Де Кеведо Франциско

Час воздаяния или разумная фортуна

Разыгралась однажды у Юпитера желчь, и поднял он крик, да такой, что земле жарко стало; ибо нехитрая штука задать жару небесам, коли самолично на них восседаешь.

Пришлось всем богам, хочешь не хочешь, плестись по его велению на совет. Марс, сей донкихот небожителей, меча громы и молнии, явился в шлеме, при оружии и с символом виноградаря — копьем наперевес, а бок о бок с ним Бахус, придурковатое божество: на голове — колтун виноградных листьев, глаза заплыли, из пасти — винная отрыжка, язык не слушается, ноги выписывают кренделя, мозги задурманены вином.

С другого конца приковылял колченогий Сатурн — бука и детоед, тот самый, что уплетает собственных отпрысков за обе щеки. За ним притащился водянистый бог Нептун, мокрый, хоть выжимай, держа заместо скипетра стариковскую челюсть (в просторечии трезубец), бог, заляпанный илом, опутанный водорослями, насквозь провонявший рыбой и прочей постной дрянью, а сточные воды с него так и льют, мешаются с угольной пылью Плутона, который плетется позади.

Сей бог, издавна обернувшийся чертом, столь густо перемазался копотью и смолой, столь крепко прокурился порохом и серой, столь плотно окутал себя непроницаемой темнотою сочинений модных стихотворцев, что его не могла прошибить даже ярая сила Солнца, идущего ему вослед, сияя медным ликом и бородой сусального золота. Это красное бродячее светило, мотающее пряжу нашей жизни, любимец цирюльников, охотник до гитар и переплясов, нижет и вяжет день ко дню, век за веком и с помощью житейских невзгод и чрезмерно обильных ужинов спроваживает нас на кладбище.

Прибыла и Венера, чуть было не сокрушив меридианы грузным ободом юбок, подминая пышными оборками все пять зон, от полярной до тропической, в спешке недокрасивши рожу и закрутив волосы вкривь и вкось пучком на черепушке.

Следом за ней пришла Луна, нарезанная на ломтики, — словно серебряный реал на куарто, лампада-четвертушка, ночная сторожиха, за чей счет мы сберегаем фонари да свечи.

С превеликим умом прискакал, отфыркиваясь, бог Пак ведя за собой целых два стада божков и фавнов, козлоногих и парнокопытных. Все небо кишмя кишело манами и пенатишками, лемурами и прочей божественной мелочью.

Боги уселись, богини развалились в креслах, все повернулись мордами к Юпитеру с благоговейным вниманием; а Марс поднялся с места, загрохотав, подобно кухонной утвари, и с самой блатной ухваткой давай его отчитывать:

— Лопни твоя печенка, великий вседержатель небесного притона на горных высях! Распахни наконец хлебальник и соизволь вякнуть, а то ты уж вконец раздрыхался!

Едва сии глумливые речи достигли слуха Юпитера, как он тотчас же в гневе схватился за молнию и высек искру, хотя в пору было взяться за опахало, чтобы подул ветерок, ибо стояло лето и вселенная изнемогала от зноя. Засим произнес он громовым голосом:

— Заткнись! Позвать мне сюда Меркурия!

Никто и моргнуть не успел, а Меркурий уже тут как тут, прилетел, — в руке палочка, как у фокусника, на голове шлем-грибок и на пятках крылышки.

Юпитер молвил:

— Летучий божок, оторвись-ка стрелой на землю, ухвати Фортуну за рваный подол и волоки ее сюда, да так, чтоб в единый миг она тут оказалась!

Тотчас же олимпийский сплетник привязал к ногам двух птичек заместо шпор и был таков; никто его не успел хватиться, как он уже опять появился на том же месте, ведя Фортуну, как мальчик-поводырь ведет слепца. Та шествовала на ощупь, одной рукой опиралась на посох, другой тащила на веревке собачонку. Обуви на ней не было, а стояла она на шаре и, перебирая по нему ногами, продвигалась вперед, сама же служила ступицей громадному колесу, затянутому нитями, косицами, тесьмами и жгутами, что сплетались и расплетались, по мере того как оно вертелось.

С нею пришла Удача-судомойка, грубая галисийка, с блестящей, как зеркальце-манок, лысой головой, украшенной одной-единственной прядью, в которой еле хватило бы волос на парочку усов. Прядь была скользкая, как угорь, вилась вьюном, едва Удача раскрывала рот. Стоило только посмотреть на ее руки, сразу понятно становилось, на что она живет: скребет и моет бадьи Фортуны, выливает из них все, чем Фортуне случится их наполнить.

У богов при виде Фортуны лица перекосились, а иные из них скрыть не могли, что их прямо с души воротит.

Она же заговорила, заикаясь, скрипучим, мерзким голосом, ни на кого не глядя:

— Глаза мои давно распростились со светом и уснули непробудным сном. Поэтому я не знаю, кто вы такие, что собрались здесь. Однако я обращаюсь ко всем вам, и прежде всего к тебе, о Юпитер, к тому, кто харкает молнией под кашель туч. Скажи, зачем тебе вздумалось звать меня, после того как за столько столетий ты ни разу обо мне не вспомнил? Может статься, ты и все твои боженята позабыли о моем могуществе? Потому-то я играла тобой и ими, как людьми.

Юпитер же ответствовал ей свысока:

— Пьяная баба, мы столь долго не препятствовали твоим сумасбродствам, безрассудным выходкам и лихим проделкам, что смертные решили, будто богов не существует, небо пусто, а я вовсе никуда не гожусь. Они жалуются, что ты воздаешь почести за преступления, а грех награждаешь, как добродетель; возводишь на судейский помост тех, кого надо бы вздернуть на виселицу, даришь почетные звания тем, кому давно пора отрезать уши, разоряешь и унижаешь всех, кого следует обогатить.

Фортуна изменилась в лице и, вспылив, возразила:

— Ума мне не занимать, дело свое я знаю, и шарики у меня работают что надо. А вот ты, обозвавший меня дурой и пьяницей, в свое время лопотал, как гусак, подбираясь к Леде, рассыпался дождем перед Данаей и был для Европы inde toro pater,[1] и еще сто тысяч раз колобродничал и проказил; а все эти особы, что тут восседают, тоже не больно важные птицы, безголовые стрекотуньи — сороки и сойки, чего обо мне никак не скажешь. Разве моя вина, если я одного не оценила по достоинству, а другого не наградила за добродетель? Многим предлагаю я услуги, а они и ухом не ведут; теперь же, выходит, я повинна в их ротозействе. Иному даже руку лень протянуть, чтоб взять у меня, что ему положено, а другой, глядишь, уже выхватил кусок из-под носа у раззявы. Не так уже много тех, кого я согласна обласкать, зато куда больше таких, кто норовит взять меня силой. Многие похищают у меня блага, им не предназначенные, но мало кто умеет сохранить добро, полученное из моих рук. Сами же упустили свое, а клепают на меня, будто я у них отобрала. Есть и такие, которым то и дело чудится, что облагодетельствованные мной не сумели воспользоваться выпавшим на их долю счастьем, хотя сами они распорядились бы им еще хуже. Счастливцу завидуют многие, несчастного презирают все. Вот перед вами моя верная служанка, без нее я и шагу не ступлю. Имя ей — Удача. Выслушайте ее и наберитесь ума-разума от судомойки.

Тут Удача как запустит свою трещотку и давай болтать:

— Я женщина доступная, предлагаю себя каждому встречному-поперечному; многим довелось со мной повстречаться, немногие сумели мною овладеть. Я Самсон в женском обличье, вся моя сила в волосах. Кто ухватил меня за гриву, тому и хозяйка моя не страшна, уж он-то из седла не вылетит, как она ни брыкайся. Я расчищаю ей путь, указываю ей дорогу, а люди меня же бранят за то, что не воспользовались случаем себе на радость да на корысть. А сколько чертовых присловий среди людей по их собственной глупости! «Кто бы мог сказать? Не думал, не гадал! Недоглядел! Знать не знал! И так сойдет! Подумаешь! Бог дал, бог взял! Завтра, завтра, не сегодня! Успеется! Подвернется случай! Прозевал! Сам понимаю! Не глупей других! Как-нибудь обойдется! Авось вывернусь! Слезами горю не поможешь! Хочешь верь, хочешь нет! Не в таких переделках бывали! Придет время, будет и — пора! Не мытьем, так катаньем! Вот это мне по нраву! А ему-то что? На мой взгляд… Да быть не может… И не заикайтесь! Бог не выдаст, свинья не съест! Гори все огнем! Двум смертям не бывать! Ну и влип же я! Дело верное!.. Что там ни говори… Семь бед, один ответ! Невозможно! Как мне везет! Я своему слову хозяин! Поживем — увидим… Говорят, что… Авось да небось…» И, конечно, любимая поговорка всех упрямцев: «Капля камень точит».

Вся эта дребедень виной тому, что человек зазнался, стал нерадив и бесшабашен. Людская глупость — лед, на котором я того и гляди поскользнусь; это палка в колесо моей хозяйки, камень на пути ее шара. Эти рохли не могут вовремя за меня ухватиться, и не моя вина, если им вечно чего-то не хватает. Сами же преграждают дорогу колесу моей хозяйки похлестче, чем рытвины да колдобины, а потом пеняют на нее за то, что она-де колесит вкривь и вкось. Почему они цепляются за колесо, когда отлично знают, что оно вращается непрестанно и выносит их наверх лишь затем, чтобы потом сбросить вниз? Солнцу случилось остановиться, колесу Фортуны — никогда. Иной, пожалуй, возомнит, будто крепко-накрепко прибил его гвоздем, ан, глядь, — оно от таких стараний только ускорило свой неукротимый бег Колесо это перемалывает радости и горести, подобно тому как перемалывает время человеческие жизни, а вместе с ними мало-помалу все, что существует на свете… Вот тебе мой сказ, Юпитер. Кто сумеет, тот пусть и ответит.

Фортуна меж тем заново собралась с силами, завертелась словно флюгер, закрутилась на манер штопора и молвила:

— Удача поведала вам обо всех неудачных обвинениях, что сыплются на мою голову, однако я, со своей стороны, хочу сполна воздать тебе, Всемогущий Громовержец, и всем здешним охотникам до амброзии и нектара, хоть я держала, держу и буду держать вас всех в руках точно так же, как самый жалкий сброд на свете. Придет, надеюсь, время, когда вы, именующие себя божествами, передохнете от голода и холода, ибо никто не принесет вам в жертву даже кровяной колбасы; и найдете вы себе единственное прибежище в увесистых собраниях дрянных поэм и виршей, в созвучиях стиха или в ласковых прозвищах, да еще в колких насмешках и забористой брани.

— Чтоб тебе пусто было от подобных пожеланий, — сказало Солнце. — Как осмелилась ты глумиться над нашим могуществом в столь кощунственных выражениях? Да пусть мне только дозволят, а уж я, Солнце, поджарю тебя на огне летнего зноя, испепелю свирепым пламенем, сведу с ума дремотной истомой.

— Лучше ступай да займись-ка осушкой трясин, — ответила Фортуна. Даруй плодам зрелость, врачу — больных лихорадкой, ловкость — ногтям тех, кто ловит блох под твоими лучами. Видала я, как ты пасешь коров, видала и то, как ты бегаешь за девчонкой, а ей и дела нет, что ты Солнце, наводит, негодница, тень на ясный день. Не забывай, что у тебя собственный сын сгорел. А посему зашей себе пасть и не мешай говорить тому, кому пристало.

Тогда-то, сурово насупившись, Юпитер произнес такие слова:

— В твоих речах, как и в рассуждениях той плутовки, есть доля истины. Но все же, дабы смягчить недовольство смертных, повелеваю окончательно и бесповоротно: пусть в некий день и некий час каждому человеку на земле будет воздано по заслугам. Быть по сему; назови только день и час.

Фортуна ответствовала:

— Зачем откладывать в долгий ящик то, чему суждено совершиться? Сегодня же и сделаем, только узнаем, который теперь час.

Солнце, всем часовщикам хозяин, тотчас отозвалось:

— Нынче у нас двадцатое июня, а время — три часа, три четверти и десять минут пополудни.

— Ладно, — сказала Фортуна, — когда будет четыре, все вы увидите, что случится на земле.

Сказано — сделано. Смазала Фортуна ось своего колеса, приладила получше обод, поменяла, где надо, гвозди, распутала веревки, тут отпустила, там натянула — а Солнце как закричит:

— Ровно четыре, ни больше, ни меньше! Только что зазолотилась четвертая послеполуденная тень на носу всех солнечных часов!

Не успело оно договорить, как Фортуна, подобно музыканту, ударившему по струнам, разом запустила свое колесо, и оно вихрем завертелось, погрузив все вокруг в величайшее смятение.

Фортуна же завопила страшным голосом:

— Крутись, колесо, и поддай всем под зад!

I

ЛЕКАРЬ

В это время некий лекарь неторопливо ехал на муле, охотясь за лихорадками. Тут застиг его Час, и наш врач, для больных палач, сам задрыгал ногами на виселице и только успел впопыхах прочитать «Credo»[2] вместо «Recipe».[3]

II

НАКАЗАННЫЙ ПЛЕТЬМИ

Вскорости показался на той же улице человек, осужденный на наказание плетьми. Зычный голос палача уносился далеко вперед, оповещая всех, а плеть, как бабочка, вилась позади осужденного, отсчитывая положенное число ударов; наказуемый ехал на осле, полуголый, как гребец на галере.

На этом застиг их Час, и тотчас же из-под альгуасила выскользнула лошадь, а из-под битого — осел; глядь — альгуасил уже сидит на осле, а битый на его кляче. И едва они поменялись местами, как удары посыпались на того, кто недавно сторожил битого, а битый теперь сторожил того, кто только что сторожил его сам.

III

СКРИПУЧИЕ ТЕЛЕЖКИ

Тем временем по другой улице катились тележки с помоями. Доехали они до аптеки, тут их Час и настиг. Пошли помои через край выливаться вон из тележек, да прямо в аптеку, а им навстречу с трезвоном и бряком небывалыми поскакали аптечные банки и бутылочки, норовя прошмыгнуть в тележку. И когда и те, и другие столкнулись в дверях, помои с умильным видом обратились к посуде: «Пожалуйте сюда!» А мусорщики давай орудовать метлами и лопатами и сажать в свои тележки размалеванных женщин, гнусавых и крашеных щеголей, и от этого не было им спасения, как они ни старайся!

IV

ДОМ ВОРА-МИНИСТРА

Один проходимец выстроил себе дом на диво, чуть ли не дворец, с каменными гербами над входом. А хозяин-то был просто-напросто вором, разбогатевшим на почетной должности, и дом построил на краденые деньги. Поселившись в доме, он повесил на двери объявление — сдаются-де внаем три комнаты. На этом застиг его Час.

Боже милостивый! Кто сумеет описать, какие тут начались чудеса! Пошел дом рассыпаться, камень за камнем, кирпич за кирпичом, черепицы разбежались по разным крышам, балки, двери, окна полезли в другие дома, к ужасу прежних владельцев, которые сочли подобное возвращение им их собственности землетрясением и светопреставлением. Оконные решетки и жалюзи бродили взад-вперед по улицам, разыскивая своих хозяев. Гербы, висевшие над входом, быстрее молнии взметнулись на гору, в родовой замок, к тому, кто исстари имел на них право, пока тот отъявленный мошенник не присвоил чужое имя, дабы похвалиться знатностью. Осталось от дома пустое место и уцелело единственно объявление; однако такова была сила Часа, что если раньше оно гласило: «Сдается внаймы дом, постучите, хозяин всем откроет», теперь на нем значилось: «Сдается внаймы вор, входите не стучась, дом препятствия не составит».

V

РОСТОВЩИК И ЕГО БОГАТСТВА

Насупротив вора жил ростовщик, дававший деньги под заклад. Завидев, как дом соседа пустился наутек, он сказал: «Дома затеяли менять хозяев? Плохо дело!» — и решил принять свои меры. Но как ни спешил он спасти свое добро, Час застиг и его, и в тот же миг шкатулки с ценностями, стенной ковер и серебряный поставец, которые, подобно алжирским пленникам, дожидались дня, когда их выкупят, сорвались с места и дали стрекача, да так проворно, что один из ковров, вылетая в окно, захватил по пути самого ростовщика, обернувшись вокруг него, как узорчатый саван, оторвал от земли, поднял более чем на сотню локтей в воздух, а потом выпустил его. Ростовщик грохнулся на крышу так, что ребра хрустнули. С крыши-то и увидел он, к полному своему отчаянию, как все имущество, что было у него в закладе, поспешно разбегается в поисках законных хозяев; последней пронеслась дворянская грамота, под которую он ссудил ее владельцу двести реалов сроком на два месяца, да еще начислил проценты — пятьдесят реалов. Сей лист (вот чудо-то из чудес!) молвил, пролетая мимо:

— Эй ты, повелитель закладов! Коль скоро мой хозяин благодаря мне не может быть посажен в долговую тюрьму, нет, стало быть, и у тебя основания держать меня в тюрьме за его долги.

И с этими словами грамота шмыг в трактир, где давно уже томился голодный ее владелец, затянув потуже пояс и пожирая глазами сочные куски мяса, кои громко пережевывали другие едоки.

VI

БОЛТЛИВЕЙШИЙ ИЗ БОЛТУНОВ

Один болтун, который столь усердно молол языком, что мог снабдить избытком слов еще десяток краснобаев на две лиги в окружности, трещал без умолку, заливая всех потоками суесловия. Тут настиг его Час, и превратился наш болтун в косноязычного заику, который спотыкался, что ни слог, и с натугой выдавливал буки-аз. Так тяжко ему пришлось, что ливень красноречия унялся сам собой. А когда глотка уже напрочно закупорилась, потоки слов так и хлынули у него из глаз да из ушей.

VII

ТЯЖБА

Несколько человек судейских разбирали тяжбу. Один из них, по чистой злобе, все прикидывал, как бы половчее засудить и истца, и ответчика. Другой, весьма непонятливый, никак не мог взять в толк, кто из тяжущихся прав, и полагался в своем выборе только на два изречения, любезные сердцу тупиц: «Бог не выдаст, свинья не съест» и «Авось, небось да как-нибудь». Третий, дряхлый старец, проспал все судоговорение (ибо, как достойный последователь жены Пилата, верил в сны) и, очнувшись, соображал теперь, к кому из собратьев выгоднее пристать. Еще один, честный и знающий судья, сидел как в воду опущенный, зато сосед его, лукавый черт, видать не только сухим вышел из воды, но к тому же изрядно подмазанным. Ссылаясь на законы, ловко закрученные, как фитиль для плошек (и которые, кстати, вполне заслуживали огня), он перетянул на свою сторону и соню, и дурня, и злыдня. Но едва собрались они вынести приговор, застиг их Час. И вместо слов: «Признаем виновным и выносим приговор» они изрекли: «Признаемся виновными и выносим себе приговор». — «Быть по сему!» — прогремел чей-то голос. И тотчас же судейские мантии обратились в змеиные шкурки, а судьи полезли друг на друга с кулаками и взаимными обвинениями в подделке истины. Такая свирепая разгорелась между ними драка, что они повырывали друг у друга бороды, и под конец лица их стали голыми как коленки, а когти словно шерстью обросли явное доказательство того, что осудить они умели только с помощью когтей и были поистине волками в овечьей шкуре.

VIII

СВАТ

Некий сват морочил голову бедняге, которому наскучила, видно, спокойная жизнь в тишине и довольстве, коль скоро он собрался жениться. Сват навязывал ему негодный товар и старался сбыть его под самой заманчивой приправой. А говорил он так: «Сеньор, о знатности ее происхождения я и упоминать не хочу, у вас самого родовитости хоть отбавляй; в богатстве ваша милость не нуждается; красоты у законной жены следует бояться как огня; что касается ее рассудительности — вы сами в доме голова, и к тому же вам жена требуется, а не законник; характера у нее просто-напросто нет; лет ей немного… (и про себя добавил: „…жить осталось“.). Зато всего остального — сколько душе угодно!»

Бедняга пришел в ярость и заорал: «Черт тебя побери, что там может быть остального, если она не родовита, не богата, не красива и не умна? Единственно, что у нее, стало быть, есть, — это как раз то, чего у нее нет: характер!»

На этом застиг их Час, и злодей-сват, закройщик супружеских судеб, мастер украсть, соврать, надуть, где надо — подштопать, где надо надставить, сам оказался мужем чучела, которое хотел подсунуть другому. Подняли тут новобрачные гвалт невообразимый: «Да кто ты такая?», «А ты откуда взялся?», «Ты моей подметки не стоишь!» Так вот и ели они друг друга поедом.

IX

ПОЭТ В НОВЕЙШЕМ ВКУСЕ

Один поэт читал в тесной компании презатейливое стихотворение, столь обильно пропитанное латынью, столь густо пересыпанное тарабарщиной, столь искусно замешанное на длиннющих периодах и утыканное вводными предложениями, что слушателям в пору было идти причащаться, так изголодалось их разумение, отвергавшее сию неудобоваримую пищу. На четвертой строфе застиг поэта Час, и так как стихи нагнали такую темень, что зги не видно было, слетелись совы и летучие мыши, а собравшиеся зажгли фонари да свечи и продолжали внимать, словно ночной дозор, той музе, чье имя «…врагиня дня, накинувшая черный плащ на лик».

Один из слушателей, с огарком в руке, подошел вплотную к поэту (темному, как зимняя ночь, из тех, что темней могилы), и тут бумага вспыхнула и запылала. Увидев, что горит его творение, стихотворец пришел в неистовство, а виновник поджога молвил:

— Это стихотворение только и может стать ярким и светлым, если его зажечь. Факел-то получился на славу, не то что стихи!

X

ПОТАСКУХА В ФИЖМАХ

Одна потаскуха, с виду ни дать ни взять пирамида, с таким трудом протискивалась в дверь, выходя из дому, что косяки аж в пот бросило, ибо фижмы ее были столь пышно вздуты, будто под юбками уместилось несколько носильщиков, чтобы таскать ее на себе, как чудовищного змея на карнавальном шествии. Этими юбками подметала она панель сразу по обе стороны площади; тут застиг ее Час, юбки вывернулись наизнанку и, взвившись вверх, поглотили свою хозяйку на манер опрокинутого колокола или мельничного ковша. Тогда-то и обнаружилось, что потаскуха, желая похвастать особой пышностью бедер, навертела на себя изрядную толику тряпок, среди которых была и скатерть, накрывавшая ее живот, будто стол в таверне; на боку красовался ковер, сложенный вдвое; самым же примечательным оказался открывшийся взорам обезглавленный Олоферн, ибо о нем-то и повествовал рисунок на ковре.

Завидев это, прохожие давай наперебой свистать и улюлюкать, потаскуха тоже вопила благим матом, однако из глубины плетеной воронки, служившей основой фижмам, крики ее едва доносились, будто со дна пропасти, куда рухнуло сие безобразное чудище. Так и задавила бы ее набежавшая толпа, если бы не новое диво: вышла на улицу кучка щеголей; у одного — подложные икры, а во рту — последних три зуба; с ним два крашеных франта да трое плешивых в париках; застиг их Час, захватил с головы до пят, и подложные икры стали истекать шерстью; владелец их почувствовал, что костям его недостает привычных мягких подушек, и собрался было воскликнуть: «С чего это у меня отнялись ноги?», но не успел пошевелить языком, как зубы один за другим попрыгали у него изо рта. У крашеных же вмиг побелели бороды, будто их вымазали творогом, так что им друг друга и признать-то стало трудно. Парики соскочили с лысин и помчались прочь, унося оседлавшие их шляпы, а на голых, как дыня, лицах остались только усы — вежливое напоминание «memento homo».[4]

XI

ХОЗЯИН И ЕГО ЛЮБИМЫЙ СЛУГА

У одного сеньора был лакей, к которому хозяин весьма благоволил, хотя тот обманывал его направо и налево; лакея, в свою очередь, надувал его собственный слуга, последнего — подручный, этого же — приятель, приятеля девка, а ее — черт.

Застиг их всех Час, и черт, которому, казалось бы, и дела не было до сеньора, вселился в девку, а девка — в своего дружка, а дружок — в подручного слуги, а подручный — в слугу, а слуга — в лакея, а лакей — в хозяина.

До сеньора черт добрался, стало быть, после перегонки через девку и ее сутенера, через подручного, слугу и лакея и по дороге адски разозлился и вконец осатанел; поэтому сеньор схватился со своим лакеем, лакей — со слугой, слуга — с подручным, подручный — с приятелем, приятель — с девкой, а та — со всеми сразу; так нещадно тузили они друг друга, одержимые дьявольской злобой, что лопнула нить, на которую нанизаны были все их обманы и козни, а сатана, незримо оседлавший девку, все переходил от одного к другому, пока окончательно не прибрал всех к рукам.

XII

ЗАМУЖНЯЯ СТАРУХА НАВОДИТ КРАСОТУ

Богатая замужняя старуха наводила красоту. Она накладывала сулему слой за слоем на морщинистые щеки, испещренные веснушками; отбеливала бурую кожу, как маляр — дверь в распивочную, коптила брови, словно колбасу; помертвелые губы Притирала восковой мазью, дабы они горели, как свечи, а ланиты, с помощью щепотки румян, озарялись стыдливой алостью. Дуэнья, набальзамированная, подобно мумии, состояла при ней в качестве советника по старому хламу; она сидела на корточках перед хозяйкой с гигантским шиньоном в руках, а горничная, хлопотунья по части баночек и скляночек, держала наготове подушки, подобные тем, что на седлах у амазонок, ибо шерстью сих подушек почтенная сеньора намеревалась заполнить впадины, соответствующие парочке горбов, торчавших у нее на спине.

Долго мерзостным видом своим терзала и мучила хозяйка зеркало, пока не настиг ее Час, и тут принялась она все хватать невпопад: сулемой протерла волосы, сажей вымазала зубы, брови покрыла красным воском, румянами измазала как щеки, так и лоб, шиньон сунула в рот, подушки нацепила как раз там, где были выпуклости, сидит седая, прокопченная, щеки празднуют кто Крашеного, кто Размалеванного, подбородок оброс кудрями, как чертополохом, два горба сзади, два — спереди — вместе и видение, и свинья святого Антония!

Дуэнья, решив, что сеньора тронулась умом, дала тягу, подхватив рукой облекавшие ее траурные хламиды. Горничная обомлела, будто ей привиделся дьявол, а хозяйка вне себя от бешенства припустилась вслед за дуэньей, сея повсюду ужас.

На шум явился муж и, почитая, что в супругу вселился бес, побежал со всех ног искать заклинателя.

XIII

ВЛАДЕТЕЛЬНЫЙ СЕНЬОР ПОСЕЩАЕТ ТЮРЬМУ

Один владетельный сеньор надумал произвести смотр тюрьме, расположенной в столице его владений, ибо стало ему известно, что тюремщики выжимают из сей тюрьмы деньги, как из неистощимой мошны, торгуют преступлениями и наживаются на преступниках, выменивая воров на золото и убийц на звонкую монету. Приказал он вывести ему заключенных и узнал, что взяли их за преступления, кои они совершили, а держат из-за тех, кои совершает алчность тюремщика. Узнал он также, что одним: острожникам ставят в счет то, что они украли или могли украсть, а другим — то, чем они владели или могли владеть, и дело их, стало быть, тянется, пока хватает денег, а наказание приходится на день прощания с последним мараведи. Иначе говоря, если попадают они в узилище за содеянное зло, то наказание несут уже за то, что в карманах у них пусто.

Вывели к сеньору двух колодников, которых на другой день должны были повесить. Впрочем, одного содержали уже как вольного по той причине, что истец отказался от иска; второго ждала петля за кражу — за решеткой он провел три года, и за это время из него высосали и чужое — краденое, и свое — кровное, и родительское добро, и последнее, что оставалось у жены с детишками. Тут сеньора застиг Час, и он молвил, изменившись в лице:

— Тот, кого вы собрались выпустить, поелику ему простил истец, будет повешен завтра же; потакать подобным сделкам — значит завести открытые торги человеческими жизнями, где можно будет по соглашению купить за деньги помилование и где жизнь мужа станет товаром для жены, жизнь сына — товаром для отца, а отца — для сына. Если помилования от смертной казни будут пущены в продажу — все жизни пойдут с молотка и деньги станут поперек дороги правосудию, ибо нет ничего легче, чем убедить истца, что ему от тысячи или даже пятисот эскудо будет куда больше проку, нежели от одного висельника. Каждое совершенное злодеяние следует рассматривать как со стороны пострадавшего, так и со стороны правосудия; и если уместно, чтобы пострадавший простил виновного, то еще уместнее, чтобы правосудие покарало его по заслугам.

Вор, которого вы намереваетесь вздернуть после трехлетнего пребывания в темнице, будет отправлен на галеры; три года тому назад виселица была бы ему справедливой карой, а нынче, повесив его, вы совершите жестокую несправедливость, ибо покараете не только виновного, но и отца его, и детей, и жену, ни в чем не повинных, которых вы объели и обокрали догола, растянув дело на три года.

Напомню вам притчу о хозяине, у которого мыши изгрызли бумажный хлам, хлебные корки, объедки сыра да старую обувь. Взял он кошек, дабы вывести мышей; увидев, однако, что кошки поели всех мышей, а затем принялись воровать мясо из котелка да жаркое с вертела, — то голубя схватят, то утащат бараний окорок — хозяин перебил кошек и сказал: «Пусть лучше вернутся мыши!»

Приложите к себе эту басню, ибо вы, призванные навести в государстве порядок, охотились, как блудливые коты, на мышат-воришек, которое где срежут кошелек, где вытащат платок, с кого сорвут плащ, а с кого — шляпу; а сами вы тем временем успели заглотать, не жуя, целое королевство, разграбить чужие богатства, разорить немало семей. Негодяи, лучше иметь дело с мышами, чем с такими кошками.

С этими словами велел он выпустить на волю всех узников, а тюремных начальников посадить под замок.

Содом и ералаш воцарились тут превеликие! Настала очередь тюремщиков вопить и сетовать, а узники, сорвав с себя кандалы и цепи, понадевали их на тех, кто приказал их заковать, и на тех, кто выполнял приказания.

XIV

ЖЕНЩИНЫ НА ПРОГУЛКЕ

По улице прогуливались женщины. Одни шли пешком и, невзирая на то, что годы изрядно их заржавили, виляли бедрами, щеголяя высокими каблуками и множеством нижних юбок. Другие ехали, развалясь, в каретах, жеманились, позабыв о прожитых годах, и игриво выглядывали из-за приспущенных занавесок. Иные недотроги, кокетливо вскрикивая от притворного страха, восседали в портшезах, будто изделия стеклодувов, выставленные напоказ в прозрачной горке. Портшез, подобно безмену, качался на плечах у двух мавров или, еще чище, двух плутов лакеев, причем глаза этих хрупких созданий пребывали в весьма тесном соседстве с задницей первого носильщика, а в нос бил аромат его ног, не удерживаемый стелькой и отдающий фрехенальской кожей.

Все эти особы мнили себя чуть ли не младенцами, лепетали и ворковали так, что всем было слышно, старости стыдились, как испачканных пеленок, и, ловко сбрасывая со счетов годы, выдавали гробы свои за колыбели. Застиг их Час, и тут набросились на них славные астрологи Штефлер, Маджини, Ориган и Арголи, потрясая развевающимися свитками, где значился возраст каждой из них, с указанием дня, месяца, года, часа, минуты и секунды.

Пронзительными голосами астрологи вещали: «Признайте же свои годы, старые чертовки, и внемлите приговору! Вот тебе, например, сорок два года, два месяца, пять дней, шесть часов, девять минут и двадцать секунд».

Всемогущий господь, что за галдеж тут поднялся! Каждая спешила отречься от дня своего рождения; только и слышно было: «Ничего подобного, мне едва минуло пятнадцать!», «Иисусе, да разве можно так клеветать? Мне и восемнадцати-то нет!», «А мне только тринадцать», «А я вчера родилась», «А мне всего ничего, это время врет!»

Одна из женщин, внесенная в свиток Оригана, как в запись нотариуса, прочитала о себе: «Изготовлена и допущена к жизни в году 1578». Сообразив, что ей, стало быть, стукнуло семьдесят семь, она зарычала тигрицей и зашипела змеей: «Я и вовсе еще на свет не рождалась, проклятый законодатель смерти! У меня даже зубы не прорезались!» — «Эх ты старая карга, гроссбух веков, где же им прорезаться, когда у тебя в деснах торчат корешки! Вспомни свои годы!» — «Знать не знаю никаких годов!»

И тут сцепились они друг с другом, и все смешалось в неистовой схватке.

XV

ПОТЕНТАТ ПОСЛЕ ОБЕДА

Некий властитель, отобедав, предавался отдыху, благосклонно внимая льстивому щебетанию, слетавшему с клювов его придворных. Меж тем переполненный его желудок изнемогал от трудов непомерных, и поварята-кишки тревожно урчали, будучи не в силах управиться с перевариванием груды мяса, пожранного хозяином. Вино, что ранее пенилось в кувшинах, выступало теперь пузырьками слюны у него на губах, все coramvobis[5] его лоснилось глупостью, и на нем играл румянец бесчисленных здравиц.

Едва он принимался нести околесицу, как прихвостни тотчас дурели от восхищения и рассыпались в неумеренных похвалах. Одни говорили: «Какое благородное красноречие!» Другие: «Лучше не скажешь. Великие и драгоценные слова» А один из льстецов, встав на цыпочки подхалимства, на целую голову переврал остальных, заявив: «Внемля тебе, восторг и мудрость погрузились в пучину небытия!»

Властитель совсем было размяк от столь приятных слов, но тут желудок его напомнил ему о себе двукратным бульканьем, знаком несварения и предвестником близкой рвоты, а посему он молвил чуть ли не со всхлипом:

— Изрядную скорбь причинило мне известие о потере двух моих кораблей!

Лизоблюды, нимало не смущаясь, схватились за эти слова как за оружие и, отточив свою ложь, с новым пылом ринулись в бой, завираясь еще хлестче прежнего. Одни твердили, что потеря сия случилась как нельзя кстати и может принести немалую выгоду, ибо даст возможность порвать с ограбившими его мнимыми друзьями и соседями, а на два потерянных корабля придется двести новых, которые он у тех отнимет, исходя из чего и следует действовать в дальнейшем. И вся эта ахинея была обильно уснащена примерами.

Другие же доказывали, что потеря явилась-де славным успехом, преисполненным величия, ибо тот велик, у кого есть что терять; истое величие сказывается, мол, в потерях, а победы и приобретения — жалкий удел пиратов и грабителей! И еще говоривший добавил, что потери якобы сами несут в себе средство предотвратить их.

Не успел он кончить, как со всех сторон градом посыпались изречения и цитаты, и каждый, кто во что горазд, пустился нанизывать Тацита на Саллюстия, Полибия на Фукидида и вспоминать о великих потерях греков и римлян и прочей ерунде. А так как обжоре нашему только и надо было чем-то оправдать напавшую на него истому, он был рад-радехонек столь искусно позолоченной потере.

Лучшего бы и сам черт не придумал! Но в этот миг, как на грех, опять дал знать о себе желудок, туго набитый тяжелой снедью, и властитель громогласно рыгнул. Едва сей звук достиг слуха окаянных льстецов, как они с глубочайшим почтением преклонили колена, прикидываясь, будто господин их просто чихнул, и дружно воскликнули: «Дай вам бог здоровья!»

Тут застиг их Час, и властитель, охваченный гневом невообразимым, заорал:

— Подлые твари, вы хотите меня уверить, будто я не рыгнул, а чихнул, хотя рот мой находится под самым моим носом! Что же тогда скажете вы о том, чего мне не увидеть и не пронюхать?

И он хлопнул себя по ушам, отгоняя лживые речи, точно мух, напустился на льстецов и всех их прогнал пинками из дворца, приговаривая:

— Случись мне заболеть насморком, вы, вельможные господа, съели бы меня с потрохами! По счастью, нос у меня оставался свободен. Это вас и сгубило! Видно, ничего нет более ценного, чем хороший нюх!

XVI

ХАПУГИ И ПЛУТЫ

Хапуги, наученные горьким опытом, порешили не водиться более с плутами; а те, дабы не утратить навыков плутовства, принялись с самым простодушным видом морочить друг друга, прикрываясь льстивыми речами.

Один мошеник сказал другому:

— Сеньор, печальная судьба моя научила меня держаться поодаль от этих надувал, ибо они меня чуть не погубили, а посему я обращаюсь к вам, как к лицу, коему хорошо известно, как щепетильно держусь я взятых на себя обязательств, с просьбой ссудить мне три тысячи реалов медью; я же дам вам вексель на верного человека, который расписался, что вернет вам через два месяца названную сумму серебром; можете не сомневаться, деньги все равно что у вас в кармане, осталось только вынуть их и пересчитать.

А тот, за коего этот обманщик поручился, сам был отъявленным пройдохой.

Плут, у которого просили взаймы, услышав, как другой плут ручается за третьего, сделал вид, будто ни о чем не догадывается, и с преувеличенно горестным видом ответил, что сам как раз собирался отдать в залог за четыре тысячи реалов весьма ценную вещь, стоящую не менее восьми тысяч, и только с этой целью вышел-де из дому. Итак, все мошенники наперебой старались нащупать слабинку друг у друга: кто пытался всучить другому цепь накладного золота, кто — подложный вексель, кто — разорившегося поручителя, кто подделанную подпись, кто — чужую закладную, кто — серебряную утварь, выпрошенную у знакомых для пирушки, кто — осколки битых рюмок и всякие блестящие стекляшки, выдавая их за алмазы.

Языком они пользовались самым убедительным. Один говорил:

— Превыше всего я почитаю истину, и ежели она вовсе исчезнет с лица земли, ищите ее у меня; хлеб я зову хлебом, вино — вином. Пускай я лучше умру от голода, но не вымолвлю и слова, если, для того чтобы выжить, надо будет совершить беззаконие, — дороже всего мне доброе имя; ничто не сравнится с правом открыто смотреть людям в глаза. Вот чему учили меня отец с матерью.

Другой мошенник подхватывал:

— Ничего нет в мире лучше точности: да — да, нет — нет. Неправдой богатства не наживешь; всю жизнь держался я такого мнения. Сперва отдай долг, потом наживай добро. Самое важное — это чистота душевная; я бы не пошел на обман, даже если бы мне за это предложили весь мир. Чистая совесть прекрасней всех благ земных.

Так толковали между собой сии ходячие капканы, прикрывая жульнические замыслы благородными рассуждениями, но тут в разгар беседы застиг их Час; каждый мошенник поверил другому, и вот все они разорились дотла.

Хозяин цепи накладного золота отдал ее за подложный вексель, а собственник стеклянных алмазов получил за них серебро, взятое напрокат. Засим все поспешили извлечь выгоду из заключенных сделок. Первый плут надумал скорее получить по векселю, пусть даже половину, пока никто не спохватился, что цепь сделана из старого железа. Он побежал к человеку, на чье имя был выдан вексель, но тот заявил, что никакой бумаги не подписывал, поручителя знать не знает, и послал предъявителя ко всем чертям. Плут ушел, поджав хвост, приговаривая:

— Ах ты ворюга! Хорош бы я был, кабы цепь и впрямь была золотой, а не состряпана из старых клистирных трубок!

А пройдоха, торговавший поддельными алмазами, сказал себе, отдав серебряную утварь ювелиру дешевле, чем стоило серебро по весу, не говоря уж о работе:

— Ловко же я расплатился за это серебро осколками битого стекла!

Тут как раз явился законный владелец серебряной утвари и, увидев, как его имущество звякает на весах, крикнул альгуасила и велел схватить вора.

Поднялась суматоха. На шум прибежал покупатель стеклянных алмазов, испуская истошные крики, а человек, продавший серебро ювелиру, орал во всю глотку:

— Этот прощелыга меня надул!

Меж тем жулик, отдавший ему серебро за стекляшки, вопил:

— Врет, это он меня обокрал! Ювелир же надрывался еще пуще:

— Этот лиходей уже не раз пробовал подсунуть мне стекло заместо алмазов!

Владелец серебра требовал, чтоб забрали обоих, писец настаивал, чтобы посадили всех троих, — потом, мол разберутся. Альгуасил взял свою дубинку в зубы и правой рукой схватил одного мошенника, левой — другого, а судебный исполнитель вцепился в плащ владельца серебра. После отчаянной потасовки удалось упрятать всех жуликов в тюрьму, где они и остались, как драгоценности в футляре, под бдительным оком палача.

XVII

ДАТСКИЕ ПРОЖЕКТЕРЫ

Некоему датчанину принадлежал остров и пять селений, на нем расположенных. Владелец острова был беден, но не так тяготила его нужда, как стремление приумножить свое состояние.

Небо покарало уроженцев этого острова, наделив их чуть ли не поголовной страстью к прожектерству. В рукописях в слове «прожектер» нередко встречаются разночтения: одни читают «прожектер», другие — «прохиндей» каждый сообразно своему нраву.

По этой причине на острове любой человек был все равно что бич божий. Окрестные жители боялись островитян пуще чумы, ибо стоило подышать одним с ними воздухом, как тотчас состояние вылетало в трубу, источники доходов пересыхали, деньги таяли, а торговцы прогорали.

Столь велика была на этой земле тяга к прожектерству, что дети, едва народившись на свет, лепетали уже слово «прожект-проект» вместо «папа-мама». Путаница там царила несусветная, ибо муж с женой, родители с детьми и сосед с соседом только и делали, что предлагали друг дружке: «Давай маханемся: ты бери мой проект, а я возьму твой». Так и упивались они прожектерством, будто вином.

И вот однажды добрый сеньор, властитель сих дальних краев, поддавшись на подстрекательства алчности, злейшего из дьяволов, которые в этом мире сбивают людей с панталыку, надумал попытать счастья у прожектеров. Легионы их тотчас же собрались во дворцовом театре, заткнув бумаги за пояс, набив ими карманы так, что листы торчали наружу откуда только возможно. Сеньор изложил собравшимся свои нужды и просил у них помощи. Не успел он договорить, как прожектеры, схватив свои записки, с тетрадями наготове ринулись на него turba multa,[6] давя один другого, дабы поскорее пробраться вперед, и в мгновение ока запорошили четыре стола бумагами, что снегом.

Кое-как они угомонились и приступили к чтению первого проекта, озаглавленного: «Как приобрести вволю золота и серебра, ни у кого ничего не выпрашивая и не отбирая».

— Трудновато, на мой взгляд, — сказал сеньор.

Проект второй: «Как обзавестись за один день несметными богатствами, отняв у всех то, чем они владеют, и тем самым обогатив их».

— Первая половина — отобрать у других — мне по нраву; вторая же обогатить их, отобрав богатство, — кажется весьма сомнительной. Ну, там видно будет.

Проект третий: «Легкий, приятный и разумный способ наполнить казну миллионами, причем лица, чьи деньги туда притекут, не только того не заметят, а, напротив, почтут себя в выигрыше».

— Недурно, лишь бы прожектер сам взялся убеждать этих людей, — сказал сеньор.

Четвертый: «Средство для превращения недостатка в избыток, ничего не добавляя и не меняя существующего ныне порядка, дабы ни у кого повода роптать не явилось».

— Столь приятный проект вряд ли осуществим.

Пятый: «Как получить все, чего душа просит: хватать, отбирать, требовать у всех и каждого, пока чертям тошно не станет!»

— Ну, уж коли тут черти замешались, такой проект, видимо, подойдет.

Воодушевленный сим одобрительным возгласом, автор предложения добавил:

— И скажу еще, что тот, кому достанется в удел сбор этих денежек, послужит утешением для всех, кто их лишится.

— Да как у тебя язык на такое повернулся? — заорали все, будто разразился гнев божий; поднялась невиданная кутерьма; прожектеры обрушились на своего собрата, обзывая его пьяницей и собакой.

— Прохвост! — вопили они. — Даже сатана не додумался бы счесть сборщика налогов за чье-либо утешение, когда в нем-то и кроется бедствие непоправимое!

И тут пошли они браниться между собой, обзывая друг друга «прожектеров сын», как мы говорим «сукин сын», ибо каждый почитал дельным только собственное предложение.

Свара разгоралась все пуще, как вдруг вбежали слуги, обезумевшие со страху, крича, что дворец пылает с трех концов, а ветер еще раздувает пламя. Среди таких тревог и застиг Час сеньора и прожектеров. Дым так и валил густыми клубами и все прибывал. Бедный сеньор уж и не знал, куда податься.

Но прожектеры принялись успокаивать его: они-де вмиг выручат его из беды. Бурными потоками вырвались они вон из театра; одни ринулись во дворец и давай выбрасывать из окон все, что хранилось в кладовых и гардеробных, вдребезги перебив все ценные предметы, попавшиеся им под руку. Другие схватились за кирки и стали разбирать дворцовую башню; третьи, полагая, что свежий воздух вмиг утихомирит пламя, взялись срывать с крыши черепицы. Вскоре они уничтожили значительную часть кровли и напакостили во всех покоях. Никому из прожектеров не удалось управиться с огнем, зато с дворцом и всем его содержимым расправились они на славу. Сеньор вышел из дому и увидел, что дым уже не клубится, ибо вассалы его, народ и стража потушили пожар, — и еще увидел он, что прожектеры добрались до фундамента, а от самого дворца и всего, что там было, мало что осталось. Он едва не лишился ума от ярости, узрев столь злое дело, и воскликнул:

— Негодяи, пожар — ничто по сравнению с вами и вашими предложениями. Лучше бы мне погореть вконец, нежели слушаться ваших советов, это обошлось бы мне куда дешевле. Вот какова ваша помощь: разломать весь дом, дабы сохранить один его угол Вы, стало быть, полагаете, что выбросить чужое имущество — значит спасти его, а перебить все вдребезги — значит выручить его владельца. Своему властителю вы даете в пищу его же собственные руки и ноги и утверждаете, что кормите его, в то время как он по частям пожирает самого себя. Но ежели голова поедает тело, она теряет свою сущность и становится для себя же смертоносным раком. Собаки! Огонь справедливо надумал сжечь меня за то, что я вас здесь собрал и выслушал; а увидев меня во власти прожектеров, он утих, сочтя меня сгоревшим. Пламя куда милосерднее, нежели прожектеры; его может укротить вода, а вы от воды только раздуваетесь; все стихии способствуют вашему росту, а вы восстаете против них. Антихрист, должно быть, тоже будет прожектером, как и вы. Всех вас следует сжечь живьем, а пепел сохранить и превратить в щелок, дабы выводить с его помощью позорные пятна во всех государствах. Князь и в бедности останется князем; но ежели он обратится к прожектерам за советом, как избавиться от бедности, он тотчас же перестанет им быть.

XVIII

СВОДНИ И ГОРЛАСТЫЕ ДЕВКИ

Сводни и горластые девки держали свой мерзостный совет. С изрядным нахальством сетовали они на скудные времена и перемывали косточки всем денежным мешкам. Наконец, причмокивая обездоленным ртом и постукивая пустыми деснами, заговорила самая старая из сводней, беззубая и шепелявая, как сосунок:

— Весь мир того и гляди взлетит на воздух! Смотрите, что за сласть нам досталась на долю: время нас скоро голодом уморит; все на волоске от гибели; о подарках на рождество и на праздники лучше забыть, о них и память-то прогнила; магарычи травой поросли; деньги так изменились с виду, что их не узнаешь; накидка при размене крупных денег улетучилась, ровно честь у подлеца; золотой реал скоро будут на улицах за два гроша показывать, как слона. А уж о дублонах можно сказать, как об инфантах арагонских: «Что с ними сталось?» Вместо «получай» теперь все больше слышишь «ужо расплачусь», «обязуюсь уплатить вашей милости» — все равно что колбаса с ядом, чтобы собак травить; ярлык на предъявителя — дохлое дело; явится к тебе этакий молокосос с волосатыми ляжками и ленточками на висках и оставит тебя при пиковом интересе. А по-нашему, доченьки, надо вот как: деньги на бочку! Рассчитывайся звонкой монетой, да к тому же вперед, а не задним числом. Захаживают ко мне прогнившие насквозь старички, не то живые, не то мертвые; с лица они страшны, зато в остальном аккуратны, стараются, как могут, воспламенить меня и щедро расплачиваются за омерзительность своего вида. Поверьте, девочки, корысть любую вонь отобьет; покрепче зажмурьте глаза, зажмите нос, будто пьете слабительное; пить горечь для своей пользы — это значит принимать лекарство; помните, как ни изношен шитый золотом наряд, а сожги его — золото останется; как ни выварена мозговая кость, а высоси мозг — спасибо скажешь! Для каждой из вас припасено у меня с полдюжины протухших старцев, сухоньких, как изюм, морщинистых любовников, которые так и харкают золотом. А я даже трети с вас не возьму; хватит с меня скромного подарочка, лишь бы осталось за мной доброе имя, коим я всю жизнь хвалилась.

Дошамкав свою речь, старуха соединила нос свой с подбородком на манер когтя и состроила девкам гримасу, придававшую ей сходство с краном от винной бочки.

Одна из попрошаек-загребал, помойка в юбках, волосатая воровка ответила ей:

— Ты, бабушка, наводчица на потехи, сплетчица тел, сводница людей, надувательница человеков, ткачиха гримас; знай же, слишком мы еще молоды, чтобы продаваться бородатым гнилушкам, столетним шаркунам. Охоться-ка лучше за дуэньями, они как раз королевы мая среди покойниц, таким мотылькам только над могилками и порхать. Эх, тетушка, когда кровь играет, любовные утехи милее денег, а наслаждение дороже подарков. Пора тебе найти другое занятие, а то, гляжу, по тебе уже телега плачет, на которой повезут тебя в остроконечном колпаке да под градом огурцов.

Не успела она договорить, как всех их застиг Час; кредиторы толпой ввалились в дом и подняли суматоху. Один потащил вон мебель и кровати в уплату за наем дома; другой принялся отбирать свое добро, от подушек до гитары, хватая не только тряпки, но и девок за разные места. Слово за слово, полезли все друг на друга с кулаками. Старьевщик вопил на всю округу, недосчитавшись парочки фижм. Девки, сгрудившись вокруг старой своей наставницы, визжали, как хор на спевке: «Да что же это творится?», «Ей-богу, я не такая, ей-богу, я не этакая!», «Вот как мы влипли!», «Ишачили как негры — и на тебе!», как водится среди шлюх.

Зловредная же старуха только крестилась, что было силы, взывая к Иисусу. Увенчался кавардак появлением дружка одной из девок, который без лишних слов вытащил шпагу и полез на кредиторов, обзывая их шаромыжниками и ворами. Те тоже схватились за шпаги, и завязалась драка, да такая, что в доме ни единой вещички не уцелело. Девки высунулись из окон и орали до хрипоты: «Караул, убивают!» и «Что там полиция смотрит?» На шум прибежал альгуасил с обычной своей свитой, восклицая: «Именем короля!» да «Следуйте за мной!»

Вывалилась вся орава на лестницу, а оттуда на улицу, кто в крови, кто в лохмотьях. Хахалю в свалке раскроили полголовы, да и вторая половина, насколько мне известно, держалась на честном слове. Побросав и плащ, и шляпу, укрылся он в церкви. Альгуасил же вошел в дом и, завидев там славную старушку, набросился на нее, приговаривая: «А, ты снова здесь, старая стерва, мало тебе, что тебя трижды высылали! Ты одна во всем виновата!» Забрал он сводню и девок (а заодно и все, что попало под руку) и потащил всю честную компанию расхристанных и простоволосых в кутузку, под дружные возгласы соседей: «Скатертью дорога, шлюхи!»

XIX

ЗАКОННИК И СУТЯГИ

Некий законник, отрастивший столь пышную черную бороду и усы, что лицо его, казалось, щеголяет в подряснике; трудился в своем кабинете, снизу доверху набитом книгами, столь же бездушными, как их владелец. Разбирался же он в них еще меньше, чем вверившиеся ему сутяги; ибо, непомерно кичась обилием томов на полках, был слишком глуп, чтобы взять в толк, о чем в них говорится. Известность же снискал он благодаря зычному голосу, красноречивым жестам и бурному словоизвержению, в котором противники захлебывались и тонули. В кабинете его, даже стоя, не могли уместиться все желающие, каждый был привязан к своей тяжбе, словно к столбу на лобном месте. Сей достойный муж сыпал направо и налево словечками, имеющими хождение в суде, а именно: «на этом разрешите закончить», «считаю подобное решение весьма желательным», «уповаю на справедливость вашей милости», «закон в этом случае гласит недвусмысленно», «дело наше яснее ясного», «разбирательство излишне», «дело говорит само за себя», «закон на нашей стороне», «никаких затруднений представиться не может», «судьи у нас превосходные», «противная сторона не приводит ничего путного себе в поддержку», «доводы обвинения выеденного яйца не стоят», «требую отмены приговора; ваша милость, дайте вас убедить!».

И тут же он прописывал: кому прошение, кому жалобу, кому запрос, кому протест, кому ходатайство, кому требование. Мелькали под его пером имена всяких Бартоло и Бальдо, Аббати и Сурдо, Фариначчи и Тоски, Кюжаса, Лефевра, Анчарано, сеньора председателя Коваррубиаса, Шасне, Ольдраде, Маскарди, а после авторитетов по законам королевства еще и Монтальво и Грегорио Лопеса, равно как и множество других имен и ссылок на параграфы, нацарапанные бог знает как с затейливыми закорючками сокращений для обозначений слов «кодекс» или «дигесты», с большим потомством цифр и неизбежным ibi[7] на конце. За сочинение ходатайства требовалась плата; писцу за переписку полагалось платить особо; поверенному за подачу бумаг — особо; чиновнику судебной палаты — особо; докладчику за сообщение — особо. За такими хлопотами и застиг сутяг Час, и все они воскликнули в один голос:

— Видно, сеньор адвокат, в любой тяжбе самые скромные требования у противной стороны, ибо она добивается своего и за свой счет, а ваша милость, защищая нас, добивается своего, да только за наш счет. И поверенному надо дать, и писцу с ходатаем заплатить. Противная сторона ожидает приговора, однако знает, что дело может быть и пересмотрено, но ваша милость со своими присными наносит нашему кошельку приговор окончательный, обжалованию не подлежащий. По суду нас то ли засудят, то ли нет, а коли мы с вами свяжемся, с нас беспременно уж снимут пять шкур за день. Справедливость в конечном счете, возможно, и восторжествует, да только нам торжествовать не приходится — плакали наши денежки. Из всех наших авторов, текстов, решений и советов можно сделать один вывод: непростительно глупо тратить то, что у меня есть, дабы получить то, что есть у другого, да еще, как знать, получишь ли. Тяжбу мы, может статься, выиграем, но карман наш наверняка останется в проигрыше. Адвокат спасает своих подзащитных на манер того капитана, который в бурю сбрасывает за борт все, что возможно, и приводит судно в гавань, если на то есть соизволение господне, ободранным и разоренным. Сеньор, нет лучшего адвоката, нежели доброе согласие, только оно дарит нам то, что отбирает у нас ваша милость; а посему мы со всех ног кинемся договариваться с противной стороной. Ваша милость лишится податей, кои взимает она с наших ссор и раздоров; и ежели мы придем к согласию с противной стороной ценой отказа от наших притязаний, мы выиграем ровно столько, сколько проиграет ваша милость. Повесьте лучше объявление о сдаче напрокат ваших ученых текстов, ибо любая потаскуха может дать подчас куда более толковый совет, нежели ваша милость. А коль скоро вы наживались, стряпая тяжбы, вооружитесь черпаком да наймитесь-ка в повара!

XX

ТРАКТИРЩИКИ

Как бы ни вздували трактирщики цену на вино, никогда не скажешь, что они превозносят свой товар до небес; напротив, они тщатся свести небеса пониже, к вину поближе, дабы щедрые потоки воды хлынули в бурдюки, и молят они о дожде куда усерднее, нежели землепашцы. Итак, вокруг такого бурдюка-водоноса, пузатого что кувшин, собрались шумливой гурьбой лакеи, носильщики, конюхи и стремянные. Человек шесть-семь из них плясали до упаду с галисийскими девчонками, пока в горле не пересыхало, и пили с ними взапуски, дабы с новыми силами пуститься в пляс.

То и дело заливали они глотку вином: чаша как птица перелетала из рук в руки. Один из посетителей, признав по запаху болотную жижу, намешанную в вино, сказал:

— Ну и крепкое винцо! — и чокнулся с другим шалопаем.

Тот же, хоть и видел, что чаша полным-полна воды — тут не то что мошек отгонять, а скорее лягушек ловить, — ответствовал собутыльнику:

— Вино поистине отменное. Что-что, а жидким его не назовешь. Уберег, видно, господь свои дары от дождя. Трактирщик, почуяв, что над ним глумятся, сказал:

— Молчите, пьяницы, коли хотите выпить!

— Лучше скажи — коли хотите выплыть, — ответил ему один из стремянных.

На этом застиг их Час, и выпивохи взбунтовались, пошвыряли на пол чаши и кувшины и заорали:

— Эй ты, хлябь небесная, зачем обзываешь пьяницами утопленников? Льешь небось ведрами, а продаешь кувшинами; по-твоему, выходит, что мы окосели, как зайцы, а на деле мы крякаем, как утки. У тебя в доме и ступить-то нельзя без болотных сапог да войлочной шляпы, все равно что зимой на размытой дороге, проклятый виноподделец!

Будучи уличен в сношениях с Нептуном, трактирщик прохрипел:

— Воды мне, ради бога, воды!

Затем подтащил бурдюк к окну и опростал его на улицу с криком:

— Эй, поберегись, воду выливаю!

А прохожие отзывались:

— Осторожней со своими ополосками!

XXI

СОИСКАТЕЛИ ДОЛЖНОСТИ

Тридцать два человека, домогавшихся одной и той же должности, ожидали сеньора, от которого зависела их участь. Каждый приписывал себе ровно столько заслуг, сколько остальным — недостатков; каждый мысленно посылал другого к чертям; каждый говорил себе, что остальные — безумные наглецы, коль скоро они лезут туда, куда достоин пройти единственно он; каждый смотрел на другого с лютой ненавистью и кипел черной злобой; каждый припасал втихомолку грязные вымыслы и наветы, коими собирался опорочить других. Глядели соперники угрюмо и дрожали во всех суставах, ожидая, когда им придется согнуться в три погибели перед сеньором. Стоило двери скрипнуть, как искатели, встрепенувшись, принимались нырять вперед всем телом, поспешая занять позу, исполненную раболепия. Лица их уже сморщились, столь часто строили они благоговейные рожи, дабы получше выразить готовность к услугам. Не в силах будучи разогнуть поясницу, топтались они на месте, на манер пеликана или осла, наступившего на поводок. Едва в комнату входил паж, как все, почтительно осклабившись, приветствовали его словами: «Ваше величество!»

Наконец явился секретарь и стрелой пронесся через приемную. Завидя его, собравшиеся съежились еще приниженней, изогнулись в пятерку и чуть ли не на корточках осадили его своим обожанием. Он же на рысях произнес: «Извините, сеньоры, спешу», опустил глаза долу, как невеста, и был таков.

Сеньор собрался было принять домогателей.

Раздался его голос:

— Пусть входит первый.

— Это я! — воскликнул один из претендентов.

— Иду! — подхватил другой.

— Я уже тут, — закричал третий.

И все давай оттеснять друг дружку от дверей, аж сок брызнул.

Услышав галдеж за дверью, бедный сеньор вообразил, какой подымется содом, когда злополучные искатели места примутся осаждать его, размахивая своими ядовитыми прошениями, и пожалел, что вовремя не оглох. Он проклинал день своего рождения, горестно размышляя о том, что раздавать блага было бы весьма приятным делом, кабы не получатели сих благ, и что любая милость оборачивается бедствием для дарителя, ежели ее выпрашивают, а не принимают с благодарностью.

Видя, что сеньор медлит, нахалы крепко призадумались — кому же достанется желанное место? Долго ломали они голову над задачей, как разделить одну должность на тридцать два человека. Они пытались вычитать единицу из тридцати двух так, чтобы тридцать два получилось в остатке, но что-то не выходило. И каждый мнил, что только ему достанется должность, а остальным — от ворот поворот. Сеньор же сказал:

— Видно, ничего не поделать, одного придется обрадовать, остальных обидеть.

Как ни тянул он время, все же пришлось ему позвать просителей, дабы наконец разделаться с ними. Напустил он на себя неприступный вид, наподобие мраморного изваяния, чтобы скрыть свои чувства на время аудиенции. Домогатели ворвались, оттирая друг друга, будто овцы, но, прежде чем они успели разинуть рты и поднять крик, сеньор молвил:

— Должность одна, вас же много; я желаю, чтоб занял ее один, но и прочие не остались бы в убытке. — На этих словах застиг его Час, и сеньор, оказав милость одному из собравшихся, вдруг залопотал бессвязно, обещая остальным, что и они, в очередь, унаследуют сию должность. Тотчас же каждый из злополучных наследников возмечтал о смерти тех, кого он заступит, суля им круп, плеврит, чуму, тифозную горячку, разрыв сердца, апоплексию, дизентерию и острие кинжала. Не успел сеньор договорить, как будущим наследникам почудилось, что их предшественники уже прожили долее, нежели десять Мафусаилов, вместе взятых. Когда же десятый подсчитал, что унаследует должность через пятьсот грядущих лет, все преемники наперебой принялись гадать, когда же им достанутся посмертные блага. Тридцать первый, после тщательных выкладок, уразумел, что займет желанное место день в день с концом света, уже после пришествия Антихриста, и воскликнул:

— Я заступлю на сию должность между пыткой иглами и огнем! Хорошим же я окажусь работником, когда меня поджарят! А кто в судный день позаботится, чтоб покойнички уплатили мне жалованье? На мой взгляд, пускай тридцатый живет, сколько ему заблагорассудится, ибо к тому времени, как он займет свое место, весь мир давно вывернется наизнанку!

Сеньор удалился, не дожидаясь, пока все на словах поубивают и попереживут друг друга, ибо стало невмочь смотреть, как они погоняют столетия и очертя голову несутся к saeculum per ignem[8] жаждая устремиться в saecula saeculorum.[9]

А счастливчик, подцепивший лакомый кусок, совсем опешил, увидев, каким длинным рядом наследников довелось ему обзавестись; судорожно схватился он за свой пульс и поклялся остерегаться поздних ужинов и солнечного жара.

Остальные же переглядывались, как злобные каторжники, скованные одной цепью, и каждый проклинал другого за то, что тот еще жив, накликал на него всяческие хворости, присчитывая ему с десяток лишних годков, угрожая ему разверстой могилой, хирел от его цветущего здоровья, будто от собственного недуга, и жаждал одного — швырнуть предшественника врачам, как швыряют собаке кость.

XXII

ПОПРОШАЙКИ

Несколько попрошаек, из тех, что просят взаймы, а отдают после дождика в четверг и охотятся на простофиль, как пауки на мух, улеглись спозаранку в постели, поелику нечем было прикрыть бренное тело. Потратили они в складчину восемь реалов — все свое достояние — на облатки, чернила, перья и бумагу, превратив их в некие блюдечки для сбора пожертвований, иначе говоря — в послания с отчаянной припиской, оповещающей о крайней нужде, — мол, тут замешана честь и «дело идет о жизни и смерти», обещая вернуть долг в ближайший срок и объявляя себя рабами данного ими слова. А на тот случай, ежели в ссуде откажут, сославшись на пустую мошну, была заготовлена у просителей последняя из тысячи пятисот их уловок: буде наличных не найдется, пусть благоволят прислать на предмет заклада какие-либо ценности, кои будут, разумеется, возвращены затем в полной сохранности. И в заключение: «Простите за дерзость» и «Мы не осмелились бы обратиться ни к кому другому».

Сотню таких записок собрались жулики выпустить, подобно стрелам из лука, дабы не осталось уголка, не окропленного брызгами их плутовских козней.

С записками рысцой потрусил известный дока пожрать на чужой счет, великий жулик с бородой что рыбий; хвост и в плаще — ни дать ни взять лекарский подручный! Остальные же проходимцы, засев в своем гнезде, взялись подсчитывать будущие доходы и спорить до хрипоты, составят ли они шестьсот или четыреста реалов; когда же стали прикидывать, на что потратить доставшиеся нечестным путем деньги, свара разгорелась еще пуще; мошенники до того развоевались, что повскакали с кроватей, а поскольку им нечего было натянуть на задницу, каждому досталось больше пинков, нежели оплеух. Тут как раз воротился сборщик урожая с хитроумных замыслов, и плуты нюхом почуяли — ничего нет, в карманах пусто, авось бог подаст! Руки посланец растопырил, дабы все нидели, что ношей он не обременен, зато письма торчали отовсюду. Попрошайки остолбенели, поняв, что улов состоит единственно из ответов на послания, и спросили, едва дыша:

— Что же у нас есть?

— А ничего нет, — ответил незадачливый вымогатель. — Потрудитесь прочитать, коли нечего считать.

Принялись плуты разворачивать записки с ответами; первый гласил: «Ничто в жизни меня так сильно не огорчало, как невозможность услужить вам таким пустяком».

— Чего там, услужил бы, так еще не так бы огорчился!

Во второй значилось: «Сеньор, кабы я вчера получил ваше письмо, я с превеликим удовольствием оказал бы вам сию услугу».

— Пошел ты к черту со своим вчерашним днем! Чтоб тебе всю жизнь бегать за должниками!

Третий ответ: «Времена такие пошли, что ничего блаприятного ожидать не приходится!»

— Ах ты проклятый ходячий календарь! У тебя денег просят, а ты предсказаниями занимаешься!

Четвертый: «Ваша милость не столь страдает от нужды, как страдаю я от невозможности вам помочь».

— А ты откуда знаешь, как я страдаю, чертов ублюдок! В пророки подался, стервец! Догадки строишь, когда у тебя взаймы просят?

— Дальше нечего и читать, — завопили все хором.

И после долгих и крикливых сетований порешили: сейчас ночь; в возмещение понесенных убытков погрызем вместо ужина облатки, коими запечатаны были письма, и присоединим сии послания к кипам прежних, а затем продадим их кондитеру, который даст нам за это самое меньшее четыре реала и понаделает из них саваны для пряностей, колпачки для засахаренных фруктов, мантильи для булочек и сапожки для пирожных.

— Это ремесло — брать взаймы — давным-давно сыграло в ящик, — сказал, зевая, гонец. — Теперь остается только у кого-нибудь ум призанять заместо денег. Когда посмотришь, как от тебя воротит нос и строит кислую рожу тот, у кого хочешь попросить в долг, — ты сам готов дать ему больше, чем собирался у него взять. А коли подсчитать, сколько потрачено на писанину да беготню, выйдет, что ты всегда в проигрыше. Господа хапуги, люди всюду держат ухо востро!

За такими разговорами застиг Час сих ловцов рыбки на бумажную наживку, и самый начальный из них молвил:

— Сколько ни болтай языком о чужих деньгах, своих не прибавится, а если дожидаться, пока их принесут на блюдечке, — сдохнешь от голода под забором. Сладкие речи — не отмычка, красные слова лезут в уши, а не в карманы. Дать аудиенцию тому, кто пришел у тебя гроши вымогать, — все равно что черту давать. Трудно стало просить, легче отобрать. Ежели каждый за свой мешок держится, нечего мешкать попусту. Иначе говоря, коли взялся воровать — воруй во всю прыть, да с толком хватай, чтобы на всех хватило — и на обвинителя, и на писца, и на альгуасила, и на прокурора, и на адвоката, и на ходатая, и на докладчика в суде, и на судью, а остаток прибереги, ибо тощему кошельку уготована толстая веревка.

Друзья, уж лучше быть с родной земли изгнанным, нежели в родную землю загнанным; огласка в одно ухо вошла, из другого вышла; коли на позор нас выставят — от этого никому ни тепло ни холодно, сей позор нам не в зазор; коли сечь возьмутся — тут уж выбора нет, бери, коли дают. Может, когда оголят тебя, еще народ телеса твои похвалит, а когда с кобылки слезешь прикроешь зад курткой. Коли пытать будут да правды добиваться — что с нас, вралей, возьмешь? Пытка — напрасный труд, правды от нас, так же как и от портных, не добьешься. Коли на каторгу отправят — послужим королю бритыми головушками: пусть светят ему наши макушки, меньше будет расходовать на светильники. Коли повесят, это уж пахнет finibus terrae,[10] да ведь двум смертям не бывать! Зато будь висельник каким ни на есть плутом, родителям его всегда почет, ибо все олухи только и делают, что хором твердят: обесчестил-де сынок родителей, а ведь что за достойные да благородные люди! А коль скоро, пока мы живы, лекари да аптекари рвут у нас деньги из глотки, разве плохо заболеть пеньковой болезнью и эдак оставить их с носом? Итак, господа, беритесь за дело!

Не успел он договорить, как прощелыги закутались в простыни, сунули огарки в карман для обмана воров, спустились на одеяле через окно на улицу и разбежались кто куда: взламывать сундуки, поднимать щеколды да шарить по карманам — только пятки засверкали!

XXIII

ИМПЕРАТОРСКАЯ ИТАЛИЯ

Императорская Италия, у коей от славного прошлого сохранилось только имя, узрев однажды, что монархия ее распадается на куски, за счет которых расширяются владения различных князей, и что судебные власти ее только тем и заняты, что латают порядком излохматившиеся ее земли; уразумев, что если ей когда-то и удалось прибрать себе то, чем владели многие, это не значит, что она с такой же легкостью сможет одна вернуть себе то, чем завладели теперь другие; почувствовав себя обнищавшей, а поэтому приобретшей легкость небывалую за счет веса утраченных провинций, пошла в ярмарочные плясуньи и, не чуя земли под ногами, взялась ходить по тугому канату, всему миру на погляденье. А колышки, на коих сей канат держался, укрепила она в Риме и в Савойе. Любовались же на нее, хлопая одобрительно в ладоши, Испания, с одной стороны, и Франция — с другой. Оба монарха сих великих держав с глубочайшим вниманием следили за ее прыжками и вольтами, дабы заметить вовремя, куда она клонится, и подхватить, буде она упадет. Увидя, как насторожились сии зрители, взяла Италия в руки заместо балансира венецианскую синьорию, дабы с ее помощью держать равновесие и с уверенностью ходить туда и сюда по столь узкой стезе; с точностью рассчитав свои движения, она принялась прыгать и вертеться самым чудесным образом, прикидываясь подчас, что вот-вот упадет, то в сторону Испании, то в сторону Франции, и изрядно забавляясь горячностью, с коей те протягивали к ней руки и норовили схватить ее, а все, кто собрался поглядеть на это зрелище, весьма потешались, когда оба короля неизменно оставались ни с чем. За подобными увеселениями и застиг их Час; дабы перевес оказался на его стороне, король Франции, отчаявшись победить в открытой борьбе, надумал расшатать маленько колышек, что был вбит в Савойе. А монарх испанский раскусил его замысел и тотчас же выставил заместо подпорок государство Миланское, королевство Неаполитанское и Сицилию. Италия меж тем все плясала да плясала на канате, пока не увидела себя распятой, как на кресте, на той самой палке, что держала для равновесия за плечами; отшвырнула она палку и, ухватившись руками за канат, промолвила: «Полно, не ходить мне больше по канату, ежели те, кто смотрит на меня, только и ждут, чтоб я грянулась оземь, а то, что поддерживало меня, обернулось тяжким крестом».

И не доверяя более своей опоре в Савойе, оказала предпочтение той, что имелась в Риме, сказав:

— Коль скоро все жаждут овладеть мною, отдамся-ка я во власть церкви, и все грехи мне будут отпущены, буде доведется пасть.

Тогда король французский отправился в Рим, напялив шкуру кардинала, дабы неузнанным остаться; однако король испанский живо разгадал хитрость мусью, нарядившегося монсиньором, и, отвесив ему учтивый поклон, вынудил того снять кардинальскую шапочку и обнаружить плешь еретика, отнюдь не похожую на тонзуру.

XXIV

НЕАПОЛИТАНСКИЙ КОНЬ

Неаполитанского коня все грабили — кто корм утащит, кто поможет доесть солому; для кого служил он ломовой лошадью, для кого, под ударами хлыста, рысаком, а для кого и кобылой. И увидев, что под властью герцога Осуны, несравненного вице-короля, непобедимого полководца, нашел он себе пару в славном и доблестном коне, что красуется на гербе Осуны в пурпурной упряжке, доставшейся ему от двух венецианских галер да от богатого сокровищами корабля из Бриндизи, сделался наш неаполитанский конь морским коньком после бесчисленных славных сражений на море; пощипал травку на пастбищах Кипра и напился в Тенедосе, когда примчал на крупе мощный корабль султанского флота от самых Салоник к капитану своих галер, дабы тот как следует почистил ему бока капитанской скребницей, за каковые подвиги Нептун признал его первородным своим сыном, сотворенным вместе с Минервой. Еще известно было, что сам великий Хирон пустил турецкие полумесяцы ему на подковы, вследствие чего он могучими копытами выбил зубы венецианским львам в великой битве при Рагузе, где, имея под началом всего пятнадцать парусов, разодрал в клочья восемьдесят вражеских и обратил неприятеля в постыдное бегство, уничтожив немало галер и галеасов, а также большую и лучшую часть воинов.

А вспоминая столь славные дела, огляделся он и увидел, что нет на нем попоны, бока стерты в кровь и мучит его сап, ибо набросали ему в кормушку куриных перьев; что день ото дня запрягают его в карету, его, коня столь неукротимого, что даже французы, пусть и изрядные всадники, все же никак не могли удержаться на нем, сколько ни пробовали. Почувствовал он такую горесть и скорбь от жалкого своего состояния, что пришел в великий гнев, заржал, подобно боевой трубе, зафыркал, извергая из ноздрей пламя, возжаждал обратиться в троянского коня и, взвившись на дыбы, разнести город ударами копыт. На шум прибежали неаполитанские мужи, накинули коню на голову плащ, дабы глазам смотреть было неповадно, и, улещая его непонятными калабрийскими словами, стреножили и накинули на шею недоуздок. А как стали привязывать его к железному кольцу в конюшне, застиг их Час, и тогда двое из мужей предложили раз и навсегда отдать коня Риму — дешевле, мол, обойдется и сподручнее, нежели каждый год платить дань деньгами и иноходцем; заодно положен будет конец спорам с папскими клевретами, кои издавна сверлят коня глазищами и того гляди сглазят его вконец. На это другие, сильно обозлясь, ответствовали, что коню подобная беда не грозит, поскольку король Испании прикрыл его со лба тремя крепостями, а сами они скорее поджилки коню перережут, а не позволят обратить его в мула и нарядить в папские покрывала.

Первые же мужи возразили, что нежелание быть па-листом сильно смахивает на ересь и что ни одно седло так не подойдет сему коню, как седло святого Петра. Такой ответ еще раззадорил спорщиков, и они заявили, что, дабы еретики не выбили папу из седла, скакать на коне этом надлежит единственно королю Испании. Кто кричал «тиара!», а кто «корона!», и слово за слово завязалась такая перебранка, что несдобровать бы тем и другим, кабы не явился избранник народный, провозгласивший:

— Конь сей, что ныне закусил удила, знавал многих хозяев, однако чаще ходил на свободе, нежели на поводу. Охраняйте его и берегите, ибо немало бродит по Италии мошенников в поисках удачи, немало конокрадов в ботфортах со шпорами; иной цыган только и смотрит, как бы обменять на него украденную в былое время клячу, а потайные ходы в конюшню ему давно известны. Глядите в оба, чтоб не подобрался к нему со скребницей французский конюх, который только раздразнит, а не почистит его; а пуще всего опасайтесь всяких мусью, коим ничего не стоит обрядиться в подрясник да сутану, лишь бы оседлать сего коня.

XXV

ДВА ВИСЕЛЬНИКА

Вешали двух негодяев, повинных в полудюжине убийств. Один уж болтался на перекладине деревянного покоя, как язык колокола, другой же только уселся на скамью, на которую садится тот, чья шея ждет наездника. В толпе прогуливались два врача, ожидая, не хватит ли кого солнечный удар; увидев висельников, они заплакали навзрыд, как младенцы, и проливали столь горючие слезы, что торговцы, стоявшие рядом, осведомились, не приходятся ли им осужденные сыновьями, на что лекари отвечали, что знать их не знают, а слезы льют по той причине, что на глазах у них умирают двое людей, не потратив ни гроша на медицину.

На этом застиг всех Час; и висельник, догадавшись, что имеет дело с врачами, сказал:

— Ах, сеньоры лекари, вот где ваше место! Виселица к вашим услугам, ибо вы столько народу поубивали, что достойны занять мое место, и с такой сноровкой отправляли людей на тот свет, что заслужили места палача. Впрочем, иной раз людей хоронят и без участия Галеновых учеников, а пенька гордо пренебрегает учеными высказываниями. Мулы, кои привозят вас в недобрый час, — лесенка темной масти, что ведет прямехонько на виселицу. *Пришла пора правду молвить: орудовал бы я не кинжалом, а рецептами, не попал бы я сюда, даже если б поубивал всех, кто на меня глазеет. Попрошу вас заказать дюжину месс: вы легко включите их в один из бесчисленных параграфов любого наспех составленного завещания.

XXVI

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ МОСКОВИИ И ПОДАТИ

Великий князь Московии, разоренный войной с татарами и их грабежами, а также частыми набегами турок, вынужден был обложить новыми податями свои земли и владения. Собрал он приближенных и слуг, министров и советников, а также простой люд своего двора и поведал им, что расходы по содержанию войск, долженствующих защищать их от алчных происков соседей и недругов, ввергли его в крайнюю нужду; что ни республики, ни монархии не могут прожить без податей, а подати сии, будь они легкими или обременительными, всегда оправдывают себя, ибо превращаются в средства защиты народа, с коего их взимают, и тем самым приносят ему мир, благосостояние и жизнь за счет ничтожно малой доли, жертвуемой каждым при справедливом и разумном распределении сих обложений. А в заключение добавил он, что собрал сюда всех ради их же блага и выгоды.

Приближенные и министры поспешили заявить, что согласиться с предложением является делом святым и необходимым и посему в ответе не приходится сомневаться; что все достояние надлежит отдать на нужды князя и оборону отчизны, а князь, мол, пусть соизволит править по своему разумению и взыскивать с подданных своих сколько вздумается, ибо тот, кто отдаст ему свое имущество, покупает себе же покой и процветание, и чем выше налог, тем больше чести и радости народу от сознания, что князь так в нем уверен.

Великий князь выслушал их с удовольствием, но несколько усомнился в их словах и пожелал услышать, что скажет народ; а народ, пока высокие особы разглагольствовали, перешептывался да помалкивал. Наконец избран был среди них один, коему поручено было высказать общие помыслы. Вышел он с видом весьма независимым и произнес следующее:

— Всевластный повелитель наш, твои верные подданные в моем лице с величайшим почтением припадают к стопам твоим и благодарят за рачительность твою об их жизни и безопасности; будучи рождены в твоих владениях и получив от отцов в наследство любовь к своему владыке, просят они передать тебе, что готовы слепо выполнять твою волю, как делали доныне во все дни твоего царствования, да продлится оно и впредь. Известно им, сколь неусыпно бдишь ты, дабы защитить их от бед, и печешься о них не только как самодержец, но и как отец родной, и благодарны они тебе за сию благосклонность и опеку свыше всякой меры. Разумеют они, каковы настоятельные причины, побуждающие тебя к новым неизбежным расходам, от коих уклониться ты не можешь без ущерба для себя и для нас и кои понести не в силах вследствие крайней нужды. От имени моих соотечественников предлагаю тебе все, что есть у нас, без остатка, однако прошу взять во внимание два соображения, а именно: во-первых, ежели ты заберешь себе все имение подданных своих, ты тем самым истощишь родник, долженствующий питать как тебя, так и твоих наследников; иначе говоря, прикончив их, ты сам совершишь то, чем грозит тебе недруг, и это тем опаснее, что неизвестно, разорит ли нас ворог, а уж ты-то разоришь нас наверняка. И тот, кто советует тебе погубить себя, дабы спастись от гибели, тот пособник врага, а не добрый советник. Вспомни о землепашце, коему Юпитер, по словам Эзопа, подарил курицу, которая кормила его, принося что ни день по золотому яичку, пока хозяин, поддавшись наущениям алчности, не решил, что птица, дающая по золотому яйцу в день, хранит в лоне своем богатые залежи сего металла, а посему выгоднее будет забрать его сразу, нежели получать мало-помалу, как заблагорассудилось богам. Убил он курицу и лишился тем самым и ее, и золотых яиц. Владыка, не дай же совершиться на деле тому, что у философа было притчей; иначе ты и народ твой станете притчей во языцех. Властвовать над нищим народом — значит быть не властителем, а бедняком. Князь, который содействует обогащению подданных своих, имеет столько же тугих кошельков, сколько подданных, а у властителя, повинного в их бедности, столько же болезней и тревог, сколько подданных, и даже меньше подданных, нежели врагов и бедствий. С богатством можно распроститься когда захочешь, с бедностью — никогда. Однако вряд ли кому захочется избавиться от богатства, от бедности же — всякому. Другое соображение: острая нужда, что терзает тебя, порождена двумя причинами. Первая кроется в непомерных кражах и грабежах, совершаемых теми, кого ты взял себе в помощь; вторая — в тяготах, что добавились нынче. Нет сомнения, что та причина — первая; твое дело дознаться, не является ли она, кроме того, и главной. А затем распредели по усмотрению своему и на благо казны, какую часть награбленного должны возвратить твои приспешники, а какая доля придется на подати. И тогда сетовать будет единственно тот, кто был тебе изменником.

На этих словах застиг их Час, и князь, поднявшись во весь рост, промолвил:

— Вы, грабители казны моей, немедля верните недостачу и, сверх того, оплатите все нужды народные, А дабы не было долгих проволочек, приказываю вам и присным вашим, кои издалека, через посредничество ваше, впитывали, подобно губке, все мое достояние, оставить себе только то, что досталось вам у меня на службе, за вычетом жалованья.

Столь доброе и справедливое решение князя вызвало великое и единодушное ликование простолюдинов, которые приветствовали его громкими возгласами, именуя августейшим, и, павши на колени, сказали ему:

— В знак признательности нашей мы готовы отдать тебе не только долю, коей ты от нас потребуешь, но добавить к ней еще ровно столько же, и пусть порядок сей установлен будет навечно, для всех случаев, когда придется тебе покрывать то, что у тебя отнимут; тогда и хапуги призадумаются, принимать ли твои дары.

XXVII

ШУЛЕР

Вооружившись колодой карт, более меченной, чем лицо болевшего оспой, некий шулер, когтистый как мартовский кот, решил обчистить другого жулика. Игра велась на фишки, поскольку шулер придерживался взгляда, что несчастливый игрок так легче переносит свой проигрыш, чем когда на глазах у него забирают его кровные денежки. Шулер предоставил своему противнику ставить туда, куда ему будет угодно: хоть направо, хоть налево, — ибо куда бы он ни поставил, все неизменно выходило не по его желанию: карта, которая, по его расчетам, должна была лечь направо, ложилась налево, и наоборот. Искусство шулера можно было лишь сравнить с талантом Апеллеса, — игра была поистине художественной, между тем как противнику везло как утопленнику: он пускал последние пузыри. Счет очков первого неизменно составлял двадцать четыре, а у второго, перевалив за полдень, так до часу ни разу и не дотягивал. Тут-то и застиг их Час. Шулер, пересчитав фишки, объявил:

— Ваша милость должна мне две тысячи реалов.

На что жулик, пересчитавший, в свою очередь, фишки, словно собирался раскошелиться, ответствовал:

— В фейерверке талантов ваших, государь мой, не хватает одной штуки шутихи. А штука эта весьма несложная — проигрывать и не платить. Включите ее в ваше великолепное собрание, и вам ни в чем не придется завидовать Дарахе. Посчитайте, что сейчас вы вели игру с кустом бузины, на котором удавился Иуда со своими тридцатью сребрениками, — а с покойников, вы знаете, взятки гладки. То, что здесь было безвозвратно утрачено, так это время, но в этом отношении мы оба в проигрыше, как я, так и ваша милость.

XXVIII

ГОЛЛАНДЦЫ

Голландцам по милости моря достались в удел ничтожные лохмотья суши, кои они сумели украсть у волн морских, отгородившись песчаными холмами, именуемыми плотинами. Сей народ, восставший против бога на небе и короля на земле, замесивший свой мятежный дух на дрожжах политических козней, добившийся посредством грабежей свободы и преступной независимости и приумноживший свои владения за счет хитроумных и кровавых предательств, достиг успеха и процветания, а посему стал известен всему миру как народ воинственный и богатый. Хвалясь, что Океан признал их, голландцев, за первородных сынов своих, и уверовав, что он, давший им на жительство сушу, которую сам прежде покрывал, не откажет им и в землях, кои он омывает, они решили, укрывшись в судах и населив их великим множеством корсаров, грызть и подтачивать со всех сторон Запад и Восток. Двинулись они в поисках золота и серебра на наши корабли, подобно тому как наш флот идет в Индию за этими сокровищами, ибо рассчитали, что куда быстрее и дешевле отобрать у того, кто везет, нежели у того, кто добывает. Беспечность иного капитана или буря, сбившая корабль с пути, принесли им миллионы с меньшими затратами, нежели труд на золотых приисках. А зависть, которую все монархи Европы питают к славе и величию Испании, еще поощряла да подхлестывала их алчность.

Расхрабрившись от поддержки многочисленных сторонников, завязали они торговые сношения с Португальской Индией, а затем проникли и в Японию. И то падая, то вновь подымаясь с благоразумным упрямством, завладели они лучшей частью Бразилии, где прибрали к рукам, как говорится, не только власть да право, но вдобавок и табак да сахар, и если от сахарных заводов ума им не прибавилось, то денежки у них завелись без сомнения, и притом немалые, а мы остались голые и горькие. Засели они в сих краях, горловине обеих Индий, подобно голодному чудовищу, падкому на суда и корабли, и грозят Лиме и Потоси (скажем, дабы уточнить географию), что вот-вот подойдут, не замочив ног, к их высоким берегам, едва только им наскучит плавать по морю, скользить по реке Ла-Плата, вгрызаться, подобно раку, в побережье Буэнос-Айреса и неусыпно сторожить эти воды.

Итак, сии прожорливые разбойники немало времени потратили, крутя глобус и перебирая морские карты. Раскрыв циркуль во всю ширь, то и дело прыгали они через страны, высматривая и подбирая чужие земли. А принц Оранский с ножницами в руках кромсал карту вкривь и вкось, согласно велениям собственной прихоти.

За этим занятием застиг их Час; и некий старец, согбенный бременем лет, отобрал у принца Оранского ножницы, сказав:

— Ненасытные обжоры, жадные до чужих провинций, всегда помирают от несварения желудка; и ничто так не вредит кишечнику, как власть. Римляне, выйдя из ничтожной борозды, куда не посеять было и полселемина зерна, собрали вокруг себя все окрестные земли и, дав волю алчности, впрягли весь мир в ярмо своего плуга. А поелику известно, что чем шире разольешься, тем скорее иссякнешь, случилось так, что римляне, как только им стало что терять, стали это терять. Ибо жажда к умножению богатств всегда больше, нежели возможность сии богатства сохранить. Пока римляне были бедны, они побеждали имущих; а те, отдав им свое достояние и сами превратившись в бедняков со всеми вытекающими отсюда последствиями, наделили их пороками, кои влекут за собой золото и страсть к наслаждениям, и тем самым погубили римлян, отомстив им с помощью своих же богатств. Что для нас ассирийцы, греки и римляне, как не черепа, напоминающие о бренности всего земного? Трупы сих монархий должны служить нам скорее пугалами, нежели примерами, достойными подражания. Чем старательнее мы будем на безмене власти приближать наш малый груз к тому великому грузу, с которым мы хотим сравняться, тем меньше мы сможем уравновесить его, а чем дальше мы будем стремиться от него уйти, тем легче наш незначительный вес сможет уравновесить тяжелые кинталы; если же мы поставим безмен в предельное положение, то малый наш вес уравновесит и тысячу кинталов. Траян Боккалини изложил сей парадокс в своем труде «Пробный камень», а подтверждением ему служит испанская монархия, чей вес мы жаждем уменьшить за счет увеличения нашего; но сия прибавка к нашему весу ведет только к его утрате. Из подданных чужого государства мы сделались свободными — сие было поистине чудом; теперь задача наша сохранить это чудо. Франция и Англия помогли нам отпилить от Испании изрядный кусок ее владений, коим наводила она страх на соседей, но по той же причине сии державы не потерпят, чтоб мы доросли до той степени, когда станем для них опасны. Топор, опутанный срубленными ветвями, уже не орудие, а только помеха. Франция и Англия будут поддерживать нас, пока мы в них нуждаемся; но стоит нам понадобиться им, как они тотчас примутся искать разорения нашего и скорейшей гибели. Тот, кто увидит, что нищий, которому он подавал милостыню, разбогател, либо потребует у него обратно свои деньги, либо станет у него занимать. Стоит нам чем-то завладеть, как на эти владения принимаются точить зубы всевозможные властители, на глазах которых мы богатеем. Разорившегося соседа презирают все, разбогатевшего — боятся. Ежели мы станем попусту расточать свои силы, мы только сыграем на руку королю Испании в ущерб самим себе; а ежели он задумает разделить и ослабить нас, он даст нам отнять у него часть владений, почтет это уловкой, а не утратой и без труда отнимет все, некогда завоеванное нами, позволив забрать у него земли, отстоящие от него столь же далеко, сколь и от нас. Голландия исходит кровью в Бразилии, а сил ей не прибавляется. Коли мы уж взялись воровать, нам должно уметь сохранить награбленное и не воровать впредь, ибо ремесло сие ведет скорей на виселицу, нежели на трон.

Принц Оранский, раздосадованный такими речами, отнял у старца ножницы и сказал:

— Рим погиб, зато жива Венеция, хотя в свое время крала чужие земли не хуже, чем мы. Петля, о коей ты упомянул, чаще достается в удел неудачникам, чем ворам, и мир так устроен, что крупный вор посылает на виселицу мелкого. Тот, кто срезает кошельки, всегда зовется вором; тот же, кто присваивает провинции и королевства, от века зовется королем. Право монархов зиждется на трех словах: «Да здравствует победитель!». Ежели разложившийся труп порождает в самом себе жизнь, это явление естественное и не противное природе. Труп не сетует на червей, которые его пожирают, ибо сам дал им жизнь. Пусть каждый поостережется, как бы ему не сгнить и не породить собственных червей. Всему приходит конец, и малому быстрее, чем великому. Когда нас станет бояться тот, кто некогда жалел, наступит наш черед жалеть того, кого некогда боялись мы. Мне такая мена по вкусу. Уподобимся же, коли сможем, тем, кто был в свое время подобен нам. Все, что ты тут говорил, следует сохранить в тайне от королей Англии и Франции; и помни впредь, что изначальная помеха становится опорой, когда вырастает.

Говоря таким образом, кромсал он ножницами направо и налево, выстригая наудачу куски то побережий, то заливов, а потом соорудил из обрезков корону и возвел самого себя в бумажные короли.

XXIX

ВЕЛИКИЙ ГЕРЦОГ ФЛОРЕНТИЙСКИЙ

Великий герцог Флорентийский, снискавший по вине семи букв в слове «великий» ненависть всех прочих потентатов, беседовал, запершись, со своим верным слугой, коему доверял самые сокровенные тайны. Речь шла о красе подвластных ему городов, о процветании государства, о торговле с Ливорно и о победах, одержанных его галерами. Заговорили наконец о блеске его рода, в жилах которого смешалась кровь всех монархов и коронованных особ Европы, ибо благодаря многократным союзам с Францией герцог насчитывал среди своих родичей по материнской линии и королей-католиков, и христианнейшего короля, и монарха Великобритании.

За подведением сих итогов застиг их Час, и слуга, побуждаемый им, сказал: «Государь! ваше высочество, выйдя из горожан, достигло герцогского трона: „memento homo“. Пока о вашей светлости говорили как о властителе, не было никого вас богаче; нынче же, когда говорят тесте королей и зяте императоров, „pulvis es“,[11] а ежели вам на долю выпадет счастье стать тестем французской ветви да услышать проклятия сватов, in pulverem reverteris».[12] Государство ваше процветает, города прекрасны, порты богаты, галеры победоносны, родня сиятельна, власть, судя по всему, не ниже королевской: однако бросились мне в глаза пятна, кои омрачают и ослабляют блеск сей власти, а именно: память, которую хранят вассалы ваши о временах, когда они были вам ровней; республика Лукка, что торчит, как бельмо на глазу; крепости Тосканы, кои находятся в руках короля Испании; и добавка «великий» к «герцогу», на зависть всем соседям. Герцог, дотоле не замечавший таковых недостатков, спросил:

— Как же вытравить сии пятна? На что слуга ответствовал:

— Вытравить их невозможно, ибо лепятся они столь близко одно к другому, что потребно будет вырезать целый лоскут; а способ сей вовсе негоден, ибо лучше уж ходить в пятнах, нежели в лохмотьях, и коль скоро пятна таковы, что вывести их можно, только отрезая лоскут, у вас вскорости не останется ни единого лоскутка и ваша, светлость сама разлезется на лоскутья. Скажу еще, что пятна сии надлежит загонять вглубь, а не счищать с поверхности. Посему используйте, ваше высочество, собственные слюни и посасывайте эти пятна натощак; а чем понапрасну расходовать деньги на приданое для королев, потратьте-ка их лучше на покупку затычек для соседских ушей, дабы не слышно им было, как вы разделываетесь с пятнами.

XXX

АЛХИМИК

Некий алхимик, столь жалкого вида, будто плоть его подвергли перегонке, а одежду испепелили, вцепился в другого бедолагу у дверей угольщика и твердил ему:

— Я спагирический философ и алхимик, знакомый с тайными силами минералов; по милости господней проник я в секрет философского камня, источника жизни и бесконечно воспроизводимой трансцендентной трансмутации; порошок, извлеченный из сего камня, служит мне для превращения ртути, железа, свинца, олова и серебра в золото более высокой пробы и куда более ценное, нежели добытое обычным путем. Я творю золото из трав, из яичной скорлупы, из волос, из человеческой крови и мочи и из всякого мусора; трачу я на это немного времени и самую ничтожную толику денег. Я никому не осмеливаюсь открыться, ибо как только известие сие дойдет до слуха властителей, они заточат меня в тюрьму, дабы не тратиться более на морские походы в Индию и показать кукиш тамошним золотым россыпям и другой кукиш Востоку. Вижу, что ваша милость — человек рассудительный, благородный и почтенный; посему я и решился доверить вам столь важную и редкостную тайну. Ознакомившись с ней, вы через день-другой будете голову ломать, куда бы деть свои миллионы!

Бедняга глядел на него с жалкой собачьей преданностью, ибо воспылал столь неутолимой страстью к несметным миллионам, ему обещанным, что пальцы у него ходили ходуном, будто пересчитывая денежки, а завидущие глаза вытаращились во всю ширь. Мысленно он уже понаделал немало золотых брусков из сковородок, жаровен, котелков и подсвечников.

Он спросил алхимика, сколько ему потребуется денег, чтобы приступить к делу. Тот ответил, что потребуется всего ничего: шестисот реалов с лихвой достанет, чтоб позолотить и посеребрить вселенную, и большая часть денег этих уйдет на реторты и тигли. Самый же эликсир, животворная душа золота, ничего не стоит, его найдешь бесплатно, где только захочешь, а на уголь не надобно и гроша ломаного, ибо с помощью извести и навоза можно и возгонять, и переваривать, и сепарировать, и ректифицировать, и заставить циркулировать. И дабы доказать, что он не попусту болтает, он готов хоть сейчас проделать это все на дому у собеседника, в его присутствии, и требует лишь одного — сохранения тайны.

Меж тем угольщик, слушая его брехню, кипел от злости оттого, что алхимик норовил обойтись без угля.

На этом застиг их Час, и угольщик, черный от угольной пыли и насквозь провонявший адской кухней, набросился на алхимика и заорал:

— Бездельник, враль, жулик, зачем ты водишь за нос хорошего человека, суля ему золотые горы?

Алхимик тоже распалился и крикнул угольщику, чтоб сам не врал, но глазом не успел моргнуть, как получил от того затрещину. Завязалась потасовка, и алхимику так досталось, что нос у него налился огнем, будто реторта. Простофиля же не разнимал драчунов, боясь перепачкаться в саже да копоти, а они так крепко вцепились друг в друга, что и не разобрать было, кто из них угольщик и кто кого выкрасил в черный цвет. Прохожие наконец сумели их унять; посмотришь на них — закоптели оба, как соборные гасила или словно их свечными щипцами отделали.

Угольщик сказал:

— Этот грязный мошенник хвалится, будто научился добывать золото из дерьма и старого железа, а сам гол как сокол, ни кожи ни рожи. Мне подобные птицы знакомы, сосед мой пострадал от такого же загребалы, который целый месяц заставлял его покупать у меня уголь, пока не выманил из него тысячу дукатов, и все сулил, что обратит уголь в золото, а обратил в дым да пепел и ободрал беднягу как липку.

— Поганый ты пес, — ответил алхимик, — я свое слово сдержу. А ежели ты добываешь золото и серебро из камней, которыми торгуешь заместо угля, из земли и дерьма, которыми их присыпаешь, да из ловких проделок с весами, почему мне не добыть золота с помощью Ars magna,[13] Арно, Гебера, Авиценны, Мориено, Роже, Гермеса, Теофраста, Вистадия, Эвонима, Кроллия, Либавия и Гермесовой «Смарагдовой таблицы»?

Угольщик взъерепенился и возразил:

— Потому что все эти писаки тебя с ума свели, а ты сведешь с ума любого, кто тебе поверит. Я-то уголь продаю, а ты его попусту жжешь; потому я и добываю из него золото и серебро, а ты — гарь да копоть. Истинный философский камень кроется в том, чтоб купить задешево, а продать задорого, и к чертям всех этих имяреков, что ты тут называл. Я с большей охотой потрачу уголь, чтоб сжечь тебя, завернув в их творения, чем даже продам его. А ваша милость пусть считает, что денежки ее сегодня заново на свет родились. Ежели захотите нажить другие — случите дублон с торговлей, он вам к концу месяца и принесет другой дублон приплода. А коли вашей милости вовсе опостылели деньги, выбросьте их в нужник; зато, когда пожалеете, легче и чище будет достать их оттуда, чем из горнов проклятого болтуна. В россыпях-то у него одни лохмотья, а гуда же — корчит из себя индийские копи и возомнил тягаться с перуанскими кладами.

XXXI

ТРИ ФРАНЦУЗА И ИСПАНЕЦ

Три француза шли в Испанию через бискайские горы. У одного на шее висел, на манер слюнявки, станок с кругом для заточки ножей и ножниц, у второго на спине горбом торчали два короба с кузнечными мехами и мышеловками, а третий тащил лоток с гребешками и булавками.

Надумали они сделать привал на крутом подъеме, и тут повстречался им испанец, шествующий во Францию пешком, с плащом через плечо. Все четверо уселись передохнуть в тени деревьев. Завязалась беседа. Посыпались вперемежку: «Oui, monsieur!»[14] и «Бесспорно!», «Par ma foi!»[15] и «Премного сожалею». Французы спросили испанца, куда он держит путь, и тот ответил, что идет во Францию, спасаясь от правосудия, преследующего его за какие-то проказы. Оттуда намеревается он перебраться во Фландрию, дабы смягчить гнев судей и завоевать их доброе мнение верной службой королю, ибо испанец вдали от родной земли не станет служить никому, кроме своего государя.

Французы подивились, как это он отправился в столь долгий путь, не обеспечив себе пропитания каким-нибудь ремеслом или товаром на продажу, а тот ответил, что ремесло испанца — ратный подвиг, а посему человек благородный, но бедный попросит на дорогу взаймы или прокормится подаянием, а мошенник, как и повсюду, добудет себе хлеб грабежом. В свой черед, он спросил французов, ужели не побоялись они идти из Франции по чужой земле и через столь суровый горный край, где грозила им опасность попасть в руки грабителей? Он просил поведать ему, по какой причине покинули они родные места и какую выгоду может им принести рухлядь, коей они нагружены столь тяжело, что даже мулов и вьючных лошадей пугают своим видом, а кой-кого, наверно, вводят в искушение.

Точильщик, говоривший на несколько менее засоренном французскими речениями испанском, сказал:

— Мы дворяне, обиженные королем Франции; нас погубили злые языки, а я пострадал более других, ибо трижды побывал в Испании, где по милости сего станочка и точильного круга мне перепало в Кастилии немало пистолей, а по-вашему — дублонов.

Лицо у испанца вытянулось, и он ответил:

— Пусть король Франции скрывает свою способность излечивать золотуху, коли он терпит, чтобы им были недовольны торговцы кузнечными мехами, гребешками да булавками.

Точильщик возразил:

— Надобно вам знать, что мы, точильщики, все равно что наземный флот, и идем мы на вас, дабы точить и подтачивать не ножи ваши, а золотые бруски. Видите вон тот кувшин с отбитым горлышком, что цедит струйку, как больной мочетеком? Он-то и принесет нам денежки без грохота волн морских и без опасных океанских бурь; а коли есть вот это колесо — не потребуется ни парусов, ни капитанов. Владея подобным устройством из четырех дощечек и точильного камня, да еще изрядной толикой булавок да гребешков, кои мы щедро сыплем во все страны, мы точим, и чешем, и кровь пускаем из жил обеих Индий. И можете нам поверить, что французская казна немало обязана тому, кто ставит мышеловки и раздувает горны.

— Клянусь богом, — воскликнул испанец, — я давно приметил, хоть всего этого и не знал, что от дыхания ваших мехов разлетаются наши денежки, от мышеловок пухнет ваша мошна, но мыши наши не убывают. И еще заметил я, что с той поры, как стали вы торговать мехами, угля у нас уходит куда больше, но похлебку стряпают все жиже, а как стали мы покупать у вас мышеловки, просто житья нет и от мышей, и от мышеловок; и не успеете вы наточить наши ножи, как они, глядишь, уже тупые, в ржавчине да зазубринах, и поневоле должны мы покупать у вас новые. Вижу я, что вы, французы, жрете нашу Испанию со всех сторон, как вши, присосались к ней, разинув ненасытные пасти, терзая ее острыми зубьями гребенок и перемалывая на жерновах ваших точильных камней. Вижу и то, что чешемся мы, как можем, дабы избавиться от зуда, да только мучит он нас все пуще, и боюсь, как бы Испания не разодрала себя в кровь. Надеюсь, что скоро вернусь туда, если господу угодно будет, и верю, что нет иного спасения от зуда, как только переловить вас, точно вшей, и прижать к ногтю. А что сказать о ваших гребнях, кроме того, что, как почешешься ими, волос ни калевы не остается — верно, вы хотите нас в кальвинистов превратить. Я не пожалею сил, чтоб Испания оценила по заслугам собственных мышей, перхоть и ржавчину, а вы все провалились бы в преисподнюю с вашими мышеловками и кузнечными мехами. На этом застиг их Час, и испанец, разъярясь, закричал:

— Подбивает меня черт перерезать вам всем глотку кинжалом и, став новым Бернальдо дель Карпио, превратить сей перевал в некий Ронсеваль!

Проходимцы же, увидев, что испанец рассвирепел не на шутку, вскочили с места и залопотали то «monsieur»[16] и «mon Dieu!»,[17] a то и «coquin!».[18] He в добрый час соскочило у них с языка это слово, ибо испанец кинулся с кинжалом на точильщика и заставил того сбросить свой станок, который покатился вниз по скалам и раскололся на мелкие куски. Продавец мышеловок, в свой черед, запустил в испанца кузнечными мехами, но последний, напав на него с кинжалом, живо понаделал из мехов дудки, а из мышеловок — щепки. Разносчик же гребенок и булавок бросил лоток наземь и давай припасать камни. Пошли они бросать друг в друга каменьями, трое на одного и один, бедняга, супротив троих, благо камней-то в тех местах избыток, только знай спотыкайся. Опасаясь кинжала, французишки старались держаться от испанца подале. Он же, обороняясь плащом от града камней, так ловко поддал ногой лоток с булавками, что тот трижды перекувырнулся в воздухе и грохнулся на скалы, ощетинившись зубьями гребешков, подобно деревянному ежу, и рассыпая окрест блестящий дождь булавок. Увидев это, испанец сказал:

— Вот и началась уже моя служба королю. Тут как раз подъехали путешественники на мулах и стали унимать противников, а испанец взял их в свидетели сей победы, которую одержал он, как доблестный воше-бой над прожорливыми французскими вшами. Разобрав, в чем дело, путники посмеялись и уехали, взяв с собой испанца на крупе одного из мулов и оставив французов за поисками затычек для мехов, пластырей для мышеловок, заплат для станка, а также несметного числа булавок, рассыпанных среди скал. Испанец же покрикивал, удаляясь:

— Эй, лягушатники! Коли вы на свою страну в обиде, будьте мне признательны, ибо я дал вам повод обидеться заодно и на мою.

XXXII

СВЕТЛЕЙШАЯ ВЕНЕЦИАНСКАЯ РЕСПУБЛИКА

Светлейшая Венецианская республика, призванная, вследствие великой своей мудрости и осмотрительности, быть мозгом Европы, средоточием ее разума, созвала в дворцовом зале всеобщий совет. На консистории сей звучали в стройном согласии, подобно струнам, различные голоса, низкие и высокие, старческие и молодые; кто был умудрен знаниями, а кто — опытом. Хор сей так ладно настроен и сливается в гармонии столь редкостной, что под звуки его все властители других стран способны совершать перемены в своих государствах.

Дож, коронованный князь этой могущественной, свободной державы, сидел на возвышении, окруженный тремя советниками: по одну руку сидел главный, мужчина лет сорока, по другую — еще двое. Поодаль стояли секретари для подсчета голосов и чиновники, коим надлежало голоса эти собирать. Присутствующие были погружены в столь глубокое молчание, что слуху казалось, будто зал обратился в пустыню, а взору — будто он населен статуями; бемолвной была немощь старцев, безмолвной — гордость в глазах юношей. Наконец дож нарушил тишину и молвил:

— Коварство порождает раздоры, притворством же сеятели раздоров добиваются любви своих жертв. Победа и мир достались нам в войнах, что вели мы с друзьями, а не в тех, где сражались с противником. Мы дотоле сохраним свободу, пока будем понуждать остальные народы обращать друг друга в рабство. Блеск наш рождается из чужих ссор. Мы следуем примеру искры, что вспыхивает из столкновения кремня с огнивом. Чем свирепее спорят и бьются между собою другие монархи, тем ярче горит свет, излучаемый нами. Италия после падения империи уподобилась богатой красавице, которая осталась по смерти родителей во власти опекунов и душеприказчиков и хочет замуж, а душеприказчики уже расхитили ее приданое по частям; и поелику они отнюдь не намереваются вернуть награбленное, а, напротив, норовят сохранить его у себя, одни из них отказывают королю Испании, который за нее сватается, другие — королю Франции, который тоже ищет ее руки, и приписывают женихам свои собственные пороки. Однако сии мошенники-опекуны, сиречь различные потентаты, не могут отрицать, что нам-то досталась ничтожная доля от богатств опекаемой нами особы. Ныне дело усложняется, ибо женихи твердо намерены вступить в брак. В свое время король Франции пригодился нам, дабы отбить сию невесту у короля-католика, который, пользуясь соседством Милана с одного боку и Неаполя — с другого, то и дело переглядывался да перемигивался с ней из своего окошка. Христианнейшему же королю до нее было куда дальше ни подойти, ни посмотреть; только и оставалось, что письмами пробавляться. Теперь же, через посредничество Савойи, Мантуи и Пармы, явился он в Пиньероль и увивается за девицей, домогаясь ее любви, а посему придется нам похитить ее у него из-под носа. Особого труда прилагать тут не надобно, ибо французов легче прогнать, чем привлечь; поначалу их бешеный натиск разгоняет прочих, а там, глядишь, их и самих прогнать недолго, таков уж их нрав. Однако ножку подставить надо с умом и так состряпать развод, чтоб нас обласкали, как сватов. Христианнейший король строит куры Лотарингии и жаждет овладеть ею. Он бряцает оружием в Германии, но вассалы его живут в бедности. Взбаламутил он весь мир, лишив его покоя, а посему приспешники его в Италии дрожат от страха. Мы же вступим туда, не прибегая к особым хитростям, ибо он поднял окрест такой шум, что никто нас не услышит. Нам нет нужды опасаться тех, кто доверился ему, ибо чистосердечное их раскаяние сншлает с них подозрение. Сдается мне, что, поощряя спесь честолюбивого и легковерного монарха, мы одержим верх над королем Франции Людовиком Тринадцатым. Особливо же надлежит пестовать его фаворита, прилагая все силы, дабы входил он все более в милость. Фаворит сей присваивает все, что достается королю, и непомерно раздувается сам, по мере того как съеживается король. Пока вассал останется хозяином своего короля, а король — вассалом собственного слуги, первого все будут ненавидеть, как предателя, а второго презирать, как ничтожество. Сказать вслух «смерть королю!» и не только избежать кары, но даже быть обласканным может тот, кто добавит: «Да здравствует фаворит!» Не знаю, был ли для Генриха Четвертого худшим злодеем Франсуа Равайяк, нежели Ришелье — для его сына. Знаю одно — оба оставили его в сиротах первый отнял отца, второй — мать. Пусть же и впредь властвует Арман, ибо он, как тяжкий недуг, прикончится сам, прикончив больного.

Немаловажно подумать также о наследниках французского престола, ибо христианнейший король давно потерял надежду на потомство, а посему корона уготована брату его, чей нрав сулит нам отрадное будущее, ежели мы будем держать ухо востро. Это пламя, раздувать которое мы сумеем по своей воле, к тому же столь буйное, что оно и само себя раздует; это человек, что сетует тем громче, чем более ему желают добра; посему он нанес обиду королю Испании, а мы сумеем повернуть сие разногласие, как нам вздумается. Франция не доверяет королевской родне, ибо в нее втерся фаворит, скупив чуть ли не все генеалогическое древо; страшит Францию и то, что все почетные должности захвачены его семейством и власть в стране попала в руки его клевретов. Все помнят обезглавленного Монморанси и многочисленных дворян, томящихся в ссылке и опале; всех гнетет боязнь, как бы престолонаследие не обернулось свалкой. Дело в Германии не поправишь с отторгнутым Пфальцем и герцогством Лотарингским, намерениями герцога Саксонского и протестантами приверженцами Империи, восстающими против австрийского дома. О мире в Италии не может быть и речи, пока там имеются крепости, занятые испанцами. Королю Испании по горло хватает трудов и затрат по вине голландцев, которые отняли у него во Фландрии земли, коими он некогда владел, и норовят отнять остальные. Они уже захватили лучшую и обширнейшую часть Бразилии, богатую древесиной, тгбаком и сахаром, чем и, обеспечили свой флот, и понастроили укрепления на одном из Антильских островов. Следует добавить к сему насущную заботу о поддержке императора и о противодействии французам в государстве Миланском. Мы же, подобно колесикам карманных часов, должны ежечасно и ежеминутно, неслышно и невидимо без устали двигать сии стрелки вперед, не останавливаясь и не обращаясь вспять, предоставляя всем прочим шуметь и волноваться. Государство наше подобно стеклодуву, который дыханием своим придает изделию вид и форму; так и мы, обработав землю огнем, создаем лед.

На этом застиг их Час и, подхлестнув одного из самых рьяных capidiechi,[19] понудил его к следующим речам:

— Венеция — это сам Пилат. Доказываю: Пилат осудил праведника и умыл руки; ergo…[20] Он выпустил на волю Варавву, иначе говоря — мятеж, и заточил в тюрьму мир, иначе говоря — Иисуса: igitur…[21] Пилат, человек настойчивый (а вернее сказать — упрямый), сказал: «Что мной написано — то написано»; tenet consequentia…[22] Пилат отдал спасение и мир человечества в руки смутьянов, дабы они распяли его: non potest negari…[23]

Собрание разразилось громкими криками. Дож, с согласия многих, а по внешней видимости — даже всех, велел заключить в тюрьму говоруна да хорошенько проверить его родословную, ибо нет сомнений, что его породил кто-то, кто был, в свой черед, порожден кем-то, кто дружил с тем, кого знавал некто ведущий род от кого-то, в ком было кое-что от испанца.

XXXIII

ДОЖ ГЕНУЭЗСКИЙ И СЕНАТ ЕГО

Бесславный и сиятельный дож Генуи собрал достопочтенный свой сенат, дабы выслушать посланника христианнейшего короля, который и повел такую речь:

— Светлейшая республика! Король, повелитель мой, коему свобода Италии исстари была не менее дорога, чем величие собственной короны, вследствие чего он непрестанно всем своим могуществом содействовал сохранению сей свободы, печась о спокойствии вашем и не имея иной корысти, кроме пущего блага всех князей, кои властвуют в добром согласии над лучшей и прекраснейшей страной мира, прислал меня к вам, дабы я от имени его изложил, каким образом мой повелитель, покорнейший сын римской церкви и миролюбивый сосед всех властителей, намеревается оправдать свои действия в ваших глазах и выразить вам свое расположение и благосклонность. Вам самим лучше знать о своих бедах, нежели нам, внимающим и взирающим издалека. Много лет провели вы в тяжких войнах, порожденных несогласиями с герцогом Савойским, чье соседство постоянно причиняло вам изрядные заботы и тревоги, невзирая на вмешательство короля-католика как беспристрастного судьи. Видели вы поля свои, залитые кровью и устрашающие видом громоздящихся мертвых тел; города, разоренные осадами и штурмами; страну, обнищалую от военных постоев; полчища свирепых германцев, захвативших земли ваши и несущих душам ересь, а плоти голод и чуму. По присущей вам мудрости вы не станете возлагать на короля, повелителя моего, вину за какое-либо из этих зол, ибо он только силился спасти слабейшего не с той целью, чтобы оный, победив, окреп сверх меры, а с той, чтоб он защитил права свои и не дал окрепнуть противнику и, следовательно, каждому воздано было бы по справедливости и без обиды и дабы Монферрат, причина сих смут, не достался бы в награду чьей-либо корысти. За этим и содержал повелитель мой могучее войско и не раз самолично сопутствовал ему, разрушая преграды, что воздвигала в Альпах зима, расчищая таким образом путь для направлявшейся к вам поддержки, а затем, выполнив сей благородный замысел, с победой возвращался вспять. Ныне же, когда весь мир в злобе ополчился на него и помощь, оказанная вам, снискала ему ярую ненависть всех властителей, он надеется, что светлейшая республика допустит его в свои порты столь же гостеприимно, как и короля Испании, и, поддерживая мирные отношения с обоими, докажет, что отдает должное похвальному рвению моего повелителя и оправдывает действия его оружия.

Дож, видя, что мусью пришел к концу своей речи, молвил так:

— Вознесем хвалу господу за то, что мы призваны продолжать то, что делали доныне, а именно — дарить христианнейшему королю любовь и уважение. Мы услыхали в словах ваших то, что в свое время видели своими глазами, а очевидцев убедить всегда легко. Разумеется, поведение короля, повелителя вашего, могло бы поколебать наше доверие, ибо он с помощью Ледигьера способствовал розни, посеянной в нашей республике герцогом Савойским, который жаждал уничтожить ее или вернуть себе и добился бы этого, погрузив страну в пучину бедствий, если бы не помощь короля-католика. Еще более суровым испытанием нашему доверию служит захват Сузы, Пиньероля и Казале в Италии силой французского оружия, ибо здесь Франция уподобилась тому, кто якобы разнимает драку, а сам убегает с плащами дерущихся. Еще пуще могли разрастись наши подозрения, когда его христианнейшее величество выкурил герцога Лотарингского из дому, разведя столь густой дым, что тому едва не выело глаза. Однако мы не станем придираться к сим неблаговидным поступкам и еще раз заверим христианнейшего короля в нашем неизменном к нему расположении. Мы также обещаем ему сохранять сии чувства и впредь, насколько позволят нам обязательства, принятые нами в отношении короля Испании, коего могущество оберегает нас от зла, величие — обогащает, а вера — поддерживает нашу церковь. Посему выполнить просьбу вашу возможно только в том случае, ежели мы созовем на совет всех деятелей республики нашей, облеченных полномочиями решать дела государственные.

Посланнику, равно как и сенату, сие предложение пришлось по нраву. За означенными деятелями послан был знатный вельможа, дабы поведать им, с какой целью их приглашают, и просить их прибыть не мешкая. Тот застал их всех в городе Банки и сообщил им, что было ему поручено. На этом застиг их Час, и благородные генуэзцы, изменившись в лице, велели знатному гонцу передать пресветлому дожу, что они, едва услышав предложение короля Франции, собрались было тотчас двинуться в путь, но столь крепко припечатались к седалищам испанским, что встать с места не имеют возможности, разве только потащив сии седалища вслед за собой, чему мешают гвозди, вбитые в Неаполе и Сицилии и намертво закрепленные присягой верности Испании. А еще хотят они напомнить его светлости, что король Франции движется вперед, подобно галернику, обернувшись спиной к цели своего пути, и все, что видит, подгребает к себе; пора дожу открыть глаза, ибо монарх сей выступал некогда как инквизитор против еретиков, а ныне — как еретик против инквизиторов.

Вельможа воротился ко двору и громким голосом передал сей ответ.

Мусью был крепко раздосадован и смущен и, едва сдерживая гнев, мял в руках свой плащ с пелеринкой и алым воротником.

А дож сказал, дабы еще распалить его:

— Скажите христианнейшему королю, что хоть наша республика и не уважила его просьбы, она обещает ему, ежели он еще раз сунется в Италию, служить ежегодные мессы за упокой души французов, что сложат здесь головы, как и за тех, что уже покоятся в Павийском лесу, вымостив его скелетами. А пока его величество пребудет в плену в государстве Миланском, мы обязуемся оплачивать его содержание и, более того, предлагаем немедля выкупить его за сто тысяч дукатов. Вас же просим принять от нас в дар историю Карла Пятого. Чтение сие в дороге покажется вам занимательным, а королю вашему послужит верным путеводителем.

Мусью, не помня себя от злости, вымолвил:

— Из слов ваших явствует, что вы все — добрые и преданные вассалы короля-католика, обернувшиеся заморскими галисийцами по милости тех самых седалищ, что препятствуют установлению между нами добрососедских отношений.

XXXIV

НЕМЦЫ-ЕРЕТИКИ

Немцы, еретики и протестанты, кои насчитывают у себя столько же ересей, сколько человек, и только и знают, что подстрекать властолюбие шведов да коварство герцога Саксонского, маркиза Бранденбургского и ландграфа Гессенского, долго хворали французской болезнью и решили наконец разом избавиться от нее, ибо как ни вгоняли их в пот тяжкие лишения, как ни смазывали их ртутной мазью в Нордлингеновой печи, как обильно ни пускали им кровь usque ad animi deliquium[24] в бессчетных военных поражениях — ничто не шло им на пользу.

Собрали они всех лучших лекарей, каких только сумели отыскать, от сторонников рационального направления до спагириков, и, поведав о своем горе, потребовали более действенного лечения.

Одни врачи держались взгляда, что спасти их можно, изгнав все французские гуморы, засевшие у них в костях; другие, полагая, что болезнь гнездится в голове, советовали прочистить мозги и вытравить оттуда грязные замыслы с помощью прославленного Галеном Гиппократова тетрагона, по внешности напоминающего табачный дым. Иные же, суеверные и преданные тайным наукам, утверждали, что больные страдают не от естественной хвори, а одержимы бесами и как таковые нуждаются в заклинаниях и заговорах.

За сими научными спорами застиг их Час; и тут подал голос некий медик из Праги.

— От этой хвори нет лекарств, — сказал он. — Только диета способна исцелить немцев от страданий и недугов; однако же не знать им диеты, доколе настежь будут распахнуты двери в трактиры Лютера и Кальвина; ненасытные глотки будет томить жажда, и велик будет соблазн французских винных лавок да борделей!

XXXV

ВЕЛИКИЙ СУЛТАН ТУРЕЦКИЙ

Великий султан, ибо так зовется турецкий император — монарх, царствующий по милости обманов Магомета над величайшей из всех существующих ныне держав, — повелел собрать всех кади, военачальников, беев и визирей своей Порты, именуемой преславной, а также священнослужителей, государственных деятелей, наместников и пашей, кои были чуть ли не все выходцами из христиан. Велел он также привести христиан, пребывающих у него в рабстве, заживо погребенных в темницах Константинополя, ибо сей чванный владыка гнушается брать выкуп за рабов и презирает святейшую из добродетелей — милосердие.

Итак, собрание сие было весьма многолюдным, всем на удивление; подобного стечения народного не сохранилось в памяти самых древних старцев.

Великий султан, полагавший, что уронит достоинство свое, ежели подданные услышат его голос или узрят его хотя бы одним глазом, сидел на высочайшем троне, задернутом со всех сторон занавесями, сквозь которые можно было лишь смутно разглядеть предметы. Безмолвным знаком приказал он дать слово одному из мавров, изгнанных из Испании, поелику оный имел сообщить дело чрезвычайной важности. Мавр поначалу распростерся на полу у ног императора в кощунственном поклонении, затем поднялся и сказал:

— Мы, истинные и правоверные магометане, долгое время томившиеся в испанском плену, тайно храня в сердце закон пророка, потомка Агари, возносим хвалу могущественнейшему из монархов, султану турецкому, за благосклонность, с коей снизошел он к ничтожной горстке мавров, оставшихся в живых после столь горестного изгнания, и жаждем оказать его величеству посильную услугу, а именно — поделиться с ним приобретенными нами сведениями, ибо мы лишены иного имущества и обращены в жалкий сброд. А дабы претворить желание наше в действие, мы советуем великому султану, ради вящей славы сего государства и увековечения подвигов доблестных полководцев, последовать примеру Греции, Рима и Испании и пожертвовать елико возможно на университеты и процветание наук, учредив за оные награды, ибо еще и поныне живут и торжествуют языки греческий и латинский, прославляя канувшие в вечность монархии и монархов, воскрешая их заслуги и имена и спасая их от мрака забвения; и все это по милости наук, обогативших мир сведениями и извлекших его из глубин варварства.

Во-вторых, мы советуем ввести в обращение право и законы римлян в тех случаях, когда таковые не противоречат здешним, дабы содействовать порядку, препятствовать его нарушителям, награждать добродетель и карать порок и дабы правосудие являло себя в законах, не знающих воздействия страстей, досады, раздражения или подкупа, благодаря верной методе и точному, всем понятному изложению.

В-третьих, мы предлагаем ради вящих успехов в бою сменить кривые ятаганы на испанские шпаги, ибо они куда сподручней для нападения и защиты и позволяют наносить стремительные удары острием, избавляя от необходимости круговых движений, по каковой причине испанцы в рукопашном бою дерутся несравнимо искусней всех прочих, а мы всегда несем тяжкие потери. К тому же шпагу много легче держать в руке и носить на поясе.

В-четвертых: дабы сохранить здоровье или вернуть его, коли оно потеряно, надлежит распространить повсеместно и любыми средствами обычай пить вино, ибо оно при умеренном потреблении служит лучшим проводником пищи и самым целебным лекарством. От торговли вином немало возрастут доходы великого султана и его подданных и обогатится казна его, коль скоро из плодов виноградной лозы можно получить великое множество напитков, — товар же сей всему миру весьма любезен, к тому же он поднимает боевой дух и зажигает в крови огонь отваги, действуя быстрее и разумнее, нежели Амфион. По всем этим причинам следует снять запрет с потребления вина, тем более что многие уже начали с запретом сим не считаться. А дабы решение это стало всем понятным, надо найти ему надлежащее и толковое объяснение. Мы же, в свой черед, приложим все свое мастерство и сноровку, дабы осуществить сии намерения без лишних затрат и трудов и придать еще больше величия и блеска всем царствам могущественного владыки Константинополя.

Едва произнес он последнее слово, как поднялся Синанбей, отступник от христианской веры, и молвил, воспылав яростью:

— Если б все силы адские вступили в сговор против турецкой монархии, они бы не придумали для нее худших бедствий, нежели четыре предложения этого мавританского пса, который среди христиан был негодным мавром, а среди мавров хочет быть негодным христианином. Мавры помышляли вознестись в Испании; здесь же они помышляют унизить нас. Первому замыслу наградой было изгнание, второй заслужил того же; мы по справедливости сквитаемся с теми, кто вышвырнул их сюда, ежели вернем их изгнавшим. Ибо более хитроумного расчета, дабы истребить наши силы, не знал сам Хуан Австрийский, когда он в битве при Лепанто перерезал несметное число янычар и пустил рыб плавать в их крови, подарив за наш счет соперника Красному морю; не был нам столь лютым недругом и перс в зеленом тюрбане, искавший гибели нашей империи; и даже дон Педро Хирон, герцог Осуна, вице-король Сицилии и Неаполя, чье громкое имя повергает в трепет весь мир, устрашенный могуществом его галер, парусников и сухопутных войск, и который не раз силой своего огня обращал в бегство корабли наши от Стамбула до Перы, — даже он не погружал наш полумесяц в столь непроглядный мрак, как это вознамерился сделать ты, свиное отродье, пролаяв здесь твои четыре предложения. Знай же, собака, что монархии зиждутся на заведенных ими обычаях. Полководцы от века прославляли монархии, а ученые краснобаи развращали. Меч, а не книга доставил королям их владения; армии, а не университеты завоевывают земли и защищают их; победы, а не ученые споры делают их великими и грозными. Битвы приносят царства и короны, науки же — ученые степени и кисточки на докторских колпаках. Стоит государству начать раздавать награды за науки — и тотчас же бездельникам достанутся громкие звания, хитрецам — почет, пронырам — помощь, ловкачам поощрение, и неизбежно храбрец окажется в зависимости от грамотея, отважный — от ученого, меч — от пера. Невежество народное — твердыня княжеской власти; наука, просвещая народ, пробуждает в нем мятежный дух. Ученость толкает подданного на заговоры заместо слепого послушания, вселяет в него недоверие к повелителю заместо поклонения, ибо, уразумев сущность своего властителя, он дерзает уже презирать его; познав свободу, он алчет ее; он начинает сомневаться, достоин ли власти тот, кто властвует, и тем самым он уже властвует над властелином своим. Наука жаждет мира, ибо он ей необходим, а обретенный мир приводит к самой опасной войне, ибо нет хуже войны, как та, которую ведут поневоле, желая мира; словами и посланиями ты взывал к миру, на деле же получил войну. В стране, что отдана на откуп ученым и сочинителям, паршивый гусь ценится дороже, чем мушкет и копье, а пролитые чернила-чем пролитая кровь; от листа бумаги, снабженного подписью могущественного лица, не спасет самый прочный панцирь, коему не страшен огонь; и трусливая рука, что с дрожью берется за оружие, сумеет выудить из чернильницы почести, доходы, титулы и власть. Много низких людей добывало со дна чернильниц свои черные мантии; многие вознеслись на хлопчатом фундаменте; немало звучных имен и крупных состояний обязаны своим происхождением измаранной бумаге. Из борозды, куда не уместилось бы и двух селеминов зерна, Рим вырос в исполинское государство, опираясь не на ученых да на книги, а на воинов да на копья. Все брал он натиском, ничего прилежанием. Он похищал женщин, когда в них нуждался, подчинял себе близких соседей, добирался и до дальних. Но стоило Цицерону, Бруту, Гортензию и Цезарю ввести в обиход слово и красноречие, как они тем самым породили мятеж и заговоры и принесли смерть друг другу и самим себе; а республики, империи и императоры погибли и подпали под власть неприятеля по вине утонченных щеголей. Ведь не всех птиц ловят и сажают в клетку, а только тех, что ловко болтают да пускают трели; а чем краше и ясней они болтают, тем крепче запоры, тем надежнее охрана клетки! Итак, ученые труды обернулись оружейной палатой, грозившей самому оружию, а в громогласных речах превозносилось преступление и осуждалась добродетель; а поелику на царство возведен был язык, былые победы рухнули под тяжестью слов. Наука сгубила греков, как червоточина. Честолюбивые академии вели их на поводу, войска завидовали академиям, философы же травили военачальников. Хитрость взялась судить доблесть, — вот почему греки были богаты книгами и бедны победами. Ты сказал, что великие мужи древности живы и поныне благодаря великим сочинителям, что язык жив, хоть мертвы те государства. Точно так же кинжал, поразивший жертву, сам остается цел и невредим, когда человеку приходит конец; однако мертвецу от этого не легче. Пусть лучше жила бы монархия без языка, нежели язык без монархии. От Греции и Рима сохранилось только эхо, родившееся из пустоты и небытия, — это даже не голос, а едва лишь хвост отзвучавшего слова. А творения сочинителей, прикончивших монархию и оставшихся в живых после сего злодеяния, читатель ценит недолго и лишь постольку, поскольку они способны его развлечь или удовлетворить его любопытство. Испания, страна, чей дух исстари бесстрашно взмывал навстречу опасности, чьи сыны нетерпеливо устремлялись на поединок со смертью, не дожидаясь долголетия и презирая старость, восстала из праха и разорения, сверкнула молнией над собственным пеплом, и мертвое тело ее воссияло чудодейственной жизнью. Книг она в ту пору не писала, зато о деяниях ее можно было написать немало; не слагала она хвалебных песнопений, а добывала славу на поле брани; о доблести ее вели рассказ барабаны и трубы, а речь ее была краткой — клич «Сант-Яго!», многократно повторенный. Она изумила весь мир свершениями Вириата и Сертория, блистательно восторжествовала над Ганнибалом, а Цезаря, который дотоле бился со всеми народами ради славы, принудила биться ради спасения жизни. Отвага и мужество Нумансии превзошли все пределы возможного. Об этих и других бесчисленных ратных подвигах Испания ничего не писала, о них написали римляне. Славе Испании послужили чужие перья; ей в удел достался бранный труд, римлянам же — повествование о нем. Летописей она не вела, зато заняла в них почетное место. Но вот изобретена была артиллерия, и она взяла верх над храбрецами-одиночками, разнося в прах известь и камень укреплений и награждая победой меткость, а не отвагу. Однако вскорости изобретен был и печатный стан, и он взял верх над артиллерией, свинец — над свинцом, чернила — над порохом, стволы перьев — над стволами орудий. Порох не вспыхивает, коли его подмочить. Но кто усомнится в том, что подмочили его в чернилах, коими пишут приказы, согласно которым сей порох изготовляют? Кто усомнится в том, что на пули недостает металла с той поры, как начали попусту тратить свинец на отливку литер, а медь — на гравюры? Знай, собака, битвам обязаны мы властью, воинам нашим победами, воинам же и наградами. Посему и раздавать награды следует тем, кому мы обязаны своим торжеством. Тот, кто назвал сестрами науку и воинскую доблесть, плохо знал им цену, ибо ничто так не чуждо друг другу, как слово и дело. Нож сочетается с пером, лишь затем, чтобы резать его; однако перо мстит ножу самими ранами, что нанесла ему сталь. Подлейший из мавров! Пусть недруг превзойдет нас числом людей знающих, а мы его — числом людей победоносных, ибо нам дороже победа над врагом, чем похвала его.

Второе твое предложение — ввести у нас законы римлян. Ежели это тебе удастся, ты разом с нами покончишь! Ты опутаешь всю империю кознями сутяг и злодеев, судей, сверхсудей и противосудей; и жители ее изнемогут, обернувшись адвокатами, их помощниками, писцами, докладчиками в суде, прокурорами, секретарями, челобитчиками, приказными, чиновниками и альгуасилами. Что же касается военного дела, коим сейчас заняты достойнейшие из людей, оно попадет в руки людей никудышных, отбросов, порожденных бездельем. Тяжб возникнет великое множество не потому, что прибавится разума, а потому, что прибавится законов. Наши установления несут нам по нашему желанию мир, а прочим народам — войну, также по желанию нашему. Законы сами по себе хороши и разумны; с появлением же законников они тотчас станут глупыми и бессмысленными. Такова истина, и сами законники признают это всякий раз, когда толкуют закон вкривь и вкось, подтверждая тем самым, что закон как таковой вовсе не имеет смысла. Нет такого судьи, который бы не хвалился, что единственно правильно понял смысл закона; а поелику закон приобрел смысл благодаря судье, ясно, что дотоле смысла в нем не было. Я вероотступник, а был христианином, и утверждаю по собственному опыту, что нет такого законоуложения, гражданского или уголовного, которое бы не знало ровно столько толкований, сколько есть ученых и судей, знатоков и толкователей; и по мере того, как ему приписывают различные смыслы, оно теряет ничтожный смысл, который был ему присущ, и обращается в пустое собрание слов. Посему тот, кто тяжбу проиграл, потерял и то, что требовал с него истец, и то, чего тот и не требовал, а требовал для себя защитник; тот же, кто ее выиграл, потерял все, что потратил, дабы выиграть. Стало быть, все остаются в проигрыше, куда ни кинь. Коли человеку недостает ума, чтобы отнять у другого имущество, у него с лихвой достанет законов, кои, будучи надлежащим образом истолкованы, положат основу тяжбе, а уж тут пострадает в равной мере и тот, кто ищет правосудия, и тот, кто его бежит. Все вы теперь видите, на какой путь вступили бы мы, согласившись с этим мавром.

В третьих же, вздумалось ему, чтобы мы сменили ятаганы на шпаги. Но поскольку первые не представляют особых неудобств, я не вижу особой пользы в такой замене.

Полумесяц — священный знак народа нашего, он же в виде ятагана служит нам оружием. Перенимать платье и обычаи врага — это повадка рабов и побежденных или по меньшей мере путь к тому и другому. Ежели мы хотим остаться тем, что мы есть, нам следует держаться изречения, гласящего: то, что делалось всегда, надлежит делать и впредь; того, что никогда не делалось, и впредь делать не должно. Памятуя о словах сих, мы остережемся новшеств. Христианин колет, а турок режет; христианин мавра прогнал, турок же посадит его на кол.

О последнем его предложении — ознакомить нас с виноградной лозой и вином — скажу, что советую ему жаждать Корана так же страстно, как он жаждет вина. Кое-что уже исстари дозволено нам Кораном. Однако надобно знать меру, ибо стоит нам разрешить повсеместно торговать вином и распивать его в харчевнях, мы вскорости начнем пить колодезную воду асумбрами и платить за нее втридорога, как за вино. Судя по предложениям сего мавра, думается мне, что проклятый пес желает более зла тем, кто дал ему приют, нежели тем, кто его изгнал.

Все выслушали его в глубоком молчании. Видно было, что мавра обуял страх, ибо по лбу его градом катился пот. Наконец Али, первый визирь, стоявший ближе всех к занавешенному трону султана, кинул вопрошающий взгляд в сторону своего повелителя и молвил:

— Что скажете вы, рабы христиане, о том, что слышали?

Они же, видя, сколь слеп народ сей, приверженней к дикости, погрязший в невежестве под игом тиранства, почитающий за зло просвещение и закон, решили промеж себя, что ответ следует держать испанскому кабальеро, вот уже тридцать лет томившемуся в плену, и он повел такую речь:

— Мы, испанцы, не станем давать вам советов, кои пойдут вам впрок, ибо мы тем самым станем изменниками нашему монарху и вере нашей. Не станем и обманывать вас, ибо нам, христианам, не нужен обман для того чтобы защитить себя. Посему мы готовы безвинно принять смерть, но сохраним молчание.

Великий султан, коего настиг Час, откинул завесы своего трона (чего дотоле никогда не делал) и сказал гневно:

— Христиане сии свободны; выкупом им послужила великодушная доброта их; оденьте их и хорошо снарядите в дальний морской путь, а для этого отдайте им все достояние мавров. А этого пса я повелеваю сжечь живьем за то, что он осмелился предлагать нам новшества; и еще повелеваю огласить, что подобная кара неминуемо постигнет всякого, кто пойдет по его пути. Предпочтительно мне быть варваром-победителем, нежели мудрецом-побежденным. Искусство побеждать — вот наша наука, ибо на глупости народа покоится спокойствие владыки. Повелеваю всем, собравшимся здесь, позабыть о том, что вы слышали от этого мавра. Да повинуются мне впредь прочие державы, подобно тому, как ныне повинуются ваши чувства, и да пребудет в памяти вашей страх перед моим гневом.

Так воздал Час каждому, что ему положено: нечестивым варварам — вечное прозябание в дикости, христианам — свободу и почести, а мавру — заслуженную кару.

XXXVI

ЧИЛИЙЦЫ И ГОЛЛАНДЦЫ

Буря загнала в чилийскую гавань судно голландцев ибо ярость штормов и неистовство ветров часто приносят в дар чужим берегам сих пришельцев, весьма склонны к бунту и грабежам. Чилийские индейцы, охранявшие сию гавань, подобно тому как вообще всякий народ этого побежденного нами Нового Света на погибель свою с оружием в руках охраняет свою свободу и свое идолопоклонство, напали на мореплавателей, потрясая оружием, ибо приняли их за испанцев, чьей власти они не желают подчиняться и чье господство упрямо тщатся сбросить.

Капитан успокоил их, заверив, что судно принадлежит Голландии и прибыло из сей республики с важным посольством к индейским касикам и вождям; а поелику он подкрепил сии доводы славным вином, обретшим особую крепость после многолетнего пребывания в северных краях, и смягчил гнев чилийцев коровьим маслом и прочими дарами, голландцы были допущены на берег и приняты с радушием.

Индеец, стоявший во главе остальных, пошел сообщить властям о новоприбывших и их намерениях. На встречу с ними собрались все должностные лица и множество жителей, соблюдая чинный порядок, но не выпуская оружия из рук. Народ сей постоянно пребывает начеку и не доверяет обманчивой видимости, а потому оказывает иноземным послам столь же торжественный прием, как иноземному войску.

Капитан судна явился в сопровождении четырех своих воинов и раба-толмача; его спросили, кто он таков, откуда держит путь, куда следует и кем послан. Капитан ответствовал, не без страха перед воинственными своими слушателями:

— Я голландский капитан; держу путь из Голландии, республики, что расположена на крайней западной оконечности нашей земли, и предлагаю вам дружить и торговать с нами. На нашу землю, отторгнутую от волн и осушенную нами, с негодованием взирают окрестные морские заливы. До недавнего времени были мы вассалами и подданными великого монарха Испании и Нового Света, и нам известно, что единственно доблесть ваша не позволяет дотянуться сюда лучам его сияющей короны, которая повсеместно соперничает с солнцем, охватившим всю землю кольцом лучей своих. В жестокой борьбе обрели мы свободу, ибо Филипп Второй по суровости нрава своего предпочел совершить кровавую расправу над двумя вельможами ценой потери множества провинций и владений; жажда мести за эту месть вселила в нас отвагу, и мы воевали, не покладая оружия, более шестидесяти лет, пожертвовав двумя миллионами жизней за те две жизни и превратив деревни и города Фландрии в братское кладбище Европы. Победы принесли нам полное господство над половиной испанских владений, но, не довольствуясь этим, мы захватили в Испании немало крепостей и земель, обрели власть на Востоке, заняли в Бразилии Пернамбуко и Параибу, где нам досталась ценная древесина, а также табак и сахар; таким путем мы из былых вассалов короля Испании превратились в великую заботу его и его соперников. Нам известно, что испанцы не только завоевали здешние бескрайние земли, но еще истребили за недолгие годы жившее здесь многочисленное население и заселили их земли выходцами из чужих краев, так что память о прежних жителях не сохраняют даже их надгробия, а воспоминание о великих императорах, царях и князьях и имена их канули в вечное забвение, будто и не жили они на свете. Видим мы, что только наш народ, то ли более сведущий, то ли наученный более горьким опытом, нежели другие, сохранил свободу, доставшуюся в наследие от предков, и упорством своим оберегает весь род американский от полного порабощения. Коль скоро человеку свойственно возлюбить себе подобных, а вы и наша республика уподобились друг другу благодаря сходственности нашего опыта, решено было послать меня по опасным и грозным морским тропам, дабы передать вам любовь, дружбу и преданность моей страны и предложить вам для защиты или нападения, как то вам заблагорассудится, корабли и пушки, капитанов и воинов, коими восхищается та часть мира, которая их не страшится; а также свободную торговлю в наших землях и владениях в постоянном братском согласии с нами. Она же просит вас открыть ей ваши порты на основании взаимных договоров, при условии дружбы с нашими друзьями и вражды с нашим врагом. А для вящего убеждения заверяют вас в нашем могуществе купно многие республики, короли и князья, находящиеся с нами в союзе.

Жители Чили поблагодарили капитана и сказали, что, для того, чтобы выслушать, достаточно одного внимания, но для того чтобы ответить, им должно получить решение Сввета; и завтра в тот же час они сообщат ответ. На том и порешили. Голландец, зная природу индейцев, весьма охочих до игрушек и диковинок, надумал отвлечь их внимание и с этой целью поднес им несколько бочонков с маслом, сыры, корзины с бутылками вина, шпаги, шляпы, зеркала и, наконец, оптическое устройство, именуемое подзорной трубой. Он всячески расхваливал этот инструмент и широковещательно разъяснял его полезность; труба-де поможет увидеть корабли, кои находятся в море или на расстоянии десяти — двенадцати лиг, и распознать по флагам и платью моряков, какова их цель, мирная она или воинственная, и из какой страны они идут; к тому же, добавил он, с помощью сей трубы можно разглядеть в небе звезды, коих простым глазом никто не видывал и не увидит; отчетливо и ясно различить тени, кои на лунном лике обманчиво кажутся глазами и ртом, а также черное пятно на солнечной окружности; совершат же все эти чудеса два стекла, которые приближают к глазу предметы далеко отстоящие и даже такие, что пребывают в бесконечной дали. Трубу попросил индеец, занимавший среди прочих первое место; голландец расставил ее во всю длину, наладил для глаза и отдал ему. Индеец приложился к трубе правым глазом, навел ее на горы и громко вскрикнул, проявив свое изумление, а затем сказал, что с удивительной ясностью и четкостью увидел стадо, птиц, людей, скалы и кусты, отстоящие от него на четыре лиги и явившиеся ему в стекле поистине в исполинских размерах.

За таким занятием застиг их Час, и тогда индеец разгневанно забормотал что-то на своем языке, переложил трубу в левую руку и сказал голландцу:

— Стекло, коему дано обнаружить пятна на солнце, разоблачать обманы луны и показывать то, что скрывает небо, есть стекло-бунтарь, стекло-сплетник и не может быть угодным небесам. Возможность приблизить к себе то, что на деле отстоит далеко, вызывает у нас недоверие, ибо мы живем вдали от вас. С помощью этой трубы вы, должно быть, и увидели нас на столь большом расстоянии, мы же с ее помощью, в свой черед, разглядели тайный умысел, скрытый за вашими предложениями. Сие хитрое устройство учит вас заглядывать в глубь стихий и на даровщинку подчинять их себе. Вы умудрились даже море одурачить и сухими выйти из-под его вод. Не столь глупа наша страна, чтоб назвать друзьями тех, кого опасно назвать вассалами, и не доверит она свое жилище тем, кто отнял жилище у рыб. Вы, бывшие подданные короля Испании, вознеслись, отобрав у него исконные земли его предков, а теперь хвалитесь, что восстали против него, и мните, что мы доверчиво послужим пищей вашему коварству. Неправда, что мы с вами схожи, ибо мы-то остались на родине, коей одарила нас природа, и, защищая ее, защищаем свободу, а не добываем ее в грабежах. Вы предлагаете нам поддержку против короля Испании и признаетесь меж тем, что отняли у него Бразилию, принадлежавшую ему. Но ежели вы норовите отнять нашу Индию у того, кто отнял ее у нас, на каком основании должны мы опасаться не вас, а его? Да будет вам известно, что Америка — богатая и красивая шлюха, и коли она мужьям изменяла, она и любовникам верна не будет. Христиане говорят, что небо покарало Индию за то, что она поклонялась идолам, а мы, индейцы, говорим, что небу следует покарать христиан, ибо они поклоняются Индии. Вы думали, что увозите отсюда золото и серебро, а на деле вы увозите ненависть без примеси и нужду чистейшей пробы. Вы грабите нас, дабы вас, в свой черед, ограбили другие; и, став врагами нам, становитесь врагами друг другу. Даем вам два часа сроку, чтобы покинуть наш порт. Ежели вы в чем-либо нуждаетесь, скажите нам; а ежели хотите заслужить расположение наше, придумайте, коль скоро вы мастера изобретать, такое устройство, которое отдалит на возможно большее расстояние то, что сейчас у нас перед глазами; мы же клянемся, что никогда не станем заглядываться ни на вашу землю, ни на Испанию с помощью трубы, приближающей все, что отстоит далеко. И заберите своего стеклянного соглядатая, подсматривающего за небесами: он нам не нужен, ибо даже простым глазом мы видим, глядя на вас, куда больше, чем хотелось бы. А солнце должно быть благодарно вашей трубе за то, что вы обнаружили черное пятно на его поверхности; иначе, прельстившись его золотым блеском, вы надумали бы вычеканить из него монету и обратить светило небесное в золотой дублон.

XXXVII

НЕГРЫ

Негры собрались, дабы поговорить о свободе, коей они давно и страстно добивались. Посему сошлось их превеликое множество. Один из них, весьма почитаемый остальными и выделявшийся среди них цветом кожи, как черное сеговийское судно среди коричневой байки, заговорил первым, ибо подобную же речь он уже держал пред римскими властями, и сказал так:

— Порабощение наше не имеет иной причины, кроме цвета, оный же случайность, а не преступление. Жестокость тех, кто держит нас в рабстве, по цвету своему может сравниться только с нашей кожей, однако черный цвет наш создан природой под воздействием прекраснейшей из сил — Солнца. Менее существенным поводом к порабощению послужили наши головы, вытянутые огурцом, волосы в крутых завитках шерсти, сплющенные носы и безобразные рты. По таким признакам немало белых можно обратить в рабство. По справедливости удел сей должен скорее постигнуть носатейших — всех, чьи носы подобны корабельным, и кто сморкает не нос, а целую рыбу-меч, нежели страдающих насморком втихомолку и отнюдь не страшных на вид. Почему белые не возьмут в толк, что точно так же, как один из нас среди них подобен кляксе, один из них среди нас схож с пятном? У них еще было бы оправдание, кабы они порабощали мулатов, ибо это подлый сброд без царя, сумерки меж тьмой и светом, грязные тряпки среди белых и черновики темнокожих, недоделанные негры, ничтожный выброс сажи. А среди людей нашего цвета кожи во все времена блистали великие мужи, искусные в ратном деле и науках, прославленные добродетелью и святостью. Они столь известны, что незачем их и перечислять. Говорит в нашу пользу и то, что мы, в отличие от белых, никогда не идем наперекор природе, обрядившей нас в черную ливрею. Белые женщины, недовольные чернявым или смуглым цветом лица своего, отбеливают его снадобьем из свинцовых белил, а тем из них, кто может похвалиться истинно белой кожей, все еще мало этой белизны, и они притирают лицо сулемой, дабы сияло оно чище снега; в то время как наши, радуясь ночной черноте своей, красуются во мраке и сверкают из тьмы белесыми зубами, что кажутся еще белей на черном лице, ослепительной своей улыбкой споря с блеском небесных светил. Мы без утайки несем бремя лет своих и не прибегаем к жалким ухищрениям, дабы скрыть от глаз плод девятимесячных трудов. За что же терпим мы презрение и несем тяжкую кару? Вот о чем я прошу вас поразмыслить, дабы указать нам путь к свободе и покою.

На этом застиг их Час, и тут поднялся с места негр, чьи седины, знак старческой немощи, опровергали пословицу «черного не перекрасишь», и сказал:

— Следует тотчас же отправить послов ко всем правителям Европы с двумя предложениями. Первое: ежели причина рабства негров — цвет кожи, надлежит вспомнить о рыжих, среди коих был Иуда, и позабыть о черных, среди коих был один из трех волхвов, пришедших в Вифлеем; коль скоро пословица гласит: «Рыжий, красный — человек опасный», имеются все основания избавиться от рыжих, будь то мужчины или женщины; посему послы от нашего имени и предложат возможно скорее истребить всех рыжих, чтоб и следа их не осталось. Второе: предлагаем белым смешаться с нами и, разбавив, так сказать, белое вино красным, вывести новую породу, розоватую, наподобие кларета, или же черноватую, ибо горький опыт научил опасаться белесых и пепельных на. примере белобрысых фламандцев и немцев, которые всему миру принесли смятение и беды, залили кровью поля и ввергли столь многие страны в пучину предательства и ереси, да и красногубых французов забывать не след. А нашим советуем, на случай, коли доведется им чихнуть, тотчас же побаловаться табачком и сказать: «Будем здоровы!», обратив, таким образом, пожелание на самих себя.

XXXVIII

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ АНГЛИИ

Его величество король Англии, властелин острова, который являет собой лучшую из родинок на лице океана, созвал в своем лондонском дворце парламент и повел там такую речь:

— Страну, над коей я властвую, держит в крепких объятиях океан, бури же заменяют ей и крепость и тюрьму. Я государь королевства, где открыто господствует реформатская церковь, а тайно — католическая. Я возвел на королевский престол папу римского; я корона, я же и митра, ибо у меня две головы, мирская и церковная. Я догадываюсь о духовном расколе среди моих вассалов, хоть он и скрыт от моих глаз; боюсь, что они немало места отдали Риму в сердцах своих и что град сей отомкнул лондонские врата ключами святого Петра и втайне разгуливает по его улицам. Сие для меня тем опаснее, чем старательнее утаено. Разгневанными очами созерцаю я, как крепнет в самой могущественной из республик мятежный дух голландцев. Знаю, что зависть к величию Испании, терзавшая меня и предков моих, способствовала превращению голландцев из мелкой морской ракушки, говоря словами Ювенала, в чудище, превосходящее величиной британского кита. Вижу я, как они, подобно раковой опухоли, расползлись по обеим Индиям, и терплю вшей, кои пожирают меня, ибо сам их развел. Известно мне и то, что чуть ли не каждый год приносит им во владение корабли ограбленных ими стран и что они прибрали к рукам большую часть, если не весь флот, короля-католика. Стало быть, разбойничьи набеги обильно пополнили их казну. Проведя многие годы на поле брани, они и на суше в совершенстве овладели ратным ремеслом и не счесть побед, одержанных их солдатами под водительством мудрых и опытных военачальников. На кораблях они также располагают несметным множеством воинов, не ведающих поражений, не имеющих равных по знаниям, превосходящих всех прочих в военном искусстве. С другой стороны, вижу я, что король Франции, ненавистный мне издавна за свои притязания, жаждет господства над Германией и Римом; войска его уже раскинули палатки в Италии, где за ним последовал кое-кто из князей; даже сам папа римский, по видимости, благосклонен к нему. Юный монарх сей рожден был для ратных подвигов и сызмальства к ним приучен, ибо уже в детские годы утехой ему служили не игрушки, а победы. Я уважаю его, видя, как блестяще сн со своими вассалами разгромил даже неприступные крепости гугенотов, лютеран и кальвинистов, давая власть и могущество в руки католиков. Но за деяния сии назову его все же не столь добрым католиком, сколь ловким политиком; по убеждению моему, он ищет только собственной выгоды, почитает свое мнение за евангельскую истину и верует в то, чего желает достичь, а не в то, чему поклоняется: подобную веру исповедуют многие, прикрываясь видимости ради другою. Он притворствует и, затаив коварное намерение покорить Милан и Неаполь, хитроумно помогает у себя в королевстве католикам, коих там несравненно больше, чем прочих. Стало быть, числу своему, а не вере, обязаны они королевской помощью. Прикидываясь ревностным католиком, он норовит под сей личиной мало-помалу распространить господство свое на всю Италию, ибо алчет все большего могущества, а посему не доблесть, а лицемерие его принесло католикам благосостояние. В Германии, задумав привлечь на свою сторону шведов и подбить на мятеж Саксонию, Бранденбург и ландграфа, он приносит клятву in verba Luteril,[25] а возжаждав присвоить владения герцога Лотарингского, тотчас начинает исповедовать кальвинистскую веру. Итак, в религии он, подобно Янусу, обращен одним ликом к турку, другим — к папе и лишь для того натягивает на папскую ногу пурпурную туфлю, чтоб Ришелье твердой ногой стал у папского престола. Неукротимый гнев охватывает меня при мысли, что он, затевая сии козни, не посчитался со мной, могущественным и близким соседом, и прибегнул к помощи удачливых голландцев, презрев Англию, как будто у него завелась новая Жанна д'Арк, чудотворная девица, снискавшая, по вине плохого перевода, прозвище «девственницы». На мой вкус, деяния эти весьма дурно припахивают; они набили мне оскомину столь изрядную, что даже воздух, коим дышу, стал мне горек, а как припомнятся события на острове Рэ, то и вовсе стошнит. Одно осталось лезвие, с которым мог бы я сочетать свое в единые острые ножницы, коими обкорнать можно недругов, — то король Испании. Сей высочайший монарх могуч и богат безмерно и властвует ныне, будучи во цвете лет, над самым воинственным народом в мире. Однако не должно забывать, что возвращение Пфальца может стоить мне крови и чести, а коль скоро на католиков в этом деле надежда плоха, стали одолевать меня сомнения относительно испанского короля и имперских подданных, по причине различия их верований и великой неприязни протестантов к австрийскому дому. Мнится мне, что король Испании еще помнит о моем прибытии ко двору его, подобно тому как я не позабыл о своем возвращении оттуда, ибо памяткой служит нам вступление моих кораблей в Кадис. Желал бы я удержать в берегах христианнейшего короля, ибо он, издавна покинув родное русло, разлился могучим половодьем по всей Европе, и вернуть одновременно голландцев в их прежнее жалкое состояние. Хочу, чтоб вы дали мне наилучший и разумнейший совет, но предупреждаю, что я не только принял решение самолично выйти на бранное поле, но и жажду сего: ежели князь, ведущий кровопролитную войну, сам не сражается во главе воинов своих, оные идут в бой подобно каторжникам, а не солдатам, и, терпя сию жестокую кару, более страдают, нежели действуют, и, стало быть, жаждут не победы, а поражения, дабы обрести свободу и отомстить за свои мучения. Повести армию на поле сражения или послать ее туда — два дела, столь же различных меж собой, как ложь и истина: судья тому — успех в бою. Ответ ваш должен пойти всем нам на пользу, а не мне одному в угоду. И пусть не придется мне услышать в ответе вашем заботы о целях второстепенных, мнение ваше должно принести мне ценные сведения, а не запутать меня.

Все застыли в благоговейном и осторожном молчании, втайне обдумывая решение, и наконец первый министр приступил к ответу в таких словах:

— Ваше величество, светлейший наш повелитель, умение ваше задать вопрос даровало нам умение на него ответить. Для коронованной особы подобное искусство ценно вдвойне, ибо оно — залог истинного познания, исключающего обман. Сеньор наш, правда всегда бывает едина и ясна; она не нуждается во множестве слов, ибо многословные речи только затмевают суть. Она редко нарушает молчание, в то время как ложь говорит без умолку. Речи ваши о короле Франции и о голландцах преисполнены истинно королевского ясновидения. Неотвратимая опасность требует решения отважного и незамедлительного. Король Испании — единственный союзник, могущий поддержать ваши намерения, и он окажет вам эту поддержку, ежели вы собственной персоной будете вкупе с ним громить обоих сих соседей-недругов. Верно рассудили вы, что послать есть одно, а сделать — другое, и что отличны они друг от друга, как слово от дела. Мы признаем, что наследник ваш еще слишком юн, чтоб вам оставить его за себя; однако лучше сыну в младенчестве расстаться с отцом, нежели отцу остаться с сыном, уподобившись младенцу.

Не успел он договорить, как поднялся, опираясь на посох, один из сенаторов, потрясая длинной, по пояс, седой бородой и сгибаясь под бременем лет столь низко, что горб, коим наделила его старость, возвышался над головой его; старец сей молвил:

— Вряд ли сможет снять с себя обвинение в безрассудстве тот, кто советует вашему величеству самолично идти в бой, в то время как королевство подтачивают затаившиеся католики, полчища коих, по сведениям нашим, велики, по догадкам — несметны, а по силе — весьма грозны, ибо жизнь для них цены не имеет, смерть же ценят они превыше всего. Палач замучился, их пытая, они же пытками не замучены. Вера их такова, что хоть рви их на куски, они не устрашатся, а только утвердятся в ней. Об этом знают виселицы, ножи и огонь, навстречу коим они с жадностью устремляются и, претерпевая кои, остаются непреклонны. И ежели на земле, окруженной морем, как тюремными стенами, и в присутствии короля своего они столь часто затевали заговоры, дабы восстановить права свои, не будет пределов их дерзости, коли вы отправитесь воевать, предоставив им свободу. У вашего величества есть вассалы, коим вы можете доверить любое дело; пошлите яге с войсками, исповедующими нашу веру, всех главарей католиков; с ними из королевства вашего изыдут их коварные помыслы, а у вас в стране останется меньше недругов. Не подвергайте свою особу опасности, ибо тем самым опасность будет грозить всем, а безопасность для нее будет означать и безопасность для всех вас, вверивших себя вашему величеству; а из слов первого министра вашего явствует, что он строит козни, подобно хитрому католику, но не отвечает по совести, как подобает министру.

Завязался горячий спор; за таковыми раздорами и застигла их сила Часа, и король, изменившись в лице, сказал:

— Я обращаюсь к вам за советом, а вы оба заместо того подтачиваете дух мой. Один из вас говорит, что, ежели я не выступлю во главе войска моего, враги отнимут у меня королевство; другой утверждает, что, ежели я пойду в бой, королевство отнимут у меня вассалы; стало быть, мне надлежит опасаться подданных своих не менее, чем врагов. Посему обуяла меня глубокая скорбь, и остался один исход: пусть каждый из вас по истечении суток скажет мне, что или кто виной моему злополучию, назовет причастных сему лиц и поводы, к тому послужившие, никого не милуя; в противном случае подозрения мои падут на всех; а дабы советы ваши не принесли еще больших бед, предпринял я лично заняться делами внутри и вовне моих владений. Король Франции, на радость брату своему, не имеет ни потомства, ни надежд на таковое; в стране его нет конца междоусобице, дворянство же раздираемо жестокими смутами и запятнано кровью Монморанси; еретики покорены, но не угомонились; жители задавлены податями, королевство разорено прихотями фаворита. Ужели я, имея наследника и куда меньше забот о государстве моем, останусь здесь баюкать детей моих и тешиться игрушками да погремушками? По вине беспечности моей, из-за моего отсутствия на поле брани стали мне угрозой Франция и Голландия: коли я и теперь не поведу сам свое войско, государства сии станут моей погибелью; коли я останусь дома из страха перед моими вассалами, я их же воодушевлю этим, себе во вред. Ежели враги мои обретут покой, видя, что я не вышел сражаться с ними, мне зато не знать покоя от них; и если даже суждена мне гибель в бою, доблесть все же получит достойную награду и на меня не падет позорное обвинение в трусости. Король, который сам не приходит на помощь государству своему, служит оправданием для тех, кто, в свой черед, не идет на помощь королю; а коли так, негоже королю наказывать того, кто уподобился ему, судить того, кому сам он преподал урок, и карать ученика за то, что тот бросил оружие, последовав советам учителя. Ступайте все отсель и поразмыслите о том, как нести королевскую службу, ставя ее превыше своей жизни и безопасности моей особы; я же заверяю вас, что ваше правдивое слово мне тем желанней, чем суровее оно прозвучит; и не обременяйте меня требованием, чтоб я повел за собой дворянство, ибо многажды случалось, как учит нас история, что дворянство, выйдя на поле битвы вкупе с королем, губило и его, и себя; в Риме тому плачевными свидетелями были кольца, что целыми фанегами можно было сбирать после битвы при Каннах; в Павийской роще погребены были и дворянство Франции, и свобода ее короля; от испанской Армады, во главе коей герцог Медина-Сидония намеревался завоевать сей край, остались в наших волнах жалкие обломки; король дон Себастьян погиб в Африке, лишившись и трона, и всего своего дворянства. Дворяне, собранные воедино, несут с собой смятение и гибель, ибо, не умея командовать, не желают и подчиняться и наносят вред воинской дисциплине своими спесивыми притязаниями. Я поведу за собой малую горсть дворян, искусных в ратном деле; остальные пребудут здесь, дабы держать в узде чрезмерный пыл народный и лечить успокоительным зельем охотников до новшеств. Люди, кои полагают, что обманывают меня, отдавая мне каждый день свою жизнь за реал, куда нужнее мне, нежели те, кто высасывает мою казну, пока она не истощится, а затем вопрошает, куда ушло достояние отцов моих. Надлежало бы всему дворянству нести воинскую повинность, да сие небезопасно. Частное лицо не доверит оружие безумцу, а король — дворянам. Примите сие к сведению, не отвлекайтесь в сторону, берегите время и мое, и свое, дабы мог я принять скорейшее решение.

XXXIX

ОСТРОВ МОНОПАНТОВ

В Салониках, левантийском городе, подвластном владыке Константинополя (а ныне Стамбула), укрывшемся в последней бухте залива, коему он дал свое имя, собрались в синагоге иудеи со всех концов Европы, по призыву рабби Саадиаса, рабби Исаака Абарбаниеля, рабби Соломона и рабби Ниссина; от венецианской синагоги прибыли рабби Самуэль и рабби Маймон; от рагузской рабби Абэн Эзра; от константинопольской — рабби Якоб; от римской — рабби Шамониэль; от ливорнской — рабби Герсони; от руанской — рабби Габироль; от оранской — рабби Азефа; от пражской — рабби Моше; от амстердамской — рабби Мейр Армахад; от иудеев, скрывающих веру и исповедующих ее тайно, приняв одежду и язык христиан, — рабби Давид Бар Нахман. К таковым относятся и монопанты, которые живут в некоей республике на островах между Черным морем и Московией, неподалеку от Татарии, и дают отпор свирепым соседям не столь оружием и укреплениями, сколь мудростью и рассудительностью. Ибо монопанты вчетверо превосходят всех прочих людей изворотливостью, искуснейшим лицемерием и скрытностью необычайной; к тому же и наружность их столь неопределенная, что любая нация и любой закон признают их за своих. В торговых сделках, коими они заняты, каждый из них обретает то и дело иной вид и изменяет обличье свое, корысть же изменяет их души.

Правит ими князь, коему имя Прагас Чинкольос. Его повелением посланы были на тот синедрион шестеро мудрецов, самых что ни на есть хитрых и пронырливых; имя первого — Филаргирос, второго — Хрисостеос, третьего Данипе, четвертого — Арпиотротон, пятого — Пакас Масо и шестого Алкемиастос. Усадили их, по чину и достоинству, на самом почетном месте синагоги, иначе говоря — на первой из скамей, предназначенных гостям. Воцарилось благоговейное молчание, когда рабби Саадиас, прочитав псалом «In exitu Israel»,[26] обратился к собравшимся с такими словами:

— Мы, представители старейшего на земле народа, ныне, по прошествии веков, превращенного в отбросы, рассеянного по свету, порабощенного, скорбного и гонимого, собрались здесь, дабы, видя, как весь мир охвачен раздорами, помешать тем, кто в беспорядках нынешнего дня поднимет предостерегающий голос, и на всеобщем несчастье построить благополучие наше. Признаю, что и рабское состояние, и несчастья, что преследуют нас, и упорство наше — все досталось нам по наследству. Недоверчивый и подозрительный ум — вот достояние, полученное нами от отцов; мы всегда роптали на бога, ибо ставили созданное нами превыше того, кто создал нас самих. Изначала власть его была нам ненавистна, и мы отвергли его закон и приняли толкование дьявола. Когда всемогущий правил нами, мы поднимались против него; когда он дал нам правителей, мы им также отказали в повиновении. Самуил, правивший от его имени, не пришелся нам по нраву, и мы, неблагодарная община, требовали у бога, чтобы он, царь наш, даровал нам иного царя. Он послал нам Саула, жесточайшего из тиранов, и поведал, что отныне сынов наших ждет рабская доля, богатства же наши отойдут к присным его, и кара сия будет тем страшнее, что не знать ей конца, сколько бы мы ни молили. Самуилу же он открыл, что презрели мы господа нашего, а не Самуила с сынами его. И мы терпим кару сию доныне, ибо Саул навечно и повсеместно владычествует над нами, обретая все новые имена. С той самой поры во всех царствах и государствах мы пребываем в подлом и низменном рабском состоянии; а поелику мы отринули господа ради Саула, господь попустил, чтобы Саулом стал для нас каждый царь. Все народы винят нас в тяжком грехе, и мы виним друг друга, и каждый из нас, будучи виновен сам, поносит другого за вину свою. В какую бы страну мы ни обратили стопы свои, все знают, что нас изгнали из другой; где бы мы ни поселились, нас всегда ждет изгнание; и каждый народ опасается, как бы мы не навязались ему.

Мы признаем, что слово и дело всегда расходились у нас друг с другом, а уста и сердца наши, исповедуя веру господню, не знали единения. Уста прославляли небо, сердца же поклонялись злату и корысти. Когда Моисей взошел на гору и привел нас к ее подножию, дабы объявить нам заповеди свои, мы не утаили от него, что единственное божество наше — золото и любое животное, из золота отлитое: там и поклонились мы богатству в обличье златого тельца, и алчность наша поклялась в верности сему подобию коровьего приплода. Иной монеты мы за бога не признаем, а в золотой мы и червя прославляем как бога; и тому, кто напоил нас толченым золотом, ведомо было, какой недуг истомил нас жаждой. Злодеянию нашему уготована была тяжкая, кровавая кара; однако, невзирая на гибель многих тысяч, кара сия устрашила немногих, и всякий раз, когда господь, внемля молениям нашим, склонялся к нам, мы роптали на него. Он натянул тучи, будто полог над пустыней, дабы защитить нас от палящего зноя. Он возжег огненный столп, дабы тот в своем пламенном движении поддержал немощный свет луны и звезд, и мрак обратил в светлые сумерки, пока не взойдет солнце. Он повелел ветру собрать для нас урожай и, сотворив чудодейственный помол в воздушных своих владениях, накормил нас манной небесной и всеми приправами к ней, каких только возжаждет вкус человека. По воле его дождем слетели с неба перепела и, будучи вкупе охотниками и дичью, послужили угощению нашему. Он расковал недвижимые скалы, обратив их в торопливые потоки, дабы родник брызнул из камня и мы смогли утолить нашу жажду. Он повелел волнам морским расступиться и освободил тропу для ног наших, он вздыбил водные равнины, уподобив их текучим отвесным стенам, и грозная пучина, повинуясь ему, вознеслась надежным зданием по обе руки отцов наших, позволив им прошествовать посуху, а затем погребла фараоновы полчища и колесницы, послужив им навек усыпальницей. Послушные его слову, вышли из земли насекомые, и вступили в воинство его на защиту нас жабы, мошки и саранча. Нет таких слабых существ, из коих не создал бы господь непобедимые рати против тиранов. И с помощью сих ничтожных воинов он победил врага, устрашавшего взор сверканием доспехов, великолепием гербов на щитах, чванливыми, как павлиний хвост, перьями на шлемах. На столь чудодейственные свершения, воспетые нашим царем и пророком Давидом в псалме, по нашему счету сто пятом, начинающемся словами «Hodu la-Adonai»,[27] мы ответили черной неблагодарностью, вознегодовав на господа, прокляв помощь его, позабыв о пути, отверстом для нас в волнах морских. Редко бывает, чтоб тот, кому воздано не по заслугам щедро, принес бы благодарность за сии щедроты. Но часто зато случается, что господь карает, одаривая, и вознаграждает, отказывая в даре. В столь далекое прошлое уходят греховные корни нашего упрямства.

Принято почитать нас за людей упорных, не ведающих конца надеждам, на деле же никто еще не поносил истину столь безнадежно, как мы. Для нас, иудеев, нет ничего более ненавистного, чем надежда. В неверии своем мы достигли крайнего предела, а надежда и неверие несовместны; посему мы ни на что не надеемся и на нас также надежда плоха. Из-за того, что Моисей несколько помедлил спуститься с горы, мы потеряли надежду на него и обратились к Аарону. Доказательство нашей неиссякаемой надежды видят в том, что мы столько веков ждем Мессию; однако мы Христа за Мессию не признали и не ожидаем, что встретим его в ином обличье. Мы твердим, что он явится, отнюдь не потому, что таковы наше желание и вера наша, но потому, что сие долгое ожидание помогает нам скрыть, что мы уподобились неверующему, который запевает псалом тринадцатый, а в сердце своем говорит: «Бога нет». Точно так же поступает тот, кто отвергает пришедшего и уповает на другого, коему прийти не должно. От подобных речей истощились сердца наши, и если поразмыслить — это и есть Quare,[28] из псалма второго, fremuerunt gentes, et populi meditati sunt inania… adversus Dominum, et adversus Christum ejus.[29] Стало быть, мы искони повторяем, что надеемся, дабы скрыть, что искони утратили надежду.

От закона Моисеева сохранили мы единственно имя и ссылаемся на имя сие и закон сей всякий раз, когда тщимся оправдать отступления, кои пригрезились талмудистам, жаждущим оспорить священное писание, превзойти его в прорицаниях, исказить его веления, перекроить совесть, подобно ткани, согласно покрою государства, приспособить свое безбожие к делам мирским и превратить его в бунтарскую политику, именуя себя с этой целью не сынами Израиля, а сынами века. Мы приняли закон Моисеев, но не сохранили его; ныне же мы его храним, но это уже не закон, а одно название его, пять букв, произносимых нами.

Я вынужден был поведать вам о том, чем мы были, дабы объяснить, чем стали, и показать, чем намереваемся стать в нынешние времена, когда весь шар земной мечется в бреду, охваченный жестокой лихорадкой, и не только еретики идут войной на католиков, но и сами католики истребляют друг друга в братоубийственной схватке. Протестанты Германии уже издавна почитают императора своего за еретика; на это подстрекает их христианнейший король, прикидываясь, будто сам чужд сей ереси и знать не знает, кто такие Кальвин и Лютер. Всем им противостоит король-католик, высоко держа в австрийском доме честь римских орлов. Голландцы, окрыленные удачливыми изменами, жаждут воздвигнуть монархию на своем предательстве, дабы обратиться из мятежных подданных великого короля Испании в равных ему соперников. Не довольствуясь тем, что они отобрали у него свои, голландские, земли, они простирают руки к его короне в столь дальних владениях, как Бразилия и Индия. Немало способствуем и мы успеху сих грабительских замыслов через посредство тех, кто, под личиной португальских христиан, трудится на рудниках, именуя себя вассалами испанского короля. Потентаты Италии (если не все, то большинство) дали приют французам в своих владениях, намекая, что выполняют-де тайную волю папы, приняв его молчаливую терпимость за motu proprio.[30] Король Франции обошел испанского монарха с помощью коварнейшей военной хитрости, ударив по нему, как из тяжелых орудий, всей своей; родней, притворившейся недовольными и беглецами, дабы на их поддержание и прокорм ушло бы все довольствие испанской армии. Где и когда это видано, чтоб одному королю против другого служили не ядра и снаряды, а зубы и челюсти родной матери и брата-наследника, объедающие чужой престол? Сей попрошайка не только хитер, но еще и опасен, как отрава. Будешь воевать с прихлебателем — сраму не оберешься! У нас есть синагоги в государствах всех упомянутых правителей, и мы — семя, из коего вырастают их раздоры. В Руане мы являем собой мошну, из коей Франция черпает злато для борьбы с Испанией, а Испания — для борьбы с Францией. В Испании же, скрывая под христианским платьем обрезанную плоть, мы помогаем монарху богатствами, кои храним в Амстердаме, сиречь в стране его врагов; оным же еще более желательно понудить нас мешкать с уплатой, нежели испанцам — заставить нас поспешить. Можно ли свершить более черное злодеяние, чем кормить и губить одними и теми же деньгами и пулей, и врагов и добиваться, чтобы тот, кому достались плоды сих замыслов, сам отдал их тому, кто оплатил их? То же самое мы делаем в Германии, Италии и Константинополе. А запутали мы сей клубок слепых и воинственных козней, без устали вплетая деньги каждой воюющей страны в военные планы ее главного противника; ибо мы подобны тому, кто под проценты ссужает деньгами незадачливого игрока, дабы проигрыш его от этого только возрос. Я не отрицаю, что монопанты являются владельцами игорных притонов Европы, что они поставляют карты и фишки и посредством колод и свечей высасывают из игроков все золото их и серебро, предоставляя им кричать, шуметь, губить себя и жаждать сквитаться с тем, кто ввел их в соблазн, ибо игорным притонам, где они нашли свой конец, нет и не будет конца. Посему мы можем сказать, что монопанты — точное подобие рыболовных крючков. Однако следует добавить, что они превосходят нас с самого начала в одном, будучи иудеями Нового завета, а мы — Ветхого; мы не верим, что пришествие Иисуса есть пришествие Мессии, они же верят, но пропускают его через свою совесть, и, стало быть, ему уж никогда не добраться ни до них, ни до их совести. Монопанты верят в Иерусалим злата и ценных камней (мы же, по словам некоего уважаемого автора, уповаем на него: «Auream et gemmatam Hierusalem expectabant»).[31]

Следовательно, мы с ними, отправляясь из различных истоков, идем к одной цели, а именно — покончить с христианством, коему мы всегда были врагами, а монопанты сделались таковыми ныне. Посему мы и решили собраться, дабы совместно обдумать наши хитроумные замыслы и коварные обманы.

Наша синагога признает, что золото и серебро суть поистине дети земли, кои сражаются с небесами не одной сотней рук, а теми бесчисленными руками, что их выкапывают, плавят, чеканят, собирают, пересчитывают, получают и воруют. Это два подземных демона, любезных всем живым существам; чем тучней металлы сии телом, тем сильней они духом. Нет такого сословия, которое бы их презирало, и ежели какой-то закон их осудит, всегда найдутся законники и толкователи законов, дабы их оправдать. Тот, кто гнушается выкапывать их из-под земли, чванится тем, что их копит; тот, кто из осмотрительности не хочет просить их у другого, угодливо кланяется, когда ему дают их; а тот, кто почитает за непосильный труд их зарабатывать, считает, что красть их проявление ловкости. Собирая их, можешь сколько угодно повторять риторически «не нужны они мне», что попросту означает «давай их сюда!», и коль правдивы слова: «я ничего ни от кого не получаю», то правдивы и другие: «потому, что все беру сам». Если б море сказало, что не трогает ни ручьев, ни источников для утоления жажды своей, это было бы ложью, ибо, вбирая в себя реки, их поглотившие, оно тем самым пьет из ручьев и источников. Так и великие мира сего лгут, когда говорят, что ничего не отнимают у нищих и бедняков, заглатывая богачей, кои пожирают бедняков и нищих. Исходя из сего, надлежит нацелить орудия корысти нашей на королей, республики и министров, во чревах коих все прочие создают лишь переполнение, каковое, вызванное нами, летаргией или апоплексией отзовется в головах. О том же, как вести наши боевые действия, первое слово скажут сеньоры монопанты.

Оные же, поспешив обсудить друг с дружкой свои плутни, решили, что Пакас Масо, самый языкастый и речистый из них, будет говорить за всех, что он и сделал в таких словах:

— Блага мирские всегда достаются тем, кто их домогается; счастье улыбается тому, кто хитер и дерзок. Корону и власть чаще отвоевывают и захватывают, нежели наследуют или получают за заслуги! Кто в данных обстоятельствах превосходит других бесчинствами, тот и оказывается самым заслуженным и не имеющим себе равных, и будет он возноситься все выше и выше, пока не найдется другой, кто еще успешнее станет творить злодеяния, ибо когда в дело замешано честолюбие, столкновения со справедливостью и честностью делают тиранов преступниками. Стоит тирану смягчить свой буйный нрав, как он тотчас же лишится престола, а ежели он хочет пребывать тираном, ему надлежит скрывать от чужого глаза явные признаки того, что он тиран. Пламя, охватившее дом, клубы дыма, что рвутся наружу, открыто взывают к воде, дабы она расправилась с ними. Пусть каждый возьмет из моей речи то, что сочтет наиболее для себя подходящее. Золотая монета — это Цирцея, сулящая неизбежное превращение всякому, кто к ней приблизится или воспылает страстью; и мы являемся тому verbi gratia.[32] Деньги — это скрытое ото всех божество, коему нигде не воздвигают алтарей, но повсеместно поклоняются втайне; храма у него нет, ибо оно проникает во все храмы. Богатство — это секта, единая для всех, куда стекаются духовные силы целого мира; а корысть — ересиарх, восхваляемый во всех политических речах и примиряющий самые крайние мнения и чувства. Мы же, узрев, что злато есть маг и кудесник, творящий величайшие чудеса, присягнули ему на верность и поклялись путеводной звездой, озаряющей наш горестный путь, и горестной судьбой нашей путеводной звезды, что не отклонимся от указанного ею румба. Это мы выполняем с таким искусством, что отвергаем злато, дабы завладеть им, и презираем его, дабы скопить поболе; лицемерию сему обучились мы у насоса, который заполняется благодаря своей пустоте, и тем, чего у него нет, притягивает то, что есть у других, засасывая это без труда. Мы можем сравнить себя с порохом, сим неприметным, мелким черным порошком, который обретает исполинскую силу и быстроту, будучи загнан в тесное пространство. Мы наносим рану прежде, чем до слуха долетит звук выстрела, и, подобно тому как, целясь, жмурим один глаз, будто подмигивая, не успеем мы и глазом мигнуть, как уже захватили то, на что нацелились. Наши дома — это стволы аркебуз, что заряжаются с дула, а стреляют из них, нажимая на курок. Поелику все эти присущие нам черты скрыты под обличьем и повадками, свойственными любому народу, нас почитает за своих любая секта и любая нация. Турку наши волосы кажутся тюрбаном, христианину — шляпой, мавру — феской, а вам ермолкой. Мы не зовемся и не желаем зваться королевством или республикой, и не знаем иного имени, кроме монопантов. Оставим прозвища королям и республикам и возьмем себе могущество, не рядясь в спесивые слова; пусть другие властвуют над миром, лишь бы нам властвовать над ними. Для столь возвышенной цели мы, кроме вас, не нашли людей, с коими могли бы вступить в равноправный союз на худшее и на лучшее, ибо нет нынче в Европе обманщиков искуснее нас. Вам только недостает нашей сноровки, чтоб довести Европу до полного разорения, и мы с готовностью научим вас, как занести туда некую заразу злее чумы через посредство адского состава, изготовленного нами, здесь присутствующими, на погибель христианам. Принимая во внимание, что противоядия делаются на яде гадюки (поскольку влага сия быстрее всех прочих и самым прямым путем попадает в сердце), мы, примешивая к нему весьма целительные вещества, извлеченные из лекарственных трав, которые благодаря этому мгновенно попадают в сердце и защищают его от яда, придумали противоядие сему противоядию: коль скоро добродетель и самопожертвование прямым путем устремляются в душу и сердце, надлежит отягчить их грузом пороков, мерзостей и заблуждений, кои вкупе с ними тотчас попадут в желанную цель. Ежели вы согласитесь войти в союз с нами, мы дадим вам точный рецепт, указав вес и количество составных частей, а также приведем к вам аптекарей, весьма искушенных в изготовлении снадобий, над которыми немало потели Данипе, Алкемиастос и я, причем источник сего пота крылся отнюдь не в лепешках с гадючьим ядом. Позвольте нашему Прагасу руководить вами, и вы останетесь иудеями, превратившись в то же время в монопантов.

Едва он договорил, как застиг его Час; и тогда поднялся с места рабби Маймон, один из иудеев, прибывших из синагоги венецианской, подошел к рабби Саадиасу и, отодвинув рукой свой клювоподобный нос длиной в полтора локтя, дабы теснее прильнуть к его уху, шепнул:

— Рабби, от таких словечек, как «позвольте руководить вами», попахивает уловкой, с этими монопантами нужен глаз да глаз, ибо, сдается мне, они те же фараоны, только доморощенные да лицемерные.

Сааяиас же отвечал ему:

— Теперь я уверился в том, что они источник всяческих учений, ибо они понимают, что любезно каждому. Посему надлежит поступить с ними, как республики поступают со своими мышами: ждать, покуда они схватят приманку.

Хризостеос, уловив, о чем они перешептываются, сказал Фидаргиросу и Данипе:

— Я подслушал тайный сговор коварных иудеев; однако стоит нам, монопантам, поклониться златому тельцу, как все они тотчас падут перед нами ниц.

Тут все разом захлопотали, как бы перещеголять друг друга изворотливостью и лукавством, а рабби Саадиас сказал, дабы ввести монопантов в заблуждение:

— Мы почитаем вас за следопытов земли обетованной и верных стражей нашего дела; коль скоро всем нам желательно объединиться на страх врагу, мы просим ознакомить нас с вашими путями и намерениями, тогда мы заключим и подпишем наш союз не позднее, чем через три дня от нынешнего.

Пакас Масо, прикрыв хищный нрав голубиной кротостью, признал срок достаточным и требования разумными.

— Однако, — сказал он, — следует соблюсти тайну, глухую и немую как могила. — Засим он вытащил книгу, переплетенную в овечью шкуру, искусно прошитую золотым шнуром, вручил ее Саадиасу и молвил:

— Сокровище сие оставляем вам в залог.

Тот, взяв книгу, вопросил:

— Чьи это творения?

Пакас Масо ответствовал:

— Это плод слов наших. Автор книги Никколо Макиавелли, он написал хорал, к которому мы прибавили свой контрапункт.

Иудеи воззрились на книгу, пуще же на переплет из овечьего руна. Рабби Азефа, прибывший от оранской синагоги, сказал:

— Не о таковом ли руне помышляют испанцы, когда говорят: «Пошел за шерстью, ан глядь, самого обкорнали»?

Разойдясь, те и другие принялись судить да рядить, как им основать союз на манер кремния и огнива, дабы, избивая и колошматя нещадно друг дружку, рассыпать искры во все концы земли, и затем создать новую секту «деньгобожия», переименовав атеистов в «деньгопоклонников».

XL

НАРОДЫ, ЖИВУЩИЕ ПОД ВЛАСТЬЮ КНЯЗЕЙ И РЕСПУБЛИК

Подданные различных государей, князей, республик, королей и монархов собрались в Льеже, нейтральном городе, дабы обсудить сообща дела свои, найти средства для избавления от зол, поделиться горестями и тяготами и излить чувства, подавленные страхом перед повелителями.

Стеклись туда люди всех наций, состояний и сословий. Число их было столь велико, что мнилось, будто сошлось несметное войско, по каковой причине выбрано было для сего сборища чистое поле. Если очи диву давались, созерцая небывалое множество одежд и обличий, то слух, в свой черед, смущала многоязыкая речь, приводя в смятение рассудок. Казалось, вот-вот разверзнется земля от нестерпимого разноголосого гомона; в воздухе стоял гул, подобный надоедливой трескотне неутомимых цикад, в час, когда солнце стряпает нам урожай. Поле так и бурлило в бестолковой кутерьме яростных споров: республиканцы хотели иметь князей, княжеские подданные жаждали республики.

В сумятицу сию замешались савойский дворянин и генуэзец-простолюдин. Савойец поведал собеседнику, что его герцог, уподобившись вечному двигателю, губит подданных нескончаемыми войнами в попытках укрепить свое господство, которому с двух сторон угрожают монархи Франции и Испании; удержит он власть до тех пор, пока будет сталкивать лбами обоих королей за счет собственных вассалов, ибо, если короли будут заняты друг другом, ни один из них не сумеет проглотить Савойю; каждый из властителей, стало быть, попеременно то нападает на нее, то защищает ее от другого, а подданные знай расплачиваются за все, аж вздохнуть некогда. Коли Франция нападает — Савойе на помощь приходит Испания, коли Испания за нее берется — Франция встает на защиту, а поелику каждый из сих монархов, защищая ее, отнюдь не намеревается ее уберечь, а только силится ослабить другого, дабы тот не стал более грозным и близким соседом, защитник приносит народу Савойи не меньше ущерба, чем неприятель, а подчас куда больше. Герцог же втайне лелеет мечту стать освободителем Италии и норовит снискать благоволение папы, похваляясь, чтобы расположить Рим, историей Амедея, прозванного Миротворцем, ибо нашлось немало лукавцев-безбожников, заподозривших, что герцог задумал оставить папской казне одни только отпущения грехов за индульгенции. Герцог одержим, будто злым недугом, помыслами о власти над Кипром, да от Женевской синьории спирает у него дыхание, а пуще всего томит его обида, что другие монархи превосходят его силой. Горести сии пришпоривают его честолюбие, тогда как его давно пора бы обуздать; посему и пришло ему в голову обсудить на этом собрании, не лучше ли было бы слить Савойю и Пьемонт в единую республику, где правили бы справедливость и мудрость, а царствовала бы свобода.

— Что? Свобода будет царствовать? — воскликнул генуэзец, вмиг осатанев от злости. Да ты, верно, рехнулся или же не жил при республике, а потому не знаешь бед и тягот сего рода правления! Никакой государственной мудрости недостанет, чтоб примирить нас. Вот я, генуэзец, сын республики, отлично знающий вас как сосед и соперник, намереваюсь втолковать герцогу вашему, что ему надлежит с помощью простого народа надеть на себя корону Генуи; ежели он заартачится, пойду уговаривать короля Испании, а коли тот не захочет подамся к французу; так и буду ходить от короля к королю, авось кто-нибудь сжалится над нами. Скажи мне, ты, возроптавший на бога за то, что родился княжеским подданным, ужели тебе невдомек, насколько спокойнее повиноваться одному лицу, нежели многим, собранным воедино и раздираемым несходством своих привычек, нравов, мнений и желаний? Безумец, или ты не видишь, что в республиках, где власть ежегодно переходит из рук в руки, господство принадлежит попеременно то одним семействам, то другим, а стало быть, и правосудие постоянно колеблется, трепеща, что те, кто придет к власти через год или два, отомстит за ущерб, понесенный ими под властью предшественников? Ежели республиканский сенат насчитывает много членов — начинается неразбериха; ежели мало — он служит лишь для того, чтобы подорвать надежность и совершенство единоначалия. Власть дожа сему единению также не способствует, поелику она либо ограничена, либо временна. Коли господство делят поровну особы родовитые и простолюдины, они живут как кошки с собаками. Одни лают и пускают в ход зубы, другие в долгу не остаются и вовсю отбиваются когтями. Если господство достается сообща богатым и бедным, богатые презирают бедных, а бедные завидуют богатым. Хорошее же снадобье состряпаешь из смеси презрения и зависти! Ежели править будет одна чернь дворяне этого не снесут, а она никогда не захочет расстаться с властью. Но ежели дворяне станут править одни — подданные уподобятся каторжникам, что и случилось с нами, народом Генуи, и, даже подбери я сравнение покрепче, все равно не выразить всего, что я думаю.

Сколько в Генуе знатных особ, столько и республик, сколько простолюдинов, столько несчастных рабов, и все сии единоличные республики стекаются во дворец, дабы Подсчитывать наши товары да нашу казну и обкрадывать ее, то поднимая, то сбрасывая цену деньгам; а растрачивая достояние наше, они хотят заодно довести и разум наш до убожества. Мы для них не что иное, как губки; они рассылают нас по всему свету, дабы мы прониклись торговым духом и всосали чужое имущество; когда же мы вдоволь пропитаемся богатствами, они выжимают нас ради собственной выгоды. Вот теперь и скажи мне, проклятый савойский отщепенец, в чем же цель твоего предательства и твоих адских замыслов? Ужели ты не понимаешь, что знать и чернь должны уступить власть королям и князьям, в равной мере далеким от чванства и зазнайства одних и от низости других, а посему являющих собой достойную главу страны, наделенную миролюбивым и бескорыстным величием, коим не станет кичиться знать и от коего не будет страдать чернь?

Спор кончился бы рукоприкладством, если б сему не помешали крики катедратиков, которые пятились, спасаясь от целой роты женщин, напавших на них с пронзительным визгом и готовых, казалось, вцепиться в них зубами. Одна из них, чья пышная краса еще пышнее расцветала во гневе вопреки обычному, ибо гнев чаще уродует человека, придавая ему сходство с разъяренным львом, кричала громче других:

— Тираны, как посмели вы, коль скоро женщины составляют половину рода человеческого, издавать законы нам наперекор, без нашего ведома, по собственному произволу? Вы не подпускаете нас ни к наукам из страха, как бы мы вас не обогнали, ни к оружию, боясь, как бы на вас не обрушился наш гнев, как уже обрушились насмешки. Вы взялись решать судьбы мира и войны, а мы оказались жертвами вашего недомыслия. Измена мужу — грех, караемый смертью, измена жене — утеха и сладость жизни. Вы требуете от нас добродетели, чтоб вольготнее распутничать, требуете соблюдения верности, чтоб легче нас обманывать. Вы поработили все чувства наши до единого: каждый шаг наш скован цепью, каждый взгляд заперт на замок. Нас обзывают бесстыжими, едва мы поднимем глаза, и опасными, едва на нас кто-то взглянет. Отягощенные добродетелью, мы осуждены не ведать никаких чувств. Знайте, бородачи, что подозрительность ваша, а не наша слабость виной тому, что мы часто назло вам творим то, в чем вы нас заподозрили. Куда больше есть женщин, коих испортили вы сами, нежели таких, что испорчены по природе своей. Коли вы, злыдни, пошли противу нас с «воздержанием» на устах, мы в отместку неизбежно оборачиваемся «вожделением». Нет числа женщинам, исполненным добродетели, кои стали бесчестными под вашим ярмом; и нет дурной женщины, которая не стала бы еще хуже, пройдя через ваши руки. Суровый нрав, коим вы похваляетесь, зависит всего лишь от густоты и обилия щетины на лице вашем; иной, у кого борода жестче кабаньей шкуры, кичится ею так, будто в длине волос кроется источник мудрости, в то время как долгая грива никому еще ума не прибавляла. Ныне пришла пора изменить сей порядок и либо допустить нас к наукам и государственным делам, либо, вняв советам нашим и избавив нас от власти установленных вами законов, учредить заместо них новые, нам на пользу, и упразднить ненавистные нам старые.

Некий доктор, чья борода волнами ниспадала до щиколоток, узрев единодушие и решимость женщин, положился на свое красноречие и надумал угомонить их такими речами:

— С превеликой опаской берусь я возражать вам, ибо разуму не под силу бороться с красотой, а риторике и диалектике не устоять противу ваших прелестей. Однако я спрошу вас, как сможем мы быть уверены, что вы будете блюсти законы, коль скоро первая женщина, едва появившись на свет, уже нарушила закон господа своего? Какое оружие можем мы без боязни вручить вам, ежели вы, будучи вооружены одним только яблоком, побили им, будто камнями, все колено Адамово столь основательно, что кара сия грозит даже тем мужчинам, чья жизнь еще сокрыта в дали грядущих времен? Эта женщина сетовала на то, что законы направлены против вас; это было бы правдой, если б все вы добавили, что сами действуете супротив всех законов. Чья власть сравнится с вашей, коль скоро вы, лишенные права выносить приговор, ибо не изучали законов, выносите приговор самим законам, совращая судей! Мы издаем законы, вы же их нарушаете. Ежели миром правят судьи, а — женщины правят судьями, стало быть, миром правят женщины, заправляя теми, кто правит им, ибо для многих возлюбленная куда сильнее, чем выдолбленное наизусть слово закона. Адам послушался слов, сказанных дьяволом жене его, и ослушался тех, «то изрек господь, обращаясь к нему. Велика власть дьявола над сердцем человеческим, коли говорит он устами одной из вас! Женщина есть дар, коего надлежит бояться, любя; а любовь и страх трудносовместимы. Тот, кто без оглядки любит женщину, ненавидит самого себя; тот же, кто без оглядки ненавидит ее, ненавидит самое природу».

Какого Бартоло не перечеркивают ваши слезы? Какой Бальдо не вызывает вашего смеха? Ежели мы занимаем почетные должности, вы тратите наши доходы на украшения и наряды. У вас есть один закон — красота ваша. Был ли хоть один случай, чтоб вы прибегли к сему закону и он оказался бессилен? Был ли хоть один человек, испытавший его на себе и не уступивший ему? Если мы даем себя подкупить, то это для того, чтобы купить вас; если искажаем закон и правосудие, то по большей части повинуемся приказу прелести вашей; вы извлекаете выгоду из подлостей, на кои понуждаете нас, мы же остаемся при позорной славе судей неправедных. Вы завидуете ратным делам нашим, но вам зато выпадает на долю безмятежная вдовья жизнь, нам же — посмертное забвение. Вы ропщете на то, что смерть карает изменницу жену, а не изменника мужа. Ах! Восхитительные чертовки, ужели смерть кажется вам чрезмерно суровой карой за распутство, коли оно лишает чести и мужа, и детей ваших и бросает позорную тень на целое поколение? А ведь доброе имя ни в чем не повинных созданий куда дороже, нежели жизнь одной развратницы! Но посмотрим, к чему приводят сии проступки: изменам вашим нет счета, столь велико их число; нет счета и казням за измену, ибо казней этих раз-два и обчелся. Преступление влечет за собой наказание, однако так ли бывает на деле? Вы сетуете на то, что мы вас охраняем, — стало быть, сетуете на то, что мы вас ценим, ибо кто же станет хранить то, что ему не нужно? Изо всех моих рассуждений следует, что вы господствуете, а мы повинуемся, вы наслаждаетесь миром, вы же развязываете войны. А ежели вы хотите потребовать того, чего вам впрямь недостает, требуйте, чтоб вам даровали побольше умеренности да разумности.

— Разумности, говоришь?!

Не успел злополучный доктор произнесть это слово, как все женщины накинулись на него и давай его колошматить и выщипывать ему бороду с такой яростью, что вмиг повыдергали это положенное ему по чину украшение, так что теперь он голым лицом своим сошел бы в ином месте за старуху. Они и вовсе придушили бы его, кабы не сбежался народ поглазеть на бурную схватку между «мусью» — французом и итальянским монсиньором. Спорщики уже выразили взаимное неудовольствие тумаками, получили, каждый по sanctus'y в морду, и обоим досталась полная мера пинков и зуботычин. Француз кипел от злости, итальянец корчился от гнева. С одной стороны набежали итальянцы, с другой лягушатники. Вмешались в спор и немцы и, с трудом уняв драчунов, вопросили их о причинах ссоры. Француз подтянул обеими руками штаны, которые в пылу драки сползли на щиколотки, и ответил:

— Мы, подданные всех государств, сошлись здесь, дабы обсудить, как облегчить свое житье-бытье. Я только что беседовал с моими соотечественниками о горестной участи Франции, нашей родины, стонущей под гнетом всемогущего Армана, кардинала Ришелье. Я разъяснил им, с каким коварством он якобы служит королю, а на деле позорит его; каков сей хитрый лис, что скрывается под пурпурной мантией; как ловко сеет он кривотолки среди христиан, дабы поднятым ими гулом они заглушили скрип его напильника; как интриги его уже истощили доверие монарха; как отдал он на откуп своим родичам и друзьям сушу и море, крепости и правление, армию и флот, очерняя всех благородных дворян и превознося подлых. Я напомнил соотечественникам моим о судьбе маршала д'Анкра, разрубленного на куски и обращенного в пепел; напомнил им о де Люине и объяснил, что король наш расправляется с прежними любимцами не сам, а руками того, кто входит в милость, как это и было проделано с теми двумя. Я заметил, что с недавней поры во Франции изменники, нам на беду, стали чертовски осмотрительны, ибо поняли, что подстрекать на мятеж против короля — дело опасное и карается оно как предательство, а посему куда спокойнее творить злодеяния, если вознестись и стать фаворитом на королевской службе: тогда, вместо того чтобы карать предателей, им станут поклоняться, как царям царей. Я предложил, предлагаю и впредь буду предлагать всем, кто сюда явился, упрочить королевское престолонаследие и вырвать с корнем плевела измены, а для сего — провозгласить нерушимый и беспощадный закон такого содержания: всякий король Франции, ежели подпадает под власть фаворита, лишается ipso jure[33] права на трон как для себя, так и для своих потомков; следовательно, подданные тем самым освобождаются от принесенной ему присяги на верность. И впрямь салический закон, исключающий женщин из престолонаследия, предупреждает опасность не столь действенно, сколь этот закон, исключающий фаворитов. И еще сказал я, что к закону сему требуется одно добавление, гласящее, что вассалу, который осмелится возвыситься милостями короля в сан фаворита, уготована будет позорная смерть с лишением всех чинов и имущества, на имени же его навечно пребудет печать проклятия. И тут, хоть я ни единым словом не обмолвился о папских клевретах, сей полоумный бергамец обругал меня еретиком, pezzente[34] и mascalzone,[35] вопя, что ненависть к фаворитам есть та же ненависть к папским приближенным, а фаворитизм и непотизм — различные названия одной и той же сути. И коль скоро я не соглашался с подобной околесицей, он полез на меня с кулаками и, как видите, довел меня до сего плачевного состояния.

Немцы, как и все прочие, растерялись и призадумались. Не без труда водворили они обоих спорщиков на место и усмирили толпу, чтобы дать выступить рыжему юристу, который всех их сбил с панталыку и задурил им головы бесчисленными и сумасбродными притязаниями. Заиграли трубы, призывая к молчанию, и юрист, забравшись на возвышение, дабы ему всех оттуда видеть, повел такую речь:

— Наше требование — свобода для всех; ибо нам хочется подчиняться правосудию, а не насилию, повиноваться разуму, а не прихоти; принадлежать тому, кому достанемся по праву наследования, а не тому, кто захватит нас силой; быть князю подопечными, а не товаром; быть в республике товарищами, а не рабами; руками, а не орудием; телом, а не тенью. Не должно богатому препятствовать бедняку разбогатеть, а бедняку не след богатеть за счет кражи у имущего. Знатный да позабудет о презрении к простолюдину, оный же — о ненависти к знатному; а тем, что стоят у кормила власти, надлежит прилагать все усилия, дабы бедные стали богатыми, а добродетельным достались бы почести, и никогда не случалось бы супротивного. Надо заботиться и о том, чтоб никто не превзошел в чем-либо остальных, ибо тот, кто возвысится, положит конец равенству, тот же, кто поможет ему в этом, понудит его на заговор. Равенство в республике есть гармония, поелику голоса звучат согласно; но пусть из сего согласия выделится хоть один — созвучие тотчас нарушится, и то, что было музыкой, обернется нестройным шумом. Республикам должно жить в единении с королями, как суше, коей республики являют образ, с морем, которое представляет королей; подобно им они должны сливаться в вечном объятии, однако же берег надежно защищает сушу от дерзких нападок океана; он постоянно грозит ей и точит ее, ища скорее потопить и поглотить; она же, в свой черед, тщится отобрать у океана те владения, что он сокрыл от нее в своих глубинах. Суша извечной твердостью и неизменностью противостоит раздорам и буйству неверной водной стихии: море приходит в ярость от дуновения любого ветра, суше ветер несет плодородие; море богатеет от того, что доверяет ему суша; она же, пользуясь удочками, сетями и неводами, похищает его живность и опустошает его. И точно так же, как море обретает приют и покой на суше, сиречь в гавани, так и республика являет собой надежную защиту от бурной и опасной стихии королевского произвола. Республика часто ведет борьбу с помощью рассудка и реже — прибегая к оружию. Однако ей приходится содержать армию и флот, кои должны быть постоянно начеку, готовые защитить общественное богатство, которое одно дает возможность пользоваться благоприятным случаем. Республики должны воевать в союзе с одними королями, натравливая на них других, ибо монархи, приходясь друг дружке отцами и сыновьями, братьями и кумовьями, подобны железу и напильнику: оные между собой не только родичи, а единое вещество, единый металл, и тем не менее напильник грызет и точит железо. Республике следует способствовать тому, чтобы безрассудный князь поскорей сломал себе шею, а робкий стал безрассудным. Она провозгласит торговлю благороднейшим из занятий, которое помогает человеку набираться ума, исследуя мир на деле, знакомясь с портами и обычаями, крепостями и родом правления всех стран и выпытывая их тайные замыслы. На пользу отечеству пойдут занятия политикой и математикой, и позор падет на бездельника, будь он хоть трижды знатным, и на неуча, будь он сто раз толстосумом. Народные зрелища будут брать за образец военные упражнения и боевые построения, поелику они сочетают в себе занимательное с полезным и являются одновременно и учением, и празднеством, и посему посещение театров станет обычаем столь же пристойным, как посещение академий. Строжайшего осуждения заслужит вычурность нарядов, а разница меж богатым и бедным скажется лишь в том, что первый подаст, а второй примет помощь, точно так же как меж знатным и простолюдином — в том, что один будет благороднее и доблестнее другого, ибо что, как не сии обе добродетели, положило начало знатности по всей земле? Здесь уместным будет привести известные слова Платона. Пусть их спишет себе тот, кому они могут пригодиться, ибо я сам толком не знаю, к чему я их здесь привожу; впрочем, найдется немало людей, знающих, с какой целью они вошли в книгу третью «De Republica, vel de justo».[36] Вот они: «Igitur rempublicam administrantibus praecipue, si quibus aliis, mentiri licet, vel hostium, vel civium causa, ad communem civitatis utilitatem: reliquis autem a mendacio abstinendum est». — «Ежели кому и дозволено лгать, то прежде всего тем, кто правит государством, ибо ложь их, вызванная опасением врага или произнесенная для успокоения граждан, пойдет им на благо. Прочим же надлежит воздерживаться от лжи». Я полагаю, что, невзирая на осуждение католической церковью учения Платона о республике, найдется немало людей, кои возрадуются сим словам и тому, что их республика следует заветам республики Платона. Перейдем теперь к тому, что предлагают подданные королей. Ропщут они на всеобщую выборность в своих государствах, ибо тот, кто наследует власть, избирает себе фаворитов, и оные, стало быть, избранниками вступают, в свой черед, на престол. Сие приводит подданных в отчаяние, ибо, как говорят французы, князья, отдавшие бразды правления в руки фаворитов, уподобляются галерникам, двигающимся к цели, оборотившись к ней спиной; фаворитов же не отличишь от фокусников, кои тем более потешают, чем ловчее водят за нос; чем искусней скрывают они плутни от чужих глаз, чем лучше вводят в заблуждение разум и чувства, тем охотнее превозносит и восхваляет их тот, кто платит им за мошеннические проделки. По милости умелого фокусника вам и впрямь почудится, что пустое — полно, что там, где шаром покати, — всего вдосталь, что на булате не ржавчина, а вражеская кровь и что рука их бросает то, что на самом деле она придерживает. Вам дают деньги — и вдруг оказывается, что это не деньги, а дерьмо или ослиный зуб! Сравнения мои низки. Однако воспользуйтесь ими за неимением других, ибо из них явствует, что в равной мере достойны порицания и тот монарх, коему неугодно быть тем, кто угоден господу, и тот, коему угодно быть тем, кто неугоден ему. Дерзают утверждать, что истый фаворит, подобно смерти, обращает короля в nova forma cadaveris, труп нового вида, а засим следует разложение и черви, и, согласно Аристотелеву положению, в князе fit resolutio usgue da materiam primam,[37] что означает: не остается ничего от прежней сути, кроме наружного обличья.

Перейдем теперь к сетованиям на тиранов и причинам их. Не знаю, оком говорю, а о ком умалчиваю; тот, кто уразумеет, да объявит об этом во всеуслышание. Аристотель сказал, что тот, кто ищет собственной выгоды усерднее, нежели общей, — тот и тиран. Ежели кому-либо известен тиран, не подходящий под сию мерку, пусть выйдет и сообщит об этом. В награду он получит свою находку. На тиранов ропщут в большей степени те, кто пользуется их милостями, нежели те, кого они карают, ибо милости тирана плодят преступников и их сообщников, наказания же — людей благородных и добродетельных; так и повелось, что неповинному под властью тирана надо познать несчастье, дабы достичь счастья. Алчность и скаредность уподобляют тирана лютому зверю, спесь — дьяволу во плоти, распутство и похоть — всем зверям и дьяволам вкупе. Нет заговорщика опаснее для тирана, нежели он сам; по каковой причине легче убить его, нежели сносить его власть. Милость тирана всегда влечет за собой беду; осыпая иного благами, он только оттягивает срок возмездия за сии блага. Примером тирана служит Гомеров Полифем; одарив Улисса своей благосклонностью, он расспросами выведал его достоинства, выслушал его просьбы, убедился в его бедственном положении и в награду посулил съесть его последним, после того как он съест всех его спутников. От тирана, пожирающего всякого, кто попадет под руку, не жди иной милости, кроме чести быть съеденным напоследок. И не забудь, что ежели сам тиран почитает сию оттяжку за милость, на деле это величайшая жестокость. Тот, кто норовит съесть тебя в последний черед, съедает тебя как бы понемногу пожирая твоих предшественников; чем позже он проглотит тебя, тем больше будешь ты терзаться, что стал его сытью. Не гостем был Улисс тирану, а яством.

Пещера, откуда предстояло ему перейти к Полифему во чрево, была ему не кровом, а склепом. Но Улисс напоил Полифема допьяна и усыпил; стало быть, сон — отрава для тирана. Усыпи же тирана, народ, заостри на огне колья, выколи ему глаза, чтоб впредь всем неповадно было поступать так, как прежде хотелось каждому. «Никто», — ответил Полифем на вопрос, кто же ослепил его, ибо хитроумнейший Улисс назвался Никем. Называя его так, Полифем хотел отомстить ему; на самом же деле, из-за двусмысленности этого имени, он защитил его. Вот так поступают и цари: они снимают вину с тех, кто ослепляет их и кто несет им смерть. Улисс бежал на свободу, спрятавшись меж овец, коих пас. То, что всего более охраняет тиран, он охраняет на свою голову, ибо охраняет того, кто несет ему гибель.

На основании всего вышесказанного добавлю, что мы подданные всех государств, собрались ныне, дабы обсудить, как найти защиту от произвола тех, кто правит нами единовластно или через посредство других лиц. А посему представляются мне наиболее существенными следующие условия, будь то республика или королевство: советникам должно занимать постоянные места в совете, не притязая на более высокие, ибо править в одном совете, а притязать на место в другом мешает вникать в суть дел и разумно судить о них, и судья, который тщится вступить в состав иного, более высокого судилища, уже не судья, а прохожий; ибо то место, где он вершит, становится для него лишь ступенью, чтобы достичь того места, где он хочет вершить, и, рассеянный, он ни на что не обращает внимания, пренебрегая и тем, что далось ему, поелику оно ему постыло, и тем, чего алчет, поелику сие ему еще не далось. Всяк принесет пользу в том деле, в коем он умудрен многолетним опытом, и послужит помехой там, куда вступит впервые, ибо перейдет от знакомого к вовсе незнакомому. Почести надлежит воздавать советникам сообразно роду их занятий, дабы не мешались они с лицами военного звания и мантия со шпагой не ведали бы взаимной вражды: тогда первая избежит притеснений и гонений, вторая — недовольств и обид.

Поощрения, разумеется, весьма будут необходимы; однако раздавать их бездельникам не след, и даже нельзя допускать, чтоб они обращались с просьбами о таковых, ибо если награда за добродетель достанется пороку, князь или республика лишится большей части своего достояния, а металл, послуживший наградой, обесценится, как фальшивая монета. Как достойному, так и недостойному в равной мере не должно ожидать награды: первому надлежит получить ее тотчас же, второму — никогда. Лучше потратить золото и алмазы на тюремные решетки, дабы упрятать за них преступников, чем попусту тратить ценности сии на знаки воинской славы и раздавать их лодырям и злодеям. Рим отлично понимал это, и посему ветвь лавра или дуба служила наградой за боевые раны, кои числом своим могли поспорить с листвой на сих ветвях, и венчала завоевателей городов, провинций и царств. Советников по делам государственным и военным следует подбирать среди людей отважных и многоопытных, преимущество отдавая тому, кто проливал и не щадил кровь свою, а не тому, кто кичится родословной и предками. Ратные же заботы поручить надлежит тем, в ком доблесть сочетается с удачливостью, причем удачливости надлежит оказывать предпочтение перед доблестью. Такой совет дает и Лукан:

…Fatis accede, Deisque,

Et cole Felices, miseros fuge.[38]

Строки сии я всегда перечитываю с восхищением и, как бы со мной ни спорили, ставлю замечательного поэта, искушенного в делах политических и военных, превыше всех поэтов после Гомера.

На должности судейские надо избирать людей ученых и бескорыстных. Тот, кем не движет корысть, не поддается пороку, ибо порок подстрекает корысть, продаваясь ей. Им следует знать законы и только законы, не более того, и требовать подчинения закону, а не подчинять закон себе. Только так можно спасти правосудие. Я сказал. Теперь говорите вы, что имеете предложить и какие меры находите желательными и разумными.

На этом он умолк. И поелику в толпе собрались люди всех народов и языков, поднялся столь разноголосый и нестройный говор, словно в великой сумятице созидалась башня вавилонская. Ни один не понимал другого и сам не был понят никем. Злоба и споры кипели как в котле, а искаженные лица и судорожные движения придавали собравшимся сходство с полоумными или одержимыми.

В это время кучка пастухов, одетых в овечья шкуры и препоясанных пращами, что можно было скорее вменить им в вину, нежели считать оправданием, потребовала, чтобы их выслушали в первую голову, не медля ни мгновения, ибо у них взбунтовались овцы, жалуясь, что пастухи под предлогом того, что охраняют их от волков, которым случается съедать от времени до времени какую-нибудь овцу, стригут, обдирают, убивают и продают их, и притом зараз, всем скопом. Коль скоро волки зарезают одну, две, от силы десять или двадцать овец, пусть уж лучше волки охраняют их от пастухов, нежели пастухи от волков: от голодного врага скорее дождешься пощады, нежели от алчного сторожа; с каковой целью овцы, вкупе со сторожевыми псами, повели следствие против пастухов. Все тотчас поняли: дело ясное! Овцы в дурах не останутся, коли своего добьются. Тут всех застиг Час, и одни, разозлившись вконец, кричали: «Давай нам волков!», «И без того кругом одни волки!», «Хрен редьки не слаще!», «Куда ни кинь, все клин!» Много было и таких, что ни с кем не соглашались. Тут в спор замешались законники и, дабы угомонить толпу, заявили, что вопрос сей важный и нуждается в долгом рассмотрении, а посему нужно отложить решение и тем временем помолиться об успехе дела в священных храмах. Французы, услышав это, воскликнули:

— Если уж дошло до храмов, мы пропали! Как бы не постигла нас участь совы, которая, занедужив, обратилась за помощью к лисе да сороке, почитая первую весьма ученой, а вторую искусной во врачевании, ибо видела ее на дохлом муле. Сове ответили, что нет ей иного спасенья, кроме храма, и на это она сказала: стало быть, мне конец, коли исцелить меня могут только храмы, ибо я же погрузила их во тьму, утолив жажду маслом святых лампад, и не осталось ни одного алтаря, коего я бы не загадила.

Монсиньор, возвысив голос, сказал:

— Французские совы, сравнение сие как нельзя лучше к вам подходит, и мы советуем припомнить как вам, так и всем живущим за счет святынь, что рассказал Гомер о мышах, кои воевали с лягушками и взмолились к богам о помощи, а те отказали, ибо мыши отгрызли кому руку, кому ногу, кому украшение, кому венок, а кому и кончик носа, и не было ни единого изображения божества, которое не носило бы следов мышиных зубов. Отнесите же к себе сей пример, мыши — кальвинисты, лютеране, гугеноты и реформаторы, и посмотрите, кто из небожителей придет нам на помощь.

О, всемогущий господь! С каким гвалтом напустилась тут вся свора французишек на монсиньора! Буйный лагерь Аграманта показался бы тут обителью девственниц-весталок. Разнимать их было опасно, того гляди сам попадешь в переплет. Наконец драчунов усмирили, но глотки им не заткнули, и каждый отправился восвояси, громко сетуя на свою долю и беснуясь, что не удалось сменять ее на чужую.

Внимательно следили боги за земными делами, и наконец Солнце промолвило:

— Час подходит к концу, тень от стрелки — моих часов вот-вот коснется цифры пять. Превеликий отец всего сущего, решай, пока еще длится Час: должна ли Фортуна действовать далее, или надлежит ей вновь пустить свой шар по привычным дорогам?

Юпитер ответил:

— Подметил я за этот час, когда всем было воздано по заслугам, что тот, кто в бедности и ничтожестве был смиренным, чертовски заважничал и занесся; тот же, кто жил в почете и богатстве и по сей причине был распутником, тираном, наглецом и преступником, обрел раскаяние, удаление от суеты мирской и милосердие, познав нужду и унижение. Таким образом получилось, что люди порядочные обернулись плутами, плуты же, напротив, порядочными людьми. Удовлетворить жалобы смертных, кои чаще всего сами не знают, чего хотят, можно и за столь недолгий срок, ибо слабость их такова, что тот злодействует, у кого есть на то возможность, и притихает тотчас, едва сию возможность у него отнять; однако оный отказ от злодейства отнюдь нельзя счесть раскаянием: унижение и бедность обуздывают смертных, но не исправляют их, а обретенные почет и богатство побуждают их совершать поступки, кои они извечно бы совершали, кабы извечно жили в богатстве и почете. Пусть же Фортуна гонит колесо и шар по древним колдобинам, неся мудрецу уважение, а безумцу — кару, мы же поддержим ее своим непогрешимым предвидением и безошибочным предведением. Да примет каждый то, что уделяет ему Фортуна, ибо одарила она или обошла, в том нет зла, а есть только польза как для того, кого она осыпала благами, так и для того, кого она презрела. Пусть тот, кто использует дары ее себе во вред, пеняет на себя, а не на Фортуну, ибо она в беспристрастии своем чужда коварства. Ей же дозволено будет пенять на смертных, кои обращают во зло ее милости и страдания и клевещут на нее, осыпая проклятиями.

Тут пробило пять часов, и на том пришел конец Часу воздаяния.

Фортуна, возрадовавшись словам Юпитера, завертела колесо свое в обратную сторону, перепутала все нити забот мирских, распустила те, что были дотоле намотаны, и, став твердой ногой на шар свой, пустилась скользить по воздушным равнинам, будто по гладкому льду, пока не оказалась на земле.

Вулкан, бог-кузнец, искусник выбивать дробь молотом по наковальне, сказал:

— Жрать охота! Намедни пек я в своей кузне две связки чесноку, хотел позавтракать с циклопами, да второпях там и оставил.

Всемогущий Юпитер велел, не мешкая, собрать на стол. Тотчас же Ирида с Гебой притащили нектар, а Ганимед — кувшин с амброзией. Юнона, завидев, что Ганимед, не теряя времени, присоседился к ее супругу, а тот так и пожирает глазами виночерпия, позабыла о вине и зашипела, подобно дракону либо аспиду:

— Или я, или этот развратный мальчишка! Обоим нам на Олимпе тесно! Ужо пойду к Гименею за разводом!

И если б орел, которого оседлал юный прохвост, не дал тягу вместе с седоком, она бы живо выщипала у него все перья. Юпитер собрался было раздуть пламя своей молнии, как получил от Юноны:

— Вот как отберу у тебя молнию да сожгу живьем поганого пащенка!

Минерва, рожденная из мозга Юпитера (не увидеть бы сей богине свет, будь он астурийцем), постаралась успокоить Юнону ласковыми словами, Венера же, гадюка, вздумала распалить ее ревность и разоралась, как зеленщица, ругая Юпитера на все корки. Меркурий тоже всласть поработал языком, уговаривая всех примириться и не портить небесного пира. Марс, как истый покровитель жуликов и выпивох, при виде бокалов с амброзией воскликнул:

— Это мне-то бокалы? Пусть из них пьет Луна да вон те занюханные богини!

И, смешав Нептуна с Бахусом, выхлестал обоих в два глотка; засим, ухватив Пана, отрезал от него добрый кус, вмиг освежевал его стадо, нанизал овец на меч, как на вертел, и давай уплетать овцу за овцой, только за ушами трещало. Сатурн перекусил полдюжиной своих сыночков. Меркурий с шапочкой в руках пошел ластиться к Венере, которая пригоршнями упихивала себе в рот витые булочки и сухое варенье. Плутон вытащил из котомки пару ломтей жареного мяса, упрятанные туда Прозерпиной на дорогу; завидев это, голодный Вулкан тотчас приковылял вперевалку, отвесил поклон-другой, надеясь за счет учтивости пообедать на даровщинку, набросился на жаркое и громко зачавкал.

Солнце, музыкант на пирушке, настроило лиру и запело гимн Юпитеру, уснащая его затейливыми переливами. Сия серьезная музыка и правдивость слов быстро наскучили Венере и Марсу, а посему Марс, постукивая черепками, стал горланить залихватскую песню, приправленную бордельными стонами, Венера же, щелкая пальцами заместо кастаньет, завихлялась в плясе, пламеня кровь богов непристойными ужимками. Все пришли в исступление и задрыгали ногами как одержимые. Юпитер же разомлел от Венерина озорства так, что слюни у него потекли, и молвил:

— Вот это называется вышибить Ганимеда, да еще без лишних окриков!

Он отпустил богов, и те, сытые и довольные, отправились восвояси, толкаясь, дабы не оказаться в хвосте, каковое место занял по праву мальчишка виночерпий со своим орлом.

КОММЕНТАРИИ

1

Над этой книгой, ставшей идейной и художественной вершиной творчества испанского сатирика, он трудился в 1630-х годах, вплоть до самого ареста, когда ее рукопись была конфискована агентами графа-герцога Оливареса. Завершил книгу Кеведо уже после выхода из тюрьмы, но он так и не решился ее опубликовать; первое ее издание вышло лишь посмертно, в 1650 году. «Час воздаяния» — это сборник новелл, построенный по типу восточной «обрамленной повести» (например, «Сказок тысячи и одной ночи»). Новеллы имеют сюжетную рамку, определяющую композиционный принцип всей книги. В обрамляющем новеллы рассказе Кеведо рисует сборище богов на Олимпе. Юпитер, возмущенный тем, что Фортуна слепо осыпает дарами род людской, решает в некий день и час воздать каждому по заслугам. Этот «час воздаяния», «час истины» и определяет собой финал каждой из сорока новелл сборника.

Как и в предшествующих книгах, Кеведо подвергает во многих новеллах резкой критике различные бытовые и нравственные пороки. Но свежесть и новизну книге придает — прежде всего то, что писатель выдвигает на первый план во многих новеллах политическую проблематику, тему испанского государства и его служителей. В этих новеллах сатирик обличает пустое прожектерство, язву фаворитизма, не минуя и всесильного в годы написания книги графа-герцога Оливареса.

Такова, в частности, 39-я новелла «Остров монопантов». Действие новеллы развертывается в синагоге Салоник, где собрались представители различных еврейских общин, изображенные весьма непривлекательно. Это обстоятельство иногда использовалось для доказательства антисемитизма Кеведо. Между тем это не так. В произведениях Кеведо нетрудно обнаружить удивительную в испанце XVII века широту взглядов на национально-религиозные отличия и рознь. Еще в «Сне о преисподней», рассуждая об истинном и мнимом благородстве, писатель вкладывает в уста дьявола следующие примечательные слова: «Нас здесь смех разбирает при виде того, как вы оскорбляете деревенских жителей, мавров и евреев, как если бы они не обладали добродетелями, которыми пренебрегаете вы». Образы евреев — ростовщиков и банкиров в «Острове монопантов» воплощают в себе ненавистную Кеведо власть «всемогущего рыцаря дона Дублона». Но есть в этих образах и дополнительный смысл, который может ускользнуть от сегодняшних читателей: в конце 1630-х годов в Испании упорно циркулировали слухи о связях Оливареса с банкирами-евреями, так что, например, в бесцензурных сатирах того времени клику Оливареса не раз называли синагогой. Иудействующая секта монопантов в новелле — это все та же дворцовая камарилья, группировавшаяся вокруг королевского фаворита. Об этом свидетельствуют и название секты («монопант» по-гречески значит «один над всеми»), и имя князя монопантов Прагаса Чинкольоса (анаграмма имени Гаспара Кончильоса, графа Оливареса), и многое другое.

В ряде новелл писатель ставит вопрос о существе и назначении государственной власти и формулирует свой идеал «народной монархии». Примечательно, что эти свои мысли Кеведо предпочитает высказывать в новеллах, действие которых происходит за рубежами Испании. Однако большинство «иностранных новелл» — такие, например, как «Датские прожектеры», «Великий князь московский», «Великий султан турецкий» и другие, — не более как замаскированная критика положения дел в Испании.

Есть все же и такие новеллы, в которых писатель, подчеркивая аналогии с испанской действительностью, вместе с тем задается целью дать оценку реальных сил, боровшихся в его время на европейской арене. Эти новеллы писались в разгар Тридцатилетней войны, и трудно требовать от Кеведо полной беспристрастности в оценке воюющих сторон: его симпатии были на стороне католической лиги. Этим, в частности, можно объяснить откровенно неприязненные характеристики немецких протестантских государств (новелла «Немцы-еретики»), Голландии, которая к тому же начала успешно конкурировать с Испанией в Новом Свете («Голландцы», «Чилийцы и голландцы») и в особенности Франции, которая, как полагает Кеведо, «предала» единый фронт католических государств Европы, присоединившись по инициативе кардинала Ришелье к протестантской унии. Именно соперничество Франции и Испании — в центре внимания Кеведо в новеллах об Италии («Императорская Италия», «Дож генуэзский и сенат его» и др.). При всей ограниченности позиций Кеведо в отношении иноземной политики Испании «иностранные» новеллы из этого сборника воссоздают интересную и во многом справедливую картину народных бедствий в различных государствах Европы, раздоров внутри государств и соперничества крупных держав.

Что же вносит в нарисованную Кеведо безрадостную картину действительности «час воздаяния», задуманный писателем как час торжества справедливости? «Получилось, что люди порядочные обернулись плутами, плуты же напротив, порядочными людьми», — подводит итог своему эксперименту Юпитер и решает все оставить по-прежнему. Таков пессимистический вывод Кеведо, вывод, в котором особенно ярко обнаружились кризисные черты мировоззрения Кеведо. Живя в эпоху безвременья, писатель и сам был не только обличителем, но и жертвой этого безвременья.

З. Плавскин

2

…С символом виноградаря — копьем… — По-испански «виноградарь» и «сторож виноградника» — одно и то же слово.

…темнотою сочинений модных стихотворцев… — Выпад против Гонгоры и его школы.

…мотающее пряжу нашей жизни… — По солнцу отсчитывается время. Любимец, цирюльников. — Цирюльники занимались врачеванием, а в античной мифологии Аполлон-Гелиос (Солнце) считался покровителем врачевателей.

Маны — согласно римской мифологии, души умерших, хранители домашнего очага; лемуры — ночные духи, души умерших, требовавшие умилостивления.

…Удача… с… лысой головой… — По традиции, идущей от античности, Удача изображалась лысой.

Солнцу случилось остановиться… — По библейской легенде, его остановил Иисус Навин во время войны с аморитами.

Видала я, как ты пасешь коров… — В «Одиссее» есть рассказ о том, как спутники героя украли коров, посвященных Аполлону-Гелиосу.

Нынче у нас двадцатое июня… — Работая над «Часом воздаяния», Кеведо проставил здесь и год (1635). Но так как рукопись была издана только после смерти писателя, указание на 1635 год сняли.

…как… последователь жены Пилата верил в сны… — В Евангелии от Матфея сказано, что когда Пилат сидел на судейском месте, пришел посланный его женою человек и передал! «Не делай ничего праведнику тому, потому что я ныне во сне пострадала за него».

…свинья святого Антония! — По преданию, спутником Антония в пустыне, где он спасался, была свинья.

Штефлер Иоганн (1452–1531) — немецкий астроном, астролог и математик, вызвал панику предсказанием всемирного потопа; он действительно погиб в предсказанный им день от упавшей на него книжной полки. Арголи Андреа (1570–1653) — итальянский философ, врач, математик, астроном и астролог.

Потентат после обеда — сатира на Филиппа IV (1621–1665), Оливареса (1587–1645) и королевские советы.

Тацит Корнелий (53-120) и Саллюстий Гай Крисп (86–34 до н. э.) римские историки; Полибий (204–121 дон. э.) и Фукидид (464–395 до н. э.) греческие историки.

Датские прожектеры — сатира на Испанию. Картина пожара дворца и разрушений при его тушении могла быть вдохновлена действительными пожарами королевского дворца в 1634 и 1640 годах.

«Что с ними сталось?» — цитата из «Строф на смерть отца» Хорхе Манрике, испанского поэта XV века.

Бартоло (1313–1357), Бальдо (ум. 1400), Аббаты, Сурдо (ум. 1598), Фариначчи (1554–1618), Госка (1535–1620), Анчарано, Олъдраде (ум. 1335), Маскарди (ум. 1588) — итальянские юристы; Кюжас (1520–1590), Лефевр (ум. 1340), Шасне (1480–1541) — французские юристы; Коваррубиас (1512–1577), Монталъво (1549–1610) — испанские юристы; Грегорио Лопев (1542–1596) испанский писатель, писал на богословские темы.

Дигесты (или пандекты) — основная часть римского гражданского права.

…между пыткой иглами и огнем — то есть перед самым концом света, когда антихрист, согласно легенде, будет вербовать себе сторонников, загоняя им колючки под ногти.

Календарь. — В старинных календарях приводились и предсказания на данный год.

Неаполитанский конь — то есть Неаполитанское королевство (иначе королевство Обеих Сицилии), бывшее в то время (с 1615 г.) под управлением испанского вице-короля дона Педро Хирона, герцога Осуны. В неаполитанском гербе был изображен конь; кроме того, на одной из площадей Неаполя высился бронзовый монумент коня, олицетворявший независимость Неаполя. Тенедос остров у малоазиатского побережья Турции.

…каждый год платить дань… — Неаполитанское королевство считалось издавна феодом церкви.

Великий князь Московии… — Скрытый намек на испанские дела.

Апеллес (356–308 до н. э.) — наиболее известный живописец Древней Греции.

Дараха — героиня вставной новеллы в плутовском романе Матео Алемана (1547-ок. 1614) «Гусман де Альфараче»…с кустом бузины, на котором удавился Иуда… — В Испания распространено поверье, что Иуда удавился на бузине.

Принц Оранский, Генрих Фридрих Нассауский (1584–1647) — правитель Нидерландской республики, отобрал у испанцев несколько городов, сильно развил флот и колонии.

Траян Баккалини (1556–1613) — итальянский сатирик.

Король-католик — испанский король; христианнейший король — король французский.

Спагирический философ — алхимик, ориентирующийся на идеи немецкого врача и естествоиспытателя Парацельса (1493–1541) о химической деятельности организма.

Арно де Вильнев (1240–1313) — французский врач и алхимик; Мориено (XI в.) — итальянский алхимик, оставил сочинения на арабском языке; Теофраст (371–264 до н. э.) — греческий философ, математик и натуралист; Кроллий Освальд (ум. 1609) — немецкий алхимик; Либавий Андреас (ум. 1616) — немецкий врач, химик и алхимик.

Франсуа Равайяк (1578–1610) — убийца короля Франции Генриха IV, отца Людовика XIII.

…второй — мать. — Мать Людовика XIII Мария Медичи дала в руки кардинала Армана Ришелье (1585–1642) власть, но, не встретив в нем покладистого царедворца, объединилась с его врагами и повела борьбу с ним, закончившуюся для нее полным поражением (1630) и смертью в изгнании (1642).

…корона уготована брату его… — то есть Гастону Орлеанскому (1608–1660). Трусливый интриган, он всю жизнь плел заговоры, из которых выпутывался после их разоблачения, жертвуя союзниками.

Монморанси Генрих, герцог (1595–1632) — маршал Франции; приняв сторону Гастона Орлеанского, предоставил ему убежище в Лангедоке, где был губернатором; поднял против Ришелье восстание, был взят в плен и казнен.

Ледигьер Франсуа де Бонн, герцог (1543–1627) — маршал Франции. Воевал то против герцога Савойского, то в союзе с ним.

…выкурил герцога Лотарингск. ого из лому… — Герцог Лотарингский Карл III выступил против французского короля в Тридцатилетней войне и был изгнан из своих владений, занятых французами (1634).

Павийский лес — место сражения между войсками Франции и Священной Римской империи (1525). Король Франции Франциск I потерпел здесь жестокое поражение, стоившее жизни тысячам французов, и был взят в плен.

Карл Пятый (1500–1558) — был императором Священной Римской империи (1519–1556) н королем испанским под именем Карла I (1516–1556); противник Франциска I.

Нордлингеновая печь. — Имеется в виду битва под Нордлингеном, городом в Баварии. В 1634 году испанцы, австрийцы и баварцы победили там шведов.

…Диета. — Слово это по-испански означает не только диету, но и сейм, съезд, собрание.

…разумнее, нежели Амфион — то есть чем музыка. Согласно греческой мифологии, при построении стен города Фивы камни соединялись сами собою под звуки лиры Амфиона.

…похищал женщин… — По преданию, первые жители Рима похищали женщин соседнего племени — сабинянок.

Гортензий Квинт Гортал (114-50 до н. э.) — римский оратор, добившийся значительных богатств и высокого общественного положения красноречием и продажностью.

Сант-Яго! — боевой клич испанцев: «Святой Иаков!» Последний считался покровителем Испании, с тех пор как в Компостеле в IX веке были открыты якобы его мощи.

Серторий Квинт (ок. 123-72 до н. э.) — римский полководец, сформировавший в Испании войско, с помощью которого нанес поражение Риму.

Нумансия — город в древней Испании, оказавший героическое сопротивление римскому полководцу Сципиону Африканскому Младшему (133 до н. э.).

…события на острове Рэ… — Имеется в виду высадка английского десанта в помощь протестантскому городу Ларошель, осажденному Ришелье. Десант был оттеснен, и город взят Ришелье (1628).

…вступление моих кораблей в Кадис. — В 1596 году город был захвачен и разграблен англичанами.

Повести армию на поле сражения… — Кеведо здесь обиняком дает советы изнеженному Филиппу IV.

Канны — селение в Италии, при котором Ганнибал нанес крупное поражение римскому войску (216 до н. э.).

Дон Себастьян (1557–1578) — португальский король, убит в битве против мавров при Алькасар-Кивире.

Остров монопантов — сатира на герцога Оливареса и его приспешников. Слово «монопанты» в переводе с греческого означает «единицы, владеющие и управляющие всем»; под монопантами подразумеваются Оливарес и его приспешники.

…на островах между Черным морем и Московией… — Читай — в Испании.

Прагас Чинкольос (по-гречески: «помеха проконсула») — анаграмма Гаспара Кончильоса-Оливареса; Филаргирос («златолюб») — имеется в виду личный секретарь Оливареса Хуан-Баутиста Саэнс-и-Наваретте; Хризостеос («золотой телец») — государственный секретарь дон Антонио Карнеро, с 1639 года камердинер Филиппа IV; Данипе («ростовщик») — анаграмма иезуита Хуана де Пинеда, одного из врагов Кеведо; Арпиотротон — анаграмма слова «протонотарий». Имеется в виду протонотарий арагонский, друг Оливареса, дон Херонимо де Вильянуэва (точный перевод слова «арпиотротон» — коршун белых ног; Кеведо намекает на скандальную историю с монахинями монастыря Сан-Пласидо, основателем которого был Вильянуэва); под именем Пакас Масо выведен адвокат Оливареса лисенсиат Хосе Гонсалес; Алкелмиастос («алхимик») — Эрнандо де Саласар, иезуит, изобретатель гербовой бумаги (1636).

Мы признаем… — Весь абзац является пересказом Библии.

…мы… обратились к Аарону. — Когда евреи попросили Аарона, брата Моисея, дать им богов, он сделал из золотых украшений тельца, которому евреи стали поклоняться. Спустившиеь с горы Синай, разгневанный Моисей разбил золотого тельца, истолок его в порошок и, размешав с водой, заставил идолопоклонников выпить этот напиток.

Motu proprio — вид папских булл, изданных по собственному его почину и начинающихся с этих слов.

…зубы и челюсти родной матери и брата-наследника… — то есть Марии Медичи и Гастона Орлеанского, бежавших после разгрома противников Ришелье в Брюссель (тогда испанское владение) и там «объедавших» испанцев.

Льеж — до 1704 года столица суверенного Льежского епископата, входившего в священную Римскую империю; государем его являлся епископ.

…Амедея, прозванного Миротворцем… — Прозвище Миротворца заслужил в Савойском доме не Амедей, а граф Эмон (ум… 1343).

…одержим… помыслами о власти над Кипром… — Герцоги Савойского дома начиная с XI века носили титул королей Кипра, хоте островом этим и не владели.

Д' Анкр Кончини, маршал (ум. 1617) — фаворит Марин Медичи; достиг высочайших постов, вызвал всеобщую ненависть и был казнен по наущению фаворита Людовика XIII де Люина.

Д' Люин Шарль, маркиз д'Альберг, герцог (1578–1621) — Добившись после убийства д'Анкра казни его вдовы и изгнания Марии Медичи, захватил всю власть в королевстве, однако и сам вскоре был казнен.

Непотизм — замещение доходных или видных мест родственниками, своими людьми; кумовство.

На тиранов ропщут… — выпад против Оливареса.

Буйный лагерь Аграманта… — В поэме Ариосто «Неистовый Роланд» (1516) африканские короли и их союзники во главе с Аграмаятом собираются взять Париж, но Распря проникает в лагерь Аграманта и приводит в смятение его войско.

…смешав Нептуна с Бахусом… — то есть воду с вином.

В. Григорьев

Примечания

1

Тогда с ложа отец (лат..). «Энеида», II. Кеведо, обыгрывая созвучие латинского слова toro с испанским toro, означающим «бык», меняет смысл фразы на «тогда племенным быком».

2

Верую (лат.).

3

Прими (лат.).

4

Помни, человек (лат.).

5

Здесь: лицо (лат.).

6

Густой толпой (лат.).

7

Там (лат.).

8

Гибели тленного от огня (лат.).

9

Здесь: вечность (лат.).

10

Концом края (лат.).

11

Ты прах (лат.).

12

Во прах возвратишься (лат.).

13

То же, что Opus magnum, алхимия (лат.).

14

Да, сударь! (фр.)

15

Честное слово! (фр.).

16

Сударь! (фр.)

17

Господи! (фр.)

18

Мерзавец! (фр.)

19

Членов Совета десяти (ит.).

20

Следовательно (лат.).

21

Поэтому (лат.).

22

Из этого вытекает (лат.).

23

Нельзя отрицать (лат.).

24

Вплоть до душевного изнеможения (лат.).

25

Верности Лютеру (лат.).

26

Об исходе Израиля (лат.).

27

Восславьте господа (древнеевр.).

28

Зачем (лат.).

29

Мятутся народы, и племена замышляют тщетно… против господа и против посланника его (лат.).

30

Собственное побуждение (лат.).

31

Они ожидали Иерусалим весь в золоте и драгоценных камнях (лат.).

32

Примером (лат.).

33

Тем же законом (лат,).

34

Нищим (ит.).

35

Разбойником (ит.)

36

О государстве, или о Справедливом (лат,).

37

Происходит распадение до первичной материи (лат.).

38

Добивайся милости судеб и богов, почитай удачливых, а неудачливых беги (лат.).

Content

Де Кеведо Франциско
Час воздаяния или разумная фортуна

I ЛЕКАРЬ

II НАКАЗАННЫЙ ПЛЕТЬМИ

III СКРИПУЧИЕ ТЕЛЕЖКИ

IV ДОМ ВОРА-МИНИСТРА

V РОСТОВЩИК И ЕГО БОГАТСТВА

VI БОЛТЛИВЕЙШИЙ ИЗ БОЛТУНОВ

VII ТЯЖБА

VIII СВАТ

IX ПОЭТ В НОВЕЙШЕМ ВКУСЕ

X ПОТАСКУХА В ФИЖМАХ

XI ХОЗЯИН И ЕГО ЛЮБИМЫЙ СЛУГА

XII ЗАМУЖНЯЯ СТАРУХА НАВОДИТ КРАСОТУ

XIII ВЛАДЕТЕЛЬНЫЙ СЕНЬОР ПОСЕЩАЕТ ТЮРЬМУ

XIV ЖЕНЩИНЫ НА ПРОГУЛКЕ

XV ПОТЕНТАТ ПОСЛЕ ОБЕДА

XVI ХАПУГИ И ПЛУТЫ

XVII ДАТСКИЕ ПРОЖЕКТЕРЫ

XVIII СВОДНИ И ГОРЛАСТЫЕ ДЕВКИ

XIX ЗАКОННИК И СУТЯГИ

XX ТРАКТИРЩИКИ

XXI СОИСКАТЕЛИ ДОЛЖНОСТИ

XXII ПОПРОШАЙКИ

XXIII ИМПЕРАТОРСКАЯ ИТАЛИЯ

XXIV НЕАПОЛИТАНСКИЙ КОНЬ

XXV ДВА ВИСЕЛЬНИКА

XXVI ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ МОСКОВИИ И ПОДАТИ

XXVII ШУЛЕР

XXVIII ГОЛЛАНДЦЫ

XXIX ВЕЛИКИЙ ГЕРЦОГ ФЛОРЕНТИЙСКИЙ

XXX АЛХИМИК

XXXI ТРИ ФРАНЦУЗА И ИСПАНЕЦ

XXXII СВЕТЛЕЙШАЯ ВЕНЕЦИАНСКАЯ РЕСПУБЛИКА

XXXIII ДОЖ ГЕНУЭЗСКИЙ И СЕНАТ ЕГО

XXXIV НЕМЦЫ-ЕРЕТИКИ

XXXV ВЕЛИКИЙ СУЛТАН ТУРЕЦКИЙ

XXXVI ЧИЛИЙЦЫ И ГОЛЛАНДЦЫ

XXXVII НЕГРЫ

XXXVIII ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ АНГЛИИ

XXXIX ОСТРОВ МОНОПАНТОВ

XL НАРОДЫ, ЖИВУЩИЕ ПОД ВЛАСТЬЮ КНЯЗЕЙ И РЕСПУБЛИК

КОММЕНТАРИИ

Примечания