпад ножом. Огромный серый кот спрыгнул со стены и потерся о ноги Билли. Билли шагнул вперед и вышел из тени.

Ричард должен был удержать Билли вне дома – может, именно это и пытались сообщить ему повторяющиеся кошмары? Билли здесь не было, но нужно было не подпустить его к Лауре даже при том, что его здесь не было.

Ричард на секунду повернулся спиной к зрелищу крадущегося Билли Бентли, сжимающего в руке нож, прыгнул на заднее крыльцо, захлопнул двери и запер их на замок. Потом, тяжело дыша, повернулся, но Билли уже не было. Трава была примята – так, словно Билли, прежде чем исчезнуть, сделал несколько шагов.

Большой серый кот появился в поле зрения Ричарда, внимательно поглядел на него и постепенно растворился в зелени травы и темном асфальтовом покрытии.

– О Боже, – выдохнул Ричард. – Я схожу с ума. Билли Бентли и Чеширский кот.

– Что это? – спросил кто-то.

На дорожку вышел пожилой человек в кепке, голубой майке на широких костистых плечах и впалой груди, и застиранных коричневых штанах. Его черные баскетбольные ботинки шаркали по асфальту.

– Просто говорю сам с собой, – сказал Ричард. Старик казался знакомым, но Ричард не мог вспомнить откуда. Он хотел лишь, чтобы тот убрался прочь.

Старик остановился, выпрямился и упер руки в бока.

– Лучше делать это потише. А то вы можете напугать соседей.

– Может, вы и правы, – согласился Ричард. Сердце его начало стучать тише, возвращаясь к нормальному состоянию.

Старик продолжал стоять все в той же позе и вновь обратился к Ричарду.

– Думаю, мне лучше представиться, – сказал он. Голос у него был неожиданно молодым, чистым и звучным. – Меня зовут Грем Вильямс. Я живу через улицу.

Он помахал в направлении облезлого особняка в колониальном стиле, который находился на заросшей сорняком лужайке.

– О, Грем Вильямс, – сказал Ричард. Так вот почему старик выглядел таким знакомым. – Это вы собирались выступить перед комитетом, верно? А потом передумали.

– А потом передумал, – сказал Вильямс. – До чего же хорошая у вас память. Вместо этого я на пару лет сбежал в Англию. А там написал под псевдонимом несколько дурацких сценариев. Древняя история. Странно, что вы помните. – Теперь повадка Вильямса показалась Ричарду не такой дружелюбной, глаза у него блестели из-под козырька кепки.

– Я читал вашу книгу про алкоголизм. По-моему, здорово.

– Похоже, я потрясен. В самом деле читали? Порождение иной эры, вот что такое эта книжка. Нам тогда казалось, что нужно спиться, чтобы доказать всем, что у нас есть душа и чувства. Что-то в этом роде. Куча криминальной ерунды.

– Вроде Хэма, – сказал Ричард. Он все еще хотел, чтобы старик ушел, но в то же время рассчитывал показать Вильямсу, что поддерживает его.

– Думаю, владельцы баров не согласились бы с моей теорией, – Вильямс кивнул в сторону задней двери. – Похоже, там с вашей дверью борется беременная женщина.

– О, там закрыто. – Ричард повернулся и поднялся по ступенькам. Лаура дергала изнутри ручку и в раздражении колотила о дверь коленом. Верхняя часть двери была забрана стеклом, и черты лица Лауры за ним казались смутными и расплывчатыми.

Он отодвинул засов и крикнул ей:

– Поверни ручку.

Когда она наконец выбралась на заднее крыльцо, он сказал ей:

– Я видал твоего кота. А это наш новый сосед, мистер Вильямс. Он живет через улицу.

– Я подумал, что нужно пригласить вас обоих что-нибудь выпить на неделе, – сказал Вильямс. – Рад познакомиться, миссис Альби.

– И я тоже, мистер Вильямс, – сказала Лаура. – Ты видел его, Ричард? Кота?

– Котов тут больше не осталось, – сказал Вильямс. – Их отловили с месяц назад.

– Но мы оба их видели, – сказала Лаура. – У миссис Сэйр был большой серый кот?

– Двадцать больших серых котов. Я никогда не мог их различить. Понимаете, я знал Сэйров почти всю жизнь. Вообще-то, я был приглашен в клуб, когда Джон Сэйр застрелился.

Лаура положила руку на выступающий живот.

– Я совсем не хотел расстроить вас, миссис Альби, – сказал старик. – Все это случилось почти тридцать лет назад – в пятьдесят втором. Даже когда Бонни Сэйр превратила этот дом в кошачью гостиницу, все равно было понятно, до чего он красив. Кошек давно уже нет, но запах остался, я полагаю.

– А эта кошка – призрак, – сказала Лаура, и Ричард понял, что она мстит Вильямсу за рассказ о самоубийстве Джона Сэйра.

– Призраки, разговоры с самим собой, – сказал Вильямс, – и куда мы так придем? – Это было сказано небрежно, но Ричард видел, что на старика замечание Лауры произвело впечатление. Глаза у него были растерянные, и он поплотнее укутал горло белым шарфом. – Я думаю, в субботу вечером. Мы поговорим и о призраках, если хотите. Я подумал, что ваш муж может интересоваться историей этих мест, миссис Альби.

– Вы хотите сказать, из-за его матери? Из-за семейства Гринов?

– Да. Я рад, что вы уже об этом знаете. Я тоже из семьи основателей. И, разумеется, Пэтси Макклауд тоже. Интересно, что наши семьи вернулись сюда, ведь сколько лет прошло.

– Да, – сказала Лаура, – интересно.

– Ну, в нашей истории есть кое-какие интересные главы, – сказал Вильямс. – Приходите после обеда, если хотите. – Он пожал руку Лауре, потом Ричарду. – Наверное, вы хотите получить кое-какие.., объяснения? Я не знаю, может, это звучит слишком загадочно?

– Я принимаю все возможные объяснения, – сказал Ричард. – Вы знали моих родителей, мистер Вильямс?

– Я знал большую часть людей в Хэмпстеде в сороковые годы, – ответил Вильямс. Он вопросительно посмотрел на Ричарда. – Я немного знал Мэри Грин – она была милым маленьким созданием. У нее действительно было чувство долга. Отца вашего тоже я часто видел. У него были золотые руки, Майкл работал в домах по всему Хэмпстеду. Так он и Мэри встретил. Приятный был парень. Улыбчивый.

– Он работал в этом доме? – Ричард затаил дыхание.

– Не думаю. Но в большинстве домов по Хэмпстеду – да. Приходите в субботу, и мы поговорим об этом.

– Я постараюсь.

После того как Грем Вильямс медленно пошел обратно через улицу, Лаура сказала:

– Он не нравится мне, Ричард. У меня от него мурашки по коже. Я не хочу идти к нему в субботу.

– Я должен кое-что узнать от него, – сказал Ричард. – Знаешь, я и в самом деле увидел серого кота. – Он хотел перевести разговор и внимание Лауры с их нового соседа.

Вильямс, казалось, подвел черту под появлениями Билли Бентли и серого кота, и Ричарду все время казалось, что он тоже вот-вот растворится в воздухе, – Я тоже видел, как кот исчез.

– Так что больше не шути насчет психиатров.

Ричард сказал "нет" и покачал головой. Он знал, что Лаура, как и он, вспомнила про Пэтси Макклауд.

– Ты почувствовал, что кот приветствует нас? – спросила Лаура.

– Не уверен, – ответил Ричард. – Может, мне он и не так уж рад.

11

Этой ночью Ричарду Альби приснилось, что он несет по дому Сэйров старый тяжелый меч. Была ночь, и дождь барабанил по крыше. Меч слабо мерцал в сумерках. Ричард вышел из кухни и прошел через пустую столовую. Стены казались ему ободранными, а под ногами было что-то мягкое и прогнившее. Большой кот с интересом наблюдал, как Ричард тащит меч через пустую гостиную. По оштукатуренным стенам змеились трещины. В полу чернели дыры. Ричард открыл переднюю дверь и вышел на крыльцо. Окрестности были зелеными и влажными. Ричард шагнул с крыльца и под дождем прошел на середину лужайки. Меч, казалось, весил, как взрослый мужчина. Ричард с трудом поднял его над головой и с силой опустил. Меч врезался в мокрую землю. Из-под лезвия потекла кровь, она залила Ричарду ботинки и манжеты брюк. Ручей крови сбежал с холма и достиг дерева на границе участка. Ричард вогнал меч еще глубже в землю, и ярко-алая кровь, артериальная кровь, забила из-под нее с такой силой, что забрызгала крышу.

12

Годы назад полицейский Ройс Гриффен получил работу, которую он возненавидел, но во время дополнительных дежурств из-за эпидемии гриппа он работал, как, по его мнению, и должен был работать полицейский, управляя патрульной машиной. Он с удовольствием сидел за баранкой во время восьмичасовых дежурств, понимая, что, когда все закончится, он вернется к своей обычной, рутинной работе.

Хуже было, когда он возвращался в дежурку. Если он при этом натыкался на Турка, тот издевался над ним, пытаясь развеселить остальных полицейских. "Эй, Ройси-Войси, – хихикал Турок, завидев его, – а сегодня ты разве не ездишь по домам? А что ты сделаешь, если тебе отворит бабенка в ночной сорочке? "Офицер Ройси-Войси к вашим услугам, мадам", – вот что ты ей скажешь? А личную пушку ты ей не покажешь?"

При этом Турок многозначительно закатывал глаза: "Эй, мэм, я покажу вам, что надо сделать, чтобы плохой дядя не пришел сюда, если он вам не нужен".

К сожалению, Ройс Гриффен едва дорос до официального минимума роста офицера полиции – пять футов шесть дюймов – и весил лишь сто сорок фунтов, иначе он набросился бы на Турка прямо в дежурке. Но остальные полицейские знали, что Ройс изничтожит любого, кто посмеет засмеяться. Лицо его стало почти таким же красным, как и его волосы.

– Кончай, – сказал он.

– Да, Ройси, – ответил Турк и удалился.

О Боже, до чего же он ненавидел эту работу! Если бы он все еще был женат, он, вернувшись домой, пожаловался бы, как его раздражают эти провонявшие мылом домохозяйки, как над ним издеваются, потому что он меньше всех ростом, и почему он делает работу, которую в других участках обычно выполняют женщины. Но жена оставила его после трех лет совместной жизни, безуспешно пытаясь прожить на зарплату полицейского. Ройс не обвинял ее, он и сам с собой развелся бы, если б мог.

Он получил эту работу из-за увеличения количества грабежей в последние три года, а убийства Стоуни Фрайдгуд и Эстер Гудолл показали, что работал он понапрасну. Два года он стучался в двери, представлялся и консультировал домовладельцев, как предотвратить ограбления. Он исследовал дверные замки, запоры на окнах, проверял сигнализацию, давал советы – все это доводило его до безумия. Дело в том, что, если вор захочет проникнуть в дом, он все равно туда проникнет. Не помогут ни мудреные дверные запоры, ни свирепый мастифф, ни ультразвуковые лучи, которые через регулярные интервалы времени пронизывают комнату. Сигнализация внезапно выходит из строя, собака крепко спит, а люди забывают запереть двери. Вся его жизнь была напрасной тратой сил. В любой из проверенных им домов с легкостью проникла бы даже девчонка из скаутского отряда.

За два года до этого он разделил город на квадраты, а потом каждый квадрат – еще на квадраты. Сейчас он находился в секции 3 третьего квадрата, которая располагалась в нижней части Гринбанка и включала Маунт-авеню и весь участок до Хиллхэвена. Обычно Ройс Гриффен был рад оказаться внутри шикарных домов, но сейчас, выполняя свою ненавистную работу, он чувствовал себя точно слуга – эти огромные дома с их изысканным убранством напоминали ему обо всем, чего он лишился, став офицером полиции. Со времени развода Ройс делил верхний этаж жилого дома неподалеку от стоянки трейлеров с еще одним разведенным полицейским.

Его вторым визитом этим утром был большой белый дом, выходящий на Грейвсенд-бич, который он видел уже несколько лет, не зная, кто там живет. Почтовый ящик тоже не давал ответа на этот вопрос – на нем была одна лишь цифра 5. Ройс въехал в ворота. Он даже и не представлял себе, какой большой участок окружал дом: он ехал словно по парку. Дорога петляла меж деревьев, потом свернула к дому над крутым обрывом.

Лужайка была заросшей, что для такого места выглядело нетипично. Должно быть, Бобби Фрица свалил грипп, подумал Ройс. Там и сям на фоне зелени сверкали желтые пятна одуванчиков.

Ройс подъехал к парадной двери, выбрался из своего патрульного автомобиля и позвонил. Он поправил кобуру, сдвинул фуражку на затылок и расправил плечи, чтобы казаться как можно выше. Начнем все снова, уныло подумал он.

Дверь открыла пожилая женщина в белой униформе. Она выглядела одновременно сердитой и расстроенной, и когда он внимательно поглядел на нее, то понял, что она плачет.

– Доброе утро, – сказал он. – Я – офицер Гриффен из хэмпстедской полиции. Хозяйка здесь?

– Пуфф! – сказала она. – Никакой хозяйки тут нет.

– Ну ладно. Моим особым поручением является предотвращение ограблений. Могу ли я отнять немного вашего времени и проверить замки, системы сигнализации и так далее, чтобы дать рекомендации по их улучшению? Здесь, в Хэмпстеде, как вы знаете, у нас в среднем происходит два ограбления в час. – Все это Ройс помнил наизусть и произносил не задумываясь. Он глядел не на экономку, или горничную, или кем там она была, но на дверной замок. Обычный йельский замок.

– Доктор, – сказала женщина, отворачиваясь от него, – это офицер полиции.

В глубине холла в дверях появился стройный человек в белом костюме. Он улыбался и был завораживающе красив.

Ройс постарался еще чуть-чуть выпрямиться.

– Да-да, Мюриэл, – сказал мужчина, подходя ближе, – мы должны провести офицера в дом. Дайте ему чашку кофе, пожалуйста.

– Нет, спасибо, сэр, – начал было Ройс, но домоправительница прервала его:

– Я всегда подавала кофе вашим гостям, доктор.

– Разумеется, Мюриэл, – сказал доктор. Он, улыбаясь, протянул Ройсу руку. – Приятно познакомиться, офицер.

Мюриэл исчезла в холле.

– Мне пришлось сказать ей, что я увольняю ее, – доверительно сообщил доктор. – Я скоро перестану заниматься своей практикой, так что мне необходимо будет сократить расходы. Я рассчитал даже садовника. – Он притронулся к локтю Ройса. – Но не забивайте себе этим голову, юноша.

Вы ведь пришли мне рассказать, как отпугнуть грабителей?

– Да, сэр. – Ройс показал на йельский замок и выдал свою заученную речь насчет дверных запоров и пружинных замков.

– Хороший замок – вот лучшая защита, – сказал он. – Мы можем осмотреть ваши окна и остальные двери, сэр?

– Прошу, – сказал доктор. Он проводил Ройса в гостиную, где были два окна с навесными крючками, и в кухню.

Дверь, выходящая во внутренний дворик, тоже запиралась на один простой замок. – Судя по тому, что я уже видел, – сказал Ройс, – в доме довольно много ценных вещей. Вы никогда не думали поменять дверные замки, сэр?

– Я живу здесь всю жизнь, – сказал доктор, – и знаю всех в городе. Никто не попытается проникнуть сюда, верно ведь?

Теперь он вел Ройса назад через столовую.

– О, здесь прекрасно, – сказал Ройс. Комната огромными окнами выходила на море, по воде скользили парусные яхты, а вдали в туманной дымке виднелся Лонг-Айленд. В самой комнате было футов сорок длины. Самый большой восточный ковер из всех, которые он видел, застилал пол, уставленный мебелью, роялем, растениями в кадках и скульптурами. Большая часть скульптур изображала женщин. Ройс склонился над маленькой статуей танцовщицы: "Дега". Звучало это очень дорого и очень по-французски. На противоположной стене висели картины и зеркало в причудливой раме, – Думаю, что многие грабители хотели бы попасть сюда, У вас есть сигнализация?

– О, однажды я пробовал наладить ее, – сказал доктор, но Ройс неожиданно начал с трудом различать его голос.

Что-то было не так – должно быть, он все-таки подхватил этот грипп. Казалось, что голос доктора уплывает чуть в сторону, как радиоволна. Красивая комната, в которой они стояли, неожиданно увеличилась до размеров авиационного ангара, свет потускнел, потом приобрел блестящий розовый оттенок. Неожиданно Ройс почувствовал, что ему трудно стоять – комната была такой большой, что грозила поглотить его.

Когда у него за спиной появилась Мюриэл с чашкой кофе, он безмолвно взял ее. Доктор все еще что-то говорил, но Ройс слышал лишь неразборчивый шум. Кофе вонял точно помои.

Он поглядел на стену, где висели залитые солнцем чужеземные пейзажи, и зеркало неожиданно начало мерцать и плавиться. По его поверхности пронеслась вспышка молнии.

Он был в зеркале. Он, рыжеголовый карлик. Рот у него кривился, глаза выпучились. Он был необычайно уродлив – тролль, вырядившийся в полицейскую форму.

– Так что в конце концов я решил ничего не предпринимать, – сказал доктор. – Я просто положился на порядочность остальных, но я запираю двери на ночь и включаю освещение во дворе.

– Да, – сказал Ройс. Ему нужно было выбраться из этого бесконечного, ужасного места. Его уродливое "я" в зеркале гримасничало в ответ и пролило на пол кофе из чашки. Доктор взял чашку из его руки и проводил до входной двери.

Как только они оказались в холле, Ройс услышал за дверью шепот десятка голосов, гудение миллионов мух.

Доктор сказал:

– Уверен, я воспользуюсь вашим предложением.

– Надеюсь, – Ройс безумно хотел убраться отсюда.

Доктор улыбнулся и закрыл парадную дверь.

На обратном пути Ройс чуть не врезался в дерево.

ДРК – разумное облако – быстро довело его до безумия.

Его чувства странно исказились: он слышал музыку, когда по радио были слышны одни лишь переговоры полицейских, он чувствовал тяжелый, душный запах, исходящий от его собственных ладоней, и он по-прежнему казался себе маленьким уродцем.

Его третий визит прошел нормально. Рот его сам произносил привычные фразы ("Выполняю специальное поручение, мисс, я советовал бы вам проверить то и это"), и он выбрался из дома, не испытывая никаких необычных ощущений.

Но в четвертом доме он потерял самообладание. Он сидел за складным столиком на террасе, а хозяйка дома сидела напротив, потягивая чай со льдом. Он знал, что это чай со льдом, потому что видел, как хозяйка доставала его из холодильника. Но тут реальность исказилась, он вновь почувствовал себя уродом, а у хорошенькой хозяйки волосы потускнели и растрепались. Он чувствовал запах виски, исходящий из чашки, зажатой в ее руке, и ощущал, что ноги у него упирались во что-то мягкое и жуткое – мертвое животное? Он увидел, что тыльная сторона рук миссис Кларк поросла густой темной шерстью.

– Простите, – сказал он, поняв, что остановился посредине фразы.

"Ноги мои – крюки и запоры,

Руки – крюки и болты", –

пропела миссис Кларк надтреснутым голосом.

Ройс заорал в панике и отвращении – он поглядел вниз и увидел, что пол на террасе был покрыт огромными мертвыми пауками размером с кошку. Миссис Кларк встала.

Спина у нее была сгорблена, губы отвисли, обнажая гнилые пеньки.

"Отвори мои запоры, поцелуй мои болты,

И тогда я выйду замуж за тебя", –

пела миссис Кларк. Она плеснула в пауков виски, и их жирные тельца задрожали. Вниз по стенам поползла коричневая слизь.

– Простите, – повторил Ройс. – Я паршиво себя чувствую. Лучше я пойду.

Огромный черный паук, которого миссис Кларк оживила при помощи виски, пополз к его ноге. Стены дома были слеплены из грязи и оползали вниз. Лицо миссис Кларк тоже сползло к подбородку – и она была сделана из грязи.

Ройс убежал – если бы он остался, его бы засосала серая трясина и он не выжил бы. Он помчался, огибая наружную стенку дома. Невидимая серая толпа хохотала над ним: над его страхом, его неуклюжестью. Наконец он обнаружил свой автомобиль и даже умудрился завести его. Он поехал по Маунт-авеню и свернул налево, на Бич-трэйл.

Поворачивая в панике на Пост-роад, он чуть не съехал в кювет. Воздух пожелтел, и огромный желтый паук размером с пикап полез из кювета к патрульной машине.

Ройс заорал, выкрутил руль и отправился назад, в полицейский участок.

Старое здание участка не изменилось – здесь с Ройсом ничего худшего, чем издевательства Турка, приключиться не могло. Он уселся в чистой крохотной дежурке и написал липовый рапорт о сегодняшних визитах. Он заполнил отчеты и, чтобы убить время, спустился вниз и расстрелял мишень в подвальном тире.

Потом опять пошел наверх, в дежурку.

– Эй, Ройс! – прокричал ему Бобо. – Встретил сегодня какую-нибудь красотку?

– То-то и дело, – пробормотал Ройс. Он вспомнил сползающее к подбородку лицо миссис Кларк.

– А выглядишь ты не таким уж распаленным, – заметил Бобо. – Ты что, подхватил этот грипп?

– Нет. Я в порядке.

– А, Ройси-Войси, – завел свою песню Турок. Он вошел в дежурку, воняя пивом, в рубашке, заляпанной кетчупом, – Позвольте, я позвоню в звоночек, леди. Разрешите, я нажму на кнопочку.

Ройс уставился на Турка и увидел труп, который уже три недели как разлагался. Тело избили то ли до, то ли после смерти, и от ран отставала гнилая, сморщенная кожа. Глаза были темно-коричневыми, а кожа со лба сползла, обнажив бесцветную кость.

– О Боже! – сказал Ройс. Он встал. Больше никто не видел, что Турок выглядит хоть сколько-нибудь необычно.

Значит, он сходит с ума.

– Расскажи нам, как ты сегодня повеселился, – сказало жуткое подобие Турка.

– Я ухожу отсюда, – сказал Ройс и пятнадцать минут просидел в своей машине, перед тем как включить зажигание. Этой ночью он не патрулировал Гринбанк, если честно, он вообще не работал. Он заехал в тупиковую аллею в районе Меррит-парка и просидел там в машине с закрытыми глазами. Он все еще видел миссис Кларк и все еще вспоминал о большом овальном зеркале в белом доме на Маунтавеню.

13

На следующее утро Ройс Гриффен пришел в полицейский участок рано. Он сидел в пустой комнате, пока не подошли остальные. Томми Турок появился явно после чудовищной попойки, он выглядел еще хуже, чем обычно, и вонял дешевым виски. Один глаз у него заплыл. На утреннем сборе, когда все собрались, Ройс с ужасом оглядывался вокруг: капитан и почти все полицейские тоже были мертвецами. У некоторых в их форменных рубашках зияли аккуратные пулевые отверстия, остальные, как и Турок, погибли от рубленых ран. После того как всех отпустили, Ройс заехал в знакомый тупик и, дрожа, отсидел там восемь часов.

Под конец смены он зашел в туалет в участке и заперся в кабинке. Похоже, что-то бродило внутри, и он еле-еле успел стащить штаны. Когда он присел над унитазом, жгучая боль немедленно сменилась облегчением. Но боль тут же возобновилась. Она была такая сильная, что он едва не заплакал.

Он поглядел вниз, на мошонку, которую жгло точно огнем, и завопил от ужаса: вся мошонка была покрыта красными, точно его волосы, крохотными пауками. Часть их шевелилась в унитазе, часть ползла в стороны. Он подхватил штаны, выскочил из туалета и с трудом заставил себя пройти по коридору не спеша.

Очутившись в своем патрульном автомобиле, Ройс запер все дверцы, потом вытащил из кобуры "смит-вессон". Ему пришлось удерживать револьвер обеими трясущимися руками. Он снял его с предохранителя, прошептал: "О Боже!", засунул дуло в рот и откинулся на переднем сиденье. Потом нажал курок, и содержимое его головы обрызгало спинку сиденья и потолок машины.

14

В пятницу утром братья Норманы возникли по обеим сторонам Табби, когда он вынимал книжки из своего шкафчика. Их не было в школе ни в среду, ни в четверг, и Табби надеялся, что Брюс уговорил Дики освободить его от роли грабителя. В конце концов, именно Брюс не настаивал, когда он отказался крушить свой собственный почтовый ящик, ведь верно?

Но от них по-прежнему исходил резкий запах насилия, а первые слова Брюса показали, что близнецы еще не отказались от своих планов насчет Табби.

– Думаешь, куда потратишь свою сотню, Табс?

Табби покачал головой.

– Табс, – выдохнул Дики.

– Мы подберем тебя завтра вечером, – сказал Брюс. – Около десяти. И не говори никому, куда ты собираешься и с кем, ясно?

– Я не хочу это делать, – сказал Табби.

– Ну конечно хочешь, – сказал Брюс. – А знаешь, что парни во Вьетнаме носят отрезанные уши как ожерелья?

Дики усмехнулся.

– Держись нас, Табс, – сказал Брюс. – Мы – друзья.

– Ага, – сказал Табби. – В десять.

Он пошлет сотню долларов Шерри и потом больше никогда не будет иметь дела с близнецами Норманами.

15

Спустя шесть часов в ту же пятницу Ричард Альби вешал новые занавески. Он отворил окно, и коричнево-золотистые полотнища легли складками до самого пола. Запах кошек миссис Сэйр в гостиной уже был трудноразличимым.

Еще одна хорошая уборка и проветривание – теперь, когда он избавился от старых ковров, – и кошачьи призраки исчезнут из дома.

Он услышал шаги Лауры, которая спускалась по лестнице, еще миг, и она отворила дверь в гостиную.

– Я еще раз вымою пол, – сказала она, – и отдохну немного. Как дела с окнами?

– Осталось одно. Еще работы минут на сорок. Когда закончишь свои дела, приходи, составишь мне компанию.

Несколькими минутами позже Лаура вновь заглянула в гостиную.

– Эй, Ричард, я вот тут думала…

– Да? – Он обернулся, оставив тяжелую ткань свешиваться с новой блестящей струны.

– Если ты действительно хочешь пойти в гости к этому старику, я не возражаю. Честно. Я просто уйду спать пораньше. – Она улыбнулась. – Только потому, что ты был таким милым и притворился, что тоже видишь этого кота.

– Я не притворялся.

Голова Лауры исчезла из дверного проема, и Ричард вернулся к работе. Он поплотнее натянул струну, так, чтобы она не прогибалась, подвигал занавеси взад-вперед, чтобы убедиться, что они легко ходят, и наконец, распределил и зафиксировал тяжелые складки. Он вновь подвигал занавески – все было в порядке. Еще три дня работы, и он приведет в порядок все окна в доме. В понедельник он и Лаура подпишут бумаги в конторе Юлика Бирна, и сердца юристов смогут биться спокойно.

Он нарочно старался не думать о Билли Бентли: этого просто не было.

Затем на миг, по непонятной причине, Ричард увидел, как на лужайке перед домом появляется кладбище, увидел, как раскрываются могилы и взлетают в воздух могильные плиты, увидел, как землю покрывают скелеты и обломки костей. Словно сама земля корчилась в муках саморазрушения, вышвыривая на поверхность камни, кости и тучи песка. Он покачал головой. О Боже! Билли Бентли, покойся в мире!

Потом он перешел к следующему окну. Руки у него дрожали.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОСНОВАНИЕ

"Будь счастлива, моя любовь, прощай и не грусти".

Роберт Бернс

ГЛАВА I

ПЕРВЫЙ ПОРОГ

1

Большую часть недели Пэтси и Лес Макклауды избегали друг друга, поскольку у каждого было свое собственное представление о том, что между ними произошло. Пэтси не хотелось препираться с Лесом, она была рада возможности спокойно посидеть и обдумать все, что произошло между ними в то утро, когда она повстречалась с Табби у "Деликатесов". Лес же, начиная со вторника, выглядел несчастным и обиженным и избегал встречаться с ней взглядом. Он думал, что таким образом он сможет заставить ее чувствовать себя виноватой в случившемся – ведь в прошлом такая тактика имела успех. Однако Пэтси больше не испытывала чувства вины – пока он болен, она будет о нем заботиться, но она вовсе не собиралась посвятить этому всю жизнь. Когда она глядела на обиженного, заросшего щетиной мужчину, лежащего на их супружеской постели, она видела не мужа, но пациента – именно такого к себе отношения он и требовал на протяжении всей их совместной жизни. Если мужчина полагал себя крутым бизнесменом, ему нужно было подыгрывать и уверять его, что он такой и есть, если он ощущал неуверенность, то справлялся с этой неуверенностью, иногда поколачивая жену, и нужно было без звука сносить побои; а если он приходил домой, наложив в штаны, точно малолетний ребенок, то было совершенно ясно, что после болезни он начнет активно восстанавливать свой утраченный имидж.

В субботу Лес валялся в постели, а Пэтси расположилась в соседней комнате с библиотечным экземпляром "Истории Патчина" Д. Б. Бах. В одиннадцать тридцать Лес заглянул в комнату и спросил:

– Как насчет ленча?

Она сказала, что не хочет есть.

– Как насчет моего ленча?

– В холодильнике наверняка есть какая-то еда.

– О Боже! – сказал Лес и хлопнул дверью.

Два часа спустя он снова заглянул в комнату. Кулаки у него были стиснуты, глаза сверкали.

– Ты что, хочешь начать все снова?

– Я просто хочу побыть одна, – сказала Пэтси.

– Ладно. Я иду на гольф. Сиди одна, если хочешь и дальше вести себя как обиженный ребенок.

Табби и Кларк Смитфилды провели эту субботу в мрачном молчании. Кларк пытался объяснить сыну, что вина во всей этой истории лежала на Шерри, что ее неприятие Хэмпстеда и Коннектикута вытолкало ее из дома, и Табби видел, что Кларк и сам верит в это.

– Мы справимся, парень, – сказал Кларк. Был полдень, и он смешивал себе вторую порцию выпивки. – Без нее нам будет даже лучше.

Весь день они смотрели телевизор. В шесть Кларк поехал в итальянский ресторан на Пост-роад и вернулся с огромной пиццей. Они молча посмотрели новости на центральном канале, затем – местные новости и начало субботнего вечернего кинофильма "Из России с любовью". Табби все время поглядывал на часы. Стемнело, и в библиотеке дома "Четыре Очага", в которой почти не было книг, сгустились сумерки.

– Папа, – спросил он, – ты не собираешься устраиваться на настоящую работу?

– У меня есть работа, – сказал Кларк. Он потягивал ирландское виски и не глядел на Табби. – Я могу начать работать, как только захочу.

– Но ведь у тебя нет работы, – сказал Табби. – Сейчас нет.

– Я же сказал, что начну работать, верно ведь? – сказал, не глядя на него, Кларк.

Табби встал и вышел из комнаты. Когда он оставался наедине с отцом, ему казалось, что он смотрит на утопающего. Какое-то время он постоял на крыльце. Деревья Гринбанка и Эрмитаж-авеню обнимали лужайку "Четырех Очагов" и шли дальше, на тихую улицу. Над ними виднелись бездушные звезды. Табби спустился по ступенькам, уселся на траву и стал ждать близнецов Норманов.

2

Тем же вечером, вскоре после половины десятого, Ричард Альби был у дома Грема Вильямса. Когда он выбрался из машины, он обернулся, чтобы поглядеть, как смотрится с улицы старый дом Сэйров. Дом уже выглядит лучше, подумал он, и кажется обитаемым. Дома, как дети и животные, расцветают от любящих прикосновений. То, что он видел Билли Бентли, больше чем когда-либо казалось ему лишь иллюзией. Теперь он был рад, что не сказал Лауре, которая сейчас лежала в ненавистной водяной постели, читая роман Джойс Кэрол Оутс и смотря по телевизору кино с Джеймсом Бондом, ничего больше – только то, что он видел кота.

На углу Чарльстон-роад послышались легкие шаги. Ричард невольно напряг мышцы. Подсознательно он ожидал, что увидит большого серого кота, медленно выступающего в круге фонарного света прямо из-за поворота.

Бред, бред.

Кто-то вышел из-за угла и направился к нему. Потом, когда фигура встречного попала в полосу света от уличного фонаря, Ричард узнал Пэтси Макклауд. Под мышкой она несла толстую книгу. Наряду с облегчением при виде знакомого лица Ричард почувствовал, глядя на Пэтси, слабое чувство вины. Он помахал ей. Она была в бледно-голубой рубашке и белой юбке, которая складками спадала с талии и доходила до щиколоток. Пэтси тоже помахала ему в ответ – она узнала его.

– Не знал, что вы тоже будете здесь, – сказал он.

– А я думала, что вы будете тут с Лаурой, – сказала Пэтси, пристраиваясь к нему.

– Лаура в постели с Джеймсом Бондом.

– А Лес подхватил грипп. Во всяком случае, Лаура устроилась лучше.

Ричард спросил ее о книге, которую она несла с собой.

– А мистер Вильямс ничего вам не сказал про то, почему он хотел видеть нас вместе? И про табличку на Маунтавеню?

Ричард покачал головой и нажал на кнопку звонка.

– Тогда, наверное, нужно, чтобы он все объяснил.

– Мы все выясним.

– Все. – Она улыбнулась ему.

Вильямс отворил двери и уставился в темноту.

– Вот и вы оба! Спасибо, что пришли. – Он посторонился, пропуская их. На нем была его обычная кепка и серая майка, которая была ему мала.

Пэтси и Ричард прошли в коридор, заставленный книжными полками. Книги стояли в ряд и громоздились над верхними полками, как небоскребы, книги лежали в стопках и рядом с полками.

– Куда нам идти? – спросила Пэтси в темноте, потому что шарообразный светильник, свешивающийся с потолка в коридоре, перегорел.

– Первая дверь налево.

Пэтси, а за ней Ричард прошли в гостиную. Здесь стены были уставлены книжными шкафами, а перед полками были навалены груды книг, доходившие до пояса. На полу около полок или груд книг стояли застекленные рисунки или рекламные плакаты к старым кинофильмам. Горел тусклый верхний свет, который дополняли настенная лампа над зеленой кушеткой и более современная настольная лампа на гибкой ножке, которая стояла на столе из светлого соснового дерева. Тут же находилась очень старая черная механическая пишущая машинка и лежали несколько чистых листков бумаги. В комнате пахло мастикой, дряхлостью, книгами.

Вильямс появился в дверях.

– Усаживайтесь на тахту. Или туда, в кресло. – Он кивнул на большое кожаное кресло с высокой спинкой, которая почти не была видна из-за груд наваленных книг. Кресло было таким старым, что, казалось, его терли песком: с кожи слезла почти вся краска. Рядом с ним стоял высокий торшер и тяжелая мраморная пепельница. – Принести вам что-нибудь выпить? Кофе?

Пэтси и Ричард попросили кофе.

– Сейчас принесу.

Он действительно сразу же вернулся с тремя чашками кофе и поставил поднос на кофейный столик рядом с зеленой кушеткой. Потом взял одну из чашек и, подтянув к себе металлический стул из-за письменного стола, сел, глядя на обоих гостей. Они одновременно глотнули горячий крепкий кофе. Ричард гадал – с чего это он решил, что ему обязательно нужно прийти сюда? Хотя о чем тут можно было долго думать – Вильямс был всего-навсего одиноким стариком, он пригласил их для компании, вот и все. Ричард облокотился на ручку тахты. Пушистый материал, которым она была обтянута, почти стерся.

– Полагаю, я должен извиниться, – сказал Вильямс. Он снял свою кепочку и запустил пальцы в остатки шевелюры. – Конечно, тут нужно все убрать, отремонтировать, но у меня никогда не хватало на это денег. Я просто вместо этого привык к беспорядку. Эти полки я устанавливал сам, лет сорок назад. Теперь я бы и доску не смог передвинуть. – Он все еще теребил себя за волосы – похоже, старик нервничал.

Ричард гадал: сколько времени прошло с тех пор, как у Вильямса в последний раз были гости? А когда здесь последний раз была женщина?

Потом старик поразил его, сказав:

– Пэтси ведь ясновидящая, знаете ли. Так же как была ее бабушка, Джозефина Тейлор. Здесь есть мальчик по-соседству, так он тоже ясновидящий. Табби Смитфилд. Джеймс Табби Смитфилд, если уж точно. Вверх, по Эрмитаж-роад.

Не думаете, что вы тоже что-то в этом роде, Альби?

– Я? – спросил Ричард, сделав слишком большой глоток. – Ясновидящий? Нет.

– И я тоже нет. Разве что один раз, когда я увидел одного человека, я знал.., ладно, не важно, что я знал. Я приберегу это до того раза, когда с нами будет молодой Смитфилд.

Я думаю, вы знаете про свою семью и все такое? Про Гринов?

На миг Ричарду показалось, что Вильямс имел в виду его отца, и он уже нетерпеливо качнул головой.

– А! О Гринах. Немного знаю.

– Вы когда-нибудь видели табличку перед Академией?

Ричард взглянул на Пэтси и увидел, что она внимательно на него смотрит. Он вновь покачал головой.

– Смит, Тейлор, Грин, Вильямс, – сказал старик загадочным тоном. – И Гидеон Винтер. Смит, который стал Смитфилдом, Тейлор – это наша милая приятельница, которая сидит с вами, Грин – это вы, а я – Вильямс. А Гидеоном Винтером может быть кто угодно. Думаю, мне лучше объяснить все подробно.

3

– Ах ты хитрое дерьмо, Табби, – сказал Дик Норман, болезненно постукивая костяшками пальцев по макушке мальчика. Они устроились на переднем сиденье старого "олдсмобиля". Брюс втиснулся рядом. Оба Нормана, казалось, были гораздо счастливее, чем когда-либо видел их Табби. И от них воняло возбуждением и пивом, да и марихуаной тоже.

– Эй, я знал, что он придет, – сказал Брюс, чувствительно ткнув Табби локтем под ребра. – Он великий человек, наш коротышка. И ведь ты никогда не пикнешь ни о чем, а, коротышка?

– Конечно нет, – сказал Табби. – Но это последний раз, когда я делаю что-то в этом роде. Сегодня – последний раз, и все. Я хочу, чтобы вы об этом знали.

– С завтрашнего дня Табби с нами больше не дружил сказал Брюс. – Верно ведь, Дики? Он с нами с завтрашнего дня не дружит.

Дики в ответ попытался вновь выстучать какой-то ритм на макушке Табби. Они завернули на Бич-трэйл и теперь спускались вниз, к Маунт-авеню.

– Потому что я не могу этим заниматься, – сказал Табби. – Я пошел на это, чтобы сохранить уши, вот и все.

Оба Нормана расхохотались, распространяя запах пива.

Дики свернул на Маунт-авеню вправо и проехал мимо главных ворот Гринбанкской академии.

На перекрестке Дики свернул на юг, по направлению к городу. Табби спросил:

– Куда мы едем?

– На стоянку, – пробормотал Брюс. Они спустились по Гринбанк-роад до первого фонаря, затем свернули к Пост-роад на дорогу к дому Сэйров.

Табби увидел человека, который стоял на другой стороне улицы около своего грузовичка на пустой стоянке у ресторана "Дары моря". Брюс подкатил к фургону, и мужчина смотрел, как они выбираются из "олдсмобиля". "Он не похож на грабителя", – подумал Табби. У Гарри Старбека был длинный унылый нос – такой нос может быть у дегустатора духов, – беспокойные темные глаза и наморщенный лоб. Одет он был в неприглядный синий костюм. Он выглядел как учитель алгебры.

Темные глаза на миг остановились на Табби.

– Да, я вижу, – заметил Старбек, хоть никто не сказал ни слова. Потом он заговорил, обращаясь прямо к Табби:

– Ты знаешь, что тебе полагается делать?

Табби покачал головой.

Старбек протянул руку в окошко своего грузовичка и вытащил два переговорных устройства. Одно он протянул Табби.

– Включи его, – сказал он.

Табби покрутил прибор, пока не нащупал кнопку. Он нажал на нее, оба устройства громко загудели, и Табби снова поспешно нажал на кнопку верхней крышки.

– Сейчас они слишком близко друг от друга, – мягко сказал Старбек, все еще глядя Табби прямо в глаза. – Для того чтобы они начали работать нормально, они должны быть на расстоянии не меньше пятидесяти футов друг от друга. Но так мы и будем переговариваться. Ты садишься в фургончик.

Смотришь в переднее окно, в заднее окно. Следишь за дорогой. Понятно?

Табби кивнул.

– И если ты увидишь хоть что-нибудь, ты скажешь мне об этом. Мы будем в этом доме примерно с полчаса. Это довольно долго. Ты опишешь любого, кто остановится и обратит внимание на грузовик. Что за машина. Все, что увидишь. Если это коп, ложись на пол грузовичка и связывайся со мной немедленно. Мы выйдем и позаботимся о нем, но нужно добраться до него раньше, чем он доберется до своего радио. Ты получишь деньги, как только мы выберемся оттуда. Понятно, парень?

– Я понял.

– Я уже начал думать, что ты немой, – сказал Старбек. – Ты должен усвоить одно: если ты когда-нибудь заговоришь об этом с копами или если я просто подумаю, что ты говоришь об этом с копами, я вернусь сюда и убью тебя. – Его серьезное, озабоченное лицо не изменило выражения, пока он говорил это. – Я же бизнесмен, понимаешь? И из бизнеса выходить не собираюсь.

Норманы выглядели настолько потрясенными, что, казалось, вот-вот воспарят.

– К вам это тоже относится, – сказал Старбек близнецам.

– Порядок, мужик, – сказал Брюс.

– Иди в фургон, – приказал Старбек, резко поворачиваясь. Он залез на сиденье водителя, Брюс на пассажирское сиденье, а Дики с Табби уселись в кузове. Табби все еще сжимал в руках переговорное устройство.

Проезжая через Пост-роад обратно к дому Сэйров, они миновали статую Джона Сэйра изображавшую солдата Первой мировой войны. Табби в первый раз рассмотрел эту статую – лицо молодого солдата показалось ему демоническим: тени легли на впадины щек, бронзовые черты были суровыми.

Дик ткнул указательным пальцем в грудь Табби и притворился, что стреляет в него.

– Я никогда раньше не жил в таком месте, – сказал Старбек. – Это же не пригород, верно? Как это называется? Загород?

– Вот уж не знаю, – сказал Брюс. – Какая разница?

Старбек свернул налево, на Гринбанк-роад. Табби молчаливо застонал. Он должен был догадаться: они вновь возвращались в его район.

– Я тут почитал местные газеты, – сказал Старбек, выезжая на Гринбанк. – Знаете, что в этом городе происходит?

Сколько арестов пьяных водителей приходится на конец недели? Сколько придурков вламываются в дома, не имея никакого профессионального опыта? Без всякой подготовки? Это и не загород и не пригород. Это черт знает что такое.

4

Пока Грем Вильямс говорил, Ричард обозревал книжные полки, повторяя про себя имена и названия, указанные на корешках. Половину стены занимала художественная литература, половину – историческая литература, мемуары, биографии. Одну полку занимали сценарии в черных виниловых переплетах. По левую руку располагались книги по искусству.

Сверху громоздились детективы – Вильямс явно был поклонником Раймонда Чандлера, Джона Макдональда, Аманды Кросс и Дороти Сэйерс.

– Ну ладно, – сказал он, когда Вильямс наконец замолчал. – Потомки четырех основателей Хэмпстеда снова собрались вместе – в Гринбанке, если быть точным. А нашим предкам доставил какие-то неприятности пришелец по имени Винтер. Но я боюсь, что должен спросить – ну и что?

– Это разумный вопрос, – сказал Вильямс, – и вы правы. Почему нас должно это беспокоить, раз мы не историки? Единственная причина – то, что случилось тогда, до сих пор влияет на происходящее. Ведь с историей всегда так, разве нет? Если бы норманны в свое время взяли верх в Англии, мы сейчас бы говорили по-французски или что-то в этом роде. Так что давайте посмотрим на нашу историю здесь, в Хэмпстеде. Я хочу назвать вам три имени из трех поколений Хэмпстеда от тысяча восемьсот девяносто восьмого до тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Робертсон Грин – он, должно быть, ваш прапрадедушка, мистер Альби;

Бейтс Крелл и Джон Сэйр. Бейтс Крелл исчез с лица земли в тысяча девятьсот двадцать четвертом, а Джон Сэйр совершил самоубийство в тысяча девятьсот пятьдесят втором. Я думаю, что Гидеон Винтер возродился в каждом из этих людей, и только у Джона Сэйра хватило сил противостоять ему.

5

Лес Макклауд забросил клюшки для гольфа в багажник своей "мазды" и после ссоры с Пэтси отправился в Загородный клуб. До драки не дошло, хоть и ничто не приносит такого удовольствия, как хорошая драка. Пэтси сама виновата, она все время доводила его – так доводить может лишь человек, который уже пять лет прожил с тобой бок о бок.

"В холодильнике наверняка есть какая-то еда". Это был бунт против заведенного порядка вещей. На самом-то деле Лес недостаточно хорошо себя чувствовал, чтобы играть в гольф, но он ни на миг не мог больше оставаться дома, а гольф был хорошим предлогом для длительной отлучки. Его не будет дома пять или шесть часов, а потом он вернется и посмотрит, вняла ли она голосу разума. Или опять будет пилить его, пилить, пилить… А если будет, он уж попытается хорошенько расспросить, на что она рассчитывает.

Уже доехав до клуба и поставив машину на стоянке перед белым, украшенным колоннами зданием, Лес почувствовал, что вспотел, тогда как лоб и руки почему-то мерзли. Но он все-таки решил, что ему удастся управиться с девятью лунками, особенно если его партнером будет какой-нибудь растяпа. Так что он выбрался из машины, повесил на плечо тяжелую сумку и зашагал к клубу.

– Эй, Лес! Ищешь себе партнера? – ему улыбался неуклюжий Арчи Монаген. Арчи, второразрядный юрист, как раз и был тем растяпой, о котором мечтал Лес, – Мы должны были тут встретиться с Юликом Бирном, и что ты думаешь? Я только что позвонил к нему домой – его опять свалил этот грипп. Бедняга, он его подхватил дважды. Меня можно использовать как партнера, если хочешь.

– О, в любое время, Арчи, – сказал Лес и улыбнулся, отметив добродушное красное лицо, желтую вязаную рубаху, обтягивающую толстое брюшко, красно-зеленые штаны Арчи, а затем добавил:

– Сегодня я настроен на девять лунок – только что сам выкарабкался из гриппа. Что скажешь?

– Девять – это здорово, – неуверенно пробормотал Арчи, и Лес подумал, что бедняга с радостью бы урезал игру наполовину.

Лес отворил двери, но Арчи помотал головой и сделал приглашающий жест. Так они потоптались около двери, споря, кто пройдет первым, пока Арчи не усмехнулся и не прошел вперед.

– Как твоя жена, Лес? – спросил он. – Она милая маленькая леди.

– Пэтси? Неплохо. – Лес не хотел вдаваться в обсуждение достоинств жены, особенно с Арчи Монагеном, который в прошлом году на вечеринке все время строил ей глазки. Арчи, как помнил Лес, любил поговорить о чужих женах.

– Пэтси Макклауд, Пэтси Макклауд, – любовно повторил несколько раз Арчи, точно речь шла о кинозвезде, и Лес был так раздражен, что мышцы ему свело и мяч полетел не туда.

– Не повезло, шеф, – сказал Арчи. Он подтянул животик, размахнулся и послал мяч по прямой больше чем на двести ярдов.

***

К тому времени, как они вновь встретились у пятнадцатой лунки, Лес понял, что Арчи нарочно вывел его из себя, повторяя имя его жены. День и так начался паршиво, и единственным утешением было то, что Арчи и сам несколько раз промахнулся. Однако юристу, казалось, было все равно.

– Я изучал это довольно долго, Лес, и пришел к заключению, что существует два типа женщин. Одни выглядят так, будто наслаждаются этим, а другие – будто вовсе не знают, что это такое. Понимаешь, о чем я? В этом городе по меньшей мере восемьдесят процентов женщин принадлежат ко второй категории. У них может быть трое детей, но все равно они ведут себя так, словно никогда не ложились в постель. Отличный удар! – это уже Лесу. Арчи и сам послал мяч и помахал своей клюшкой. – Я как-то поговорил об этом с Юликом, и он назвал мне восемь или девять женщин первого типа.

Арчи прицелился, отвел клюшку и ударил. Мяч, словно услышав немые мольбы Леса, остановился за три фута от лунки.

– Ты только выйди на террасу клуба, там они все сидят.

Едят свои салаты и говорят о своих парикмахерах. Как ты думаешь? Может, они говорят о том же дерьме, что и мы?

– К чему ты ведешь, Арчи? – Лес поднял свою тяжелую сумку с клюшкой. Он был весь мокрый, но его знобило.

Лоб, казалось, был целой глыбой льда.

– Я хочу сказать вот что. Если единственная женщина, которая выглядит так, будто наслаждается этим, – это официантка на террасе, я с удовольствием женюсь на официантке. Я сказал это Юлику, и знаешь, что он мне ответил? Он сказал: "Арчи, ты действительно думаешь, что все женщины втайне официантки?" Как тебе это нравится? Его не проведешь!

Лес пошел к следующим воротам. Он понял две вещи.

Первая: что Арчи Монаген не любит его ровно настолько, насколько сам Лес не любит Арчи – недаром же он завел этот разговор, и вторая: что Арчи скучает по Юлику Бирну.

Арчи хотел бы играть с молодым юристом, а не с Лесом.

Арчи было пятьдесят, Лесу – сорок, и, как бы они ни относились к друг другу, у них было больше общего, чем у Арчи и Бирна, которому еще не исполнилось тридцати.

– Думаю, Бирн неглупый малый, – сказал Лес.

– Неглупый? Парень, да если бы он работал в корпорации, он уже был бы вице-президентом. Как насчет того, чтобы поставить денежки на ту лунку, шеф?

– Сотню за удар, – сказал Лес, но Арчи не возмутился.

Он лишь усмехнулся.

На девятой лунке Лес уже проиграл Арчи триста долларов и собирался продуть еще сотню. Эта желтая рубашка и чудовищные полосатые штаны обскакали его. Отдать триста долларов Арчи Монагену! Лес предположил, что это размеры пари воодушевили Арчи, и поэтому тот из кожи вон лез, чтобы заработать свои сотни.

Лес мысленно прочертил линию удара, примерился клюшкой к мячу и встал в удобную позицию. Он не мог не думать, что, если мяч пойдет как надо, размер его долга уменьшится до двухсот долларов. Однако уже в ту секунду, когда клюшка пришла в соприкосновение с мячом, он знал, что удар будет неточным. И действительно, поначалу мяч пошел хорошо, но затем резко остановился, закатившись в подлесок.

– Может, одолжишь мой компас? – крикнул сзади Арчи.

Лес пошел за мячом, нарочно не глядя на партнера. Он не хотел видеть усмешку Арчи. Он знал это место и надеялся, что ему удастся оттуда загнать мяч в лунку. Лес озирался в поисках мяча. Он тяжело дышал, пот стекал ему за воротник.

Арчи как раз примеривался, чтобы ударить, и Лес остановился, чтобы поглядеть на него. Арчи примерился, махнул клюшкой.., и ударил по мячу слишком сильно. Лес молчаливо аплодировал. "Не будешь больше шутить насчет своего дерьмового компаса", – мысленно произнес он.

Он сразу увидел свой мяч. Маленькая белая искорка притаилась во мху около большого дуба. Лес подошел к мячу и услышал треск в кустах за мячом. Белка. Лес обошел дуб и поглядел на поле для гольфа. Арчи стоял у лунки, и вид у него был уже не такой радостный. Затем позади Леса раздался детский плач. Лес резко развернулся, но ничего не увидел.

Когда он вновь поглядел на мяч, плач возобновился. Он перевел взгляд на кусты и услышал там тихий треск.

– Эй, выбирайся оттуда, малыш, – сказал он.

Ребенок тихо всхлипывал.

Лес прислонил клюшку к стволу дуба и уперся ладонями в колени.

– Все в порядке. Выходи.

В кустарнике было тихо.

– Выходи. Я тут пытаюсь играть в гольф. Никто тебя не обидит. Выходи из кустов.

Не дождавшись ответа, Лес вновь подобрал свою клюшку.

Казалось, ребенок в кустах увидел это и испугался, что его ударят клюшкой: кусты затрещали вновь, словно малыш старался спрятаться в них поглубже. Лес подумал, что ему, должно быть, четыре или пять – ребенок постарше не мог бы двигаться так тихо.

Лес не в силах был ударить по мячу, когда в кустах делалось такое. Потом всхлипывания возобновились, и Лес поставил клюшку на землю.

– Тебе нужна помощь, сынок? – Ответа не последовало. Лес подошел к кустам и присел на корточки на плотной подстилке из опавшей листвы. – Вылезай, я помогу тебе.

Он услышал, как тоненький голосок сказал:

– Я потерялся.

– Все в порядке, я помогу тебе, – сказал он немного резко и раздвинул ветки кустарника. – Как ты забрался туда? Твой папа…

Он отдернул руку. Его голову точно стиснул тугой обруч, в глазах потемнело. Лес выпрямился и замигал.

Тоненький голосок сказал:

– Я заблудился. Мне страшно.

– Ладно, ладно! – сказал Лес и вновь наклонился. Руки его потянулись к кустарнику и замерли, коснувшись молодой зеленой листвы. С кустарником было что-то не так, что-то не так было с тем, кто там прятался, не желая появляться.

Лесу показалось, что запахло илом, помоями, гниющими водорослями.

Ребенок вновь заплакал, но Лес боялся дотронуться до кустарника. Что-то не так. Тут было что-то не так. Он вновь ощутил резкий, острый запах.

Лес знал, что, если вновь дотронется до кустарника, обруч вновь охватит его голову, а в глазах потемнеет. То, что сидело в кустах, горько плакало. Лес таращился на листья, но видел одни только листья, а за ними – еще листья, листья, залитые солнцем, и листья, укрывающиеся в тени.

– Твой мяч так безнадежно потерялся? – Лес обернулся и увидел пестрые штаны и округлый животик Арчи Монагена.

– Я кое-что слышал, – сказал Лес, выпрямляясь. – Мой мяч не потерялся, просто я кое-что слышал. Там, в кустах, ребенок. Он плакал.

Брови Арчи поползли вверх.

– Он только что перестал, – сказал Лес. – А я его не вижу.

– Давай-ка старина Арчи посмотрит, – сказал Арчи, наклонился и раздвинул руками кустарник. На миг до Леса вновь донесся запах ила. Он почувствовал, как на лбу у него выступает пот, он ощущал себя так странно, так легко, что, казалось, вот-вот упадет. Арчи Монаген уже по пояс ушел в кусты, и Лес смотрел на его широкие плоские ягодицы.

– Ну, знаешь что? – сказал Арчи, выбираясь из зарослей. – Никого нет дома. Ты уверен, что тут был ребенок?

– Я слышал, как он плакал.

– Ты с ним говорил?

– Говорил. Он сказал, что он заблудился.

– Забавно. Сейчас там никого нет. Он, должно быть, смылся. – Арчи выпрямился и поглядел под деревья. Лицо его просветлело.

– Эй, вон там твой мяч, и он лежит удачно. Ты еще можешь выйти из всего этого, благоухая точно роза.

Лес выкинул из головы все, касающееся детей и кустов, от которых темнеет в глазах. Он поднял клюшку, лежавшую на ложе из опавших сосновых иголок, подошел к мячу и загнал его в лунку.

"Вот так ты и стал вице-президентом в этих джунглях конкуренции, парень!"

Часа два с половиной спустя он говорил Арчи Монагену:

– Давай я куплю выпивку, – Он ощущал странную смесь облегчения и огорчения. Облегчения, потому что он отстал от Арчи только на один удар, а огорчения – потому что не разделался как следует с этим жирным типом. Он полагал, что во всем виноват грипп, который расстроил его координацию движений, но все еще помнил, как шуршали кусты, и слышал детский голос. Когда Арчи сунул в заросли голову, первым порывом Леса было оттащить его, увести в какое-нибудь безопасное место.., но, разумеется, с Арчи ничего не случилось. Никакого заблудившегося ребенка в зарослях не было.

Но ему показалось.., словно чьи-то челюсти сомкнулись вокруг шеи Арчи. Однако с ним же ничего не случилось – он засунул голову в это не правильное место и, похоже, ничего не почувствовал.

Там, правда, был запах. Гниющие водоросли, сырая земля и помимо этих не таких уж неприятных запахов – еще один, более едкий.

Арчи согласился, когда Лес предложил выпить, и странно поглядел на него.

– О, я всегда расплачиваюсь с долгами, – сказал Лес; – Давай-ка рассчитаемся прямо сейчас.

Арчи улыбнулся и покачал головой, но Лес вытащил из кармана бумажник и отсчитал две бумажки по пятьдесят.

– Вот. Теперь ты сможешь съездить в Дублин, Арчи.

Арчи спрятал банкноты в карман.

– Вообще-то я на прошлой неделе как раз оттуда.

Арчи Монаген зашел в гостиную клуба. На стенах висели шкуры, охотничьи рога и картины с изображениями всадников в красных костюмах. Он пробирался между чьими-то ботинками, кивая и здороваясь, и наконец добрался до стойки бара. Лес следовал за ним. Арчи похлопал по плечу мужчину, сидящего на табуретке у стойки, и рассмеялся шутке соседа с другой стороны. Лес узнал их. Здесь были исполнительный директор фирмы, подрядчик, которого Лес знал только в лицо, и партнер Арчи – Том Флин, огромный, мордатый, примерно одного с Лесом возраста; он был в пиджаке из индийской ткани величиной с попону слона.

– Парни, вы же знаете Леса Макклауда, а? – спросил Арчи.

– Рад видеть вас, Лес, – сказал подрядчик, а остальные закивали головами и пробормотали что-то в знак подтверждения.

– Я тут проиграл сотню Монагену, – сказал Лес. – Вообще-то, он играл ужасно. Беда только в том, что я играл еще хуже. – Он вытащил кошелек и бросил на стойку две Двадцатки. – Эй, бармен! Парням еще по одной. А мне – мартини. Двойной.

– А мне бутылочку "Бада", – сказал Арчи.

Лес проглотил свою выпивку и спросил:

– Арчи, какой твой любимый бар в Дублине?

Арчи разговаривал с Томми Флином и не обращал на него внимания.

– У девятой лунки в кустах сидел заблудившийся ребенок, – сказал Лес. – Он там спрятался. Вы слыхали что-нибудь?

– Лес слышал голоса, – сказал Арчи. – Жанна Д'Арк Сотвилльской компании.

Лес с трудом усмехнулся под общий хохот.

Через час, после двух порций мартини, Лес подумал, не позвонить ли Пэтси, но он не хотел оставлять группу. Он был уверен, что, как только выйдет из комнаты, они начнут обсуждать его. К черту Пэтси, решил он.

Он думал о жене – как она сидит в комнате, смежной с его спальней, читает книгу и смотрит телевизор. Должно быть, она и сейчас там. Она, наверное, и не ела ничего.

Увлеклась книгой или записями в дневник и позабыла про него.

С таблички со списком победителей клубных призов на него смотрело его имя; холод, шедший от кондиционера, казалось, замораживал дыхательные пути. Он дотронулся рукой до лба – тот был мягким, точно воск. Перед ним появилась еще порция мартини; он взял стакан и стал пить.

– Тот ребенок, в кустах, был вовсе не ребенок, – сказал он и с удивлением услышал, как вокруг него рассмеялись. – Я не шучу. Там было что-то очень странное.

Арчи что-то прошептал Флину, и тот внимательно поглядел на него.

Тут Лес увидел что-то совсем невероятное: человек, сидевший за угловой стойкой в дальнем конце бара, обернул у себя вокруг шеи куски сырого мяса; они свисали с его кожи, точно ожерелье.

– Эй! – сказал Лес ("Эй!" – эхом откликнулся Флин).

Лес завороженно уставился на это странное украшение и понял, что это было вовсе не ожерелье: просто плечи и грудь мужчины были ободраны в клочья. Лес опять почувствовал запах сырой земли и гнили. Тот человек был мертв – его зарезали, и теперь он был мертв.

– Знаете что? – сказал Арчи. Он что-то прошептал, и остальные расхохотались.

Лес уставился на мертвеца. Так вот что случилось у девятой лунки. Тот заблудившийся мальчик был мертвым. Он умер и начал разыскивать Леса Макклауда. Лес почувствовал, как тяжелый стакан с мартини выскользнул у него из рук.

Стакан упал на пол и разбился, смех резко замер. Арчи и остальные глядели на него, и в их взглядах была откровенная неприязнь. Он снова почувствовал необыкновенную легкость.

– Я ухожу отсюда, – сказал он, отбросил ногой в сторону разбитый стакан и направился к двери.

6

– Второе рождение? – спросил Ричард. – Вы имеете в виду реинкарнацию? Мне трудно в это поверить. Вы можете говорить, что вам угодно, но вы никогда не убедите меня, что этот тип Винтер возродился в трех разных людях за три десятилетия и все – в одном и том же городе.

– Не то чтобы он возродился, – сказал Вильямс. – Я не говорю о реинкарнации в прямом смысле – это только метафора. Когда родился ваш прапрапрадедушка, в нем ничего не напоминало Гидеона Винтера. Винтеризация, если я могу так выразиться, в вашем дальнем предке наступила позже.

– Если вы говорите об одержимости, то в нее я тоже не верю, – сказал Ричард.

– Что особенно забавно, – ответил старик, – что я в нее, кажется, тоже не верю. Однако человек по имени Гидеон Винтер прибыл сюда ровно триста лет назад, и начали происходить разные вещи. Плохие вещи. И экономически плохие, и вообще. Можно бы воспользоваться словом "зло", но, боюсь, вы скажете, что и во зло тоже не верите.

– Во зло я верю, – сказал Ричард, и Пэтси удивила их обоих, тихо добавив:

– И я тоже.

– Ладно, – сказал Вильямс и вновь натянул свою кепку, которую снял было до этого. Может, дело было не в человеке, но в том, что случилось с ним здесь. Может, что-то было такое в этой местности, что подействовало на него. Это моя теория, и я над ней работаю пятьдесят лет.

– Вы имеете в виду, с тех пор как этот человек.., с тех пор как Бейтс Крелл… – сказала Пэтси.

Вильямс вопросительно поглядел на нее.

– О, я знаю о нем, – сказала Пэтси. – Я не знала его имени, пока вы не рассказали о нем Табби. Я видела его.

Я хочу сказать, видела. – Она слегка покраснела. – Давно.

Я видела, как он убивал женщину.

Она покраснела еще сильнее, когда Грем Вильямс взял ее руку и поднес к губам.

– Конечно, вы видели, и вы даже представить не можете, до чего же я рад, что вы это сказали.

– Может, мы должны потолковать о том, что говорится здесь? – сказала Пэтси и коснулась большой синей библиотечной книги, – О Винтере?

– Конечно, – сказал Вильямс. – Если хотите. Хотя вы и знаете, что там написано. Миссис Бах не была профессиональным историком. Она лишь обработала записи и не пыталась сделать какие-либо заключения на их основе. Ее "История" – справочник, и не более того.

– Ну, я думаю, что это к лучшему, – сказала Пэтси.

Вильямс прошел к дальней полке и вернулся со своим собственным экземпляром книги.

– Конечно к лучшему. – Он положил книгу на кофейный столик, сел и раскрыл ее. – Дороти Бах ожидала, что выводы сделают другие люди. Все, что она хотела, это собрать как можно больше данных, – Он перелистал первые страницы толстой синей книги. – Поглядим, что ей удалось найти. Земельные списки. Акты купли-продажи. Даты рождения и смерти из церковных книг. Давайте посмотрим, что у нее есть за тысяча шестьсот сорок пятый год.

– Прибытие Гидеона Винтера, – сказала Пэтси. – Вот оно: "Землевладелец по имени Гидион, или Гидеон, Винтер из Суссекса приобрел 8,5 акра морского побережья у фермеров Вильямса и Смита". Вот все про него на этой странице.

Потом она пишет, что в церковных записях его имя так и не появилось.

– Дороти Бах было уже много лет, когда я начал заниматься этим, – сказал Вильямс. – Но я чувствовал, что у меня есть резонные причины беспокоить ее. Я уже два или три года гадал насчет Крелла.

– Погодите секунду, – взмолился Ричард. – При чем здесь какой-то Крелл? Я все время слышу его имя, но про него ничего не знаю. Пэтси, ты сказала, что он кого-то убил?

И ты видела, как он это делал?

– Не то чтобы в самом деле видела, – сказала Пэтси. – Я видела это внутри себя однажды. Я знала, что это произошло давно. Это было на реке, и там еще не было новых зданий. Только рыбачьи лодки. Я увидела, как он задушил женщину, завернул ее в брезент и выкинул за борт.

– И вы уверены в том, что это был Крелл?

– Она знает, – сказал Вильямс. – И я знаю, частью потому, что она так хорошо это знает. Но вот что неизвестно вам, Ричард, так это то, что я убил Бейтса Крелла. Я должен был убить его. И это сломало всю мою жизнь – несмотря на то что я знал, что, если бы я не добрался до него первым, он убил бы меня. Я даже пытался рассказать все это Джою Клетцки – тогдашнему шефу полиции, но он не стал меня слушать: похоже, он знал об этом больше, чем я… Ах, я уже все это пережил. – Он улыбнулся Ричарду. – Знаете, у меня опять начинает колотиться сердце.

– Не думаю, что я хоть что-то понял, – сказал Ричард.

– Всегда будь с толпой. Вот так я себя чувствовал, когда отправился навестить старую Дороти Бах. Я говорю "старую", но она тогда была лет на шесть-семь моложе, чем я сейчас. К тому времени она уже не занималась историей и все время возилась в саду. О, она постоянно говорила о всяких женских движениях – именно поэтому она и начала свои исследования, но, когда она так состарилась, что не могла поднять церковно-приходские записи, она занялась своими азалиями. Она жила в верхней части Маунт-авеню, рядом с Хиллхэвеном. Я достаточно занимался историей Хэмпстеда, чтобы знать, какие именно вопросы задавать ей.

Она проводила меня в свою студию – видите, как давно это было, у людей еще были студии! – я поблагодарил ее за то, что она согласилась принять меня, и сразу приступил к своим вопросам. Я спросил ее, есть ли у нее еще информация о Гидеоне Винтере – помимо той, что она поместила в свою книгу.

Он поглядел на Ричарда, потом на Пэтси. У него лицо старого коршуна, подумала Пэтси, очень старого коршуна.

Она никогда до этого не осознавала, насколько стар Вильямс, и особенно это поразило ее сейчас, потому что глаза его молодо светились.

Вильямс усмехнулся.

– Она подумала, что я намекаю на то, что она скрыла кое-какие факты. Полагаю, она была близка к тому, чтобы выкинуть меня из своего дома: Дороти Бах гордилась своей книгой, гордилась гораздо больше, чем своими азалиями.

"Вы что, спрашиваете меня, не утаила ли я какую-нибудь информацию об одном из основателей Гринбанка?" – спросила она. Я заверил ее, что знаю, что она не делала ничего подобного и что все настоящие и будущие историки округа всегда будут у нее в долгу. Ей приятно было слышать подобную лесть, но, с другой стороны, это было правдой, и она заслужила ее. "Полагаю, – сказал я ей, – что был бы благодарен, если бы вы высказали мне свои догадки, от которых воздержались в книге". – "Вы хотите, чтобы я высказала мои догадки о Гидеоне Винтере, мистер Вильямс? Хотите знать, что я думала о Драконе, пока занималась своими исследованиями?"

7

– Да, именно это, – сказал молодой Грем Вильямс древней леди, которая сидела на низкой софе. Платье ее вышло из моды по крайней мере десять лет назад: черный воротник под горло и плиссированные рукава. Ее лицо, когда она поставила на столик свою чашку с чаем, даже не взглянув на нее, было морщинистым, умным, рассудительным. Она стиснула губы так, что они стали прямыми, точно лезвие ножа.

– Что заставило вас думать, что я строила по его поводу какие-либо предположения?

– Из-за его тайны, – ответил Вильямс. – Он пришел ниоткуда и вскоре уже владел большей частью земли; вслед за тем последовали катастрофы, и он исчез. Вы не упоминаете его в списке умерших, так что похоронен он не был. Во всяком случае, не здесь. Я думаю, вы не одна разгадали, что он собой представлял.

– Все, что вы тут только что сказали, ошибочно, молодой человек, – сурово ответила она. – Он приехал из графства Суссекс в Англии. Из-за того, что местные фермеры договорились не продавать ему земли больше определенного количества, – по крайней мере, таково мое заключение, – он владел не больше чем половиной гринбанкских земель.

И, скорее всего, он похоронен в Гринбанке. Но не по церковному обряду. Нет, когда они хоронили Дракона, они закопали его на берегу.

– На Грейвсенде, – мягко сказал Вильямс.

Она покачала головой.

– Догадки строите именно вы. Нет, не потому. Я почти уверена, что название Грейвсенд произошло оттого, что здесь хоронили безымянных жертв кораблекрушения. Гидеон Винтер, опять же я почти уверена, похоронен на узкой полоске земли, примыкающей к Саунду, примерно в полутора милях западнее общественного пляжа. Его и назвали Пойнт-Винтер. А с тысяча семьсот шестидесятого года это место известно как Кенделл-Пойнт. И вы, может, знаете, что именно там…

– Высадились отряды генерала Триона, чтобы сжечь Патчин и Гринбанк.

Ее стиснутые губы чуть дрогнули.

– Так вы немного знаете местную историю, верно? Знаете, что еще случилось на Кенделл-Пойнт?

Он покачал головой.

– Это было одно из самых трагических событий в штате Коннектикут. И будет одним из самых больших, если только не случится еще более страшное. Прихожане Гринбанкской конгрегационной церкви решили устроить пикник на Кенделл-Пойнт. Это была красивое место, и там было прохладнее, чем на территории церкви. Был август тысяча восемьсот одиннадцатого. Они могли доехать до Пойнта на повозках и привезти туда еду и столики, а дальше оставалось пройти каких-нибудь тридцать футов до вершины. Наконец они расположились на Пойнте и смотрели, как плывут корабли по Саунду. Рыбачьи лодки, торговые суда, даже прогулочные лодки с Лонг-Айленда – Саунд тогда был еще более оживленным, чем сейчас.

Она глядела на Вильямса бледными глазами, в глубине которых таилась усмешка. Когда она подняла свою чашку, он заметил, что ногти у нее были черными. Он недоверчиво замигал: в 1929 году леди, особенно старая леди, особенно историк-любитель, обитающий на Золотой Миле, вряд ли будет иметь грязные ногти. Затем молодой Грем Вильямс вспомнил кусты азалии рядом с домом и понял, что миссис Бах сама вскапывает грядки. Но даже при этом.., почему она не вымыла руки, перед тем как принять его? Он опять поглядел на ее ногти – теперь он ясно различал коричневые пятна земли у нее на ладонях, и ему стало слегка не по себе.

– О, они собирались отлично провести время, просто отлично, – сказала миссис Бах. – Все столы были завалены жареной свининой, и домашней колбасой, и свежим хлебом, и картофельным салатом, и кровяными пудингами, и маринадами… Все это есть в записях. Они рассчитывали отлично отдохнуть. Священник, преподобный Гринхаунд, играл на скрипке, и они помолились, а дети набегались. Тогда священник решил сыграть своей пастве несколько гимнов, а после столь роскошной еды должна была звучать более веселая музыка – джига. В конгрегации было много прихожан, которые могли сыграть на банджо отличную джигу. – Миссис Бах сцепила свои испачканные руки на коленях. – Но не было никакого праздника, никаких гимнов, никаких джиг. Вместо этого случилось то, что случилось.

– Что? – Он немного подумал. – Недомогание?

– Лихорадка, если хотите… Но не у людей. У земли. Трясло Кенделл-Пойнт. И как только они расселись за тремя длинными накрытыми столами, земля под ними разверзлась.

На внутреннем склоне Пойнт появились глубокие трещины, а потом земля поползла к морю так быстро, что вы не успели бы и глазом моргнуть. Первый стол провалился туда, и преподобный Гринхаунд, должно быть, видел это. Он стоял во главе всех трех столов и читал молитву, а все члены конгрегации смотрели на него. Затем земля разверзлась и поглотила один из столов, прежде чем люди, сидящие за ним, успели вскрикнуть. С уверенностью можно сказать, что Гринхаунд это видел. И если бы реагировал быстрее, он мог бы спасти себя и всех остальных.

Но он ничего не сделал, ничего не сказал. Открывшаяся пропасть унесла второй стол. И теперь-то они уже кричали.

Команда торгового корабля "Пико" видела, как ушел под землю второй стол, и слышала крики. Они стали на якорь и выслали к Пойнт шлюпку с восемью матросами. Ну, конечно, люди за третьим столом перепугались и закричали тоже.

Преподобный вышел наконец из своего транса и кричал громче всех. Моряки слышали, как он бежал к воде, взывая к Всемогущему. По обе стороны от него бежали мужчины и женщины.., но далеко они не ушли. От центральной трещины расползлись меньшие трещины и поглотили людей с третьего стола по одному. И последним в землю ушел преподобный Гринхаунд. К тому времени, как к мысу причалила шлюпка, там уже никого не осталось.

Миссис Бах кивнула чуть ли не с удовлетворением.

Вильямс спросил:

– Вы имеете в виду, что сама земля ополчилась на них?

Переловила их всех по одному? Они выбрались из трещин?

Но он уже знал, каков будет ответ.

– Матросы высадились на мыс, – сказала миссис Бах, – и крики еще звучали у них в ушах. Вот что капитан "Пико" записал в своем судовом журнале: "Сегодня мои люди слышали вопли умирающих на Кенделл-Пойнт". Они могли видеть, как широкая расселина в земле, появившись футах в тридцати от того места, где стояли повозки, разделила весь Кенделл-Пойнт, точно рухнувший ствол дерева, от которого отошли многочисленные ветки. И, попав в ловушку этих перепутанных трещин, гибли люди. Столы опрокинулись, повсюду рассыпалась еда, и люди пытались выбраться из этих ловушек, но не могли, – Глаза миссис Бах сверкали. – А моряки не могли их вытащить оттуда. И знаете почему?

– Потому что земля…

– Да. Потому что земля уже смыкалась над ними. Как набитый едой рот. Один из матросов "Пико" потерял руку и истек кровью, потому что не успел убраться оттуда достаточно быстро. Камни размозжили ему плоть и откусили руку у плеча. Остальные плакали и молились – они видели взрослых, в ужасе глядящих наверх, и макушки детских головок.

Словно сама земля вопила о помощи, потому что эти крики продолжались и тогда, когда земля сомкнулась. В одном из сообщений я прочла, что до заката из-под земли слышались крики, но я полагаю, что это старомодное преувеличение.

Не думаю, что они кричали так долго, а вы?

– Нет. Не думаю, что они могли.

– Тридцать шесть взрослых и четырнадцать детей, – сказала старуха. – Вот что случилось на Кенделл-Пойнт.

– В котором году, вы сказали, все это случилось?

Женщина впервые поглядела на него с неподдельным интересом:

– В тысяча восемьсот одиннадцатом.

– Где-то через тридцать – тридцать пять лет после пожара в Патчине.

Она энергично кивнула.

– Тридцать два года. Вы видите закономерность, да?

– Я не думаю, что это закономерность, – сказал Грем. – Но, конечно, я вспомнил о Принце Грине и о том, что за пять лет до этого исчезли четыре женщины.

Он старался, чтобы его лицо и голос были невыразительными, потому что он вспомнил Бейтса Крелла и то, что он разглядел в нем на реке Наухэтен.

– Исчезли, – фыркнула старая дама. – Не думаю, чтобы вы слышали о Саре Аллен и Томасе Мурмане. Двое детей…

Вильямс покачал головой.

– С них содрали кожу и поджарили в земляной яме, сынок. Это сделал полоумный Тейлор. Они поймали его на поле Дженнингсов и повесили, как только туда добрался судья Барр. Тейлоры иногда становились такими, полоумными, я имею в виду. Правда, судя по записям, они далеко не всегда приносили зло. Но тот бедный Тейлор убил детишек в тысяча восемьсот сорок первом. Ровно через тридцать лет после трагедии на Кенделл-Пойнт.

– Этого не было в вашей книге, – возразил Вильямс.

– Записи о смерти не было.

Он улыбнулся:

– Вы отказываетесь делать предположения?

– Это верно. Но ведь вы пришли сюда, чтобы спросить меня о Гидеоне Винтере? Человеке, которого тайно похоронили на клочке земли, впоследствии названном его именем.

Не хотите узнать, что я о нем думала, пока занималась своими исследованиями? – Глаза ее зловеще светились. – Я скажу вам, что я думала о нем, молодой человек. Я думала, что он бы многого достиг в этой стране, если бы кучка невежественных фермеров не остановила его. О, он, конечно, достал их, это правда, и именно поэтому они назвали его Драконом; он был хитрее и сильнее их, и он нравился их женщинам: представьте себе, молодой Вильямс, что вы жена фермера, у вас загрубевшие руки и домотканое платье, и вы провоняли свинарником, и тут является привлекательный джентльмен из Суссекса в одежде от портного и богатый, как король, с ясной улыбкой и мягким, как бархат, голосом.

Неужели вы останетесь равнодушной?

Она ждала, так что он ответил:

– Да. Наверное.

– Наверное! Подумайте еще вот о чем. В тысяча шестьсот пятидесятом году почти все дети погибли. Но в тысяча шестьсот пятьдесят первом родились сразу несколько младенцев, имена которых появились в церковных записях. Там был мальчик по имени Тьма и девочка по имени Сумерки. Еще одну девочку назвали Печаль. Я думаю, что, если бы они могли, они бы их всех назвали одним именем – Стыд. Я просто предполагаю, имейте в виду, но.., не думаете ли вы, что все эти дети были друг на друга немного похожи?

– Так что, вы уверены, что они его убили?

– А вы нет? – спросила она. – И не думаете ли вы, что он убил первое поколение детей – по крайней мере, сколько смог? – Она склонила голову набок, и он увидел, что шея у нее тоже была испачкана землей. – Вспомните, что дети были основным экономическим капиталом в то время – наши предки не были сентиментальны, как мы.

– Кажется, я понимаю, что вы чувствуете, – сказал Вильямс.

– О, все женщины были влюблены в Дракона, мистер Вильямс. Я уверена, что те четыре женщины, которые исчезли из города лет пять назад, тоже нашли своего Дракона.

Он понял, что она не в себе, но ему осталось задать только один вопрос:

– Что-то должно было произойти между тысяча восемьсот семидесятым и тысяча восемьсот семьдесят пятым годами?

– Что-то случилось… Ну разумеется, случилось, вы, идиот. Разве я не говорила про закономерность? Поглядите в мою книгу, там есть все данные. – И тут на миг Вильямс Грем почувствовал себя так же, как Ройс Гриффен в великолепном доме на Маунт-авеню пятьдесят один год спустя: ему показалось, что он почуял недобрый запах, исходящий от миссис Бах, когда та наклонилась и пролила чай на столик и на развернутую "Хэмпстедскую газету", – запах смерти, и ему показалось еще, что что-то ползет по стене.., но это был лишь отставший клочок обоев. Он вытащил из кармана свой носовой платок и помог ей вытереть стол.

8

– Так или иначе, но касательно кое-каких вещей я оказался прав, – сказал Грем Ричарду и Пэтси. – Дороти Бах была не в себе, это уж точно. Она влюбилась в некоего человека, которого, как ей казалось, проследила в прошлом, так что она скрыла некоторые факты относительно его поведения. Она не то чтобы отказалась комментировать – она просто утаила их, невзирая на всю свою объективность.

Пэтси перелистывала страницы "Истории Патчина". Неожиданно она почувствовала себя очень усталой. Она думала о том, что только что рассказал Вильямс: о матросах, в ужасе глядящих на лица людей, попавших в подземную западню.

"История Патчина" дрожала в ее руках. Грем Вильямс продолжал:

– Она не упомянула, что этот Винтер никогда не посещал церковные службы, – представьте себе, как это выглядело для остальных, которые готовы были переплыть Саунд, чтобы посетить церковь.

Ричард Альби барабанил пальцами о колено, и вид у него был удивленный, а книга безумной старой женщины, с которой Грем встретился в 1929 году, дрожала в руках Пэтси точно пойманный воробей.

Наконец Пэтси со вздохом уронила книгу на кофейный столик. Падая, книжка распахнулась и распласталась на темном дереве столешницы.

9

– Ки-Уэст сам по себе паршивое место, но я с самого начала знал об этом, – сказал Гарри Старбек. – Оно забито всякими придурками, которые думают только о двух вещах: сексе и наркотиках. Но, правду сказать, тут люди еще более чокнутые, чем в Ки-Уэсте. И не только потому, что они богаче. У них головы набиты дерьмом. Они живут так, словно основные жизненные правила к ним не относятся.

Близнецы с напряженным вниманием слушали эти откровения, а Табби вспомнил, как он был в Ки-Уэсте и как тощий Пош сидел на унитазе, вводя себе иглу в сгиб локтя.

Пош поглядел на него мутным взглядом и сказал: "Красивые глаза… Красивые глаза". На языке Поша это значило: "Со мной все отлично, парень, я балдею". Однако законы реальной жизни в конце концов настигли его: месяц спустя после того, как Шерри вышвырнула его из жизни Кларка, Пош умер в тюремной камере. Врач сказал, что смерть наступила от естественных причин (если не учитывать синяки и сломанные ребра).

Брюс Норман вдруг завопил:

– Эй, а это что за дерьмо?!

У Табби заколотилось сердце. Он представил себе полицейский автомобиль, который включает сирену, зажигает мигалку и выезжает им навстречу. Дики, должно быть, тоже нервничал, потому что он тоже заорал:

– Что? Что?

Старбек резко повернул руль, и Табби и Дики в кузове грузовичка повалились на бок. Табби уцепился за спинку сиденья Брюса и выглянул в окно. Никакой полицейской машины, прижимающей их к обочине, там не было. Видна была только черная дорога, освещенная фарами грузовичка, и густая изгородь по сторонам дороги.

– Черт возьми, – сказал Старбек и вывернул руль влево, вновь выводя грузовичок на проезжую часть.

Брюс рассмеялся.

– Заткнись, ты, ублюдок, – сказал Старбек, и, пока он говорил, что-то ударилось об автомобиль.

– Никогда не видел ничего подобного, – сказал Брюс Старбеку, открыл дверцу и выскочил из грузовичка. – Даю слово.

– Что случилось? – хором спросили Дики и Табби.

– Собака, чертова собака, – сказал Брюс. – Выскочила из-за изгороди и кинулась прямо на нас. Он пытался объехать ее, но… – Брюс замолчал, потому что Старбек с другой стороны грузовичка заорал:

– О Боже!

Потом его лицо появилось в боковом окне. На лбу вздулась вена, а глубокие глаза стали плоскими, точно черные камешки. Он рывком открыл дверь, взобрался на сиденье и вцепился в руль.

– Вы это видели? – спросил он, ни к кому не обращаясь. – И в это можно поверить? Проклятая тварь совершила самоубийство. Он нарочно кинулся под машину!

Старбек поерзал на сиденье.

– И разбил мне бампер, черт бы его побрал! – Брюс хихикнул, и Старбек пригвоздил его взглядом к сиденью:

– Вы, оба, вы воняете, вам это известно? Как только вы забрались в мой грузовик, он весь провонял. Мертвый бы проснулся!

Все еще продолжая ругаться, Старбек вновь завел грузовик и вывел его на Гринбанк-авеню. Но время от времени он продолжал качать головой и что-то бормотать.

Как только они миновали поворот на Грейвсенд-бич, Старбек резко повернул руль и завел грузовичок на асфальтовую дорожку между двумя рядами деревьев. Он вырубил свет, и с минуту они сидели в полной темноте. От Дики Нормана действительно здорово воняло. Старбек включил карманный фонарик и держал его на уровне груди. Лицо его было вполне различимо, хоть и находилось в тени.

– Ты, малый! Надеюсь, ты знаешь, как водить этот чертов грузовик?

Он все еще был в ярости, и Табби счел за лучшее искренне ответить:

– Кажется, да.

– Ладно. Помни, как только увидишь кого-нибудь, воспользуйся радиопередатчиком. Или если увидишь приближающийся свет фар. Если копы увидят грузовичок, ложись на пол, предупреди нас, а когда я скажу, подведи грузовичок к подъезду, чтобы мы могли загрузиться в него. Ясно?

Табби кивнул.

Старбек покачал головой:

– У меня что-то с мозгами.

Табби наблюдал, как Старбек и близнецы Норманы двинулись к массивному белому дому. Мутный свет уличного фонаря превратил их в карликов, отбрасывающих длинные тени. Они уже отошли от грузовичка футов на пятьдесят, и им еще оставалось пройти довольно много. "Радио!" – неожиданно вспомнил Табби. Он пошарил на темном полу кузова грузовичка и нашел его в щели между металлической стенкой и крышкой колеса. Гарри Старбек скрылся за японским кленом. Табби включил радио и услышал, как он дышит. Он слышал в траве шорох их ног.

Потом он беспокойно поглядел на приборную доску, гадая, сможет ли подвести грузовичок к дому по требованию Старбека. Один раз Кларк разрешил ему вести "мерседес", но там было автоматическое переключение. Небо за окном осветилось, и Табби затаил дыхание. Но это была всего лишь гроза – не полиция.

– Визззел, что твориззза? – раздался по радио голос Дики.

– Эй ты, заткнись, – очень четко прозвучал ответ Старбека.

Небо вспыхнуло вновь – словно проступила светящаяся сетка кровеносных сосудов.

Старбек присел на корточки около входной двери, и Табби видел, как он поглядел вверх. В следующую секунду небо вновь стало темным, его освещала лишь мутная луна. У Старбека был маленький чемоданчик, вроде докторского, и он извлек оттуда инструмент, который показался Табби похожим на велосипедный насос. Когда Старбек повернул в нем что-то, в переговорном устройстве раздался треск. Старбек поднес инструмент к замку, и шум стал пронзительней.

Меньше чем через минуту Старбек вынул замок из дверной панели. "Ну вот, – раздался по радио его голос. – Я не хочу, чтобы вы, идиоты, издали хоть звук, когда окажетесь в доме. Делайте, что я вам велю, и все". Он поднялся на ноги и спокойно спрятал машинку в чемоданчик. Затем повернул дверную ручку, дверь открылась, он втолкнул Норманов внутрь и закрыл за ними дверь.

Табби думал о собаке, которая нарочно бросилась под грузовичок: в голове у него была гулкая пустота.

"Кухня", – послышался в наушниках голос Старбека.

Тогда Табби осознал, что он в фургоне совершенно один.

Старбек и Норманы где-то в доме, и они позабыли о нем.

Он мог открыть дверь, выбраться из грузовичка и убежать домой. Они ничего не узнают, пока не кончат работу.

Табби неуверенно дотронулся до дверной ручки. Из наушников раздался звук отворяемых шкафов.

"О, парень, – послышался приглушенный вздох Старбека, и тут вор произнес самые здравые слова, которые можно было услышать от него в эту ночь:

– Если я только подумаю, что ты рассказываешь об этом копам, я вернусь сюда и убью тебя".

Что сделает Старбек, который сказал ему это, когда увидит пустой грузовик? "Я же бизнесмен, понимаешь? И из бизнеса выходить не собираюсь". Табби убрал руку с дверной ручки. Голова болела. Он вытянул шею и уставился на большой белый дом.

10

Лес Макклауд сидел в машине и внимательно таращился на фасад Загородного клуба – точно так же, как Табби в своем грузовичке на белый особняк четырьмя часами позже.

Лесу хотелось еще выпить, чтобы забыть то, что он, как ему казалось, увидел, сидя за стойкой бара. Руки у него дрожали.

Снаружи Загородный клуб выглядел вполне пристойно – не было никакого намека на то, что за этими большими панорамными окнами прятался ужас – мертвец, чья кожа свисала с плеч и шеи, обнажая мышцы, точно на анатомическом пособии.

Но это же безумие. Все это было безумием. Просто его сбил с толку детский голос в тех кустах.., ощущение какой-то не правильности. Лес сглотнул. Он повернул ключ зажигания и включил радиоприемник "Сони", который сам подарил себе на прошлый день рождения.

Ему хотелось еще выпить. Куда бы направиться?

Диск-жокей объявил:

– По вашей просьбе, ребята, поет Джонни Рэй. "Маленькое белое облачко, которое плакало". Нужно сказать…

Джонни Рэй. ДЖОННИ РЭЙ.

– ..Что он вложил в это свою душу. А теперь давайте вернемся к более земным делам, и…

Тот голос в кустарнике. Не певец Джонни Рэй, а тот малый, который появился в первый день занятий в средней школе в 1951 году, переросток с выступающими вперед зубами и волосами такими гладкими и бесцветными, словно они были неживыми. И одет он был не так, как все. Они все носили брюки, рубашки с отложными воротничками и галстуками и чуть походили на британских лордов, а этот малый по имени Джонни Рэй, когда пришел в класс к мисс Ларсон, был одет в майку, ботинки и джинсы – такие новые, что они еле гнулись. Тогда они и услышали впервые его имя.

– ..А теперь давайте послушаем мисс Эллу Фитцджеральд и Томми Фланагана с его трио. "Как далеко до луны".

Бедный парень тогда не понял, в чем дело, но внезапно весь класс начал хохотать. Они смеялись над ним, как смеются дети, когда наконец находят козла отпущения.

Лес тряхнул головой и вывел свою машину на Саутелроад. Голос Джонни Рэя. Даже после того, как бедный малый наконец убедил своих родителей, что ему нужно сменить гардероб, – они были из Техаса, и Хэмпстед был первым в их жизни северным городом, – даже после того, как в лавке "Спригг и сын" ему выбрали такие как надо рубашку и ботинки, даже при этом он не мог ничего поделать со своим голосом.

Лес ехал по Саутел-роад, ничего не замечая. Элла Фитцджеральд выводила свой безудержный ритм, но он едва ли слышал его. Встречный автомобиль, в который он едва не врезался, сердито прогудел, и Лес растерянно помахал рукой.

Техасский голос Джонни Рэя. Более гнусавый, более замедленный, чем хэмпстедский, с растяжкой на гласных. Не "Я потерялся", а "Йаа паатерйаался". Это был голос того техасского парня с забавным именем. Но тот трогательный малыш из Техаса утонул летом по окончании седьмого класса.

Он перевернулся на лодке из детского яхт-клуба, где пытался выучиться ходить под парусом. Должно быть, парус и покрыл его, точно могильный саван. Август 1952-го. Полиция обшарила всю гавань в поисках его тела и обнаружила лишь куски дерева да гниющую плоскодонку, которая уже полтора года валялась на дне. Тело мальчика двумя неделями позже вынес прилив на побережье Загородного клуба.

Оно было вздувшимся, безволосым и беспалым. Остались лишь пальцы на ногах. Должно быть, рыбы хорошо закусили Джонни Рэем.

Но именно его голос звучал из кустарника.

Август 1952 года был паршивым месяцем для саутвильского Загородного клуба. Четыре дня спустя после того, как мексиканский представитель Объединенных Наций, гость клуба, навещавший в Хэмпстеде своего друга, обнаружил в семь утра на пляже почти неузнаваемое тело Рэя, уважаемый адвокат Джон Сэйр выбрал те же самые три квадратных фута земной поверхности в качестве места для своего самоубийства.

Красный свет на перекрестке сменился зеленым, и Лес свернул на Гринбанк-роад, почти бессознательно решив заехать к Франко.

Он проезжал последние ярды по Гринбанк-роад до ее пересечения с высоким стальным мостом через Наухэтен.

Собака, глядящая на него с крыльца, черно-белая собака с пушистым хвостом и почти девичьей улыбкой, не привлекла внимания Леса Макклауда, пока внезапно не оказалась рядом с его окном. Он увидел лишь пестрое пятно, что-то стремительно двигающееся в его сторону, и высунул голову, чтобы поглядеть. Собака, продолжая улыбаться, кинулась на него.

Лес изо всех сил нажал на тормоз. Машина вильнула, но не раньше, чем Лес почувствовал, что наткнулся на что-то мягкое. "О черт!" – заорал Лес. Он остановил машину поперек дороги, путаясь между действительностью и бредом, поскольку в усмешке собаки ему померещилось лицо маленького Джонни Рэя. Он, трясясь, выбрался из машины.

Собака лежала посреди улицы, и кровь медленно стекала в кювет. Лес был благодарен, что он видит лишь спину животного, он не вынес бы мертвой ухмылки. Он гадал, что ему теперь делать, и бесцельно стоял посреди улицы, засунув руки в карманы.

Высокий человек в заношенных джинсах и голубой рубахе бежал к нему через газон. За ним бежал мальчик, чье лицо в миниатюре повторяло лицо мужчины, и женщина в белом теннисном костюме.

– Ваша собака, я полагаю, – сказал Лес, когда мужчина подбежал поближе. Он почувствовал некоторое облегчение: мужчина был похож на него самого – лицо, хоть и молодое, носило властный отпечаток, на рубашке была эмблема Гарварда.

– Полагаете? – сказал мужчина, остановившись лишь в футе от Леса. – А я полагаю, что вы – маньяк, который убил ее.

– Погодите секунду, – сказал Лес. Похоже, все шло не так, как он ожидал. – Вы же не знаете, что случилось. – Мужчина нахмурился. – Позвольте мне объяснить.

– Как бы не так! Я знаю, что случилось, – сказал мужчина, – Мы обедали в столовой, а там из окна отлично видно дорогу. Вы ехали с недозволенной скоростью и убили моего пса. Мне просто повезло, что там не было моего ребенка.

Мальчик, который стоял рядом с мужчиной, открыл рот и закричал:

– Ты убил Тапика!

– Я уверен, что мы можем договориться, – сказал Лес. – Если вы попросите сына на минуту зайти в дом, мы можем обсудить…

– Обсудить? Вы считаете, что тут есть что обсуждать? – громко спросил мужчина. – Я видел это. Вы тут неслись по дороге, точно сегодня конец света.

– Да пес сам кинулся на меня! И когда я увидел его, он прыгнул на мою машину.

– Прыгнул на вашу машину, – сказал мужчина. – Сам прыгнул под колеса!

– Совершенно верно. Он прыгнул прямо на меня.

– Потому что вы превысили скорость. Вы или лжете, или не в себе. В любом случае пусть разбирается полиция.

– Ты убил Тапика! – неожиданно опять закричал ребенок.

Пока Лес и мужчина препирались, мальчик отступил в сторону вероятно надеясь, что его отец разделается с этим типом, но неожиданно набросился на Леса и чувствительно стукнул его по почкам.

– Ты убил мою собаку! – прокричал он Лесу в лицо.

– Черт побери! – взорвался Лес. Он отступил от ребенка, по-прежнему махавшего кулаками. – Послушай, ты! – прокричал он мужчине в бледно-голубой рубахе. – Я вице-президент корпорации. Я больше не могу выносить это дерьмо! – Он вытащил из кармана кошелек, который уже несколько исхудал. Потом сложил пополам одну десятку и две двадцатки.

– Что вы, по-вашему, делаете? – спросил мужчина.

Лес вытащил деньги из кошелька, но уронил их, и они оба уставились на банкноты, упавшие на обочину в траву.

– Я не верю вам, – сказал мужчина. – Забудьте, что собака стоила в четыре раза больше. Я просто не верю вам.

Отойди от него, Вэн, – Мальчик вновь начал кружить вокруг Леса, выбирая место для удара.

– Отцепись от меня, – сказал Лес. Гнев выветрился из передних долей его мозга – впервые в жизни он подумал о своем мозге как о совокупности слоев и сегментов. Передняя часть его мозга обрела холодное спокойствие, тогда как за этой ледяной поверхностью по-прежнему кипел гнев. Он начал отступать к машине.

Лес сел в машину и поехал в сторону моста. Когда он поглядел в зеркальце заднего обзора, то увидел, что мужчина и сын по-прежнему стоят посредине дороги и смотрят на него. Мальчик грозил кулаком.

Все это настолько вывело его из себя, что он проехал по Риверфронт-авеню прямо к парковке у ресторана "Бифштексы Пигги Биндля", прежде чем вспомнил, что собирался свернуть налево.

К тому времени, как он нашел пустое место на стоянке около бара Франко и выбрался на обочину, макушка его была словно заморожена наркозом. Однако под этой ледяной поверхностью бушевал гнев. Ведь если бы Пэтси была нормальной женой, он никогда бы не услышал этого зова из кустарника, никогда бы не убил собаку. В маленьком баре клубились голоса и запахи ста пятидесяти людей, и все это обрушилось на него, как только он отворил двери. Был конец дня субботы, лето, и "У Франко" была самая горячая точка в городе.

Как только он вошел внутрь, какой-то высокий хлыщ с укладкой и в рубашке регби налетел на Леса и чуть не раздавил ему ногу своим кожаным ботинком. Лес небрежно положил руку на обтянутое роскошной джинсовой тканью бедро и отодвинул того в сторону. Хлыщ оглянулся и уставился на него, пиво из кружки выплеснулось ему на ботинки, но когда он вгляделся в лицо Леса, он лишь кивнул, и Лес беспрепятственно прошел к стойке бара.

В холодной ярости он уселся на свободный табурет.

– Двойной "Гленливет", – прокричал он бармену, а когда курчавый, усатый бармен повернулся в его сторону, вновь прокричал:

– Двойной "Гленливет"!

– Получите, – сказал бармен. – Кричать незачем.

– Эй, послушай, – сказал Лес бармену, усевшись с выпивкой. – Ты любишь животных? Тогда заторчишь. Когда я ехал сюда, на меня наскочил пес. Понял? Он наскочил на меня. Я даже не видел поганца, пока он не кинулся под мой автомобиль. Я пытался вывернуться, но не успел. Этот сукин сын покончил жизнь самоубийством.

– Я слышал об этом, – сказал бармен и отвернулся.

– Ты слышал об этом? Что ты имеешь в виду – слышал об этом? Я никогда не слышал о таком.

– Никогда не слышали о леммингах? – спросил забавный толстяк, сидящий через табурет от Леса. Он явно не был полицейским – у него были толстые линзы очков, жидкие волосы и глубокие морщины на низком лбу. – Я как раз сидел тут и думал о леммингах. Потому что со мной кое-что сегодня случилось, очень похожее на то, что вы тут рассказали. – Он заискивающе улыбнулся. Лес пожал плечами. Он все еще находился в ледовом плену, и даже этот толстяк не раздражал его.

– У нас была кошка, – сказал толстяк. – Мы звали ее Макинтош. Она персидская, понимаете? Очень красивая шелковистая шерсть. Она у нас жила десять лет – появилась даже прежде, чем мы переехали в этот город. Я так привязался к этой твари. Ну так сегодня моя жена выглянула из окна третьего этажа и увидела, как Макинтош бежит по лужайке. Она подумала, что старая бандитка решила прихватить птицу – она старая, но когда хочет, может бегать быстро. Она ловит птиц пару раз в неделю и оставляет окровавленные трупы на ступеньках, так что мы утром всегда натыкаемся на них, когда выходим за газетой.

Он сглотнул.

– Но эта су.., это проклятое животное вовсе не бежало за птицей. Она бежала к бассейну сына. Жена видела, как Макинтош прыгнула прямо в бассейн и утонула! Утонула!

Кошка! Он просто перевалилась через бортик бассейна и прыгнула в воду. Моя жена на секунду застыла, понимаете?

Она не могла поверить своим глазам. Она ждала, что Макинтош попытается выбраться из бассейна. Но она даже не попыталась. Ее голова так и не показалась на поверхности воды.

Она так кинулась в этот бассейн, точно хотела покончить с собой, парень. – Глаза его замигали из-под толстых линз. – Вот почему я сижу тут и думаю о леммингах.

Лес старался внимательно смотреть на мужчину, который рассказывал ему эту историю. Он видел, что тот хочет рассказать ему еще что-то, поговорить о собаке-самоубийце, разделить с ним свою печаль о судьбе несчастных созданий, поговорить о леммингах и о том, что толкает животных на самоубийство. Он видел, что тому нужно не только сочувствие – общность, которая возникает на основе алкоголя и мужского братства, но и большее – общность понимания и доверия. Лес подался вперед, улыбнулся и сказал:

– Заткнись.

Толстяк замолк. Он быстро наклонился над стойкой и уткнулся покрасневшим лицом в свой бокал.

Самочувствие Леса улучшилось – на лице у него ничего не отразилось, но где-то в недрах головы наркоз дал трещину. Ему стало почти тепло.

Он поглядел на часы и был приятно удивлен. Оказалось, что уже девять тридцать вечера.

– Еще "Гленливет", – сказал он бармену. Толстый стакан, наполненный кубиками льда и темной маслянистой жидкостью, возник перед ним на стойке.

Он поднял его и глотнул разбавленного виски. И когда оно бархатисто разлилось внутри, его неожиданно поразила малоприятная мысль: если он настолько преуспевает, почему он испытал такое удовольствие, велев толстяку заткнуться?

Да и, если он так преуспевает, что он делает здесь, в баре, в девять-тридцать? А его жена сидит дома одна?

На этот вопрос у него был ответ.

– Пусть Пэтси тоже заткнется, – пробурчал он сам себе и отхлебнул половину своего "Гленливета".

Но теперь влитое в него виски и предыдущий джин начали проситься наружу, и Лес слез с табуретки и протолкался в коридор, где пухлая блондинка заигрывала с мордатым парнем, одновременно болтая по телефону.

– Я знаю, что биточки в духовке, – говорила она. Биточки были в духовке, а рука парня – у нее на груди.

Он вновь соскользнул в холод, потому что представил себе Джонни Рэя: кожа вздулась и посинела, точно колбасная шкурка, в волосах запутались водоросли, грудь испачкана илом – и он сидел за стойкой в Загородном клубе.

Вход в мужской туалет был чуть дальше по коридору. Там стоял кто-то здоровый, напоминающий Бобо, и мочился в писсуар. Лес прошел мимо и толкнул двери кабинки. Она была заперта. Лес засунул руки в карманы и уставился в пол. Человек у писсуара вздохнул и выпрямился. Все еще продолжая мочиться, он взял стакан пива, стоявший наверху писсуара, и отхлебнул из него. Лес брезгливо наблюдал за ним, стараясь не дышать, – воздух казался смесью мочи и антисептика.

– Твоя очередь, – сказал мужчина у писсуара, застегиваясь и шагая к двери.

Лес хмыкнул. Он поспешно расстегнул ширинку и пристроился к писсуару.

Тот, кто сидел в кабинке, стукнул чем-то о жестяную переборку. Не металлом, хотя Лес поначалу подумал, что пряжкой ремня. Чем-то более мягким. Как будто колотил по стене рукой.

Рука опять ударилась в стену. Лес неловко оглянулся.

– Помоги мне, – сказал тот, кто сидел внутри.

Стенки кабинки гудели, словно сидящий в ней изо всех сил барабанил по ним кулаками.

– Я заблудился, – сказал голос.

Это был голос маленького Джонни Рэя.

Лес затаил дыхание.

– Я боюсь, – сказал голос, – Яаа байуусь.

Теперь Лес услышал, как по стенке кабинки проскребли ногти.

Он знал, что, если посмотрит вниз, он сможет увидеть широкую щель между полом и дверцей кабинки. Поток мочи У него иссяк, он застегнулся. Если он поглядит вниз, он увидит маленькие кроссовки, штанины джинсов…

– Помоги мне, – прошептал голосок с техасским акцентом.

По двери вновь заскребли ногти.

Лес боялся опустить взгляд, боялся заглянуть в щель между заляпанным хлоркой полом и дверцей кабинки.

Из щели между кабинкой и стеной протянулась беспалая рука с худеньким запястьем. И обрубок, и запястье были выпачканы влажным черным илом. А где-то в глубине кабинки Лес видел черные обрубки, в которые превратились ноги. Его желудок так сжался, что, казалось, стал похож на подступивший к горлу мячик для гольфа. Теперь Лес ощущал наполняющую туалет вонь – вонь такую мощную, что она была равносильна удару грома.

Перепачканное илом существо в кабинке упало на колени.

Лес попятился к двери, не в силах отвернуть от кабинки лицо. Когда он почувствовал, что натолкнулся спиной на алюминиевую дверную ручку, он резко обернулся и ухватился за нее. Он отворил дверь, бросился в проем и захлопнул ее за собой.

Желудок все еще болтался где-то у горла. Он слышал шлепанье за дверью – что-то мокрое и мягкое брело по твердой поверхности. В ушах у него стоял шум. Он протолкнулся мимо стойки бара, стараясь держаться в гуще людей, и вышел на улицу. Его второй "Гленливет" стоял на стойке, там же валялись десять долларов сдачи, но он так и не заметил их.

11

Грем Вильямс наклонился вперед, опершись на локоть, и продолжал:

– Разумеется, я должен был выяснить, что произошло в тысяча восемьсот семьдесят третьем. И поверьте мне, я докопался до этого. Дороти Бах, которая знала о Драконе больше всех, ничего не сказала мне, как, впрочем, и остальные.

Страницы тяжелой синей книги мелькали так быстро, что казались прозрачными. На Пэтси нахлынуло какое-то чувство – неосознанное, но знакомое: так запах духов может вызвать какое-то ощущение, не пробуждая никаких конкретных воспоминаний.

Страницы летели мимо.

– Нет, – сказала Пэтси, и на этот раз оба мужчины поглядели на нее.

У Ричарда Альби на лице было вежливое сочувствие: он подумал, что у нее начался приступ головной боли, и гадал, есть ли у Вильямса в аптечке какой-нибудь аналгетик. Но старик смотрел больше чем с вежливым интересом: он пристально смотрел на нее, и даже рот у него приоткрылся. Никто из мужчин не обращал внимания на книгу.

Пэтси снова перевела взгляд на книгу и увидела, что страницы перестали шевелиться.

– Она… – сказала она Грему Вильямсу, который сверлил ее глазами, – она двигалась. – Только теперь она заметила, что глаза у Вильямса были ясно-голубого цвета, а на правой радужке – золотистое пятнышко. – Двигалась. У меня в руках. – Глаза внимательно глядели на нее, побуждая продолжить, сказать больше, объяснить им, что произошло, – глаза Мерилин Форман.

Она вспомнила, что означает охватившее ее ощущение – это было ощущение присутствия Мерилин. Вот почему я увидела ее на улице, – подумала Пэтси. Они собираются отнять у меня покой и опять заставить видеть всякие вещи.

Она не знала, кто эти "они", это было какое-то обозначение вселенских сил.

Перед лицом Пэтси вновь распахнулась страница.

– Я видел, как это случилось, – произнес Ричард. – Это случилось. – Он казался потрясенным.

Пэтси ощущала себя точно так же, как тогда, когда увидела Бейтса Крепла и женщину в шелковом платье, – надвигались ужасные вещи, но это были ее ужасные вещи и ей придется увидеть их.

Что-то двигалось внутри открытой книги. Белые страницы, покрытые черным. На месте строчек вспыхивал огонь, над ними курился серый дымок.

Что-то зеленое, острое пробило поверхность страницы.

Пробило и продолжало расти. За ним появился огромный глаз и уставился на Пэтси.

Пэтси услышала, как Ричард спрашивает: "Что происходит?" Она поняла, что он не видит головы Дракона, всплывающей на поверхность из глубин книги.

Глаз Дракона казался темным камнем, усеянным зелеными искрами. Он продолжал приковывать ее взгляд.

Затем появилось длинное морщинистое рыло, и Дракон резко, нетерпеливо потянулся к Пэтси. Огромный рот раскрылся, глаза без белков продолжали глядеть в ее глаза…

– Пэтси? – повторил Ричард. – С вами все в порядке?

"Ты хороший, хороший человек", – подумала она на уровне, слишком глубоком для обычных мыслительных процессов.

Голова Дракона была все там же – невероятно, но была.

Жесткие зеленые иглы на ней были покрыты черными, осыпающимися чешуйками. Черные глаза ушли в жесткие круглые глазницы. Это была голова рептилии – старой и сильной. От глаз по рылу расходилась черно-зеленая чешуя.

Челюсть была подобна калитке на петлях. Пэтси почувствовала, как ее внутренности сжимаются и она становится легкой и бестелесной.

Потом она с удивлением обнаружила, что сквозь голову Дракона она может различать Грема Вильямса: голубые глаза, просвечивающие сквозь черные, – и даже прочесть в них понимание и сочувствие. Она наблюдала, как чудовищная голова вновь стала невидимой. Воздух свистел у нее в ушах.

Казалось, он пылал жаром, точно расплавленное железо.

12

– Кухня, – сказал Гарри Старбек.

Он водил фонарем по широкому белому холлу, в котором Ройс Гриффен побывал днем, перед самоубийством.

Наконец луч фонаря уперся в последнюю по коридору дверь, двинулся вверх-вниз, и после минутного колебания Дики и Брюс двинулись по направлению к двери.

Дики толкнул дверь, она отворилась, и он отступил в сторону, дав пройти Старбеку. Почти невидимый в своем синем костюме, вор проскользнул в кухню и направил луч фонаря на дверцы шкафа. Он бесшумно двигался, открывая один ящик за другим. Луч света нырял в каждый ящик, но Гарри ничего не брал оттуда. Брюс Норман увидел, как тот качает головой и оглядывается, светя фонарем во все углы. Брюс подумал, что он напоминает животное в лесу – барсука или ласку, – вынюхивающее дорогу.

Старбек начал быстро продвигаться по направлению к высокой двери в дальнем конце кухни. На ней не было ни ручки, ни запора, и она свободно поворачивалась на петлях.

Они все трое сбились в кучу в маленькой каморке за дверью.

Сразу за ней была еще одна дверь.

– В столовую, – сказал Старбек.

В этой узкой комнате он направил луч фонаря на один из высоких стенных шкафов. Брюсу казалось, что наугад.

Вспышка света выхватила из тьмы уставленные бутылками полки. Старбек перевел фонарь ниже, и Брюс почувствовал, как его плечи напряглись. Вор быстро открыл два нижних ящика.

– Господи! – счастливо вздохнул он.

Брюс наклонился вперед и уставился в раскрытый шкаф.

Старбек вынул что-то из своего чемоданчика и расправил.

Это была зеленая пластиковая сумка – в такую Бобби Фриц собирал листья, когда чистил лужайку.

– Беру все, – сказал Старбек.

Вор скользнул лучом взад-вперед по серебряной утвари – каждый предмет был завернут в мягкую ткань. Брюс и Дики начали вынимать серебро из левого ящика и швырять его в сумку.

– Все забирайте, – прошипел Старбек и потянул на себя полотно, застилающее полку. На лице у него застыла яростная гримаса. Брюс схватил такое же полотно в соседнем ящике и, расстелив его на полу, начал складывать на него серебряные вещи.

Как только серебро оказалось в пластиковой сумке, Старбек повел процессию в столовую. Там на каминной полке стояло несколько изукрашенных серебряных подносов – они тоже полетели в сумку.

Из столовой Старбек направился в гостиную с высоким потолком. Как только они оказались перед панорамным окном, небо осветилось – из темной синевы сверкнула молния и зигзагом пронеслась средь облаков. Свет озарил гостиную, и Брюсу показалось, что он видит сквозь тело своего брата массивный костяк и каждый элемент блуждающей по сосудам крови.

Дом, казалось, вздохнул, точно животное, которому снится, что он бежит.

– Что? – спросил Дики.

– Пианино, – сказал Старбек и направил луч фонаря в дальний конец комнаты, но они и так видели его в мутном лунном свете, льющемся из огромного окна. Пианино было пятнадцати футов в длину, каждый его сантиметр был любовно обработан вручную. Полированное дерево мерцало точно поверхность воды. Ему было почти пятьдесят лет, а сделано оно было известной фирмой по специальному заказу, и у Гарри Старбека уже был на примете покупатель из Нью-Йорка, который искал такое пианино по меньшей мере десять лет. Он обещал Гарри двадцать тысяч долларов – примерно пятую часть его настоящей цены.

– Как мы затащим это чудовище в грузовик? – прошептал Брюс.

– Запросто, – сказал Старбек. – Пока что вы, двое, вытащите его во двор.

Он пробежал через комнату и открыл огромные, выходящие во двор окна.

Дики подсунул руки под пианино и приподнял его. Мышцы у него вздулись, челюсть заходила. Ему удалось оторвать его от пола всего на пару сантиметров.

– Да не так же, Бога ради, – злобно зашептал Старбек. – Ты что, грыжу хочешь заработать? Подлезай под него и выжимай спиной.

Дом вновь загадочно вздрогнул.

– Что? – спросил Дики.

– Мне что, повторить? – раздраженно сказал Старбек.

Луч его фонарика скользнул по зеркалу, висевшему среди картин импрессионистов. И через секунду в доме произошло еще нечто странное, что заметил лишь Дики Норман, но что не давало покоя Брюсу даже через много недель после ужасной смерти брата. Дики снова спросил: "Что?", и это прозвучало так глупо, что Брюсу захотелось двинуть его по голове, но он тоже, как и Дики, повернулся в направлении вспышки. И ему почти показалось, или он подумал, что ему показалось, что зеркало не отразило света, но приняло и поглотило его. Луч света (именно он, видимо, заставил Дики заговорить) упал в изукрашенное зеркало, точно камень в колодец.., но затем под поверхностью зеркала что-то вспыхнуло, и из него вырвался луч света, чтобы столкнуться с лучом фонаря.

13

Как только Лес Макклауд закрыл за собой двери бара, оставив позади звяканье монет в кассе и шум посетителей, он тяжело вздохнул. Желудок его медленно успокаивался.

Весь алкоголь, который он влил в себя за день, пылал у него в желудке точно тлеющий уголь. Лес глотнул еще воздуху.

Он не только думал о том, от чего ему удалось ускользнуть в туалете бара, он хотел еще как можно быстрее добраться домой.., но мысли его вновь и вновь возвращались к тянущемуся к нему обрубку, и желудок вновь начал сжиматься.

Да, он хотел домой. А если Пэтси по-прежнему засела во второй спальне, он вытащит ее оттуда невзирая на то, что она по этому поводу думает. Мысли его вновь уперлись в Пэтси. Он вернется домой и вытащит Пэтси из ее спальни, поставит ей парочку хороших синяков (из глаз у нее потекут крупные слезы) и как следует двинет в солнечное сплетение… Он почти улыбался.

Выйдя на обочину дороги и направившись к машине, он увидел, как с неба упало что-то маленькое, черное и промелькнуло мимо его головы. Лес отмахнулся, думая, что птица напала на него. Но это что-то влетело в круг света от уличного фонаря, и он увидел летучую мышь. Еще две летучие мыши планировали на него в луче фонаря.

Одна бросилась ему прямо в лицо. Острые когти скользнули по щеке. Лес закричал от ужаса и отвращения и отбросил ее от себя. В это время что-то камнем ударило ему в грудь. Лес открыл зажмуренные глаза и увидел, что еще одна летучая мышь вцепилась ему в пиджак. Крылья у нее были сложены точно складки плаща, уродливая голова тянулась к его лицу. Он яростно попытался смахнуть ее, но она еще крепче уцепилась за пиджак и заверещала на него.

Он потянул за кожистое тельце, но когти лишь впивались все глубже.

Он поднял голову и увидел, что в небе кружат черные хлопья. Летучие мыши мелькали в свете фонаря и парили над стоянкой. Еще одна пронеслись рядом с его головой, и он увидел вытянутые когти и крошечную головку с направленными на него глазками. Вокруг него носилась стая летучих мышей, точно трепещущий черный флаг.

Лес кинулся к машине. Летучая мышь, уцепившаяся за его пиджак, забилась, мягко ударяясь о грудь. Другая мазнула крылом ему по лицу, третья, падая, скользнула по затылку.

Он почувствовал неожиданную острую боль в правом ухе, и секунду спустя по шее у него потекла струйка крови.

Когда наконец он добрался до машины, над ним парило целое облако летучих мышей. Дверца "мазды" была закрыта. Одна из мышей вцепилась ему в волосы, и он яростно смахнул ее. Еще одна повисла на рукаве, и он ударил ее о стекло машины. Мышь упала на дорогу. Еще одна пронеслась у лица, он отпрянул и, закрыв глаза, почувствовал, как когти царапнули его лоб. Он вскинул руки и замахал ими в воздухе. Потом, продолжая махать левой, запустил правую руку в карман в поисках ключей. Тут же за левую уцепилась мышь и повисла на ней, растопырив крылья. "Они хотя бы не кусаются", – пронеслось у него в голове, когда пальцы нащупали наконец ключи от машины.

Одна мышь, висящая у него на волосах, вцепилась в него зубками, мордочка – полудетская, полусобачья – качалась над ним. Лес смахнул ее – она смотрела на него с явной ненавистью. Лесу хотелось убить ее – сбросить на землю и плясать на ней, давя хрупкие кости и отвратительные крылья.

Он подпрыгнул и махнул рукой, но мышь вновь ускользнула. От толчка та мышь, которая висела, вцепившись ему в пиджак, ударилась о его грудь. Лес вновь замахнулся на ту мышь, которая его укусила, и увидел, что тыльная сторона его руки кровоточит. Кровь стекала у него по лбу, затекала в глаза, воротник пропитался ею. Лес застонал и шагнул к машине. Он сунул ключ в замок, с силой отворил дверь и быстро нырнул внутрь, ударившись головой о крышу автомобиля. Затем захлопнул за собой дверь.

– Ox… ox… – стонал Лес, стряхивая свой пиджак. Летучая мышь продолжала сверлить его своими крохотными глазками. Наконец Лес высвободился из пиджака, чуть не плача от ярости и боли. В секунду пиджак превратился в тряпичный мяч, пустые рукава свешивались по бокам, точно слоновьи хоботы. Лес кинул его на сиденье и начал молотить кулаками. Он чувствовал, как существо дрожало и трепыхалось внутри, но он все лупил по нему, пока оно не затихло.

Лес дрожал. Волосы слиплись от крови и пота. Он в последний раз поднял кулаки и тяжело уронил их на расплющенное месиво.

– Наконец-то я разделался с тобой, – выдохнул он.

Потом он увидел, что все ветровое стекло было облеплено маленькими мохнатыми тельцами.

Лес резко тронулся с места и тут же вывернул рулевое колесо, поскольку "мазда" врезалась в бампер стоящей впереди машины. Часть летучих мышей от удара соскользнула со стекла.

Свернув со стоянки направо, он вспомнил, что не включил фары. Когда он зажег их, заработала лишь одна. Поглядев на освободившееся на ветровом стекле пространство, он увидел, что, кроме его машины, на дороге не было никого.

Он повел "мазду" по обочине шоссе 1-95. До Стрэдфорда, который находился в двадцати минутах езды, никаких контрольных постов на дороге не было. Лес нажал на акселератор и увидел, как распластались на стекле летучие мыши, – двух или трех по краям ветрового стекла снесло воздушным потоком.

Он резко повернул машину влево, затем вправо, потом снова влево. Только тут он услышал сзади сигналы идущих за ним машин. Благодаря его маневрам ветровое стекло почти очистилось – на нем осталось лишь с полдюжины летучих мышей. Их красные глазки уставились на него, крохотные рты шевелились, и он знал, что они верещат, угрожая ему. Казалось, они владеют членораздельной речью. Но, что бы они там ни говорили, ветер относил все прочь.

Лес поглядел на спидометр и увидел, что он гнал со скоростью девяносто миль в час. Еще одну мышь сорвало со стекла и унесло прочь, точно черный лист.

Лес рассмеялся нервным высоким смешком и почувствовал, как в первый раз за все время мышцы его расслабились.

Он убрал ногу с акселератора. Рядом шел обычный, успокаивающий поток машин – люди ехали по своим делам.

Только теперь Лес осознал, что в машине есть кто-то еще.

Маленькая темная фигурка устроилась на свободном сиденье. Лес машинально сказал: "Эй!" – и поглядел на нее. Нечто, напоминающее десятилетнего мальчика, перемазанного илом, обмякло на подушках. Вода стекала с него и образовала лужицу на полу машины.

Вонь, раздирающая легкие, обрушилась на Леса, вонь, которая доносилась до него из зарослей рядом с полем для гольфа, но усиленная в сотни раз. Этот запах раздирал грудную клетку. Мальчик открыл глаза.

– Я потерялся, – хрипло сказал он. – Мне страшно.

Лес всем весом налег на акселератор. Он кричал, но не замечал этого. Он летел со скоростью ста пятнадцати миль в час и на этой скорости через четверть мили врезался в "тойоту", принадлежащую мистеру Харви Пилброу, Уэст-Хейвен, Коннектикут. Он убил восемнадцатилетнего сына мистера Пилброу Дэниела и его приятельницу Молли Витт, которой тоже было восемнадцать. Лес Макклауд умер чуть позже этой парочки, а над машинами взметнулся столб пламени пятидесятифутовой высоты.

14

Пэтси открыла глаза.

– Что-то случилось, – сказала она и поняла, что лежит на кушетке в гостиной Грема Вильямса.

– Как вы себя чувствуете? – спросил старик.

– Что-то случилось, – повторила она.

– Вы правы, что-то случилось, – сказал возникший в поле ее зрения Ричард Альби. Он взял ее за руку, и ей стало тепло от этого прикосновения. – Вы упали в обморок, когда страницы книги перестали шевелиться.

– О! – сказала Пэтси. – Книга.

– С вами все в порядке? – спросил Вильямс.

– Помогите мне сесть, – попросила она, и Ричард помог ей приподняться; она спустила ноги на пол. Голова ее была легкой, точно заполнена пеной. Она поняла, что стоять не может. – Со мной скоро все будет в порядке.

– Это из-за книги? – спросил Ричард. Он все еще держал ее за руку, стоя на полу рядом с кушеткой, и глядел на нее с умиротворяющим сочувствием.

– Не совсем, – ответила Пэтси. Ричард выпустил ее руку и отступил на несколько шагов, чтобы получше разглядеть ее.

Пэтси не знала, что она может сказать им. Она боялась, что даже этим людям она покажется ненормальной, хотя они знают о ней достаточно много. Вероятно, у нее обморок, но этот обморок был каким-то образом связан с ощущением присутствия Мерилин, с драконовой головой, поднимающейся над страницами книги, и, что самое странное, каким-то образом он был связан с Лесом, с ее неудавшимся браком.

А как раз это ей и не хотелось обсуждать с Вильямсом и Альби, именно потому, что она хорошо к ним относилась.

Перед тем как она пришла в себя, ей привиделся столб огня и она поняла, что в этом огне сгорело ее замужество. Сгорело полностью, уничтожено… Но дело было не только в этом.

В ее мозгу пронеслось, что Табби Смитфилд сейчас был очень близок к смерти.

Но какое отношение имел Табби к этому огненному столбу? А если он горел в этом пламени или должен был сгореть, тогда…

– Не волнуйся, Пэтси, – сказал Грем Вильямс.

…Тогда как это связано с ее браком? Она не понимала, каким образом это возможно, но то, что случилось с Табби, почему-то должно было иметь отношение к ее будущему с Лесом Макклаудом, каким бы это будущее ни было. Она хотела, чтобы мальчик оказался сейчас тут, рядом, она бы изо всех сил обняла его. Она поглядела на Ричарда Альби и подумала: "И тебя я бы обняла тоже".

– О, не знаю, что случилось, – сказала она и увидела, как тревожная морщинка пересекла лоб Ричарда. – Но думаю, что вы оба не видели этого, верно? Драконья голова? – Эта фраза показалась ей такой странной…

Морщинка на лбу Ричарда стала глубже.

Она вспомнила черный глаз, похожий на камень, в котором парили зеленые искорки.

– Он появился из книги. И смотрел на меня.

– Нет, не видели, – сказал Грем. Казалось, он был так же потрясен ее словами, как и она сама. – Но я верю, что вы видели его, Пэтси. И вы знаете, что это означает, верно?

Это означает…

– Он предупреждает нас, – сказал Ричард.

– Гидеон Винтер обратил на нас внимание, – сказал Вильямс. – Вот что это значит. То есть это – предупреждение. – Он захлопнул книгу и расширенными глазами уставился на Пэтси. – Она горячая'.

Ричард тоже дотронулся до книги, вопросительно поглядев на Пэтси. Потом кивнул.

– Не хочу к ней прикасаться, – сказала Пэтси.

– Нет, но я хочу, чтобы ты поглядела на эту страницу, – сказал Вильямс и развернул перед ней книгу. Она увидела, что черных знаков на ней было больше, чем до этого. Они были похожи на обугленные отпечатки лап поверх строчек.

Неожиданно они напомнили ей летучих мышей, и ей показалось, что одна из них пошевелилась – та, с перебитыми, вяло болтающимися крыльями.

"Лес, – подумала она, и секундой позже, – Табби".

– Я уже видела эти обгорелые отметки, – сказала она. – Они появились как раз перед тем, как.., появился он.

– Я не о них, – сказал Вильямс. – Погляди на даты вверху страниц.

Пэтси поглядела. На верху страниц были цифры – одинаковые на каждой: 1873-1875. Она покачала головой. Вильямс протянул книгу к Ричарду.

– Тысяча восемьсот семьдесят третий – тысяча восемьсот семьдесят пятый, – сказал Ричард. – Дайте подумать. Еще убитые дети?

– Не совсем, – сказал Вильямс, – но вы на верном пути.

Это следующая фаза цикла. В тысяча восемьсот одиннадцатом все прихожане конгрегационной церкви погибли в катастрофе на Кенделл-Пойнт. Между прочим, и это важно, среди погибших были два Вильямса, два Тейлора – отец и дочь и четверо Гринов. И старик по имени Смит. Миссис Бах не сказала мне этого, не захотела сказать, но я отыскал это в газетах. Катастрофа на Кенделл-Пойнт чуть не уничтожила наши семьи. В результате всех этих событий наши семьи на Гринбанке долгое время не слишком-то процветали. Мои родственники жили в Патчине, и уцелевшие Грины – тоже.

Они были прихожанами патчинской конгрегационной церкви и поэтому пережили этот день. В тысяча восемьсот сорок первом году Растум Тейлор сошел с ума – совсем свихнулся (до этого он был лишь слегка тронутым), убил двоих детей и практически съел их, когда Энтони Дженнингс нашел его на краю набитой угольями ямы.

– Съел, – повторила Пэтси. Она зажмурила глаза, и вновь перед ней возник столб пламени. Табби… Где же он?

– Да, съел. Миссис Бах полагала, что последние дни безумца Тейлора не были достойны упоминания в книге, но она читала те же газеты, что и я, и знала об этом. Она тоже ходила на старое гринбанкское кладбище и видела две могильные плиты – там лежали останки детей, которых убил Растум Тейлор. Камни эти и сейчас там. Сара Аллен, тысяча восемьсот тридцать пятый – тысяча восемьсот сорок первый, жестоко отнята у нас; и Томас Кирби Маккули Мурман, тысяча восемьсот тридцать четвертый – тысяча восемьсот сорок первый. Маленький Том. – Грем Вильямс опустил книгу. – Она уже остывает. Так вот, она, разумеется, знала о детях, но не стала писать о них и о том, что случилось в тысяча восемьсот семьдесят третьем году, тоже не стала по той же причине. Я даже не уверен, что она делала это сознательно, но она пыталась скрыть преступления Гидеона Винтера от любопытных взглядов своих современников.

Вильямс пристально взглянул на Пэтси.

– Хотите услышать остальное, Пэтси?

– Со мной все будет в порядке, – сказала Пэтси отсутствующим голосом.

– Ну так что же случилось в тысяча восемьсот семьдесят третьем? – спросил Ричард.

– По одному человеку из наших семейств погибли в огне на мельнице, – сказал Вильямс. – А кроме них еще сорок один человек. Июль и август тысяча восемьсот семьдесят третьего были прозваны "Черным Летом". Вскоре через Хэмпстед начали вновь двигаться чужеземцы. Но они не останавливались тут – просто проезжали мимо. Я знаю это потому, что в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году в Хиллхэвене открылся новый постоялый двор под названием "На полпути". Раньше постоялый двор под таким названием был в Хэмпстеде, но после тысяча восемьсот семьдесят третьего года он пришел в упадок, и в записях больше не попадаются упоминания о нем. После "Черного Лета" люди, похоже, избегали Хэмпстед. Я проглядел список кораблей, которые становились на якорь в Хэмпстедской гавани – это там, где теперь Яхт-клуб – начиная с тысяча восемьсот шестидесятого года, и увидел, что в тысяча восемьсот семьдесят третьем и позже они начали швартоваться в Хиллхэвене. А в тысяча восемьсот семьдесят пятом корабли вновь возвратились в Хэмпстед. Но я хочу сказать вам кое-что, о чем Дороти Бах все-таки упомянула. Перед "Черным Летом" в Хэмпстеде жило десять тысяч четыреста пятьдесят человек. Двумя годами позже, в тысяча восемьсот семьдесят пятом, – пять тысяч триста семьдесят.

– То есть умерло более половины? – спросил Ричард. – Но мне показалось, вы сказали, что там летом погибли лишь сорок пять человек.

– Ну, многие, возможно, переехали, – сказал Вильямс. – Дорога шла на Патчин и на Хиллхэвен, и уехать туда было очень легко. Они, может, думали, что со временем вернутся сюда опять. Во всяком случае, с продажей недвижимости после "Черного Лета" черт знает что творилось. Люди все продавали и снимались с места.

– Но ведь это еще не все? – спросил Ричард.

– Да, – сказал Вильямс. – Вот именно. Понимаете, когда ваша семья перебралась сюда, я еще не понимал, что творится. Я читал в газетах о миссис Фрайдгуд и миссис Гудолл и просто ужасался. Но потом я увидел Пэтси и Табби тем воскресным вечером и понял. Он возвращается. И он очень силен – как тогда, в "Черное Лето" и сразу после него.

– Почему вы так думаете? – спросил Ричард.

– Потому что "Черное Лето" тысяча восемьсот семьдесят третьего началось точно так же, как это. На ферме нашли женщину, разрезанную на куски. А неделей позже нашли еще одну женщину за лавками на Мэйн-стрит. И с ней сотворили то же самое. Потом были еще двое, одна из них – маленькая девчушка Смитов. И все это случилось перед пожаром на мельнице.

Ричард опять задал вопрос, и Пэтси услышала его издалека – точно он говорил из ямы в земле или голос его раздавался из лежащей на столе телефонной трубки:

– Почему "Черное Лето" было гораздо хуже, чем лето тысяча восемьсот сорок первого?

– О, к тому времени мы все вернемся, – сказал Вильямс, и Пэтси рассеянно подумала: все вернулись, что же тут плохого, это как воссоединение – Вильямсы, Смиты (к тому времени уже Смитфилды), Тейлоры, Грины. Все вернулись.

И конгрегационная церковь Гринбанка возродилась тоже к тысяча восемьсот семьдесят третьему году, а то, что случилось в тысяча восемьсот сорок первом, стало далекой и страшной легендой – не больше.

– Эти дети с ужасными именами, – опять спросил Ричард, – Тьма, Сумерки и Печаль.., фамилии у них были наши, верно?

– У вас хорошая голова, Ричард, – сказал старик. – Печаль носила фамилию Тейлор, и вышла она замуж за Джозефа Вильямса. Тьма был Смитом, а фамилия Сумерек была Грин.

И Стыд тоже был, Дороти Бах отлично знала это. Крошечная девочка, фамилия ее была Вильямс; она умерла до того, как ее крестили.

– Печаль Тейлор, – прошептала Пэтси. Имя казалось ей очень красивым.

– Почти все они были девочки, – сказал Вильямс. – И со временем них у всех родились дети. Вильямсы женились на Тейлорах, а Смиты – на Гринах, а потом Вильямсы – на Смитах.

Пэтси все это представлялось красивым ритуальным танцем – все эти браки, которые заключались так давно…

Пальцы ее онемели, губы застыли. Вильямс взял в жены Тейлор, а Смит – Грин, а потом Вильямс взял в жены Стыд… точно хоровод, и перед ее умственным взором возник золотистый круг, похожий на обручальное кольцо, и внутри этого круга было что-то дымное, что-то неприятное, и Пэтси затрясла головой.

Но тут в руку ей вцепилась рука Мерилин Форман, и Пэтси увидела, что там, в кругу…

Сама она этого не слышала, но она издала долгий испуганный стон, и Вильямс и Ричард увидели, что она вновь упала на кушетку. Они еще не успели добежать до нее, как она начала дрожать и биться головой о подушку, да так сильно, что кушетка начала раскачиваться.

Ричард схватил ее за руки, не зная, как остановить эти судороги. Наконец он присел рядом с ней, обнял и крепко прижал к себе, и тело его затряслось в такт ее конвульсиям.

15

– Вытащите это пианино на двор, – сказал Старбек, – да осторожней. А потом возвращайтесь за зеркалом.

"Нет уж, – подумал Брюс и знал, что то же самое думает и Дики, – давайте оставим зеркало здесь. Мы не хотим иметь дело с этой вещью, нет, сэр!" Как раз перед тем как луч фонаря Старбека уперся в зеркало, Брюс увидел, или ему показалось, что увидел, что там, внутри, было нечто похожее на слизняка или червя; оно содрогнулось от луча света и растаяло в глубине.

Там, в недрах зеркала, был Ад. Что за странная мысль?

Будет что рассказать этому Шкиперу.

– Если вы будете трясти своими дерьмовыми башками, я оторву их, – прошипел Старбек. – Тащите пианино. – Он направил луч фонаря на Брюса. – Клянусь, если вы не пошевелитесь, я вам яйца отстрелю.

– Я просто подумал… – прошептал Брюс и почувствовал, как сзади вздрогнул Дики.

– Он еще думает, дерьмо, – злобно шепнул Старбек.

– Мы можем положить зеркало на пианино и сделать только одну ходку, – вывернулся Брюс.

– Да? – луч света снова уперся в зеркало. – Ладно. Я придержу его. И поаккуратней с рамой.

Дики и Брюс согнулись под тяжестью пианино и медленно понесли его через комнату. Старбек направил свой фонарик на статуэтки, и луч остановился на ближайшей из них. Он подошел и приподнял ее. Это была маленькая статуэтка танцовщицы, и Гарри поразился ее тяжести. Перевернув ее, он увидел имя, выцарапанное на основании: "Дега".

– Берем ее, – сказал он, и оба мальчика замерли. – Да не вы, задницы.

Он направил фонарь на следующую статуэтку. Она была в точности как та, что он держал на ладони. Когда он повел фонарем вглубь комнаты, он увидел еще две статуэтки танцовщиц.

Старбек вытащил из кармана радио и проговорил в него:

– Эй, парень, ты там?

– Что? – спросил испуганный голос Табби.

– Давай, подгоняй грузовик. Мы выскочим через пару минут.

– Вы хотите, чтобы мы… – Дик и Брюс испуганно застыли, не дойдя до стены, на которой висело зеркало.

– Шевелитесь, ублюдки, – сказал Старбек. – Берите зеркало. Кладите его на пианино и тащите наружу. Потом возвращайтесь сюда и снимайте со стен все эти картины. Все поняли?

И когда трясущиеся близнецы Норманы двинулись к стене, Старбек отправился ко второй статуэтке Дега.

В эти последние несколько секунд своей жизни он думал, что на вещи, вынесенные из этой комнаты, он сможет два года жить безбедно, даже если получит десять центов на каждый доллар, – а примерно так оно и будет. С этим серебром, зеркалом, пианино, статуэтками и картинами он выберется из дома на Бич-трэил раньше, чем до него доберется кучка местной полиции, и переберется на новое место. Он думал вернуться на Средний Запад – он давно там не был, – в богатые города, где банковский счет жиреет с каждым вашим вдохом и выдохом. Затем он смутно различил старика с пистолетом в руке, который вошел через дверь в гостиную, и подумал, нет, он еще слишком молод, он всего лишь ребенок, а потом услышал, как Дики Норман закричал от боли и ужаса. Казалось, взорвалась вся комната, и Гарри успел увидеть, как кровь Дики Нормана обрызгала картину, которая наверняка принадлежала кисти Мане. К этому времени он успел вытащить свой пистолет, но рука не слушалась его; он еще успел подумать, сможет ли он продать картину, которую заляпала кровь Дики Нормана, а потом наступила темнота.

16

Табби кинул радио на пассажирское сиденье, а сам перебрался на водительское. Из переговорного устройства слышался приглушенный статическими разрядами разговор, и до него дошло, что он слышит, как Старбек что-то приказывает близнецам. Вор, казалось, был рассержен. Табби повернул ключ зажигания и поставил ногу на акселератор.

Мотор фыркнул. Табби судорожно пытался вспомнить все, что знал о том, как управлять грузовиком. Он в ужасе поглядел на переключатель скоростей, на красную кнопку на его ручке, нажал на кнопку и потянул рычаг вниз. Грузовичок завыл: казалось, он пожирает сам себя. Табби отпустил рычаг, схватил его снова и потянул, одновременно нажимая на акселератор.

Грузовик дрожал точно побитая собака. Казалось, он вот-вот начнет испражняться, вышвыривая через выхлопную трубу свои внутренности. Он был безнадежен.Табби рывком отворил дверь и выскочил из грузовичка.

Потом он вспомнил про радио и вернулся за ним. Он бежал мимо японского клена и, только почти добежав до дома сообразил, что, поскольку он вот-вот увидит Старбека, радио ему не нужно. Фонарь, горящий над водосточной трубой, на миг ослепил его. Он должен признаться Старбеку, что ему не удалось справиться с грузовиком, а дальше Гарри или кто-то из Норманов выскочит за калитку и подгонит машину. Все, что ему нужно, – это зайти внутрь и сказать Старбеку, что ему не удалось заставить грузовичок двигаться.

Он в ужасе зажмурился и увидел: чудовищный огненный столб поднялся примерно на пятьдесят футов от земли и превратился в гигантскую огненную летучую мышь с распростертыми крыльями.

Табби остановился. Во рту пересохло, сердце колотилось.

Потом неуверенно шагнул вперед. Что-то происходило внутри дома: воздух был насыщен злобными электрическими разрядами – теми, которые до этого полыхали в небе. Табби увидел, что в окне первого этажа что-то мерцает.

Забытое в руке передающее устройство издало долгий вопль агонии.

Табби сделал еще один шаг. Что бы там ни сияло в окне, оно влекло его к себе. Какая-то его часть знала, что то, что происходит в этом доме, невыносимо для него – это было вроде того, что он видел, когда отец и дедушка пытались разорвать его надвое в аэропорту Кеннеди у выхода № 44, – смутное воспоминание о том, как мужчина снимает длинным красным ножом кожу с женщины… Но другая часть Табби Смитфилда слышала тихий, настойчивый голос, неслышный глас изнутри этого жуткого дома, и этот голос приглашал его войти:

"…Здесь хорошо, Табби, просто подойди и отвори дверь.

Неважно, что ты не справился с грузовиком, это не имеет больше значения, приходи, побудь с нами…"

И ошеломленный, ослепленный образами огненной летучей мыши и умирающей окровавленной женщины, Табби сделал еще один шаг по направлению к дому.

Потом он услышал выстрел, который раздался из той самой комнаты, в окне которой сияло гостеприимное нечто.

17

Руки у Ричарда болели – Пэтси билась в них, точно рыба в неводе.

– Не знаю, сколько я смогу вот так ее удерживать, – в отчаянии сказал он Вильямсу.

– Я подержу ее ноги, – сказал Вильямс и со всей возможной быстротой кинулся к кушетке, обходя кофейный столик. Он ухватил ее за локоть, но Пэтси дернулась так сильно, что Грем потерял равновесие и тяжело сел на хрупкий столик. Оба они услышали треск дерева. Вильямс сурово наклонился вперед, сжав губы, и придавил ее дергающуюся ногу. Второй рукой он поймал другую ногу – бедра Пэтси содрогнулись, и Вильямс почувствовал внезапную боль в груди.

Ричард увидел, как побелело лицо Вильямса – точно треснул не столик, а что-то у старика внутри. Пэтси вновь содрогнулась в его руках и выкрикнула одно-единственное слово:

– Беги!

Ричард кивнул старику головой, давая понять этим жестом, что он и сам может удержать женщину, но Вильямс лишь усилил хватку, и судороги Пэтси немного утихли.

– Беги! – заорала она, а потом завыла так, что Ричард чуть было не выпустил ее.

За спиной Ричарда раздался громкий треск. Он оглянулся, думая, что разбилось окно, но это был рекламный плакат фильма, оправленный в застекленную рамку, – он дрожал и сползал на пол странными, неровными толчками.

– Аа-а-а! – орала Пэтси.

Детективы в бумажных обложках затряслись на верхних полках и рухнули на пол. Ричард услышал, как трещит, ломаясь пополам, рама плаката. Он видел, как книги с верхних полок начали соскальзывать и планировать на стол Вильямса. Пишущая машинка качнулась на своем основании и, накренившись вправо, упала на пол. "Бангг!" – лязгнула, вернувшись на место, каретка.

Книги все сыпались с полок. Ричард и Грем видели, что две из них подпрыгнули к потолку и зависли там словно мухи перед тем как рухнуть на пол.

Еще один плакат в рамочке ("Гленда" с Мэри Астор в объятиях Гарри Купера) упал плашмя и дрожал точно умирающий кот. Стекло разбилось на тысячи крохотных осколков.

18

– Давай, Табс, ты нам нужен, – произнес в его мозгу тихий голос, и он вновь шагнул вперед. На секунду он увидел дюжину выглядывающих в окно людей, потом они отвернулись или повернулись друг к другу. "Да там же вечеринка, – подумал Табби, – с чего это вдруг там вечеринка?" Он поднес радио ко рту и сказал:

– Эй, что…

– Давай, заходи, – сказало ему радио. – Заходи, Табби.

Он очень ясно видел людей в окне, но близнецов Норманов среди них не было.

– Заходи, – вновь сказало радио.

Люди расступились, и Табби увидел, что в дальнем конце комнаты светилось зеркало. Его сердцевина была нежно-розовой, она пульсировала и светилась. Табби сделал еще один шаг.

Но тут из входной двери выбежал Брюс Норман. Он обнимал Дики за плечи, и, казалось, тащил его. Лицо Дики было мраморно-белым, он двигался очень медленно.

– Где грузовик? – прокричал Брюс.

Брюс был красным от крови – кровь заляпала рубашку на его широкой груди. У Дики брызги крови были на лице, а бок был окрашен кровью так густо, что было непонятно, какого она цвета.

Табби не сводил с них глаз и понял, что вся эта кровь была кровью Дики Нормана.

Затем он увидел что-то белое, выступающее из этой красной массы. Руки у Дики не было и это белое было плечевой костью. Он кинулся к Брюсу, чтобы помочь ему поддержать брата, и разум его очистился – он лишь помнил, как медленно двигался к дому с того момента, как перед его умственным взором предстал столб пламени.

Он крепко обхватил Дики и почувствовал его тяжесть, его заторможенность. Он знал, что Дики вот-вот умрет. Вместе с Брюсом они полудонесли, полудовели Дики до грузовичка. Табби отворил заднюю дверь, но Брюс заорал на него:

– Не туда! Вперед! На сиденье!

Глаза у Брюса были в пол-лица. Табби помог уложить Дики на пассажирское сиденье, а потом Брюс обежал грузовик и вскарабкался на сиденье водителя.

Табби кинулся назад и как раз закрыл двери, когда Брюс дал задний ход и врезался в дерево. Дики соскользнул на пол.

– Подними его Бога ради! – заорал Брюс, переключил скорость и рванул из-под деревьев под дождем земляных комьев, осыпавших машину.

Табби перегнулся через спинку сиденья и попытался вновь уложить Дики. Его левая рука соскользнула из-за крови, покрывающей левый бок Дики, и Дики вновь откатился в сторону. Белый обломок кости скользнул по обшивке сиденья.

– Подними его!!! – орал Брюс. Он вырулил на Маунтавеню и повернул к проезду Сэйров.

Табби вцепился в правую руку Дики, и тот уперся ногами и приподнялся на сиденье. Наклонившись, Табби глянул ему в глаза – они смотрели прямо вперед на что-то очень далекое. Табби подумал, что у Дики Нормана сейчас гораздо более осмысленное выражение лица, чем за всю его жизнь до этого, но он был рад, что не видит того, что с таким вниманием рассматривает Дики.

– Держись, Дики, – сказал он и похлопал его по здоровому плечу. Дики даже не мигнул, продолжая смотреть в одну точку.

– Где этот малый? – спросил Табби. – Старбек.., где Старбек?

– Ублюдок сдох, – сказал Брюс.

– – Умер? Я только что говорил с ним по радио.

– Он сдох. Старикашка застрелил его.

Брюс проехал на красный свет светофора.

– Как… Я хочу сказать, что случилось с Дики?

– Я не знаю! – заорал Брюс. Он вытер руку о рубашку, оставляя на ткани кровавые полосы. – Мы должны были забрать это чудное зеркало и засунуть его внутрь этого сраного пианино. Мы как раз собрались снять зеркало, как вдруг явился старикашка со своей пушкой. Он даже не сказал "Руки вверх!" или что-то в этом роде, просто выстрелил. И он достал Старбека – снес его сраную голову. Тогда Дики завопил, и я поглядел на Дики, а он заляпал кровью все стены, и руки у него не было, а он просто стоял и смотрел, и я думал, старый ублюдок заделает нас обоих. – Он покачал головой. – Я думал, он пальнул ему в башку, но потом увидел, что у него нет сраной руки. Так что я взял и выволок его.

– Я видел там и других людей, – сказал Табби.

– Табс, кроме старикашки там никого не было. Вылазь отсюда. Я хочу отвезти Дики в Норрингтон, а ты вылазь из тачки.

Он притормозил у светофора на проезде Сэйров.

– Вылазь, Табс. Быстро!

Табби выпрыгнул на дорогу и захлопнул дверь.

– Удачи, – сказал он, но грузовик уже промчался на красный свет и набирал скорость.

Спустя четырнадцать минут, в одиннадцать пятьдесят шесть, Брюс Норман ворвался в службу "Скорой помощи"

Норрингтоновского госпиталя. Он совершил этот подвиг, выжав все, что мог, из старбековского грузовичка. Когда он миновал пост, он и не подумал остановиться, а врезался в шлагбаум на скорости по меньшей мере сто десять миль в час, разнося его на полдюжины летающих обломков. Медсестры забрали у него Дики, как только он появился в дверях, уложили на носилки и наложили на руку бандаж. Глаза Дики так и не утратили того рассудительного выражения, которое заметил в них Табби. Доктор по имени Пэйтл, который родился в Уттар Прадеш, а диплом получил в университете Висконсина, делал все, что мог, с плечом Дики. Но Дики умер, пока доктор Пэйтл ставил металлические зажимы на самые крупные артерии. Было три минуты первого.

Доктор Пэйтл встал, поглядел на часы, а потом перевел взгляд на Брюса Нормана, который сидел в приемной и наблюдал за ним сузившимися и злобными глазами.

Доктор Пэйтл взял Дики за уцелевшую руку и попытался нащупать пульс, но знал, что пульса не будет. Он мягко опустил руку Дики на грудь.

Брюс встал. Он провонял кровью, которая сочилась с его джинсов, ботинок, рубахи. Кровь на лице была точно боевая раскраска.

– Этот мальчик мертв, – сказал доктор Пэйтл, сохранивший акцент уроженца Индии. – Не можете ли вы мне сказать, как он получил эту рану?

Брюс подошел к маленькому смуглому доктору, изо всех сил ударил его по лицу, выбив ему два зуба, и швырнул его на носилки Дики. Доктор упал на пол в лужу крови, а Брюс поднял брата и понес его назад к грузовику. Медсестры в этот момент занимались с другими пациентами или сидели в дежурке, и никто не видел, что произошло, пока Джейк Реме, алкоголик с перебитым носом и темными глазами, не заорал, что ужасный парень убил его доктора.

Дик вновь лежал на сиденье, и Брюс немного успокоился. Он поехал по шоссе в Вудвилл, в другую больницу, Святой Хильды, и там наконец он смирился с тем, что брат умер.

Было полпервого утра, воскресенье, восьмое июня, и в округе Патчин начался двадцать пятый день без единой капли дождя.

19

Как раз в четверть первого Табби свернул на Бич-трэйл и медленно брел по направлению к Эрмитаж-роад и "Четырем Очагам". Он слишком устал, чтобы думать о том, что произошло. Он хотел только попасть домой, в свою комнату, запереться и скорчиться в постели. Перед глазами у него все еще стояла Огненная летучая мышь, ее крылья хлопали на ветру.., красные крылья, точно бок Дики Нормана, который выглядел так, словно безумный художник несколько раз мазнул его красной кистью.

Глаза Огненной летучей мыши были как черные дыры, и сквозь них просвечивали облака.

Табби поглядел вперед и увидел дома, которые, один за другим, маршировали по темным улицам, уличные фонари, бросающие на землю круги света, а наверху, на холме, его дом, и все это выглядело как сон, словно все это сейчас начнет гореть и трещать, а из окон потечет кровь и оранжевая слизь, а из разверстой земли потянутся белесые руки… "Мистер Смит, ты что, хочешь получить пулю в спину?"

Он застонал и поднял руки к лицу. Только тут он впервые с тех пор, как покинул дом доктора, заметил, что все еще держит радио Гарри Старбека. Оно затрещало прямо ему в лицо:

– Табби! Табби Смитфилд! Возвращайся! Возвращайся, или я убью тебя! – Голос, звучавший из передатчика, тонул в каскадах статических разрядов, но все равно был звучным и ясным. Это был тот же голос, который он слышал, когда стоял на лужайке у докторского дома, – голос Гарри Старбека. Старбек не был убит, он остался там, в ярости от того, что Табби и Норманы покинули его.

Табби уставился на передатчик, не зная, чему верить. Брюс Норман говорил, что доктор застрелил Старбека. Но ведь он сам видел всех этих людей в окнах. Людей, про которых Брюс уверял, что их там не было.

– Ааах! – прошептало радио.

Радиоволны, подумал Табби. Это радио перехватывает какие-то радиоволны, и скоро появится доктор Дементо и объявит, что следующей песней будет "Вчера" бессмертных Битлов.

Но он знал, что это не радиосигналы. Он никогда не услышит по этому радио "Полуночное танго Стива Миллера", а Старбек, он уверен, был мертв. А Дики Норман к этому времени тоже мертв, рука чудовищно вырвана из плеча этим…

…Этим нежно-розовым светом, который переливался в сердцевине старинного зеркала?

Приборчик из темного металла и пластика неожиданно нагрелся в руке. С рассеянным любопытством Табби поднес его ближе к лицу: сухо пахло электронными разрядами. Потом штука в руке нагрелась почти невыносимо, от пластика пошел дымок, дуга начала плавиться, раскаленный металл обжег ему руку и он с криком выронил прибор на газон.

Он загорелся, еще падая на землю. Что-то внутри сказало "Поп!" и, когда он наконец упал в траву, из него вырвалось маленькое облачко голубоватого газа. Кусочки еще дымились, пластик плавился, и какие-то мелкие детальки вздрагивали и подпрыгивали на траве.

Один крохотный кусочек, казалось, обладал крохотными ножками и сияющей спинкой, точно жук. Он отбежал на несколько сантиметров от дымящихся останков радио, стал прозрачным и исчез.

От горящих обломков пламя перекинулось на сухие стебли травы.

Табби сообразил, что может загореться вся лужайка, прыгнул на газон и начал затаптывать пламя ногами.

– Табби! Это ты? – позвала женщина, и когда он поднял голову, то увидел Пэтси Макклауд, которая стояла на крыльце парадного входа, потом узнал дом – дом Грема Вильямса. Он был слишком усталым, чтобы сообразить это раньше.

– Я, – сказал он, и она сбежала к нему с крыльца. Из дверей высунулась голова Грема Вильямса, и Табби помахал ему. Вильямс усмехнулся и помахал в ответ, другой рукой потирая грудь. Потом он вышел и сунул руки в карманы.

Пэтси добежала до Табби и чуть не протаранила его, а потому с силой обхватила руками.

– Ты в порядке?

Он кивнул.

– Что ты делал?

– Я держал радио, а оно вроде как взорвалось, – сказал он, чувствуя себя невесомым в ее объятиях. От Пэтси приятно пахло духами и свежим потом.

– Я так беспокоилась… Я вырубилась, у меня, по-моему, был какой-то припадок, и мне показалось, что ты в опасности. В ужасной опасности. – Она выпрямилась и убрала руки. – Ведь ты был в опасности, правда?

– Ну, я сжег руку, – сказал он и показал ей широкую алую полосу поперек ладони.

– Мы сделаем холодную примочку, но я не это имею в виду. Где ты был сегодня вечером? Что ты делал?

На этот вопрос он не мог ответить. Он мог бы объяснить, и Пэтси поверила бы ему, но объяснение было бы слишком длинным, а он слишком устал.

– Господи, да у тебя же кровь на рубашке, – сказала Пэтси.

Он поглядел вниз. Это и точно была кровь – кровь Дики Нормана. Он вытер о рубашку руки, после того как пытался вновь усадить Дики на сиденье грузовичка.

Лицо Пэтси побледнело еще больше.

– Я в порядке, – повторил он. – Со мной ничего не случилось. Я просто был кое-где с несколькими людьми, а двое из них сейчас уже мертвы.

Голова Пэтси откинулась назад, словно она обдумывала то, что он сказал. Ее огромные темные глаза поймали его взгляд:

Я видела это!

О нет!

Я видела это, я видела это, оно собиралось тебя убить, и мы ничего не могли сделать.

Слова носились между ними точно жуткие образы огненных летучих мышей и исчезали, и наконец рот Пэтси дрогнул в улыбке.

Мы были там сказал Табби и попытался продолжить:

Я тоже видел это, Пэтси или это просто выскользнуло из его разума и Пэтси немедленно перехватила его мысль.

мы не могли

никто не мог

расскажи

не могу сказать

никому

больше никому

даже Ричарду

(Ричарду?)

да…

Сложная смесь чувств, состоящая из тепла, вины и глубокого понимания, ворвалась в него во время последнего слова, и он мысленно отстранился, понимая, что это предназначено вовсе не ему.– Ричард Альби, – сказал он вслух.

Пэтси кивнула, а рядом уже стоял Грем Вильямс, говоря:

– Зайди-ка на минутку, Табби. Ты должен встретиться с нашим четвертым товарищем, да и отдохнуть тебе нужно, впрочем, как и всем нам, – Он посмотрел прямо в глаза Пэтси – она была одного с ним роста.

Это пугает меня, – подумал он.

И двое уже мертвы? – подумала Пэтси.

позже

огненная тварь?

позже

огненная тварь, черт тебя побери?

я не знаю

Оно собиралось убить тебя, – прозвучала в мозгу у Табби мысль Пэтси, и он знал, что то, что она говорит ему, – правда. Радость от того, что они с Пэтси выяснили, на что они способны, ушла, остались лишь тьма и холод.

– С тобой все в порядке? – продолжал допрашивать старик. – Что, черт возьми, с тобой случилось? Что это за кровь?

– Я в самом деле в порядке, – сказал Табби.

– Так где же ты был, сынок?

– Я не могу сказать вам, – сказал Табби. – Я не могу сказать никому, во всяком случае сейчас. Но я цел.

Вильямс уставился на мальчика.

– У меня такое ощущение, что я что-то пропустил. Тут что-то происходило, а я пропустил это. Он сказал тебе, в чем он был замешан, Пэтси?

Пэтси покачала головой.

– Ну ладно, думаю, что тебе лучше войти и познакомиться с Ричардом Альби, – сказал Грем. Потом опять бросил на Табби мрачный взгляд. – У тебя неприятности с полицией, а? Вы опять сокрушали почтовые ящики?

– Что-то вроде этого, – согласился Табби, не глядя на Пэтси. Щеки у него покраснели.

– Ну ладно, в твоем возрасте каждому выдается лицензия на глупости, – сказал Вильямс, – но не перестарайся.

Втроем они прошли по заросшему сорняками газону к дому, и четвертая фигура – стройный, хорошо сложенный мужчина лет тридцати пяти вышел и остановился на крыльце. Он был лишь сантиметров на шесть выше, чем Пэтси и Табби, его темные волосы были гладко зачесаны назад. Табби он показался здравым и рассудительным. Когда же он подошел достаточно близко, чтобы как следует разглядеть лицо мужчины, сердце его подпрыгнуло – то ли от страха, то ли от узнавания, он так и не понял: Ричард Альби, четвертый наследник основателей Гринбанка, человек, которого он видел сквозь витрину кафе в торговом зале.

Норманы тогда болтали о малом по имени Шкипер Петере, как он делал для них все, что они хотели, даже самые дурацкие вещи, и вдруг Табби увидел, что сквозь стекло витрины на него глядит Спарки Джемисон.

Потом он увидел, что этот взрослый, конечно же, не мог быть Спарки Джемисоном, тому было десять лет.., и тут его охватило чувство, что этот человек знал его, что они встречались, и из этих встреч происходили события ужасающие и чудесные… Он почувствовал, как соскальзывает в полузабытье, а потом Дики Норман ткнул его в руку зубцами вилки, и он пришел в себя.

– Я должен был бы знать, что Табби Смитфилд – это ты, – сказал мужчина.

– Вы что, уже встречались? – с явным удивлением спросил Грем Вильямс.

– Мы видели друг друга, – сказал Табби.

– Все загадочней и загадочней.

Все четверо еще миг постояли на крыльце молча, осознавая, что они собрались вместе в первый раз.

Грем Вильямс знал, что теперь все время будет "загадочней и загадочней", и это знание наполняло его ужасом: он знал, что обморок Пэтси – это лишь введение в будущие события. У Табби подобных предчувствий не было, по крайней мере, пока все они стояли в темноте на крыльце дома Грема. Непонятно почему, но он чувствовал себя в безопасности, так, словно ничто сейчас не могло причинить ему вред.

Потом он понял, что рядом с ним старик и молодые мужчина и женщина – как прежде в доме на Маунт-авеню, до того, как всех разметало в разные стороны после смерти матери.

– Ну ладно, зайди в дом ненадолго, – сказал Вильямс. – Табби, тебе нужно кое-что услышать. Пэтси сегодня вечером видела Дракона.

Ричард Альби отворил двери, глядя на Табби с доброжелательным удивлением, и Табби вдруг вспомнил, как ужасно было, когда пистолет Леса Макклауда был нацелен ему в грудь. Казалось, это случилось сто лет назад. Он с беспокойством оглянулся туда, где валялись оплавленные обломки радио.

Грем Вильямс обнял его за плечи. Табби поднялся по ступенькам и пошел вслед за Пэтси по коридору, уставленному книжными полками.

20

Той же ночью в три пятнадцать два малыша брели по мощеной отводной дороге к Грейвсенд-бич. Младший из двоих, четырехлетний Мартин О'Хара, слегка прихрамывал.

Он был одет в синие шорты и голубую рубашку со сверкающим портретом Йоды. Его девятилетний брат, Томас, был в новеньких кедах, облегающих джинсах и темно-зеленой футболке с короткими желтыми рукавами. Томас перелез через цепное ограждение пляжа, наклонился и перенес Мартина. Теперь Мартин изо всех сил старался не отставать от Томаса.

– Поторопись, – сказал Томас. При этом он не оглянулся.

– У меня болят ноги, Томми, – сказал Мартин.

– Мы уже почти дошли.

– Слава Богу, – отозвался Мартин, копируя интонацию своей матери.

Секундой позже Томас сказал:

– Ты опять еле плетешься.

– Но я же стараюсь.

– Ты глупый.

– Я не глупый, Томми, – запротестовал Мартин.

Через несколько минут они добрались до места. Впереди и справа от них расстилался пустынный серый берег, далеко в море вдавался волнорез, с которого так любили удить рыбу Барб и Гарри Зиммеры. Прилив был низким, и спокойное мелководье переливалось серебряными вспышками света.

– Вот мы и пришли, – сказал Томми.

– Ага, вот мы и пришли, – повторил Мартин.

Томас вспрыгнул на бетонное ограждение пляжа и помог забраться Мартину, потом спрыгнул оттуда на песок.

– Давай, Мартин, – сказал он. – Прыгай.

– Подержи меня, – ответил Мартин. – Я не могу прыгать. Для меня слишком высоко.

Томас, вздохнув, вернулся и перенес Мартина на песок.

– Теперь мы должны снять одежду, – сказал Томас.

– Должны?

– Ну конечно должны, – сказал Томас, сел и начал спокойно развязывать шнурки.

Мартин сел под бок Томасу и начал трудиться над своими ботинками. Несколькими секундами позже он отчаянно завопил:

– Томми, я не могу! Я не могу снять ботинки! – Его брат склонился над ним и стянул с него обувь, даже не потрудившись развязать спутанные шнурки. Потом Томас стянул рубаху, а Мартин – шорты и красные хлопчатобумажные трусики. Потом он присел и стянул с себя сначала один носочек, потом другой.

– Давай, давай, – подгонял его Томас. В темноте он казался Мартину высоким и сильным, как взрослый. – Снимай рубашку.

– А я хочу быть в своей майке с Йодой, – сказал Мартин, и лицо его жалобно сморщилось.

– О Господи! – сказал Томас.

– Ты не должен этого говорить! – взорвался Мартин.

– Ладно, ладно. Можешь оставить свою рубаху. – И Томас пошел вперед по берегу.

Вдоль границы высокой воды лежали высохшие водоросли. Мальчики ступили на них и осторожно пошли по подсохшей пружинящей подстилке. Им не хотелось идти по обломкам скалы или острым панцирям крабов, которыми был усеян берег.

– Кусачий краб, – завопил Мартин, – кусачий краб!

– Он мертвый, дохлый, – сказал Томас. – Шевелись, Мартин.

Мартин кинулся вперед и первым добрался до воды.

– Бррр!

– Вода нормальная. Просто чуть-чуть холодновата, – успокаивающе сказал Томас. Он шагнул в воду следом за братом и повторил:

– Чуть-чуть холодновата, – хотя на самом деле она показалась ему гораздо холоднее. – Мы привыкнем.

Им пришлось дойти чуть не до конца волнореза, пока вода не стала Томасу по пояс. Мартин молча шел следом, высоко задирая голову.

– – Все еще холодная, – сказал он.

– Просто зайди так далеко, как можешь, – сказал Томас, – это не должно быть далеко.

– Не уходи, – просил Мартин. Рубашка плавала вокруг него в черной воде.

– Я должен, – сказал Томас. – Ты знаешь, я должен, Мартин.

Он наклонился и посмотрел на напряженное лицо брата.

– Поцелуй меня, Мартин, – порывисто сказал он, и холодные губы брата коснулись его губ. Затем Томас кинулся дальше в воду.

Мартин удержался на ногах и сделал еще один шаг. Вода достала ему до подбородка. Он оторвался от каменистого дна и развел руки. Это все, что он умел.

– Томми! – заорал он, когда понял, что дно ушло из-под ног. Брат не обратил внимания, он продолжал плыть к буйкам. Мартин продвинулся вперед на несколько футов.

Рубашка его намокла и становилась все тяжелее. Голова его ушла под воду, и он отчаянно хлебнул полпинты морской воды. Голова его еще раз появилась на поверхности, он закашлялся и что было сил замахал руками, отплывая все дальше от волнореза. Затем голова его вновь ушла под воду. Огромная черная тень распахнула пасть и стремительно кинулась к нему.

Томас продолжал плыть, пока руки его не стали слишком тяжелыми – он уже футов на пятьдесят заплыл за буйки. Тело было теплым и усталым. Он позволил голове уйти под воду, снова резко вздернул ее, когда в ноздри хлынула вода, еще раз вяло ударил рукой по поверхности и вновь ушел под воду, словно дно притягивало его к себе.

***

Спустя полтора часа после того, как в саутвильском Загородном клубе на стойке появилась первая "Кровавая Мэри", женщина по имени Рэй Нестико-Белл перетащила свой шезлонг в глубину Грейвсенд-бич, подальше от шума, который устроили восемь играющих в волейбол подростков. Кроме крика и поднятых туч песка ее раздражали насмешки и подмигивания подростков, которые начинались каждый раз, как только она глядела в их сторону. Миссис Нестико-Белл добралась до границы частных пляжей и устроилась как раз рядом с ограждением участка Ван Хорна, когда увидела две странные группы водорослей, которые покачивались на волнах прямо перед ней. Она уронила шезлонг и сделала шаг вперед. Из одной кучи высунулась белая ступня. Она рупором поднесла руки ко рту и начала звать на помощь, поначалу так тихо, что парни, играющие в волейбол, ее не услышали.

Вот эти картины – вопящая женщина в купальнике и радостно несущиеся к ней мальчики-подростки – и обозначили предел событиям субботы, семнадцатого июня, года 1980-го. Первый порог был пройден.

ГЛАВА II

ОБНАЖЕННЫЕ ПЛОВЦЫ

1

К понедельнику, девятого июня, по городу разнесся слух, что убийца Стоуни Фрайдгуд и Эстер Гудолл был застрелен во время попытки ограбления на Золотой Миле. Никто из полицейских служб не делал официального заявления, но во внеслужебной обстановке в барах на Пост-роад и Риверфронт-авеню полицейские Хэмпстеда болтали о том, что забавный маленький доктор по имени Рен Ван Хорн зашел в собственную гостиную с пистолетом и пристрелил вооруженного грабителя, у которого оружие было наготове и который не пощадил бы хозяина дома! Именно это и было решающим аргументом. "Вот увидите, – шептали эти полицейские в чуткие уши слушателей, – больше в Хэмпстеде не будет никаких убийств! Мы разделались с этим малым". Бармены и клиенты расходились по домам и говорили женам, мужьям и родителям, что Хэмпстед в безопасности и что беспокоиться больше не о чем. Чудовище, надругавшееся над миссис Фрайдгуд и миссис Гудолл, мертво! "Конечно, доказать это мы никогда не сможем", – говорили полицейские в барах, а их жены говорили своим парикмахерам: "Конечно, они доказать это никогда не смогут, но это должен быть именно тот человек. Ведь он даже не местный. Я слышала, он из Флориды.., из Нью-Йорка.., из Иллинойса".

Утром в понедельник Сара Спрай отвечала на телефонные звонки и услышала голос Марты Гэйбл, одной из своих старых приятельниц, которая десять минут несла что-то о каком-то застреленном, и о какой-то сумке, набитой серебром, и о том, что больше не будет никаких проблем… Сара наконец сказала:

– Марта, говори помедленнее. Я никак не разберу, что к чему.

Когда же она наконец вытащила из Марты всю историю, она прокляла себя за то, что не позвонила, как только пришла, в дежурку к полицейским. Она всегда так делала, но этим утром редактор выбил ее из колеи новостью про малышей О'Хара и предложил, прежде чем она поедет брать интервью у Ричарда Альби, забежать в дом О'Хара и поговорить с матерью.

– Что с этого толку? – фыркнула она, все еще пытаясь осмыслить смерть мальчиков, – мальчиков, которых она знала чуть ли не с месячного возраста.

– Ты же подруга О'Хара, разве нет? – спросил Стен Блокетт.

– Так что? – чуть не заорала она. – Ты хочешь, чтобы я расспрашивала Микки О'Хара как она чувствует себя после того, как ее дети утонули? Или ты хочешь, чтобы я спросила, как смерть детей повлияет на ее творчество?

Микки Забер О'Хара была одной из множества хэмпстедских полупрофессиональных художников. Она выставлялась в местных галереях, а ее муж был оценщиком драгоценных камней, у которого были конторы в Грамерси-Парке и еще одна – в Палм-Спрингс. В доме у нее была своя студия, но продавала она картины лишь друзьям и знакомым.

– Нет, – сказал Стен Блокетт. – Ее работы – это просто размалеванное дерьмо, и ты это знаешь. Я хочу, чтобы ты спросила ее, что делали ее дети на берегу в три часа утра.

– Три часа утра? О чем ты говоришь? Микки никогда бы не выпустила своих детей в такой час!

– Коронер сказал, что они примерно в это время вошли в воду. Так что спроси ее об этом.

– Ладно, я сделаю это, – согласилась Сара. – Но только потому, что я знаю, что ты ошибаешься. И ее картины прекрасны. Я повесила одну у себя в гостиной.

– Тогда ты и пиши отзывы о ее выставках, – сказал Блокетт. – Постарайся выяснить все до двух или полтретьего, ладно? Я хочу, чтобы обе статьи были у меня на столе в шесть.

У нее оставалось порядка полутора часов на каждую статью, что не было для нее проблемой, да еще целое утро, чтобы закончить колонку "Что Сара видела" и обзор "Отель Балтимор". Она как раз составляла подборку новостей для своей колонки, когда зазвонил телефон, и она подняла трубку, чтобы выслушать бессвязный рассказ Марты Гэйбл об убийце двух женщин, который был застрелен Реном Ван Хорном при попытке ограбления.

– Я слышала это от мистера Паскаля в булочной, а он сказал, что слышал это от покупательницы, которая слышала это от полицейского, – сказала Марта Гэйбл.

– Так что я хотела позвонить тебе и узнать, правда это или нет. Но, Сара, полицейский-то сказал, что это правда.

Он сказал, что нам больше не нужно беспокоиться о том убийце.

Как только она смогла избавиться от Марты, Сара позвонила в полицейский участок Дэйву Марксу. Дэйв Маркс был дежурным офицером, и часы его дежурства приходились на утро, так что они с Сарой к обоюдному удовлетворению были связаны многолетним сотрудничеством. Дэйв поставлял Саре всю существенную информацию о событиях прошедшей ночи, а она помещала его фотографию в "Хэмпстедской газете" при каждом удобном случае. Когда "Газета" публиковала фотографии парада в День памяти, там был офицер Дэйв Маркс, гордо марширующий среди своих сотоварищей. "Газета" поместила статью о пьянстве подростков на пляже – и там была фотография офицера Дэйва Маркса, утомленно прислонившегося к береговому ограждению, мудрого и опытного. Так Саре удавалось обскакать "Хайрингтонскую жизнь" и "Патчинского патриота", а Дэйв Маркс дал сто очков вперед по популярности женщине-полицейскому, которая раньше считалась местной знаменитостью.

– Этот парень – Гарри Старбек, и он был вором, – сказал Саре Дэйв Маркс. – Он вламывался в дома всю свою жизнь, колесил по всей стране. Ручаюсь, что он натащил сюда из разных мест тысяч на шестьсот-семьсот. Мы хотим запустить всех в его дом – пускай народ опознает свое имущество. Мы думаем, что с того времени, как он появился в Хэмпстеде, он совершил по меньшей мере двадцать ограблений. Тебе нужно бы поглядеть на его логово, Сара. Это что-то вроде пещеры – столько там всего. Я думаю, ему просто не повезло – доктор Ван Хорн пристрелил его, вот и все.

– Ван Хорну придется отвечать за это? – спросила Сара.

– Черт, конечно нет, – сказал офицер Маркс. – Он застрелил Старбека при попытке вооруженного ограбления.

У этого сукина сына в руке был пистолет. Ван Хорну повезет, если шеф не притащит его на пресс-конференцию в полицейский участок и не всучит ему медаль. Копы по всей стране искали этого красавчика по меньшей мере лет пятнадцать. Забавно – он в точности похож на своего отца. Старик вел точно такой же образ жизни: работал в городе, подчищал там все, быстро снимался с места и нанимал дом где-нибудь подальше. Его за всю его сорокалетнюю карьеру поймали лишь один раз, и он просидел в тюрьме четырнадцать месяцев. Старик умер два года назад в доме для престарелых на Палм-Бич и оставил сынку немного денег и семейное дело.

Похоже на семейный бизнес, верно ведь?

– Так это Старбек убивал? – недоверчиво спросила Сара. – Мне неприятно это говорить, но он, похоже, не тот человек.

Долгое время Дэйв Маркс молчал. Потом вздохнул.

– Мне уже три раза по этому поводу звонили сегодня утром. Люди верят в то, во что хотят верить, знаешь ли. Мы никогда не связывали Старбека с этими убийствами, да и не свяжем никогда. Может, и есть пара ребят, которые так думают, но знаешь что, Сара? Полицейским трудно выносить, что тот парень до сих пор на свободе. Ведь каждый день, пока он не пойман, это оскорбление для нас, понимаешь?

– Да, понимаю, – сказала Сара. – Я и боялась этого. Но многие люди сейчас верят, что им нет нужды больше беспокоиться, если у них в дверях вдруг появится незнакомец.

– Если это незнакомец, – сказал Дэйв Маркс. – Ну, давай оставим эту тему. Ты хочешь услышать про все остальное или перезвонишь?

– Что-то серьезное?

– Опять автокатастрофа. Лес Макклауд с Чарльстон-роад.

Он несся, превысив скорость, и убил парочку ребятишек из Уэст-Хейвена, которые ехали домой из Нью-Йорка по шоссе 1-95.

– Он был пьян?

– В таком количестве выпивки можно было бы утопить флот, – сказал Дэйв Маркс.

– Подожду полного отчета.

– Он был большой шишкой.

– Все равно подожду.

2

Пэтси ничего не слышала ни о внезапной смерти Гарри Старбека, ни о том, что проблема убийств, как полагали, разрешена. Она не была ни в парикмахерской, ни в гимнастическом зале, ни в танцклассе или даже в зеленной лавке.

Она вернулась домой от Грема Вильямса приблизительно в половине второго и не удивилась, обнаружив, что Леса дома нет. Она увидела, что клюшек для гольфа нет, – видимо, Лес целый день играл в гольф, потом поел в клубе и сидел в баре, пока тот не закрылся. Он, должно быть, много выпил – и чем больше пил, тем сильнее просыпалась в нем ярость.

К завтрашнему дню он окончательно закипит и вновь начнет бить ее.

Но на этот раз она будет обороняться, решила Пэтси. На этот раз она не скорчится в беззащитной позе. Она ударит его – ударит в пах, если получит хоть какую-то возможность.

В доме Грема Вильямса она прошла через чудовищное эмоциональное напряжение, от ужаса – к успокоению и любви, и, что самое необычное, эти трое не были испуганы тем, что произошло с ней. Они просто были тут, они приняли ее такой, как она есть. Если бы она настолько проявила себя перед Лесом, он просто велел бы ей выйти из комнаты. С ней случился припадок (какова бы ни была его причина), она перенесла его и испытала любовь и поддержку двух мужчин; она установила телепатический контакт с мальчиком-подростком – Лес и то и другое воспринял бы как непосредственную угрозу своей работе.

Потому что не полагается жене вице-президента проводить субботний вечер подобным образом. Пэтси ощутила гнев – Лес затолкал ее в смирительную рубашку, ее брак был ограничен прутьями стальной решетки. Теперь она вспомнила все споры, которые были у них после свадьбы.

– Ты не должна вести себя так, Пэтси!

– Как?

– Как ты вела себя с Джонсонсом (или Янгом, или Олсоном, или Голдом).

– Да я ничего особенного не делала!

– Я знаю, но это выглядело так, будто ты флиртовала с ними, а если люди подумают, что ты можешь флиртовать таким образом с Джонсонсом (или Янгом, или Олсоном, или Голдом, или остальными, которых Лес с такой скоростью обошел по службе), мы никогда не получим это чикагское назначение.

Лес получил чикагское назначение, обошел Джонсонса и всех остальных, они переехали в квартиру в два раза большую их нью-йоркской, Лес смог купить пять новых костюмов и кучу полосатых галстуков, повесил на дверь табличку со своим именем и постелил на пол персидский ковер.., а потом начал бить ее. Он смешивал себе четыре коктейля вместо одного, когда приходил из своей конторы. Он прекратил разговаривать с ней, он даже прекратил слушать ее.

Он работал сначала по девять часов в день, потом по десять, а потом – по двенадцать. На уик-эндах он играл в гольф с клиентами, с кошельками и никогда – с людьми: люди Леса перестали интересовать.

Ради одного клиента он отправился на охоту, ради другого ходил на футбольные матчи в любую погоду. Еще один затащил его в Атлетический клуб. Лес Макклауд был горд, уважаем и всеми любим. Но когда он возвращался домой и встречал там женщину, которая знала одну лишь его гордость, он выпивал свои четыре коктейля, препирался с ней по поводу обеда и раздражался все больше. Она видела, что Леса доводят до отчаяния все эти отчеты, решения и ответственность. И именно тогда он начал бить ее.

Если он попытается проделать это вновь, поклялась себе Пэтси, я просто двину его по яйцам, я буду защищаться ножом. После игры в гольф он лишь распалится и решит показать ей, кто тут хозяин. И я загоню нож ему в руку, если он захочет ударить меня.

Это и была вся история ее замужества с тех пор, как Лес заявил ей, что ее манера держаться с Тедди Джонсонсом может подпортить ему имидж, и до того момента, когда она была готова ударить его ножом. Она заснула в ярости, которая принесла ей моральное удовлетворение.

Ровно в четыре утра Бобо Фарнсворт, который все еще дежурил за двоих, позвонил ей и разбудил, сказав, что ее муж погиб в автомобильной катастрофе на шоссе 1-95.

Пэтси знала, что когда-то Лес был неплохим человеком – неплохим настолько, насколько позволяли ему характер и мир, в котором он существовал, и что все свои хорошие качества он принес в жертву своей карьере. Его былая застенчивость превратилась в напор, как в тот вечер жуткого званого обеда с Альби, Ронни и Бобо, его жизнерадостность – в неискреннюю сердечность, его юмор – в цинизм, а любовь к ней – в ревнивое чувство собственника. Она скорбела, поскольку ей было о чем скорбеть. Она почувствовала моментальное ощущение вины, потому что примерно в то время, когда Лес горел в своей машине, она воображала, как вонзает нож ему в руку, но чувство вины исчезло, как только она осознала его. В некотором смысле Лес перестал быть ей мужем в тот день, когда она отказалась готовить ему ленч, в тот день, когда она встретила Табби Смитфилда во время предполагаемого посещения доктора Лаутербаха, и мгновенное чувство вины имело отношение не к ней, а к какой-то иной женщине. Если она и ощущала вину, так всего лишь за тех подростков, которых убил Лес.

***

В понедельник Пэтси нужно было чем-то занять себе утро, до того как отправиться в похоронную контору, чтобы проконсультироваться с мистером Голландом. Она не слишком радовалась этой встрече. Мистер Голланд был забавным маленьким человечком, которого так вышколили отец и дед, профессию которых он унаследовал, что он научился не проявлять вообще никаких чувств, – он был отлично отлаженным механизмом, словно все его приязни и неприязни давно рассыпались в прах. Мистер Голланд знал Макклауда и не слишком обрадовался предстоящей процедуре кремации – во-первых, потому, что это лишало его возможности продать дорогой гроб, а во-вторых, потому, что он хотел избежать неприятной сцены с родителями Леса.

Пэтси открыла шкаф Леса, скорее кладовку, расположенную рядом с кроватью. Он потребовал оборудовать ему свой шкаф сразу после того, как они переехали, и уступил ей кладовку, более темную и гораздо менее удобную, рядом с ванной комнатой. В шкафу висели двадцать его костюмов, десять пиджаков и стоял аккуратный ряд из пятнадцати пар туфель, каждая в деревянных распорках. В выдвижных ящиках в идеальном порядке лежали стопками его рубашки и свитера. С крюков за костюмами свисали его подтяжки – одни были украшены черепами. На полочках располагались отглаженные носовые платки и носки.

"Я кремирую его, – сказала Пэтси самой себе, – обязательно кремирую".

Она прикоснулась к рукаву темно-синего кашемирового пиджака и тут же отдернула руку. Мягкий материал был как упрек.

Что она будет делать со всеми этими костюмами? Отдаст их его родителям? Ей нужно выбрать костюм, который она отнесет гробовщику.

Ей не хотелось прикасаться к его одежде и не хотелось идти в похоронное бюро "Борнли и Голланд", не хотелось видеть его родителей и выслушивать весь неизбежный набор жалоб и упреков ("Не хотелось бы обвинять вас, Пэтси, но дом у вас всегда был таким неуютным. Я понимаю, что современные женщины иначе смотрят на эти вещи…").

Если бы у меня было хоть немного характера, подумала Пэтси, я отправила бы всю эту одежду благотворительным организациям, а Билла и Ди поселила в мотеле. Лаура Альби смогла бы поступить именно так.

Пэтси вновь вернулась в свою смежную спальню. Здесь она чувствовала себя лучше всего. Она полагала, что, когда приедут Билл и Ди, им придется уступить эту комнату, а самой перебраться обратно в спальню, пропитанную усталостью их с Лесом брака. Она стащила с постели простыню, на которой спала, и постелила новую, самую нарядную.

***

Пэтси как раз проходила по гостиной, когда зазвонил телефон.

Взяв трубку, она услышала мужской голос:

– Пэтси? Пэтси Макклауд? Это Арчи Монаген.

– О, да. Здравствуйте. – Голос был едва знаком.

– Я только что услышал про Леса. Господи, какой кошмар!

Годы жизни с Лесом Макклаудом научили ее различать фальшивые нотки в голосах мужчин, так что она лишь сказала:

– Да.

– Ужасно! Знаете ли, я был с ним почти весь день в субботу. В клубе.

"И в баре", – подумала Пэтси и сказала:

– Я не знала этого.

– О да! Мы сыграли восемнадцать лунок. Он хорошо провел время, Пэтси. Я хочу, чтобы вы это знали.

– Спасибо, Арчи.

– Так как вы справляетесь? Как держитесь? – Она неожиданно вспомнила его. Низенький краснолицый человечек в аляповатых одеждах. И яркие, умные синие глаза.

– Я просто пытаюсь пережить это утро, Арчи. А когда наступит полдень, я постараюсь пережить день. Не могу сказать, что я как-то держусь.

– Я был бы счастлив, если бы мог подъехать и как-то помочь вам. Я адвокат, я много видел в жизни, Пэтси. Любая помощь – оформление документов на собственность, просто сочувствие. На моем плече можно поплакать, Пэтси.

Пэтси ничего не сказала.

– И если вы захотите выбраться из дому, я буду счастлив составить вам компанию, Пэтси. Как насчет сегодняшнего вечера? Ручаюсь, что вам хотелось бы многое обсудить, кое-что вам просто необходимо сказать, а кое-что вы боитесь высказать. Я могу помочь вам и готов поклясться, что вы нуждаетесь в старой как мир помощи. Так я приду к семи?

– Что у вас на уме, Арчи? – спросила она. – Свечи и вино? Вам кажется, что это подходящее занятие для молодой вдовы?

– Я думаю, что молодая вдова должна получить все, что желает.

– О, отлично. Тогда я скажу вам, чего я хочу. Арчи. Во-первых, отправляйся в ванную.

– А?

– Отправься в ванную. Затем я хочу, чтобы ты включил свет. Мне хочется, чтобы ты увидел себя. Потом я хочу, чтобы ты снял штаны. Я хочу, чтобы ты стоял там и думал обо мне. У меня второй номер бюстгальтера, Арчи. Я вешу сто шестнадцать фунтов, и на самом деле я очень худая, Арчи.

Я хочу, чтобы ты положил руку к себе на…

– Эй, какого черта, Пэтси?

– Но это же именно то, чем вы собирались заняться, разве нет? Так что мне придется захотеть, чтобы вы это сделали. Потому что ничего другого вы делать все равно не собираетесь.

– Господи, да вы больны, – и Арчи поспешно повесил трубку.

Пэтси улыбнулась – немного устало, немного горько, но улыбнулась.

3

Когда Микки О'Хара отворила двери своего длинного белого дома на холмистой северной стороне Хэмпстеда, Сара Спрай сказала: "О, Микки!" – и обняла ее. Микки О'Хара была сантиметров на пятнадцать выше Сары и ей пришлось наклониться. Сара поцеловала ее в висок, оставив слабый след помады.

– Ох, Микки, – повторила она, – мне так жаль.

Она еще несколько секунд крепко обнимала высокую женщину, прежде чем отпустить ее.

Когда Сара отодвинулась, она смогла получше разглядеть Микки – та выглядела лет на двадцать старше, глаза у нее запали, щеки ввалились.

– Честно, – сказала Сара, – если ты сейчас не можешь говорить со мной, я вернусь к машине и поеду своей счастливой дорогой. И пусть Стен Блокетт идет ко всем чертям!

Я все великолепно понимаю.

– Не будь идиоткой, – сказала Микки О'Хара. – Я рада компании. Похоже, мне придется справляться с этим одной.

– Одной? – Сара была потрясена. – А где Дэн?

– Дэн отправился в Австралию со своим клиентом. Он в каком-то глухом местечке, и я только недавно смогла до него дозвониться. Он возвращается, но приедет только завтра.

Ее речь сопровождал еле уловимый запах виски. Сара подумала, что это можно понять. Микки О'Хара пришлось опознавать вздувшиеся тела детей, говорить с полицией и потом провести одной весь день и всю ночь. Возможно, ей помогли транквилизаторы, но по ее виду не похоже, чтобы она спала сегодня больше часа.

– Давай, заходи, – сказала Микки. – Не стой на пороге, я от этого нервничаю.

– Хочешь, я останусь с тобой вечером? – предложила Сара. – Ты не будешь одна.

– Завтра приезжает сестра из Толедо, но все равно спасибо, Сара. Хочешь выпить?

Они зашли в гостиную, обставленную итальянской мебелью с высокими спинками, обитой бледно-коричневой кожей, столиками со стеклянным верхом и длинными лампами на стенах, под которыми висели яркие абстрактные картины Микки. Столик с напитками стоял у изголовья кушетки.

Сара уже открыла рот, чтобы сказать "нет", но взглянула на восемь или девять бутылок на подносе, на лед, плавившийся в серебряном ведерке, и жалость заставила ее сказать:

– Того же, что и ты, немножко.

Микки побрела к кушетке, приговаривая: "Отлично, отлично, отлично", и тяжело села. Она взяла чистый стакан с нижней полки передвижного бара и взглянула на Сару, которая уселась в массивное кресло напротив. У Микки было лицо глубоко потрясенного человека. Вся обстановка этой светлой комнаты и даже ее собственные безобидные любительские рисунки не подходили к этому застывшему лицу.

Эта комната была не приспособлена для скорби.

– Так, значит, Блокетт думает, что я представляю интерес для публики?

Сара вынула из сумочки блокнот и ручку.

– Я просто посижу тут и выпью, если ты хочешь. Я говорю правду.

– О, Сара, ты всегда говоришь правду. Выпей немного скотча. – Она плеснула в стакан Сары на сантиметр виски, выудила рукой из ведерка несколько кубиков льда и наполнила ими стакан. – Давай, приступай.

Сара поднялась и взяла у нее стакан.

– В самом деле, – сказала Микки, – я не против поговорить об этом. Действительно нет.

Она взяла со столика свой собственный стакан и глотнула явно неразбавленного виски.

– Если я все время об этом думаю, почему бы мне не сказать это вслух? Единственное, ты не должна пугаться, если я вдруг заплачу. Просто подожди, пока это не пройдет.

– Отлично, Микки, – сказала Сара.

– И знаешь, что самое забавное в этой истории? – спросила Микки О'Хара. – Что дети никогда не выходили ночью, особенно одни. Никогда. Они просто никогда этого не делали. И они никогда бы не отправились на пляж без разрешения. Я вообще не думаю, что Томми особенно нравилось на берегу. Он любил плавать под парусом, помнишь?

Он просто помешался на этом. Мы хотели подарить ему маленькую парусную лодку на десятый день рождения. – Лицо Микки сморщилось, губы задрожали. Она вновь глотнула виски. – Но я скажу тебе, чего я на самом деле не понимаю. Знаешь чего, Сара? Как детишки дошли до Грейвсенд-бич? Ведь отсюда до него четыре мили. Четыре мили!!!

Понимаешь – они же не могли сами пройти весь этот путь.

Кто-то подобрал их. Кто-то отвез их туда. Какой-то ублюдок подобрал моих детей и…

Микки склонила голову и заплакала, тогда как Сара застыла от отвращения к себе.

– Ах, дерьмо, – наконец сказала Микки. – Я даже не могу произнести это, не заплакав, но я думаю, что именно так и произошло. Маленький Мартин все еще не мог отвыкнуть от соски. Я-то уже думала, что он потащит ее с собой в колледж.

– Но из дому они вышли сами, – сказала Сара. – По крайней мере, я не слышала, чтобы кто-то предполагал похищение детей.

– Это Томми, – сказала Микки. – Это, скорее всего, Томми. Это он втянул во все Мартина. Он, должно быть, выволок его из кровати, одел и рассказал какую-то безумную историю.., и вышел с ним.

Микки протерла воспаленные глаза и на секунду показалась Саре настоящей сумасшедшей – таких женщин можно встретить на нью-йоркских улицах, сморщенных и беззубых, завернутых в какую-то драную бумагу.

– Честно, если бы Томми сейчас, в эту самую минуту, появился бы в дверях, я избила бы ублюдка, да так, что, может, прибила бы его насмерть.

Ужасные глаза опять закрылись, и плечи под пестрым халатом затряслись. Микки чуть слышно тоненько всхлипывала.

Сара пыталась не чувствовать себя осквернителем праха – она никак не могла понять, зачем Стен Блокетт послал ее сюда.

Она встала, обошла передвижной бар и села рядом с Микки, обняв ее за широкую спину и притянув к себе.

Всхлипывания Микки наконец перешли в тихую дрожь.

– Ох, бедные мои малютки, – сказала она, и из глаз ее опять потекли слезы. – Мартин был таким нетерпеливым.

Он хотел стать большим и сильным, как его брат. А Томми называл его глупым и обзывал всякими словами, как это обычно делают старшие братья. Но втайне он гордился тем, что Мартин так обожает его.

Микки медленно выпрямилась и допила то, что оставалось в стакане.

– Я бы хотела, чтобы они разыскали того парня, который привез их на берег. Я хотела бы, чтобы они живьем содрали с него кожу. – В глазах ее снова засветилось безумие. – Я хочу, чтобы он страдал, пока не умрет. А потом я бы хотела сама убить его.

После этого Микки удивила Сару тем, что похлопала ее по колену и придвинулась ближе, точно хотела поведать ей какую-то тайну.

– Знаешь ли, я кое-что сделала. Мне приснился этот сон, – она вновь откинулась назад и улыбнулась Саре, глядя на нее сухими блестящими глазами, – Помнишь, я сказала, что если бы Томми пришел, я бы вышибла из него дух?

Сара кивнула.

– Ну так вот, мне приснилось, что Томми действительно пришел. Ко мне в спальню. Он так замерз, что стучал зубами. Я протянула руку, и он за нее уцепился. Он весь промок. Он замерзал. Замерзал. Так что я прижала его к себе и положила к себе в постель. И все трясла и трясла его, чтобы он согрелся.

Сара вновь обняла подругу. "Ну что хотел от меня Стен Блокетт?" – гадала она.

4

В понедельник утром Ричарду кто-то позвонил и сказал:

– Эй, я из Грузовой компании Бамейстера, я уже на Пост-роад. Как мне добраться до Бич-трэйл?

– Кто это? – спросила Лаура, зашедшая в кухню с пакетом чистящего средства и мокрой тряпкой.

– Скоро приедут наши вещи. Это водитель фургона.

– Мы наконец получим нашу мебель?

– Да, – ответил он.

– У меня для тебя сюрприз, – сказала Лаура. – Я приберегла его на сегодня.

– У меня для тебя тоже сюрприз. Сегодня утром я был в супермаркете и услышал, как две женщины передо мной говорили, что человек, который убил в городе двух женщин, умер.

– В самом деле? Слава Богу! – Лаура поднесла ко рту руки, сложенные в бессознательном молитвенном жесте. – Слава Богу. О, я так рада. Я имею в виду не то, что он умер, но я счастлива, что он больше не бродит поблизости. Это такое облегчение, раз ты завтра уезжаешь в Провидено.

– Я так и думал, что тебе будет приятно это услышать, – произнес Ричард, – но я не знал, что ты беспокоишься из-за моего отъезда. Ласточка, я же через пару дней вернусь.

– Я знаю, но все равно нервничаю. Мне не хотелось говорить об этом, чтобы ты уехал спокойно.

– Да я уже уезжаю спокойно. В доме такая неразбериха.

– Ты погоди. Мы сегодня к вечеру все распакуем, и посуду тоже, и все будет отлично. Мы с Ламп выживем, если тебя пару дней не будет. По крайней мере, у нас будет наша собственная постель.

– Прощай, виндсерфинг, – сказал Ричард, и она улыбнулась.

– Ты и в самом деле слышал, что говорили те женщины? – бросила Лаура.

– Ну конечно. Думаешь, я все это выдумал?

– Как он умер? – она обняла его, ее голова лежала у него на груди.

– Я думаю, что все это случилось как раз на Маунт-авеню. Этот человек ворвался в дом, и владелец застрелил его.

– Я рада, что все кончено, – сказала Лаура.

Ричард увидел, что к дому подъезжает коричневый фургон.

– Ну вот, все и приехало, – сообщил он Лауре.

Плотный мужчина с сигарой в зубах вылез из кабины и медленно пошел к черному ходу. Задняя дверь фургона отворилась и оттуда выпрыгнули два мускулистых черных подростка.

– Они не могут что-нибудь перепутать? – спросила Лаура.

– Это очень известная фирма, – объяснил Ричард, – которая дает гарантию, что они привезут большую часть именно вашей мебели.

Сара Спрай подъехала как раз, когда два подростка медленно двигались от фургона к задней двери, а между ними громоздилась массивная викторианская софа. Водитель гордо восседал в кабине, слишком величественный, чтобы помогать мальчикам. Коробки набитые, коробки заполненные наполовину и пустые – те самые серые и желтые коробки, которые впервые появились в Лондоне, – громоздились на полу в кухне и гостиной. Два стула, еще обернутые в бумагу, стояли по бокам камина.

Ричард отворил ей дверь, она прошла и огляделась по сторонам, уперев руки в бедра.

– Да вы просто волшебники, – сказала она. – Этот ужасный запах почти исчез. И вы уже начали тут обживаться.

– Ну, мы хотели сделать как можно больше до того, как придет наша мебель, – объяснил Ричард. Сара Спрай вела себя как обычно, но выражение лица у нее было странным… глаза опухли и покраснели, словно у нее был конъюнктивит.

– Я знаю, что выгляжу не лучшим образом, – сказала журналистка, – я плакала. Мне пришлось сделать кое-что очень неприятное, перед тем как я приехала сюда. Вы слышали о двух малышах, которые утопились как раз под этой дорогой на пляже? Это случилось в субботу вечером. Мне пришлось повидаться с их матерью, а она – моя старая приятельница. Привет, вы, наверное, Лаура, – сказала она Лауре, которая незаметно появилась в дверях кухни.

– У вас чудесный цвет волос. Мои-то точно ржавчина, но вы, моя дорогая, похожи на принцессу из сказки.

Два подростка уже протискивались в двери, мышцы их вздулись точно канаты. Ричард знал, что софа весит около трехсот фунтов.

– Что за ужас! – сказал Ричард, и Лаура кивнула и добавила:

– Как она себя чувствует?

– Она напивается, – сказала Сара. – Ее муж сейчас где-то в Австралии. В округе Патчин всегда так: мужья расползаются по свету как тараканы.

Лаура вновь исчезла на кухне.

– Детишки утопились? – спросил Ричард, вспомнив ее формулировку. – Вы имеете в виду, что они сами убили себя?

Два брата?

– Я не хотела преувеличивать. Должно быть, они пошли купаться очень поздно ночью – примерно в три утра. Похоже было на то, что они просто плыли, пока хватило сил.

Или, может, с одним случилась какая-то беда, а другой погиб, спасая его. Возможно, так оно все и произошло.

– Подростки?

– Девять и четыре.

– О Боже, – сказал Ричард.

Сара Спрай серьезно кивнула.

– Случаются ужасные вещи. Здесь, в Хэмпстеде, иногда бывают тяжелые годы. Вы знаете, с чего началась моя репортерская работа? Мне пришлось отправиться в Загородный клуб, чтобы посмотреть на тело человека, который был хозяином этого дома. Джона Сэйра. И это уж точно было самоубийство, уверяю вас.

– Да, я знаю, – сказал Ричард.

– Поговорите с вашим соседом через улицу, он расскажет вам все подробности. Старый Грем Вильямс. Он был там тем вечером. Он был одним из тех, кто последним видел Джона Сэйра живым.

– Грем – мой друг, – сказал Альби.

– Ну, тогда у вас вкус лучше, чем у большинства людей в городе. – Они прошли в просторную гостиную, и Сара с удовольствием плюхнулась на огромную софу. Потом открыла сумочку и достала ручку и блокнот. – На что это похоже – быть участником сериала "Папа с тобой"? Что вы теперь Думаете об этом? Вы когда-либо собирались сделать карьеру актера?

Ричард рассказал ей про "Папу с тобой". Он описал свое уважение к Картеру Олдфилду, любовь к Рут Бранден, но не упомянул Билли Бентли – не хотел о нем думать.

– Да, звучит это неплохо, – сказала ему Сара. Лаура принесла три чашки кофе и присела на софу рядом с журналисткой.

Ричард знал, что Лаура в ярости от того, что тут сидит Сара Спрай, что сейчас она не хочет никого видеть у себя дома. Она была в ярости, потому что сидела очень прямо и не мигала.

– Что касается того, что я делаю сейчас, – сказал он, – думаю, я пытаюсь воскресить прошлое.

Не слишком удачный выбор слов, если вспомнить все, о чем говорили они с Гремом и с Пэтси, но он продолжал описывать их лондонский дом и свои архитектурные занятия.

– Простите, – сказала Сара. – Я упустила нить мысли.

Не можете ли вы повторить то, что вы сейчас говорили?

Лаура дергала ногой, горя нетерпением, которое мог заметить лишь Ричард.

– Конечно, – сказал Ричард, – а потом, я думаю, мы сделаем перерыв. У нас с Лаурой еще куча дел…

Он замолчал, увидев, что журналистка, покраснев, глядит в свой блокнот.

– Простите… – снова сказала Сара Спрай. – Мне показалось.., должно быть, я…

В кухне зазвонил телефон.

5

На листке ее блокнота было то, что заставило ее прервать интервью. Сара знала, что она покраснела, – словно вернулась к старым денькам, когда любой мальчишка, отпустивший шуточку насчет ее "взрывоопасных" волос, мог вызвать появление краски у нее на щеках. Она уставилась на написанные строчки, но они не исчезли под ее взглядом. "Думаю, что я пытаюсь воскресить прошлое. Нагие пловцы. Я верю в достоинство этих старых домов и те ценности, которые они выражают, и я…"

Дальше, в середине страницы, ее аккуратным мелким почерком были записаны следующие странные вещи:

"Я учился на архитектора, но не знал, гожусь ли я для этой работы пока мы не купили наш первый дом в Лондоне. Я заблудился. Этот первый дом и был моим настоящим университетом. Я боюсь. Мой бизнес начался, когда несколько человек…"

Сара уронила ручку на пол.

Нагие пловцы.

Я заблудился.

Я боюсь.

Так, словно двое бедных затерянных малышей, Мартин и Томми О'Хара, говорили с ней посредством ее же записной книжки. Она не слышала, чтобы Альби говорил эти слова, она записала их бессознательно. Заблудился. Боюсь. Она склонилась, чтобы подобрать ручку, при этом голова словно отделилась от тела и с холодным безразличием наблюдала за действиями рук.

– Простите, – сказала она. Сара словно со стороны услышала свои слова и увидела, как ее пальцы сомкнулись на ручке. – Похоже, у меня (неприятности)… Должно быть, я (не совсем в порядке)…

Когда телефон зазвонил, она от благодарности чуть не свалилась на пол.

6

– У Пэтси неприятности, – услышал Ричард слова Грема. – Не знаю какие, но мы нужны ей, Ричард. Верьте мне, я не позвонил бы вам в такой день, если бы это не было серьезно.

– Неприятности вроде тех, что были в субботу вечером? – спросил Ричард, представив себе Пэтси в конвульсиях где-то на незнакомом полу.

– Не знаю. Не думаю, нет. Не похоже. Но ей нужна наша помощь, Ричард.

– Где она?

– В похоронной конторе за Пост-роад, на Рекс-роад.

"Борнли и Голланд".

– Я попытаюсь выбраться, – сказал Ричард.

Когда он вернулся в гостиную, Лаура уже встала с кушетки и стояла у черного входа с двумя подростками.

– Из фургона все вынесли, Ричард, – сказала она. – У одного из стульев сломана ножка, но это единственное повреждение, которое я смогла обнаружить.

Он поглядел на Сару Спрай, которая аккуратно сложила на коленях блокнот и ручку и напряженно наклонилась вперед, как третьеклашка, которой нужно в туалет. Краска сошла с ее щек, и лицо казалось отрешенным и усталым.

– Ладно, – сказал он. – Если мы обнаружим что-нибудь еще, мы напишем в компанию. Вы, парни, хорошо потрудились.

Он дал каждому по десять долларов.

– Мистер, с этой леди все в порядке? – спросил один из мальчиков.

– Думаю, да. Вот пять для водителя, но это больше, чем он заслуживает.

Мальчики вышли, и он повернулся к журналистке.

– Боюсь, что наше интервью окончено, – сказал он. – Я должен поехать в город. Вы узнали все, что хотели?

Она кивнула, по-прежнему держа руки на коленях, и, вздрогнув, убрала их.

– Да, и довольно много.

– Может, желаете отдохнуть немного, перед тем как поедете? Вам еще что-нибудь нужно?

Она улыбнулась.

– Нет, спасибо.

– Я просто подумал, вам… – он замолчал, потому что не хотел сказать "плохо", и подобрал более нейтральное слово, – нехорошо.

– Неужели я так выгляжу? – Сара все еще улыбалась. – Думаю, что утренний разговор достал меня. Он был далеко не такой приятный, как этот. Нет, со мной все будет в порядке, мистер Альби. Мне тоже нужно двигаться. Заметка должна появиться в газете уже в пятницу.

Он проводил ее до черного хода. Фургон уже уехал, а у подъезда громоздилась гора оберточной бумаги и картона.

Рядом с этой желто-коричневой горой валялись два сигарных окурка размером с собачьи какашки.

Он помахал ей, пока она садилась в машину, и обернулся к Лауре. Она стояла неподалеку, скрестив на груди руки.

Лоб ее пересекала темная полоска пыли.

– Просто не верится, что у этой женщины хватило ума прийти и расспрашивать тебя в день переезда. Если она напишет о тебе что-нибудь не то, я явлюсь к ней в редакцию и переверну стол.

– Да ладно, все кончено, – сказал Ричард. Он полез в карман и нащупал ключи от машины. – Неподходящее время, но, похоже, у Пэтси Макклауд какие-то неприятности.

Звонил Грем Вильямс. Пэтси в похоронной конторе на Рекс-роад. Мне и в самом деле нужно бы повидаться с ней, и я подумал, может, ты поедешь со мной?

– А Грем Вильямс сам не может все уладить? – Лаура внимательно осмотрела ладони и вытерла их о джинсы. – Похоже, ты, Грем и Пэтси Макклауд образовали общество взаимопомощи. Ты с ней проторчал там весь субботний вечер, а теперь отправляешься помочь ей хоронить мужа.

– Я знаю, что это звучит смешно, да и выглядит тоже, но ей нужна помощь. Вот и все, что я знаю. И я бы хотел, чтобы ты поехала тоже.

– Я и не думала, что мне удастся этого избежать, – сказала Лаура. – Но я обижена на тебя не поэтому – ты забыл про свой подарок, а я целую неделю провела, выбирая его.

– Мой подарок? – переспросил он глупо. – О Боже! Ты же обещала мне сюрприз! Я забыл. Сначала приехал фургон, потом Сара, как ее там, а потом позвонил Грем… Ох, Лаура, извини. В самом деле, извини.

– Давай, извиняйся, милый, – сказала она. – Я его спрятала в кухонном шкафу. У тебя будет хоть минутка, чтобы поглядеть на него, или мы должны отправляться к твоей драгоценной Пэтси прямо сейчас?

– Давай поглядим, – сказал он, обнял ее, и они прошли в кухню.

Лаура наклонилась и открыла дверцу нижнего шкафа.

Оттуда она достала серебристо-серую коробку высотой примерно в фут.

– Я уверена, тебе это понравится, – сказала она, протягивая ее Ричарду, – Это подарок для дома. Я никогда не тратила столько за всю свою жизнь.

Он взял коробку и поставил ее на кухонную стойку. Она весила меньше, чем он ожидал. Ричард приподнял крышку и оглянулся на Лауру. Она с нетерпением ожидала его реакции.

– Что бы ты ни делал, не разбей ее, – сказала она.

Он развернул бумагу, скрывающую подарок, и коснулся его. Это был холодный фарфор с матовой желтой глазурью.

Пальцы его нащупали квадратное основание. Вещь была полой – вот почему коробка так мало весила. Он подцепил основание и вытащил подарок из коробки.

Нетерпеливая улыбка сползла с его лица: он держал в руках усмехающуюся желтую драконью голову. С плоского лба вздымались два рога, за головой, точно застывшая волна, поднималось крыло.

– Это китайская, – сказала Лаура. – Дракон для крыши.

Традиционное украшение. Цвет означает, что она из императорского дворца. Я подумала, что она принесет нам удачу.

– Да, – едва выдохнул он.

– Я вижу, твой энтузиазм безграничен. Засунь ее обратно в коробку, и я отвезу ее назад, как только мы распакуем вещи.

– Нет, – сказал он. – Я хочу оставить ее у себя. Я думаю, она прекрасна.

– В самом деле?

– Да. Мне она понравилась. Я просто удивился. Правда, понравилась.

– У тебя такой забавный вид.

– Я вспомнил то, о чем говорил мне Грем Вильямс: когда-то тут жил человек, которого прозвали Драконом. – Вот и все, что он рассказал Лауре о субботнем вечере.

– Твой отец знал его?

Это заставило его улыбнуться.

– Нет, это было очень давно. Когда основали Гринбанк.

– Ну, а это еще один, – сказала Лаура, – Давай найдем ему место.

Ричард принес драконью голову в гостиную и установил ее на каминной доске. Потом он обнял Лауру. Какая-то часть его ощущала, что теперь хаос получил право войти в дом, что дверь из его снов отворилась и на пороге стоял Билли Бентли, с волосами, прилипшими ко лбу, и в мокрой одежде.

– Тебе она понравилась? – спросила Лаура. – Почему ты не скажешь это?

Обнимая ее, он почувствовал мягкую выпуклость, которая была Ламп Альби, его утешением из сна.

– Разумеется, – сказал он. – Очень понравилась.

7

Отворяя массивные двери похоронного бюро, Пэтси постаралась отбросить воспоминания о прошлом вечере. Мистер Голланд ждал ее и поспешил ей навстречу по темному ковру; лицо его, казалось, отрицало саму возможность веселья. На самом деле он был добрым и душевным человеком, но наследственность одарила Франца Голланда фигурой и лицом диккенсовского злодея: у него были насупленные брови, острый нос и костлявые плечи. Его тощее тело всегда было облачено в дорогие костюмы. Губы у него казались чересчур яркими на бледном лице. Он хотел, чтобы о нем думали как об "образованном" и "изысканном", и поэтому держался манерно, хоть и думал, что культурно. Ему нравилось в задумчивости прикладывать палец к губам, или стоять в картинной позе, слегка отставив одну ногу, или ходить, заложив руки за спину. Когда он шел к Пэтси по толстому ковру, он представил комбинацию из этих своих "изысканных" движений: одна рука у него была за спиной, а другой он теребил верхнюю губу. Пэтси подумала, что он похож на важного, призывающего к молчанию пингвина.

Приблизившись к ней, он опустил левую руку и протянул ей правую, при этом слегка поклонившись.

– Благодарю вас за то, что вы пришли к нам, миссис Макклауд, – сказал он приятным баритоном. – Хочу вас заверить, что вся церемония пройдет по возможности легко и безболезненно. Как я уже говорил вчера по телефону, миссис Макклауд, последние почести, которые мы отдаем своим любимым, должны быть столь же прекрасны, как и другие события жизни, например как Рождество или венчание. Ну, а теперь – вы принесли мне костюм?

Вчера мистер Голланд заверил Пэтси, что, раз Лес сильно обгорел и в открытом гробу хоронить его не следовало, от него тем не менее осталось достаточно, чтобы похоронить его в любимом костюме. "Что мы в действительности и предпочитаем, миссис Макклауд, верно ведь? Мы хотим, чтобы наши любимые уходили во всем сиянии славы, как обычно говаривал мой отец, – и что нечасто предоставляется братьями Брукс, – так что не принесете ли вы какой-нибудь костюм и галстук, которые мистер Макклауд в особенности предпочитал?"

Любимые туфли мистера Макклауда не потребовались.

Пэтси передала ему маленький коричневый бумажный пакет. Франц Голланд подхватил его с такой легкостью, словно это был сверток с завтраком.

– Родители мистера Макклауда; кажется, прибудут сегодня?

– Да, – сказала Пэтси, – они наняли лимузин из аэропорта Кеннеди.

– О! – сказал мистер Голланд, наклонившись вперед и сцепив за спиной руки. – Разумеется, я отлично помню старшего Макклауда. Они приходили к нам, когда упокоился дедушка вашего супруга, и мы сделали для них буквально все. Вы уже подумали о вместилище останков вашего супруга? – И он провел ее, чуть-чуть не касаясь локтя, за угол – в большую комнату, где стояли гробы с откинутыми крышками.

– Полагаю, вы видите, какой большой у нас выбор, миссис Макклауд? – сказал он, сделав широкий жест в сторону открытых зевов гробов. – И я уверен, что это сугубо личное дело будет завершено успешно. Если я могу… Мадам ведь из рода Тейлоров, правда?

Лишь через несколько секунд Пэтси поняла, что он говорит о ней.

– Да.

– Мой отец и я были распорядителями на похоронах вашего дедушки. "Борнли и Голланд" проводили в последний путь многие поколения Тейлоров, миссис Макклауд.

– Но не Джозефину Тейлор, – сказала Пэтси.

– Пардон?

– Вы ведь не работали над Джозефиной Тейлор, верно?

Моей бабушкой. Ее девичья фамилия тоже была Тейлор, и она была дальней кузиной моего дедушки. Вы работали над ее мужем, но не над ней. Его вы затолкали в один из ваших ящиков, но ее – нет.

– По-моему, бабушка мадам была больна, – заявил мистер Голланд, отступая на шаг. – Это очень печальная история. Бабушка мадам была очаровательной особой. Я верю, что ее достойно проводили в последний путь.

Пэтси не могла объяснить своего раздражения.

– Да, разумеется. Бабушка мадам была городской сумасшедшей, так что ее милейший муж поместил ее в лечебницу до конца дней.

Мистер Голланд вновь дотронулся пальцем до верхней губы.

– Это трагическая история, миссис Макклауд. И нет сомнения, что ее обстоятельства расстраивают вас. Но мы можем сделать из всего этого единственный вывод: мы должны сделать для наших любимых все, что в наших силах, поскольку они уже ничего не могут сделать сами.

– Я хочу, чтобы моего мужа кремировали, – сказала Пэтси. – Он же все равно уже почти кремирован, разве нет?

Я просто собираюсь довершить работу. Так что продайте мне самый дешевый чертов гроб и кремируйте его в нем.

Франц Голланд отступил еще на несколько шагов.

– Разумеется, но есть еще и другие члены семьи, которые должны решить…

Она вспыхнула.

– Я не собираюсь кремировать остальных членов семьи, по крайней мере пока. Я лишь намереваюсь кремировать своего мужа. А если вы не можете с этим справиться, я отнесу его туда, где это смогут сделать.

– Миссис Макклауд, – сдержанно сказал Голланд, и в этот миг, в миг, когда ее еще не покинуло самообладание, она пожалела его. Он, в конце концов, был тактичный, чувствительный человек и говорил таким тоном потому, что так научил его отец. – Миссис Макклауд, как жена любимого вами человека, вы, разумеется, имеете право решать так, как вам будет угодно, и мы сделаем все, что вам будет угодно. Но поскольку ваши предпочтения для нас – самое главное, мы хотели бы еще раз попросить вас подумать…

Пэтси чуть не упала в обморок. Мистер Голланд превратился в мертвеца. Этот приятный, глубокий баритон исходил из уродливого, провалившегося рта. Верхняя губа оттянулась к носу, и она увидела обнажившиеся челюсти и корни зубов. Язык почернел. Кожа мистера Голланда стала сухой, как пергамент, и приобрела коричневый оттенок. В некоторых местах она прорвалась, и из жутких дыр зияли лиловые внутренности. Теперь она увидела, что стоящее перед ней существо было одето лишь в жилетку и галстук. Кожа на бедрах разлезлась и обнажила кости, от пениса почти ничего не осталось.

Пэтси закричала.

Создание подпрыгнуло и протянуло к ней руки. Ногти были черно-лиловые и очень длинные.

– Не прикасайся ко мне! – вопила Пэтси.

Создание попятилось, шаркая босыми мертвыми ногами по толстому ковру.

Вот, значит, что видела ее бабушка?! Джозефина Тейлор зашла так далеко, как только могла, и видела друзей и незнакомцев, неожиданно превращающихся в гниющие тела незадолго до того, как они действительно умирали, и она больше не могла этого вынести и ушла от мира. Мистеру Голланду осталось жить не больше месяца, и вот во что он вскоре превратится.

Только, вероятно, когда он станет таким, никто его не увидит.

– Мистер Голланд, – дрожащим голосом сказала Пэтси.

Она смотрела вниз, на ковер. – Извините меня за этот крик.

У меня было тяжелое время. Пожалуйста, не подходите ближе. Я прошу извинить меня за эту сцену. Я боюсь, что я несколько не в себе.

– Разумеется, миссис Макклауд, – раздался низкий голос, и Пэтси содрогнулась.

– Могу ли я воспользоваться телефоном? Я должна позвонить друзьям и попросить их помочь. Нет, пожалуйста, не подходите близко, мистер Голланд. Просто покажите мне, где телефон.

Дрожащие ноги скелета отступили на шаг, и Пэтси увидела, что мертвая клешня тянется по направлению к холлу.

– Отлично, – сказала она. – Я сама найду его.

– На столе, в алькове, – сказала тварь, и Пэтси быстро прошла мимо, глядя в сторону.

– Я что-нибудь не то сделал? – услышала она его голос. – Я вас чем-то ужасно обидел? – В голосе слышались чуть ли не слезы. – Если вы хотите кремировать своего мужа, что ж, разумеется.

– Да, – сказала она, не обернувшись. – Оставайтесь в комнате, пожалуйста, мистер Голланд.

Она увидела альков, полускрытый тяжелой алой бархатной занавеской. Там стоял стол с телефоном. Телефонная книга лежала в верхнем правом ящике стола. Пэтси отыскала телефон Грема Вильямса и начала быстро набирать номер.

– Да, и Ричард тоже, – сказала она. – Оба, пожалуйста, приезжайте, заберите меня отсюда.

8

То, что случилось после того, как они втроем приехали в контору, можно описать несколькими словами. Лаура Альби, которая знала о Пэтси гораздо меньше, чем остальные двое, казалось, разобралась в ситуации в конторе "Борнли и Голланд" гораздо лучше, чем ее муж и Грем Вильямс. Лаура сразу подошла к Пэтси и обняла ее. Ричард и Грем глупо топтались за ее спиной, хлопая Пэтси по плечу и растерянно глядя на Франца Голланда, который до сих пор не решался выйти из своего хранилища гробов. Наконец Ричард уж совсем было собрался заговорить с ним, но тут Лаура окликнула похоронного распорядителя:

– Проблем с кремацией не будет?

– Разумеется, нет, если так желает миссис Макклауд, – ответил Голланд. – Я сделаю все необходимые приготовления.

– Ну, тогда все улажено, – заявила Лаура, по-прежнему стоя рядом с Пэтси, которая все еще судорожно цеплялась за нее. – Мы едем домой.

Грем отвез Пэтси на Чарльстон-роад, договорившись с ней, что позднее он привезет ее сюда, чтобы она отогнала машину.

– Джозефина напомнила мне о себе, – сказала ему Пэтси. – По крайней мере, я знаю, что вы все проживете долгую жизнь.

– Джозефина Тейлор никогда не говорила, кто из знакомых или членов семьи должен умереть, – сказал ей Грем. – Только о незнакомцах да о людях, которых она не слишком хорошо знала. Но все равно, спасибо.

Ричард должен был ехать на Род-Айленд для первой своей встречи с клиентом Моррисом Страйкером на следующее утро. Он и Лаура долго прощались после первой своей ночи в новом доме. Он обещал, что, как только вернется, навестит Пэтси Макклауд.

9

Вечером двумя днями позже, когда Ричард Альби начал понимать, что ему вряд ли удастся поладить со своим клиентом и что Моррису Страйкеру его новый реставратор тоже не слишком нравится, Бобби Фриц все еще жаловался Бобо Фарнсворту и Ронни Ригли на потерю своего лучшего заказчика. Они все трое сидели в боковом кабинете кафе "Пеннивистль", а на столе стояли две пустые пивные кружки.

Ронни рисовала на столе круги, размазывая пролитое пиво, и Бобби знал – как знал или подозревал уже множество раз, – что он надоел Ронни, она думала, что он инфантилен или глуп, она думала, что он шалопай и недостоин быть другом Бобо. С тех пор, как у них начался роман с Ронни, Бобо почти не заходил в "Пеннивистль", который был любимым баром Фрица, да и Бобо тоже.

– Он просто подкосил меня, ребята, – сказал он, хоть и помнил, что уже говорил это несколькими минутами раньше.

– Ты что же, думаешь, что можешь попросить его вновь нанять тебя? – спросила Ронни, все еще чертя круги на поверхности стола.

Ронни Ригли, как он полагал, была одной из самых привлекательных женщин, которых он когда-либо видел. У нее был если и не пятый, то вполне достойный четвертый номер. То, что Ронни была по меньшей мере лет на десять старше, чем он сам и Бобо, ни черта не значило, и ни черта не значило то, что она даже не старалась выглядеть моложе. Ей и не нужно было это делать. Даже тогда, когда она выглядела усталой и раздраженной, как, например, сегодня, Бобби все равно хотелось прижать ее. И чем больше он пил, тем больше ему хотелось. Но он боялся, что она лишь рассмеется ему в лицо, если он решится хоть на что-то.

– Клянусь, Ронни, он просто подкосил меня, – объяснял он. – Но я представляю себе, на что будет похож его газон. Скоро он весь зарастет сорняками и дикой травой.., и я даже не хочу думать, что случится с его садом.

– Я думаю, Ронни права, – сказал Бобо, обнимая ее, чем вызвал тайную боль Бобби. – Просто пойди к нему, позвони в дверь и объясни, как ты беспокоишься. Может, вы сможете как-то договориться.

– Договориться, как же, – сказал Бобби, – Если я подойду к его дому, он просто-напросто пристрелит меня. Боже!

Он здорово обращается с пушкой, верно? Он ведь застрелил этого Старбека, а у того пушка была уже в руке, разве нет?

– Мы его нашли так, – сказал Бобо, – с пистолетом в руке. – На самом деле, хоть Бобо не хотелось этого говорить, Ван Хорн стал популярен в штаб-квартире хэмпстедской полиции: Томми Турок доводил всех полицейских помоложе, заявляя, что им бы нужно брать у Ван Хорна уроки стрельбы.

– Но с теми, остальными, убийствами покончено, верно? – спросил Бобби.

Ронни кивнула головой, но Бобо сказал:

– Старбек был взломщиком, а не маньяком. Слишком много людей поверили в это и расслабились. На днях будет еще одно убийство, вот увидите.

– Это ты говоришь, – возразил Бобби. – А я говорю, с ним покончено. Поэтому и остальные копы ходят с такими довольными мордами, мать их так.

Он хлопнул себя рукой по лбу.

– Прости, Ронни. Я должен следить за собой. Сегодня я немного не в себе.

– Ты хлебнул лишнего, – сказала Ронни. – Я тебя не упрекаю, но ты прикончил три кружки и уже допиваешь четвертую.

– Эй, я же не пьян, – это даже для него самого прозвучало неубедительно. Он увидел себя самого глазами Ронни: инфантильный, не слишком умный, перепивший пива.

– Ну, я вот что скажу, – сказал Бобби. – Если я когда-нибудь увижу его, я имею в виду доктора Ван Хорна, я поговорю с ним по-доброму.

Ронни улыбалась ему, и Бобби неожиданно почувствовал, что все может еще наладиться.

– Я поговорю о том, о сем, а потом скажу ему, что буду стричь его газон бесплатно. Дважды в месяц. Бесплатное обслуживание газона. Потому что я просто не могу вынести, во что он превращается. А когда я так поступлю, что, вы думаете, он сделает? Он возьмет меня обратно.

– Ты напился, дурень, – сказал Бобо и перегнулся через стол, чтобы потрепать Бобби по голове. – Мы с Ронни отвезем тебя домой.

– Я буду делать это бесплатно. Разве ты не видишь, какой это отличный план? Ему просто придется взять меня обратно.

– Поехали, – сказал Бобо.

– Только если я сяду рядышком с Ронни, – сказал Бобби. – Ну и женщину ты себе отхватил, Бобо!

Выражение лица Бобо подсказало ему, что, может, он и вправду напился.

Бобби жил со своими родителями в маленьком домике на Пур-фокс-роад, которую когда-то называли "Хэмпстедскими Аппалачами". Дорога эта змеилась по берегу залива и обрывалась у гринбанкского вокзала. Кто был этот бедный Фоке и что с ним произошло, давно забылось, но название все еще играло свою роль – это была самая тихая и самая незаметная улочка во всем Гринбанке. В начале ее громоздились блочные дома, в которых раньше была Гринбанкская академия, после Второй мировой войны продавшая эти здания. Теперь в одном жил спившийся художник, в другом – продавец из сомнительной лавочки, один совсем уж запущенный дом оставался пустым по крайней мере лет пятьдесят, а последний принадлежал семейству Фрица.

Когда они свернули на Гринбанк-роад, Бобби обнаружил, что его все больше подмывает обнять Ронни за талию.

Он не мог не думать о том, на что это похоже – ласкать Ронни Ригли. Но если он поддастся этому желанию, Ронни лишь укрепится в своем мнении о нем, а Бобо вышвырнет его из машины и больше никогда с ним не заговорит.

Так что он сказал:

– Высади меня на повороте, Бобр, ладно?

– Хочешь прогуляться, Бобби? – спросил его Бобо.

– Да, хочу немножко проветрить голову, прежде чем доберусь домой.

– Неплохая идея, – сказал Бобо и остановился на обочине перед перекрестком.

– Вот тут все и произошло, – сказал он, указав кивком головы на просвечивающие сквозь листву огни дома Ван Хорна.

– Повезло ему, – ответил Бобби. Он вылез из машины и помахал Бобо, который сворачивал на Маунт-авеню.

Только когда Бобби зашагал домой, он понял, до чего он сильно пьян. Тротуар Пур-Фокс-роад дрожал и двоился, и через несколько шагов он обнаружил, что стоит по колено в. сорняках.

– Ах я бедняга, – сказал он и снова выбрался на дорогу.

Ноги все время несли его на другую сторону дороги. Он постарался выпрямиться и держаться направления к дому. На какой-то миг он увидел две луны над головой, а перед собой – две дороги, но он моргнул, и изображения совместились. В крови у него гудели четыре кружки пива и столько же, казалось, плескалось в голове.

С внезапной силой ему захотелось помочиться. "Боже, Боже, Боже", – запричитал он и потрусил в сорняки на обочине дороги, расстегнулся и едва успел вовремя. Моча пологой дугой оросила сорняки и стволы деревьев. Закончив, он застегнулся и вновь повернулся лицом к Пур-Фокс-роад.

Луна, казалось, была в два раза больше, чем ей положено. Она была вздувшимся, подгнившим шаром, маячившим перед ним. От нее исходил холодный свет, и правая нога Бобби, которую он забрызгал мочой, заледенела.

Лунный свет, казалось, облегал кожу. Пур-Фокс-роад сверхъестественно ярко светилась перед ним. Бобби увидел, как от гальки на дороге легли длинные тени. Потом он увидел, что на лунном диске появилось лицо, усмехающееся, грубое и нечеловечески жестокое. Бобби вытянул вперед руки, словно пытаясь защититься от этого ужаса, и увидел, что в лунном свете они казались покрытыми серебряным мехом.

Луна наклонилась прямо к его лицу и прошептала:

– Погляди вниз.

Бобби поглядел вниз и заорал. По дороге, точно ленивый прилив, текла кровь, заливая его ботинки. Запах крови окутывал его – дорога воняла точно мясная лавка. Из-за того что цинично ухмыляющаяся луна теперь опустилась так низко, поток крови казался черным.

– Погляди, – шептала луна в этом черно-белом мире, – погляди вверх.

И Бобби вздернул голову. Он увидел серебряные деревья, черные листья и черно-белую ленту на дороге.

– Он идет, – донеслось до него с шепотом ветра, а луна растянула в улыбке распухшие губы.

Бобби услышал шаги, хлюпающие по кровяному потоку.

Он попытался податься назад, но из земли высунулись пропитанные кровью щупальца, ухватили его за щиколотку и швырнули в холодный неторопливый прилив.

– Идет, – прошептала луна, дыша ему в шею, и Бобби отчаянно пытался подняться на ноги. Руки у него от крови стали черными, джинсы прилипли к ногам.

Он не мог двигаться в этом черно-белом, в этом серебристом мире. В мозгу его возникла безумная мысль, что кровь на дороге была его собственной, – это он был мертв или вот-вот будет.

Он знал, что к нему приближается что-то жуткое, и шел навстречу, стиснув кулаки.

Он был почти разочарован, когда из-за залитого серебром угла дома появился всего лишь человек. Луна нависала за его спиной точно чудовищная глыба, и Бобби не мог разглядеть его лицо.

– Держись от меня подальше, – сказал Бобби, и собственный голос показался ему тоненьким и слабым.

Знакомый голос сказал:

– Все в порядке, парень. Ты просто чересчур возбужден.

Черная фигура сделала еще один шаг вперед, и Бобби увидел, что никакой реки крови, омывающей дорогу, нет.

Джинсы намокли от его собственной мочи. В лунном свете руки его вновь стали нормальными, а не черными от крови.

Человек, обращавшийся к нему, был кем-то, кому он доверял.

– Перепил пива, а, Бобби? – спросил мужчина, и, когда он поднял голову, Бобби увидел седые волосы и интеллигентное лицо доктора Рена Ван Хорна.

– О, а я как раз недавно говорил о вас, доктор, – с облегчением пропел Бобби, гораздо громче, чем следовало бы. – Я не шучу, нет. И знаете, что я о вас сказал? Желаю ему всего хорошего, сказал я, – вот что.

– Спасибо, – доктор медленно подходил к Бобби в струящемся лунном свете.

– Не слышно никаких птиц, – сказал Бобби. – Вы заметили? Так тихо! А обычно, если возвращаешься ночью, всегда услышишь сову-другую.

– О, все совы умерли, – сказал доктор Ван Хорн, направляясь к Бобби по середине узкой, залитой лунным светом дороги.

– Похоже. На газонах, которые я стригу, мне в последнее время все чаще попадаются мертвые птицы, знаете ли.

Каждый день все больше. – Тут Бобби вспомнил кое о чем и сказал:

– Я собирался вам кое-что сказать, доктор Ван Хорн.

Я просто не могу вынести, что ваша лужайка приходит в такое состояние. Так что я прошу, позвольте мне приходить иногда и работать над ней бесплатно.

Теперь доктор Ван Хорн находился лишь в паре футов от Бобби, стоя на узкой дороге. Бобби увидел, как его волосы окружают голову серебряным ореолом на фоне все еще огромного лунного диска, но лицо доктора было черным пятном, на котором плавали пятна еще чернее.

– Так что вы скажете? – спросил Бобби и почувствовал чудовищную вонь помоев и чего-то еще похуже, чего-то мертвого и липкого, догнивающего в сорняках.

– Хотите на меня работать? – спросил доктор Ван Хорн.

Бобби отступил на шаг и почувствовал, как кровяные щупальца вновь цепляют его за лодыжки. Доктор Ван Хорн вытянул руку – в ней светилось маленькое изогнутое лезвие. Прежде, чем Бобби успел среагировать, оно со свистом рассекло воздух и полоснуло шею Бобби как раз под левым ухом. Доктор резким движением провел лезвием наискось, и шею Бобби залил кровавый поток.

Бобби упал на колени. Он не чувствовал боли – лишь теплую влагу, которая растекалась по груди и шее. Влагу вытекающей из него жизни! Доктор Ван Хорн ударил его снова, и на этот раз он ощутил вспышку боли, поскольку доктор отхватил большую часть его левого уха. Бобби поднял руки, почти не веря, что все это происходит именно с ним, и маленький изящный скальпель отсек ему три пальца на руке.

Затем скальпель взлетел вновь, и в ответ на удар сердце Бобби покорно выплеснуло поток крови, и он упал на колени и потерял сознание как раз перед тем, как скальпель Ван Хорна рассек ему левую щеку.

Бобби Фриц, самый лучший садовник Гринбанка, провалился в пустую тьму. Доктор Ван Хорн откатил тело в сторону, разрезал на нем рубашку и начал переделывать согласно своему вкусу то, что было под ней. Он вскрыл грудную клетку Бобби и отогнул в сторону ребра, вырезал сердце и вынул его. Затем расстегнул на Бобби ремень, стащил с него Джинсы, вырезал пенис и мошонку и вложил их в правую руку Бобби.

Он уже делал нечто в этом роде два раза и сделает еще три раза. Они не слишком обрадуются, его жертвы.

Он оттащил тело садовника, которого уже трудно было узнать, в поросший сорняками кювет за Пост-роад, вытащил из кармана листочек бумаги и вложил его в разверстую грудь Бобби. На листке были стихи, написанные столь безликим почерком, что они могли бы выйти из компьютерного принтера. Они будут обнаружены лишь через несколько часов после того, как найдут само тело, а это случится двумя днями позже, тринадцатого июня.

10

Бобби Фрица нашел почтальон. Роджер Слайк разъезжал на своем сине-белом почтовом фургончике по Гринбанку каждое утро, а потом большую часть дня проводил на центральном хэмпстедском почтамте, сортируя почту. Два или три дня Роджер чувствовал себя неважно: у него болели зубы и его преследовал постоянный шум в ушах – так что иногда он ловил себя на том, что опускает в почтовый ящик почту не по адресу. Он гадал, сколько раз он проделал это за последние два дня, сам того не замечая.

В среду утром, когда ему следовало бы свернуть на Чарльстон-роад, он обнаружил, что проехал Чарльстон-роад, даже не заметив этого.

А днем в пятницу, тринадцатого июня, Роджер Слайк проехал до конца Пур-Фокс-роад, чтобы передать проспект предвыборной кампании "Буша – в президенты!" Гарольду Фрицу, который был последовательным сторонником демократов и который больше никогда не поднимется с постели, чтобы голосовать за кого-либо. На обратном пути в голове у него помутилось, стало плохо с сердцем, и он остановил свой фургончик. Выйдя из него, Слайк почувствовал ужасный запах. На какую-то секунду ему показалось, что дневная бледная луна ухмыляется, склонившись над ним. Он схватился за голову, которая, казалось, вот-вот могла взорваться.

Но, выскочив так поспешно из грузовичка, Роджер забыл остановить его, и машина, проехав немного вперед, свалилась в кювет. Она упала на бок, и под колеса посыпались сотни писем.

Роджер поглядел на аварию налитыми кровью глазами и пробормотав: "О Боже!", побрел к грузовику и поглядел вниз, покачивая головой. Он залез в кювет, предварительно убедившись, что там нет крапивы, поскольку был одет в шорты.

Он приналег на грузовичок и слегка толкнул его. С помощью еще одного толчка почтальон смог поставить фургончик на колеса. Тогда он нагнулся и начал собирать рассыпанные в траве письма и журналы. Неожиданно запах, похожий на запах раздавленного опоссума, необычайно сильно ударил ему в нос, и Роджер обнаружил, что глядит сквозь заросли бурьяна прямо в ухмыляющееся лицо Бобби Фрица. Роджер Слайк охнул и попятился к краю кювета, перебрался через него и добежал до входа на Грейвсенд-бич. Там в будочке сторожа был телефон. Когда полиция нашла написанные печатными буквами стихи, вложенные в грудную клетку Бобби, она заодно отыскала и несколько писем, которые завалились туда же. Письма тоже воняли, но Роджер Слайк развез их на следующий день.

Ни полиция штата, ни полицейские Хэмпстеда не знали, что это за стихи и кто их автор:

Богач, не доверяй деньгам,

Они – лишь безопасный хлам,

Что не излечит от чумы

В годину бедствия и тьмы.

Нам всем недолго жить в миру –

Я заболею, я умру…

Смилуйся над нами, Господь!

Краса и юность – хрупкий цвет,

Что облетит чрез пару лет.

Напрасно тешатся они –

Ты на надгробья их взгляни,

Поскольку спят во тьме земли

Красавицы и короли.

Царить недолго на пиру –

Я заболею, я умру…

Смилуйся над нами, Господь!

Ушедших в темноту не счесть –

Падут и мужество, и честь.

Всех одолеет вечный сон,

Над всеми колокольный звон

Плывет, качаясь на ветру…

Я заболею, я умру…

Смилуйся над нами, Господь!

Так никто и не знал, что это за стихи, пока Бобо Фарнсворт не догадался позвонить своей старой учительнице английской литературы мисс Триджилл, которая сейчас возглавляла английский факультет в Милле.– Вас интересует английская поэзия, Бобо? – спросила она.

– Только это стихотворение, мисс Триджилл, – ответил он.

– То, что вы мне прочли, представляет собой вторую. третью и четвертую строфы известного стихотворения Томаса Нэша "Во времена Чумы". Нэш, вообще-то, был довольно нервным, беспокойным писателем, одним из крупнейших памфлетистов времен Елизаветы. Его привлекал гротеск.

– "Во времена Чумы", Томас Нэш, – повторил Бобо. – Спасибо, мисс Триджилл.

– Интересно знать, зачем это понадобилось полиции? – поинтересовалась мисс Триджилл, на что Бобо ответил, что она сможет прочитать об этом в газетах.

11

В понедельник стансы из стихотворения Томаса Нэша были напечатаны на первой странице "Хэмпстедской газеты". Но еще перед этим они появились в "Нью-Йорк тайме" в заметке раздела "Метрополитен" под названием "Коннектикутский потрошитель?" Рядом со статьей были напечатаны фотографии Стоуни Фрайдгуд, Эстер Гудолл и Бобби Фрица.

В длительной беседе, которая состоялась между Гремом и Пэтси Макклауд во вторник вечером, Грем заметил:

– Эти стихи, понимаешь? Это цепь. Он умышленно ссылается на Робертсона Принца Грина. Отец молодого Грина заявлял, что тот развращен поэзией. И в газете была статья о "Поэте-Потрошителе". Пэтси, он хочет, чтобы мы знали.

Он хочет, чтобы мы знали, кто он на самом деле!

Во время всего разговора в ушах у Грема Вильямса не умолкал шум от хлопанья крыльев Дракона: он слышал его, когда Пэтси рассказывала ему о своем замужестве; он слышал его в названии стихотворения Нэша, которое лежало перед ними, напечатанное на первой странице "Газеты"; и особенно отчетливо он слышал его в списке детских имен, который приводился в другой заметке "Газеты".

Ночью в пятницу, тринадцатого числа, когда Роджер Слайк случайно обнаружил тело Бобби Фрица, Ричард Альби позвонил Лауре из Провиденса; он сказал, что столкнулся по работе с большим количеством проблем, чем ожидал, и останется на Род-Айленде еще дня на четыре или пять, а может быть, и на всю следующую неделю. Лаура попросила его не волноваться о ней. С ней все будет в полном порядке, сказала она, ей страшно жаль, что появились такие сложности, но она уверена, что он справится с ними. В Хэмпстеде все спокойно, добавила она.

Лаура не могла рассказать ему о Бобби Фрице, потому что еще сама не слышала о том, что обнаружена третья жертва убийцы. Она узнала об этом на следующее утро, когда Ронни Ригли позвонила ей и сообщила новость. Но она уже могла рассказать Ричарду, хотя и не сделала этого, о том, что еще пять детей последовали примеру Томаса и Мартина О'Хара и утопились. Это произошло в ночь с одиннадцатого, в ту же ночь, когда был изуродован и убит Бобби Фриц, а его тело было сброшено в канаву на Пур-Фокс-роад. Лаура не рассказала Ричарду об этих пятерых детях, потому что он начал бы беспокоиться и волноваться о ней, а ей не хотелось доставлять ему дополнительные неприятности. Первую заметку о пятерых детях Лаура прочла в номере "Газеты" за пятницу; их имена были вновь перечислены и в следующем выпуске, в понедельник, в том самом, который лежал открытым на первой странице перед Гремом Вильямсом и Пэтси Макклауд.

Кроме некоторых известных фактов существовал еще глубинный слой непонятного и неизвестного. Никто из сотрудников "Газеты" не упоминал об этом, но город находился в шоке: кошмар случайных смертей все еще не закончился, и, похоже, предстояли еще более худшие времена. Репортеры "Газеты" не хотели сообщать ничего, кроме фактов, и печатали лишь то, что было известно.

А вот что было известно. В ночь с одиннадцатого июня или рано утром двенадцатого произошли следующие события: двенадцатилетний мальчик по имени Дилан Стрейнберг зашел в воду на Саутел-бич, оставив на песке свою одежду и туфли, и плыл до тех пор, пока не устал настолько, что больше плыть вперед уже не мог, – он ушел под воду и утонул. Трое детей: Карл Блокетт, Монти Шербурн (сын директора средней школы Милла) и Аннет Кроули (дочка одного из репортеров "Газеты"), которым было шесть, семь и двенадцать, с точно такой же безумной решимостью утопились на Грейвсенд-бич. Пятилетний мальчик в Редхилле, по имени Хэнк Хауторн (сын владельца страховой компании и внук достойного старого юриста из Милбурна, Нью-Йорк), в середине ночи поднялся с кровати, снял пижаму, бросил ее на постель, затем спустился вниз, открыв незапертую дверь, и утопился в маленьком пруду на лужайке перед домом. Вот все, что знали полиция и журналисты "Газеты". Честно говоря, не было никакой необходимости писать о том, какой эффект произвела эта информация на жителей Хэмпстеда.

Все было достаточно ясно и легко читалось на лицах тех, кто покупал овощной соус к спагетти и римский салат у Гринблата, на лицах тех, кто покупал копирку или просто глазел в огромный телевизионный экран на здании Анхальта на Мэйн-стрит.

Но все-таки неизвестного в этом деле было значительно больше. Эти люди, покупавшие овощи у Гринблата или замершие около Анхальта, прекрасно понимали, что родители погибших детей обезумели от горя и находятся в состоянии эмоционального шока. Хэмпстед был городом, искушенным в житейских делах, и покупатели могли предугадать, что некоторые родители найдут отдушину в психотерапии, а некоторым развод покажется единственным выходом. И поскольку покупатели люди болтливые и любящие посудачить, то они говорили о чувстве вины, которое должны были испытывать родители погибших детей ("В конце концов, если у вас дети, то вы должны запереть их в их комнатах на ночь или забрать их в город, где они будут в безопасности!"), припоминали другие случаи массовой детской истерии – а многие объясняли происшедшее именно этим, интересовались фазами Луны и пятнами на Солнце (даже более активно, чем это делала недавно Сара Спрай). Но, наверное, никто, кроме Микки О'Хара (и, возможно, Сары Спрай), не догадывался о том, что в ночь перед самоубийством своих детей миссис Шербурн, миссис Кроули и Венди Хауторн в Редхилле видели один и тот же сон, в котором они укладывали в постель холодных и промокших сыновей и дочек, а потом, крепко обняв замерзшие тела, растирали детям спины и стряхивали песчинки с груди.

12

В разговоре с Лаурой в пятницу ночью Ричарду не нужно было говорить, что источником проблем служит его клиент, поскольку именно от клиента обычно исходят все сложности.

Лаура знала, как успешно справлялся ее муж с теми из них, кто еще не принял окончательного решения или изменил мнение в разгар работы, с теми, кто считал, что сам может сделать эту работу лучше. Ричард не становился другом всех своих клиентов, но со всеми он оставался по меньшей мере в дружеских отношениях. Лаура знала это, но она не встречалась с Моррисом Страйкером. Моррис Страйкер не оправдал ожиданий Ричарда, и в пятницу ночью Ричард начал побаиваться, что этот клиент подведет его.

Они плохо начали и, быть может, это начало легло в основу всех последующих неприятностей. Моррис производил впечатление водителя грузовика, свалившего гору булыжников посреди дороги, по которой ему же самому нужно ехать. Страйкер оказался крупным, обрюзгшим человеком, беспрерывно мусолящим во рту сигару. Он затерроризировал своего секретаря и до того запугал подрядчика, Майка Хагена, что тот соглашался со всем, что Моррис говорил. Что касается Ричарда, то Страйкер считал его просто обманщиком – Страйкер думал, что он англичанин.

Ричард обнаружил это три дня назад, когда в первый раз приехал на место работы. Он приехал в Провидено, остановился в гостинице, вымылся, переоделся и отправился на Колледж-стрит. Страйкер и Майк Хаген уже были там и ждали его, сидя на заднем сиденье страйкеровского "кадиллака". Когда Ричард припарковал машину и перешел через улицу, его взгляд остановился на симпатичном, но полуразрушенном большом особняке, который он собирался реставрировать. Страйкер и Хаген вышли из "кадиллака" ему навстречу. Он безошибочно определил, кто из них подрядчик, а кто – клиент, благодаря тому что Страйкер был одет в светло-голубой костюм, сверкающую белую рубашку, белые туфли, а на шее сверкала золотая цепочка. Подрядчики, по опыту Ричарда, обычно одевались так, что создавалось впечатление, будто они подобрали где-то ненужный хлам и натянули его на себя.

– Альби? – произнес огромный Страйкер. – Мистер Альби?

– Да, рад познакомиться с вами, мистер Страйкер, – ответил Ричард, – Отличный дом в стиле короля Георга, хотя над ним нужно поработать.

– Я хочу, чтобы он выглядел самым дорогим домом в этом квартале, – заявил Страйкер и немного странно взглянул на него. – Это Майк Хаген, он займется выполнением работы. Майк и я учились вместе в одной школе, прямо здесь, в Провиденсе.

– Привет, – сказал Хаген. Он стоял позади Страйкера, руки в карманах.

– Что ж, мистер Страйкер, – произнес Ричард, – это должен быть очень интересный проект. Я вижу массу возможностей для использования современной техники, например при окраске.

Ричард раздумывал, какие красители нужно будет использовать, чтобы подчеркнуть четкие, ясные линии архитектуры восемнадцатого века.

– Эй, да вы не англичанин, – неожиданно сказал Страйкер, – а мы предполагали…

– Я родился в Коннектикуте, – пояснил Ричард. – Мы прожили с женой в Лондоне примерно двенадцать лет, и именно там я начал заниматься реставрационными работами. Вот почему вы, видимо, и решили, что я англичанин.

– Тоби, – проорал Страйкер, оборачиваясь к "кадиллаку", – Тоби, мы немедленно уезжаем отсюда.

Бесцветный блондин появился около передней пассажирской двери автомобиля и в напряжении замер около машины.

– Он не англичанин, Тоби, – повторил Страйкер немного тише.

– Нет? – переспросил Тоби. – Я думал, что англичанин.

Я имею в виду.., он ведь из Лондона?

– Мистер Альби просто работал там, Тоби. Он из Коннектикута, ты должен был узнать это, как тебе кажется, Тоби?

– Да, сэр, – сказал Тоби.

Майк Хаген стоял, спрятав руки в карманы, не глядя ни на кого и ни на что. У него был длительный опыт общения с Моррисом Страйкером.

Страйкер покачал головой, потом выкинул сигару:

– Но вы работали в Англии, а? – спросил он Ричарда.

– До сих пор вся моя работа проходила в Англии.

Страйкер вновь покачал головой.

– Что ж, нам лучше пройти внутрь, – он взглянул на Ричарда. – Я думал, понимаете, что вы англичанин, а вы просто переехали из Коннектикута, чтобы поработать в Англии.

Я хотел кого-нибудь именно из этой страны.

– Мы можем сделать дом настолько английским, насколько вы захотите, – сказал Ричард, и тут он допустил ошибку.

13

Была суббота, четырнадцатое июня, прошла неделя с попытки кражи в доме Ван Хорна. Табби Смитфилд проснулся посреди ночи и почувствовал замешательство и странное ощущение, что время уходит от него. Он должен спешить, он должен бежать, но не знает куда. Задыхаясь, Таби вскочил с кровати и бросился одеваться. Он опоздал в школу.., опоздал на встречу с дедушкой. Табби натянул джинсы и через голову надел рубашку. В темноте он нащупал кроссовки. Он знал, что не должен шуметь, – его отец находится в комнате внизу с Беркли Вудхауз и будет невероятно зол, если Табби помешает ему.

Беркли Вудхауз была женщиной, которую Табби видел с отцом как раз перед тем, как у него возникла серия видений в библиотеке. Кларк пригласил ее в "Четыре Очага" на обед, и она поцеловала Табби, оставив на его щеке яркий след губной помады. Кларк и Беркли вернулись домой навеселе, а во время ужина опьянели еще больше. Она рассказывала о разводе с мужем, а он говорил о Шерри. Беркли привстала и наклонилась через стол, чтобы пожать руку Кларку. Сразу после ужина Кларк включил телевизор, и они с Беркли поднялись наверх. Указания были ясны.

Но сейчас Табби должен уйти, у него свой путь. Его ждет дедушка, и Дики Норман, и Гарри Старбек тоже.

Табби осторожно отворил дверь спальни, понимая, что что-то в его мыслях неладно, но он очень спешил и его все еще слишком окутывал туман сна, чтобы понять, в чем дело.

Он быстро спустился вниз по лестнице. Дом был практически темным. Он толкнул входную дверь и шагнул в ночь, залитую таким ярким лунным светом, какого он никогда прежде не видел.

Дедушка ждет его. Нет, его ждет кто-то другой.

Он взглянул на небо, туда, где должна была находиться луна, и увидел лицо Гарри Старбека: увеличиваясь в размере, оно все ближе и ближе спускалось к нему. Бежать! Старбек приказывал ему, его белое лицо огромными прыжками пересекало тысячи миль воздушного пространства. Бежать!

Лицо Старбека выглядело мертвым – мертвым, как лунные скалы, и было цвета белого сыра.

Табби бежал от жуткой луны с лицом Старбека.

Он выскочил с Эрмитаж-роад и повернул к идущей под уклон Бич-трэйл. Инерция подтолкнула его вперед, на какое-то мгновение сердце остановилось, и он завис в воздухе, словно горнолыжник, преодолевающий скоростную трассу. Но вот ноги коснулись поверхности земли, и он бросился вниз по Бич-трэйл. Нужно двигаться вперед; казалось, что дорога покрыта не асфальтом, а липким илом. Внезапно он поскользнулся и чуть не растянулся на дороге, с трудом сохранив равновесие, но уже через мгновение опять стремительно бежал вперед.

Когда он добрался до дома Грема Вильямса, то увидел, что тот окутан красным заревом. Он ринулся вперед и вниз, склон оказался более крутым, чем думал Табби. На лужайке перед домом выгорел огромный круг, как раз на том месте, где неделю назад Табби бросил радиопередатчик Старбека.

И от этого черного круга тянулась лента горящей травы, которая вела прямо к входным дверям. Табби подбегал все ближе и ближе к дому старика, он был не в состоянии ни остановиться, ни свернуть куда-то в сторону. Мерцающие вокруг дома вспышки пламени становились все ярче и ярче.

Позади него парила луна с лицом Старбека, и ее дыхание почти что толкало его в спину.

Сейчас Табби уже видел, что происходит внутри пылающего дома, он мог рассмотреть каждую комнату. Книги, словно ястребы, лениво описывали круги в гостиной, а наверху, в спальне, словно вышедший из комиксов Дьявол душил Грема Вильямса. Табби был уже совсем рядом, он действительно был не в силах остановиться. В этот момент Дьявол, красный, с рогами, с толстым огромным лысым хвостом, сжал в тиски шею Грема и повернулся к Табби. Табби увидел оскаленную морду. Морда была ужасна, дрожащий громадный язык размером с бейсбольную биту извивался, отплясывая дикий танец около рта. Массивный пенис напоминал огромную раздвоенную рогатину. Дьявол ударил Грема по голове и поднял тело, чтобы показать Табби, как оно безвольно болтается у него в руках.

Табби закричал, но вопль остался позади него, и его вынесло на Маунт-авеню; он всеми силами старался удержаться на ногах. Смертельное дыхание луны веяло в спину и гнало его вниз по улице.

Когда он добежал до исторической таблички перед стенами Гринбанкской академии, земля перед ним поднялась вверх, будто огромная могильная плита, и из-под нее показались языки пламени. Огненная летучая мышь начала кружить над Табби Смитфилдом, глядя на него пустыми глазами, пока, наконец, не поднялась вверх. Заметив это, Табби мгновенно кинулся бежать прочь. Даже пламя казалось белым в морозном серебристом свете, который изливала луна.

Огненная летучая мышь взмахнула крыльями над пылающим домом Ван Хорна и скользнула над водой. Табби увидел, что она улетает по направлению к Миллпонду.

Конечно, он не мог разглядеть Миллпонд – он находился в миле отсюда, деревья и дома закрывали его, но Табби, как если бы он подпрыгнул или залез на забор, что шел вдоль короткой дороги к Грейвсенд-бич, вдруг увидел, что полыхают два участка. Они находились на одинаковом расстоянии от него, и ни один из них он не мог отчетливо рассмотреть.

Огненная летучая мышь долетела до местечка, известного под названием Высохшие поля. Табби увидел, как крылья мыши сносят верхушки уютных домов, увидел пламя, вспыхивающее под карнизами. Он посмотрел налево: кроваво-красное злое зарево разгоралось над Кенделл-Пойнт.

Затем в обычном лунном свете он спустился с дороги на берег. Над верхушками деревьев в небе вспыхивали красные отсветы, но Табби не видел языков пламени.

Ему казалось, что последние десять минут он пребывает в сумасшедшем сне. Он с трудом взглянул на луну, но на ней не было и подобия лица Гарри Старбека. Он остановился на узкой дороге, что вела к берегу. И воздух вокруг тоже замер. Земля была твердой. Красный свет, мерцающий в небе между ним и Высохшими Полями, мог быть отсветом полицейской машины, подумалось ему.

Табби еще раз взглянул на зарево, пытаясь разглядеть вспышки настоящего пламени, и вновь двинулся по дороге к берегу.

"Стоп, – подумал он. – Зачем мне идти туда? Почему не пойти просто домой?"

– Ты действительно думаешь, что смог бы уснуть? – спросил он самого себя вслух.

"По меньшей мере через неделю. Кроме того, я должен…"

Что должен?

"…Пойти в воду".

Зачем?

"Чтобы увидеть".

Он должен дойти до Саунда и посмотреть в воду. Это очень просто, правда? И все, что произошло, – Гарри Старбек, и Дьявол, и Грем Вильямс, и Огненная летучая мышь, – было лишь прелюдией и интермедией того, что предстоит ему впереди; так что ему остается только пройти двадцать ярдов, чтобы шагнуть на песок и хорошенько приглядеться к морю.

С места, где он стоял, Табби видел длинную черную полосу воды. Ему не хотелось подходить к ней ближе.

"Пожалуйста".

Ветер подтолкнул его в спину.

"Пожалуйста".

"Пожалуйста, сам".

Одна его часть хотела увидеть, что произойдет; другой же хотелось, чтобы это был последний акт ночного представления.

Табби шагнул вперед; ветер разметал волосы, парусил рубашку. Желудок сжался, и на мгновение он испугался, что его вырвет. Он вновь шагнул вперед, перепрыгнул через ограду и приземлился на песок. Теперь он был на территории Дракона.

Табби огляделся. Луна пропала, и мир казался безопасным. Справа от него небо все еще хранило неяркий оттенок красного цвета. Слева изгибался берег, где один за другим расположились маленькие частные пляжи, отгороженные друг от друга длинными плитами, напоминающими надгробия. Самый дальний из них принадлежал когда-то его деду.

Маленькие темные волны набегали на песок.

Шелест волн был единственным звуком, раздававшимся в ночи. Табби прошел по песку к гальке и темнеющей полоске отшлифованных морем голышей.

– Покажи мне, – сказал он.

Прибой около ног стал красноватым. Приглядевшись к воде, Табби обнаружил, что и она приобрела красный оттенок – красный вспыхивал в глубине и, поднимаясь вверх, превращался в черный, теряющийся среди подымающихся волн. В воздухе разнесся запах крови, и в это мгновение появились первые мухи.

Они проснулись от запаха крови, которым была насыщена ночь, и уже через несколько секунд Табби подумал о том, что, видимо, все мухи Хэмпстеда слетелись на Грейвсенд-бич. Тишина превратилась в дружное монотонное жужжание.

Табби замахал руками перед лицом, пытаясь отогнать мух от глаз и рта. Теперь деревянный помост пляжа и вся галька были покрыты темным шевелящимся ковром насекомых. Он чувствовал, как они ползут по ногам, как лезут в кроссовки.

Гудение становилось все громче и громче, оно было все более ритмичным, и новые тысячи и тысячи мух усеивали кровавый песок.

– Покажи мне! – закричал Табби.

Он выплюнул мух, залетевших в рот, и увидел гигантскую красную волну, подымающуюся в лунном свете. Волна катилась к берегу, и с каждым мгновением она все росла и росла – футов десять высотой, как показалось Табби. Он отступил назад и услышал, как затрещал под ногами живой ковер. Мухи яростно кружили над его головой. Полдюжины или больше облепили воротник и начали падать за шиворот рубашки. Башня волны изогнулась над Табби дугой, и он увидел отца и Беркли Вудхауз. Они были голыми и мертвыми, погребенными вместе внутри волны, и, когда красная волна рухнула на берег, они выкатились из прибоя. В то же мгновение тысячи мух облепили их тела. Когда на берег хлынула следующая волна, монотонное гудение стало еще более громким и гипнотическим.

– Покажи мне! – снова прокричал Табби и увидел, как вдалеке подымается новая волна и на бешеной скорости бежит к нему, с каждым футом становясь все более и более огромной. Она уже достигла пятнадцати футов, когда, изогнувшись, на несколько мгновений зависла над берегом. Табби отбежал назад, давя сотни мух, и вгляделся в поднявшуюся дугу.

Сначала он увидел Грема Вильямса: его тонкие руки и ноги были сложены так, словно он родился в воде; затем перед ним появилось тело Ричарда Альби, не только голое, но изрезанное и изуродованное; а затем возникло мертвое голое тело Пэтси, которое прибило к трупу Ричарда.

Волна крови обрушилась на Табби, и почти в то же мгновение кровь всосалась в песок, который тут же атаковали мухи.

Когда волна разбилась, швырнув тела его друзей на берег, на Табби хлынула лавина густой тягучей жидкости. Потеряв равновесие, Табби упал на песок; какое-то ужасное мгновение он смотрел в остекленевшие мертвые глаза Ричарда Альби, пока тело не отнесло в сторону. Табби погрузил пальцы во влажный песок и вцепился в него. Он вновь почувствовал, как руки погрузились во что-то влажное, увидел вцепившиеся в песок пальцы; кровь отхлынула, и Ричард Альби вновь вернулся в глубины Саунда. Он не мог увидеть, что стало с другими телами. Табби вытащил руки из кровавого песка и поднялся. Мокрые мухи шевелились, пытаясь выбраться из кровавых луж, образовавшихся на берегу, тысячи других набросились на Табби.

Они облепили веки, волосы, заползали в уши. Руки нельзя было рассмотреть под черными, жужжащими и шевелящимися перчатками.

Табби начал хлопать по мокрой рубашке, сбрасывая сотни насекомых и убивая не меньшее их число, а затем он протер глаза.

– Покажи мне! – закричал он. – Это ведь просто вода, и здесь нет никаких мух! Покажи мне, что ты действительно умеешь делать!

Через секунду, так быстро, что он не успел даже понять, как это произошло, Табби стоял посреди Грейвсенд-бич в сухой одежде; все было как обычно, мухи исчезли.

Затем мир шевельнулся, и его вновь обдало слизистой густой кровью, в воздухе распространилось зловоние, на него опустились батальоны мух и закружились вокруг головы.

Табби охнул и отступил назад. Но, поняв, что произошло, он засмеялся. Через секунду он умолк – испугался Дракона и сделал движение в сторону, но тут же замер. Он захохотал, мухи набились в рот, но Табби продолжать смеяться. Затем он прокричал:

– Я выиграл! Я выиграл!

Жужжащее черное облако поднялось вверх и облетело "вокруг деревянного помоста, выбирая новую мишень. Туфли Табби промокли от крови, сам он тяжело дышал. Куда бы он ни бросил взгляд, повсюду он натыкался на красный песок, а мухи собрались в прожорливые шумящие группы.

– Они не умерли, – тихо проговорил Табби. – Мои друзья не умерли.

– Еще нет, – прошептала красная пена, выплеснувшаяся под ноги.

Оставившие его мухи перелетели на другое тело, которое вынесло на красный помост. Их жужжание становилось громче, и вскоре вновь превратилось в мощное гудение. Поначалу Табби показалось, что они облепили тело Пэтси, и, расплющивая тысячи насекомых, он двинулся к ней, чтобы отогнать их прочь.

Но, подойдя ближе, Табби увидел, что тело слишком велико для Пэтси, а потом заметил, что оно так же изрезано и изувечено, как и тело Ричарда.., но это было тело женщины.

Табби замер в нескольких футах от него. Он уставился на страшный вспоротый живот, рядом с женским трупом валялся маленький комочек мяса, который, должно быть, был неродившимся ребенком. Мухи жадно накинулись на плод.

Табби успел заметить невероятно крохотные пальчики, сжатые в кулачок. Теперь он знал, кем была мертвая женщина.

Лаура Альби, жена Ричарда. Табби задрожал – из всего, что он видел, самым страшным были эти сжатые пальчики неродившегося ребенка.

Красная вода шипела все громче и громче, пока наконец вязкая волна не обрушилась на Лауру и плод. Табби подался назад, не в силах отвести взгляд от сцепленных тел. Он услышал, как забурлила и загрохотала вода. Начинался шторм.

Облака сбивались в кучу, закрывая луну. Справа красные блики в ночном небе не оставляли сомнений – горели дома.

Сейчас Табби уже чувствовал запах дыма так же хорошо, как и могильную вонь кровавого прибоя. Подхлестываемые ветром волны обрушивались на берег. Красная пена бурлила у помоста, взмывая в воздух, словно раздуваемые ветром кровавые лохмотья.

Из воды вышвырнуло новое тело. Лаура Альби и крохотный плод исчезли в глубинах кровавого Саунда, и сейчас в перекатывающихся, кипящих волнах крутилось нечто более массивное. Между ним и Табби мухи образовали густой гудящий ковер. Огромная нахлынувшая волна перевернула труп и вынесла его на помост.

Столб света хлынул с неба и ввинтился в песок слева от Табби.

Тело, распростертое на краю помоста, поднялось на колени. Одно плечо было размозжено, – окровавленная кость торчала из распоротых тканей.

Табби отступил назад, по направлению к подпорной стенке. Тело пыталось подняться, но это ему не удавалось. Табби узнал Дика Нормана. Новая яркая вспышка пронеслась над Саундом, и Дики наконец-то встал. Длинные аккуратные шрамы вскрытия тянулись вдоль лба и грудной клетки.

Рот был широко раскрыт, и кровь Саунда стекала на подбородок. Дики двигался к Табби.

И в это же время ветер, который подталкивал Табби по пути сюда, толкнул его по направлению к берегу. Там где полыхал огонь, взмыли вверх искры и плыли в дрожащих воздушных потоках.

– Нет, Дики, – сказал Табби.

В ответ на звук голоса Табби Дик Норман заскрежетал зубами.

– Ты ненастоящий, – произнес Табби, прижимаясь поплотнее к подпорной стенке.

Ветер унес прочь эти слова и превратил их в странные звуки. Дики уже наполовину преодолел побережье, двигаясь сквозь ветер с протянутой вперед рукой. В воздухе летал пропитанный кровью песок.

– Дики, иди обратно, – беззвучно сказал Табби.

Челюсть Дика шевельнулась, изо рта хлынул новый ручей красной жидкости. Табби показалось, что труп Дика Нормана пробормотал: "Я устал".

Без всякой на то причины, скорее повинуясь инстинкту самосохранения, Табби мысленно позвал: "Пэтси! Пэтси!"

Дики Норман сделал следующий шаг. Табби почувствовал, как сознание пытается нащупать Пэтси и в усиливающейся панике не может отыскать ее. На мгновение Табби показалось, что сознание погружается в огромный вакуум, какую-то физическую черную дыру, и Дики наклонил голову к изуродованному плечу и глядел на Табби так, словно только что пошутил с ним.

Пэтси!

Он услышал еле различимый ответ, такой же слабый, как сигнал автомобильного радиоприемника или станции вещания библейских программ Теннесси.

Пэтси! Тревога!

Пэтси спала. Дик вновь шагнул к нему, все еще пристально глядя на Табби. Чуть слышный ответ стал постепенно ослабевать.

Пэтси! Помоги мне!

(О, дорогой Табби, что?.. Табби?..).

Буквально мгновение еле ощутимого контакта, совсем немного, но Дик Норман упал на колени в шести футах от Табби. Табби вновь попытался отыскать Пэтси, но обнаружил лишь теплые угасающие пятна. Дик, пытаясь повернуться, упал животом на кровавый песок. Утих ветер, и вновь вернулись мухи – сначала они уселись на плечо Дика, затем рассеялись по песку, потом окружили Табби. Он отгонял их от лица. Теперь искалеченное плечо Дика было полностью облеплено черным шевелящимся покровом. Ноги Дика провалились в песок, его качало. Потоки крови брызгали в стороны, когда Дик продвигался по песку. Словно испорченный трактор, он отступал обратно к Саунду.

Табби знал, что не выиграл, но, по крайне мере, это была ничья. Благодаря почти что бессознательной помощи Пэтси Макклауд ему удалось сделать так много. Теперь Табби отчетливо ощущал запах пожарища, несшийся от Миллпонда.

Дик Норман добрался до деревянного помоста и шагнул на отмель. Табби заметил, как красный цвет Саунда стал блекнуть, переходя в темно-розовый, потом в фиолетовый, и, наконец, превратился в чернильно-синий.

Табби снова был сухим. Ни мух, ни следов крови на одежде и кроссовках. Мягкие тихие волны шуршали у ног, выбрасывая на берег белую пену. Он побежал по лестнице к раздевалкам и телефону-автомату.

14

Поздно ночью в ту же субботу произошли три события различной важности, связанные со страхами Ричарда Альби и Табби Смитфилда и указывающие направление развития событий, после того как был перейден последний рубеж.

В субботнюю ночь Хэмпстед был безвозвратно ввергнут во вторую стадию разрушения.

Первым из этих событий был звонок Ричарда Альби Лауре в одиннадцать тридцать вечера, как раз в то время, когда Табби Смитфилд проснулся от внезапно охватившего его беспокойства и стремления безотлагательно бежать. Ричард очень устал после длинного вечера, в течение которого он слушал, как Моррис Страйкер камня на камне не оставляет от его первоначальных планов насчет дома на Колледж-стрит.

Страйкер настаивал на ужасном внутреннем интерьере в стиле "Баухаус"! Слава Богу, Ричард выпил достаточно для того, чтобы пропускать его речи мимо ушей. Страйкер заказал бутылку коньяка пятилетней выдержки и настоял на том, чтобы Тоби Чамберс всем разлил его. Сам Чамберс был освобожден от выпивки, но Страйкер ясно дал понять, что Хаген и Ричард должны пить столько же, сколько и он.

Лаура взяла трубку только на восьмом гудке, и Ричард неожиданно почувствовал себя лучше.

– Слава Богу, – сказал он. – Я знаю, что уже поздно, но я волновался.

– О чем волновался? – спросила Лаура.

– О.., ты знаешь о чем. Клиент только что рассказал мне, что в Хэмпстеде произошло еще одно убийство. Он прочел об этом в газете. Я думаю, что клиент садист. Он считает, что все это очень весело.

– Ты пьян? – поинтересовалась Лаура.

– Конечно я пьян. Провести вечер с Моррисом Страйкером, не будучи пьяным, все равно что поджариваться на медленном огне. Я не могу так рисковать. Страйкер – садист. Каждый вечер его приглашают в рестораны и там подают ему пухлые конверты.

– Ох, дорогой, – вздохнула Лаура, – я вижу, что ты не очень-то приятно проводишь время.

– Просто ужасно. По сравнению с таким времяпрепровождением медленное поджаривание – это просто игрушки. Но расскажи, что произошло. Кто убит?

– Никто из тех, кого мы знаем. Садовник, работавший неподалеку от нас. Я думаю, что несколько раз видела его.

– Уверен, что ты видела его. Так это он был убит? Где? Когда?

– Я ничего точно не знаю. Тело обнаружили только вчера. Я думаю, он погиб несколько дней назад. Ричард, я очень устала. Ты разбудил меня, и мне не хочется сейчас об этом говорить. Я просто хочу, чтобы ты вернулся домой.

– Надеюсь, что это получится, – ответил он. – Я должен многое переделать, так что, видимо, вынужден буду задержаться на несколько дней. Пожалуйста, береги себя.

– Я буду осторожна, – сказала она, – В следующий раз звони в нормальное время. Я пойду спать.

– Я завтра позвоню, как только освобожусь от этого Ивана Грозного.

– Люблю тебя.

– И я люблю тебя. Почему ты не здесь, не со мной?

– Ты уехал, – произнесла она.

Вскоре после этого звонка Пэтси Макклауд шевельнулась во сне. Родственники Леса этим вечером уехали к себе в Феникс, и в десять вечера у Пэтси уже просто слипались глаза.

Секундой позже словно сильный удар протолкнул что-то в ее сон, и она помотала головой, так и не проснувшись.

Перед нею возник Табби Смитфилд, Табби, который очень нуждался в какой-то помощи, как будто он был ее ребенком, и это ощущение материнства подтверждало, что она ему необходима. Он не был ранен, но ему угрожала страшная потенциальная опасность, как если бы, выпив полбутылки джина, он уселся за руль машины, – и этому взволнованному Табби она послала столько заботы, сколько могла передать. Через мгновение задрожали ресницы. Через открытое окно до Пэтси долетел запах дыма. Потом ее тело расслабилось, и запах слился со сном, в котором ведьма на краю леса варила что-то в громадном черном котле, а потом и эта картина превратилась в непрерывный поток образов.

К тому времени, когда Табби Смитфилд позвонил в пожарную службу Хэмпстеда из телефона-автомата над Грейвсенд-бич, там уже приняли два сообщения об огне над Милллейн (официальное название Высохших Полей). Две машины выехали из пожарного участка на Риверфронт-авеню, еще две проследовали из центрального отделения на Мэйн-стрит.

Когда первые прибывшие на место происшествия сообщили о размерах пожара, Хэмпстед запросил у Олд-Сарума еще две машины.

Добраться до Милл-лейн можно было только по узкому мосту, который пересекал Миллпонд, и, конечно, пожарные машины не смогли проехать по нему. Первые два автомобиля появились на стоянке рядом с мостом как раз в тот момент, когда шериф Гарри Ячен выскочил из машины. Пока Гарри шел вдоль моста, чтобы понять, сколько же зданий горит, на стоянку прибыли еще две пожарные машины с Мэйн-стрит. Минутой позже вслед за ними подъехал автомобиль начальника пожарного отделения Тони Арчера. Выбравшись из автомобиля, он приказал пожарным соединить брандспойты в единую цепь – Тони уже чувствовал, как со всех сторон его обдает жар, доносящийся с моста, и он уже твердо знал, что большинство маленьких домиков спасти не удастся. Через некоторое время вернувшийся с моста Гарри Ячен подтвердил это: полыхали все дома.

– Все? – спросил Арчер. – Черт, как это они успели так быстро загореться?

– И есть еще кое-что, – произнес Ячен. Он провел рукой по лицу. Арчер знал, что собирается сказать Ячен, и знал, почему он колеблется. Шериф был уверен, что пожар не случаен – это поджог. Ячен собрался с духом:

– Все было подожжено в одно и то же время.

– Все восемь домов?

Ячен кивнул:

– Они загорелись в один момент.

– Вы говорили с кем-нибудь? – Пожарные команды в это время двигались с брандспойтами через мост.

Ячен покачал головой:

– Они внутри. Все люди внутри.

– О Господи, – произнес Арчер, и вместе с шерифом последовал за следующей пожарной командой, перебиравшейся через мост.

Пройдя немного вперед, Арчер увидел, что вызвало подозрения шерифа. Пламя, полыхающее на крышах всех восьми домов, теперь вилось и над дверными проемами, образуя совершенно прямую линию из восьми горящих точек. Кто-то поджег эти домики. И этот человек погубил находящихся внутри их людей. В таких домах спальни находятся на втором этаже, как раз под крышей. Сначала до жильцов добрался дым, а уже потом лежащих без сознания людей охватил огонь. Дым клубился над догорающими зданиями.

Пожарные команды направили брандспойты на два ближайших дома.

Арчер, Ячен, пожарники пробивались сквозь одурманивающую, сумасшедшую жару. Начали гореть лужайки перед особняками, внезапно оказался охвачен огнем клен, что рос перед желтым домиком доктора Харви Блау. Арчер показал пожарным из Олд-Сарума в дальний конец: нельзя допустить, чтобы пламя распространилось на лесной массив, который отделял Миллпонд от Грейвсенд-бич. Он уловил запах тлеющих остовов домов и сожженных растений, в ушах раздавался гул пожирающего поселок пожара. Внезапно окрестности огласились резким свистом, напоминающим какой-то звериный звук.

Все они мертвы, подумал Арчер о людях, заснувших на верхних этажах. Кто бы мог сделать такое? Хэмпстед, который на протяжении последних двадцати лет служил Арчеру домом, казалось, погрузился этим летом в безумие и жестокость, он становился все мрачнее и ненормальнее. Дети, которые топились… Он знал маленького Шербурна, и то, что с ним произошло, не имело никакого смысла; не было его и в том, что кто-то разлил жидкий парафин по крышам домов, чтобы потом поджечь их… Больше, чем когда-либо, огонь сегодня казался ему похожим на живое существо.

Он вглядывался во вьющиеся над крышами горящих домов клубы дыма. Огненная линия переместилась ниже, выбросив на площадки перед коттеджами маленькие пылающие шарики, словно разбрызгивая по траве капли воды. Пылающие капли пламени, упав на землю, раскололись на мелкие части. На какое-то мгновение Арчеру почудилось, что этот движущийся огонь действительно живое существо – так молниеносно побежал он по сухой траве. Масса черного дыма, казалось, тоже ожила: изгибаясь и корчась, она подымалась вверх.

Потом Арчеру показалось, что он видит, как в дыму что-то движется. Там, в черной глубине, мерцали и колебались темные тени. Прежде чем присоединиться к первой команде пожарников, Арчер вгляделся в извивающийся столб дыма.

Взлетев над восемью пылающими зданиями, он поднялся футов на двадцать в высоту. Птицы, подумал он, какие-то чертовы птицы оказались захвачены дымом… Но, разглядев форму крыльев, он понял, что это летучие мыши.

Арчер видел их вытянутые шеи и открытые жуткие пасти; они парили в дыму так, как никогда бы не летали летучие мыши. Тысячи детенышей Дракона кружились в дыму, улетали и возвращались обратно, ловя горячие воздушные потоки.

– Арчер, – окликнул его шериф.

Первая команда пожарных боролась с пламенем в двадцати футах от него. Они соединили брандспойты вместе, и несколько тонн рухнувшей воды тут же превратились в громадное облако пара. Находящиеся рядом другие пожарники побросали шланги и отбежали в сторону, освобождая путь распространяющемуся кипящему облаку. По-видимому, их собственные брандспойты раскалились в руках, потому что они бросили их, не успев даже соединить. Теперь люди кричали. Восемь человек оказались за огненным кругом, откатились в кустарник и, одурев от боли, сидели там; некоторые, обезумев, бежали прямо к еще большим огненным вспышкам – жидкие капли пламени скатывались с домов и падали между ними.

– Направляйте брандспойты на людей! – проорал Арчер шерифу и увидел, как тысячи маленьких Дракончиков вьются в дыму над его головой. Шериф взмахнул руками, пытаясь отогнать их, но тут же отдернул руку. Через мгновение Арчер заметил, что от рукава Гарри валит дым. И почти в то же мгновение рубашка шерифа Гарри Ячена занялась пламенем, от жара серые волосы завились, потом задымились и загорелись брюки. Арчер бросился к нему и попытался стащить с шерифа пиджак, чтобы сбить им языки пламени, однако не успел что-либо сделать: Гарри Ячен застонал, страшно закричал и упал на землю, почти полностью объятый пламенем. Его кожа почернела и сморщилась, а Арчер все еще продолжал бессмысленно стаскивать с него пиджак.

Тони Арчер стоял посреди этого кромешного ада с висящим на руке пиджаком для игры в гольф и раздумывал о том, что все плохие вещи происходят быстро, когда внезапно облако огненных капель вылетело из-за домов и бросилось ему в лицо, затем проникло в легкие и лишило Арчера жизни прежде, чем успела загореться его одежда.

Пожар на Милл-лейн прекратился, так и не успев добраться до лесного массива, но от домов на Высохших Полях остались только восемь дымящихся фундаментов. Жители были опознаны по остаткам костей; все пожарные погибли в топке Милл-лейн буквально за несколько минут этой ночи.

Одна из пожарных машин, та, что стояла ближе всех к мосту, расплавилась от высокой температуры, но реальная температура в ту субботнюю ночь, как говорилось в выпуске "Газеты", была такой, что на Кенделл-Пойнт, который находился в полумиле отсюда, на оконечности Грейвсенд-бич, земля оставалась теплой и на следующий день, а от коры многих деревьев шел дым.

15

Ричард Альби обещал себе, что позвонит Лауре в это воскресенье. Он собирался сделать это после завтрака, наверняка зная, что она будет дома, но в восемь часов утра он засел в номере гостиницы за чертежи и напрочь забыл обо всем. В полдень Ричард заказал сэндвич с пивом и продолжал работать – он пытался найти компромиссное решение, чтобы удовлетворить желания Страйкера и в то же время учесть георгианский стиль дома и размеры комнат. Страйкер получит эти белые стены и даже яркое освещение, раз он так настаивает, а Ричард в свое время все равно протащит нужные детали. Он уже видел, как эти детали впишутся в общий интерьер. Проект вновь оживал.

В шесть часов вечера он понял, что смертельно голоден, спустился вниз в ресторан гостиницы и заказал жареный эскалоп, салат, полбутылки "Монтраше" и две чашки кофе; во время обеда он делал кое-какие пометки, и, покончив с кофе, немедленно возвратился в номер.

В одиннадцать тридцать Ричард вновь вспомнил о том, что хотел позвонить домой. Было слишком поздно – он не мог будить жену две ночи подряд. Ричард с некоторым тайным злорадством оглядел груду проработанных чертежей, потом разделся и лег спать.

В понедельник он позвонил домой в десять утра, но никто не отвечал. Видимо, Лаура ушла к Гринблату, подумал он. Он решил перезвонить ей перед обедом, даже если для этого придется найти телефон в каком-нибудь из ужасных страйкеровских ресторанов. Всю вторую половину дня в понедельник Ричард провел в особняке на Колледж-стрит, проверяя планы и еще раз убеждаясь в правильности принятых решений; перед очередным ритуальным обедом со Страйкером он вернулся в гостиницу. В пять тридцать он позвонил Лауре из своего номера, но вновь никто не ответил. Он позвонил вниз, портье, но никаких сообщений для Ричарда у того не было.

Страйкер позвонил в шесть и объяснил, как проехать к ресторану Пикмана. Ресторан находился минутах в двадцати езды от гостиницы, в северной части города, почти что в деревне. Это был перестроенный викторианский особняк, самый красивый из всех ресторанов, которые до этого выбирал Страйкер. Служащий отогнал машину Ричарда, и он прошел в комнаты, такие же красивые, как и фасад здания.

Красные кожаные кресла, цветы, сверкающее стекло и блеск серебра; Ричард подложил наброски и эскизы под локоть и почувствовал себя в гораздо лучшем настроении, чем пребывал с тех пор, как впервые встретил своего клиента.

Страйкер, Майк Хаген и Тоби Чамберс появились через пятнадцать минут. Едва поздоровавшись с Ричардом, Страйкер тут же вызвал официанта и объяснил ему, что ему не подходит этот стол. Он находится уж слишком в центре, вокруг беспрерывно бегают – неужели здесь никто не помнит, какие столы нравятся Моррису Страйкеру? В середине тирады Страйкер закурил сигару и стряхнул пепел на отвергнутый стол. Официант предложил другое место, и Страйкер перешел за стол в дальнем конце зала, в самом углу.

– Не вздумайте нас паршиво обслуживать только потому, что мы не сидим в центре, – предупредил он.

Они расселись за столом, Страйкер выбрал место у стены. В зале ресторана было шумно.

– Здесь столько болтают, у меня от этого начинается головная боль, – пожаловался он Ричарду.

– Зачем же тогда вы пришли сюда?

– Смена обстановки, просто смена обстановки. Да и Тоби нравятся такие дерьмовые заведения. – Страйкер сделал затяжку и, выдохнув дым, обратился к Тоби:

– Почему ты не прихватил с собой этого маленького ублюдка, который играет на банджо, чтобы я мог поговорить с ним? А? Позвони ему, и пусть явится сюда.

Тоби отправился звонить по телефону. Все это время Майк Хаген улыбался и смотрел в потолок.

– Вы когда-нибудь берете с собой жену? – поинтересовался Ричард, и на мгновенье Майк Хаген оторвался от потолка и взглянул на Ричарда.

– Какое ваше собачье дело? – громко ответил Страйкер, – Обед – это тоже моя работа: частично работа, частично отдых. Ясно?

Официант принес спиртное. Страйкер, проглотив порцию виски, подался вперед:

– Чем вы сегодня занимались? Были в особняке? Да?

Великолепно. Чем вы занимались в воскресенье? Я собирался позвонить вам и забрать, чтобы поиграть в гольф, но что-то появилось. Этот тип, который играет на банджо, вот что появилось. Мы собираемся вправить ему мозги.

– Я проработал все воскресенье, – ответил Ричард, протягивая листы бумаги. – И действительно считаю, что нашел то, что нужно. Я хочу вам показать, как мы можем сделать нижние комнаты.

– Потом, – сказал Страйкер. – Я сейчас не буду этим заниматься. Я просто не хочу.

– Но мне необходимо узнать ваше мнение, – настаивал Ричард. – Я потратил много времени и должен скоро возвратиться в Коннектикут.

– Я сказал, что не желаю говорить об этом, – проревел Страйкер, – у вас что, нет ушей? Это ваше чертово дело, сколько вы там работали, и меня не интересуют ваши дурацкие планы о возвращении домой. Я не хочу слышать все эти разговоры сегодня вечером. Просто сидите здесь и глотайте что вам подают. На сегодняшний вечер – это единственное, что вы должны делать.

В этот раз Ричард был близок к тому, чтобы подняться и уйти. Но он не сделал этого. Если бы он был лет на пять помоложе, если бы Лаура не была беременна, он бы ушел незамедлительно; он все еще думал об этом, когда Тоби Чамберс плюхнулся на стул.

– Девять тридцать, – произнес он.

Страйкер хмыкнул. Он закатил глаза к потолку и выпустил струйку серого дыма.

– Позвони ему снова. Это слишком рано, я не хочу видеть его жирную физиономию, пока не захочу повеселиться.

Скажи, чтобы он был в одиннадцать. Мы еще будем здесь.

Чамберс поднялся и вновь ушел.

"Мне необходима эта работа, – говорил себе Ричард. – Моррис Страйкер не просто грубый хам, он – это те десять тысяч долларов, которые приближают Ламп к колледжу".

Он выпил единым глотком полстакана и затем разжал кулаки.

– Выпейте еще, – сказал Страйкер. – Вы же здесь именно для этого, верно? Пейте!

В эту ночь Ричард добрался до отеля лишь в десять минут первого. Он позвонил домой, но номер был занят. Ричард пытался дозвониться пять раз на протяжении часа, но каждый раз телефон был занят. Он поговорил с оператором телефонной станции, и тот предположил, что на том конце просто плохо лежит трубка.

Во вторник утром Ричард вновь попытался дозвониться домой. Приняв душ, он тотчас же кинулся к телефону; обмотав вокруг себя полотенце, с мокрыми волосами он сел на кровать и набрал номер. Телефон довольно долго молчал, и Ричард уже был уверен, что номер, скорее всего, опять будет занят и обычные гудки не появятся. Но произошло Другое. Когда молчание затянулось настолько, что Ричард уже был готов положить трубку и перезвонить, на линии что-то дважды щелкнуло и в трубке раздался непрерывный гудок. Он вновь набрал номер – тот же результат. Длинная пауза, два щелчка и непрерывный гудок. Ричард позвонил оператору и попросил узнать, что с номером. Когда и тот не смог дозвониться, он связался с оператором Коннектикутской телефонной станции, который, перезвонив Ричарду, сообщил:

– Очень жаль, мистер Альби, но на линии поломка и она временно не отвечает.

– Но это мой номер! – воскликнул Ричард.

– Временно он не работает, – повторил оператор, – но поломку устранят. Перезвоните попозже.

Ричард повесил трубку, вытер голову полотенцем, оделся.

Он заказал завтрак, но через пять минут отменил заказ. Он не мог оставаться в номере, он слишком нервничал. Поломка на линии? Что это означает?

Через минуту он вышел из дома и принялся бесцельно бродить по улице. Он договорился встретиться со Страйкером и Хагеном на Колледж-стрит в одиннадцать тридцать, значит, ему нужно убить как-то три часа. Воздух был ясный и теплый. Рядом с гостиницей, в которой остановился Ричард, было разрушено старое здание, освободившее целый квартал города; теперь вокруг этого места выросли леса, словно виселицы над пустырем. Сквозь дым и пыль Ричард разглядел раздетых до пояса людей в защитных очках. Искры прыгали в этой бурлящей пыли, раздавался металлический стук молотков; до Ричарда доносилась возбужденная ругань старшего мастера.

Несколько минут Ричард как загипнотизированный смотрел на стройку. Один рабочий ритмично поднимал и опускал отбойный молоток: взмах и падение, вверх и вниз… Другой работал с тяжелой дрелью, под кожей на руках набухли мышцы. Периодически их окутывало облако пыли. На заднем плане маячил желтый подъемный кран, который переносил какие-то неразличимые отсюда материалы.

Во рту непонятно почему пересохло, и его затрясло. Ему показалось, что в глубине этого клубящегося тумана из пыли и дыма появляются языки пламени. Как будто он увидел маленький ад.

Он посмотрел на подъемный кран и увидел Билли Бентли, бегущего вдоль накрененной градусов на сорок стрелы желтого гиганта. "ЛОРЭЙН", – бегло прочитал Ричард черную надпись, мимо которой мчался Билли. Бентли добрался до самого края стрелы и, наплевав на земное притяжение, махал оттуда стоявшему внизу Ричарду.

Ричарда вырвало. Желудок резко сжался как раз перед тем, как он понял, что произойдет; теперь осталась только резкая, но постепенно проходящая боль в животе и розовые брызги на грязном тротуаре. Он отошел в сторону, оглянулся и увидел, как Билли Бентли ползет вниз по прикрепленному к крану кабелю.

Ричард повернулся и побежал, ощущая адское зловоние и слыша позади рычание, – Билли Бентли настигал его. Ричард завернул за угол и помчался вдоль улицы.

Вокруг него возник песчаный Провидено. За спиной все еще слышались шум и рев стройки. Билли Бентли вынырнул из дверного проема и двинулся, пересекая улицу, по направлению к Ричарду. В солнечном воздухе запахло смертью и гниением.

Ричард круто повернул назад и побежал прямо по мостовой в обратном направлении. Завыли гудки, закричал человек. Цвет светофора не изменился, и мимо Ричарда на огромной скорости неслись автомобили. Он боялся, что от слабости упадет прямо здесь, посреди мостовой, и будет раздавлен колесами машин.

Наконец Ричард выбрался на тротуар. Вдали на холме стоял университет Брауна. Казалось, город наполнился солнечным светом, пылью и дымом. Старомодные фонари выстроились вдоль холма и вели к университету. За ними в высоком чистом воздухе хранили свои тайны дома восемнадцатого века.

Билли прыгнул с подъемного крана с надписью "ЛОРЭЙН" и выскочил из ада – теперь ад был повсюду, и Ричард должен вернуться в Хэмпстед, в Гринбанк, на Бич-трэйл.

Он повернул к гостинице. Ричард видел Бич-трэйл, видел Дрожащие огни старого дома Сэйров, видел, как Лаура открывает дверь…

– Через пятнадцать минут я съезжаю, – сказал Ричард портье. – Пожалуйста, подготовьте счет.

Ричард забросил вещи в чемодан, захлопнул его, вышел из комнаты и нажал кнопку лифта. Он стоял в темном фиолетовом холле и слышал скрип тросов за большими металлическими дверями. Наконец над дверью загорелась лампочка, прозвенел звонок и перед ним распахнулись двери в просторный гроб. Запах, словно удар грузовика, чуть не придавил Ричарда к полу. В углу лифта, скрестив ноги, сидел Билли Бентли, на коленях у него лежала гитара. Он улыбнулся Ричарду светлой, грустной улыбкой. Казалось, что мясо буквально отваливается с его костей, но вид и поза Билли были такими естественными, что труп, сидящий на ковре лифта со скрещенными ногами, выглядел почти элегантно.

Ричард не мог зайти в этот двигающийся гроб. Если двери закроются, запах убьет его. Он поднял чемодан и подождал, пока двери вновь не закроются, что они послушно и сделали.

Затем он пошел к лестнице, спустился с десятого этажа и оказался в вестибюле.

***

В одиннадцать тридцать он сидел в машине на Колледж-стрит и ждал уже двадцать минут. Двери в машине были заперты, а на окнах подняты стекла. По радио выступал Рики Ли Джонс. Страйкер отсутствовал, и "кадиллака" поблизости не было видно. Из окна верхнего этажа выглядывал, опершись на локти, Билли Бентли. В двенадцать часов и Ричард, и Билли все еще находились на своих местах, но радиостанция уже передавала "Человека поэзии" Феба Сноу.

К часу дня Ричард невероятно проголодался и наполовину сошел с ума от напряжения; он должен ехать обратно в Коннектикут, но он не мог себе позволить уехать, не поговорив со Страйкером. Он выглянул в окно; в ответ Билли покачал головой.

В час тридцать на улице показался "кадиллак", открылась задняя дверь, Тоби Чамберс обежал машину и открыл дверь Страйкеру. На Страйкере были темные очки, сверкающие черные ботинки, серый костюм из изысканного мягкого материала и темно-серая рубашка с воротничком-стойкой. На этот раз во рту не торчала сигара. Он выглядел спокойным и располагающим к себе – Ричард понял, что он только что с ленча. Страйкер направился к машине Ричарда.

– Ну, поехали, – сказал он. – Теперь у меня есть время для ваших планов. Пошли внутрь и посмотрим, что вы там придумали.

– Я здесь уже больше двух часов, – ответил Ричард. – "Ну, поехали" – это все, что вы собирались мне сказать относительно этого?

Страйкер склонил голову и холодно взглянул на Ричарда.

– У меня появились неотложные дела. Я собирался только на одну встречу в ресторан, но вместо этого произошло пять или шесть. Так иногда бывает. Вы хотите, чтобы я поцеловал вам руку?

– Я хочу, чтобы вы поцеловали меня в задницу, Моррис, – произнес Ричард. – Я не могу более оставаться в Провиденсе. Я выхожу из этого дела прямо сейчас и уезжаю домой. Вы бы все равно не поняли почему, так что не буду обременять вас объяснениями.

Ричард открыл дверь машины, и в этот момент Страйкер произнес:

– Вы, видно, тронулись или что-то в этом роде. Тоби!

Тоби!

Тоби, прекратив беседу с Майком Хагеном, побежал через улицу. Страйкер отошел на середину мостовой и стоял со скучающим выражением лица.

– Я уезжаю, Тоби, и выхожу из дела, – пояснил Ричард. – Я беспокоюсь о жене и должен вернуться в Коннектикут.

Кроме того, я не могу больше выносить моего клиента. Он один из самых неприятных людей, которых я когда-либо встречал, и, как бы я ни хотел, я просто не могу работать для него. Я не выдержу еще одну неделю сидения в этих ресторанах и дым его сигары. До свидания.

– Мистер Страйкер может сделать так, что вы никогда не получите другую работу, – очень медленно проговорил Тоби. – Мистер Страйкер может даже решить, что вас стоит немного проучить. Смотрите. Я пытаюсь помочь вам, мистер Альби.

– Я намного более дисциплинированный, чем мистер Страйкер, – отрезал Ричард, – а теперь уйдите с дороги, Тоби.

Ричард сел в машину и захлопнул дверцу.

Это был вторник, семнадцатое июня, и около двух часов дня Ричард Альби выехал на шоссе, которое вело в соседний штат.

16

Поздно вечером Пэтси Макклауд сидела в старом кожаном кресле в гостиной Грема Вильямса. В руках она держала стакан, наполовину заполненный коктейлем, на поверхности которого плавали три кусочка тающего льда. Грем Вильямс в рубашке-хаки с погончиками и в янки-кепи расположился на тахте. Так же как и Пэтси, он немного вспотел. На столике между ними стояла бутылка бомбейского джина, рядом с которой выстроилась батарея пустых банок из-под тоника и пластиковое ведерко для льда, на четверть заполненное холодной водой.

Пэтси, сама не осознавая этого, оплакивала Леса более искренне, чем при его родителях или наедине с собой.

– Я никогда не говорила его родителям, что он избивал меня, – говорила она. – У меня был один, последний, большой, жирный шанс, но я не смогла использовать его.., не важно, насколько мерзко Ди повела себя со мной.., я не смогла рассказать ей. Почему, как ты думаешь, так получилось?

– Потому что ты – порядочный человек, – ответил Вильямс. Он отпил из стакана. – Может быть, потому, что это не имело бы никакого значения. Его мать подумала бы, что ты или врешь, или это заслужила. В любом случае совершенно очевидно, что родителям не очень-то приятно узнавать такие вещи про своих детей. Они предпочитают держаться того, что им известно.

– Это бы не имело значения, ты прав, – подтвердила Пэтси. – Она никогда не понимала кем был Лес.., я имею в виду, что она никогда не понимала, что произошло с ним после того, как он покинул родительский дом. Она не понимала его успеха, и она бы даже не заметила, как это изменило его личность. У тебя когда-нибудь были дети, Грем?

– Никогда. – Он улыбнулся.

– Почему ты так улыбаешься? О, я знаю. Потому что я забыла. Ты говорил мне раньше. Мы – последние в наших семьях. По крайней мере, пока не родится ребенок Ричарда.

Пэтси оглядела комнату.

– У тебя нет магнитофона или плеера, Грем? Я бы с удовольствием послушала музыку. Разве тебе не нравится слушать музыку?

– У меня есть радио. – Он встал, пересек комнату и включил его. Он нашел танцевальную музыку, биг-бэнд наигрывал что-то похожее на "Комнату роз" или "Там есть маленький отель"; мелодия звучала мягко и нежно.

– – О, как мило! – Она постукивала одетыми в колготки ногами. – Еще немного, и я попрошу тебя потанцевать со мной, Грем. Тебе лучше быть готовым к этому.

– Почту за честь.

– Знаешь, когда я решила, что ты хороший парень? Это было в ту ужасную ночь, когда Лес размахивал пистолетом.

Я увидела, как ты заслонил Табби. Господи, подумала я, это так прекрасно. Он мог бы убить тебя.

– Большинство людей поступили бы так же. – Грем подошел к столику, налил немного джина и немного тоника в ее стакан. Он погрузил руку в ведерко для льда и, вытащив три полурастаявших кубика, бросил их в стакан Пэтси.

– Вот как ты думаешь? – улыбнулась она. – Здесь, дорогой, ты ошибаешься. Ты так считаешь, потому что ты один из хороших парней. Знаешь, о чем я потом подумала? Я подумала о том, что там были трое мужиков, и мой оказался самым плохим.

– Он просто был пьяницей, – сказал Грем.

– Грем, старина, давай смотреть фактам в лицо: он был наихудшим. Но когда рядом были его родители, я вспомнила некоторые мелочи о нем, и знаешь, иногда мне интересно: мог ли у нас появиться шанс и могло ли все сложиться иначе, понимаешь?

Пэтси рассказывала о Лесе эмоционально, иногда с грустью, иногда раздраженно, иногда с негодованием и обидой. Она продолжала пить, и Грем периодически наполнял ее стакан бомбейским джином. Один или два раза она чуть было не расплакалась. Грем Вильямс был не против этого, он хотел, чтобы она рассказывала обо всем, что приходит ей в голову. Он бы выслушал все с такой же серьезностью и добрым юмором. Он понимал, что очень часто женщины, особенно такие женщины, как Пэтси, тяжело переносят то, что их не воспринимают серьезно. И, может быть, в этом крылась основная ошибка ее брака: Лес Макклауд настолько серьезно воспринимал себя, что на долю его жены не оставалось никакой серьезности.

ГЛАВА III

ЦИВИЛИЗАЦИЯ И ЕЕ НЕУДОБСТВА

1

Шесть недель спустя после того, как произошла утечка ДРК-16 с секретного завода "Телпро" в Вудвилле, город Хэмпстед отличался от того города, каким он был до семнадцатого мая, – появившиеся изменения еще не были настолько огромными, насколько могли бы уже быть, но все-таки ничто не оставалось прежним. В кошмарах Ричарда Альби Билли Бентли находился уже внутри дома, он разбил несколько окон и собирался поломать кое-какую мебель, прежде чем перейти к большим разрушениям. В Хэмпстеде дела обстояли по-разному. Отдыхающие все еще приходили и на Грейвсенд-бич и на Саутел-бич, все еще проводились теннисные матчи, и игроки потели, бегая вдоль частных кортов и кортов Рэкет клуба. Люди все еще шумели и толпились на платформах станции Риверфронт, и поезда в 7.54 и в 8.24 уносили их в Нью-Йорк; в одиннадцать утра по воскресеньям хэмпстедские завсегдатаи сидели на палубе саутвильского Загородного. клуба и, потягивая любимую "Кровавую Мэри", глядели на плывущие вдалеке яхты и на кувыркающихся в прибое серфингистов. Но многие родители уже запирали детей на ночь в их комнатах – за те пять дней, что Ричард Альби провел в Провиденсе, в Лонг-Айленд-Саунд утопились четырнадцатилетний мальчик из Хэмпстеда, семилетний мальчик из Хиллхэвена и двенадцатилетняя девочка из Олд-Сарума.

К этому времени произошло четыре убийства, одно – уже после убийства Бобби Фрица. Женщины, остающиеся одни в доме, стали очень осторожно открывать двери, спрашивая, кто пришел; шоферы, развозящие молоко, и разносчики почты теперь часто даже не звонили в двери хэмпстедских домов – они просовывали продукты и газеты в квадратное отверстие во входных дверях, громко стучали и уходили. Никто теперь даже не отваживался в одиночку гулять, предпочитали прохаживаться вдвоем или группками по три человека. Иногда посреди Мэйн-стрит можно было увидеть стройную, элегантную женщину, которая внезапно начинала рыдать; и вы не могли понять, то ли она находится в разгаре бракоразводного процесса, то ли кто-то из ее детей отправился в плавание, из которого уже не возвращаются, то ли просто ей уже не под силу выносить все хэмпстедские волнения.

Да, все еще проходили теннисные матчи и собирались по воскресеньям в Загородном клубе на ленч завсегдатаи; и люди ходили к Гринблату и в Гранд-Юнион и покупали пиво, запасные шпангоуты и брикеты древесного угля так, словно шло самое обыкновенное лето. Но теперь разговоры на теннисных кортах и в клубе были скорее посвящены смертям и самоубийствам, нежели Уимблдонскому турниру, рынку ценных бумаг и колледжам, в которые должны были отправиться дети, – близилась осень. Теперь разговоры велись о том, насколько быстро вы сможете выбраться из Хэмпстеда и сможете ли вы продать ваш особняк с тремя акрами леса, отстроенный шестьдесят пять лет назад в колониальном стиле и заложенный более двадцати лет назад. Но иногда беседа перескакивала на совершенно загадочные вещи, которые никто не понимал и, более того, не хотел понимать. Арчи Монаген пытался намекнуть своему адвокату и одновременно партнеру по гольфу Тому Флину, что вскоре после аварии Леса Макклауда на шоссе 1-95 ему показалось, что он чувствует странный запах, исходящий от тех самых кустов, которые так беспокоили Леса.

Ронни Ригли могла бы ответить на вопросы о продаже этих домов с тремя акрами земли: если быть до конца откровенной, то стоимость дома в Хэмпстеде не превышала сейчас цены коробки крекеров, но продать любой из них совершенно невозможно. С тех пор как было обнаружено четвертое тело и произошли самоубийства всех этих детей, их даже нельзя сдать в аренду.

Грем Вильямс заметил объявление "Продается" на лужайке Эвелин Хугхарт, но он ни разу не видел ни Ронни, ни другого агента по продаже недвижимости, демонстрирующих панораму около хугхартовского дома; вместо этого в один прекрасный день он увидел на Бич-трэйл грузовой фургон и Эвелин, наблюдающую за рабочими, которые выносили мебель из ее дома.

– Ты нашла покупателя, Эви? – спросил он.

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, тем не менее я уезжаю в Виргинию. Я больше не чувствую себя спокойно в Хэмпстеде, – она, обернувшись, посмотрела на дом, где было видно, как за входной дверью рабочий укладывает картины в рамах. – Вы понимаете меня, мистер Вильямс?

– Прекрасно понимаю, – подтвердил Грем.

Он знал, что так поступает не она одна. Как и Черным Летом 1873 года, многие просто уезжали отсюда. Одни вдруг решали пораньше отправиться в отпуск, другие неожиданно вспоминали, что давно хотели показать детям Дымные Горы или что те же дети уже полтора года не видели своих дедушек и бабушек. Теперь в каждом из кварталов уже был пустующий дом, иногда на нем было помещено объявление о продаже, иногда – нет. Грем был готов поспорить, что к августу в каждом квартале будет три или четыре пустых дома, и людей не будет волновать, купят их или нет, – они просто захотят убраться подальше от этого места.

Эвелин Хугхарт внимательно смотрела на него, золотисто-медовая загорелая кожа казалась бледной, в глазах застыло странное выражение, которого не должно быть у такой красивой женщины, как Эвелин Хугхарт.

– Хотелось бы знать, что вы обо всем этом думаете, – сказала она.

– Я думаю, что это дело рук только одного убийцы, – ответил он, считая, что ее интересует именно это. В Хэмпстеде многие люди предполагали, что Гарри Старбек совершил первые два преступления, а две следующие жертвы убиты каким-то "подражателем".

– Я не это имею в виду, мистер Вильямс. Вы заметили, что в Хэмпстеде не видно больше птиц, во всяком случае живых птиц? Они все похожи на этих, – носком ноги она показала на кучку перьев, валяющуюся в канаве на другой стороне улицы. В десяти метрах от нее лежала другая мертвая птица. – И знаете, кого еще вы больше никогда не увидите в этом городе? Кошек и собак. Их больше нет. Все собаки убежали, кошки просто исчезли.., может, они все тоже убежали отсюда. Что вы думаете?

– Это загадка, Эви. Я думаю, этих птиц просто уничтожили кошки.

– И в то же время вы прекрасно понимаете, почему я уезжаю из города. Я повторю. Интересно было бы знать, что вы думаете?

– Единственное, что я знаю, это что нечто подобное уже происходило когда-то раньше – примерно лет сто назад; население города уменьшилось наполовину.

– Сто лет назад, – ему послышалось какое-то отвращение в ее голосе. – Сто лет назад люди слышали такие вещи, которых не должны были бы слышать?

Он поднял брови, не понимая, куда она клонит, а Эви продолжала:

– Или видели вещи, которых не должны были видеть?

Разрешите поделиться с вами кое-какой информацией, мистер Вильямс. В этом городе есть люди, неплохо разбирающиеся в электронном оборудовании. Существуют приборы, которые могут записывать голоса, а потом с помощью дистанционного управления вновь прослушивать их. Эти приборы могут записывать и воспроизводить голоса так, словно они звучат прямо рядом с вами, в соседней комнате, мистер Вильямс. И я думаю, они умеют проделывать такие же штучки с изображением. Мистер Вильямс.., не просто голоса, но и изображение! Движущееся изображение! Проецируемое прямо в вашу спальню! Не похоже ли это на то, что наши "друзья" в Москве хотели бы испытать на нас, мистер Вильямс?

Так политическая деятельность мужа и его взгляд на события на Бич-трэйл подействовали на Эви Хугхарт.

– Доктор Хугхарт объяснил мне многое, – продолжала она. – Они просто пробуют на мне свою технику, правда?

Я для них подопытная свинка. Они испытывают какие-то лучи. Или направленное излучение – как там вы его называете? Вы один из их полковников, да? Вот какими они обычно бывают, не так ли, особенно высокопоставленные!

Эвелин Хугхарт что-то услышала, подумала, что что-то видит, и с тех пор ее сознание восприняло эту навязчивую идею.

– Вы должны оставить в покое наших кошек и собак, – проговорила она и, повернувшись, побежала по направлению к дому.

***

"МАССОВЫЕ УБИЙСТВА В КОННЕКТИКУТЕ" – гласил заголовок в "Нью-Йорк пост" после четвертого убийства, а "Нью-Йорк тайме" вопрошала: "ХЭМПСТЕД: ПРОКЛЯТИЕ БОГАТСТВА?"

Именно эту вторую статью на установке "Телпро" в Монтане читали на экранах компьютеров Тед Вайс и Билл Пирс.

13-9"Телпро" платила за доступ к материалам "Тайме" и за телеграфную службу, чтобы как-то разнообразить их изоляцию.

– Мы должны рассказать, – заявил Пирс, и Вайс согласился, но одного он не понимал: сообщение в "Тайме" об утопившихся детях, похоже, совершенно не связано с действием ДРК-16.

Хэмпстед был, казалось, проклят, и не только потому, что престиж города был потерян; то, что там происходило, походило на почти библейские потрясения. Тревоги Хэмпстеда вышли за рамки обычного страха о собственной безопасности или параноической подозрительности к незнакомым людям, которые вошли в привычку, – они превратились в тревогу души. Казалось, что город карает сам себя, словно сумасшедший, который убил и изувечил четырех человек, был создан какими-то самыми глубинными и самыми тайными побуждениями Хэмпстеда, – и это было наказанием за богатство. Богатство, да. Наказанием за нечестное, не праведное богатство.

Жители Хэмпстеда, которые двадцать второго июня не пошли в церковь, могли увидеть интересное зрелище: съемочная группа медленно ехала по середине Саутвил-роад, транслируя репортаж корреспондента Си-Би-Эс в студию Нью-Йорка. Хэмпстед и его страшные волнения – вот о чем рассказывал Чарльз Куралт в "Санди морнинг". Корреспондент в очках с толстыми стеклами выглядел одновременно и очень доброжелательно, и взволнованно. Он вышел на Саутвил-бич и, глядя через плечо на спокойно плещущуюся воду, произнес:

– В этом месте встретили смерть Томас и Мартин О'Хара и девять других детей – здесь, на этом уютном берегу.

А наверху, на Блуфиш-хилл, в доме стоимостью триста тысяч долларов, буквально в ста ярдах от того места, где снимается наш репортаж, погибла Эстер Гудолл, вторая жертва массового убийства в этом городе. Смерть не выбирает людей, ей все равно, какое положение они занимают. И сейчас здесь, в Хэмпстеде, Коннектикут, всех волнует, почему все складывается так ужасно, почему страшные сны становятся трагической явью.

Еще один взгляд на тихо подкатывающийся прибой.

– Двигайся на меня, Чарльз.

2

Через день после того, как репортер Си-Би-Эс предположил, что Хэмпстед заслужил все неприятности, потому что это богатый город, Сара Спрай в шесть вечера все еще работала в редакции, пытаясь написать статью для "Газеты".

Сара хотела назвать эту заметку "Страницы раздумий" и намеревалась продемонстрировать, что действительно много думала над происшедшим. Она видела передачу "Санди морнинг" – передачу, которую весьма уважала. К сожалению, у Сары возникли сложности с обычными бессознательными действиями: она хотела изложить на бумаге определенные идеи, но привычная, не требующая усилий связь между сознанием Сары и ее пишущей машинкой на этот раз подвела.

Обдумывая фразу, что обычно заставляло ее сконцентрироваться, она автоматически застучала по клавишам пишущей машинки, но спустя несколько минут увидела, что большая часть текста выглядит так, словно она пребывала в лунатическом состоянии: напечатано было совсем не то, что она хотела. Первый абзац звучал так:

"Получаем ли мы отказ от Оригона ? Этта позорный риззулътат отсутствия контроля за звездами и девушками. Так много разных слоняются взад и вперед дикломируя стихи про чуму перед пьяным взором садовника Роберта Фрица. Лесная ветьма снова устрашала и сомневалась".

Сара взглянула на эти строки: какое-то мгновение она видела в них те предложения, которые, ей казалось, она печатала, но уже в следующую секунду перед ней всплыла ужасная белиберда, которую она напечатала в действительности. Сара потрясла головой – как будто туман стоит в глазах. Она вновь попробовала печатать, ее пальцы начали выстукивать "Теперь мы должны плыть против течения вины, которую…" Сара поднесла страницу к глазам:

«Голые пловцы над плыть ротив, говоря которые…»

***

Она отдернула пальцы от пишущей машинки.

***

Сара Хендерсон Спрай никогда не думала о том, чтобы стать журналистом, ведущим колонку слухов и светских новостей. И несмотря на это, именно так воспринимало ее большинство читателей, хотя "Что Сара видела" было только маленькой частью ее обязанностей в "Газете". Она редактировала и готовила макет для второй половины газеты, она писала об открытии художественных выставок, о спектаклях, поставленных в театре Хэмпстеда и театре Глена, и она все еще делала основные репортажи – то, что было ее первоначальной работой в "Газете", когда Сара Хендерсон закончила Патчинский университет. Репортажи и только репортажи – вот то, чем она хотела заниматься. Желание понять, как все происходит, было у нее в крови. "Газета" превратилась в ее дом, и она никогда не хотела ничего другого, кроме того, что она ей давала.

Конечно, благодаря "Газете" произошло ее первое столкновение с трагедией. Ей тогда исполнилось двадцать пять, и как самого молодого сотрудника ее послали в 1952 году в саутвильский Загородный клуб сделать репортаж о самоубийстве Джона Сэйра. Она захватила фотоаппарат и записную книжку. Когда она появилась на берегу за зданием клуба, там все еще лежало тело мистера Сэйра. Сара сделала снимки полицейского, официанта, обнаружившего труп, Бонни Сэйр и Грема Вильямса и, наконец, уняв спазмы, сжимающие желудок, сфотографировала мертвого адвоката. Джой Клетцки, по прозвищу Гвоздь, потому что до того, как стать полицейским, он двадцать лет проработал плотником, стоял неподалеку на берегу, положив руки на большой толстый живот, и рассказывал о мальчике, которого звали Джон Рэй, мальчике, который утонул на этом месте четыре дня назад… Клетцки было шестьдесят три года, через два года он ушел на пенсию, а через три покончил с собой. Череп Джона Сэйра раскололся, мозги вытекли на землю, лицо почернело. Сара сделала фотографию, потому что этого требовал редактор, но ей не хотелось даже смотреть на него. Она обошла тело, чтобы поговорить с Бонни Сэйр, которую поддерживал Грем Вильямс. Ночь была жаркой и влажной. На рубашке Вильямса под мышками выступили огромные пятна пота.

– Не сейчас, Сара, – мягко сказал он и этим заслужил ее уважение. А потом вызвал даже некоторое расположение, сказав:

– Завтра мы, наверное, пойдем в офис Джона. Может быть, вы могли бы встретиться там с нами? Бонни не в состоянии сейчас о чем-нибудь говорить.

И она пошла в офис и в телефонной книжке записала имена: Принц Грин, Бейтс Крелл.

Работы в газете становилось все больше, и роль Сары в деятельности округа Патчин становилась все более важной – Сара была целеустремленной и полностью преданной своему делу. Когда бывала закончена работа в "Газете", она охотно посещала встречи женщин-специалистов, работающих в газетах и журналах, вечеринки, посвященные созданию какого-либо фонда, и благотворительные балы… Дело в том, что за те тридцать лет, что прошли с того момента, когда она пыталась сфотографировать тело Джона Сэйра, Сара стала обязательной частью социальной и профессиональной жизни округа Патчин.

Она отодвинула от себя машинку, еще раз пробежала глазами напечатанную чепуху и вздрогнула. "Голые пловцы" – эти слова вновь бросились ей в глаза. Она видела маленьких О'Хара так, словно знала их. Томас улыбался, а крошка Мартин сердито хмурился, волнуясь из-за очередных перипетий "Звездных войн". Сара подошла к одному из столов, стоящих в офисе "Газеты", и взяла обычный карандаш и бумагу.

– Спокойной ночи, миссис Спрай, – попрощался Ларри, журналист, который уходил домой, и отдал ей позвякивающую связку ключей. – Вы последняя остались сейчас… проверьте, когда будете запирать.

– Я не забуду, Ларри, – ответила она. – Спокойной ночи.

Ларри вышел, открыв входную дверь, на Мэйн-стрит, и Сара оглядела пустой офис. Она задумчиво постукивала карандашом по столу. Что-то произошло с ней.., что-то произошло с целым городом, но странное состояние, охватившее ее, может стать инструментом, который поможет определить, что же действительно нанесло удар Хэмпстеду.

"Неразборчивая писанина, – написала она на бумаге или, во всяком случае, надеялась, что написала. – Похоже на дислексию.

Что могло бы послужить причиной этого? Другие симптомы: тяжелая голова, звон в ушах – у некоторых раздваивается зрение. Усталость. Эта болезнь общая для всего города. Расстройство функций мозга ?

Солнечные пятна ?

Ядерная утечка – лучевая болезнь ?

Химическое воздействие?

Распространение химикатов, возможно, в результате дорожной аварии?"

Она еще раз проглядела перечень, который набросала на листке, кивнула и, проведя под ним две толстые жирные линии, набросала вторую колонку:

"Что знаем о предыдущей истории – истории города.

Предыдущие массовые убийства. Было ли такое?

Предыдущие самоубийства детей. Были ли?

Необходимы связи, а также сведения по м.у, и д.с.".

Сара поднесла листок к самому лицу и внимательно перечитала каждое написанное слово. Вместо "массовых убийств" получились "маковые убийства". Она исправила предложение. Все остальное выглядело именно так, как она и хотела написать, что лишний раз подтверждало, что письмо от руки и в более медленном темпе в большинстве случаев решает проблему.

Она решила потратить немного времени, чтобы проверить еще раз второй столбец; это было характерно для нее: если что-то не получалось, она умела сконцентрироваться на чем-нибудь еще, до тех пор пока то, что она хотела сказать, не складывалось само по себе. Сара очень внимательно приглядывалась к вещам – это было принципом ее жизни. И сегодня вечером ей повезло: газета, в которой она работала, издавалась в Хэмпстеде с 1875 года; тогда она имела вид маленькой двухстраничной брошюрки, а до того вообще представляла собой большой лист бумаги, на котором текст печатался только на одной стороне. (В 1873-м и 1874-м в Хэмпстеде вообще не издавались никакие газеты, но Сара не знала об этом.) Ранние издания, начиная с номера, вышедшего 3 января 1965 года, копировались на микропленку.

В 1968 году старый наборщик по имени Билл Биксби в качестве личной инициативы начал составление гигантского рукописного указателя всех выпусков "Газеты". Биксби работал по ночам, уик-эндам и выходным – по-видимому, это стало основным делом его жизни. Даже после того как наборщик вышел на пенсию, он все равно продолжал каждый день приходить в редакцию, чтобы работать над указателем.

Он очень гордился тем, что создал. Сара вспомнила, как однажды он сказал ей, что в этом указателе собраны такие сведения о Хэмпстеде, о которых никогда не знала ни она, ни Стен Блокетт; и действительно, в указателе рассказывалось о Хэмпстеде несравнимо больше, чем рассказывалось о нем в самой "Газете".

В настоящее время существовало две копии указателя Биксби: одна находилась в Хиллхэвене в Историческом обществе Патчина, а вторая в редакции, в комнате с микропленками, на полке над проектором.

Указатель в редакции называли просто "Биксби". И если журналисту нужно было сделать статью о необходимости сохранения болотистых местностей и о том, как городские власти относятся к проблемам осушения, Блокетт советовал ему "заглянуть в Биксби". Старый наборщик заслуживал доверия.

Сара прошла в комнату, расположенную в дальнем конце здания, включила свет и сняла с полки тяжелый том "Биксби". Она положила его на стол и листала до тех пор, пока не добралась до буквы "У". Перевернув еще несколько страниц, она наконец нашла столбец с заголовком "Убийства".

Сара окинула его взглядом, поначалу он показался ей длиннее, чем она ожидала, но тут Сара обнаружила, что большинство статей в основном имеют отношение к трем датам.

Первая группа рассказывала о событиях 1898 года, вторая – о происшествиях осени 1924-го, третья приходилась на сентябрь 1952 года.

Видимо, это был "вклад" Биксби в историю города, потому что в 1952 году в Хэмпстеде не было никаких убийств.

Иногда старый наборщик использовал указатель, чтобы сделать некоторые заключения, которых никогда не делала газета. Если, например, вы просматривали раздел "Фонды, незаконное присвоение…", то приводилась ссылка на статью о начале работ по расширению шоссе номер 7, в которой рассказывалось о том, в какую кругленькую сумму обошлось городу строительство. Вторая ссылка указывала на заметку, повествующую о том, что строятся новые трибуны на крытом стадионе на Рекс-роад. В обеих статьях фигурировало одно и то же имя подрядчика и упоминалось, что он приходится братом известному члену городского управления. Далее еще один указатель приводил к маленькому сообщению светской хроники, в котором рассказывалось, что этот член городского управления недавно за триста тысяч долларов приобрел новый особняк. Это и был тот вид непрямых комментариев, благодаря которым "Биксби" содержал больше данных о жизни Хэмпстеда, чем сама газета.

Сара поставила в проектор катушку микрофильма. Она прокручивала ее до тех пор, пока не увидела первую полосу первого выпуска "Хэмпстедской газеты", затем сфокусировала изображение так, чтобы можно было различить даты, не напрягая зрение и не прищуриваясь, после чего начала листать страницы, пока не дошла до 1898 года.

"Житель Хэмпстеда обвиняется в смертях в Вудвилле", прочла она. Тремя номерами позже была опубликована статья под заголовком "Тайная жизнь Грина: разврат после семинарии". И шестью месяцами позднее – "Грин приговорен".

Из помещенных в газетах статей следовало, что Робертсон Грин совершал убийства проституток в Норрингтоне и Вудвилле.

Следующая статья касалась фермера, жившего на окраине Олд-Сарума и зарубившего топором свою жену. Сара не стала делать заметки об этом случае; она извлекла катушку из проектора и вставила следующую. Теперь она перенеслась в лето 1924 года. "Газета" изменилась, стала больше, и шрифт читался значительно легче. На первой странице по-прежнему публиковалось много рекламы и объявлений, но уже появились фотографии и рисунки.

В экземпляре, включенном Биксби в указатель, на первой странице были напечатаны фотографии женщин – трех женщин, найденных мертвыми на болотистом западном берегу реки Наухэ, Тен в первую неделю лета. "Волна смертей продолжается" – гласили крупные черные буквы заголовка статьи, помещенной в номере газеты от 21 июня 1924 года.

"Другая жертва?" – вопрошал заголовок от 10 июля, и под ним помещалась фотография женщины по имени миссис Делл Клейбрук. Миссис Клейбрук исчезла из своего дома вечером 8 июля. "И еще одна?" – опять волновалась "Газета" от 21 июля. Под заголовком была напечатана фотография дерзкого, с пренебрежительно вздернутым носом лица миссис Артур Флетчер, которая также исчезла из дома, в то время как ее муж находился в Нью-Йорке. "Шестая жертва?" – спрашивала "Газета" у читателей 9 августа. Миссис Клейбрук и миссис Флетчер все еще числились в пропавших без вести, когда Гораций Вест, вернувшись домой из поездки на мельницу на Фолл-Ривер, обнаружил необъяснимое исчезновение жены Дейзи. Два дня спустя Дейзи Вест все еще отсутствовала, и мистер Вест, явившись в полицейский участок, обвинил начальника полиции Клетцки в бездействии. Начальник полиции Клетцки был вынужден применить к крайне возбужденному мистеру Весту меры физического воздействия. Ни один из участников конфликта не возбудил судебного дела против другого.

Следующая включенная в указатель статья совершенно сбивала с толку, так как она не имела ничего общего с убийствами. Это было небольшое сообщение на шестнадцатой странице относительно конфискации рыболовного судна, принадлежащего мистеру Бейтсу Креллу. Совершенно очевидно, что мистер Крелл покинул Хэмпстед весьма внезапно; как намекала статья, как раз перед тем как кредиторы собирались упрятать его в тюрьму.

"Бейтс Крелл? – подумала Сара. – Так, так…" Давал ли Биксби понять, что Крелл был последней жертвой неизвестного убийцы 1924 года? Сара полагала, что так оно и было, но она никак не могла понять, почему имя этого незадачливого рыбака казалось ей таким знакомым.

Когда Сара добралась до номеров газеты за 1952 год, включенных Биксби в указатель, она обнаружила свою первую серьезную статью, написанную для "Газеты": "Джон Сэйр покончил с собой". Здесь же были две фотографии, сделанные ею в тот ужасный день: рыдающая Бонни Сэйр, закрывшая лицо затянутыми в перчатки руками, и задний двор Загородного клуба – небольшая полоска комфортабельно оборудованного пляжа.

Да, все так! Но при чем здесь убийство? Эта статья, без всякого сомнения, должна находиться в разделе "Самоубийства". В "Биксби" так много разделов, почему же он поместил этот совершенно ясный случай под рубрикой "Убийства"?

Никто никогда не предполагал, что кто-то, кроме самого Джона Сэйра, лишил его жизни. Сара машинально перелистала страницы, дошла до раздела "Самоубийства" и проверила даты – так и есть, здесь она и находилась, эта статья.

Она взглянула на сделанные заметки. На левой стороне желтого листка отдельно от более подробных описаний ее рукой было написано:

"1898, Р. Грин.

1924, второй случай массовых убийств,

(исчез Б. Крелл)".

Теперь она добавила:

«1952, Дж. Сэйр (?)».

И под этим:

«1980, Фрайдгуд, Гудолл и др.».

И, глядя на эти краткие заметки, она вспомнила… Она вспомнила, как стояла в офисе Джона Сэйра, а его жена и секретарша в это время рыдали в объятиях друг друга; она вспомнила, как подошла вместе с Гремом Вильямсом к столу адвоката и они увидели нацарапанные в блокноте фамилии: Грин и Крелл. Рассказывала ли она об этом старому Биксби, расспрашивала ли его об этих людях? Сара не могла припомнить, но, во всяком случае, Биксби поместил их в указателе вместе. Убийца проституток, сбежавший из города рыбак (возможно, убитый) и респектабельный адвокат – какая связь может быть между ними? И какая связь может существовать между ними и событиями, происходящими в Хэмпстеде в 1980 году?

Сара обвела имена и даты кружками и выпрямилась в кресле перед проектором. Она заметила, что между каждым из инцидентов прошло приблизительно тридцать лет. За исключением периода 1950 – 1952 годов, каждые тридцать лет в Хэмпстеде возникала серия убийств. Да нет, не совсем так, поправила она себя, ведь Грин совершал убийства в Норрингтоне. Таким образом, убийства вблизи Хэмпстеда или в самом Хэмпстеде случались на протяжении жизни каждого поколения.

Вдруг редакция "Газеты" показалась журналистке темной и холодной. Она выключила проектор. Сара уже знала, что, сколько бы она ни изучала прошлое, эта ситуация будет повторяться и повторяться до бесконечности, вплоть до тех времен, когда люди еще не населяли Коннектикутское побережье, когда звери вдруг теряли разум и бросались друг на друга: медведь – на медведя, волк – на волка, и так каждые тридцать лет.

Саре захотелось спрятаться – это была ее первая инстинктивная реакция на сделанное открытие. Выключить свет, забиться в укромный уголок и сидеть там, скорчившись, до тех пор пока она не сможет безопасно выйти наружу. Но, будучи Сарой Спрай, вместо этого она протянула руку к телефону.

3

В то самое время, когда Сара Спрай пыталась дотянуться до телефона, то есть после семи часов вечера, мужчина, не по сезону облаченный в пальто и твидовую шляпу, вынырнул из порнотеатра на Сорок второй Западной улице Нью-Йорка. Он огляделся и двинулся в восточном направлении к Америка-авеню. Руки он засунул глубоко в карманы, но видневшиеся из-под обшлагов рукавов белые полоски свидетельствовали о том, что руки забинтованы. Его лицо также было покрыто бинтами. Когда ему показалось, что он привлек внимание одного из уличных завсегдатаев – одной из тех небезопасных личностей, что проводят целые дни на Сорок второй улице, – мужчина спрятался за спину крашеной блондинки в облегающих атласных шортах. Она шепнула ему: "Пойдем со мной? Пойдем?", и он скользнул в здание, когда-то бывшее кинотеатром.

В большинстве маленьких и больших городов забинтованный с ног до головы джентльмен, напоминающий Клода Рейнса из "Человека-невидимки" и одетый в середине июня в пальто и шляпу, совершенно справедливо привлек бы к себе внимание окружающих; в большинстве маленьких и больших городов вокруг такого человека зазвучали бы вопросы и насмешки, на него бросали бы любопытные взгляды и показывали пальцем. Но здесь была Сорок вторая улица, и большинство из тех, кто видел Лео Фрайдгуда, гоняющегося за сексуальными приключениями, принимали его просто за еще одного сумасшедшего. Лео, которого в округе Патчин назвали бы "перестраховщиком", понимал, что слоняться в таком виде в одном из самых неспокойных районов Нью-Йорка – дело опасное. Но он совершенно справедливо рассуждал, что его таинственный и самоуверенный облик создает определенную безопасность, тогда как таинственный и испуганный вид только увеличивает вероятность нападения. Конечно, если по какой-то причине бинты спадут, ему придет конец. Такая возможность существовала, и это заставляло его двигаться осторожно, крадучись, тайком поглядывая по сторонам. Но лучшим оружием оставались все же высокомерие и надменность. Здесь отлично усвоили: если ты можешь заплатить за то, чего желаешь, то оно твое.

Кроме всего прочего, он просто не мог уйти. Лео Фрайдгуд всегда был болезненно любопытен, особенно если дело касалось сексуальных сцен. Наиболее сильное сексуальное удовольствие он получал, наблюдая или воображая любовные акты между другими людьми. Даже во время близости со Стоуни он представлял ее вместе с другими мужчинами, с которыми сам же и побуждал ее встречаться. Он вкрадчиво, но настойчиво подталкивал ее к этим встречам, хотя никогда прямо об этом не говорил. Со смертью Стоуни он решил, что его сексуальная жизнь тоже умерла. Лео до сих пор переживал унижение, причиненное ему Томми Турком. Это унижение казалось могильной плитой, придавившей всю его сексуальную жизнь. Обнаруженные на теле белые пятна, их медленный, но неумолимый рост также вносили свой вклад в угасание желания, но странным и извращенным образом: чем больше белые пятна покрывали его тело, тем более навязчивой становилась проблема пола. Лео не мог больше действовать, но действия всегда имели для него второстепенное значение. Лео полностью порвал с "Телпро" и генералом Ходжесом – никто в "Телпро" не знал, что с ним произошло, – но порвать с глубоко запрятанными фантазиями оказалось невозможным. Это и привело его сюда, на Сорок вторую улицу.

Лео проскользнул незамеченным мимо ряда будок, демонстрирующих каждые две минуты за четверть доллара фрагменты порнографических фильмов, и протянул пятидолларовую банкноту лысому человеку, сидящему в кабинке кассы. Тот вернул ему его пять долларов, разменянные по двадцать пять центов. Лео нырнул в маленькую темную комнату, где потратил доллар, наблюдая за тем, как четыре школьницы старших классов насилуют костлявого темноволосого мужчину с резко выраженным изгибом пениса. Затем он вышел оттуда и отправился на задворки старого театра, где под аркой виднелась надпись: "Обнаженные живые девушки – 25 центов". Ряд дверей, напоминающих стенные шкафы, тесно прилегающие один к другому, образовали полукруг. Лео открыл дверь, над которой не светилась красная лампочка, шагнул в темноту и вложил четверть доллара в щель. Металлический диск внутри кабины поднялся вверх.

Лео увидел перед собой круглое, хорошо освещенное помещение: на полу была расстелена искусственная тигровая шкура, в дальнем углу стояла софа из пластика. По сторонам этого круга располагалась серия таких же дискообразных окон, как и то, в которое смотрел он. Примерно на половине из них были подняты металлические ставни. Мужские лица, выглядывающие из этих окон, напоминали портреты обитателей ада – казалось, они покрыты блестящей красной краской. Все лица были повернуты в сторону женщины, которая танцевала под песню Брюса Спрингстина в центре круглого пространства. Это была красивая пуэрториканка. Лео рассмотрел ее, когда она обернулась и, вскинув вверх копну густых волос, стала приближаться к его окну. В окне прямо напротив Лео, высунув извивающийся язык, безумно скалился огромный негр. Девушка взглянула на Лео и, казалось, не заметила бинтов; по крайней мере, отсутствующее, почти мрачное лицо не изменило выражения – ни морщинки на чистом лбу, ни следа интереса в глазах. Она резко повела правым плечом, подняла вверх правую руку, маленькая коричневая грудь дрогнула, и великолепное тело, медленно поворачиваясь, двинулось вдоль круга. Лео разглядывал гибкую спину, аккуратный круглый зад, стройные бедра.

Когда металлический экран начал опускаться, он быстро бросил в щель еще четверть цента.

Девушка неспешно двигалась вдоль круга, она изгибалась, словно кошка, пытающаяся пролезть под низким забором. Лео еле дышал, почти что впал в транс: он представлял девушку, бесспорно проститутку и, возможно, наркоманку, в объятиях мужчины, извивающуюся и трепещущую, ее покачивающийся зад и стройные ноги, сплетенные вокруг мужского тела. Лео заплатил еще за один сеанс, и когда пуэрториканка улеглась на меховой ковер, а ее сменила высокая рыжая американка, он натянул поглубже твидовую шляпу, приподнял воротник пальто и вышел, пройдя мимов рядов кабинок.

– Секс-шоу, секс-шоу, – прошептал ему на ухо чернокожий человек в тот момент, когда он вышел из здания и повернул на запад.

Что ж, он как раз подумывал об этом. Лео быстро двинулся вниз по улице. Теперь он слышал, как какой-то негр кричал ему вслед: "Эй, мумия, постой, мумия".

Лео направился в клуб, который располагался на Седьмой авеню. Этот клуб он "открыл" в 1975 году – в тот год Фрайдгуды перебрались на восток. Заведение состояло из двух комнат, которые разделяла стеклянная перегородка.

Одна ее сторона была прозрачной. Этот клуб обслуживал мужчин, чьи вкусы совпадали с вкусами Лео.

– Черт, он не мумия, – сказал Бенгс-младший Гроверу Спелвину, когда они увидели, как Лео исчез в дверях, расположенных рядом с входом в кинотеатр, где двадцать четыре часа подряд непрерывно демонстрировались фильмы ужасов.

– Этот тип собирается на шоу. Черт! Он, оказывается, не настоящая мумия.

– Мы увидим его, когда он будет тащиться обратно, – спокойно ответил Гровер и спрятал руки в карманы обтрепанных джинсов. Они приготовились ждать.

Лео поднялся по лестнице на самый верх, открыл дверь с вывеской "Студия", и чернокожая блондинка в парике, приветливо улыбнувшись ему, проговорила:

– Вы бывали прежде в нашем клубе?

Лео кивнул.

– У вас ожоги? – спросила девушка. – Я хочу сказать, что у меня есть приятельница, и она полностью изуродована.

Два месяца носила бинты, а сняла и… Ой, с вас тридцать пять долларов.

Лео вытащил купюры из кармана пальто и отсчитал нужную сумму.

– Отлично, – сказала девушка. Она вновь улыбнулась, обнажив розовую нежную десну, встала и повела его в помещение, где полдюжины мужчин средних лет, некоторые в джинсах и майках, некоторые в строгих костюмах, сидели на металлических стульях перед огромным квадратным окном.

Грохотала рок-музыка, но мужчины, казалось, не замечали ее. По другую сторону окна в маленькой комнате на голом полу стояла расстеленная кровать. Девушка нажала на кнопку и проговорила:

– Представление начинается, джентльмены. Каждое представление длится пятнадцать минут. Если вы захотите остаться на следующее представление, то с вас будет собрана дополнительная плата. Если вы останетесь, то должны будете заплатить.

Молодая светлокожая женщина и огромный негр вошли в комнату. Они тут же улеглись на кровать, и Лео почувствовал разочарование: когда он приходил сюда пять лет назад, то пара – оба были белые, – прежде чем оправиться в постель, долго целовалась и обнималась. Мужчина, который сейчас находился в спальне, выглядел злым и скучающим.

Он сжал зад женщины и рывком подтянул ее на себя. Она поднималась и опускалась над его массивным телом, изображая возбуждение. Но у мужчины даже не наступила эрекция – он был слишком скучен и враждебен, чтобы предпринять хоть попытку замаскировать пассивно висящий пенис.

Спустя несколько минут женщина изобразила оргазм. Она тут же встала и ушла за пределы окна – наверное, подумал Лео, ждать следующего звонка. Через несколько секунд ушел и мужчина.

Лео чувствовал разочарование – пять лет назад это представление было настоящим, а не подделкой. Ему казалось, что у него просто украли деньги.

Маленький, похожий на крысу мужчина в фетровой шляпе, который сидел рядом, окинул Лео странным взглядом – испуганным, из-за бинтов, но в то же время в нем читалась симпатия.

– Я понимаю, – сказал человечек, обращаясь к Лео, – теперь это все ненастоящее. Они несколько раз прогорали, и эти двое – все, что у них осталось. Но если вы хотите увидеть стоящую вещь, то я могу все устроить. Сотня.

Он наклонился к Лео, и когда темнокожая блондинка в парике, посверкивая розовыми деснами, появилась вновь, он прошептал:

– Идите за мной. У вас есть сотня?

Лео кивнул, и мужчина движением головы показал, что надо спуститься вниз по лестнице. Когда Лео выбрался на улицу, человек зажег сигару и, попыхивая ею, двинулся вдоль по тротуару. Ему было лет шестьдесят, опустившийся старый антрепренер в фетровой шляпе и тонкой рубашке в клеточку.

– Восьмая авеню, – проговорил человечек и энергично зашагал вниз по улице.

– Мумия куда-то отправилась, – сообщил Гровер Спелвин Бенгсу-младшему, и они двинулись следом за Лео и антрепренером.

– Слушай, да он болтается вместе с Алом Кокрочем, – проговорил Бенгс. – Он вовсе не мумия. Видно, Ал ведет его к этой несчастной малышке Монне Миннесоте и сумасшедшему ублюдку Дагу. Я не хочу связываться с этим дерьмом.

– Ну что ж, мумия выйдет и оттуда, – так же спокойно, как и раньше, заключил Гровер.

– Выйдет бедняга, – сказал Бенгс-младший.

Впереди Ал Кокрочвел Лео Фрайдгуда через Восьмую авеню, затем они скрылись в небольшом здании из серого кирпича. Гостиница Спелмана, так называлось оно в округе. Портье демонстративно отвел глаза в сторону, и Ал привел Лео на третий этаж. Уже перед самыми дверями он сказал Лео:

– Деньги.

Лео достал из кармана пальто сто долларов и положил деньги в трясущуюся ладонь человечка.

– Отлично, отлично. Я сейчас постучу, мы оба войдем, а потом я вас оставлю, ладно? Вот это будет настоящая вещь.

Вы получите то, что хотели, мистер. Прямо сейчас.

Человечек опять бросил беглый, немного нервный взгляд на забинтованное лицо Лео и два раза постучал в дверь.

Им открыл мускулистый парень, тело которого сплошь покрывала неприличная татуировка. На нем были только белые хлопчатобумажные трусы. Он поторопился, пропуская вошедших в тесную, воняющую застарелой грязью комнату. При движении рельефные бугристые мышцы так и играли на его обнаженном теле. Парень все время кивал и притопывал в такт какой-то только ему слышной мелодии.

Светлые волосы выглядели так, словно он подстриг себя, не глядя в зеркало: кое-где они полностью отсутствовали, а местами торчали на добрый дюйм.

– Тебе заплатили, Ал? – спросил он, растягивая слова, что выдавало уроженца Среднего Запада.

– А как же, – ответил человечек, кивая словно маятник.

Даг смерил Лео взглядом и усмехнулся;

– Бог ты мой, гляньте только на этого парня! Вот уж ни на кого не похожий тип.

Лео отодвинулся от Дага подальше и тут заметил худенькую сонную девушку. Не отрывая от него глаз, она сидела на смятой постели. Девушка была блондинкой, завитки светлых волос падали на лицо, такое же измятое и серое, как укрывавшая ее простыня.

– Скоро увидимся, – попрощался Ал, торопливо пятясь к входной двери.

Даг все еще пристально рассматривал Лео; он обходил его со всех сторон и при этом недоуменно покачивал головой. Лео уже начал немного нервничать, когда Даг наконец сказал:

– Ты можешь разговаривать? Ты вообще можешь говорить сквозь это дерьмо, что на тебе накручено?

– Да, – ответил Лео, – да, вполне. Я, по-моему, заплатил.

– Ну что ж, парень, ладно, – Даг потянулся, подняв вверх обе руки. При этом выступающие мышцы образовали извилистую линию.

– На что хочешь поглазеть, парень? Что-то особенное?

Мы сделаем все, что ты закажешь.

– Просто ложитесь вместе с девушкой, – сказал Лео.

– Будет сделано, парень. Просто ложусь в постель вместе с девушкой. Все, что хотите, начальник.

Даг спустил трусы с ягодиц, и Лео увидел, что татуировка доходит только до талии.

– Прошу садиться, начальник. Для вас – лучшие места с наилучшим обзором, – Даг указал на деревянный стул футах в четырех от постели.

Лео наконец сообразил, что напоминает ему неотвязный запах этой комнаты – запах куриного бульона. Сидя на деревянном стуле, он следил за тем, как Даг сдернул простыню с пассивно лежащей девушки. У Дага уже возникла эрекция. Совершенно неразвитое тело девушки напоминало бы тело ребенка, если бы не большая, свисающая по сторонам грудной клетки грудь. Даг пристроился на коленях между ее раздвинутыми ногами.

Прямо перед собой на простыне Лео заметил большое коричневое пятно, напоминающее по очертаниям штат Калифорния.

По мере того как Даг достигал высшей точки возбуждения, Лео стонал все громче и громче – это было именно то самое, в чем его обманули в клубе, это было настоящим, тем, чего он хотел. Дага затрясло, и он затих на обессиленном теле девушки, Лео судорожно вздохнул и задрожал.

– Ну ладно, парень, – проговорил Даг выпрямляясь, а затем усаживаясь на постели. – Ты за это заплатил, ты это и получил. Верно? Получил за что платил, так?

Вставая со стула, Лео кивнул.

– Отлично. А ты знаешь, что нам обычно дают чаевые? – Даг медленно поднялся с кровати. Девушка по-прежнему лежала с открытым ртом, не отводя глаз от Лео. Даг занял позицию между Лео и входной дверью.

– Нам очень нравится, когда нам дают чаевые, понимаешь?

– Конечно.., понимаю… – выдавил Лео через отверстие в бинтах. Он покопался в карманах, выудил двадцатидолларовую бумажку и протянул Дагу.

– Ты парень, действительно ни на кого не похож, – сказал Даг. – Слушай, может, хочешь еще чего-нибудь? Тут пропасть чего еще можно сделать. Еще пятьдесят – и делай с ней все, что хочешь. Монна может просто высосать с тебя все эти бинты, просто высосать.

Он дружески толкнул Лео в грудь. Лео вскрикнул, и Даг отступил, отдернув руку так, словно обжегся о раскаленную поверхность, и гримаса удивления появилась на его лице.

– Да что это с тобой, парень, черт возьми? – лицо Дага принимало все более подозрительный и недружелюбный вид.

– Бог ты мой, парень, – Даг обернулся к девушке. – Господи, Монна, ты только взгляни на его пальто. Посмотри на свое пальто, парень!

Лео тяжело дышал, но его охватило необыкновенное чувство освобождения. По пальто расползалось огромное пятно.

– Оставь меня в покое! – обезумев от страха, крикнул Лео. – Не прикасайся ко мне! Дай мне выбраться отсюда!

Даг сделал шаг вперед. Челюсти сжаты, глаза сощурены так, что не видно зрачков. Лео, защищаясь поднял руки, и в это же мгновение левой рукой Даг нанес стремительный короткий удар в челюсть, а потом такой же страшный удар правой – в висок.

Бинты слетели с головы Лео, разлетевшись по комнате.

Лео опустился на пол, и пенистое белое вещество заструилось из-под разорванных бинтов. Через десять минут от Лео Фрайдгуда остались лишь мокрая одежда, блестящие кости и белые макаронины бинтов в луже слизистой жидкости.

Остались еще и наличные деньги, извлеченные Дагом из кармана пальто.

Лео Фрайдгуд полностью исчез из этого мира.

Тридцать минут спустя Гровер Спелвин и Бенгс-младший увидели, как Даг и Монна Миннесота спускаются со ступенек центрального входа гостиницы Спелмана. Оба парня стояли, прислонившись к фонарному столбу, и, как только массивная фигура Дага показалась из-за дверей, Гровер выпрямился и толкнул в бок Бенгса-младшего:

– Это они, пошли, малый, – сказал он.

Монна Миннесота неуклюжей походкой спустилась по ступеням вслед за Дагом в июньскую жару улицы. Оба они несли бумажные пакеты, покрытые большими влажными пятнами. Гровер и Бенгс пересекли улицу и последовали за Дагом и Монной по Восьмой улице к югу.

– Куда запропастилась эта чертова мумия? – спросил Бенгс. – Мы прождали его целый чертов день, где он?

Даг выбросил бумажный пакет в мусорный контейнер и подождал, пока Монна не кинет туда же свой. Затем медленным шагом они двинулись вниз по улице, и Гровер с Бенгсом-младшим тут же поняли, что парочка собирается прикупить очередную порцию наркотиков.

– Дерьмо, – проговорил Гровер.

– Черт бы все побрал, – подтвердил Бенгс-младший.

– Похоже, что никакой мумии нет. Даг вынес ее.

Парни приблизились к мусорному контейнеру, где валялись бумажные пакеты. Бенгс осторожно открыл пакет Монны, который лежал сверху, заглянул внутрь и захихикал; когда он заметил, что Гровер непонимающе смотрит на него, то засмеялся еще сильнее и, с трудом преодолевая хохот, проговорил:

– Гровер, Даг утопил мумию в креме для бритья. Ха-ха-ха. – И он согнулся в очередном приступе смеха.

Гровер Спелвин мрачно ткнул пальцем в содержимое пакета. Потом покачал головой:

– Это не крем для бритья, – произнес он. – Это мумия.

Черт возьми! Знаешь что?

На его широком лице появилось нечто, похожее на волнение:

– Даг, конечно, прикончил его. Но это была настоящая мумия. Как в старых фильмах.

– Чертов Даг, – сказал Бенгс-младший.

– Под этими бинтами были только кости и жидкость, – повторил Гровер. – Настоящая мумия. Черт возьми!

– Мумия, – эхом отозвался Бенгс-младший.

– Интересно мне, сколько у нее было денег, – задумчиво проговорил Гровер.

4

– Я так рада, что вы согласились помочь мне, – Сара Спрай говорила с Юликом Бирном. – Понимаете, такого рода поддержка мне никогда раньше не требовалась, я привыкла справляться с подобными делами сама.

– Понимаю, очень хорошо понимаю, – проговорил адвокат. – Я и сам такой же. Но мы же друзья, Сара. И я подозреваю, что есть кое-что такое, что не должны узнать Блокетт и сотрудники "Газеты", прежде чем вы будете готовы рассказать им.

– Совершенно верно, я действую сейчас, скорее, по наитию. Блокетт решил бы, что я сошла с ума. Так что, если вы сможете, просмотрите записи и поищите, не происходили ли в окрестностях нашего города какие-нибудь промышленные аварии. Период – от шести недель до двух месяцев назад. Если ничего подобного не случалось, то было бы хорошо выяснить, какая в этот период была солнечная активность.

Я буду работать в другом направлении, но, конечно, как только я выясню что-то новое, я вам сообщу. Вокруг стали происходить совершенно ненормальные вещи.

Это последнее замечание не было для Юлика Бирна особой новостью. За прошедшую неделю или две, казалось, впала в буйный психоз половина его клиентов. Более того, случилось так много странных и необъяснимых вещей, что Бирн стал подумывать о том, что, возможно, и он сам постепенно сходит с ума. Конечно, у О'Хара есть реальные причины для теперешнего состояния; возможно, есть они и у Джонсонсов: их четыре чистокровные арабские кобылы сбежали из конюшни и попали под колеса огромного грузовика цементной компании. Но одна из его клиенток самым натуральным образом загнала себя до смерти. Полная, тяжелая, она никогда не предпринимала действий, требующих больших мышечных усилий, разве что могла поднять пульт дистанционного управления телевизора или снять трубку телефона. И вот однажды утром она начала бегать перед завтраком вдоль Саутел-роад и не захотела остановиться даже тогда, когда ее муж, ехавший рядом с ней в их "БМВ", попытался уговорить ее сесть в автомобиль. После трех непрерывных часов бега мышцы ног сдали, а вслед за ними сдало и сердце.

Совершенно ясно, думал Юлик Бирн, что, для того чтобы увидеть, что в Хэмпстеде творится неладное, достаточно присмотреться к тому, что происходит с его клиентами, и вряд ли кому-то захочется настолько близко соприкоснуться со всем этим сумасшествием. Кроме Джейн Андерсон, которая довела себя до инфаркта бегом по Саутел-роад, произошел странный случай и с Джорджем Клопником, бухгалтером одной вудвиллской фирмы. Дела Джорджа, насколько знал Юлик, шли настолько успешно, насколько они могли идти У вудвиллского бухгалтера, не имеющего партнера. И вот недавно Джордж явился в контору Юлика Бирна возбужденный, с горящими глазами и сообщил, что должен подать в суд на правительство Соединенных Штатов за то, что оно подавало ему ложные надежды. Джордж был убежден, что в процессе "Клопник против Соединенных Штатов" суд присяжных вынесет решение о выплате двадцати миллионов долларов за причинение ему морального ущерба. Юлику удалось выставить его из конторы, пообещав, что он изучит все случаи, связанные с ложными надеждами. Еще хуже, чем у Джорджа, обстояли дела у Роджера Тортона, старейшего главы респектабельной мебельной фирмы. Торнтон, седой человек, носящий строгие английские костюмы, с великолепными манерами, которыми и должен был обладать владелец особняка на Маунт-авеню, президент процветающей компании, во вторник, во второй половине дня 17 июня, подошел к хорошенькой школьнице, стоявшей напротив небоскреба Анхальта на Мэйн-стрит, и сказал:

– Я – владелец огромного красивого члена. Не хочешь ли заняться им?

Сейчас Тортон отпущен под залог, а родители школьницы обещали, что лишат его жизни, если только не смогут кастрировать. Но на самого Тортона происшедшие события, казалось, не произвели никакого впечатления:

– Вы не понимаете, мистер Бирн, – сообщил он Юлику, – у меня действительно огромный красивый член. Это, без сомнения, будет свидетельствовать в мою пользу, правда?

И нельзя, рассказывая о профессиональных хлопотах Юлика Бирна, не упомянуть о Мэгги Нелиган и ее подруге Кэтрин Хоскинс, которые как-то утром отправились в универмаг Блумингдэйла, где в меховом отделе заказали вещей на сто семьдесят тысяч долларов. Когда миссис Нелиган и миссис Хоскинс пригласил на беседу в кабинет управляющий меховой секцией, они радостно согласились на это.

Управляющий поинтересовался, как леди собираются платить за приобретенные товары. Негодованию дам не было предела. Она была уверена, что управляющий узнал ее, возмущенно заявила миссис Нелиган. Неужели он не знает ее имени? Управляющий выразил сожаление, признав, что оно ему неизвестно, но если она будет так любезна и немного освежит его память…

– Почему бы нет? Я – владелица этого магазина, – сообщила Мэгги Нелиган. – Я была уверена, что вы знаете это.

– И я тоже владелица, – пояснила Кэтрин Хоскинс. – Мы обе – владелицы.

Мэгги Нелиган кивком подтвердила слова подруги.

– А сейчас, пожалуйста, заверните наши покупки, – проговорила она.

Беседа закончилась воплями и дракой. Бедному управляющему меховой секцией пришлось накладывать швы, вызвали полицию. Возмущенных Мэгги Нелиган и Кэтрин Хоскинс водворили в камеру. На следующее утро мистер Поль Нелиган вызвал Юлика Бирна.

И повсюду в городе Юлик замечал признаки беспорядка: мусорщики не появлялись у его дома неделю, зато потом Они приезжали дважды в один и тот же день, хихикая и улыбаясь словно сумасшедшие; шофер такси, который вез его от станции к дому на Редкоат-стрит вечером в пятницу, запутался и потерялся в городе, хотя до этого возил Бирна домой по крайней мере два раза. Кассирша у Гринблата пыталась шесть раз взять с него деньги за одни и те же бифштексы и разразилась безумными рыданиями, когда он отказался это сделать; он был уверен, что видел из окна конторы, как пожилая женщина жадно ела землю и траву на одной из больших лужаек около стоянки машин. И разве не стало случаться намного больше пожаров, чем раньше? А за два дня до этого на той же стоянке Юлик видел двух школьников, которые избивали друг друга с невероятной силой и жестокостью, но, казалось, они оба не чувствовали ударов…

Помогая Саре, подумал Юлик Бирн, он сможет отвлечься от всего этого.

***

Он позвонил ей два дня спустя: его расследование касалось лишь одной из тем.

– Я не уверен, что эти данные подходят для того узора, который вы пытаетесь сложить, Сара. Но, по крайней мере, это докажет вам, что я верю в него. Семнадцатого мая несколько ребят погибли при аварии на химическом заводе в Вудвилле. На "Вудвилл Солвент", если быть точным. В отчетах сообщается, что они погибли в результате карбономоноксидного отравления.

– Х-м-м, – пробормотала Сара, – не очень-то это поможет нам. Я надеялась на какой-то крупный взрыв где-нибудь на шоссе… Хотя подождите минутку… Это произошло семнадцатого? Это наш день. Это то, что мы искали. Миссис Фрайдгуд была убита семнадцатого мая. И еще кое-что произошло в этот же день: крупная дорожная катастрофа, в которой погибли восемь человек. Похоже, что у нас что-то получается, а, Юлик?

– Господи, у меня ужасная головная боль, – ответил Бирн. – Но я согласен с вами. Потому что…

– И только взгляните на восемнадцатое, – голос Сары зазвучал громче. – Вы помните, что случилось восемнадцатого, Юлик? Пять человек погибли. Все это есть в "Газете".

Мы все были настолько поражены этими ужасными убийствами, что не могли предположить о существовании какой-либо связи между ними. Но знаете, пожалуй, еще все-таки рановато посвящать кого-то в мои не подтвержденные фактами идеи, и все же, я думаю, определенный узор может сложиться.

– Я как раз собирался сказать вам об этом же, – сказал Бирн. – Черт бы меня побрал, если я могу понять, что все это означает. Но, Сара, о чем я могу сказать, так это о том, что некоторые составляющие можно найти у Лео Фрайдгуда.

– Муж, – проговорила Сара.

– Да. Лео Фрайдгуд – офицер с базы "Телпро Корпорэйшн". Они занимаются какими-то средствами защиты.

"Телпро" владела заводом "Вудвилл Солвент" – я помогал им в одном деле о переводе платежей.

– Похоже, мы вышли на кое-что, но я не знаю, что это такое.

– Давайте найдем Фрайдгуда и поговорим с ним.

– И тогда я испробую на вас мои некоторые смешные идеи.

– Я уже привык к этому, – сказал Бирн. – Похоже, что все мои респектабельные клиенты решили оказаться в конце концов за решеткой.

5

Во вторник, когда Ричард Альби приехал домой, входную дверь ему открыла Лаура: он бросил чемоданы на пол и обнял ее так сильно, что она вскрикнула и сказала, что не может вздохнуть. Тогда он чуть отступил назад, все еще обнимая ее за плечи, и оглядел жену. Лицо светится, волосы мягкие и чистые, живот заметно увеличился.

– Господи, до чего я соскучился по тебе! Ты так хорошо выглядишь.

В этот вечер он рассказал ей о Моррисе Страйкере и его доме на Колледж-стрит.., о бесконечных обедах во второразрядных ресторанчиках, о темных типах, работающих со Страйкером, о том, как Страйкер отверг все предложения, и о том, что ему практически пришлось сбежать, чтобы отказаться от работы с этим клиентом.

– Это означает, что наш доход сократится примерно наполовину, – сказал Ричард. – Но я не хочу, чтобы тебя это волновало. Как-нибудь уладится. Я знаю, что уладится.

– Я уверена в этом еще больше тебя, – ответила Лаура. – Я могу поспорить, что через два года, самое большое через три, у тебя будет так много работы, что ты будешь отказывать некоторым клиентам. Поверь мне. У меня есть хрустальный шар.

И правда, хотя наличных денег у Альби было немного, тем не менее каждый месяц на протяжении лета и осени они благополучно выплывали из потопа счетов. В это время Ричард работал неподалеку, в Хиллхэвене, и они стали намного ближе друг к другу, чем были до того. Один раз в неделю, несмотря на беременность Лауры, они уезжали в Нью-Йорк и ходили по галереям и музеям… Эти путешествия по Манхэттену, так же как и крепнущие силы ребенка, отвлекали Лауру от тоскливых воспоминаний о Лондоне. Они решили, что, когда бизнес Ричарда позволит им, они снимут маленькую квартирку где-то в Вест-Сайде, чтобы останавливаться в ней по уик-эндам.

Ребенок появился на свет в сентябрьскую ночь. Ричард стоял рядом с кроватью и беспомощно повторял то, что говорят все отцы в такой момент:

– Дорогая, ты делаешь такую тяжелую работу. Теперь пора опять потужиться. Так… Тужься, тужься, давай… Ну, тужься! Это было прекрасно, Лаура.

Он был слишком взволнован и слишком горд Лаурой, чтобы действительно запомнить те уроки, которые они проходили. Что поразило Ричарда более всего в процессе родов – это мужество и, пожалуй, даже героизм женщин… Он подумал, что если бы рожать пришлось мужчинам, то на белом свете было бы значительно меньше людей.

Так тридцатого сентября в норрингтонской больнице после десятичасовых усилий родился малыш – семь фунтов веса, двадцать три дюйма в длину, нормальный здоровый ребенок, девочка.., как Ричард заранее и знал. На следующий день Ричард и Лаура решили назвать ее Филиппой, без всяких причин, просто потому, что им обоим понравилось это имя.

– Филиппа? – переспросила сестра, крупная добрая негритянка с огромной копной курчавых волос. – Что же делается теперь со старыми добрыми обычными именами вроде Мэри и Сьюзен? Похоже, что так уже никто не называет детей.

Четыре дня спустя Альби забрали дочку домой, в уютный симпатичный новый дом на Бич-трэйл. Ричард обставил и привел порядок комнату, которая показалась ему удачной детской, но в остальных комнатах еще царили полный развал, хаос и неразбериха. Словом, выходило так, как Ричард говорил Лауре еще несколько лет назад: дом реставратора всегда реставрируется в последнюю очередь.

– Я рада, что ты не акушер, – ответила Лаура.

По мере того как Филиппа росла, она все больше походила на Лауру (волосы у нее были такого же нежно-акварельного рыжего оттенка), а не на Ричарда. Но с самого начала этот милый, хныкающий, беспрерывно задающий вопросы ребенок завладел сердцем отца. Ричард и Лаура никогда не хотели второго ребенка; казалось, что Филиппа забирает у них столько любви и столько отдает взамен, что Альби никогда не чувствуют пустоты. Когда Филиппе исполнилось пять лет, они отдали ее в Гринбанкскую академию.

К этому времени они обставили и отреставрировали свой дом; предсказание Лауры сбылось, хотя на год или два позднее: у Ричарда было так много предложений, что от половины из них он отказывался. Теперь они всерьез подумывали о квартирке в Нью-Йорке, тем более что Лаура знала, что начнет подыскивать себе работу, как только Филиппа станет постарше.

Когда Филиппа училась в пятом классе, Лаура начала искать работу в журналах, различных печатных изданиях… И через шесть месяцев она нашла место помощника редактора в одном из издательств, выпускающих книжки в тонких бумажных обложках.

Лаура очень увлеклась этой работой, но брак Альби, с тех пор как они вернулись в Америку, находился под угрозой.

Лаура постепенно превращалась в опытного редактора; Ричард уже не обижался на то, что она проводит столько времени вне дома, но он никак не мог принять то, что работа для жены стала не менее важна, чем семья. По этому поводу в течение восемнадцати месяцев в семье Альби происходили бескровные сражения.

К тому времени, когда Филиппа поступила в Броунский университет (Ричард свозил ее в Провидено и там в телефонной книге поискал имя Морриса Страйкера, надеясь не найти его, и не нашел – или тот умер, или просто не занесен в справочник), Лаура стала одним из директоров редакции "Покет бук"; дела Ричарда шли настолько успешно, что он считал, что просто этого не заслуживает: он выступал на конференциях и симпозиумах по всему миру, вместе с Лаурой они довольно часто ездили в Лондон, в Нью-Йорке у него уже был такой же солидный кабинет, как и в Хэмпстеде. Он нанял двух молодых архитекторов, заинтересованных в реставрационных работах (один из них к тому же, как считал Ричард, был очень заинтересован в Филиппе). В первый год учебы Филиппы в Броуне молодое дарование – открытие Лауры – написало книгу, которая стала успешно расходиться: в неделю продавалось более чем двадцать экземпляров и в конце концов было распродано более чем два миллиона;

Ричард же получил один из самых ответственных и престижных заказов в своей жизни: отреставрировать знаменитый викторианский сельский особняк, построенный сэром Чарльзом Барри.

Этот День Благодарения Лаура, Ричард и Филиппа проводили дома, в Хэмпстеде, собравшись на традиционный праздничный семейный обед. Альби распили бутылку "Дом Периньон", а затем отправились в столовую, чтобы съесть зажаренного кухаркой праздничного гуся; она приготовила также много традиционных блюд: паштеты, желудевое пюре, клюкву, картошку, сладкие пирожки.

Как только они сели за стол, в дверь позвонили. Ричард вздохнул и сказал, что это, по-видимому, доставили чертежи из Нью-Йорка, Нет, ответила Лаура, скорее это служащий редакции принес творение новой звезды. Она поднялась и пошла к дверям, а Ричард начал разрезать гуся.

Когда Лаура открыла входную дверь, Ричард ощутил, как в квартиру ворвался сильный порыв ветра, холодный и пронизывающий, Ричард почувствовал это даже в столовой.

– Кто там? – окликнул Ричард, положив на стол длинный, большой нож. Он подошел к дверям и в это же мгновение увидел, как Билли Бентли, переступив порог, подходит к Лауре: Билли двигался в облаке холодного влажного воздуха, его глаза блестели. И в следующее мгновение он вонзил нож в живот Лауры – с ликующей, нечеловеческой жестокостью он поднял руку и вспорол ее живот до самого сердца.

***

Все это могло бы произойти, кое-что и произошло, но немного не так.

Ричард повернулся на кровати и уставился в потолок: он чувствовал, что немного не в себе. Что бы с ним ни происходило, оно порождало страшные и жестокие фантазии. Временами он почти что готов был поверить в них; временами, теряя сознание, он был убежден, что они действительно существуют в реальности. Он видел, как родилась Филиппа, видел ее лицо, когда она впервые попробовала сесть на двухколесный велосипед, видел, как она заняла первое место в классе по результатам тестов. Он видел эту страничку телефонного справочника в Провиденсе, на которой не было имени Морриса Страйкера, он слышал голос Филиппы, которая спросила его: "Кого ты в нем ищешь, па?" Возможно, эти видения и поддерживали его в разумном состоянии, по крайней мере они поддерживали в нем жизнь… Последние пять дней он находился в столь глубоком шоке, что почти забывал о том, что нужно дышать. Лео Фрайдгуд после смерти жены заглушал себя алкоголем, Ричард Альби поддерживал себя фантазиями.

***

Семнадцатого июня, во вторник, в девять вечера Ричард миновал границу штата Коннектикут, свернул на Гринбанк, пересек мост, с которого Томми Турок грозился утопить Брюса Нормана, оставил позади дом Рена Ван Хорна и вход на пляж и выехал с Маунт-авеню на Бич-трэйл. Он перебрал в уме столько вариантов: отключили электричество, кража, Лаура пыталась дозвониться ему и сейчас едет в Провиденс, – что теперь больше всего ему хотелось увидеть жену и убедиться в том, что все в порядке. Ричард рассматривал и возможность пожара, поэтому ему полегчало на душе, когда, проехав по Бич-трэйл подальше, он увидел свой дом.

Свет за задней дверью горел – Ричард заметил это, когда въезжал в гараж. Он вытащил чемодан из багажника, поднялся по ступенькам заднего крыльца, открыл дверь и позвал жену. Он вошел в дом и, бросив чемодан прямо у дверей, прошел через холл по направлению к входной двери.

– Лаура? – окликнул он.

Одна из ламп в гостиной горела, и Ричард увидел, что Лаура развесила на длинной задней стене несколько картин.

Он пересек гостиную и вновь вышел в холл. На этот раз он заметил, что передняя входная дверь открыта, и в тот же момент почувствовал тяжелый, неприятный запах. Он несся откуда-то из глубины дома.

Стоя посреди пустого холла перед открытой входной дверью, Ричард с трудом подавил желание бежать обратно к задним дверям, вывести машину из гаража и мчаться назад на Род-Айленд.., а потом добраться до Северного полюса и дальше, дальше, на самый конец света. Сердце громко стучало. Ричард еще раз прошептал имя жены, а потом дотронулся до входной двери и с усилием захлопнул ее. Затем двинулся вглубь дома.

Он прошел в столовую и увидел, что круглый антикварный стол стоит чистый и отполированный, а стулья уже распакованы. Он включил свет на кухне и шагнул туда.

Кухня была пуста. На мойке висели влажные тряпки.

Рядом с раковиной лежала трубка телефона. На маленьком столе стояли ящики с нераспакованной посудой. Один из них упал на пол, и осколки стекла искрились на плитах, являя единственный признак беспорядка.

В дальнем конце кухни находилась кладовка, которую Ричард давно планировал перенести в другое место. Маленькое замкнутое помещение, где во все стороны тянулись металлические трубы, стояли стиральная машина и сушилка и до самого потолка подымались самодельные полки. Ричард заставил себя открыть дверь в кладовку, а потом с усилием включил свет.

В первый момент он не увидел ничего, кроме стиральной машины и сушилки. Он, затаив дыхание, прошел внутрь маленькой квадратной комнатки. Оглядел полки, на которых лежал толстый слой пыли, обнаружил пару старых резиновых перчаток для домашней работы.

Бросив взгляд на стиральную машину, Ричард увидел пятно крови.

Она открыла дверь и вместе с посетителем прошла на кухню.., потом она поняла, что она в опасности, и подняла телефонную трубку. Человек обрезал шнур. Лаура побежала в кладовку и упала за стиральную машину. Она уже была ранена.

Что было потом?

Он не знал, хватит ли ему сил, чтобы представить, что произошло в дальнейшем.

Прижав руки к вискам, он вышел из кухни и подошел к задней двери, а затем прошел в тесный коридор. На последней ступени узкой лестницы – когда-то, в старые времена, она предназначалась для слуг – он обнаружил еще одно кровавое пятно.

Значит, выбежав из кладовки, она начала карабкаться по лестнице. Он застонал и присел на последнюю ступеньку.

Его тело, казалось, утратило вес, и было достаточно легкого толчка, чтобы оно взлетело вверх. Тяжело дыша, он начал подниматься.

На полпути вверх по лестнице Ричард обнаружил засохшее пятно крови прямо под перилами. На самом верху была еще одна кровавая лужа, которая уже высохла и приобрела коричневый цвет.

Ричард шел в ту комнату, которую они с Лаурой выбрали для детской: эта комната ближе всего к лестнице, именно туда бы она и побежала. Сжав кулаки, Ричард замер у дверей детской и опять почувствовал тот же неприятный запах – теперь он узнал запах крови. Он осторожно отворил двери.

На ковре комнаты лежала какая-то серебристо-коричневая вещь. Ричарду понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что это человеческое тело, и еще через секунду он узнал его. Лаура застыла, опираясь спиною о стену детской, а вокруг нее, словно краска, расплескалась кровь. Ричард дико и громко застонал, он походил на обезумевшее животное. Он включил свет, стараясь сдержать душившие его рыдания. Ламп тоже покаталась на спине Дракона, бесформенный маленький комочек, который должен был превратиться в Филиппу. Она лежала рядом с Лаурой, вернее тем, что от нее осталось.

Лаурин рот был открыт, глаза смотрели на него; рот Ламп тоже был открыт. Ричард стоял над ними; его охватил такой ступор, что он не мог даже задрожать. Наконец он посмотрел на распоротый живот жены, в котором копошились мухи.

Ричард закричал так громко, что это усилие позволило ему выбежать из детской в холл.

6

В темной гостиной сидело существо, которое когда-то было доктором Реном Ван Хорном, и пристально смотрело в зеркало. В нем отражались картины разрушений и опустошения: дымящиеся груды кирпичей, горящие остовы домов – невозможно было понять, к какому времени относятся эти пейзажи. Улицы завалены обломками искореженного бетона, здания сгорели до основания, мосты обрушились в воду, ветер разносил по воздуху тучи золы, и повсюду взмывали в небо языки пламени. На какое-то мгновение возникший порыв ветра прибивал их к земле, но еще мгновение спустя они разгорались сильнее…

На поверхности зеркала возникали новые картины. Лица плачущих детей, войска, марширующие по широким улицам городов, окопы, рвы и колючая проволока Первой мировой войны, истощенные тела жертв концентрационных лагерей… Это тоже не относилось к определенному времени и представляло как прошлое, так и будущее. Дети со вздутыми животами, лица стариков, истощенные мужчины и женщины, ищущие пропитание на бесплодных склонах.

Потом в гигантской волне крови существо увидело лица тех, кто умер с семнадцатого июня: Джой Риччи, Томас Гай и Гарни Вашингтон, Стоуни Фрайдгуд и Эстер Гудолл, Гарри и Бэйб Зиммер, пятнадцать пожарников, Бобби Фриц и все остальные, – их лица и тела мелькали в красной волне.

Затем огромная волна спала, и существо в гостиной Рена Ван Хорна увидело детей, плывущих в море от Грейвсенд-бич. Они заставляли себя плыть за буйки, заставляли себя плыть даже тогда, когда не оставалось сил, чтобы поднять руку над тяжелой розовой водой… Потом он увидел, что они плывут назад, к берегу, только теперь их тела были покрыты илом и опутаны водорослями.

Он повернулся в кресле, чтобы голодными глазами взглянуть на то, что происходило за окном, обращенным на Саунд.

Да, на волноломе, на самом краю лужайки стояла молчаливая толпа. Он подошел к окнам и пригласил их зайти внутрь.

Первым через открытое окно забрался маленький мальчик, одетый в шорты и лохмотья, которые напоминали старую голубую майку. На ней все еще можно было различить изображение Йоды.

7

Внутренности пылали, голова была тяжелой. Томми Турок нес дежурство на углу Риверфронт-авеню и Пост-роад.

Он только недавно отошел от тяжелейшего гриппа и сейчас понимал, что должен был бы побыть еще несколько деньков дома. В глазах все двоилось, он потряс головой. В животе бурчало – похоже, что скоро придется нанести очередной визит в вонючий маленький туалет позади "Абразию Ликер". Магазинчик находился справа от него, на юго-восточном углу. Ему просто повезло, думал Турок, что он подхватил этот грипп самым последним: к тому времени, когда он заболел, все остальные отошли от болезни настолько, что уже даже не помнили, насколько плохо они себя чувствовали. Единственное, что их заботило, это найти замену Турку на посту и отметить дни болезни в рабочем табеле. Турок, правда, был глубоко обижен тем, что никто из коллег не пришел его проведать (если бы он не был так раздражен, то припомнил бы, как часто и громко он кричал об ублюдках, которые вечером вдруг пожаловали в его маленький домик на колесах, – совершенно естественно, что любой человек решил бы, что Турок терпеть не может, когда кто-нибудь нарушает его покой).

Этим утром на посту происходило что-то невообразимое.

Во-первых, эта чертова кнопка, во-вторых, кабы его воля, то эти гражданские сели бы за руль тогда, когда у него на ладони выросли бы волосы. Любой полицейский, несущий службу, знает, как преображаются за рулем спокойные, мягкие люди: они вопят, кричат, высовываясь из окон, нетерпеливо сигналят чуть притормозившим машинам – словом, ведут себя как дикари. Но сегодня все выглядело еще хуже обычного. Турок знал, что несколько детей буквально чудом не угодили сегодня под колеса. Чаще, чем обычно, раздавались утром громкие гудки машин, остановившихся перед красным светофором на Пост-роад. Часть неприятностей была связана с кнопкой управления светофором, но в основном – с обыкновенным нетерпением. В какое бы место ни посадить этих гражданских, все будет лучше, чем за руль автомобиля. Хуже всего то, что этим утром произошли два небольших столкновения – для этого угла такое происшествие было необычным. Причем при второй небольшой аварии здоровенный парень дал слишком резко задний ход, и его "порше" врезался в бампер, стоящего позади "форда".

Парень, не долго думая, выскочил из машины, открыл дверь "форда" и со всего размаху ударил водителя, прежде чем Турок успел сдвинуться с места. Успокоить наглеца удалось, лишь стукнув его несколько раз дубинкой. Все это было очень нелегко для человека, которого мучили головная боль и больной желудок, если еще учесть, что после дежурства ему придется писать полные отчеты о происшедших авариях.

И в довершение всего какая-то пожилая леди в сиреневых завитках волос и с лежащей на выпяченной нижней губе сигаретой крикнула ему:

– Черт бы вас побрал! Четыре убийства! Что же вы, идиоты, ни хрена не делаете? Утерлись, да?

Конечно, эти гражданские ничего не знают. Они не знают, что полиция штата уже ведет расследование. А если бы они и узнали, то, возможно, подумали бы, что кто-нибудь, вроде Турка, станет негодовать, – но Турок считал, что все складывается отлично. Пусть этой собачьей работой занимается полиция штата. Только молодой идиот вроде Бобо Фарнсворта может думать, что принять участие в расследовании очень полезно и интересно для души, но Томми Старк знал, что в основном это очень тяжелая работа для ног. Так что пусть эти парни из полиции штата найдут убийцу, а уж поймают его хэмпстедские копы. Тут все будет сделано как надо.

– Погоди, леди, погоди, – пробормотал себе под нос Турок, – я займусь этим. И первое, что сделаю, это сообщу убийце твое имя. Как только найду номер твоих прав в документах штата.

В это мгновение опять застряла кнопка. Турок покачал головой, лицо его постепенно наливалось яростью. Когда он нажимал кнопку на маленькой самодельной металлической коробке, на светофоре менялся цвет. Если же кнопка застревала, а этим утром она только это и делала, ему приходилось пересекать улицу через непрерывный поток движения, открывать пульт, расположенный на тротуаре, и вручную включать запасной блок; потом нужно было пробраться обратно и проверить, заработал он или нет. Иногда цвет застывал на красном или зеленом, и Турку приходилось выходить на проезжую часть и стоять в центре белого круга, регулируя движение вручную и подкрепляя команды звуком свистка до тех пор, пока техника вдруг вновь не начинала работать.

Он поднял вверх руку и ступил на мостовую. Машины засигналил и замерли по обеим сторонам дороги. Турок пробрался между двумя автомобилями, злобно глядя на лысого болвана, который не прекращая давил на клаксон и сигналил. По другую сторону желтой линии продолжали непрерывным потоком двигаться машины, которые делали правый поворот с Пост-роад. Турок вновь поднял руку и предупреждающе засвистел: мимо промчались два автомобиля и наконец третий, "ягуар", за рулем которого сидела коротко стриженная блондинка, остановился. Турок сделал шаг вперед, и в это мгновение машина проехала вперед дюймов на пять и замерла, уперевшись в его колени! Он еще громче засвистел, затем вынул свисток изо рта и проорал, краснея от злости:

– Что за идиотская идея, леди? Вы что, собираетесь…

Другая машина, поворачивающая в эти секунды с Пост-роад, врезалась в "ягуар" блондинки. Турок почувствовал резкую боль – бампер ударил по коленям – и тут уже не выдержал:

– Из машин! Выйти из машин! Обоим!

Он яростно переключил запасной блок и сквозь гул и завывания машин услышал тихий щелчок: цвета меняются, все в порядке.

– А теперь быстро, чтобы я не видел здесь этих машин, и решайте ваши проблемы в другом месте! – проорал Турок, не понимая, зачем он остановил движение, заставив блондинку и мужчину выйти из машин… Сквозь головную боль всплыла картина: он бьет обоих своей дубинкой, разбивает нос парню и раскалывает челюсть женщине, во все стороны разлетаются зубы и капли крови… Он так пристально посмотрел на этих двоих, что они мгновенно уселись в машины и не останавливались вплоть до стоянки, где в безопасности и тишине обменялись страховыми карточками.

Сцепив зубы, Турок двинулся в обратный путь на противоположную сторону. Кости ломило. Через несколько минут он пойдет в вонючий, три фута шириной, туалет позади "Абрази". Он представил, что бы с ним произошло, если бы он все-таки разбил дубинкой ветровое стекло проехавшей мимо дорогой иностранной консервной банки, – какое бы наказание он ни получил в отделении, удовольствие от этой выходки того бы стоило.

А теперь он должен бороться с теми, кто делает левый поворот с противоположной стороны Пост-роад. Он предупреждающе поднял руку и перешагнул через желтую линию. Машина, игнорируя его сигналы, проскочила прямо перед ним, заднее окно пронеслось футах в двух от лица Турка. Обычно Турок никогда не замечал, кто ведет машину, – у него всегда было странное, непонятное ощущение, что их никто не ведет, – но сейчас он злобно заглянул в заднее стекло и увидел, что на него смотрит испуганное лицо Дики Нормана.

Казалось, что оно зависло перед глазами на невозможно долгое время. Лицо Дики светилось тем бледным светом, которым светится только мертвая кожа, и было обезображено черными шрамами. Глаза, абсолютно желтые вокруг зрачков, были такими же безжизненными, как и лицо. Язык Дики заворочался во рту в тот момент, когда Турок приник к заднему стеклу, – Дики пытался что-то произнести. Затем видение исчезло: машина, проехав перекресток, скрылась вдали.

Турок тупо уставился в одну точку и, не обращая внимания на поток транспорта, держа перед собой руку, автоматически перешел дорогу. Свисток выпал изо рта и повис на груди.

Он благополучно добрался до поста и отправился к "Абрази", даже не обернувшись назад, чтобы проверить, все ли в порядке со светофором. Майк Абрази, пожилой человек за прилавком, сказал:

– Похоже, что тебе пришлось побегать сегодня, а. Турок?

– Заткнись, ублюдок, – гаркнул Турок и заскочил в туалет. Он успел как раз вовремя. Он все еще видел перед собой лицо Дики Нормана.

Когда он вышел – за ним по всему магазинчику несся запах туалета, – то увидел, что движение пришло в норму.

Он посмотрел вверх по Пост-роад: от моста по направлению к ближнему концу Мэйн-стрит двигалась небольшая группа людей, которая привлекла его внимание какой-то неуместностью. Сначала он узнал Грема Вильямса. Этого человека он просто презирал: Вильямс сбежал из страны, вместо того чтобы попытаться помочь ей. Потом он узнал Ричарда Альби, мужа последней жертвы. Рядом с Альби шла Пэтси Макклауд. Турок знал ее, она росла на его глазах здесь, в Хэмпстеде; ему также было известно, что она вышла замуж за футбольного игрока Леса Макклауда, который покончил с собой на шоссе 1-95 неделю или две назад. Пэтси – хорошенькая женщина, с большими глазами и такими длинными волосами. Вместе с этими тремя шел подросток, совсем мальчик, которого Турок не знал. Прежде чем вновь заняться уличным движением, Турок увидел, как четверка, освещенная солнцем, повернула на Мэйн-стрит… И вторая престранная вещь произошла в этот день с Томми Турком.

Он позавидовал этим четверым. Их внимание друг к другу было настолько велико и искренне, что он остро и отчетливо ощутил, что эти люди были своего рода семьей. На мгновение он даже удивился, что так ясно видит эту группу – как будто они стоят посреди ярко освещенной лужайки в полдень. Ему хотелось быть с ними, быть частью этой близости. И именно это последнее желание вызывало у него зависть.

Но, когда они свернули за угол. Турок заметил сгорбленную спину Вильямса, и они вновь превратились в обыкновенных граждан. Турок нажал на кнопку, и она опять застряла. Он начал потеть, и перед его глазами появилось лицо Дики Нормана, который, не мигая, смотрел на него через заднее стекло автомобиля. Турок закрыл глаза и осторожно надавил на кнопку указательным пальцем. Раздался громкий щелчок, и светофор поменял свет. Турок открыл глаза и понемногу успокоился… Глядя на машины, проскакивающие через перекресток, он подумал, что еще пара таких дней, и он может не дождаться пенсии.

***

Ричард Альби мог бы рассказать Томми Турку о том, что он видел. В тот момент, когда Турок заметил его с друзьями на Мэйн-стрит, Ричард, не обращая внимания на катящиеся по щекам слезы, рассказывал о своих длившихся несколько дней видениях о Лауре и ребенке, о Билли Бентли и о том сне, в котором земля была залита кровью. И когда время дежурства Турка истекло, он вернулся обратно в участок и отпечатал подробные отчеты о двух сегодняшних столкновениях, переоделся и отправился домой, в Виннибаго. Дома он выпил пять баночек пива и заснул, глядя по телевизору баскетбольный матч.

В восемь часов Турок проснулся, пробормотал, что пора бы перехватить, пошел в маленький туалет внутри домика – меньший, чем у "Абрази", но едва ли более чистый, – освободил мочевой пузырь, побрился и выкупался. Покинув домик, он отправился вверх по Пост-роад к "Билли Озу".

"Билли Оз" – бар в черном районе Бриджпорта, но не один темнокожий никогда не переступал его порога. Это был бар полицейских. Владелец, Билли О'Мер, прослужил в полиции Олд-Сарума двадцать лет, прежде чем какой-то щенок не наехал на него в украденной машине и не превратил нижнюю часть тела в сплошное месиво. Теперь он катался в инвалидной коляске из одного конца бара в другой и объяснял всем, что человеческие существа годятся разве для того, чтобы делать из них дерьмо, а особенно дети, евреи, протестанты, мексиканцы, пуэрториканцы, женщины и, более всех, владельцы баров. Если бы чернокожий когда-нибудь только сунул голову в бар "Билли Оз", то Билл О'Мер, наверное, тут же бы умер от расистского апоплексического удара.

Когда Турок вошел, сидевшие за столиками шесть или семь парней, взглянув на него, тут же умолкли. Это означало, как догадался Турок, что они говорят о Ройсе Гриффене.

Единственный полицейский в этой части штата, застрелившийся за последние десять лет, Гриффен служил предметом многих разговоров и слухов в полицейском баре. Турка от этого тошнило: ему казалось, что эта группа копов, трепавшихся о Ройсе Гриффене, была еще более нудной, чем Билли О'Мер, который все время рассказывал о том, сколько чернокожих пытались вломиться в его заведение.

– О Господи, неужели вы, чертовы ублюдки, опять перемываете кости Ройсу? Дайте этому маленькому ублюдку немного отдохнуть, а? Ну застрелился и застрелился, и хватит. Оставьте его в покое.

Сержант полиции из Бриджпорта по имени Дэнни Салго сказал:

– Спорю, ты хорошо над ним поиздевался. Турок.

– Можешь быть уверен в этом, – ответил Турок. – Все издевались над ним. На что ты, черт побери, намекаешь?

– Ни на что, Турок, – быстро проговорил Салго.

– Так оно лучше. Из-за одной паршивой собаки каждый, кому не лень, начинает рассуждать о том, что было десять лет назад!

Билл О'Мер поставил перед Турком кружку пива и небольшой стакан "Джека Дэниелса" со льдом; Турок сперва прикончил бурбон, а потом принялся за пиво.

– Ну-ка, сообщи мне, Турок, какие-нибудь хорошие вести, – сказал Билл О'Мер. – А то от этих парней только и слышишь, что произошло что-то плохое. То чин капитана не дали, то машина в аварию влетела. Йоханссен собирается уходить – он собирается служить в Лос-Анджелесе.

– Лос-Анджелес? – удивленно переспросил Салго. Йоханссен был двадцатичетырехлетним полицейским, работающим в Хэмпстеде. – Да они там недавно повыгоняли кучу ребят. Какого черта тебе там понадобилось, просто хочется поразвлечься? Ты просто маленький щенок, Йоханссен, они и тебя вышвырнут вон.

Йоханссен, еле сдерживая себя, покачал белокурой головой:

– Да я здесь закис уже. Даже Бобо думает о том, что отсюда пора уходить. Я сам слышал это.

– Бобо Фарнсворт просто дерьмовый полицейский, вот что я тебе на это скажу, – отрезал Салго. – Сосунок.

Турок неожиданно разозлился.

– Бобо совсем неплохой коп, – сказал он. – Значит, Йоханссен уходит. Он еще молод, но и он хороший коп. – И Турок засмеялся. – Ты хотел услышать хорошие новости, О'Мер? Эй, Йоханссен! Ты приедешь на "Хор мальчиков" на следующей неделе?

Йоханссен кивнул.

– Вот тебе и добрая новость, Билли. Новая полночь для развлечений хэмпстедских и сарумских парней. Но эта будет совсем бешеной. Тебе просто повезет, если после нее бар останется стоять на прежнем месте.

О'Мер смеялся – он помнил, как помнили и все посетители бара, что произошло после Первой ежегодной встречи полицейских их округа, которая проходила в театре Натмега, что расположен позади Мэйн-стрит. На ней присутствовало около полутора сотен полицейских из Хэмпстеда и Олд-Сарума. За три доллара, уплаченных при входе, они получили столько пива, сколько могли выпить, и по шесть фунтов поп-корна каждый. К концу встречи театр был завален раздавленными кукурузными хлопьями и пустыми банками из-под пива, а те парни, что помоложе, – которые кричали и шумели на протяжении полутора часов, – были готовы веселиться и дальше. Группа копов, сделав небольшой крюк, завернула к "Билли Озу", и в два часа ночи маленький бар был предоставлен в полное распоряжение девятнадцати пьяных полицейских и трех местных, работающих в баре девушек. К четырем часам в баре пахло словно в раздевалке школы; к пяти девочки перестали давать сдачу и за один вечер заработали примерно двухмесячную сумму денег; к шести все, кроме Билли, уже были на полу, все девочки были голые и многие мужчины тоже. Повсюду валялись пяти– и десятидолларовые купюры, мокрые и слипшиеся от пива. В шесть тридцать Билли угостил всех за свой счет и выдворил их за дверь. Двое или трое, среди них был и Йоханссен, тут же отправились прямо в полицейское управление на очередное Дежурство.

– Хорошо бы, чтобы получилось не хуже прошлого раза, – сказал Салго.

– Я не думаю, что в этом году пригласят пожарников, Дэнни, – усмехнулся Турок. Это была старая полицейская шутка.

Турок и все остальные находились в знакомой обстановке ночной попойки, и никто не говорил ничего такого, чего другие не слышали бы много раз до этого, но посреди ночи в баре Турок ощутил то, чему позавидовал сегодня, когда увидел маленькую группку – Пэтси Макклауд, Грема Вильямса и тех двоих: теплоту и близость, которые так стремился обрести. Это ощущение подарил ему маленький полицейский бар в бриджпортском гетто.

– Пожалуй, мне уже пора, – проговорил он в десять минут второго ночи. – Пора по домам. А то скоро я стану похож на старую Джозефину Тейлор. Сегодня видел ее внучку.

Потенциальная жертва изнасилования. Пока.

***

В час тридцать Турок вышел из машины и начал подниматься по крутой насыпи, которая отделяла его участок, где стоял небольшой домик на колесах, от дороги. Виннибаго стоял на клочке земли, купленной Турком у города в 1941 году. Рядом с участком располагался придорожный бакалейный магазин, который одновременно служил заправочной станцией; позади него росли деревья. Когда Турок добрался до середины насыпи, он услышал, что позади домика кто-то бродит – оттуда раздавались громкие шаги.

– Только этого не хватало, – прошептал он и начал вытаскивать из кобуры пистолет. Кто-то пытается влезть в Виннибаго – первая мысль была об этом.

– Выйдите на такое место, где я смогу вас разглядеть, – прокричал он, думая, что скорее всего это парочка детей лазит по деревьям. – Вы, черти, а ну, выходите сюда!

Он тихо выбрался на верх насыпи. Турок огляделся так быстро, как только умел, и подбежал к белому забору на противоположной стороне своих владений. Отсюда он сможет рассмотреть вход в Виннибаго. Но никого не было видно.

– Выходите! – прокричал он. Ответа не было. Турок обежал дом и проверил часть участка, находящуюся за домом.

Сейчас его уже заливал пот, и он дышал так тяжело, что пояс впивался в живот. Несмотря на услышанный шум, никаких детей рядом с домиком Турок не обнаружил.

И тут он вновь услышал этот звук – двигалось тяжелое существо. Оно приближалось из-за деревьев, что росли позади участка.

Турок отер рукавом пот со лба. От деревьев к нему направлялась чья-то тень.

– Какого черта ты там делаешь? – прокричал он. – Это что за игра такая?

Турок вспомнил о том, что увидел сегодня утром: страшное лицо Дики Нормана.., но, конечно, этого всего не было.

– Я полицейский, и я вооружен! – проорал он.

Фигура продолжала молча и упорно пробираться сквозь деревья.

Слишком много "Джека Дэниелса" и слишком много пива. Тело, выбравшееся на открытое пространство, принадлежало Дики Норману; он был голый и такой белый, что, казалось, отражал лунный свет…

– Я не знаю, что ты такое, но тебе лучше оставить меня в покое, – произнес Турок и прицелился в грудь Дики.

В то мгновение, как Дики сделал новый шаг, Турок ощутил запах – жуткий, незабываемый запах, который он узнал еще будучи молодым полицейским. Тогда, в конце сороковых, за ледником Ренкер-Бразер, они обнаружили в машине тело охотника. Тот потерялся в снежном буране и погиб от холода в середине января; нашли его в апреле. И когда Турок открыл дверь машины, то подумал, что его будет выворачивать всю оставшуюся жизнь.

Дики произнес что-то непонятное, слова терялись в гудении тысяч мух. Он сделал еще один шаг по направлению к Турку.

8

Через два часа после смерти Турка Микки Забер О'Хара опять приснилось, что она спит со своим Томми. Она погладила худенькое тело девятилетнего мальчугана, сняла мокрые водоросли со лба, поцеловала холодные влажные щеки. Она обняла его, пытаясь во сне согреть малыша. О, она так любила Томми! Она с силой прижала к себе его плечи и почувствовала, что под ладонями осыпается песок.

Муж храпел рядом. И Микки нежно положила руку на ледяной бок сына. Рука оказалась в тине, грязь текла между пальцами. Сонная Микки тем не менее понимала, что она не спит. Все это реально, и каким-то чудом Томми сейчас рядом с ней. Она погладила его лицо, ресницы мальчика задрожали.

Сын дает ей шанс соединиться с ним. Все, чего она хотела, это быть с ним рядом.

Утром оба тела исчезли. Хэмпстед перешагнул через очередной порог и теперь стоял на границе между жизнью и смертью.

Примечания

*

Новый дом, новая жизнь.

Content

ПАРЯЩИЙ ДРАКОН
ТОМ 1
Питер СТРАУБ

ВСТУПЛЕНИЕ СМЕРТЬ СТОУНИ ФРАЙДГУД

1 1962-1963

2 1969

3 1964

4 1968

5 1975

6 Ноябрь 1970

7 17 мая 1980

8 Рождество 1970

9 17 мая 1980

10 6 января 1971

11 17 мая 1980

12 17 мая 1980

13 6 января 1971

14 17 мая 1980

15 6 января 1971

16 17 мая 1980

17 6 января 1971

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПРИХОД

ГЛАВА I ЧЕГО САРА НЕ ВИДЕЛА

1

2

4

5

6

7

8

9

10

11

ГЛАВА II СЕМЬЯ АЛЬБИ

1

2

3

4

ГЛАВА III ГРЕМ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА IV ПОЗНАНИЕ

1

2

3

4

5 Из дневника Ричарда Альби

6

7 Из дневника Ричарда Альби

8 Из дневника Ричарда Альби

9

10

11 Грем

ГЛАВА V СМИТФИЛДЫ И МАККЛАУДЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА VI ОПЯТЬ ГРЕМ

1

2

3

4

ГЛАВА VII ДРАКОН И ЗЕРКАЛО

1

2

3

4

5

6

8

9

10

11

12

13

14

15

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ОСНОВАНИЕ

ГЛАВА I ПЕРВЫЙ ПОРОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ГЛАВА II ОБНАЖЕННЫЕ ПЛОВЦЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

ГЛАВА III ЦИВИЛИЗАЦИЯ И ЕЕ НЕУДОБСТВА

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания