Лев Пучков

Бойцовская порода

(Собачья работа-3)

Пролог

…Осень. Лист последний самый В небе прочертил строку.

Меркнет световая гамма. Скоро ветер — зверь упрямый — Бросит снегом на скаку.

Осень тихо входит в душу. Не врывается, как лето. Желтизна пророчит стужу. Просится тоска наружу. Не люблю ее за это…

Не люблю ее за грусть, Что светла и бесконечна. Что похабно и беспечно Раздевает девку-Русь…

Да, годика этак два назад, примерно в это же время дня, вот такими стишатами разродился обуянный спонтанным припадком лирической грусти боевой брат пресловутого Пса — Ваня Соловей, мастер ратного труда и вообще мастер на все руки.

Стишок, сами видите, получился претенциозным и неотесанным. Ежели бы, допустим, фугас поставить, из гранатомета влупить по движущейся цели, пулемет починить, по-тихому зарезать кого-нибудь в ночи или, на худой конец, собаками загрызть — милое дело!

А стишок… Это было некое божественное откровение. Представьте себе: сосновый бор, благоухающий чудодейственным хвойным экстрактом, каракулевые облачка, неспешно ползущие по не правдоподобно синему сентябрьскому небу… Подготовка к самому любимому с первобытных времен мужскому занятию — охоте на дикого зверя. А где-то неподалеку ходит юная, вечно желанная женщина, которую можно в любой момент отловить промеж сосен и с разбегу подвергнуть исполнению супружеских обязанностей в одной из замысловатых позиций, рекомендуемых индийскими затейниками. А можно и не в одной… В общем, бабье лето со всей атрибутикой, в самом полном, смысловом объеме, который знающие люди вкладывают в это понятие.

Ваня — по жизни малослов и педант — этого дикого для него приступа лиризма страшно стыдился и делиться своим огрехом поэтическим ни с кем не собирался, даже с той самой вечно желанной — женой Ниночкой. Но вредоносный егерь Василий (страхолюга волосистый!), удостоившийся чести соприсутствовать при божественном откровении, отчего-то вдруг стишок тот запомнил, записал и моментально растиражировал среди своих. Читайте, завидуйте — вот с таким пиитом, мать его за ногу, две недели жили под одной крышей и на кабана совместно охотились! Есть чем гордиться…

Теперь, два года спустя, ситуация узнаваемо повторяется-с небольшими, правда, разночтениями. Вместо соснового бора — раскинувшийся на необъятных просторах могучий разлапистый ельник, подковой окаймляющий подернутые ряской просторы Дарьина болота. Но все равно тут хорошо, привольно и покойно, потому что на днях заморозки шарахнули и гнус весь передох. Неделей раньше я бы с огромным удовольствием посмотрел, как вы тут на приволье попробовали бы справить надобность и визжали бы, как порося недорезанное, когда вашу белую рыхлую задницу, исковерканную офисным креслом, синхронно атаковали бы минимум три взвода кровососучих гадов.

А сейчас — прелесть! Сдохли гады, заморозка не вынесли. И такая благодать кругом! Тишина, ветерок паутинки таскает — бабье лето, одним словом. Хочется валяться возле костерка с шашлычком, поглаживать запотевший бок пивного бочонка и, мечтательно глядя в небо, слагать стишки. И охота присутствует в полном объеме — да такая увлекательная и азартная, куда там той, кабаньей, двухгодичной давности! Только вовсе не подготовка, а самый что ни на есть финал. Мы с вами проспали основную часть и угодили к развязке…

По извилистой тропинке, петляющей в ельнике, топали трое. Вернее, собственно, топал один, второй висел, едва подавая признаки жизни, а третий прогуливался налегке, с непривычки запыхавшись и вспотев.

Высокий плечистый мужик лет сорока, в изодранной окровавленной футболке, сквозь прорехи которой хорошо просматривались великолепно тренированные мышцы, тяжкой поступью двигался в сторону болота, сильно хромая на левую ногу. На его правом плече висел голый по пояс экземпляр Homo sapiens ненамного меньших размеров, судя по отменно развитой мускулатуре, также не склонный к сидячему образу жизни. Знающий человек сказал бы, что экземпляр сильно контужен и нуждается в оказании квалифицированной медпомощи — простреленные руки безвольно болтаются, голова окровавлена, из разверстого рта изредка вырывается слабый стон в обрамлении кровавых пузырей.

Впрочем, сам «буксир» также пребывал в плачевном состоянии. Левое бедро его под располосованной повдоль брючиной было туго перетянуто пропитанной кровью тряпкой, сквозь которую просачивались крупные темные капли, а в левую голень хищно впился редкими зубами волчий капкан, при каждом шаге зловеще позванивавший волочившимся следом обрывком цепи. С точки зрения любого нормального индивида, человек с такими повреждениями должен мирно лежать без сознания либо заходиться в предсмертном вопле, пребывая в состоянии полноценного болевого шока. Но «буксир» с упорством боевого робота, запрограммированного на определенный алгоритм, размеренно пер свою нелегкую ношу к болоту, шумно всасывая напоенный хвойной субстанцией воздух и словно бы игнорируя присутствие идущего следом «охотника».

«Охотник», двигающийся в пятнадцати метрах сзади, сильно отличался от своей «добычи». Был он субтильного телосложения, очень молод, с умненьким личиком сугубо университетского розлива, облачен в дорогой кожаный пиджак, подранный в нескольких местах в результате путешествия по колючим кустам. В руке молодой человек не очень умело держал любимца присной памяти Солоника — 9-миллиметровый семнадцатизарядный «глок», на боку у него болталась сумочка с упакованной в поролоновый чехол цифровой видеокамерой, а покрытое градинами пота румяное личико, приукрашенное незатейливыми на вид очками «S.T.Dupont» в золотой оправе, выражало усталое торжество, слегка разбавленное досадливым удивлением.

Торжество было заслуженным, можно сказать — выстраданным. Молодой человек являлся полным профаном по части ратных забав и, будучи наделен весьма незаурядным умом, прекрасно понимал, что, дебютируя на неизведанном для него поприще «охотника» за такой «дичью», он вряд ли может рассчитывать на успех.

Тем не менее успех место имел. И был он особенно сладок от того, что к финалу «охотник» вышел один на один с серьезно раненным «хищником», скованным к тому же волчьим капканом, а сам при этом не пострадал, хотя и потерял всех своих людей в ходе преследования.

Досаду вызывало аномальное поведение преследуемого. Для гармоничного завершения картины «хищник» должен был уже давненько валяться на пожухлой траве, моля о пощаде или, на худой конец, о быстрой и безболезненной смерти. А «охотник», с беспощадной мудростью глядя сверху вниз на поверженного врага, тихим голосом вел бы с ним скорбную беседу, более напоминающую проповедь…

«Хищник» валяться не желал. Позади, метрах в ста пятидесяти, остались лежать два теплых трупа — результат заблуждения «охотника» по поводу падения боевых качеств жертвы ввиду ее плачевного состояния. Желая прекратить бессмысленную прогулку, молодой человек пять минут назад проявил вполне оправданное в данном случае нетерпение и отправил двоих «бойцов» — последних оставшихся у него людей — остановить «хищника».

Задача виделась вполне ординарной: сильный толчок в спину, несколько умелых пинков (только, ради бога, ребята, не по ране — не хватало еще, чтобы он вот так запросто окочурился от болевого шока!) — и готово. Пожалуйте читать проповедь, наслаждаться заслуженным упоением финального акта затянувшейся расплаты и снимать все это на видеокамеру…

«Хищник» расправился с ребятишками походя, в прямом смысле слова — одной левой. Не замедляя ни на миг своего неуклюжего топа, неуловимо прянул в сторону, пропуская вперед «бойца», вознамерившегося толкнуть его в спину, и снайперским ударом вогнал ему под левую лопатку свой боевой нож. Второго, не успевшего должным образом среагировать на неожиданную прыть явно «готового» «объекта», рубанул наотмашь ребром ладони в горло. Удар оказался настолько сильным, что «охотник», двигавшийся сзади в пятнадцати метрах, отчетливо услышал страшный хруст шейных позвонков, по всем канонам анатомии надежно защищенных толстыми мышцами от травмирующего воздействия спереди…

— Ты не устал, терминатор? — юношеским баском крикнул «охотник», чуть сокращая дистанцию и неумело целясь на ходу в ноги удаляющегося «хищника». — Пора тебе отдохнуть…

Чпок! Чпок! Две пули впились в еловые стволы, третий выстрел вообще не получился — неопытный стрелок от напряжения перекосил указательный палец на спусковом крючке. С недоумением уставившись на дорогую австрийскую игрушку, молодой человек вспомнил, что говорил Денис на инструктаже: капризная штучка — этот кусок пластмассы, выстрел возможен только при правильном нажатии на спусковой крючок.

— Ах, да, конечно… — пробормотал «охотник», догоняя «хищника», никак не отреагировавшего на бестолковую пальбу. Морща чистый лобик, подсчитал в уме оставшиеся патроны и слегка опечалился. Чуть раньше, поддавшись нездоровому азарту, молодой человек использовал впустую девять патронов, плюс два — сейчас. Запасная обойма осталась у Дениса в кармане… Разумеется, это мальчишеская глупость — зря жечь боеприпасы, оставшись один на один с таким чудовищем. Но ближе подходить нельзя — задавит в один момент. Кроме того, «хищник» движется не абы как, хотя и хромает неимоверно — он умудряется неуклюже изображать движения маятника, хаотично качаясь в узком пространстве меж еловых стволов. Вывод: ежели не споткнется в течение последующих нескольких минут да не рухнет, придется быстро подскакивать и стрелять-таки в корпус. А в этом случае вполне может случиться так, что пули неумелого стрелка поразят жизненно важные органы и таким образом убьют «хищника» сразу. Вот этого молодой человек как раз хотел меньше всего на свете. Во-первых, нельзя награждать такого мерзавца столь легкой смертью — он этого не заслужил. Во-вторых, обязательно нужен видеорепортаж с места событий. В противном случае все титанические усилия последних дней просто теряют смысл…

Еловые лапы неожиданно расступились, открывая заросший невысоким камышом берег Дарьина болота. Несмотря на солнечную погоду, над казавшейся бесконечной пустошью, источавшей гнилостный запах, витала легкая серая дымка, придававшая этому, в общем-то, заурядному местечку некий мистический оттенок.

Молодой человек про болото знал: будучи существом прагматичным и высокоорганизованным, он отправился на охоту вовсе не с разбега, что называется, на авось, а прежде всего тщательно изучил особенности местности по карте и пообщался с незаинтересованными аборигенами.

Если верить этим самым аборигенам, болото — место гиблое и опасное, сплошь топь, с редкими глухариными островками, на которые никто давненько не шастает: тропинки забыли, да и соваться туда — себе дороже… Дарьиным его якобы обозвали в честь комсомолки-энтузиастки Даши, которая в далеком 1942-м, глумясь над дебиловатыми потомками норманнов, завела оных в самую топь. Обещала, шалунья ветреная, партизанами развлечь простодушных вестфальских крестьян. Пленясь красотой комсомолки, крестьяне послушно потопали за Дашей, почесывая от вожделения огрубевшие на ветрах Европы лики и распевая вполголоса «Полет Валькирий» — самую популярную «кричалку» болельщиков мюнхенской «Баварии» сороковых годов. В итоге после полного драматизма барахтанья в коричневой жиже все супостаты благополучно утонули. И Дашу с собой прихватили, разумеется.

С тех пор якобы по ночам на болоте кто-то орет болезненным голосом с тевтонским акцентом и ветки трещат необоснованно — особенно в полнолунье. И хотя некоторые местные скептики утверждают, что это полусумасшедший егерь шалит, опоенный некачественным самогоном, однако тутошний суеверный люд на болото действительно не шастает — даже в дневное время…

«Охотник», всегда отличавшийся незаурядной сообразительностью, нервно сглотнул и, замедлив ход, выставил перед собой пистолет. Нет, в мистические бредни он не верил — до мозга костей дитя своей индустриальной эпохи, молодой человек сейчас об этом даже и не подумал. Для своих младых лет он неплохо разбирался в психологии, поскольку немало времени уделял самостоятельному освоению этой во всех отношениях полезной науки.

Раненый зверь опасен вдвойне. Вне всякого сомнения, «хищник», обнаружив, что перед ним непроходимое болото, развернется, бросит свою ношу и постарается умереть с максимально возможным коэффициентом полезного действия. То есть другого пути, кроме как напасть на преследователя, у него не остается…

«Хищник», не сбавляя темпа, вломился в камыши и двинулся по болоту — при этом каждое его движение сопровождалось странным деревянным стуком.

— Что за чудеса?! — пробормотал «охотник», устремляясь вслед за своей жертвой и быстро преодолевая широкую просеку, оставленную раненым. — «…а спаситель ходил по воде…»?! Нет, вы только посмотрите, что они тут придумали!

«Хищник» топал по мосткам. Этакий хлипкий тротуар в две дощечки, пробитый на полусгнивших осклизлых столбцах сантиметрах в тридцати над уровнем ряски и уходящий куда-то в глубь болота. Мостки тонули в серой дымке, вечно парящей над болотом, и потому со стороны не были видны даже с расстояния в пару десятков метров.

Ступив на ненадежные дощечки, пропитанные влагой, «хищник» заметно сбавил темп и теперь двигался с крайней осторожностью, прощупывая плененной капканом ногой каждые полметра, прежде чем ступить.

— Прогулка по болоту в наши планы не входит, — процедил сквозь зубы молодой человек, поудобнее устраиваясь на мостках для стрельбы с колена и целясь в спину уходящей жертве. — Вот же негодяй! Все испортил…

Стрелять, однако, не пришлось. Очередная доска, на которую тяжело ступил «хищник», с сырым треском лопнула: болотная жижа радостно ухнула, принимая два обрушившихся в нее тела, и коричнево запузырилась вокруг, быстро засасывая свою добычу. В последний момент «хищник» успел левой рукой ухватиться за оставшуюся доску, правой поймал под грудь своего контуженного товарища и затих, давя преследователя свинцовым взглядом.

— Ох-хо-хо-хо! — с невыразимым торжеством в голосе продекламировал «охотник», осторожно приближаясь и усаживаясь на мостках метрах в трех от «зависшего» «хищника». — Вот это подарок! Значит, есть нечто… нечто такое… Свыше, как говорится. Вот теперь совсем другое дело. Теперь мы с тобой поболтаем…

Глава 1.

ВЕТЕРАНЫ. ТАКАЯ ВОТ СОБАЧЬЯ ЖИЗНЬ…

Есть такие вредоносные особи, которые любят поизмываться над спящим. Как правило, это душевно ущербные, завистливые гаденыши с латентным комплексом садизма. Им страшно обидно, что в то время, как они вынуждены бодрствовать, другие блаженствуют в царстве Морфея. Им, видите ли, доставляет удовольствие, когда человек, раздражаемый каким-нибудь пакостным способом, резко пробуждается ото сна и некоторое время имеет чрезвычайно глупый вид, не в силах понять, что же, собственно, с ним происходит. Им хочется показать окружающим — а деяния свои, за редким исключением, они творят при наличии некоторой аудитории, — что внеурочно разбуженный член коллектива — просто конченый лопух, об которого можно запросто поточить свои дрянненькие амбиции.

С такими вместилищами порока Григорий Васильевич Толхаев всегда целенаправленно боролся. На заре своей богатой событиями жизни ему приходилось довольно часто бывать в однотонном мужском коллективе, в котором, как правило, обязательно находились такие вот латентные садисты-злопыхатели. Системной борьбе с ними Григория Васильевича обучил один замечательный оболтус — вечно пьяный по причине хронической грусти подполковник Васильев (для своих — Глебыч), когда Гриша, будучи молодым военным хирургом, угодил по распределению на эвакопункт в Афганистане.

— Есть такая отрасль криминалистики — виктимология, — сказал Глебыч, когда Толхаев, проживавший в модуле для младшего командного состава совместно с десятком молодых офицеров, пожаловался на дурной нрав своих сожителей, повадившихся издеваться над новичком, смертельно устававшим после непривычных нагрузок. — По большей части она касается криминалистов, но в данном случае, как мне думается, тоже вполне актуальна…

Глебыч в доступной форме коротко изложил основные постулаты этой суровой науки и пояснил, каким образом следует применять их на практике:

— Ваши сожители — молодые здоровые звери, вкусившие крови и успевшие насладиться ощущением собственной значимости в военно-прикладном аспекте. А вы — свеженький, рафинированный, не успевший еще пообтесаться, зарекомендовать себя… Не уважают? Издеваются? Помыкают? Угу. Они видят в вас жертву, батенька! В своем маленьком театре они безоговорочно наделили вас ролью козла отпущения. А вы никак не обозначили неприятие этой роли, милый мой, — вы подчинились этой игре. Ну и будут помыкать! Будут издеваться, пока вы сами насильственно не перемените их установку на вашу жертвенность. Пока резко не расставите акценты. И делать это нужно именно тем способом, который понятен и доступен большинству членов вашей микрогруппы…

Акценты Толхаев расставил в тот же день. Отдохнул часок в подсобке после ночного дежурства, чтобы набраться сил, пришел в модуль и, завалившись на койку, принялся успешно изображать глубокий сон. А спустя минут пятнадцать кто-то начал булькать под ухом водой, переливая из бутылки в стакан и обратно и препротивно хихикая при этом. Сожители баловали новичка приятным разнообразием: до этого щекотали ноздри соломинкой, сыпали в постель хлебный мякиш, разок даже клали на грудь ботинок, филигранно обвязав веревку вокруг детородного органа испытуемого и прикрепив ее к шнурку (человек просыпается, видит на груди ботинок, хватает его, сердито отшвыривает прочь… и тотчас же с диким криком прыгает вслед за обувкой. Занятное зрелище…). А теперь вот, судя по всему, возжелали вдруг, чтобы молодой врач еще и уписался, аки энурезный солдат-дистрофик.

Резко сев на кровати, Толхаев открыл глаза и дружески улыбнулся, увидев перед собой жирную морду начпрода полка, несолидно застывшую с разинутым от неожиданности ртом. Остальные офицеры, присутствовавшие в модуле, лежали на своих кроватях и лениво наблюдали за представлением.

— Побаловались — и будя, — все так же улыбаясь, заявил Гриша и, ловко вырвав бутылку из руки издевателя, с размаху разбил ее об его голову. Нормально получилось, как в кино: звон осколков, дружный вздох удивления…

— Ал… Ал… — широко разевая рот, сказал жирный старлей, по щекам которого стекали струйки воды и крови. — Ты… ты…

— Я, ребята, устал сильно и хочу отдохнуть. Пока вы тут ночью водку жрали и в секу резались, я пятерых хлопцев с того света вытащил, — сообщил Толхаев, демонстративно зевая, чтобы заглушить бившую его нервную дрожь. И, укладываясь поудобнее, буднично добавил:

— Еще кто так вот пошутит — башку прострелю…

…В этот раз Григорию Васильевичу показалось, что какой-то недобитый вражина опять гнусно шутит с ним, воспользовавшись беспомощным состоянием спящего. Кто-то щекотал ноздри соломкой и при этом надсадно сопел и чмокал от предвкушаемого удовольствия. Данный факт бывшего хирурга страшно удивил даже во сне: это что еще за ретро?! Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой!..

Когда щекотание в ноздрях достигло критической точки, Толхаев яростно чихнул, проснулся и с ходу принялся шарить вокруг рукой, намереваясь схватить супостата за патлы и с размаху треснуть передней частью черепа обо что-нибудь твердое.

Супостат, однако, отсутствовал. Григорий Васильевич с удивлением осмотрелся, пытаясь вспомнить, где он находится. Оказывается, все это время он спал, сидя за большим деревянным столом из необструганных досок. Стол стоял посреди просторной комнаты с бревенчатыми прокопченными стенами. Из предметов интерьера, помимо стола, присутствовали три табурета, два топчана, на которых в настоящий момент кто-то спал — из-под курток вытарчивали ноги в ботинках, — и какая-то бутылка в углу на штативе, совсем не вписывающаяся в окружающий ландшафт.

Тот, что спал на топчане в углу, невнятно стонал с подхрипом и периодически чмокал. А из оконца рубленого, за которым моталась на ласковом ветерке здоровенная хвойная лапа, в стол вонзался боевым лазером игольчатый солнечный лучик. Аккурат в то место, где только что покоилась тяжелая голова Григория Васильевича.

— А-а-а! — просипел Толхаев и, откашлявшись, погрозил пальцем лучу. — От я те, баловник…

На столе в живописном беспорядке были разбросаны продукты: сырокопченая колбаса, буженина, ветчина в жестяных коробках, две пустых баночки из-под черной икры, чипсы, хлеб «Бородинский», сыр «Голландский» и еще какие-то заедки. А по центру стояли четыре бутылки: две пол-литровые пустые из-под водки «Флагман», и две — из-под текилы. Вернее — одна совсем пустая, в другой — жидкости на четверть.

— А-а-а! — хрипло сказал Григорий Васильевич, фокусируя взгляд на бутылке и осторожно прислушиваясь к своим ощущениям. — Вот, значит, как…

Понятное дело. Усадьба егеря Василия — больше вариантов нет. Вчера охотились, под вечер сели поправлять здоровье. Водку с текилой он никогда не мешает, а из его круга те килу больше никто не уважает. Значит, те, что на топчане, уговорили по «Флагману». А он что-то разошелся: выел без малого литр текилы и отрубился так, что ничего не помнит. Возраст, что ли, сказывается? Раньше себе никогда такого не позволял. Голова тяжелая, словно свинцом залили. И такая вонь в комнате стоит — как будто всю ночь медведей пугали. Экое свинство-то! Вдобавок ко всему, от неудобного положения во время сна ноги затекли так, будто их и нету вовсе. С этим надо кончать.

Потянувшись за бутылкой, Григорий Васильевич сделал три мощных глотка, жадно заел ветчиной из жестянки. Переждал с полминуты, опять засадил, добил ветчину и, откинувшись на спинку, довольно крякнул.

В голове прояснилось, тяжесть куда-то улетучилась, на душе стало хорошо. Подумаешь — возраст, похмелье, не правильный образ жизни! Вон как хорошо в этом мире: солнышко ласково светит, за рубленым окном — море целебного воздуха, до глубокой старости еще далеко, в средствах он не стеснен, друзьями не обделен. В общем, из благ этого мира все у него есть — желать нечего…

— Гхм-гхм-кхм… — пробно покряхтел Толхаев, прочищая горло, и вдруг вдохновенно заорал во всю глотку:

— Аа-а-а-андерма! Аа-андерма! Пя-я-атт-ныш-шко род-ди-маяо! У Кар-р-рского моря, на обветренной щ-щеке-е-э-у!!!

Снаружи, за оконцем, хлопнули автомобильные дверцы, раздалась невнятная ругань, кто-то побежал. Один из типов, что спали, прикрывшись куртками, резко сел на топчане и недоуменно вытаращился на Григория Васильевича. Второй просыпаться не пожелал — он все так же тихо стонал на выдохе, как-то нездорово хрипя.

Григорий Васильевич на типа тоже вытаращился — сразу и не понял, кто такой. На этом топчане, по всем канонам обычной охотничьей гулянки, должен спать Пес. А на втором…

— Совсем тронулся? — скрипучим голосом спросило помято-небритое лицо Рудина, появляясь в оконце. — Чего орешь-то? Гляди — народ перепугал.

— Нет-нет — это не правильно… — пробормотал возмутитель спокойствия, оборачиваясь к «народу» — невесть откуда возникшим в дверном проеме двоим коротко стриженным хлопцам, затянутым в кожу, с сильно заспанными личинами. Переведя взгляд на свои ноги, Григорий Васильевич крепко зажмурился и закрыл лицо руками.

— Че такое, док? — хрипло поинтересовался один из «кожаных», усиленно протирая глаза и зевая во весь рот. — Че такое?

Григорий Васильевич убрал руки от лица, разжмурился, для верности ущипнул себя за щеку и попытался встать.

— Не, реально, док — че такое? — не отставал настырный «кожаный», пристально глядя на топчан в углу. — Проблемы?

— Ой-й-й, господи ты боже мой!!! — с чувством глубочайшей скорби воскликнул Григорий Васильевич, окончательно поняв, что все происходящее с ним — вовсе не кошмарный сон. — Чтоб мне сдохнуть! Господи, какой идиот!!!

Да, это была нормальная гнусная действительность, длившаяся уже два года. Ног он не чувствовал потому, что два года жил в инвалидной коляске. Вот они, ноги-то, под пледом, бесполезные высохшие отростки, которые никогда уже не смогут ходить. И торчит он здесь вовсе не ради охотничьей забавы, хотя заброшенный домик оборудован Псом. со товарищи именно для длительного проживания в охотничьи сезоны. Толхаева привезли в эту забытую богом сторожку, чтобы достать с того света нарвавшегося на пулю краснореченского бандоса — Никиту.

Рядились за «штуку» баксов и один присест хорошей еды — чтобы непременно с текилой и черной икрой. И текила, и икра — обязательные атрибуты прошлой жизни — в настоящий момент для Григория Васильевича являлись этаким разгульным празднеством организма. Прежнее состояние и благополучие канули в Лету. Друзья тоже канули. И вообще — у Толхаева сейчас в целом мире нет ничего. И никого. Кроме, разве что, вот этого грубияна Рудина, что недовольно хмурится в рубленое оконце…

Григорий Васильевич обиженно захныкал, зашмыгал носом, руками принялся размазывать слезы по щекам. Надо же, расчувствовался, старый дурак, повелся на ровном месте! Пожрал хорошей снеди, текилы употребил от пуза — и вообразил себе невесть что…

«Кожаные» душевное расстройство Толхаева истолковали превратно. Тот, что задавал вопросы, метнулся к раненому, второй шустро достал из-за пазухи пистоль и направил его на «черного хирурга», а третий, который спал на топчане, хотя и не уловил сути ситуации, но, воодушевленный примером соратников, также принялся лапать у себя под мышкой.

— Твою в душу мать… — сердито буркнула голова Рудина в рубленом оконце, мгновенно усугубляясь ствольным срезом охотничьего карабина. — А ну. Масло, ходи к дверям…

— Убери лапы! — сырым от слез голосом возопил Григорий Васильевич, увидев, что «кожаный» № 1 стащил с раненого куртку и пытается его тормошить. — Куда ты, блядь, — грязными руками!!!

— Так это… — смутился «кожаный», убедившись, что раненый на вид вполне живой, теплый и помирать пока что не планирует. — Так ты…

— Отлезь от него! — просморкавшись, рявкнул Толхаев, подкатываясь к топчану и грубо отталкивая радетельного соратника Никиты. — Я же русским языком сказал — только медик! Остальные чтоб на пять метров не подходили!

Посчитав у раненого пульс, Толхаев, не глядя, протянул руку к соседнему топчану и щелкнул пальцами:

— График!

Субъект, что обретался на соседнем топчане, и в самом деле имел отдаленное отношение к медицине — в свое время закончил ветеринарный техникум. Именно поэтому ему выпало выступать в роли сиделки при персоне. Несостоявшийся ветеринар виновато потупился и протянул Толхаеву измятый листок, на котором были проставлены почасовые отметки температуры.

— А-а-а! — зловеще прищурился Григорий Васильевич. — Стрелять-бить, пальцы гнуть, значит, мы научились… Где пяти — и шестичасовая отметки? Я тебя спрашиваю — где?

— Не знаю, как получилось, — бегая взглядом, пролепетал бывший ветеринар. — Сидел-сидел… и вдруг заснул. Как-то само собой так вышло…

— И само собой на топчан улегся, и само собой курточкой укрылся, — ядовито проскрипел Толхаев. — А я теперь, значит, крутись, как хочешь, выводи тебе анамнез и назначения, да? А он, может быть, коли ошибусь на граммулечку, как раз от этого и загнется…

— Ты че, отморозок?! — мгновенно сориентировался «кожаный» № 1, нависая над незадачливой «сиделкой» с поднятыми кулаками. — Да я тебя, конь фанерный…

— Да заткнитесь вы все! — желчно воскликнул Толхаев. — Не хватало еще, чтобы капельницу разбили! Ну-ка, выметайтесь отседа — работать мешаете…

Совсем «выметаться» соратники Никиты не пожелали: то ли не доверяли «черному хирургу», то ли боялись пропустить какой-либо особо важный момент. Но от раненого удалились и притихли. Сгрудились в уголке, подальше от топчана, и принялись тыкать под бока незадачливого коновала, шипя ему в уши о грядущих перспективах.

Толхаев между тем разложил на столе припасенный загодя блокнот и быстро набросал назначения. Затем легким педагогическим усилием вырвал «фельдшера» из пылких дружеских объятий и минут десять подробно его инструктировал на предмет ухода за раненым, требуя, чтобы тот делал пометки в блокноте.

— Печь сильно не топите, — предупредил Григорий Васильевич, протягивая «кожаному» № 1 пакетик с искореженной латунной оболочкой. — Только на ночь, не более двух часов. Погода пока вполне располагает. Керосинку без надобности не палите — ему чистый воздух нужен.

— Это зачем? — недоуменно наморщил лоб «кожаный», рассматривая пакетик на просвет.

— А-а-а, вон как! — понятливо кивнул Толхаев. — Тебе, значит, шкуру пока что не дырявили. Ну ничего — у тебя еще все впереди. При вашей специфике труда…

— Не каркай, док! — досадливо нахмурился соратник Никиты, суеверно отстукивая по столу и трижды плюя через левое плечо. — На хера мне эта железяка? Экспертизу мы делать не собираемся, и так знаем — кто.

— Отдашь ему, когда оклемается, — Толхаев кивнул на топчан в углу. — Тебе не понять. Для того, кто вернулся с того света, этот кусок железа — ценная реликвия. Не выбрасывай, он тебе потом будет благодарен.

— Ладно, — кивнул «кожаный», пряча пакетик в карман. — Что еще?

— Список медикаментов передал, — принялся загибать пальцы Толхаев. — Назначения написал. Телефон мой у вас есть. Фельдшер постоянно находится рядом, никуда не отлучается. Если какие проблемы — сразу звонит мне. Мобила есть?

— Моим попользуется, — решительно сказал «кожаный», доставая из кармана куртки мобильный телефон. — Ради такого дела…

— Ну вот, собственно, и все. Транспортировать его пока нельзя. Я скажу, когда можно будет перевезти, — Толхаев выразительно потер пальцами. — Расчет?

«Кожаный» № 1 покосился на раненого и шмыгнул носом. Ствол карабина, торчавший из оконца, показательно шевельнулся. Голова Рудина разверзла уста и лениво произнесла:

— Саша! Намекни Соловью — пусть подтянется сюда.

— Понял, — раздалось из-за двери. — Намекаю.

— Доверять надо людям, — осуждающе буркнул «кожаный», доставая из внутреннего кармана куртки конверт и протягивая его Толхаеву. — Какие тут могут быть заморочки? Ну реально — ты же меня не первый день знаешь! А потом — тебе же еще швы снимать…

— Доверяй, да проверяй, — буркнул Толхаев, пересчитывая доллары, и, упрятав конверт, быстро покатился к выходу, втянув голову в плечи. Эти бандосеры — публика еще та! Был случай при аналогичных примерно обстоятельствах: после своевременно оказанной помощи вместо обещанных баксов пытались угостить свинцом. Только не учли, щенята молочнозубые, что имеют дело с ветеранами ратного труда, умудрившимися пережить с десяток локальных войн. Пришлось Толхаеву там же, на месте, оказывать дополнительные услуги травматологического профиля. Бесплатно…

Едва Григорий Васильевич выкатил на порожек, Ваня Соловей, «не доверявший» под дверью совместно с Маслом, шустренько скакнул в потрепанный «уазик», сиротливо приткнувшийся рядом с бандитским микроавтобусом «Форд» (на нем Никиту привезли), и отогнал машину к опушке. Пришлось Григорию метров пятьдесят самостоятельно шкандыбать со скрипом по припорошенным слоем хвои корневищам и кочкам. Рудин и Масло инвалиду не помогали — они пятились следом, направив стволы карабинов в сторону сторожки. Опасную зону проскочили на одном дыхании, рывком забросили инвалида совместно с креслом в специально оборудованный грузовой отсек и, перегазовав, удрали с места событий.

Дух перевели только после того, как удалились от сторожки метров на пятьсот и убедились, что на данном этапе погони можно не опасаться.

— Ох и не люблю я этих… — буркнул Ваня Соловей, выруливая на хорошо утрамбованную лесную дорогу, ведущую к скоростному шоссе. — Такие молодые, а такие… ублюдки, короче. Конченые.

— А я от них в восторге, — криво ухмыльнулся Рудин. — Пока «бычка» на улице не встречу — как будто чего-то не хватает. А как увижу, как услышу — все во мне заговорит…

— Заедем в «Эльдорадо», позавтракаем, — солидно заявил из грузового отсека Толхаев. — Угощаю! Заслужили.

— А! Совсем забыл, — спохватился Рудин. — А ну, отдай баксы!

— Чего это? — встопорщился Толхаев. — Позавтракаем в «Эльдорадо», потом Алисе отдам. Лично. Кто работал-то?!

— Никаких «Эльдорадо», — сурово отрезал Рудин. — Я же предупреждал! Саша — ну-ка, намекни.

— По черепу или в поддых? — флегматично уточнил устроившийся с инвалидом в грузовом отсеке Масло. И непонятно было — шутит или где. С такого станется — возьмет и в самом деле «намекнет», дурак здоровый!

— Жлоб ты. Пес! — дрожащим от обиды голосом воскликнул Толхаев, передавая Рудину деньги. — Ох и жлоб… Путевка-то — четыреста пятьдесят стоит! Ну и что тебе — «Эльдорадо»? Раз в квартал людьми себя почувствовать…

— Не хнычь, Гриша, — миролюбиво пробурчал Рудин, пряча деньги в карман. — У нас сейчас каждый рубль на счету. Если Кузя питомник арестует — будем без копейки сидеть, пока Алиса не вернется. А получится у нее или нет — бабушка надвое сказала.

— Сто баксов, а? — продолжал канючить Толхаев. — Праздник души — за сто баксов! Не жлоби. Пес!

— Все, я сказал! — прикрикнул Рудин. — У тебя уже был праздник — одной только текилы выкушал баксов на сто, не меньше. И не ной — а то высажу, пешком до города поедешь!

— Господи, чтоб мне сдохнуть!!! — с чувством невыразимой горечи воскликнул Толхаев — и собрался было до конца суток заткнуться в гордом молчании: пусть сами потом на коленях ползут, чтобы простил засранцев, кормилец народный… Но тут «УАЗ» как раз выехал на шоссе, набрал скорость, и — надо же такому случиться! — именно в этот момент, как назло, мимо моторно просвистел двухместный кровавый «Форд Мустанг» с открытым верхом. Холеный мужик средних лет, заседавший гордо в отделанном белой кожей салоне, даже не оглянулся на допотопную отечественную модель.

— Ай, некстати! — поморщился Рудин. — Ну, сейчас начнется…

— Ой-й-й-й-й, бля-а-ааа!!! — тоскливо заорал Толхаев, провожая взглядом спортивную модель. — Господи-и-и! Кем я был, а? Да я же вас всех кормил — вот этими руками, вот этой башкой, мать вашу!.. Вы же у меня как у Христа за пазухой жили, отморозки фуевы!

— Тише, тише, Гриша, — сочувственно пробормотал Масло, гладя инвалида по голове. — Мы помним, мы все помним…

— Отлезь от меня, предатель! — взвизгнул Толхаев, отталкивая Сашину руку. — Кем я был, а?! Да чтоб за паршивую штуку баксов я так уродовался тогда… Ой-й-й-й… Да чтоб мне сдохнуть!!!

— Ну и что мне сделать, чтобы ты прекратил истерику? — уныло поинтересовался Рудин. — «Эльдорадо» отпадает. Сейчас на первом же обменнике встанем, поменяю сотку, дам тебе десять баксов — иди трать, как душа пожелает. Больше не могу. Такой вариант устраивает?

— Господи, кем я стал?! — горестно причитал Толхаев, игнорируя попытку к примирению. — Чем я стал?! Господи, уму непостижимо…

Кстати, уважаемый читатель: пока наши парни едут по направлению к городу и выясняют отношения, предлагаю для тех, кто с ними ранее не встречался, коротенько пояснить природу причитаний инвалида, у которого суровый, бездушный друг жестоко отнял честно заработанные доллары. То есть кем он, в самом-то деле, был, кем стал и как вообще докатился до жизни такой совместно с друзьями-товарищами…

Григорий Васильевич Толхаев — уроженец города Белогорска, сорока четырех лет от роду. Окончил в свое время мединститут, работал в Афганистане — был хирургом на эвакопункте, где оказывал неотложную помощь раненым. Отравленный тлетворным духом войны, молодой врач после возвращения с неласкового юга бросил к чертовой матери свой основной профиль, ударился в коммерцию и за короткое время выбился в люди. Если бы вы два с небольшим года назад спросили любого жителя Белогорска (а это большой областной центр под полтора миллиона, не какой-нибудь Краснореченск с тремястами тысячами жителей!), кто такой Толхаев, вам бы ответили попросту: да что вы, не знаете, что ли? Это же у нас одна из самых крупных шишек на ровном месте!

Да, два с небольшим года назад Григорий Васильевич Толхаев в свои сорок два года сумел достичь многого. Тогда он являлся владельцем крупного фармацевтического комбината межрегионального масштаба, держал солидные пакеты акций нескольких областных предприятий сельскохозяйственной ориентации, входил в состав правления Белогорпромбанка, занимавшего далеко не последнее место в федеральной табели о рангах, и, если верить негласной статистике, на протяжении последних пяти лет прочно обосновался в первой десятке самых обеспеченных людей области. Правда, злые языки втихаря поговаривали о сомнительном происхождении стартового капитала, положившего начало столь бурному процветанию. Ходили слухи, что Гриша Толхаев на заре перестройки некоторое время числился в «черных хирургах»[1] одной из группировок Белогорска и имел в друзьях многих криминальных авторитетов. Но в этом его вряд ли можно было упрекнуть без риска подвергнуть сомнению респектабельность остальных представителей промышленно-финансового ареопага области: с некоторых пор, как известно, структурные составляющие современного общества перестали жестко делиться на законопослушные и наоборот, грани между ними стерлись и стали недоступны взору простого обывателя, который отчетливо видит только одну сплошную сытую банду, именуемую «новые русские».

Теперь пару слов о соратниках Толхаева. Сергей Николаевич Рудин, пенсионер внутренних войск, старший прапорщик в отставке, сорока лет от роду, рост — 175, вес — 75 кг, стандарт, короче. При ходьбе слегка прихрамывает на правую ногу, которая на три сантиметра короче левой — последствие тяжелого ранения пятилетней давности. Женат вторым браком, супруга — Алиса, 1963 года рождения, приемный сын Борька — хулиганистое обаятельное отродье тринадцати лет, который, как вы вскоре узнаете, и послужил первоисточником всех напастей, описанных в этой книге.

Рудин — профессиональный кинолог, всю свою сознательную жизнь посвятил изучению и воспитанию собак, в лучшие годы жизни в Белогорской области и далеко за ее пределами был известен как великолепный знаток собачьей психологии и ас дрессуры. Большую часть времени Рудин проводит на природе и в постоянном движении: вечно носится как угорелый со своими собаками и промышляет в лесу чем придется. Друзья зовут его не совсем корректно — Пес. Однако это вовсе не оскорбление, такова боевая кличка Сергея, которой его в свое время щедро одарила Родина за двадцатилетнюю безупречную службу.

Неглиже Рудин выглядит как перетрудившийся по недосмотру главного олимпийца Аполлон: ни капельки жира, сухие рельефные мышцы, свидетельствующие о потенциальной мощи их обладателя — хоть анатомический атлас пиши. Впечатление несколько портят два страшных шрама: чуть поменьше — под правой ключицей и несколько больше — на верхней четверти правой лопатки, которые почему-то не желают загорать и зловещими чужеродными пятнами белеют на бронзовом теле атлета. О характере происхождения шрамов наш атлет предпочитает умалчивать — хотя в излишней скромности его никто упрекнуть не может. Просто не нравится ему та история. И я вас по-дружески предупреждаю: если вы вдруг ненароком встретитесь с этим парнем, ни в коем случае не приставайте с расспросами. Есть реальный риск без предупреждения схлопотать в дыню. Оно вам надо?

Саша Маслов и Ваня Соловей — под стать лидеру своего маленького крепкого коллектива: оба бывшие вояки, хорошо знакомые с собачьей службой, исколесившие практически все «памятные места» и вышвырнутые из Вооруженных Сил за скверный характер. Стреляют на звук изо всего, что имеет длинный ствол, и отличаются хорошей антропометрией — только Ваня Соловей, пожалуй, будет поздоровее других да поискушеннее в разнообразном рукоделье. Например, для Рудина и Саши закрутить гайку или ровно обстругать дощечку — проблема, а Ваня с закрытыми глазами соберет вам любой агрегат, если имел возможность наблюдать, как его разобрали, починит телевизор при помощи одной отвертки, запросто смонтирует из подручных материалов мину и установит ее под порожком так, что ваши детишки и супруга могут шастать туда-обратно сколько влезет, а вы непременно стартуете в небеса, едва только наступите (ведь жена должна весить меньше вас — ежели это не так, принимайте меры, иначе она не в меньшей опасности, чем вы!). Мастер на все руки, одним словом — еще встречаются среди русского люда такие самовыродки.

В свое время Толхаев, не зная куда девать деньги, таскал всех троих к психотерапевту. Сам прошедший через горнило войны, бывший хирург искренне заботился о психическом здоровье своих подопечных, опасаясь, как бы они друг друга под горячую руку не перестреляли или не натворили чего похуже в отношении мирного населения, имевшего о войне самые отдаленные представления. Только зря старался Григорий Васильевич: межличностные конфликты в микрогруппе как таковые отсутствуют и эмоционального срыва от кого-либо из этих парней вряд ли дождешься. Все понимают друг друга с полуслова, потому как леплены из одного теста и прошли через одну мясорубку, именуемую в просторечии службой в «горячих точках». Психотерапевт попался честный и в конце курса поделился с Толхаевым под большим секретом ценной информацией: тут, батенька, патология, лечению не подлежит — до того все запущено. Уроды они у тебя. Моральные. Шкала социальных ценностей данных гомо собакинус смещена в сторону удовлетворения трех основных инстинктов, стремление расти по социальной лестнице начисто отсутствует, чувство страха перед лицом возможной смерти практически атрофировано. А еще они натуральные гомофобы! То есть собак любят гораздо больше, чем людей. И предводитель их — который Пес — объясняет эту свою странную избирательность довольно своеобразно:

— У них (людей то бишь) есть один лишний безусловный рефлекс: патологическая жажда наживы. Павлов был не прав — он не включил в свой классификатор этот долбаный рефлекс, от которого все беды и происходят. А у собак его нет…

С Толхаевым наша троица свела тесное знакомство благодаря воле случая. Рудин, как и его приятели, перебивавшийся в то время с хлеба на картошку, как-то случайно оказался в том самом месте, где Григорий, слетевший на своем «Ягуаре» с трассы, собирался слегка затонуть по пьяному делу. Ветеран малых войн, не задумываясь, спас миллионера и послал его ко всем чертям — пьяниц наш парень на дух не переносит, особенно таких, которые за рулем грешат этим делом. А Григорий, в благодарность за содеянное, пригрел бывших вояк: дал место под солнцем, хорошую работу и вообще распростер над ними всевозможный протекторат, благо для него в ту пору это не составляло никакого труда.

Но, как говорят последователи Гайдара, недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах. Попали наши славные ребята в сферу интересов сильных мира сего — как кур в ощип. История эта долгая, и кто желает с ней ознакомиться подробнее, читайте две первых книги о приключениях Пса и его команды — сейчас мы останавливаться на этом не станем в целях экономии вашего времени. Вкратце же получилось следующее: в родном Белогорске на Рудина и его друзей имеют зуб чуть ли не все подряд, кто занимает там хоть какое-то положение в местной табели о рангах, а помимо этого один сильно крутой дядька из столицы нашей Родины. Якобы Пес спер деньги, принадлежавшие одному преступному сообществу, осуществил ряд «ликвидов» членов другого сообщества, а под занавес в извращенной форме отправил в лучший мир самого дорогого человека того сильно крутого дядьки и теперь знает об этом дядьке нечто такое, что волосы дыбом встают — и не только на голове! Представляете? Ересь какая-то, да и только.

На самом деле Рудин славный парень и душка — вы мне поверьте, я его хорошо знаю. Денег он, естественно, не брал, никаких «ликвидов» не осуществлял, а если и пришиб кого — так это только в порядке самообороны. Обстоятельства так сложились. Любимого же человека крутого дядьки вообще Алисины собаки загрызли. Расстарались в порядке оказания гуманитарной помощи вожаку стаи (это Пес — вожак), безнравственно опоенному какой-то дрянью и потому пребывавшему на момент, предшествовавший загрызанию, практически в невменяемом состоянии. И ничего такого страшного ни Серега, ни его близкие об этом дядьке не знают, кроме, пожалуй, того, что он живет в столице, имеет под рукой небольшой отряд высококвалифицированных мастеров ратного дела и время от времени развлекается исполнением тех самых дорогостоящих «ликвидов». Стоит ли из-за этого так волноваться?

А вообще, если отбросить всякие ужимки, Рудин со товарищи влипли в большущий конечный продукт дефекации. Одна умненькая девица их всех так мастерски подставила, что выгребаться придется до конца жизни. Деньги у белогорских украдены большие, поэтому искать будут целеустремленно и вдохновенно, на усушку и утруску не спишут. А товарищи, которых ликвидировали, — тоже ничего себе, на ровном месте шишки. Пришлось экстренно удирать на все четыре стороны — сначала из Белогорска, затем из подмосковной усадьбы, которая стала для наших беженцев временным пристанищем. Нет, «на все четыре стороны» — это, конечно же, образно и неконкретно. Это в приключенческих романах герои вольны болтаться по миру как им заблагорассудится, а в реальности все гораздо сложнее. Судите сами: Рудин, Алиса, Борька; Соловей, жена Ниночка, их сын Денис; Саша Маслов; инвалид Толхаев да плюс четыре собаки — довольно приметная куча млекопитающих получается. И, разумеется, в отличие от книжных героев, наши приятели направили свои стопы туда, где можно было на первых порах «зацепиться». Особого выбора у них не было, потому всем гамузом прибыли на историческую родину Соловья — в районный центр российской глубинки Краснореченск, расположенный среди ельника и торфяных болот.

Капитала, который удалось прихватить с собой благодаря неразумной расточительности некоего Лиховского — ныне усопшего мужа ныне усопшей же сестры Алисы, едва хватило на первичное обустройство и приобретение рабочей базы. А именно: подправили притулившийся на окраине домишко матери Соловья, в котором Ваня поселился со своим семейством; на той же улице, через три двора, приобрели за недорого примерно такую же халупу для Рудина с Алисой, выкупили у муниципалитета никому не потребный и развалившийся от бесхозности государственный питомник (а всего-то питомника было — кусок земли на самом отшибе, без забора даже, три разворованных одноэтажных строения да приспособленная под свалку тренировочная площадка). Оставшиеся две тысячи долларов на семейном совете решили строго хранить в качестве неприкосновенного запаса — на случай внезапных бед, болезней и иных ударов судьбы.

С расселением непарных млекопитающих наши приятели определились просто: ризены и Гриша Толхаев обосновались у Рудиных, а Сашу Маслова, Ингрид и спаниеля Джека взял на себя Ваня Соловей. Впрочем, хитроумный Саша докучал Соловью недолгое время: нашел себе вдову на пять лет старше и теперь полноправным хозяином живет на соседней улице в добротной усадьбе, по сравнению с которой жилища соратников — натуральные курятники.

Вскоре выяснилось, что сохранить «неприкосновенный запас» не получается — обстоятельства суровые, как всегда, вмешались и порушили благие намерения. Вы ведь наверняка знаете, что для нормальных среднестатистических россиян такое вот мелкобуржуазное накопительство — непозволительная роскошь. Трать их, родимые, трать — чего на них смотреть! Живы будем — заработаем…

Через неделю Алиса, прискучив наблюдать, как все вкалывают на реставрации питомника, почувствовала свою острую социальную неполноценность и закатила Рудину истерику. Компьютер ей захотелось, видите ли! Дело в том, что в прошлой жизни Алиса Рудольфовна, хорошо владевшая тремя иностранными языками, весьма сносно зарабатывала техническими переводами и обузой быть не привыкла.

— Да лучше я застрелюсь, чем огорчу свою коханую! — сурово воскликнул Рудин и выдернул из загашника пятьсот баксов.

Алиса взяла подержанный, но вполне приличный 133 ММХ с модемом, подключилась к Интернету по местной разбойной цене — полтора доллара за час! — и принялась трудиться под псевдонимом.

А еще спустя некоторое время веселую компанию опроблемил Гриша Толхаев.

— Хватит прозябать, в задницу! — солидно заявил Григорий Васильевич. — Побаловались — и будя. Посидел я у вас на содержании — теперь моя очередь стол накрывать. Собирайтесь-ка, хлопчики, смотайтесь за деньжатами…

Это его «пробило» в связи с заметным улучшением состояния. Стал помаленьку ползать наш экс-миллионер, перемещаться — колясочку ему захотелось. Да не абы какую, а импортную, желательно «самокат» да со всеми прибамбаса-ми. А черствый, жестокий, бессердечный Пес ни в какую: подожди, говорит, маленько — с питомником разберемся, потом будем думать о твоей коляске. Вот и решил Григорий Васильевич напомнить забывчивым товарищам, кто тут самый главный меценат и доброхот.

Товарищам идея как-то не импонировала — опасно было возвращаться в неласковый родной город и совершать там хоть какие-то телодвижения. Однако Григорий проявил напористость и убедительно аргументировал свои пожелания — он вообще за словом в карман никогда не лез.

На разведку отправили Сашу Маслова — как наиболее неприметного и малоизвестного из компании. Оседлал он самое дорогое (в материальном плане, разумеется), что у них было — «99-ю», непрошено позаимствованную у ныне усопшего мужа ныне усопшей же сестры Алисы, и помчался вдаль, навстречу новым приключениям на известное место.

Ну и ничего хорошего, как вы уже сами наверняка догадались, из этого не вышло. В усадьбе Толхаева, где Саша должен был непременно напороться на личного секретаря Григория Васильевича — некоего Рурика, вовсю проживал какой-то подозрительный типус с физиономией отъявленного мерзавца, а вышеозначенным Руриком даже и не пахло. Типус, вышедший к воротам пообщаться с Сашей, понятливо кивнул, сказал:

— Ща, звякну — поде кочет… — И действительно — позвонил..

Спустя малое время к усадьбе подъехал лучший друг Толхаева — Руслан Саранов (белогорский миллионер тож), со свитой вооруженной, и задушевно этак напутствовал Сашу: а вали-ка ты, друже, обратно, да поживее! И передай своему инвалиду: ежели он вдруг явится сюда или кого пошлет вдругорядь, то его самого либо посланца немедля отловят и передадут в руки заинтересованных товарищей. А у тебя есть пять минут, чтобы убраться — потом самопроизвольно начинается лихорадочная стрельба по площадям…

Саша не глупый — два раза просить не заставил. Убрался. Но недалеко. За городским кругом обнаружил многоопытный ветеран локальных войн слежку за собой и понял, что злонравный друг Григория Васильевича одним только напутствием не ограничился. Масло дважды проверился — «хвост» был достаточно внушительным: две одинаковые «бэшки» пятой модели, содержащие в себе почти отделение круглолицых мальчуганов при оружии. Саша «соскочил» просто и расточительно — на многолюдной заправке посетил супермаркет, вышел с хозяйственного двора, сел на первого попавшегося дальнобойщика и был таков. В общем, подарил транспорт врагу, но спас всех подряд от большущих неприятностей.

— Все они уроды, — без эмоций резюмировал Рудин, заслушав доклад вернувшегося Саши. — Следовало ожидать. Ну и хрен с ними — бог их накажет…

Григорий Васильевич отнесся к известию несколько иначе. Он воспринял случившееся как глубокое личное горе, страшно оскорбился изменой лучшего друга — Саранова — и впал в долгосрочную депрессию.

— Кем я стал?! — теперь такой горестный вопрос можно было слышать ежедневно, с многократной репризой. — О-о-о, кем же я стал?! Я обуза для всех, обуза — мне нет места в этой жизни! Застрелюсь, в задницу! Или зарежусь…

Некоторое время прятали карабины и все колюще-режущие предметы, затем Рудину это надоело, и он поспешил вмешаться в дальнейшее развитие событий. Подготовился соответствующим образом, собрал семейный совет, приняли решение… В один прекрасный день Сергей провел с мучеником вдумчивую беседу, суть которой сводилась к следующему: чушь это все, ты нам нужен, мы тебя любим, помним твою доброту, и хватит дурью маяться — со временем все образуется. А в доказательство нашей тотальной любви и приязни — вот. Хлопнул в ладоши: ап! Двери распахнулись, и Соловей вкатил инвалидную коляску: новенькую, с иголочки, да не какого-нибудь монстра полутонного отечественного, а симпатичную модель фашистского производства. Правда, не «самокат», а механическую — но очень добротную и удобную до чрезвычайности. На «самокат» просто денег не хватило: и механическая обошлась довольно дорого, вдобавок к имевшимся сбережениям пришлось занимать у друга Соловья — некоего Кузи.

Толхаев радовался как ребенок. Освоившись с новыми «ногами» и слегка окрепнув, гонял по улице с крейсерской скоростью, распугивая соседских кур и повергая в панику мирно дремлющих на лавках бабуль.

Таким образом, от мелкобуржуазной «заначки» ничего не осталось. Никого, впрочем, это не огорчило — все были рады, что Гриша наконец-то воспрял духом и почувствовал себя если не полноценным членом общества, то по крайней мере — подчленником или даже околочленом, способным самостоятельно перемещаться и решать какие-то вопросы…

Питомник «подняли» за три месяца, вкалывая по шестнадцать часов в день и подрабатывая где придется для пополнения скудных финансовых вложений в общее предприятие. Поначалу решили все сделать честно и добропорядочно, но увы — обстоятельства были сильнее всякого желания жить по правилам! Цены кусались, чиновники привычно подмигивали, открывая, как бы между прочим, верхний ящик стола — затраты получились раза в полтора большие, нежели планировали. Пришлось действовать как привыкли: тащить отовсюду помаленьку, по дощечке, по кирпичику, подворовывать на окрестных новостройках и дачах. Ну и, разумеется — без этого никак! — дважды были застигнуты на месте преступления и обстреляны дробью хозяевами рачительными, отчего у Саши Маслова на попе осталась довольно своеобразная татушечка туземно-тотемного типа. Однако результат с лихвой компенсировал все моральные траты: питомник вышел на загляденье, аккуратный, чистенький, красивый — словно только что отстроили. Теперь оставалось заселить его кем положено и приниматься за работу.

— Вот уж точно — основой любого крупного состояния обязательно является какой-нибудь криминал или мошенничество, — вольно переврал классика Рудин, когда они с Соловьем обследовали местный рынок околособачьих услуг и себя на этом рынке в упор не увидели. — Придется уподобиться гашековскому Швейку — другого пути не наблюдаю…

Действительно, на весь трехсоттысячный Краснореченск было зарегистрировано целых четыре заведения, которые дрессировали собак и учили хозяев, как с ними обращаться. Все они работали по наиболее простому и современному импортному методу: давали владельцу собаки общие навыки дрессуры, «ставили» псу управляемую агрессию и охранные навыки и через полтора-два месяца занятий выпускали готового к функционированию защитника семьи, охранника и служаку. За услуги тутошние кинологи брали достаточно дорого, но быстрота обучения и кажущаяся эффективность результата вполне удовлетворяли краснореченских собаковладельцев.

Рудин же с коллегами привыкли работать по старинке, руководствуясь нерушимыми постулатами отечественной школы, которые настоятельно требовали тратить на подготовку собаки от четырех до шести месяцев. В процессе этой подготовки специалист глубоко и всесторонне изучает психологию пса и его владельца, притирает их друг к другу, учит понимать и любить равновелико каждую половинку тандема. В отличие от экспрессивного импортного метода дрессуры, который предполагает в первую очередь тренировку навыков и насильственное внедрение установок, наша старая школа делает особый упор на воспитании взаимопонимания и правильного поведения, что ляжет затем в основу всех последующих отношений между псом и его владельцем.

Как показала прежняя практика, нашим парням с их старозаветными замашками составить конкуренцию современному методу не стоило даже и пытаться. Немногие доголюбы по нашему нетерпеливому времени предпочитают качество высшей пробы и длительную шлифовку мастерства быстрому и внешне вполне приемлемому современному методу. А перестраиваться на новый лад Рудин со товарищи не могут и не хотят — и дело тут вовсе не в патологической добросовестности и титанической твердолобости, являющейся следствием двадцатилетнего пребывания в Вооруженных Силах. Если подходить к данному аспекту упрощенно, уместно будет такое сравнение: это примерно то же самое, как после высококачественного секса с лучшими представительницами прекрасного пола добровольно перейти на синтетическую вагину и порножурналы. Нормально? А чтобы вредные скептики — приверженцы новаторских методов — не морщили жирные губы в ехидной ухмылке, вот вам конкретный пример из личной практики Рудина, исчерпывающе иллюстрирующий те особые отношения в тандеме человек — собака, что дает нам консервативная школа отечественной дрессуры…

…В конце марта 1995 года Рудин со своей рабочей парой — немецкими овчарками Ингрид и Рэмом был придан сводному отряду для «отработки» одного из районов Грозного. Погода стояла мерзопакостная — туманная морось с редкими просветами, — настроение было примерно такое же, как и всегда в таких случаях, когда приходится заниматься заведомо бессмысленной работой для «галочки».

— Понятно, если захотят — обязательно завалят или взорвут, хоть ты обосрись, — выразил на инструктаже общее мнение командир сводного отряда. — Но наше дело маленькое: сказано — значит, «чистим»…

«Отрабатывали» район в связи с намечавшимся прибытием какой-то импортной комиссии, желавшей в преддверии надвигающегося тепла оценить эпидемиологическое состояние полуразрушенного города, чтобы потом совместными усилиями бороться со всеми подряд ящурами, холерами и прочими напастями военной поры. Суть такой «отработки» состоит в следующем (обратите внимание, как солидно звучит!): отловить в обозначенном районе всех вражьих снайперов, найти и обезвредить установленные специально на комиссию мины-фугасы-растяжки, обнаружить заготовленные боевиками для засад позиции и схороны с оружием и, вообще, всесторонне обеспечить для этой комиссии полнейшую безопасность. Раз-два — отловили, три-четыре — нашли, обнаружили и обезвредили, и — сидим спокойно на контрольных точках и курим. Нормально!

Неэффективность данной «чистки» двойственна, она очевидна для любого солдата, который сидит на блокпосту или на заставе, и отчего-то недоступна пониманию верхних золотопогонных дядек, хоть в народе и говорят, что сверху виднее. С точки зрения нормальной тактики, такая чистка — напрасная трата времени, поскольку Грозный нашпигован войсками, как портовый город шлюхами, и вроде бы полностью контролируется федеральным командованием. Это примерно то же самое, как если бы вы, безвылазно находясь целый день дома, перед сном решили проверить все шкафы — а вдруг забрался кто?! (Интересно, как на вас посмотрели бы ваши домашние?)

А точку зрения низового ратного люда, который все здесь вдоль и поперек облазил и изучил обстановку в районах не хуже, чем конфигурацию сосков любимой женщины, озвучил командир сводного отряда — смотрите выше.

Три месяца войны показали, что «духи» отнюдь не идиоты с камикадзешными наклонностями, к встрече гостей готовились основательно и резервы родного города используют на все сто — в том числе и подземные коммуникации. Иными словами, пока наш официоз орет о спокойной обстановке и докладывает об окончании очередной фазы контртеррористической операции, местные товарищи шастают меж застав и блокпостов, когда и куда им заблагорассудится, и потихоньку делают все, что пожелают. Вот вам двойственность.

В подобном мероприятии Рудин участвовал дважды, и сейчас, как и в первый раз, такое времяпрепровождение ему здорово не понравилось. Массовка здесь была еще та: триста человек, два десятка собак, шум, гвалт, неразбериха в эфире — похоже, командование наше целью ставило не «отловить и обезвредить», а посильнее нашуметь и впечатлить противника численностью — авось не полезут.

Серега, возглавлявший «группу ликвидации снайперов», привык работать индивидуально, по определенному профилю и непременно добиваться результата. На чистку же согнали с соседних подразделений кинологов с разномастными собаками-саперами, наскоро обученными для обнаружения взрывчатки, и в их компании Рудин со своими филигранно вышколенными антиснайперами чувствовал себя, как потомственный английский аристократ, попавший по какому-то чудовищному недоразумению в кафе дальнобойщиков.

— Результата я вам не дам, — предупредил Серега командира сводного отряда, который при распределении кинологов по секторам оставил Рудина с «немцами» при своей персоне. — На тротил мы не натасканы, а искать «гнезда» в такой массовке — дохлое дело.

— Мне твой результат до одного места, — подмигнул Рудину командир. — Полсектора пробьем, сядем где-нибудь в удобном месте, побалакаем. Моему водиле вчера посылку из дому привезли…

Надо вам сказать, что командир сводного отряда Серегу не наобум себе оставил, ткнув пальцем в список, а специально, имея в виду заполучить интересного собеседника из разряда знаменитостей, поскольку деятельность группы Рудина к тому времени уже успела обрасти нездоровой легендарной бахромой и где-то даже мифическим ореолом. А для тех, кто ранее с нашим собакоменом не встречался, следует пояснить, в чем же суть этой самой деятельности.

Группа ликвидации снайперов — это вовсе не панацея, как может показаться несведущим, а скорее вынужденная форма реагирования на суровые условия военной действительности. Лучшее средство против снайпера вне городских условий — минометная батарея и малопьющий корректировщик (совсем непьющих, увы, не бывает), при условии, что обе эти составляющие в ходе работы находятся на безопасном удалении, вне досягаемости снайперского выстрела. В городе против снайперов хорошо себя зарекомендовали артиллерия и реактивные огнеметы. Тот факт, что гаубицы и самоходки не обладают большой точностью, особого значения не имеет — совсем не обязательно, чтобы снаряд залетел именно в ту комнату, где сидит вражий специалист. Достаточно нащупать и не спеша начать разрушать дом, в котором этот специалист оборудовал «гнездо». Подавляющее большинство вражьих снайперов — наемники внеичкерского происхождения, которые ценят свою жизнь и не собираются быть камикадзе — им за это не платят.

Однако зачастую бывает так, что утюжить минометами «зеленку» нельзя — в силу различных причин финансово-стратегического характера. То мораторий, рожденный в махровых кабинетах государственного аппарата (горным волкам нужно отдохнуть, набраться сил и произвести перегруппировку — столичная диаспора не зря ест свой хлеб), то просто — район договорной. А в населенных пунктах сплошь и рядом прослеживается буйная фантазия военного командования, которое планирует размещение федеральных сил и средств таким образом, что не то что из гаубицы — из пулемета очередь безнаказанно дать нельзя, обязательно попадешь в своих, с соседней заставы, по прихотливой случайности расположенной в секторах твоего блокпоста.

Вот и придумали группы ликвидации снайперов, которые, как правило, состоят из кинолога с собачкой (или парой собак) и двух-трех снайперов.

По большей части коэффициент эффективности таких групп удручающе невысок, поэтому особого внимания им никто не уделяет — в военных мемуарах вы вряд ли встретите восторженные описания работы доморощенных антиснайперов. Причина проста и по военному времени никому не интересна. Уровень восприятия вибраций, шумов и великолепное чутье позволяют тренированной собаке легко обнаружить затаившегося в «зеленке» или в разрушенном доме снайпера. Ну вот, обнаружила она врага — а дальше что? Просто погавкать и сделать стойку — бесполезно, во-первых, хозяин не сможет с достаточной точностью определить местонахождение снайпера, во-вторых, лаем собака выдаст вектор перемещения группы и таким образом сорвет боевую задачу. Поэтому собаку для групп уничтожения готовят соответствующим образом: в случае обнаружения снайпера она должна кратчайшим путем и по возможности бесшумно выдвинуться к месту расположения снайпера и вступить с ним в единоборство. Естественно, маскироваться в процессе перемещения собаку научить очень сложно, а в большинстве случаев практически невозможно, поэтому, обнаружив врага — независимо, один он или с группой обеспечения, пес бросает все дела и сломя голову летит навстречу неизбежной гибели. В ходе подготовки псине целенаправленно внушают ложный постулат — оружие не причиняет вреда. Ее постепенно приучают к выстрелам, в результате чего собака на них практически не реагирует. Добраться до снайперской шеи ей удается крайне редко — в лучшем случае посчастливится заставить группу обеспечения снайпера открыть огонь и тем самым обнаружить место «сидки». Но вот собачку завалили, снайпер с группой быстренько убрался восвояси, ненадолго оставив в покое облюбованный объект… А что осталось? Остался психически травмированный кинолог — без собаки. Мелочь по военному времени — кто будет сокрушаться по убиенной псине, когда вокруг пачками гибнут люди?! А вот кинолог… Он долгие месяцы готовил свою собаку к этому нормативному самоубийству, вложил в нее бездну труда, эмоций, успел привязаться, как к родному ребенку. Теперь он возьмет на питомнике новую собаку и опять начнет тренировать — готовить к неминуемой гибели. А для справочки, между делом, следует сообщить, что черствых сухарей, равнодушных к судьбе своих питомцев, среди кинологов нет. Не водится как-то… Потому-то эффективность групп ликвидации крайне низка. Специалист-собаковод заранее знает, что его зверь обречен, и чисто интуитивно — не потому, что сволочь конченая, вовсе нет! — пускается на разнообразные ухищрения, чтобы избежать столкновения со снайпером — филонит, одним словом…

На предыдущих войнах Рудину доводилось бороться со снайперами, но работа эта носила скорее эпизодический характер и системного подхода не требовала. Более того, могу доверительно сообщить вам, что пачками эти снайпера по военной тропе Пса не шлялись и было их всего лишь трое за восемнадцать лет службы — правильно «обложенных» и взятых «за горло». То есть каждый снайпер — событие, рубеж, случай для учебника. А на первой чеченской сразу же пришлось приноравливаться к новым условиям и вырабатывать свою особую тактику, в корне несхожую с нормативной: любителей индивидуальных стрелковых забав во вражьем стане оказалось — пруд пруди, а вот так запросто терять своих четвероногих собратьев Серега не собирался — они для него были куда как дороже, чем добрая половина человечества.

Так вот, методика группы Рудина сильно отличалась от стиля работы всех остальных подразделений подобного типа. Отличие выражалось в результате: за неполных три месяца Рудин, Масло и Соловей, приданные в комплекте к дуэту виртуозов Ингрид — Рэм, обезвредили четыре снайперских «бригады» и одного особого гнусного «индивидуала». При этом семейная пара — мама Ингрид и Рэм-сынуля остались НЕВРЕДИМЫМИ.

Теперь сопоставьте результаты доброй полусотни других групп по всей группировке, которые за тот же период совместными усилиями совсем «придавили» пяток снайперов и полтора десятка только спугнули, потеряв при этом более двадцати собак. Думаю, понятно, почему результативность команды Пса вывела ее в разряд уникумов?

Вкратце метод Рудина заключался в том, что он не обманывал своих питомцев насчет «неопасности» оружия, использовал их нестандартным способом и делал акцент на профессионализм работающих в группе снайперов. Система тренировок была построена таким образом, что у семейной пары Ингрид — Рэм постепенно вырабатывалась насильственно привитая установка: обнаруженный враг опасен — о нем необходимо экстренно дать знать хозяину — хозяин настигнет врага и убьет его. Таким образом, если не вдаваться в подробности, основное отличие Серегиной «домашней заготовки» от нормативной методики заключалось в том, что его собаки не бросались сломя голову на обнаруженного врага, а ложились, показывая направление, и ожидали дальнейших команд. Рудину стоило огромного труда, чтобы пересилить волчью натуру и приучить своих питомцев к столь нетипичному поведению. Коллеги-специалисты недоуменно качали головами и в растерянности разводили руками: любая нормальная псина «пастушьей» породы, почуявшая врага, позабыв обо всем, мчится, чтобы порвать его на части — это естественно, это не задавишь никакими тренировками! Рудинские же псы, если следовать общепринятым постулатам, вели себя как патологические уроды. Но благодаря именно этому образу действий они до сих пор оставались живы и успешно выполняли возложенные на них задачи…

Посылка пришла с Краснодара и, судя по всему, была безразмерной: когда, отработав полсектора, сели «побалакать», водила мимоходом обмолвился, что вчера, сразу по получению, «трохи присели с казаками», в результате чего двое из тех, что «присели», с ночи кукуют на гауптвахте — то есть в обычной яме под грядущий сортир, выкопанной экскаватором в расположении ОМОНа…

— Как пить научатся — сажать перестану, — отреагировал командир на проскользнувшую в речи домовитого водилы укоризну. — Они ж, гады, пошли к соседним артиллеристам и на форму хотели выменять осветительную мину. А те тоже были датые добре и вместо осветительной дали им фугас. Ты понял, нет? А мои тот фугас к нам притаранили и возле блиндажа пристроились с фонариком — разбирать. Хотели посмотреть, чего там такое светится — была у них, мать их, задумка — рассыпать на отъезд эту гадость буквами и поджечь — чтобы, значит, светилось издалека и с «вертушек» было видно. А я как раз посты проверил и покемарить шел. Ты понял, нет?! Если б не напоролся на них — оно бы им так засветило!!! Совсем одичали хлопцы — домой пора…

Спустя час с небольшим по рации сообщили, что отработка вроде бы закончена, посты на контрольные точки расставлены и вообще, пора закругляться, потому как минут через двадцать комиссия поедет — в Ханкале две вертолетные пары сели.

— Точно, видели «вертушки», — удовлетворенно кивнул раскрасневшийся от кубанского самогона командир, поднимая минный колпачок[2]. — Ну, за вертолетчиков!

— Чтоб пили в меру да по своим не стреляли, — подхватил Серега, чуть пригубливая свою порцию — до вечера еще предстояло поработать вокруг одной из застав полка, перебравшейся на новое место, и следовало быть в форме. — Ну, Михалыч, я, пожалуй, пойду. Вам я тут уже без надобности.

— Ага, до Старопромысловского — пешком, — хмыкнул командир. — А вроде пил через раз, терминатор! Сиди уж — проедут, пойдем колонной.

— Да тут через три квартала застава наша стоит — вчера переехали, — пояснил Рудин. — Мне до вечера еще полосу отработать.

— Ну, тогда на посошок, — встрепенулся кубанский водила. — И полную — не обижай братов…

Прогулявшись с псами через пустынный квартал, на перекрестках которого опасливо озирались по сторонам контрольные точки[3], поддерживающие друг с другом зрительную связь, Серега добрался до крылечка с расстрелянной вывеской «ЖЭУ № 7», сделал ручкой бойцам поста, торчавшим неподалеку, и… застыл на месте.

— Оп-па! — встревоженно воскликнул Рудин, натягивая собачьи поводки и крепко сжимая ягодицы.

— Ну чего ты там? — воскликнул старший поста, недовольно нахмурившись: на разводе между ним и Серегиными псами произошел инцидентик — парниша зачем-то пожелал потрепать Рэма по холке и чуть было не остался без детородного органа. — Проскакивай бегом! С Ханкалы комиссию везут, минут через пять колонна будет. Давай, давай!

— Свиной рулет! — помертвевшими губами прошептал Серега. — Точно, с запашком был… Обкормили кубанцы!!!

— Не понял? — начальственно подбоченился старший. — Ты или ближе подойди, или громче шепчи — не слышно ни хрена!

— Да кишку придавило! — Серега мотнул головой в сторону вывески:

— Возьмите собак, я заскочу по-быстрому.

— Ну, конечно! Все бросили и пошли держать ему собак! — старший злорадно ухмыльнулся и жестом остановил подавшегося было к Сереге бойца. — Нет уж, браток, ты давай как-нибудь сам. Давай-давай, уматывай с дороги — ты в секторе!

— Чтобы вам всем вот так — да где-нибудь в центре Москвы! — стиснув зубы, пожелал Серега, беременным пингвином семеня к крылечку ЖЭУ и затылком ощущая гнуснейшие ухмылки бойцов. Пропал престиж! Теперь вся группировка будет судачить: а Пес-то, мать его так, вовсе не Безжалостный Ликвидатор, а просто — засранец…

За дальнейшее у особо чувствительных читателей прошу прощения — потому как собираюсь коротенько посвятить вас в некие пикантные подробности, которые старательно обходят стороной даже самые дотошные репортеры, со вкусом живописующие детали военного быта. Сие пояснение, разумеется, по большому счету можно было бы и опустить, но нам оно понадобится, дабы хорошенько понять состояние, в которое бравый парень Серега угодил благодаря кубанскому гостеприимству.

Обычно отхожие места в пунктах временных дислокаций войсковых подразделений оборудуют таким образом, чтобы обеспечить максимальную безопасность процесса дефекации. Как-то: располагают сортир в центре лагеря, защищают со всех сторон насыпными валами, плитами или просто зарывают в землю по самую крышу, или в большой яме выкапывают ямку поуже и поменьше и застилают досками. Вокруг посты наблюдения, на которых полубдительные соратники охраняют вас во время этого самого, вы находитесь вне поля зрения вражьих снайперов и чувствуете себя относительно комфортно. Каждый грамотный командир знает: если не соблюсти любое из вышеперечисленных условий, обязательно приключится какая-нибудь неурядица. Или «духи» бесштанного бойца утащат — если уборная на отшибе, или снайпер-извращенец в попу застрелит — ежели сортир торчит неприкрытый, как на обычной даче.

Вне пункта дислокации, если вы гуляете группой и вас есть кому прикрыть, это хоть и проблематично, но вполне терпимо. Забьетесь куда-нибудь в уголок — ложбинку — ямку, товарищи суровые встанут вокруг, ощетинятся «стволами» — и вперед!

А теперь представьте, что вы совсем один и вам приспичило. Собачки не в счет — они, конечно, хорошие бойцы, но стрелять, увы, не умеют, и, пока будут добираться до внезапно появившегося врага, вас, беззащитного, успеют продырявить минимум два раза. Почему вы беззащитны? Извольте: будь вы хоть трижды самым храбрым воином и отчаянным рубакой, но со спущенными до колен штанами вы беспомощны, как младенец. Лучше уж совсем без штанов, чем со спущенными. И пусть это постыдное состояние длится недолго, но оно имеет место, и никуда от этого не деться. В принципе вы можете сесть спиной к стене или к дереву и в процессе этого самого грозно пучить глаза и непрерывно водить «стволом» по сторонам, держа палец на спусковом крючке. Но! Настанет-таки минута, когда вам нужно будет вытирать задницу и надевать штаны (а вы не просто в одном трико на голое тело: даже если вы бывалый воин и броник[4] не носите — на вас тяжелая разгрузка с экипировкой[5], толстый бушлат, ватные штаны на лямках, простые штаны на лямках — мал-мал зима все-таки!). И в этот момент (из личного опыта!) вам обязательно понадобятся обе руки и оружие придется положить на землю, забросить за спину, повесить на шею или к чему-нибудь прислонить — хоть наизнанку вывернись, по-другому никак не получается…

Зайдя в разоренный войной ЖЭУ, Серега не бросился в первый попавшийся угол, а, испытывая танталовы муки, потратил пять секунд на обозревание окрестностей — без малого два десятка лет службы в «горячих точках» выработали устойчивый стереотип поведения, который вот так с ходу не в силах был победить даже безжалостно атакованный кубанским свиным рулетом пищевод.

В помещении ЖЭУ все было как в нормальном доме военной поры: в меру взорвано, в меру засрано, копченые стены и потолок, всюду валялись какие-то окровавленные тряпки и влажный картонный мусор, не годный для костров — годный давно уже спалили. В стене коридора зиял полутораметровый пролом, представляющий взору нашего страдальца развороченные внутренности располагавшегося по соседству подъезда некогда жилого дома — аналогичный пролом, только поменьше, красовался на несущей стене ЖЭУ. Обычное дело — следствие попадания танкового снаряда. Через входное отверстие, кстати, виднелся обугленный остов этого самого танка с погнутой башней — рембатовцы, избирательно подчищавшие улицы после январских сражений, судя по всему, не сочли целесообразным тратить силы и время на транспортировку железной рухляди на базу.

— Лежать! — хриплым от страдания голосом распорядился Серега, топнув ногой слева от пролома, выходящего в подъезд. — Охранять!

Псы послушно растянулись на влажном мусоре, а хозяин, доскакав до входного отверстия, в три приема разоружил свою задницу и присел справа в уголке, на автопилоте выбрав наиболее удобное место: и фрагмент улицы виден, и спина прикрыта, и подъезд через внутренний пролом отчасти просматривается. А в общем-то, можно было и не напрягаться: только что этот дом «чистили», если бы кого нашли, обязательно «зачистили»[6] бы — наверняка пол-ящика эргэдэшек[7] испоганили.

— Уохх-ха-ха! — сдержанным реготом огласил Серега закопченные своды ЖЭУ, испытывая глубокое единение с буйной радостью освобожденной кишки и невероятное душевное облегчение. Вот она — минута наивысшего счастья этой жизни, несправедливо обойденная вниманием и отчего-то не воспетая ни одним поэтом! Всего одна минута — и ты свободен и легок, как майский воздух в сосновом бору. Ты уже не озабоченный засранец, застывший на месте со скривившейся от напряжения физиономией и вынужденный терпеть унизительные насмешки товарищей, а снова гордый боевой пес, Безжалостный Терминатор, готовый рвать врага на части. Только прежде чем рвать, не забудь хорошенько вытереть задницу и надеть свои штаны на лямках. А для этого тебе нужно — что? Правильно! Ручки тебе нужны. Обе…

Поставив автомат к стене, Серега хорошенько помял страничку фронтовой газеты «Солдат правопорядка», изорвал ее на четыре равновеликих лоскутка, изогнулся буквой «зю» (жопа выше головы) и, ухватив левой рукой штаны, правую с газеткой поднес к нижней части спины…

И замер. Застыл в таком вот интересном положении. Псы ему не понравились. Носы повернуты к пролому, шерсть на загривке вздыблена, уши прижаты, показывают клыки и нетерпеливо косятся на хозяина — команды ждут. Рудин чуть сместил взгляд в сторону пролома и на секунду даже перестал дышать.

В подъезде стоял «дух». Нормальный такой «душара» — рыжий, бородатый, коренастый, обмотанный крест-накрест пулеметной лентой. «Дух» располагался к пролому в пол-оборота, держал в руках пулемет, ствол которого смотрел аккурат на Рудина, и, прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы, недовольно морщил нос. Стоящего раком Серегу он не видел из-за яркого светового пятна, которым входное отверстие забивало темный угол, а запах влажных псов, лежавших буквально в метре от него, за порушенной стеной, не уловил из-за остро благоухавшего бывшего кубанского рулета.

— Чущкя, — пробормотал «дух», и чуть мотнув «стволом», по-чеченски что-то сказал, повернув голову вправо.

Тотчас же в подъезде возникли черт-те откуда еще несколько силуэтов и неслышной поступью двинулись по лестнице на второй этаж. А рыжий стоял и контролировал ситуацию, прислушиваясь к звукам с улицы: оживленному говору бойцов на посту и медленно приближавшемуся лязгу бээмпэшек, сопровождавших колонну с комиссией.

В эти секунды, растянувшиеся для Рудина в вечность, наш славный рубака млел в положении «а-ля краб» и делал сразу несколько полезных дел: держал руки за спиной, боясь шевельнуться, периферийным зрением фиксировал «духов» в подъезде и страшным напряжением воли «держал» взглядом Рэма и Ингрид, глаза которых были переполнены всепоглощающим желанием пообедать вкусно пахнущим свежей бараниной «духом»[8], торчащим в подъезде.

Ситуацию в полном смысле слова спасала нетрадиционная методика, используемая Рудиным в тренировке псов для работы в группе ликвидации. Любые другие нормальные собаки, даже отлично вышколенные и дисциплинированные, давно бы уже бросились на врага, имевшего наглость стоять так близко. А семейная пара застыла косматыми глыбами и пожирала взглядами хозяина, ожидая командного жеста. Иными словами, любое мимолетное-движение рукой в данной ситуации могло быть истолковано как разрешение изменить положение — со всеми вытекающими последствиями.

Вот потому-то и превратился Серега в монумент всем серунам Вселенной: указательный палец «духа» на спусковом крючке, чуть дернешься — получишь полкоробки в живот и псов угробишь к известной матери.

Секунды тянулись, как резина, красная пелена застилала взор — отчаянными импульсами Рудин излучал немой посыл своим меньшим братьям: «Лежать! Молчать! Не рычать!!!»

И не рычали ведь — хотя на тренировках никто это специально не отрабатывал: три существа в загаженном помещении как будто слились в единую биоэнергетическую сущность, крепко связанную мощным волевым усилием вожака…

Пропустив мимо себя засадную группу, рыжий «дух» с пулеметом нюхнул на прощанье аромат бывшего рулета и мягко утопал на второй этаж — плита потолочного перекрытия сообщала Рудину еле слышную возню изготавливавшихся для короткого боя[9]«волков».

— Ле-жать! Ле-жать! Молчать!!! — свистящим шепотом подтвердил первоначальную команду Рудин, затем очень осторожно, не отпуская псов взглядом, вытер задницу вспотевшим от повлажневшей ладони клочком фронтовой газеты, натянул штаны на лямках, застегнул разгрузку и, взяв автомат, прислушался к звукам улицы.

Расслабляться пока что было рано. Судя по приближающемуся гусеничному лязгу и реву моторов, колонна на подходе, времени осталось меньше минуты. Самый простой вариант: выскочить на улицу и заорать бойцам на посту, что в доме «духи» — пришлось сразу же отринуть. Сразу ведь и не разберут — что к чему, хай подымут, суетиться начнут, и тотчас же будут искрошены в капусту засадной группой, разместившейся на втором этаже. Просто пересидеть, спасая три шкуры — тоже не выход: «духи» отстреляются за минуту, уйдут тем же путем, что и пришли — судя по всему, через подвал, а бойцы сопровождения с ходу начнут утюжить подъезд бээмпэшньши пушками. Это будет еще обиднее — уж лучше пасть от чеченской пули!

— Лежать! — напомнил Серега семейной паре, вылущивая из «разгрузки» «ф-1»[10] и разгибая усики предохранительной чеки. — Я щас — быстро…

И действительно — получилось быстро, как в образцовом учебном бою. Прокравшись на площадку между первым и вторым этажами, Серега запулил гранату в обугленный проем расположенной над ЖЭУ однокомнатной квартиры, переждал оглушительный взрыв и, на ватных подгибающихся ногах проскочив лестничный пролет, от входа выпустил магазин по бьющимся в страшных корчах телам, разметанным взрывом по комнате.

И, не слыша себя из-за металлического звона в ушах, метнулся к окну, размахивая автоматом и вопя что есть мочи:

— Не стрелять! Свои! Это я — Пес…

…Итак, перестраиваться в соответствии со скоростными новаторскими методиками никто не желал, а работать по старинке было просто нерентабельно. Рудин произвел элементарный подсчет: если в родном Белогорске с его почти двухмиллионным населением нашлось немногим более двух десятков приверженцев старой школы, то в Краснореченске их будет примерно в шесть раз меньше!

— Наша «Школа консервативной дрессуры» только на Грише держалась, — напомнил Рудин озабоченным соратникам, когда Соловей заикнулся было насчет дать объявления по существу вопроса в местные газеты. — Нет, не стоит даже и пытаться. А займемся-ка мы заводом, хлопцы! У нас для этого практически все есть. За небольшим исключением…

Ну да, все у них было — желание, опыт, реконструированный питомник. А что за исключение? Да так, ничего особенного… Материала для завода у них не было, вот что. Самая малость! Даже если стартовать тремя породами, представленными в лице репатриированных из Белогорска собакенов: хромоногой ветеранши Ингрид, спаниеля Джека и Алисиных кобелей-людогрызов, то каждому представителю необходимо было иметь пару аналогичного вида. То есть как минимум где-то раздобыть еще одну спаниели-ху, ризеншнауцериху и немецкого овчара. В противном случае, ежели скрещивать Ингрид со шнауцёрами или, того паче, со спаниелем, тогда вообще получится совсем уж по Гашеку:

«…Швейк, после того как медицинская комиссия признала его идиотом, ушел с военной службы и теперь промышлял продажей собак, безобразных ублюдков, которым он сочинял фальшивые родословные… Это были гадкие страшилища, не имевшие абсолютно ничего общего ни с одной из чистокровных собак, за которых Швейк выдавал их Бретшнейдеру. Сенбернар был помесь нечистокровного пуделя с дворняжкой; фокстерьер, с ушами таксы, был величиной с волкодава, а ноги у него были выгнуты, словно он болел рахитом; леонберг своей мохнатой мордой напоминал овчарку, у него был обрубленный хвост, рост таксы и голый зад, как у павиана…»

В Краснореченске породистые собаки по улицам бесхозно не гуляли — провинциалы к благородной животине относились с большим уважением, а местные нувориши готовы были платить хорошие деньги за красивых псов с длинной родословной. Системно никто заводом не занимался. Какие-то потуги в этом направлении прослеживались: изучая газетные объявления, наши приятели отследили три многообещающих зазывных лозунга, типа: «…Реализую доставленных с Московской выставки щенков колли с хорошей родословной…» Во втором случае речь шла о пуделях трех разновидностей, в третьем — о ньюфаундлендах. Однако наряду с этими вполне миролюбивыми предложениями в тех же газетах имелись несколько десятков запросов такого примерно характера: «Куплю щенка питбуля — родословная желательна…» Помимо конкретно питбуля хотели еще какого угодно бультерьера вообще, бульдога, добермана, ротвейлера — на худой конец, немецкую овчарку или овчарку побольше — кавказскую. Как видите, красно-реченские товарищи желали иметь нечто иное, нежели шерстяную игрушку для детей и общесемейного баловня.

— Хорошо, мы вам это дело мигом организуем, — решил Рудин и отправил Соловья потолковать с местными живодерами. А сам засел с Алисой набирать бланки «липовых» документов для будущих обитателей питомника.

Соловей арендовал у живодеров на трое суток грузовик с клетками, Алиса скинула на принтер бланки документов, наши парни плотно поужинали и укатили в столицу, до которой от Краснореченска было всего-то восемь часов езды..

Материал добыли сравнительно легко и быстро: в окрестностях Первопрестольной слонялись без дела множество чистопородных тварей, брошенных на произвол судьбы своими нерадивыми хозяевами, которых в последнее время системно разоряло государство либо пачками отстреливали более удачливые конкуренты. Голодное зверье, несмотря на врожденную гордость и хваленую повышенную злобность (есть в собачьем аттестате такая графа: «злобность» — ее по своему произволу определяют люди, порой весьма далекие от знаний песьей психологии), без боя сдавалось в опытные руки профессионалов. У наших парней, всю жизнь посвятивших воспитанию собак, слезы на глаза наворачивались при виде бойцового пса, с обреченностью во взоре ползущего за куском говядины в провонявшую бездомными котами клетку.

— Вас бы самих — вот так… — цедил сквозь зубы впечатлительный Ваня Соловей, недобро щурясь на новенькие трехэтажные особняки, невесть откуда повылезавшие из земли в административной зоне столичных окрестностей — подобно червям в теплый дождь, коих мы доселе не замечали в своем дворе. — …воспитать от слепых глаз в холе и неге, а потом, в зрелом возрасте, выкинуть к едреней матери — болтайтесь, как хотите…

Еще несколько месяцев ушло на работу с четвероногими производителями. Не думайте, что это так просто: разбили по парам в соответствии с породами, локализовали в вольерах — и гуляй, жди приплода. Необходимо было подлечить зверей, организовать психореабилитацию — каждый из этих несчастных получил глубокую душевную рану, будучи выкинут на улицу горячо любимым хозяином, — произвести частичную отбраковку, изучить характерные особенности и, вообще, наладить с псами нормальные добро-хозяйские отношения — если повезет, не один год придется трудиться вместе.

Все это время жили, образно выражаясь, «на подсосе». Алисины переводы, приносившие весьма скромный заработок, и потуги рукодельного Соловья, подрабатывавшего в автосервисе, разве что не давали умереть нашим славным ребятам с голоду совместно с псами — ни о какой нормальной жизни речи быть не могло.

Выручал Кузя — тот самый, у которого заняли денег при покупке инвалидной коляски для Толхаева. Одноклассник Соловья, живший некогда с ним по соседству, Кузнецов Андрей Сергеевич, за то время, пока Ваня надрывал пупок в борьбе с разномастными экстремистами, сделал в родном городе карьеру. Никуда не ездил, не учился специально, просто сидел на месте и потихоньку греб под себя, проявляя при этом незаурядные организаторские навыки. В настоящее время Кузя имел в городе изрядный авторитет, собственную газету, ряд предприятий розничной торговли, заводец по производству пихтового масла, прогулочный катер, возивший желающих по реке Красной, а также состоял в президентах охотничьего клуба «Пардус».

Кузя не торопил с возвратом долга и неожиданно проявил интерес к реставрированному питомнику.

— А что… у вас может получиться, — как-то заметил он, приехав в очередной раз навестить одноклассника и немало удивившись идеальному порядку, царившему в песьем хозяйстве. — На этом же ведь можно очень даже неплохо забогатеть…

Так вот — Кузя выручал. С долгом не торопил, подбрасывал деньжат в трудный период (отдадите, когда заработаете — пусть это вас не волнует!), в этот же период, познакомившись поближе с Толхаевым и узнав, что тот в прошлом — опытный хирург с солидным военным стажем, неожиданно оказал инвалиду протекцию:

— Иногда такие дурацкие случаи случаются… — единственный недостаток краснореченского Форда — велеречивость и некоторая путаница в выражениях — следствие однобокой начитанности — не мешал ему жить в свое удовольствие и расти вширь и вглубь. — Попадает, к примеру, хороший человек в нехорошую историю… Ну и надо всемерно ему помочь. А ему пойти некуда в связи с обстоятельствами. Там его однозначно сдадут, куда его будут водворять при трагическом раскладе на предмет оказания медицинской помощи — там всякие сидят, докладывают кому положено. Вот в этом случае и может пригодиться твой опыт, знания, умения и навыки. И за это могут дать хорошие деньги. Если, конечно, договориться правильно — чтобы сразу не завалили огнестрельно, без соответствующего разбора. Кому попало ведь такие вещи не поручают, необходимо иметь определенный вотум доверия, рекомендацию…

Иными словами, Кузя намекнул, что на краснореченском рынке услуг иногда возникают такие щекотливые ситуации, когда позарез нужен опытный врач, способный держать язык за зубами. «Черный хирург», то бишь. Толхаев раздумывал недолго — не в той они ситуации были, чтобы отказываться от дополнительного источника дохода, пусть и связанного с определенным риском…

Первый же приплод оправдал все усилия, затраченные на реконструкцию питомника и кропотливую работу с производителями. Новоявленные заводчики, дав всего одно объявление в местных «Краснореченских ведомостях», выгодно распродали весь помет — даже троих отбракованных с пупочной грыжей забрали с небольшой скидкой.

Помимо сиюминутной выгоды, наша компания также поимела массу заявок на последующие приплоды и неожиданно для себя обзавелась четырьмя солидными клиентами, желающими дрессировать только что приобретенных питомцев по консервативной отечественной методике. Эти товарищи в возрасте изрядно впечатлились лекцией, спонтанно прочитанной Рудиным, и некоторыми трюками, которые безо всякого умысла — только чтобы позабавить покупателей — продемонстрировали Ваня с Сашей при помощи Ингрид, спаниеля Джека и Алисиных страхомордых ризенов.

— Не зря страдали, — лаконично высказался Рудин, получив деньги за последнего щенка и обводя соратников торжествующим взглядом. — Мы еще развернемся! Лиха беда — начало…

Стартовый успех нового предприятия привлек внимание не только краснореченских доголюбов. Увы, мы с вами прекрасно знаем: в нашей стране есть старая добрая традиция, кратко выраженная в меткой русской поговорке: «один с сошкой — семеро с ложкой». То есть к любому прибыльному делу сразу же пытаются присосаться разнообразные типы, которые наделены талантом умело паразитировать за счет работного люда, а сами трудиться не желают.

Начал все тот же пресловутый Кузя — владелец заводов, газет, пароходов.

— Хорошее дело получилось, — похвалил он, когда Рудин отдал треть долга, пообещав окончательно расплатиться после второго помета. — Теперь вам, дорогие мои друзья, нужен сильный покровитель. Без покровителя тут никак не получится. Мало ли могут какие проблемы возникнуть? В наше время предостаточно всяких недоброжелателей, желающих поживиться за счет всяких других людей и сорвать на этом хороший куш. Инспектора всякие, органы различные, опять же, отморозки разнообразные…

— Да ну, какие проблемы? — пожал крепкими плечами Ваня Соловей. — Меня тут все знают с пеленок, родной город, чай! А отморозков этих я знаю наперечет — они в горшок гадили, когда я на свою первую войну собирался.

— Ну — смотрите, — неопределенно кивнул Кузя. — Если что — не стесняйтесь обращаться по знакомому адресу…

Ну и получилось все, как предрекал велеречивый Кузя. А скорее всего именно с его подачи и получилось. Сначала нагрянули инспектора: как сговорились, через день. Налоговая, пожарная, санэпидем и ветконтроль, регистрационная палата обнаружили кучу недостатков, всерьез пообещали закрыть, разорить, пустить по миру, посадить куда следует, а потом, застращав как положено, обобрали до нитки. Затем припожаловал участковый с двумя рубоповцами и пристально стали интересоваться: чем да чем занимались господа предприниматели с такого-то по такой период и каковы их планы на будущее. Обещали заходить регулярно. А в завершение питомник посетили крепкие молодые люди с короткими прическами либо без таковых вовсе, на иномарке, да при оттопыривающихся полах курточек кожаных.

— А кто у нас «крыша»? — без обиняков поинтересовались молодые люди, вежливо поздоровавшись с Соловьем за ручку и кивнув Рудину.

— Да вы что, пацаны? — страшно удивился Соловей. — Какая «крыша»? Да я с вашими отцами в один садик ходил, всех вас на руках держал в младенчестве…

— Нет, вы уж ответьте, как реально обстоит расклад, — уперлись «кожаные», угрюмо насупившись. — А то нехорошо может получиться — реально…

— А как насчет поиграться? — поинтересовался незаметно подкравшийся сзади Масло, притащивший из административного здания карабин. — Игра называется — «кто быстрее». Ставлю рубль против ста баксов, что я перебью вас всех, прежде чем вы успеете повытаскивать свои пукалки.

— Всех не перебьешь, реально, — возразил предводитель «кожаных», слегка побледнев, но сохранив похвальную монументальность морды лица (а возможно, это у него врожденное было — еще разобраться надо!). — Нас много. Сначала, реально, сгорит ваш питомник. Потом, конкретно, сгорят ваши дома. Потом вас завалят — реально… Кто у нас «крыша»?

— А «крыша» у нас — Кузя, — сообщил весьма своевременно подкативший Толхаев — он по обыкновению в дневное время разгуливал по питомнику, общаясь с собаками и заряжаясь от них животной энергией. — Мы думали, вы в курсе.

— А почему наш шеф не знает, что ваша «крыша» — Андрей Сергеевич? — удивился «кожаный». — Ну реально-о таких вещах все знают! А он не знает. Может, вы за словами не следите?

— Мы следим, следим, — поспешно заверил Толхаев, заметив, что Ваня с Рудиным синхронно нахмурились и сжали кулаки. — Вы можете быть спокойны — сегодня же Кузя позвонит вашему шефу… А кто у нас шеф?

— Никита, — солидно сообщил «кожаный» и кивнул на Соловья:

— Иван Васильевич его знает.

— Вот и ладушки, — изобразил радость Толхаев. — Езжайте спокойно домой — сегодня же все порешаем…

— Ну и земляки у тебя, Иван Васильевич! — язвительно пробурчал Рудин, глядя вслед удаляющейся иномарке. — «На руках держал!» «С отцами в садик ходил!»

— Может, припугнуть разок как следует? — предложил Масло. — А потом не будут лезть — побоятся.

— Вы, хлопчики, не ерепеньтесь, — сурово погрозил пальцем многоопытный Толхаев. — Уж поверьте мне, я в свое время через все это прошел, хлебанул досыта. Езжайте к Кузе, договаривайтесь насчет «крыши». Он же сразу намекнул: можно было догадаться, чем дело кончится…

…Надо сказать, что Рудин со товарищи с пониманием относились к истерикам, которые периодически закатывал капризный инвалид. Если Толхаев когда-то принадлежал, фигурально выражаясь, к «сливкам общества», то Рудина и его верных друзей — Ваню Соловья и Сашу Маслова можно было смело отнести к самой обездоленной его части. В сравнении с периодом двухгодичной давности они мало что потеряли и потому переменой обстановки шибко не терзались.

— Было бы здоровье — остальное заработаем, — легкомысленно замечает Рудин, когда в его кругу заходит разговор о превратностях судьбы. — Руки-ноги есть, голова на месте, а все остальное — мелочи жизни…

Да, было бы здоровье… В отличие от молодых ветеранов локальных войн, Григорий Васильевич потерял все. Кануло в небытие состояние, отнятое лучшими, казалось бы, друзьями, туда же кануло здоровье, и нет никаких предпосылок для возврата прежних позиций — хоть разгоняйся на немецкой коляске да башкой об стену административного здания питомника.

С Толхаевым разобрались, не доезжая до пригородного круга. Методика была отработана: жалеть вредного отставного хирурга категорически не рекомендовалось — в этом случае истерика затягивалась на неопределенное время, перетекая во все более тяжкие формы. А рекомендовалось иметь равнодушное выражение лица и делать вид, что всем на глубокую скорбь инвалида так же глубоко плевать. Для вящего же эффекта следовало цинично подтрунить над болезным — что-нибудь простецкое, из серии: «Да не убивайся ты так — щас остановимся, купим тебе новые ботинки! В бюро ритуальных услуг. Без шнурков. Тебе же все равно по барабану…»

В этом случае Григорий Васильевич — по натуре боец и прагматик — быстро проскакивал две последовательные фазы выхода из кризиса и возвращался в статичное состояние. То есть сначала впадал в дикую озлобленность, желая порвать на части жестокосердных соратников, затем угрюмо замолкал, анализируя свое теперешнее положение и причины, его повлекшие, и в завершение погружался в состояние умиротворенной расслабленности. Разряжался, одним словом…

— А клиенты? — ворчливо поправил Толхаев Соловья, который на кругу привычно повернул на Комсомольскую — длиннющую улицу частного сектора, в конце которой проживали наши приятели. — С утра на Джесси должны приехать. Забыли?

— Черт! С твоими бандюками все из головы повылетало, — буркнул Рудин, посмотрев на часы. — Ваня — давай!

Действительно, лабрадориха Джесси на сносях, двое клиентов выражали давеча желание подъехать, познакомиться да зачитать липовую родословную. Нет, что родословная липовая, они, разумеется, не в курсе — зачем людей нервировать? Родословная искусно содрана с реальной медалистки — Алиса в Интернете откопала. Зато Джесси настоящая, породой прет за версту, уровень интеллекта не ниже, чем у иного профессора. И бойфренд под стать — хоть и дурак дураком, упругий мешок с гормонами, однако экстерьер вполне соответствующий.

Соловей, ни слова не говоря, резко сбросил скорость, ловко развернулся с опасностью для сзади идущих авто и, перескочив на встречную полосу, помчал в объезд на Бабаевского — там питомник. Тоже окраина, но несколько поодаль.

Издали заметив у ворот питомника четыре чужих автомобиля, Рудин с Соловьем синхронно воскликнули:

— Ага! — и, переглянувшись, подмигнули друг другу.

— У дураков мысли одинаковые, — реабилитировался Толхаев, с любопытством выглядывая из грузового отсека. — А если в помете будет всего трое?

— Аукцион устроим — кто больше даст, тот и возьмет… — беспечно бросил Рудин и, присмотревшись получше, внезапно поскучнел. — Кузя, что ли?

— Ага, его тачки, — подтвердил Соловей. — Принесла нелегкая…

Действительно, белый новенький седан «Daewoo Esреrо», возглавлявший немногочисленное столпотворение у ворот питомника, принадлежал Кузе. Рядом стояла черная «ГАЗ-31» — машина охраны. Большой парень Кузя никогда не ездил попросту, как говорят в низах — «в одно рыло», хотя в Краснореченске и окрестностях вряд ли кто осмелился бы посягнуть на его здоровье и жизнь. Таская с собой четверку охранников, местный олигарх просто соблюдал представительство.

— Началось… — мрачно буркнул Рудин, выходя из потрепанного «уазика» и с неудовольствием оглядывая иномарки, принадлежавшие клиентам. — Белогорский сценарий, повторный просмотр. Фильм называется — «Затянувшаяся расплата»…

У ворот ждала Ниночка — юная супруга Соловья, в обязанности которой входила ежеутренняя влажная уборка в административном корпусе питомника. Сейчас самодеятельная техничка озабоченно хмурила бровки на предмет собраться с мыслями, дабы объяснить мужикам, что же, собственно, здесь происходит.

— Вижу, — лаконично буркнул Рудин, входя в калитку. — Молчи, грусть, молчи…

Кузя и клиенты потенциальные — судя по всему, давние знакомые — пили пиво в беседке и общались. Двое «телков» владельца заводов, газет, пароходов, допущенные на территорию, прогуливались возле вольеров, с любопытством пялясь на производителей. Производители на чужих реагировали как положено: орали вовсю, скакали галопом и драли сетку когтями, обещая вырваться и коллективно отпробовать свежего мясца. Прогнать экскурсантов из служебного сектора никто не догадался — гости в беседке, похоже, на шум особого внимания не обращали.

— Хлопцы! В двенадцатом вольере буля видите? — перекрикивая гвалт, обратился Рудин к экскурсантам. — Там задвижка слабенькая, все никак руки не доходят починить!

«Хлопцы» как раз приблизились к упомянутому вольеру и с интересом наблюдали, как пегий комок мускулов, подвывая от переполнявшего его желания кого-нибудь погрызть, с разбегу бросался всей массой на хлипкую с виду сеточную дверь. Что собой представляет озабоченный желанием сразиться питбуль, они представляли — статус обязывал, — потому после предупреждения Рудина сразу же убрались подальше и занялись чем положено: встали у беседки, в непосредственной близости от охраняемого «объекта».

— А вот и мои специалисты, — с каким-то странным сарказмом заметил Кузя. — Вы чего опаздываете, господа хорошие? Если вы думаете, что у клиентов масса лишнего времени, то вы изначально заблуждаетесь. Впредь рекомендую соблюдать более серьезную пунктуальность! А сейчас займитесь наконец-то гостями!

Соловей, нехорошо засопев, сжал кулаки и подался было к беседке. Рудин вовремя отреагировал: оттеснил боевого брата, крепко хлопнул по плечу и жизнерадостно воскликнул:

— А действительно, Ваня, возьми-ка клиентов, прогуляйтесь к Джесси. Нам с Андреем Сергеевичем тут кое-что обсудить надо.

Соловей почесал ударенное плечо, смерил одноклассника суровым взглядом и, безмолвно развернувшись, направился к вольерам. Клиенты гуськом потянулись вслед.

— Рассказывай, — буркнул Рудин, дождавшись, когда клиенты утопали достаточно далеко.

— Я предупреждал. Время вышло, — Кузя старался держаться с достоинством, но чувствовал себя явно некомфортно — на телохранителей косился, ладошки потирал, в глаза старался не смотреть.

— Я же сказал — отдадим, — внушительно проговорил Рудин. — Ты не волнуйся, все будет в норме.

— А я не волнуюсь! — делано улыбнулся Кузя. — Я совершенно спокоен. Это вы теперь волнуйтесь, господа хорошие, на вас долг висит.

— Две недели, — пообещал Рудин. — Еще две недели потерпи…

— Да нет уж, господа хорошие, — натерпелся! Сколько можно? С сегодняшнего дня — я хозяин, — Кузя обвел вокруг себя широким взмахом, обозначая круг своего нового хозяйствования. — Надо будет к нотариусу заскочить — документы переоформить…

— Вот спасибо — хорошо! — криво ухмыльнулся Рудин. — Переоформить! А нас — как же? В расход?

— Не надо так трагикомично! — поморщился Кузя. — Вы все — на окладе. Я вас не гоню, упаси боже — я не кровопийца какой-нибудь. Ты директор — две тысячи рублей. Ваня с Сашей — по полторы. Для нашего региона очень даже неплохо, вполне приемлемая зарплата. Нине платить не буду — техничка штатом не предусмотрена. Кстати, ты уж будь любезен, скажи ей, пусть отдаст ключи от административного корпуса. А то уперлась — не дам, и все тут. Не брать же силой!

— Попробуй! — Рудин нехорошо прищурился. — Тебя Соловей в детстве частенько бивал?

— Плоская шутка юмора, — делано улыбнулся Кузя, передернув плечами. — Администратор — мой. Все вопросы административного характера решает он: купля-продажа, переговоры с клиентами, объявления, связи — все он. Вот что сейчас Соловей самостоятельно с клиентами пошел автономно — это таким образом в последний раз. Потом — только в присутствии администратора. Вам в административный корпус есть необходимость заходить только раз в месяц — за зарплатой. Вы специалисты. Собаковеды… эмм… собаководы. Да…

Сергей покрутил головой, стравливая воздух и стараясь смотреть в сторону. Ага, три минуты назад скорректировал Соловья, дабы тот не натворил глупостей — как лидер микрогруппы обязан был вмешаться. А сейчас сам почувствовал вдруг острое желание деструктивного свойства. Рудин мечтательно представил: свистнуть Соловью, чтобы подтянулся да с «бычатами» развлекся. А самому — к Кузе. За модельную прическу — цап! Сопротивление превозмочь, из беседки поволочь — прочь, в ночь! И пусть солнечный день завис над Краснореченском: надеть разок на колено переносицей, чтобы в глазах потемнело надолго, чтоб полноценная ночь получилась, да пинать в живот, пинать, пока гадина в туалет не запросится. Ух-х-х! Красота…

Рудин даже причмокнул от удовольствия. И огорченно вздохнул. Как собачий психолог, он терминологией владел в полном объеме и с таким понятием, как фрустрация, был знаком. По-русски это обзывается проще и нагляднее: видит око, да зуб неймет.

Нельзя этого засранца обижать. Иначе точно получится Белогорский сценарий, повторный просмотр. Только фильм будет называться не «Затянувшаяся расплата», а «Некуда бежать».

— Две недели, — примирительно пробубнил Рудин. — Я сказал — отдадим! Три месяца ждал, две недели что — никак?

— Нереально, — покачал головой Кузя. — Я вас, господа хорошие, за два года изучил как облупленных. Мошенничеством постыдным заниматься вы не способны. На лихое злодейство не пойдете. А по-хорошему у вас никак не выйдет. Вы мне за коляску полгода отдавали — каких-то паршивых три штуки… Ну и где вы денег возьмете?

— У нас Гриша зарабатывает неслабо, — бодро приосанился Рудин, похлопав себя по нагрудному карману — не хотелось вот так запросто выкладывать свои грандиозные планы, которые, кстати, как ни крути, более похожи на блеф, нежели на нечто реальное. — За раз по штуке притаскивает в клювике…

— Ага, спасибо! — дурашливо поклонился Кузя. — Такими темпами сроков как раз два года возвращать будете! Нет, хватит — не надо меня уламывать почем зря, я не барышня до замужества. Я тут все продумал и рассчитал. Вы — полные банкроты, господа хорошие. «Развести» вас не на чем — полный нуль у вас в активе. Сказать, чтоб умерщвили вас огнестрельно — нерентабельно. Толку все равно никакого, да и совесть будет мучить — не чужие чай! Ну и как мне свои кровные пятнадцать штучек вернуть? Правильно — остается питомник. Единственный вариант взаимоприемлемый, на котором мы можем взаимолюбезно разойтись. Ну скажи, в чем я не прав?

Рудин тоскливо посмотрел в сторону вольеров. Ах ты совестливый ты наш, мать Тереза краснореченская… Сволочь Кузя. Давно к питомнику подбирался. Сначала ловко втерся в качестве «крыши» — пришлось оформлять его соучредителем АОЗТ и регулярно отстегивать двадцать пять процентов от прибыли.

— Нас четверо, — внушительно заявил Кузя, когда хозяева возмутились затребованной им процентной ставкой. — Значит, все дифференцированно и заимообразно: весь совокупный доход делим на четыре равновеликие части. Да, признаю: я затрат не несу и не работаю физически-производственно. Но я обеспечиваю полную безопасность и решаю любые административно-правовые проблемы в данном конкретном случае, а также при всех могущих возникнуть обстоятельствах. А это, господа хорошие, очень и очень важная сторона аверса и реверса вашего предприятия. Или вы меня считаете на более низком уровне как личность?

Пришлось скрепя сердце согласиться — доводы были более чем убедительные, особенно после малоприятных встреч со всеми представителями тутошнего чиновничье-бандитского ареала. «Крыша», правда, была на все сто: власти предержащие и разнообразные крутые местного засола на ружейный выстрел не приближались — разве что в качестве клиентов.

В принципе Кузя не гонялся за «собаковедами» с деньгами по Краснореченску и никого не заставлял брать в долг под угрозой «огнестрельного умерщвления». Сами пришли, поклонились в пояс: дай. Взяли достаточно большую сумму, а как отдавать будут — не подумали почему-то. Не до того было: беда случилась, прижало так, что дальше некуда. И что характерно — когда Кузя дал, все радовались, как дети, нахваливали благодетеля: выручил, кормилец, не дал сгинуть! А теперь, как водится, кормилец стал чуть ли не врагом номер один. Потому что, воспользовавшись ситуацией, хочет отнять прекрасно отлаженное предприятие, дающее верный доход и имеющее очевидные перспективы. И попробуй возрази: все обставил так, Сократ доморощенный, что придраться совершенно не к чему. Собачьи деньги практически полностью уходят на производство и прожиточный минимум: не отнимал бы Кузя четверть, как раз можно было бы откладывать. Толхаевские «приработки» — дело рисковое и крайне нерегулярное. Это ведь только на заре перестройки товарищи бандосы держали на каждую группировку по «черному хирургу», у которого работы было — хоть одним местом кушай. А сейчас и стреляют не в пример меньше: утряслось все, облагообразилось, и в случае чего не стесняются прямо со «стрелки» в приемный покой горбольницы подтащить братана пострадавшего. Услуги конфиденциального плана требуются достаточно редко: когда вдруг случилась какая-то несуразица, что факт ранения необходимо держать в тайне — и не столько от правоохранительных органов, сколько от своих же собратьев по цеху. Так что, куда ни кинь — везде Кузя прав. Неоткуда им взять таких денег: по крайней мере в ближайшие пару лет…

— Это… Тут такое дело… — Рудин прокашлялся, волевым усилием качнул во взор изрядную порцию оптимизма. — Мы просто не хотели говорить преждевременно, но раз уж так вышло…

— Что такое? — Кузя заинтригованно приподнял бровь. — Я не в курсе каких-то экстренно важных событий?

— У Алисы недавно тетка умерла, — Рудин постарался изобразить мимолетную скорбь. — В Подмосковье. Оставила в наследство дом…

— Где конкретно умерла? Насколько недавно умерла? — живо заинтересовался Кузя, излучив своими хитрыми зеркалами души некоторую подозрительность.

— Да умерла-то уже полгода как, — поспешно уточнил Сергей: действительно, что-то уж очень кстати тетушка преставилась — как раз под отдачу долга! — Но все как-то недосуг было заняться… Короче, Алиса поедет, продаст дом — покупатели есть. А город… Ты извини, но пусть это будет наша маленькая тайна. Мало ли…

— Да пожалуйста — это ваше непреложное право, — милостиво согласился Кузя. — Я почему спрашиваю: Подмосковье-то большое. Если, допустим, в Одинцове дом — одна цена, а где-нибудь в Дмитрове — совсем другая. И какой дом — тоже суть важно знать.

— Домишко добротный, тысяч на… гхм-кхм… ну, на двадцать тысяч минимум потянет, — Рудин подмигнул собеседнику и опасливо покосился в сторону застывших неподалеку «бычат». — Информация — сам понимаешь…

— Да ну, что ты! — Кузя успокаивающе помахал на Рудина ладошками. — Что ты… От меня никуда не уйдет — контингент, понимаешь ли, не тот. Двадцать, говоришь?

— Ага, примерно так.

— А сколько времени ей понадобится, чтобы все эти мероприятия претворить в жизнь?

— Недели две — максимум. Я же говорю — покупатели есть, давно просят…

— Очень хорошо! — Кузя метнулся взглядом по двору, стремительно сделал в уме подсчеты и предложил:

— Тогда будем поступать таким образом. Я на две недели о вас забываю. А по истечении этого срока времени вы со мной рассчитываетесь окончательно. Годится?

— Годится! — Рудин облегченно вздохнул и протянул Кузе руку. — Вот и слава богу. А то напридумывал тут черт-те что…

— Но в связи с вновь открывшимися финансовыми обстоятельствами я с вас буду брать процент. — Кузя торопливо высвободил свою ладошку из железной клешни Рудина и отодвинулся в глубь беседки. — По три процента в день от первоначальной суммы. Управитесь за десять дней — как раз будет девятнадцать с половиной штук баксов. Если две недели протянете, будете должны опять. Но тот остаток я вам разрешу в течение трех месяцев погасить. Годится?

— Не понял?! — возмутился Рудин. — Откуда что берется, корень ты мой волосистый?! Какие проценты?

— Я свои деньги вам дал, вы ими пользовались три месяца, — торопливо напомнил Кузя, с беспокойством покосившись в сторону телохранителей. — Я что-то с этого должен иметь, или как вам кажется? Не нравится, можете вообще ничего не отдавать — будем делать, как сразу сказал. Вы на окладе, питомник — мой. Ты подумай, выбор свободной альтернативы я всегда оставляю — я же не кровосос какой…

— Да, Кузя, — с безразмерной печалью в голосе проговорил Рудин после непродолжительного обдумывания ситуации. — Правильно ты все рассчитал. Куда мы денемся… Но позволь с тобой не согласиться — ты и в самом деле кровосос. Боясь показаться грубым, я бы даже сказал — ты еще кое-чего сое…

— Ну, это уже детали частностей, — не стал обижаться заимодавец. — Пока Соловей с клиентами возится, проскочим к моему нотариусу: переоформим расписочку. И не смотри на меня так — я вам, конечно, верю полномерно, но… хочу иметь хоть какую-то гарантию…

Глава 2.

МЛАДОЙ ПОВЕСА… ТОЛЬКО В НАШИ ДНИ

…Ленинградский проспект. Массивное здание серовато-желтого колера — тяжкое наследие трудновыводимой послевоенной моды. Мраморные ступеньки, тяжеленная дверь с антикварным противовесом, просторный вестибюль с монументальной социалистической люстрой из чешского стекла. В глубине — широченная лестница с сохранившимися от медных прутьев колечками, у подножия лестницы — два лифта. Просто так не пройдешь: слева конторка застекленная, рядом турникет с электромеханическим запором. В конторке два лица — большие, в три дня не объедешь, но заспанные, с тусклыми глазами — смена в 9.00, а сейчас только 8.01.

— Куда?

— «Отечественный кредит».

— Пропуск, пожалуйста.

— Пожалуйста…

Нет, на подобострастное вскакивание во фрунт никто, конечно, и не рассчитывает. Ранг персоны не тот, да и огромное здание, в котором размещаются как минимум два десятка учреждений и фирм, охраняет какой-то отвлеченный вообще ЧОП[11], не имеющий никакого отношения к «Кредиту». Но дружеский кивок и беспрепятственный пропуск, кажется, были бы вполне уместны — филиал переехал уже девять дней назад.

— Альберт Николаевич Пручаев?

— Он самый. В списке что — нету?

— На ваш «Кредит» списков пока нет. Утверждаются в префектуре ваши списки. Проходите…

Прошел. Просторный лифт, кнопка третьего этажа. Прокатился, вышел — налево. Бронированная дверь без надписи, две камеры под потолком, звонок. Пальчиком — на пупку звонка, камерам — ручкой. Заходи. Здесь уже свои: суточный парный пост вневедомственной охраны.

Широкий коридор, по обеим сторонам которого расположены полтора десятка дверей, загроможден коробками, не распакованными фрагментами новой мебели, какими-то труднообъяснимыми железяками и прочей мелочью. Несмотря на категоричный приказ шефа: «Рухлядь с собой не тащить! Там все новое. Распаковаться и обустроиться — три дня!», процесс обживания растянулся на неопределенное время. Кроме того, получился обычный переездной пространственно-предметный перекос. Новый офис не в пример просторнее прежнего, однако образовалась целая куча вроде бы нужных и полезных, но не вписывающихся в интерьер предметов. Каким образом их разместить без ущерба для офисной эстетики — вот самый важный вопрос, занимающий последние несколько дней все светлые головы северо-западного филиала «Отечественного кредита».

Кабинет номер семь — табличка «Плановый отдел». Электронный замок, кнопки с цифрами, идентификационная карта — по общему мнению, очередная прихоть шефа: в рабочее время дверь открыта, запирает последний уходящий. Просторное помещение прямоугольной формы, четыре окна на проспект, подоконники мраморные шириной в метр: опять соцнаследие, только рамы новые — стеклопластик. Кабинет начальника отдела спрятался в конце помещения, чтобы пройти к нему, нужно с минуту лавировать между хаотично расставленными столами сотрудников, которых здесь двенадцать штук (и столов и сотрудников). Такое расположение начальнику нравится — несмотря на отсутствие отдельного входа, как это было в старом офисе.

— Если ко мне придут киллеры, сначала всех вас перестреляют, — вот так жизнерадостно пошутил он на второй день переезда, наблюдая, как обустраиваются подчиненные. — А я за это время успею в сейф запереться…

Альберт на это томно тогда ухмыльнулся. Да, сейф у начальника здоровенный и толстый — такой, пожалуй, и автоматная пуля не возьмет. Только вот почему именно к нему должны прийти киллеры? Есть же ведь заведующий филиалом — он имеет прямой доступ к обороту и общается с кем попало. Статистика утверждает, что планомерному отстрелу подлежит именно эта категория: директора, заведующие и всякие чины с определением «главный» или, как минимум — «зам». Альберт, сколько ни напрягал память, никак не мог вспомнить, чтобы где-нибудь укокошили какого-то там начальника отдела. Но, как утверждает народная мудрость, «у кого что болит, тот о том и говорит» — значит, шеф шутит не просто так. Только шутка его не имеет рационального смысла: простых клерков киллеры вряд ли тронут. Им не за это платят…

Плащ в шкаф, к рабочему месту шагом марш — вон тот стол, что напротив последнего окна, в уголке, справа от двери в кабинет начальника отдела. Место очень комфортное и во всех отношениях выгодное. Если шеф зол и выходит из кабинета, распахнутая сильным толчком дверь заслоняет Альберта от гневного начальственного взора. Шеф быстро пробирается к выходу, по пути обязательно кого-нибудь задевает и задетого ругает — зачем не правильно сидишь? Вот я до вас доберусь — заставлю всех по линии столы выстроить! Если шеф зол и приходит в отдел, происходит обратный процесс: задел — поругал — на Альберта уже запала нет, да и сидит он в своеобразной «мертвой зоне». Из-за этого удобного места у Альберта была нешуточная схватка с местным барбосом — здоровенным мужланом Лехой Лишенковым, который всего лишь программист, но мнит себя пупом. Не всей Земли, конечно, но конкретным пупом отдела и в перспективе всего филиала в целом. Альберт первый попал на место событий и быстренько занял место, а Леха, негодяй ушлый, три дня потом доставал его, желая поменяться столами. Когда посулы и уговоры исчерпали себя, программист неотесанный был готов прибегнуть к физическому воздействию, но Альберт доверительно сообщил, что пятьсот баксов для него — не проблема.

— При чем здесь пятьсот баксов, сынок ты банкирский, чадо домашнее?! — в сердитости великой вскричал Леха.

— А сейчас много бывших военных развелось, — пояснил Альберт. — Заказать программиста стоит всего пятьсот баксов. И мой бюджет от этого особенно не пострадает…

Разумеется, это была всего лишь злая шутка, но Леха задумался и отстал. У него жена неработающая и двое детей, для него пятьсот баксов — как раз проблема…

Альберт включил компьютер, развернулся к окну и, удобно вытянув ноги, принялся созерцать панораму утреннего проспекта. Безостановочный поток, все спешат: по проезжей части — машины, по тротуарам — людишки. На работу торопятся, боятся опоздать. Альберт — «жаворонок». Ложится в 22.00, просыпается в 6.00, делает зарядку, принимает душ, не спеша завтракает и в течение пятнадцати минут неторопливо следует пешим порядком на работу, с любопытством наблюдая за «совами». В этом плане новое расположение филиала как нельзя более удобно — дом, в котором живет Альберт, находится в трех кварталах от офиса. Раньше приходилось четыре остановки ехать на метро, это отнимало почти полчаса, и томно прогуляться пешком не получалось. Так вот, о «совах» — несчастные люди! «Совам», которым приходится являться в учреждения к точно назначенному сроку, приходится туго. Они обречены на хронический недосып, дурное пробуждение, вечную спешку, периодические опоздания вследствие каких-либо неувязок-нестыковок и утреннее дрянное настроение. Это очень забавно: имея в запасе целый час, неспешно вышагивать в спешащей толпе и всматриваться в хмурые озабоченные лица, искаженные гримасой страдания в предчувствии начальственной вздрючки за неявку в срок и прочие огрехи — начальники зачастую тоже «совы», у них с утра бывает такое же дрянное настроение. А ты «жаворонок», ты выспался вволю, зарядился, душем контрастным побаловался, вкусно поел и, бодренький, веселый, гуляешь на необременительную работу. Все твои проблемы изначально решены наличием солидного родительского капитала, беспокоиться тебе совершенно не о чем. Получается своеобразный зоопарк, в котором тебе отведена роль праздного посетителя. Прелесть!

…В 8.20 — ежеутреннее явление. Торопливые шаги но коридору, входная дверь — настежь, в отдел врывается мгновенно зажигающее сердце любого мужчины создание: все оттенки ароматов Франции, кричаще синие глазища, натуральная блонди, восхитительного совершенства плоть, упакованная в тряпицы от лучших европейских кутюрье. Танцующей походкой — к двери начальника отдела.

— Привет, Аль, — озабоченный кивок, ловко извлечемный из сумочки ключ быстро поворачивается в замке, дежурная улыбка. — Кофе будешь?

— Привет. Пожалуй… — дверь скрипнула и стремительно захлопнулась — «явление» уже в кабинете, — …буду.

Это Катя. Двадцать пять лет, первая красавица филиала, умница, замначальника планового отдела. Сидят они вместе, но совместной похоти не предаются, хотя наверняка начальник Катю желает. Ее все мужики в радиусе прямой видимости желают — порода такая. Но Катя не разбрасывается. Ее бойфренд — заведующий филиалом. Поэтому она в двадцать пять уже замначальника отдела, а многие способные особи филиала, которым за сорок или около того, до сих пор протирают штаны на должностях рядовых сотрудников.

Альберт по уши влюблен в Катю, но тщательно это скрывает. Он прекрасно понимает — Катя ему пока что не по… — не по плечу, не по зубам, да и не по карману. В отличие от заведующего филиалом, он не может подарить даме сердца новенький «Шевроле» и чуть ли ни ежевечерне ужинать ее в «Праге». Но, как говорится, неисповедимы пути господни…

Через несколько минут из кабинета доносится аромат «Мокко» — у начальника отдела стоит турецкая паровая кофейня. В 8.30 они уже пьют кофе. Есть такая группа — «Чай вдвоем». А у Альберта с Катей — кофе вдвоем. Ни к чему не обязывающая пятнадцатиминутная процедура, полная для Альберта волнительного томления, а для Кати — претензий и надежд на улучшение собственной организованности и возможности контролировать свою судьбу.

Насчет являться на работу пораньше Катю надоумил Альберт. На третий день после переезда она по какой-то важной причине пришла раньше, обнаружила в офисе утренне бодрого Альберта и страшно удивилась. Зачем ты здесь в такое время? А я всегда — вот так. А почему? А вот… И рассказал.

Катю такой подход чрезвычайно заинтересовал. Она по биоритмической предрасположенности — «сова», и, как и у всех служащих «сов», утро прекрасной дамы — самая скверная пора дня. Катя старается не опаздывать на работу и вообще никоим образом не показывать коллегам, что она как-то пользуется своим положением зазнобы заведующего: она в свое время проштудировала Карнеги, собирается расти дальше и знает о том, что, как бы высоко ты ни стоял, не стоит портить отношений даже с офисной уборщицей. Желая бороться с рутиной и руководить собой, девушка во что бы то ни стало решила приходить на работу пораньше — как Альберт — и таким образом получать от жизни дополнительную радость. Получилось с первого раза: масса новых впечатлений, наметилась какая-то там незримая трещина в закоснелой конвергенции мышления, словно взглянула на мир с другой позиции. Пока, правда, не удалось преодолеть устоявшуюся привычку — утреннюю спешку.

Кофе вдвоем… Катя смотрит в окно, наслаждаясь лицезрением спешащей на работу людской массы, рассеянно улыбается, вполуха слушает витийствующего Альберта и кивает. Альберт давно и всерьез увлекается психологией, сам изучает все подряд и полтора года прилежно посещает клуб «Синтон», где совместно с другими продвинутыми товарищами и товарками тренируется жить «весело и вкусно» (это их руководитель так выражается), преодолевать все тяготы и лишения этой суровой жизни и влиять на судьбу, на себя, на окружающих. Несмотря на младой возраст, психологически подкованный Альберт очень много знает, наделен недюжинными аналитическими способностями и может кое-чему научить. А еще он рационалист до мозга костей — в этом плане у него пунктик. Жизнь делится на две части: все, что рационально, — это полезно и хорошо, а что не рационально — вредно и плохо. Зона комфорта и рациональность — вот две главные составляющие бытия, которые наш молодой повеса ставит во главу угла, обчитавшись до одури разнообразной литературой по прикладной психологии, закалившись в клубных психотренингах и составив на этой основе свою нерушимую жизненную позицию. Альберт всегда старается занять наиболее комфортабельное место, будь то автобус, пароход, стол в офисе, ниша в жизни и так далее. В течение этих нескольких утр он занят тремя полезными делами сразу. Он преподает Кате свою концепцию о зоне комфорта, тем самым эвентуально вовлекая ее в некоторую психологическую зависимость от себя — на будущее пригодится; жадно впитывает впечатления от Катиного присутствия — трепетно ловит ноздрями приправленный хорошим парфюмом сладкий аромат такого близкого женского тела, сканирует визуально прелестный облик сокофейницы, прочно обустраивая его в кладовых своего воображения, наслаждается томным волнением в чреслах и тренируется общаться с прекрасными дамами — в повседневной жизни такая возможность представляется достаточно редко…

— Слушай — ты чего тут прозябаешь? — рассеянно спрашивает Катя, продолжая глазеть в окно и с милой непосредственностью подтягивая колготки. — С твоим умом, способностями, с твоим… положением?

«Я хочу тебя. Катя. Я возьму тебя прямо сейчас на столе начальника отдела! — вот так хочется сказать Альберту. Да, гордо расправить плечи, мужественно сказать это, взять девушку на руки и, ворвавшись в кабинет начальника стремительным шагом, опрокинуть ее на стол. Там такой стол удобный, монументальный, как скала, наверняка не будет шататься и скрипеть. Ага, опрокинуть на стол, впиться страстным поцелуем во влажные мягкие губы и, с треском разорвав колготки совместно с трусиками, слиться с прелестницей в единую биоэнергетическую сущность. На трусики и колготки денег хватит — не проблема. Катя должна стыдливо прикрыть глаза рукой — в первый раз все же! — и томно стонать от переполняющей ее страсти. Пусть, если хочет, бормочет какие-нибудь глупости, типа: „Любимый мой! Как я ждала этого! Какой ты сильный и неутомимый! Чресла твои — вместилища огня! Стан твой — кедр, блин, ливанский…“

А если ненароком припрется начальник отдела, надо будет подмигнуть ему и этак простецки, по-джеймсбондовски, посоветовать: «Погуляй, Игорек — мы тут немножко заняты…»

— Да мне вообще-то тут нравится… — покраснев до корней волос и отирая влажные ладошки о брюки, мямлит Альберт. — Тут хорошо, в принципе…

И все-таки тащить Катю в кабинет — проблематично. И дело не в том, что Альберт панически боится красавиц и никогда не посмеет даже ручку погладить прекрасной даме, не то что — тащить куда-то. Тут вот такой рациональный аспект: девица-краса выше Альберта сантиметров на пять, весит больше, устойчиво посещает школу айкидо и при случае сама может кого угодно тащить, бросать, кидать и так далее — у нее даже бицепс в два раза больше. Альберт в свои двадцать три выглядит застенчивым юношей-десятиклассником: тонкий как тростиночка, стройный, очкарик, на подбородке пух, физкультуру презирает как пережиток пещерного века. Томно стонать и декламировать любовные лозунги девушка не станет — Альбёрт как знаток психологии, тонко чувствует, что за мужика она его не считает. А за что считает? Да за этакое нечто в штанишках: умненькое, продвинутое донельзя, доверительно-ласковое — больше похожее на подружку, нежели на самца. Кате же нравятся самцы — это определенно. Такие, как заведующий филиалом: косая сажень в плечах, гренадер, забияка, преуспевающий деляга, бабник — зрачки в форме фаллоса, глянет на женщину — как в трусики залезет! Альберт никогда таким не будет, его удел — зона комфорта и рационализм.

— И чем же тут хорошо? — уточняет Катя, глянув на часы — минут через пять идиллия кончится, начнут прибывать нервозные шумные «совы» — десять дам разного возраста — и в комплекте к ним этакий филин лохматый — Леха, хронически утренне неприветливый. Кто-то непременно явится позже начальника отдела, вот потеха-то будет!

— Ну… Уютно тут. Работа легкая, платят прилично. Квартира теперь совсем рядом…

— И неужели не хочется чего-то большего? — Катя встает, забирает чашки и, направляясь в кабинет, резюмирует с каким-то презрительным сожалением:

— Я бы на твоем месте все бросила к чертовой матери, рванула бы в этот… в Белогорск ваш и перевернула бы там все вверх дном…

Оставшись один, Альберт потерянно улыбается и неодобрительно качает головой. Катя — хищница. Большой чувственный рот, блестящие искрометные глаза, развитое прекрасное тело… Амазонка. Неудержимо торопится жить и в этой жизни непрерывно расти над собой. Заведующий тоже хищник — явно выраженный, этакий саблезубый тигр. Леха-гад также принадлежит к данной категории, только он — хищник мелкотравчатый, этакий шакал офисный. Все они вечно бегут, хотят чего-то урвать и постоянно пребывают вне зоны комфорта, сидючи в которой драться за место под солнцем как-то неловко и неспособно.

Альберт всех этих хищников никогда не понимал.

Леха, как и Катя, частенько задает ему вопросы такого рода и искренне негодует: ну какого черта ты, чадо домашнее, штаны здесь протираешь, когда у тебя такие перспективы?! Альберт всегда пожимает плечами и вежливо улыбается. А куда, спрашивается, эти перспективы убегут и какие метаморфозы с ними произойдут, если Альберт перестанет «протирать штаны» и начнет производить какие-то тело движения? Что бы ни случилось, все предопределено заранее, нет смысла вмешиваться в ход событий.

В данном расхождении мнений, по всей видимости, повинны не только антропоморфные различия типажей, но и социальное положение. Леха-программист — инженер в седьмом поколении, все его предки искони тратили свой интеллект на неповоротливый механизм отечественной науки и жили более чем со скромным достатком. Катя-краса, как это говаривали ранее, — «лимита» из Воронежа, дочь школьной учительницы и военного. Девиз ее негласный: «Телом и умом!», тут все понятно. Зав. филиалом — физручий сын, отец и мать — учителя физкультуры. Спасибо здоровым предкам, вылепили красавца-гренадера! Грудью, усами и еще кое-чем проложил себе дорогу к красному диплому (поговаривают, регулярно имел то ли супругу ректора, то ли самого ректора), затем ловко втерся куда надо, женился на сорокалетней дочурке президента «Отечественного кредита» и с похвальным рвением удочерил двух ее взрослых девчат от первого и второго браков…

Альберт — сын банкира. Причем сын единственный — наследник, можно сказать. Наследовать есть что: папа его являлся президентом крупного банковского холдинга «Бе-логорпромбанк», занимающего далеко не последнее место в федеральной табели о рангах. Почему «являлся»? Для тех, кто не читал первые две книги о приключениях Пса и его команды, поясняю: укокошили папу нехорошие люди. Да-да, все тот же крутой дядька из столицы, самого дорогого человека которого загрызли Алисины собакены. Ничего, впрочем, в положении Альберта от этого не изменилось: дежурно поплакал на похоронах, поволновался немного и вернулся в прежнее русло. Президентом по праву наследования стала мать, а от ее имени холдингом ворочает теперь управляющий — Войтов Иван Иванович.

Так вот, в силу социального положения Альберту в жизни все досталось легко и просто, без каких-либо потуг с его стороны. Финансово-экономический институт — красный диплом, наш парень очень любил учиться и безо всякого протектората со стороны папиных друзей был круглым отличником. Двухкомнатная квартира в хорошем районе столицы, скромное ежемесячное содержание — штука баксов, чтобы ребенок не забаловал да не скурвился ненароком, а приучался к скромности. Приходящая страхолюдная домработница под шестьдесят: три раза в неделю — стирка, уборка, приготовление пищи. Мама домработницу сама подбирала, через агентство — такое важное дело сынуле доверить нельзя. Вдруг наймет игривую молодицу с попой и ногами? По окончании института по конкурсу — и опять же безо всякого протектората — угодил в северо-западный филиал «Отечественного кредита». Фирма перспективная, работает с Калининградом, Питером, горячими финскими парнями. Зарплата: триста баксов в месяц — на карманные расходы. Некоторые, кстати, тот же Леха-гад, например, умудряются на такую зарплату содержать семью.

«…И неужели не хочется чего-то большего?» — спросила Катя. А вот представьте себе — не хочется! Помимо зоны комфорта Альберт исповедует старый принцип, позаимствованный у кого-то из древних: «Хорошо прожил жизнь тот, кто хорошо спрятался…» Наш повеса спрятался вполне недурственно, манией величия никогда не страдал и наверх карабкаться совсем не желает — там дует, мало точек опоры, ты со всех сторон виден, и если уж сорвешься — так шмякнешься, что костей не соберешь.

За годы жизни в столице Альберт создал для себя уютный рациональный мирок, с которым расставаться не желал. Основное увлечение — Интернет, книги, психология. Мальчишка со всех сторон обеспечен, привык получать от жизни все что пожелает, а желания его им же самим рационально дозированы, можно сказать — вполне посредственны и необременительны. Объем должностных обязанностей освоил в первые два месяца, рационально произвел распределение усилий и теперь справляется за полдня. Вторые полдня балуется с Интернетом. При этом, помимо приятных эмоций, получает острые ощущения, которые, как трактует современная психология, совершенно необходимы любому индивиду для полноты жизни. В чем острота? Извольте: в любой момент может выйти начальник отдела, застать сотрудника за праздным времяпрепровождением и устроить ему веселую жизнь. Или заметит кто-то из отдельских дам и «стуканет» начальнику. Приходится маскироваться и прибегать к различным ухищрениям. Сейчас это не в пример удобнее, нежели в старом офисе — благодаря стратегическому расположению рабочего стола. Единственный, кто знает о шалостях Альберта, — Леха-гад. От него не скроешься, он исполняет должность системного администратора, регистрирует каждую минуту пребывания в сети и составляет отчеты. Но в данном пункте у них с Альбертом долгосрочный договор о ненападении. Леха втихаря подхалтуривает: штампует за деньги для студентов курсовые и рефераты. Он наносит фирме ущерб гораздо больший, нежели просто злоупотребляющий сетевым временем Альберт, поскольку крадет качественную офисную бумагу, фирменные скоросшиватели, скрепки и беспощадно эксплуатирует принтерные картриджи. Единственный, кто знает об этом, — Альберт, у них в старом офисе столы рядом стояли. Недаром Леха так желал получить место на нейтральной территории у окна — уж тут бы он развернулся! Но как говорится — каждому свое.

Когда два года назад погиб отец, Альберт впервые в жизни испытал серьезные переживания. Нет, не сыновняя скорбь была тому причиной — к родителям наш парень относился весьма прохладно и, рано отлученный от семьи, видел в них лишь источник дохода. Рационально мыслящий Альберт, сидя в самолете, направлявшемся в Белогорск, всесторонне проанализировал ситуацию, и его охватила легкая оторопь. Это что же теперь: придется все бросить и возглавить холдинг?! Господи, вот напасть-то! Будучи прекрасным аналитиком и хорошим студентом (он тогда как раз закончил четвертый курс), Альберт отчетливо представлял себе, что это такое — управлять банковским объединением в условиях современного российского рынка. Это сколько же неудобств и нервотрепки! Придется перейти на заочное, переехать в родной и нелюбимый Белогорск — провинцию, по сути, распрощаться с прежней, размеренной и такой комфортной, жизнью и встать в один ряд с глубоко презираемыми хищниками, чтобы, клацая зубами направо и налево, изо всех сил бороться за сохранение и процветание обустроенного папашей предприятия. Не бороться нельзя — загрызут мгновенно. Вот это влип!

В действительности все получилось несколько иначе. Никто и не подумал взваливать на хрупкие плечи студента бремя тяжкой ответственности за судьбу холдинга.

— Все будет как прежде — не сомневайся, — отечески успокоил Войтов, возложив тяжеленную ручищу на затылок изготовившегося к бою преемника. — Учись, расти, не думай ни о чем. Не дадим предприятию засохнуть…

— Учись, расти, мужай, — продублировала управляющего скорбящая мать, за три дня выплакавшая глаза и постаревшая внешне лет на десять. — Когда понадобишься — позову. И вот что… Ты там в столице — посмотри, послушай… Может, чего узнаешь об этих нелюдях, которые отца убили. Если что — никаких денег не пожалеем…

И совершенно ничего не изменилось в жизни Альберта. Уехал, как ни в чем не бывало, в столицу, вздохнул спокойно и засуществовал, как прежде. Даже где-то порадовался втуне, сквозь напускную сыновнюю боль: мать еще молода, крепка, привлекательна; Войтов — хват, хищник, каких по искать, и к вдове хозяина явно неравнодушен. Все у них должно получиться как надо: по крайней мере в ближайшее десятилетие можно не терзать себя тяжкими думами о грядущих переменах. О странной просьбе матери Альберт забыл через два дня. Что за прихоть? Отца убили в Белогорске, какая в Москве может быть информация об обстоятельствах этого дела? И потом — для этого, в конце концов, существуют правоохранительные органы…

…С 12.00 до 12.40 — ленч. «Совушки» отдельские прихорашиваются и во главе с начальником отдела прутся всем гамузом на первый этаж, в кафе. Леха-гад никуда не идет в целях экономии и по непроизводственным соображениям:достает из сумки бутерброды с дешевой вареной колбасой, принимается задумчиво жевать и стремительно скидывает на принтер ранее набранные курсовые. Можно было бы, конечно, сделать это на «копирке» — так гораздо быстрее, но там стоит счетчик, который регистрирует каждый лист. Поэтому удобнее — в отделе. Надо успеть за ленч все отпечатать, в другое время могут возникнуть ненужные вопросы.

Альберт тоже не идет — затаив дыхание, выжидает, напряженно прислушиваясь к звукам в коридоре. Вернее — к отсутствию таковых, сейчас весь филиал на ленче, в офисе практически пусто.

— Ты чего, Аль? — рассеянно интересуется Леха, с аппетитом пережевывая невкусный бутерброд и складывая выскакивающие из принтерного зева листки в папку. — Поль Брэгг?

— Не понял? — нервозно вскидывает плечиком Альберт.

— Голодаешь, что ли?

— А.. Нет, сейчас закончу, тоже пойду, — спохватывается Альберт — правильно Леха заметил, наш молодой повеса отсутствием аппетита не страдает и обычно в первых рядах шпарит в направлении кафе. А тут третий день подряд задерживается.

— Что-то тебя третий день на работу пробивает! — не отстает Леха. — Заболел? Ты это прекращай. Так и надорваться недолго.

— Все, закончил, — Альберт, услышав в коридоре женские голоса, сворачивает программу, прихватывает с собой папку и спешит на выход. — Что-то в последнее время не клеится…

Дверь номер «два» — второе справа помещение, как заходишь в офис. В отношении данного помещения у начальства имеются какие-то планы, но в настоящий момент оно пустует и обозвано народом сообразно временному своему предназначению: «копирка». Тут, видите ли, скоростной копир стоит. Ксерокс, принтер, сканер в одном агрегате. В помещении номер два также имеется небольшой закуток, который завхоз планирует оборудовать под кладовку. Там уже поставили стеллаж, на полках которого пока что валяются пачки с бумагой.

На цыпочках прокравшись в кладовку, Альберт запирает дверь своим ключом и кладет на стеллаж загодя приготовленную салфетку.

Ключ. Проявив невиданную для него изворотливость, Альберт позавчера выкрал во время ленча у завхоза ключи (они просто висели на стене в операторской, изворотливость состояла в двухминутном потении от страха: минута — кража, минута — возвращение ключей на место), подобрал быстренько нужный, сделал слепок и после работы посетил районную барахолку, где обратился к слесарю. Слесарь выточил дубликат из своей заготовки и взял за это всего тридцать рублей, посеяв в душе Альберта страшные сомнения.

— А ведь этак каждый может! Позаимствовал ключи у кого-нибудь, выточил дубль — и заходи! Надо будет свои ключи бережнее хранить…

В кладовке нет освещения, но это обстоятельство Альберта не смущает. Под потолком высвечивается лепестками ромашки решеточка вентиляционного отверстия, через которое слышны приглушенные голоса — за стеной туалет, точно такая же решетка располагается с противоположной стороны. Достав из папки небольшой плоский футляр, Альберт на ощупь извлекает прибор и быстро приспосабливает его для функционирования. Прибор состоит из полутораметрового волоконного световода, на разных концах которого приспособлены окуляр и объектив, а также крохотного электронно-оптического преобразователя. Объектив — не просто стеклышко, он обеспечивает четырехкратное увеличение. Прибор Альберт приобрел позавчера на «Горбушке», в парке, не торгуясь отдал за него сто баксов, опробовал на скорую руку и быстренько убрался с места преступления. Потренировавшись дома, убедился, что шпионская штучка функционирует хорошо, рационально обдумал все и слегка взгрустнул. За такую цену вполне можно было купить приличный бинокль — не то что какой-то кусок стекловолокна с двумя пластмассовыми линзами и коробочкой с парой микросхем. Однако делать было нечего — обстоятельства требовали некоторых затрат…

Аккуратно продев объектив сквозь решетку, Альберт щелкнул тумблером преобразователя, приник к окуляру и принялся стравливать световод вглубь, добиваясь более удобного ракурса. Потрудившись с десяток секунд, наш доморощенный соглядатай задушевно ойкнул, плотно прижал окуляр к глазу и принялся лихорадочно расстегивать ширинку…

Черт подери — и чем это, спрашивается, собирается заняться наш светлый и чистый отличник?! Как же так: после столь лестной характеристики, в одном ряду с психологией, книгами, успеваемостью повышенной, рационализмом хваленым… и такое?

А не спешите негодовать, неласковые вы мои, — давайте, пока наш парень там в темноте вожделенно похрипывает, вкратце обратимся к обстоятельствам, бросившим его в объятия рукоблудия, дарованного миру неким ветхозаветным пастухом.

Скажем сразу и без обиняков — отношения Альберта с женщинами не сложились. Несмотря на хилое телосложение и сравнительно слабое здоровье, младой повеса, как и большинство юных особей его пола, обладает выраженной гиперсексуальностью. Эту самую пресловутую гипер он, будучи существом высокоорганизованным, неоднократно пытался реализовать в разумных формах, в результате чего трижды потерпел фиаско.

Первая дама сердца — студентка с его курса, с которой Альберт тесно задружил, при ближайшем рассмотрении оказалась вульгарной хамкой: таскала бойфренда новоявленного в рестораны и на какие-то сомнительные вечеринки, настойчиво требовала подарки, врывалась в его жизнь, когда ей заблагорассудится, а между делом со смаком обсуждала в кругу подружек Альбертовы незавидные мужские достоинства, что стало достоянием всего факультета. В конечном итоге она нанесла легко ранимому юноше сильную душевную травму, в нетрезвом виде поимев на очередной вечеринке какого-то малознакомого охламона. Расставание вылилось в затяжной скандал — дело чуть было не закончилось отчислением из института.

Вторая пассия коренным образом отличалась от предыдущей. Альберт, наученный горьким опытом, тщательно выбирал даму в читальном зале Публичной библиотеки (для продвинутых тинейджеров — данное учреждение к заведет ниям, специализирующимся на продажной любви, никакого отношения не имеет!). Выбрал, охмурил, сблизился.

И вскоре понял, что вновь совершил ошибку. Девушка оказалась страшно серьезной и чрезвычайно требовательной, отнимала массу времени — пришлось на какой-то период даже возлюбленный Интернет забросить! — одолевала ежечасными звонками, контролировала каждый шаг бойфренда и безо всяких шуток строила суровые планы создания крепкой семьи. Неизбежное расставание превратилось в трагедию: слезы, стоны, ночные звонки, дежурство в подъезде, родители, шантаж мнимой беременностью, две попытки суицида…

Третью даму сердца — тонкую изящную грацию, проказницу и беззаботную прелестницу — Альберт отхватил в Большом театре. Хороша была Танюша — краше не было в селе! В течение первых трех дней общения выяснилось, что девушка является одномоментно нимфо — и наркоманкой, а также не чуждается неких островных забав, вполне присущих чувственным и трепетным богемоориентированным созданиям. Далее продолжать?

Покончив с неблагодарным делом изыскания постоянной дамы сердца, Альберт впал в уныние. Дамочек с бульвара он опасался, там можно было отхватить все что угодно — от букета заболеваний до вооруженного грабежа или скандала с сутенерами.

Единожды наш отличник попробовал воспользоваться услугами закамуфлированного под Дом моделей элитного агентства, гарантирующего безопасность и качество. Агентство не обмануло — все было просто восхитительно, но… нерационально. Дорого очень — пришлось потом два месяца на сбережениях сидеть.

Ну и обратился наш бедолага к забавам юности беспечной. Перепробовал все подряд: видео, порносайты Интернета, журналы. За два года овладел искусством рукоблудия в совершенстве — можно сказать, стал мастером автономного секстренинга. Это было во всех аспектах рационально: дешево и безопасно. Только вот изюминка отсутствовала. Не хватало тех самых пресловутых ярких эмоций, каковые — вы уже в курсе — психологи настоятельно рекомендуют для ощущения полноты жизни. Экран монитора, журнал, телевизор, прочные стены квартиры отдельной, надежно защищающие от чужого любопытного взора, — откуда взяться захватывающей дух яркости и остроте?

«Пробило», как выражается Леха-мужлан, на яркость нашего парня совершенно неожиданно и неуместно. После окончания института Альберт направлялся в Сочи, но не как большинство смертных — адлерским поездом, а на самолете, естественно. Лето, духота, полупустой почему-то аэровокзал. Альберт сидел на втором этаже в ожидании регистрации, слегка потел, листал «СПИД-инфо» и потягивал сок. А напротив, несколько справа, разместились какие-то транзитные. Папа, мама, дочь. И чемоданы. Дочка — лет тринадцати девчушка, в легком ситцевом платьице, свернулась клубочком на скамейке, положила маме голову на колени и спит. И папа спит, и мама — тоже. А дочка так неловко прикорнула — платьице задралось и попка торчит с глубоко впившимися трусиками, прямо на Альберта смотрит. И тут в душе младого мастера автономного секса такое вдруг взыграло — все встало дыбом.

Оглянулся воровато по сторонам наш повеса: справа мужлан какой-то храпит, слева парочка юная цепко и потно лобызается — тоже хотят ноги сплести, как японцы выражаются. Извлек из сумки Альберт ножик перочинный, разрезал подкладку кармана, ручонку дрожащую в карман засунул, «СПИД-инфо» прикрылся и…

Да, это было что-то. В суммарной емкости — полугодичный оргазм от порносайтов или видеокассет соответствующего содержания. И неважно, что исподнее совместно с брюками испачкал и стон победный не сдержал на удивление лобзающейся парочки — оно стоило того.

С тех пор Альберт частенько искал случая полюбоваться втайне живой плотью и побаловать при этом свою похоть. Купил бинокль двенадцатикратный, изучил каждое окно дома напротив, гулял в Химки регулярно, выбирая удобную позицию у пляжа. Но особо пикантные ситуации получались крайне редко: рациональность всегда брала верх над нездоровой страстью и заставляла молодого экономиста соблюдать меры предосторожности…

Переезд в новый офис подарил Альберту, помимо близости к дому и удачного расположения стола, еще одну тайную радость. Спасибо заведующему филиалом! — Катя в кафе не ходит. Она плотно завтракает дома, в течение дня пьет кофе с овсяным печеньем, а после работы долго ужинает в обществе зав. филиалом. В ленч девица-краса совместно с подружкой единственной — секретаршей шефа Леной — выпивает по чашечке кофе, и потом они с особым цинизмом курят в туалете. В чем цинизм? А в том, что заведующий категорически запрещает курить в офисе. Пожара не хочет — в столице частенько горят разнообразные учреждения, сам не курит, и вообще… Для этой цели оборудована лестничная площадка: там плевательницы и соответствующая табличка. Но на площадке, сами понимаете, некомфортно — шастают всякие, пялятся, мешают интимно хихикать и так далее.

Обнаружил сие нарушение наш молодой эконом три дня назад — раньше всех покинул кафе, чтобы предаться интернетным забавам, проходил по пустому коридору офиса, зашел в «копирку» за бумагой для Лехи — он просил на обратном пути прихватить — услышал через решетку голоса, залез на стеллаж посмотреть…

Ну да — курят девушки. Да как курят! Открывают окно, ложатся животами на широченный подоконник, головы высовывают на улицу и смолят — думают почему-то, что таким образом в помещении будет меньше пахнуть дымом.

Так вот — головы-то на улицы повысовывали, а попки с ногами да юбчонками задравшимися оставили внутри! И лежат, ногами болтают. Глянул Альберт — чуть со стеллажа не упал.

Единственно, позиция была неважнецкой. Неудобно: голову выворачивать, изгибаться черт-те как, да и решетка застит — мешает во всей полноте насладиться перспективой. В этот же день наш страдалец почистил решетку с обеих сторон и приступил к техническому оснащению, полагая, что наконец-то нашел во всех отношениях удачный и долговременный проект…

Нет, прибор стоит тех денег. Вот они — попки. Четырехкратное увеличение, четкость изображения — что на вашем рабочем столе, сквозь паутинку колготок отчетливо трусики просвечиваются, каждый изгиб виден, каждая выпуклость! О-о-о, как вы прекрасны, девчонки! Спасибо физикам за оптику — да здравствует наука!

Еле сдерживаясь, чтобы не закричать в голос от переполняющей его страсти, вспотевший Альберт мастерки «душит гуся», стараясь продлить забаву — невиданная энергия, переполнившая чресла, давно просится вон из организма, готовая в любой момент выплеснуться наружу. О-о-о, девчонки, попки мои сахарные!!! У-ух-х-х, как я вас…

— Аль?! А-аль!!! Ты где пропал? — раздается из коридора недовольный голос Лехи-гада.

«Чего ему?» — Альберт вздрагивает и вдруг живо представляет: Леха — муж. Муж объелся груш. Катя — жена, а Аль забрался к ним в спальню и вовсю дрессирует чужую жену в черт-те какой немыслимой позе. А муж ходит по квартире и в любой момент может зайти в спальню. Ситуация более чем пикантна, согласитесь — куда там прыжкам с парашютом! Так вот — как только Альберт представил себе все это в полном объеме, на него накатила такая могучая волна острого наслаждения, что сдерживаться далее уже не было возможности. Перестав «придушивать гуся», Альберт крепко стискивает зубы, чтобы не закричать, впивается взглядом в зашевелившиеся попки — девчата докурили и собрались покинуть подоконник, и…

— Бац! — хлипкая дверь распахивается от мощного толчка, выдранный с корнем накладной замок зависает на одном шурупе. В проеме стоит Леха-гад. И пялится.

— Ага! О-о… И чем это ты тут…

— Ох-х-х!!! — тугая струйка прыскает на стенку, промазав мимо салфетки и зацепив по касательной стойку стеллажа.

— Ой-е-е! Ну ты зверь! — понизив голос до шепота, бормочет Леха и, отодвинув богатырским плечом одеревеневшего от ужаса Альберта, прикладывается к окуляру. — А-а-а… Ничего картинка. Ничего… Ну и как мы теперь?

— Что — теперь? — слегка раздеревенев, Альберт торопливо застегивает брюки, пламенея ликом, щурится на свет и лихорадочно соображает, как же выкарабкаться из этой страшнейшей ситуации. Лучше всего, конечно, убить противного мужлана. Эх, был бы какой-никакой бесшумный пистолет, которым киллеры злобные в кино пользуются… Но пистолета нет. А по-другому — увы, не получится никак, Леха-гад здоров ужасно, от природы наделен статью богатырской. Очень может быть, что и не следил он специально за Альбертом, а замок сломал ненароком, просто толкнув дверь…

— Ну, жить-то как будем? — Леха отлипает от окуляра и с любопытством пялится на Альберта — толстые губы прыгают в змеистой ухмылке. Гад!

— Я это… Я перееду, — бормочет Альберт, опуская глаза. — Мы можем поменяться столами прямо сейчас.

— Да это без вопросов! — восклицает Леха, махнув пренебрежительно рукой. — Это и так понятно… Ты теперь, я так полагаю, захочешь меня ежедневно ленчем кормить. В нашем кафе. Для тебя это будет небольшой убыток, я думаю. Ты как — готов к этому?

— Конечно-конечно, — торопливо бормочет Альберт, изнанкой рационального рассудка ужасаясь: жрать Леха горазд, он за один присест может умять хороший обед на троих нормальных сотрудников. В последующем, разумеется, необходимо будет скорректировать этот пункт. Но в настоящий момент Леха может требовать все что угодно. И он требует — понимает, подлец, что сейчас в пропахшей острым мужским секретом кладовке является полновластным хозяином вот этого очкастого баловня судьбы.

— И это… Единовременно ты мне жертвуешь… ну, допустим… три штуки баксов. Единовременно! Потом никогда не буду приставать — слово даю.

— У меня нет такой суммы, — кривится в плаксивой гримасе Альберт — это что же теперь, три месяца жить на офисную зарплату?!

— Хорошо — сколько есть, — напористо наседает Леха, не желая упускать стратегическую инициативу. — Сколько?

— Пятьсот есть, — опрометчиво сообщает Альберт — это как раз та сумма, которую он постоянно имеет при себе на случай возникновения непредвиденных обстоятельств. — Больше нету…

— Ладно — пятьсот так пятьсот, — слегка огорчившись, соглашается Леха. — Можешь рассчитывать на мое молчание. На, — он протягивает Альберту лист бумаги. — Думаешь, я за тобой следил специально? Очень надо! Тебе срочный факс из Белогорска — вот и искал…

Протерев стену и стойку стеллажа салфеткой, Альберт облегченно вздыхает. Фу ты, черт, — кажется, пронесло! Леха, конечно, гад, но если дал слово — сдержит обязательно. Проверено неоднократно.

— Ты извини, что в такой момент я — вот так, — заме

Чает Леха, ожидая, когда Альберт ознакомится с факсом. — Но сам понимаешь — ситуацию упустишь, потом уже не наверстаешь…

Да, кстати — факс! Факс, из-за которого, собственно, все и случилось. Альберт недовольно морщится и читает сообщение, поданное одним предложением без знаков пунктуации: такое впечатление, что его собственноручно набирал сильно спешащий большой человек, не привыкший обращаться с оргтехникой:

«…бросай все на хер немедленно прилетай мать в тяжелом состоянии Войтов…»

Глава 3.

ПРОФИ. ТАКАЯ ВОТ ОБЫЧНАЯ РАБОТА…

— …это, простите на добром слове, дерьмо в шоколаде. Сверху красиво и гладко, а как укусишь — сразу ясно, что почем. Оно стоит того, чтобы с ним поступить примерно вот так, — наставление «Курс стрельб» два раза вошло с глухим стуком в контакт с обтянутой «Лесом»[12] задницей Умника и порхнуло в угол тира, жалобно шелестнув на лету страничками:

— Почему мы с ним так поступили, мосье Татариков?

— Написано не правильно! — четко выпалил здоровенный парниша с чрезвычайно веснушчатым и вообще разбойным ликом — правофланговый в двухшереножном строю, состоящем из двадцати одного курсанта. — После перестройки печатали, опечаток кучу напечатали!

— Гы-гы-гы… — оживленно отреагировал строй. Любят они это дело — ха-ха поймать на ровной месте. Молодые, здоровые, позади у подавляющего большинства — суровая армейская служба, впереди — вся жизнь, каждый курсант по окончании этого престижного учебного заведения получит высокооплачиваемую и внешне вроде бы нетрудную работу. А еще они Умника любят. По общему мнению курсантов, Умник — лучший препод «Абордажа». Сегодня он самостоятельно проводит практические стрельбы, без начальника кафедры, тот куда-то отлучился по «служебной необходимости». Самостоятельное занятие у Умника — это всегда событие. Будут разнообразные подвохи, подвывихи и неожиданные «вводные» на грани фола.

— По порядку номеров — рассчитайсь! По пятеркам — становись! Первая, на огневой рубеж — шагом марш!

В этом павильоне тира пять направлений: пять позиций на огневом рубеже, отделенных друг от друга бетонными перемычками. Курсанты получили оружие и боеприпасы перед началом занятий, упрятали пистолеты в оперативные кобуры и всю пару огневой подготовки перемещаются с важным видом, ощущая под мышкой приятную тяжесть смертоносного металла. Это первое и далеко не единственное расхождение с курсом стрельб. В соответствии с наставлением, оружие должно находиться под охраной на учебных местах, поскольку ни за кем из курсантов оно не закреплено, а боеприпасы должны выдаваться под роспись непосредственно перед началом учебных стрельб, в пункте боепитания, оборудованном на месте тренировки. То есть имеется вполне определенный риск, что кто-то из нерадивых обучающихся может побаловать с оружием и что-нибудь себе прострелить или, паче чаяния, ранить кого-нибудь из однокашников. Но руководство «Абордажа» на этот риск идет сознательно. Люди должны привыкать к присутствию оружия — большинству из курсантов вскоре придется в буквальном смысле жить с ним, оно станет как бы новой частью тела секьюрити. Кроме того, в «Абордаже» — железная дисциплина, и кого попало сюда не берут. Здесь лучшие из лучших, оставшиеся в курсантских рядах в результате жесткого отбора…

— Вы, мосье Татариков, не совсем правы. — Умник не торопится давать команду на выполнение упражнения — он неспешно разгуливает в промежутке между застывшей в ячейках пятеркой и ожидающими своей очереди курсачами и, как всегда, простенько философствует вместо того, чтобы читать инструктаж по МБ.

Директор, намеревавшийся войти в павильон под предлогом обычного обхода учебных мест, замер у приоткрытой двери и, обернувшись к следовавшему за ним замначальнику кафедры огневой подготовки, приложил палец к губам.

— …»Курс» написан без ошибок — поверьте мне на слово, я его вдоль и поперек прочел, — продолжает Умник. — Его составляли академики, очень неглупые люди. Но!

Указательный палец вверх, пауза. Пятерка в отсеках начинает нервно пощупывать кобуры и коситься в «поле» — Умник известен как любитель сюрпризов.

— Расслабьтесь, господа, — Умник машет рукой — не стоит беспокоиться, ребята, вы слушайте пока, слушайте. — Курс составляли нормальные товарищи в нормальные времена. Если мне память не изменяет, в те нормальные времена деловых людей повзводно не отстреливали. Как у меня с памятью, мосье Шевчук?

— Нормально, Василь Николаич, — покладисто поддакивает из середины строя курсовой «авторитет» — бывший отличник ППС[13], уволившийся из органов по собственному желанию ввиду мизерной зарплаты и скотского отношения начальства. — Тогда любой «огнестрел» по «бытовухе» был событием, а про «заказы» вообще никто не слыхал. Вы к сути, Василь Николаич, к сути — мы про времена в курсе!

— К сути, — соглашается Умник. — К сути… Изложите нам, мосье Шевчук, порядок изготовки к стрельбе, принятие положения «для стрельбы стоя» и производство выстрела. В соответствии с «Курсом стрельб» и НСД[14].

— Ой, Василь Николаич, — это ж долго! — морщится понятливый Шевчук. — И так все ясно! Может, не надо?

— Надо, Петя, надо! — скорбно вздыхает Умник. — Это нам с тобой ясно. А господам необходимо объяснить в картинках. Мы слушаем!

— «По команде „Заряжай“ стреляющий должен… — как по писаному тараторит Шевчук, от скуки прикрыв глаза, — …вынуть пистолет из кобуры, извлечь магазин из основания рукоятки, уложить пистолет в кобуру. Снарядить магазин патронами, для чего, удерживая магазин в левой руке…»

— Ну, пусть будет «в боевой обстановке», — решает чуть-чуть сократить изложение Умник. — И сразу — к принятию положения и производству выстрела.

— «…в боевой обстановке пистолет должен быть заряжен заблаговременно…» — несколько вдохновляется Шевчук и подмигивает однокашникам. — Пункт для дебилов. Вдруг забудут зарядить, а обстановка — боевая?!

— Дальше!

— «…Повернуться вполоборота налево и, не приставляя правой ноги, выставить ее вперед по направлению к цели на ширину плеч — как удобнее по росту, — распределив тяжесть тела равномерно на обе ноги…» — Шевчук паузирует, набирая в грудь побольше воздуха, остальные курсанты недоуменно переглядываются — а в чем, собственно, прикол-то? Все правильно, по наставлению шпарит! — «…отстегнуть крышку и вынуть пистолет из кобуры. Держать пистолет отвесно, дульной частью вверх…»

— Производство! — идет навстречу пожеланиям трудящихся Умник. — А то в пару не влезем!

— «…Для производства выстрела из всех положений необходимо… — чуть передохнув, продолжает Шевчук.

Умник обходит строй, становится в углу тира напротив классной доски, изготавливается пистолетом в стену и наглядно сопровождает озвучивание «Курса» бывшим ментом. Все ждут подвоха, смотрят напряженно, хлопцы на огневом рубеже вытягивают шеи, становятся на цыпочки и раздраженно шикают на рослых сокурсников — в таком положении строй затрудняет обзор. — …выбрать точку прицеливания. Не прекращая наблюдения за целью, вытянуть правую руку с пистолетом вперед. Наложить указательный палец этой руки первым суставом на хвост спускового крючка. Вытянуть по левой стороне рукоятки большой палец правой руки параллельно направлению ствола. Вытянутую правую руку держать свободно, без напряжения. Кисть этой руки держать в плоскости, проходящей через ось канала ствола и локоть руки. Рукоятку пистолета не сжимать и держать ее по возможности однообразно…»

— Издевается, — тихонько хмыкает замначкафедры за спиной Марта. — Пресечем?

— Потерпим пару минут — неопределенно пожимает плечами Март. Замначкафедры — не «икс». Он понятия не имеет об отношениях между Директором и самым молодым преподавателем «Абордажа». — Пусть закончит представление…

— Однообразно! — восклицает Умник, жестом прерывая Шевчука. — Обратите внимание — какое замечательное понятие: «…однообразно…»! Это же надо додуматься!

Указательный палец вверх, пауза. Пятерка в отсеках опять нервно щупает кобуры и косится в «поле» — но уже не так агрессивно, как в первый раз.

— Да что вы дергаетесь, господа? — Умник машет рукой — не беспокойтесь, ребята, слушайте пока, слушайте. — Продолжайте, мосье Шевчук. Мы остановились на этом замечательном «…однообразно…».

— «…задержать дыхание на естественном выдохе…»

— Масло на естественной масляной основе! — с готовностью подхватывает кто-то из глубины строя.

— Ладно-ладно, — поправляет Умник. — Перлы потом обсудим, не мешайте господину Шевчуку, а то точно в пару не влезем. Далее, Шевчук!

— «…на естественном выдохе… — Ммм… черт, сбили, языкастые. А — вот! — …зажмурить левый глаз, а правым смотреть через прорезь целика на мушку так, чтобы мушка пришлась посредине прорези, а вершина ее наравне с верхними краями целика. В таком положении подвести пистолет под точку прицеливания — не сваливая его — и одновременно начать нажим на хвост спускового крючка. Для спуска крючка необходимо, удерживая дыхание, плавно нажимать первым суставом указательного пальца на хвост спускового крючка, пока курок незаметно для стреляющего, как бы сам собой, не сорвется с боевого взвода…»

— Пух! Пух! — шутливо пукает Умник, производя все действия в точном соответствии с изложением Шевчука. И негромко командует:

— Огонь, господа!!!

Вот, блин, и попали! Курсанты с отвисшими челюстями оборачиваются к «полю» — пятерка в «стойлах» принимается лихорадочно рвать застежки кобур. Вот они, мишеньки — приехали! Бесшумно двигаются по направляющим, на момент оборачивания как раз приблизились на десять метров. Оператор — гад яйцеголовый! Мог бы и предупредить. В этом павильоне обычно выполняют начальное упражнение: мишень 4»а» с кругами, расстояние — двадцать пять метров, три выстрела, время не ограничено.

— Пиф-паф! — двое успевают выдрать оружие на свет божий, снять с предохранителя и пальнуть как придется. Мишени издевательски щелкают, поворачиваясь к пятерке боком, и едут на исходную позицию.

— Прекратить огонь! — зычно командует Умник, пресекая попытки троих не успевших реабилитироваться. — Стой! Разряжай! Оружие к осмотру!

— Экспериментатор хренов, — ревниво бормочет зам-начкафедры, жарко дыша Марту в затылок. — Пожалуй, хватит…

— Еще минуту, — останавливает уязвленного в лучших чувствах педагога Март. — Завершение логическое должно быть — полагаю, так просто он их не бросит…

— Вот поэтому мы поступаем с «Курсом» именно так, — Умник не поленился — поднял «Курс» многострадальный из угла, дважды похлопал им себя по заднице и метнул в другой угол. — Этот курс для молодых солдат на учебке и вообще тех, кто впервые в жизни взял в руки оружие. Для секьюрити-профессионала он — ничто. Оператор?!

— По нулям, — раздается из переговорного устройства на стене.

— Проверять будем или поверим технику на слово? — издевательски ухмыляется Умник.

— Упражнение ненормативное! — с обидой замечает кто-то с огневого рубежа. — Вы нам зубы заговорили специально, а оператор тем временем…

— А жизнь вообще штука ненормативная, — широко улыбается Умник. — На вас только что напали отморозки — в причины вдаваться не станем. Вы нападение не отразили. Внимание, всей группе: разойдись! В одну шеренгу становись! Ненормативное упражнение: тренируемся в быстром извлечении оружия из кобуры и изготовке с использованием обеих рук. Сорок повторов. Желаю всем обойтись без случайных выстрелов — я этого ужас как не люблю. К выполнению упражнения — приступить!

— Ну все — хватит! — возмутился замначкафедры, делая попытку протиснуться мимо Директора в дверь. — Это уже форменное издевательство над предметом. За что вы его держите — ума не приложу!

— Еще минуту — резюме должно быть, — не пустил педагога Март. — А держу за дело — он, в отличие от вас, матерых, весь из себя нестандартный и позволяет по-иному взглянуть на некоторые аспекты обучения. Потерпите немного — сейчас вместе зайдем…

— Итак, господа, вы секьюрити-профессионалы, а вовсе не молодые солдаты… — Март не ошибся. Умник ходит за пыхтящей шеренгой и примеряется, как бы попристойнее вывести умозаключение — чтобы и педагогично было, и объективно отражало действительность, — и, как профессионал профессионалам, я вам ответственно заявляю: эмм… хорошо подготовленному киллеру вы ничего противопоставить не можете. Хоть наизнанку вывернетесь — ни хрена у вас не выйдет! И вовсе не потому, что вы — дерьмо на палочке, а не специалисты. Вовсе нет. Киллер-профессионал всегда будет иметь огромное преимущество перед любого класса охраной, всегда эту охрану переиграет и благополучно уйдет — можете мне поверить, господа, это отнюдь не шутка, а печальная правда. Это по определению — в противном случае он бы назывался не киллером, а как-нибудь по-другому, типа «torturing kill» или «playing in murder». И потому вы, сразу же по поступлению на службу, должны смириться с мыслью, что вашего клиента рано или поздно завалят…

Замначкафедры возмущенно хрюкает. Курсанты на миг перестают выполнять упражнение — реагируют. Март криво ухмыляется — если бы курсанты знали, как в данном случае прав их разнузданный препод! И правота эта отнюдь не риторического плана, она преподом неоднократно проверена на практике…

— Итак, против киллера-профи вы — нуль. Смиритесь с этим. А возможные ваши оппоненты — это отморозки, дилетанты И разнообразные мстители, — сделав знак курсантам, чтобы не отвлекались на дурацкие мысли, закругляется Умник. — Против них у вас шансов — полно. И вы должны неустанно тренироваться, чтобы… спасти свою жизнь. Если вы изначально усвоите, что кусок дерьма, который нанял вас охранять себя, не стоит того, чтобы жертвовать ради него своей молодой жизнью, закрывать его гнилое мясо своим тренированным телом, у вас будет шанс…

— Вот теперь точно — хватит, — сердито бормочет Март, пинком распахивая дверь и входя в павильон. — Василий Николаевич! Мы уже минут десять наблюдаем, как вы организуете занятие… занимательное, я вам скажу, зрелище! Пошлите-ка пообщаемся. Андрей Михайлович закончит пару…

Март делает приглашающий жест Умнику и покидает тир. Выражение лица начальственно-озабоченное. Надо бы, по всем канонам, устроить засранцу показательную трепку, чтобы следил за словами и за дверью тоже.

Умник — жуткий еретик. Он покушается на святая святых — пытается разбить в пух и прах основные постулаты, вдалбливаемые курсантам каждый час и каждый миг: безопасность клиента превыше всего, секьюрити должен быть в любой момент готов закрыть хозяина своим телом и в любой ситуации сделать все, чтобы спасти его от гибели. Успокаивает одно: Умник молод, многого еще не осмыслил и по большому счету зря сотрясает воздух. Чтобы воспитать из курсанта себе подобного (читай — Умнику подобного), то бишь универсального солдата, нужно этого курсанта изъять из уютного «Абордажного» комплекса и отправить на войну. И желательно, не на экскурсию в сопровождении «вертушек», под хорошей охраной, а запихать куда-нибудь поглубже, на полгодика — в горы, песочек или лесок. Чтобы в рейдах попотел от страха, крутя башкой на 360 градусов. Чтобы научился ночью чувствовать любые, внешне неприметные, изменения в своем секторе наблюдения.

Чтобы выработалась устойчивая привычка пригибаться за полмига до того, как свистнет пуля шальная, отправлять естественные надобности в отхожем месте, оборудованном ниже уровня траншейного дна, да под прикрытием дежурной снайперской пары, и так далее — всего не перечислишь…

Из-за этого пункта в анкете Умника в свое время чуть было не забраковали при поступлении в «Абордаж». По настойчивой рекомендации психиатров, в графе «участие в боевых действиях» у каждого курсанта должен стоять жирный прочерк. Секьюрити не боевик. Его главная задача — умереть, защищая босса. А если человек выжил на нескольких войнах, у него вырабатывается мощный поведенческий механизм, суть которого вкратце сводится к следующему: любой ценой сохрани свою жизнь и убей врага. Механизм этот сломать практически невозможно, и для телохранителя он крайне вреден: в нем нет места какому-то там боссу — постороннему человеку, которого за деньги нужно защищать, рискуя жизнью.

Так что зря стараешься, красивый ты наш Умник! Мальчишки в подавляющем большинстве непорченые, трижды проверены — все, кто в армии не просто поприсутствовал с краю от войны, а принимал участие в реальных боевых действиях, в «Абордаж» не проходят. Существует масса других школ и курсов пониже классом, где таких боевиков берут с распростертыми объятиями, полагая, что их и учить-то ничему не нужно — и так все знают. А в «Абордаже» — железная гарантия для клиентов. Наши специалисты готовы умереть за вас в любой момент — вы только платите…

— Есть желание выписать вам хорошую п…лину, коллега, — заметил Март, когда они вышли на пустынную аллею, ведущую к КПП. — Такое здоровое устойчивое желание…

— Начальственные амбиции! — живо отреагировал Умник. — Вельможное хамство!

— Оно самое, — невозмутимо согласился Март. — Ты зачем Михалыча нервируешь? Он уже в возрасте, беречь надо.

— Да я ж не специально… В общем-то, я понимаю, — Умник пожал плечами. — Никчемное фрондерство какое-то… но как заведусь — остановиться не могу. Чую — не тому учим. Михалыч — академик членов, весь такой из себя правильный, червь книжный… Нет, блин, ну как можно?! Мы же потенциальных «двухсотых»[15] готовим!

— Мы готовим высококлассных секьюрити для нашей элиты, — мягко поправил Март — ему всегда было интересно наблюдать, как флегматично «кипит» обычно монументально спокойный младший товарищ. — А этот самый членов академик, между прочим… вот ты два года под его началом трудишься, а не знаешь — минус тебе, коллега! Этот академик — ветеран трех войн, между прочим. Корея, Панама, Афган.

— Да ну?! — недоверчиво вскинул бровь Умник.

— А ты как думал! — хмыкнул Март. — Пора бы заметить, незаземленный ты наш, что в «Абордаже» штатских задниц нету. Тут у нас, в отличие от курсантов, как раз обратное требование — в графе «участие в боевых действиях» желателен жирный крест. Каждый преподаватель и инструктор в свое время либо принимал участие в боевых действиях, либо достаточно долго носил погоны в далеко не самых спокойных местах нашей Родины и вне ее пределов.

— Ну, прости засранца, — покаянно произнес Умник, ернически ухватив Марта под локоть и приложив руку к сердцу. — Прости… Я тебя напрягаю?

— Есть немного, — признался Март, гордо стряхивая Умникову руку. Лучшее воспитательное воздействие для данного типуса — слава богу, за два с половиной года изучил как облупленного! — намекнуть мимоходом, что он не прав. Тогда типус все бросает — мнительный очень — и начинает копаться в себе, изыскивая, а в чем же, собственно, не прав-то?!

— Ну-у-у! — обескураженно протянул Умник, сразу отставая на пару шагов. — Значит, я недостоин идти с вами рядом, мон шер, — еще ненароком наступлю на вашу величественную тень…

— Ты, когда впредь захочешь побузить на уроке, часового выставляй, — неуступчиво бросил Март. — И вообще, системно продумывай свои шалости. Тридцать два года все-таки, не пацан… и все, хватит об этом. Ну-ка, бегом ко мне в кабинет, тубус возьми из шкафа. Это твой проект нового полигона. Когда будем ехать, не забудь пожаловаться мне, что в проектном бюро все подряд — такие волокитчики и бюрократы — мочи нет. Вопросы?

— Все понял, — мрачно буркнул Умник, резко поворачивая на параллельную аллейку и прибавляя шагу…

У проектного бюро Март отпустил служебный «Понтиак», наказав водителю прибыть сюда же после обеденного перерыва — коли вдруг не воспоследуют дополнительные распоряжения. Подождав, когда «Понтиак» скроется за поворотом, директор с преподом в бюро не пошли — оно им даром не нужно было, — а прогулялись до МКАД пешочком. Было неплохо: осень золотая, ветерок ласковый, паутинки летучие, грустный Умник, с тубусом да в «нулевых» представительных очках похожий на молодого академика, удравшего погулять с какого-то форума.

На МКАД наших прогульщиков подобрала серая «девятка» с незапоминающимися номерами, за рулем которой восседал Руль (это не каламбур — так получилось!).

— Ну и? — уточнил Март, усаживаясь на заднее сиденье и широким жестом приглашая Умника занять почетное место спереди рядом с водителем.

— На сутки, — доложил Руль, плавно трогая машину с места. — На меньше никто не соглашается. Пятьдесят баксов. Цены странные — на месяц, говорят, по десять баксов в день выходит. А на сутки — пятьдесят. Черт-те что!

— Кровопийцы, — равнодушно высказался Март. — Обзор, удобства?

— Все там отлично, — Руль хмыкнул. — На площадку жопой выходит, по периметру — палисад с акациями, вряд ли там кто будет лазить. Обзор прекрасный, я две дыры просверлил.

— Наверно, хозяину это не понравится, — укоризненно покачал головой Март.

— А там по-другому — никак, — пожал плечами Руль. — Дверь с обратной стороны, задняя стена — сплошная. А на этот вшивый рынок никто из наших не ходит. Пусть себе не нравится сколько влезет.

— Что-то не срослось? — счел нужным напомнить о себе слегка уязвленный Умник. — Я весь такой заинтригованный — прямо мочи нет!

— Все по графику, — успокоил соратника Март. — Добавим один маленький штришок — для убедительности…

Доехав до Измайловской барахолки, Руль минут десять катался по стояночной площадке, выбирая удобную позицию: Март терпеливо скучал, а Умник гордо отмалчивался.

— Вот, примерно так, — наконец-то определился Руль, загнав «девятку» в последний ряд у ограждения. — Вон контейнера, на пригорке. Как?

— Годится, — одобрил Март, бегло оценив позицию: расстояние до хранилищ — метров сто пятьдесят, превышение над уровнем цели — метра три с небольшим. Четыре крайних ряда барахолки, расположенные между основной стоянкой и хранилищами, попадают в перекрытое пространство. Перед носом «девятки» — два метра «рулежной дорожки». В худшем случае Умник продырявит скат стоящего впереди «Фольксвагена». — Ты, как всегда, молодец.

Расположи Умника, заинструктируй в доску, заплати парковщику — вон, пробирается уже, и на обратном пути купи зеркало.

— Перетопчется парковщик, — буркнул Руль. — Лужок давеча по «Московии» выступал, сказал, что все муниципальные стоянки — бесплатно.

— Не жмись, сердце мое, — нахмурился Март. — Ты хочешь, чтобы он нас запомнил? Давай — веди, плати, купи зеркало.

— Может, картонкой обойдемся? — не сдавался меркантильный Руль — парень вырос среди узлов и агрегатов, приучен ценить каждую железяку. — Разницы практически никакой, вполне наглядно будет…

— Держать кто будет? — хитро прищурился Март.

— Попросишь клиента — пусть подержит…

— С ним начальник СБ будет — сразу выкупит, — покачал головой Март. — Весь эффект пропадет.

— Неплохо было бы узнать — о чем речь, — заметил мрачный Умник. — Я, конечно, негодяй, но, как мне кажется, имею право…

— Руль тебе все объяснит, — Март сделал отмашку — отваливайте наконец, хорошие мои! И рявкнул на открывшего было рот Руля:

— Ты что — свои тратишь?! Я же сказал — зеркало!

Через какое-то время Руль вернулся с зеркалом — Март как раз успел обрядиться в парик, наложить грим и влезть в дутую нейлоновую куртку, начисто нивелирующую габариты фигуры.

— Ты похож на последнего ублюдка, — одобрил Руль, придирчиво осмотрев старшего товарища. И не преминул уныло заметить:

— Могли бы пару часов без зеркала поездить — все равно потом топить…

— Мы уже на операции, — ровным тоном напомнил Март. — Еще слово поперек вякнешь — получишь в ухо. Что сказал Умник?

— Сказал, что ты из-за лишней пары штук баксов готов целый спектакль соорудить, — бесхитростно сдал коллегу Руль. — Но тут я с ним не согласился, естественно — сказал, что оно стоит того, если даже из-за пары сотен… А за что ты его дрючишь?

— Балуется на занятиях. Внимание привлекает. Надо маленько в чувство привести, — не стал отпираться Март. — Ты давай, обряжайся потихоньку — я Рексу звоню.

— Усов будет достаточно? Усы и капюшон — вполне хватит, мне кажется. Фигура стандартная.

— Парик — тоже, — покачал головой Март, набирая номер Рекса. — В такую погоду ты в капюшоне будешь выглядеть, как потерявшийся пациент психбольницы… Это прачечная?

— Это роддом, дорогая моя, — вяло отшутился Рекс. — Ты чего так долго?

— У тебя готово?

— Еще в прошлом квартале!

— Давай.

— Даю. Будь на связи… — на том конце отдаленно шумнула рация, послышалась команда: «Анансий — давай!», а через пару минут Рекс доложил:

— Все — можно.

— Очень приятно, — Март отключился, достал из «бар-дачка» другой мобильный телефон и набрал номер.

— Слушаю, — раздался в трубке довольно-таки безмятежный баритон. Март поднес ко рту сурдорезонатор и саркастически хмыкнул. Посмотрим, безмятежный ты наш, как ты сейчас подпрыгнешь на своем мягком кресле. Вернее — послушаем.

— Игорь Александрович? — голосок, разумеется, не из приятных — на пару тонов ниже нормального и с сильным зажимом гласных. Ну уж не обессудьте, как говорится — чем богаты.

— Кто это? — баритон как-то сразу утратил безмятежность и заметно озаботился. Сейчас, по всей слышимости, лихорадочно обдумывает свое поведение на ближайшие три минуты.

— Доброжелатель, — весело представился Март. — Нет-нет — не тот, что из народных мстителей, а совсем наоборот. Искренний до глубины души и хронически готовый к сотрудничеству.

— Это что за шутки?! — с деланым раздражением воскликнул баритон. — Ваш номер — у меня на АОНе, я сейчас же наведу справки, пошлю людей, и вы ответите за все, в конце концов! — и затих, затаился, завис на канале, томительно дожидаясь ответной реакции. Знает кошка, чей «Вискас» съела: сейчас, судя по всему, лупит по клавишам селектора, чтобы призвать к себе начальника СБ и попереживать вместе. Если бы все обстояло иначе, давно бы швырнул телефон. АН нет — не швыряет…

— Хорошо, давайте к делу, Игорь Александрович, — посерьезнел Март. — Вы тут на днях двум человечкам кое-что поручили… Гхм-кхм… Так вот — вы совершили большую ошибку, дорогой друг. Не по адресу вы обратились. Не подумали, как следует. И попали…

, — Что вы хотите от. меня?! — нервно вскинулся баритон, стараясь подавить явно пробивающиеся панические нотки. — Кто вы такой вообще, черт возьми?! О чем, черт возьми, идет речь?!

— Ну, в общем — адекватно себя ведете, — успокоил собеседника Март. Судя по характеристикам, матерый человечище, глыба, гигант мысли — бизнес у него очень даже серьезный, А так легко впадает в панику, лишающую продуктивно мыслить. — …правильно рефлектируете. Когда человек не желает разговаривать на крайне неприятную для себя тему, он усиленно делает вид, что никак не может понять, о чем, собственно, речь…

— Я отключаюсь! — в отчаянии воскликнул баритон. — Хватит, надоело!

— Да на здоровье, впечатлительный вы наш! — невозмутимо разрешил Март. — Но, боясь показаться выспренним, хочу заметить, что в настоящий момент — обратите внимание, это не метафора! — в настоящий момент для вас решается вопрос жизни или смерти. У вас есть маленький шанс реабилитироваться. То есть встретиться в нейтральной обстановке и все детально обсудить. Вы сейчас обговорите ситуацию с вашим особистом и перезвоните в течение десяти минут — номер на АОН. Жду…

Чтобы «созреть», клиенту хватило трех минут — видимо, пришел хваткий начальник СБ и моментально все расставил на свои места.

— Это вы, доброжелатель?

— Это я — доброжелатель, — подтвердил Март.

— Очень хорошо, — с каким-то даже облегчением произнес баритон. — Когда и где?

— Через двадцать минут на Измайловской барахолке, — Март продиктовал координаты автомобиля. — Я буду на основной стоянке, в последнем ряду, у ограждения. Вы увидите.

— Гарантии? — потребовал баритон. — Кто поручится, что все это — не провокация? Или нечто… худшее?

— Господь с вами, Игорь Александрович! — мерзко хихикнул Март. — Это вам нужно, а не мне. Не хотите — сидите себе спокойно на месте. Вопрос только — долго ли вам сидеть осталось?

— Угрожаете, значит! — мрачно резюмировал баритон. — Гарантий, значит, не даете… Намекаете…

— Да бросьте вы, Игорь Александрович, — досадливо поморщился Март. — Доставить вам неприятности проще пареной репы — хотели бы, давно бы чего-нибудь сделали. Кстати, вы что за телефончик в руках держите? Это ваш?

— Не понял! — встревожился баритон. — Что вы имеете…

— Телефон вы взяли на подоконнике, машинально, когда он зазвонил, — подсказал Март. — А аппаратик сей мои люди положили туда. В целях обеспечения надежной связи. Только не швыряйте его в окно, я вас прошу! Он чистый, безвредный и некоторым образом нам еще пригодится — мы, видите ли, по нему разговариваем… Вы с кем там, Игорь Александрович?

Абонент не отвечал, но это вовсе не означало, что он онемел от неожиданности. Прижав поплотнее трубку к уху, Март с интересом прислушался: судя по всему, клиент, плотно прикрыв ладонью мембрану, с кем-то активно выяснял отношения по поводу возможности проникновения телефона в офис. Ишь ты, разволновался бедолага — даже про кнопку «пауза» забыл!

— Хорошо, я подъеду, — через некоторое время наконец-то сдался баритон. — Но я буду не один, везде будут мои люди, так что…

— Если это вас успокоит — можете хоть роту ОМОНа пригласить, — беспечно разрешил Март, будучи уверен, что никого из посторонних клиент беспокоить не станет — тут такие дела, что даже самых близких нельзя посвящать! — Вы не должны нас бояться. Вы должны заранее настроиться, что в данной ситуации мы — ваше единственное спасение. Да, чуть не забыл — обязательно прихватите с собой вашего особиста. Он тут, на месте, может кое-что прояснить. Все, пожалуй.

— А что с телефоном? — запоздало спохватился клиент. — Каким образом он попал ко мне в кабинет?

— Не скажу — это секрет, — свредничал Март. — А то вы будете терзаться. Намекну лишь, что в зимний период это было бы не в пример сложнее. А вот теперь можете его выбросить — через пять минут этот номер, как и тот, что я держу в руках, перестанут существовать в природе. Все — я вас жду…

А теперь, дорогие мои старые знакомцы, я вынужден извиниться перед вами за необходимость отвлечься. Пока Директор с Рулем ожидают на «стрелку» клиента, я намереваюсь познакомить тех, кто не читал две первых книги из серии «Собачья работа», с Мартом и его компанией, а также намекнуть, за каким чертом они поперлись на барахолку и заточили Умника-еретика в грузовой контейнер, снятый напрокат за пятьдесят баксов в сутки.

Итак, школа телохранителей «Абордаж» — прошу любить и жаловать. Готовит, как справедливо заметил Март, первоклассных секьюрити для российской элиты. Пользуется заслуженной популярностью среди коммерсантов, политиков и разного рода обеспеченных господ, которые желают иметь в услужении бодигардов с международной лицензией, выпускаемых этим заведением. Располагается школа в живописном пригороде Москвы, имеет в собственности упрятанный за высоким забором учебный центр, солидную материальную базу, правильных инструкторов и преподавателей высокого профессионального уровня (вы по Умнику не судите — он в «Абордаже» один такой).

Единоличный владелец «Абордажа», он же директор — Мартынюк Андрей Владимирович, для своих — Март. Сорока лет от роду, холост, родственников не имеет. Рост — 185 см, вес — 85 кг. Смуглый, глаза карие, черты лица благородные, красиво вылепленные уши слегка заострены сверху, дамы говорят — на черта похож. Сухощав, артистичен, при первом знакомстве производит впечатление этакого лощеного интеллигента. Дорогие костюмы от лучших столичных портных сидят на ладной фигуре Марта как на профессиональной топ-модели. В обычной обстановке двигается расслабленно, вальяжно, чрезвычайно пластичен: как-то угодил на вечеринку, где вперемешку с обычным светским людом тусовались высокопоставленные геи, так не знал, куда от них деваться — приставали наперебой… Нет, с геями Март не дружит — он страстный поклонник прекрасного пола и тонкий ценитель граций. Имеет успех у женщин, ведет себя как джентльмен, всем, кто нравится, дарит любовь и ласку — короче, отъявленный феминофил.

Это мы рассмотрели внешнюю сторону личности. А теперь — содержание. Могучая сила воли, несгибаемое упорство и патологическая склонность к риску рано вывели Марта в разряд лидеров и приподняли над толпой. Фанатичный поклонник единоборств, с детства увлекается всем, что входит в понятие «ратное дело». Март способен в считанные секунды убить голыми руками пятерых хорошо подготовленных атлетов, стреляет на звук с завязанными глазами, но не это главное. Он силен духом. Этот военный маньяк может при кратковременном общении подавить волю любого опытного бойца, презирающего смерть, — люди из ближайшего окружения на полном серьезе полагают, что Мартынюк обладает гипнотическими способностями.

Неисправимый авантюрист. Несмотря на солидный возраст и довольно высокое положение в обществе, по-прежнему предается рисковым утехам, более свойственным переполненным гормонами юнцам: прыгает с парашютом, сигает на резинках с моста, лазает с диггерами в обвалоопасные катакомбы и частенько посещает подпольные бои без правил, устраиваемые лихими людьми для нездорово азартной столичной элиты. И вы думаете, он довольствуется ролью зрителя на этих боях? Как бы не так! Он дерется наравне с профессионалами. И неплохо дерется, надо отметить — до сих пор никому не удавалось хорошенько намять ему бока, несмотря на то что основные бойцы подпольных шоу на десяток лет моложе резвящегося авантюриста.

Нельзя сказать, что судьба дала Марту все, что нужно человеку для счастья. Все, что нужно, он взял сам, зубами вырвал. В школе учился посредственно, домашние задания

Хронически не делал, поскольку всегда увлекался черт-те какими пакостями, к учебному процессу никакого отношения не имеющими. Военное училище едва окончил с троечным дипломом — дрался частенько, из самоволок не вылезал и как следствие на гауптвахте сиживал подолгу. Протектората не имел, а потому служить в пределах Садового кольца не сподобился — сразу после выпуска угодил в Афганистан, где и застрял на пять лет.

По возвращению в Союз Март бросил службу, угодил в хорошие руки и достаточно быстро достиг того положения, в котором мы его застали на момент знакомства. То есть стал Директором во всех аспектах. Директором «Абордажа», Директором — для боевых братьев, директором своей жизни…

Теперь пару слов об Умнике, Руле, Рексе и о том, чем они сейчас совместно со своим Директором развлекаются.

Вы наверняка уже поняли, что помимо официальной деятельности товарищи из «Абордажа» промышляют кое-какими делишками, не вписывающимися в законопослушный имидж заведения, призванного прилежно ковать защитников богатых сограждан и согражданок. Если бы мы встретились с Директором и его гоп-компанией пару лет назад, можно было бы смело сказать, что Март через хорошо законспирированную цепь посредников принимает заказы на ликвидацию дорогостоящих индивидов, которые по каким-либо причинам стали неугодны своим конкурентам или партнерам по бизнесу, политике и так далее. Но сейчас все обстоит несколько иначе, поэтому не будем торопиться с определениями. В настоящий момент, например, наши знакомцы, грубо выражаясь, «разводят» на приличные деньги одного очень серьезного дядечку, который имел неосторожность несерьезно отнестись к такому щекотливому делу, как устранение зарвавшегося конкурента. Мероприятие ответственное и крайне рисковое: тут дело даже не в реальной возможности отхватить с десяток статей УК общим сроком минимум на четверть века. Особи, с которыми Директор имеет дело на протяжении последних десяти лет, принадлежат к разряду высокоорганизованных и крайне жизнеспособных хищников, за свои деньги готовых походя растоптать кого угодно, а уж если вопрос касается их личной безопасности — как говаривал классик, — зубами загрызут.

В принципе «Абордаж» мог бы обойтись и без этого — фирма процветает и не нуждается в дополнительных «сверхурочных» заработках. Просто Март, как в свое время верно подметил его самый близкий человек, страдает «латентным комплексом шпиономании» и «марсофилией» (для слабо продвинутых тинейджеров — это значит, не батончики шоколадные пожрать любит, а свято почитает Марса — бога войны) — только лишь законопослушное функционирование в роли примерного члена общества его не устраивает. Он всецело отдается этой тайной стороне своего существования и не приемлет иного образа жизни.

— Приятно ощущать себя всемогущим, — как-то под настроение признался он своему самому близкому человеку. — Смотришь по телику на эти холеные рожи и думаешь — грош вам цена, ребята! Вот сейчас вы кричите там о каких-то глобальных проблемах, судьбы страны решаете… И не подозреваете, что жизнь ваша в моих руках. Неделя работы для профессионала — и нет вас в анналах…

Мероприятия, разрабатываемые Директором, осуществляют люди, числящиеся в штате «Абордажа» инструкторами и преподавателями. Они получают очень недурственные деньги за каждую акцию и уверены, что при возникновении осложнений шеф сделает все, чтобы вытащить их из передряги. Они все имеют семьи — Март подбирает бойцов, повязанных родственными узами, одиночек держать на такой работе опасно, они практически не управляемы. Они знают, что в случае предательства им с огромным трудом удастся прожить не более двух суток, а их семьи будут вырезаны под корень — свеж в памяти прецедент пятилетней давности… Директор скромно называет их «иксами».

Немногочисленный отряд «X», созданный посредством тщательной селекции за годы существования «Абордажа», является предметом особой гордости Марта. Это его детище, его вторая жизнь и тайный источник подлинного могущества. Представьте себе, уважаемый читатель, что у вас есть безраздельно преданное вам и не подчиненное более никому вооруженное подразделение, готовое в любой момент выполнить любой ваш приказ. Как бы вы себя чувствовали в таком случае? Полагаю, вам было бы как минимум приятно…

Март тоже человек из плоти и крови, причем, как каждый военный маньяк, склонен к сантиментам — несмотря на феноменальные бойцовские качества и незаурядный ум. Директор создал «X» с нуля, родил, что называется, в тяжких потугах. Сам продумал и воплотил в жизнь структуру и режим функционирования, позволяющие в уникальности своей выпутаться порой из весьма щекотливых ситуаций, коих на памяти Марта было немало. Сам придумал и отшлифовал программу профессиональной подготовки. Сам, без чьей-либо помощи, воздвиг многоступенчатую систему отбора, исключающую практически на 100 процентов возможность провала. Результат налицо: каждый «икс» — это многократно проверенный и надежный специалист ратного дела сам по себе, а все они вместе, соответствующим образом разбитые на боевые группы по три-пять человек, могут выполнять какую угодно локальную задачу военно-прикладного характера в любом населенном пункте России, который Директор определит как плацдарм для проведения очередной акции.

В общем, это маленькая армия с железной дисциплиной и своим собственным специфическим уставом, она неплохо трудится и зарабатывает весьма приличные деньги — ее главнокомандующий с полным на то основанием может гордиться своим детищем.

Но это опять же — внешняя сторона вопроса. За фасадом тайного сообщества мастеров ратного дела скрываются отдельно взятые судьбы в общем-то не совсем здоровых психически людей, которые, как и Март, не в состоянии всецело принадлежать к законопослушному слою жителей нашей страны. Тайная сторона рискового существования полноценно реабилитирует их в этой жизни и дает им то, чего так не хватает многим из нас.

«X» — это боевое братство без чинопочитания и различных ненужных условностей. «X» — это способ решения многих проблем — в том числе и финансовых. «X» — это малопонятная для нас с вами, но вполне адекватная реакция людей войны, особых людей с «геном риска», чувствующих себя в мирное время лишними, ненужными, неприспособленными — в общем, последними лопухами. Для них «X», помимо всего прочего, — это просто образ жизни…

Роты ОМОНа, разумеется, не было — люди неглупые, разобрались, что к чему. В 10.35 к барахолке подъехали два одинаковых черных «Мерседеса-600». Парадным строем через всю стоянку прорываться не стали, остановились скромно поодаль, у самого въезда.

— Одинаковые, значит, машинки… Особист у них не зря хлеб ест, — с какой-то странной теплотой отметил Март, настраиваясь на вдумчивую работу с клиентом. Клиент отнюдь не дурак, человек мыслящий и дальновидный, так что в течение последующих пятнадцати минут Директору предстояло, что называется, «выложиться», дабы аргументирование доказать этому мыслящему, что он крепко «попал» и спасти его из этой попади может только единственный на свете, самый лучший в мире Карлсон. Март то бишь.

Из первого «мерса» вышел небольшого роста коренастый субъект в легком белом плаще и направился к крайнему ряду стоянки, с ходу нашарив цепким взглядом требуемую машину.

— Бульдог, — одобрил Март, опознав в приближающемся представителе начальника службы безопасности концерна «Ространсвест», который (начальник СБ, а не концерн) действительно чем-то неуловимо напоминал пожилого бульдога, съевшего на своем веку достаточно много мяса, но не утратившего еще младой крепости железных челюстей и мертвой хватки.

— «Попросишь клиента — пусть подержит!!!» Пф-фффф! Ну ты сказанул, Руль! Ты погляди, каков типаж, а? Вцепится — не отпустит. Смотри, если хоть слово вякнешь без команды — по самую задницу в сиденье вобью!

Начальник СБ прошел мимо «иксовой» «девятки», зацепив краем взгляда ее пассажиров, добрался до конца ряда, придирчиво осмотрел подходы к стоянке и неторопливо вернулся обратно.

— Пошли к нам? — не здороваясь предложил «бульдог», заглядывая в салон через приспущенное окно правой передней дверцы. — У нас комфорт: сиденья кожаные, виски, пиво, музыка, пахнет хорошо… Пошли?

— А давайте, Виктор Семеныч, сразу оговоримся: мы, конечно, не такие профессионалы, как вы, но тоже не картошку окучиваем, — доброжелательно прогундел Март, поудобнее устраивая на специальном креплении сурдорезона-тор — на всякий случай, вдруг обе руки понадобятся. — И сразу перейдем к делу — у нас, как, впрочем, и у вас, осталось не так уж много времени, чтобы решить проблему.

— Информированные, — оценил «бульдог», осторожно открывая переднюю дверь и бочком усаживаясь рядом с Рулем. И, не удержавшись, хмыкнул язвительно:

— Маски-шоу! Вы что — думаете, мы потом вас будем по всему городу разыскивать? Чего дурью маетесь?

— Оружия нет, — Март, пропустив последнее замечание, охлопал себя по объемной куртке. — У водилы — тоже. Мы чистые, можете проверить.

— Обязательно, — начальник СБ извлек из плаща ме-таллообнаружитель, сноровисто просканировал Марта с Рулем, поводил прибором по салону, открыл «бардачок», вопросительно глянул в сторону багажника.

— Пожалуйста, — Март сделал приглашающий жест. — Вы нам верьте, Виктор Семеныч, — так будет лучше.

— Ага, — буркнул начальник СБ, выдергивая из замка ключи. Вышел из салона, проверил багажник, вернулся обратно, ключи отдал Рулю. — Я всем верю… Значит, не пойдете?

— Виктор Семеныч! — укоризненно протянул Март. — Я же просил!

— Ладно, ладно… — начальник СБ высунул голову наружу, еще раз изучающе оглядел местность. В общем-то — людно. По стоянке стабильно перемещаются десятка три автовладельцев, таская с рынка в свои багажники разнообразные приобретения, машины постоянно мигрируют — паркуются, отъезжают, сразу за забором вяло шумит барахолка. Солнечный денек, светло — ну какие могут быть пакости?

— Значит, оружия у вас нет, — раздумчиво протянул Семеныч, извлекая из кармана малогабаритную рацию. — Ага… И вас двое всего лишь… Угу… А нас — восемь. Шеф — девятый, не в счет. Восемь рубак отчаянных, да со «стволами» все… И знаете, ребятки, какое возникает у меня желание?

— Задержать, применив силу, отвезти в уютный подвальчик, смыть грим, раздеть, по возможности опознать и допросить в режиме «Б», — живо выдал Март. — Понятное, в общем-то, желание — сами такие!

— Откуда ж ты такой взялся? — несколько удивленно пробормотал начальник СБ, пристально вглядываясь в гримированное лицо — словно ожидая обнаружить некие знакомые черты. — Из наших, что ли?

— Из своих, — загадочно просифонил Март и честно предупредил:

— Не стоит экспериментировать, Семеныч. Гарантирую — живыми не дадимся. Да и не совсем одни мы тут — вы уж поверьте на слово.

— Вот так, значит… — начальник СБ озабоченно высунул голову наружу, вновь осмотрелся, прочесывая взглядом торговые ряды, задержался на контейнерах, занимающих «господствующую высотку». И, сделав какие-то выводы, приступил к отдаче распоряжений:

— Второй — Первому.

— На приеме Второй!

— Рули вышли, встали у капотов — держат тыл. Как понял?

— Понял вас, понял.

— Пятый, Шестой — разошлись вправо-влево на семь метров, держат подступы. Как понял?

— Понял вас, понял.

— Сам, Третий и Четвертый — взяли Большого, пошли ко мне. Как понял?

— Понял вас, понял…

— Ни черта я не понял! — с трехсекундной задержкой ворвался в эфир недовольный голос Большого. — Им что — лень жопу оторвать? Не баре — могут и прогуляться!

— Сейчас обидимся и уедем, — пригрозил Март. — Вопрос такого плана: кому это нужнее?

— Алексаныч — не шали, — сердито буркнул в рацию начальник СБ. — Я тут разобрался — они не выйдут. Давай, все бросай, иди сюда. И побыстрее, пожалуйста…

Видимо, начальник СБ имел большое влияние на хозяина: Сердюков живенько выбрался из своей машины и в сопровождении троих секьюрити пошлепал через всю стоянку к последнему ряду. Владелец «Ространсвеста» ростом был невысок, жирок изрядно и округл — колобок, в общем, рослые бодигарды в пиджаках надежно прикрывали его со всех сторон. Но лучше бы он гулял в гордом одиночестве: если на прибытие пары идентичных «600-х» обратили внимание лишь двое парковщиков да четверо азербайджанцев, разгружавших неподалеку фуру с метлахом, то круглый дядька в кольце телохранителей мгновенно привлек внимание всех, кто находился в радиусе прямого выстрела из табельного милицейского оружия.

— У вас на этой толкучке позиций нет? — невинным тоном поинтересовался Март, наблюдая за перемещением клиента.

— Плохая шутка, коллега, — досадливо буркнул начальник СБ. — Не слепой, вижу. А без «телков» он шагу не ступит — времена сейчас больно суровы.

— Ничего, я постараюсь уложиться в десять минут, — пообещал Март. — Быстро доболтаемся — быстро разбежимся.

— Маски-шоу! — задышливо отдуваясь, съязвил Сердюков, загружаясь в «девятку» спереди — Семеныч из тактических соображений пересел к Марту. — Чего дурью маетесь? Кино насмотрелись?

— Понимаю, — пробормотал Март, с некоторой тревогой наблюдая, как трое телохранителей взяли «девятку» в кольцо — один встал как раз напротив правого переднего фонаря. — Когда люди долгое время вместе, они начинают мыслить одними категориями и пользоваться схожими выражениями.

— Это вы к чему, доброжелатель? — отирая вспотевший лоб платком, поинтересовался владелец «Ространсвеста».

— Пятый — Первому! — с воодушевлением рявкнул в рацию начальник СБ, заметив, что через белую «Шоху» слева освободилось место — отъехал груженный какой-то дрянью «уазик».

— На приеме Пятый!

— Передай рулю 122-го — пусть бегом сюда подскочит — место есть. Как понял?

— Понял вас, понял!

— Зачем? — вскинулся было Сердюков.

— Ты работай, Алексаныч, — начальник СБ бесцеремонно ткнул большим пальцем в сторону Марта. — Как тебя охранять, я разберусь.

— Работаю, — Сердюков поправил верхнее зеркало, чтобы можно было любоваться ряженым Мартом, поудобнее сел в кресле и, еще раз промокнув лоб, потребовал:

— Рассказывайте!

— В общем-то, рассказывать нечего — вы и так все знаете… — Март с удовольствием отметил, как-»Мерседес» занял освободившееся место и секьюрити, повинуясь жесту начальника СБ, перебрались на новую позицию. На два пункта полегчало: во-первых. Умнику сектор не застят; во-вторых — ясно уже, что клиенты сильно нервничают, чувствуют себя неуверенно. Причем так неуверенно, что не стесняются показывать оппоненту несогласованность в действиях… — У вас как со временем? Если не очень — предлагаю былину.

— В смысле? — не понял Сердюков. — Чего предлагаете?

— Я буду кратко и доходчиво излагать, — пояснил Март. — А вы меня прервете только в том случае, если я ошибусь. Вы имеете репутацию дальновидного и трезвомыслящего человека — надеюсь, мы обойдемся без истерических возгласов из серии «за кого вы нас принимаете?!» и «что вы несете?!».

— Излагайте, — разрешил Сердюков, сложив ладошки на животе и нервически хмыкнув в зеркало на Марта. — Однако с макияжем вы явно переборщили, доброжелатель. Я понятия не имею, кто вы такие, но… с трудом верится, что такие вот ряженые могут заниматься серьезными делами.

— Да, все это, конечно, было бы очень забавно. Если бы не трагичность ситуации, — глубокомысленно заметил Март. — Итак — к делу. Жил-был Сердюков Игорь Александрович. Большой мужик, промышленник, как сейчас выражаются — «новый русский», глыба и матерый человечище…

— Это можно опустить, — нетерпеливо перебил Сердюков. — Далее.

— А еще жил-был Тонконоженко Николай Николаевич, — перескочил на второй регистр Март. — Тоже большой человек, но сволочь, каких поискать. И здорово же он досаждал Игорю Александровичу, паразит этакий! Мало того, что в регионах рынок у него отбирал, так еще и к супруге его молодой — даме, скажем так, ммм… ну, легкомысленной, что ли…

— Так… — Сердюков заметно поскучнел. — Так… Гхм… Давайте без личностей. Без подробностей. Суть. Только суть. Хорошо?

— Хорошо, — покладисто кивнул Март. — И решил Игорь… пардон, решил, значит, хороший человек — который глыба — вот этого плохого парня изничтожить. Долго сомневался, мучился душевно, затем посоветовался со своим начальником СБ, который для глыбы был больше чем другом…

— Почему — «был»? — проскрипел сидящий рядом начальник СБ. — На что намек?

— Потому что былина, — серьезно пояснил Март. — Сказка то бишь. Потом все станет ясно. А пока — не придирайтесь к словам.

— Суть, — напомнил Сердюков, требовательно похлопав пухлой ладошкой по панели. — Только суть. Слишком рассусоливаете, доброжелатель!

— Суть, — согласился Март. — Ага… А суть в том, что начальник СБ решил взвалить эту проблему на свои плечи. Ему способнее этим заняться было — с его-то опытом оперативной работы, хваткой, знанием людей и так далее…

— Мне кажется — хватит, — начальник СБ несолидно метнулся взглядом, зачем-то посмотрел на часы. — По-моему, все ясно.

— Да нет уж — пусть расскажет все, что знает, — возразил Сердюков, в очередной раз промакивая мелкие капельки пота на лице. — Дальше!

— Дальше, — поддакнул Март. — Дальше… В общем-то, эта проблема для начальника СБ была не проблема. С его связями, положением, знакомствами в соответствующих сферах… Ему достаточно было только моргнуть, как тут же все организовали бы — и нужные люди нашлись бы, и соответствующая матбаза… Но ни к кому обращаться не стал начальник СБ. Он прекрасно знал, что любая услуга такого рода неизбежно влечет за собой массу последствий и дополнительных телодвижений: от уголовного преследования в случае провала, риска шантажа со стороны контактантов и возникновения необходимости новых «ликвидов» тех же исполнителей, допустим, либо даже посредника — до самого неприятного: шумной кампании в СМИ со всеми исчерпывающими аргументами. Тем более — такое лицо, это вам не слесаря-водопроводчика разводным ключом по кумполу шарахнуть!

Начальник СБ многозначительно крякнул.

— Хорошо-хорошо! — заторопился Март. — Сейчас закруглюсь — потерпите немного… Так вот, решил, значит, наш начальник СБ сам заняться… А надо отметить — ну, по крайней мере, у нас такие данные, — что ранее ничем подобным не занимался этот товарищ. Всю свою сознательную жизнь он кого-то охранял и обеспечивал безопасность. Сначала членов всяких, никому, в общем-то, особенно и не нужных, затем — солидных бизнесменов, которые платили за это хорошие деньги. Охранял в общем. А наоборот — никогда. Это был первый случай в его практике. Ну и допустил бывший гэбэшник залепуху — хоть стой, хоть падай!

— Недобрый ты, коллега, — нахмурился начальник СБ. — И говорливый какой-то — прямо-таки болезненно словоохотливый! Комментировать кто просил? Только факты — предупреждали же!

— Ну-ка, ну-ка… — заинтригованно приподнял бровь Сердюков, зыркнув в зеркало на Семеныча. — И что же это за залепуха такая?

— Поехал вечерком начальник СБ… допустим — в Реутово, — продолжал Март. — Зашел запросто в военную общагу. Поинтересовался, где саперы живут. Нашел целую кучу всяких саперов, там такого добра — валом. И пил с ними водку. Он тренированный в этом плане — начальник СБ. Квасил с ущербом для организма три вечера подряд. Опыт агентурной работы у него огромный. Ну, не знаю, как он там вырулил конкретно на этих лихих ребятишек — но нашел. Нашел двоих исполнителей. Которые согласились за две штуки баксов взорвать товарища… эмм… сволочь, короче, эту конченую! Противотанковой миной с дистанционным управлением. Вот такой баловник ваш особист!

— Чушь собачья, — неуверенно заявил Сердюков, пришлепнув лоб мокрым платком. — Откуда вы такую дрянь выкопали?

— Вроде бы договаривались, — пожал синтепоновыми плечами Март. — По поводу истерических возгласов. Ну, не знаю: доказывать, что мы не рубоповцы, не провокаторы и не прочая публика интересная, у меня нет ни времени, ни, честно говоря, желания…

— Так… — раздумчиво сказал начальник СБ, встретившись в зеркале с взглядом хозяина. — Так, значит…

Март этот взгляд перехватил и сделал верные выводы. Однако! Быстро же товарищи во вкус входят! Жили себе спокойно, горя не знали, но вот стоило «заказать» одного — пусть и негодяя, как тут же, словно по мановению волшебного жезла, возникают как-то запросто такие рациональные идеи…

«Багажник — подвал — допрос — расстрел», — вот что прочел многоопытный Директор во взгляде законопослушного товарища Сердюкова. И от этого взгляда Марту на миг стало неуютно — аж бикарасы по спине зашмыгали. А тут еще Руль, доселе торчавший в своем кресле деталью интерьера, потихоньку зашевелился — начал еле заметно плечи разминать…

— Поправьте, пожалуйста, зеркало снаружи, Игорь Александрович, — бархатно промурлыкал Март, вложив в просьбу максимальный посыл внушения, на какой был способен. — Чуть-чуть на себя — буквально на три миллиметра. А то что-то я плохо тыл наблюдаю…

Сердюков машинально высунул руку в приспущенное окно и легонько потянул зеркало на себя.

— Нормально?

— Еще чуть-чуть…

— Нормально?

— Пойдет…

Глава «Ространсвеста» убрал руку и прокашлялся, собираясь, видимо, отдать соответствующее распоряжение.

— Чпок! — зеркало, которое он только что поправлял, нежно хрустнуло, украсившись аккуратной дырочкой, и перестало отражать, сплошь покрывшись змеистыми трещинами.

— Ё… — выдохнул начальник СБ, цапнув себя за подмышку. — Эт-то что…

— Икх! — сказал Сердюков, застывая на месте и стекленея взором. — А… а…

— А все в норме, — очень спокойно объявил Март. — Все в норме. Это мы. Ситуация под контролем. Если у кого-то возникли продуктивные идеи — прошу держать при себе до окончания переговоров. Семеныч, не мацай пушку — несолидно!

— Где… Где он у тебя? — нервозно поинтересовался начальник СБ, с невыразимой злобой глядя на торчащие из-за «Шохи» головы бодигардов, которые продолжали добросовестно сканировать взглядами подступы к стоянке — легкий треск продырявленного зеркала гармонично растворился в окружающем шумовом фоне, не доставив беспокойства вышколенным секьюрити.

— В контейнерах, — проявил искренность Март. И тут же решил усугубить — ситуация такая, что не повредит, а проверить все равно не смогут:

— Второй — в радиорубке.

— Вот даже как… — опечалился начальник СБ, впиваясь взглядом в торчавшее чуть слева по курсу в ста метрах здание рыночной администрации, увенчанное надстройкой радиорубки. Любому, кто хоть что-то смыслит в огневых задачах, с первого взгляда понятно: «клещи» это, другого названия нет. — Связь?

— Нету, — простецки развел руками Март. — Работают по обстановке.

— Да уж… — совсем скуксился начальник СБ — нет связи, значит, нет смысла даже пытаться брать кого-то в заложники. Для этого нужно резво выпрыгивать наружу и столь же резво брать товарищей под «ствол». Начнешь В9-зиться прямо в салоне — упакуют в два счета, несмотря на дурацкий маскарад! Многолетний опыт работы с людьми безошибочно подсказывал ему после первой же минуты общения: парни тертые и ушлые — дальше некуда.

— Ну вот что, Алексаныч, — сурово сообщил начальник СБ. — Давай работай по второму варианту. Картина Репина — «Попали».

— Не понял? — озаботился несколько пришедший в себя Сердюков. — Это что теперь — они вот так запросто уберутся отсюда?

— Ты не понял, Алексаныч, — зло прищурился начальник СБ. — Я тебе сказал — попали! Теперь нам бы отсюда просто так убраться!

— Ну, не надо драматизировать, — поспешил успокоить клиента Март. — Работайте по второму варианту, работайте!

— Сколько это будет стоить? — Сердюков швырнул промокший платок в окно и, по-детски наклонив голову набок, искательно уставился в зеркало.

— Для вас — сезонная скидка, — весело утешил Март. — Учитывая положение объекта, развитие ситуации…

— Сколько?! — нервозно уточнил Сердюков, зачем-то залезая рукой во внутренний карман плаща — словно намеревался вот так с ходу достать портмоне и расплатиться.

— Пол-»лимона».

— ???!!!

— Пятьсот тысяч долларов, — перевел Март. — Чего это вы, Игорь Александрович? Вам плохо?

— Почему? — внезапно севшим голосом прохрипел Сердюков, раздергивая узел галстука. — Гхм-кхм… Черт! Почему… так много?

— Для вас это немного, — пожал плечами Март. — За такую-то проблемищу… И потом — вы подумайте, какой объем работы предстоит произвести: объект, посредник, киллеры — стукачи…

— Вот же зараза! — расчувствовался вдруг Сердюков, не желая слушать доводы собеседника. — Да как же вы на нас вышли-то, шантажисты фуевы?! Ведь везде, повсеместно — защита высшего класса, европейского уровня!!!

— Давай без эмоций, Алексаныч, — одернул хозяина насторожившийся начальник СБ. — Погоди, погоди… Какой объем? Какой посредник?!

— Шантажисты? — притворно оскорбился Март, мысленно ухмыльнувшись: плевать на ваше «евро», когда за дело берется такой спец, как Док. Который с любой точки столицы при помощи лаптопа и мобильника влезет в телефонию какой угодно организации хоть с семью допусками, а также «снимет» разговор с трижды рифленного оконного стекла, пользуясь соответствующим образом подработанным стандартным вибрационным сканером! — С чего вы взяли?!

— Ну, как теперь это называется? — Сердюков потер воздух толстыми пальцами, подыскивая формулировку попристойнее, не нашел, махнул рукой в великой досаде и стал обзываться со слезой в голосе:

— «Лепилы», «кидалы», «разводяги», эмм… как вас там еще…

— Ай-я-яй! — укоризненно покачал париком Март. — Та-а-кой большой человек! А такой невоспитанный…

— Ты что-то былину свою не досказал, — встревоженно каркнул Семеныч, нехорошо побагровев. — Ты чего-то недоговорил?!

— Вы сами дослушать не захотели, — Март невинно улыбнулся жирно подведенными губами — как клоун в цирке при очередной дурацкой шутке. — Хозяин — барин…

— В каком плане? — мучительно поморщился Сердюков, не желая отвлекаться от темы. — Яснее, пожалуйста!

— А вы там удумали нас в подвал тащить — я в ваших бессовестных взглядах угадал, — напомнил Март. — Ну, понятное дело — пришлось прерваться. А былина-то, сказочка, не закончилась на этом. Дальше как раз самое интересное… Мы на чем остановились? Ах, да — договорились, значит, что противотанковой миной негодяя ухайдакают к известной матери… А саперы, как ни странно, оказались людьми неглупыми — даром что военные! Проспались, зубки почистили и пошли наводить справки — что это они за типа согласились убрать. И узнали, что тип этот — шишка будь здоров. И что они сделали, как вы думаете?

— Ё-ооо!!! — в отчаянии протянул начальник СБ, безо всякого притворства хватаясь за голову. — Ой, бля-ааа…

— Что?! — Сердюков, ворохнувшись всем телом, развернулся, ухватился руками за спинку и подался к Марту, насколько позволяли габариты фигуры. — Что они сделали?! Да говорите же, в конце концов!

— Пошли к Тонконоженко и все ему рассказали, — не стал разочаровывать слушателей Март. — Тот не дурак — органы беспокоить не стал. Дал военным по пять тысяч на брата…

— И… — еле слышно просипел Семеныч. — И?!

— И… «заказал» вас обоих очень серьезным людям, — хладнокровно закруглился Март. — А теперь давайте по-быстрому обсудим наши планы на вторую половину дня…

***

…Сентябрь, отличный солнечный денек, без малого четыре пополудни. Ближнее Подмосковье, излучина Клязьмы, сосновый бор, небольшой дачный поселок, расположившийся по обе стороны от недавно раскатанного здесь шоссе европейского качества. Поселок тоже новый: более половины усадеб пребывают в стадии отделочных работ. И люди тут строятся новые — так, по крайней мере, им хочется обзываться в официозе. «Новые русские». Но мы с вами беседуем доверительно, поэтому будем называть вещи своими именами: бандиты это. Обычные хищники новой эпохи, с большой долей легального бизнеса и своими понятиями, у которых все везде схвачено, пробито и пролоббировано.

Здесь недавно построился Вася Маленький — однокашник большого человека по фамилии Тонконоженко. Вон его дача, аккурат посередке в первом ряду у шоссе. Дачка вполне симпатичная, хотя по тутошним понятиям достаточно скромная: всего в два этажа, не считая полуподвала, в котором разместились гараж и сауна. Помимо, собственно дома, на территории просторного заасфальтированного двора, обнесенного ажурным забором из металлических прутьев с копьевидными наконечниками, имеется небольшой домик для собак, остов грядущей оранжереи и какое-то незавершенное одноэтажное строение с низкими стенами, которое с равным успехом можно приспособить как под конюшню, так и под мертвецкую.

На обочине шоссе, неподалеку от усадьбы Васи Маленького, торчит «ЗИЛ-131» с оранжевой будкой, которая украшена надписью: «Аварийная». Вчера весь день тут ковырялся бульдозер, сооружая здоровенную яму, а сегодня с утра пригнали вот эту аварийную.

В 15.40 к аварийной подъезжает серая «девятка» с незапоминающимися номерами, из которой выходят облаченные в идиотские оранжевые жилеты и монтажные каски «иксы»: Март, Рекс, Руль и Умник.

— Есть? — вопрос адресован выглянувшему из будки «слухачу» Примусу — помощнику Дока, Колоб и Замес, имитирующие возню у ямы, на прибытие товарищей не реагируют — это по плану.

— Тишина, — пожимает плечами Примус. — Пишет, вопросы задает. С полудня вообще никуда не звонит.

— Ну, продолжай, — Март смотрит на часы. — Минут двадцать мы ему дадим…

Сообщив клиентам о внезапном приступе гражданского самосознания, посетившего поутру саперов, нанятых Семенычем. Март соврал. Ложь проглотили, проявив косность мышления, обусловленную высоким положением персон. Это для Сердюкова с Семенычем Тонконоженко — звезда первой величины, предмет постоянной тревоги и вообще самый вредный в мире супостат. А маленькие вояки, которые из командировок не вылезают, помимо всем известных Лужкова, Шанцева, Кобзона и Михася, никого из столичных «больших» в упор не видят и даже не подозревают об их существовании. Поэтому они утречком, конечно, наведались к офису Сердюкова — чтобы, значит, мину поставить. А ловкий Док, что ежесуточно «висел» на офисе, этак ненавязчиво сдал саперов кому следует.

Незадачливых киллеров взяли, но препровождать в соответствующие органы не стали, а определили в надежное место с тем, чтобы поболтать по душам. А где надежное место? В офисе или в загородном доме господину Тонконоженко такую дрянь держать неловко. Вот и попросил близкого человека из «низов» оказать содействие — однокашника своего, Васю Маленького.

«Иксы» «слушали» дачу со вчерашнего утра — сначала под прикрытием экскаватора, затем подогнали ненадолго арендованную «аварийную». Нагло заехали, поставили таблички «Кабель» и принялись копать. От всех близлежащих домов поочередно прибыло по представителю: че за дела, в натуре? А вот — кабель правительственный на повреждении. Большой шум может получиться, если не починить. Ага, шума нам не надо. На три телефонных пары диспетчерской ФАПСИ Док между делом присобачил блокиратор и в течение получаса ответил семерым интересующимся абонентам: ну да, повреждение исправляем. Потом быстренько блокираторы снял — небезопасно с такой организацией долго баловаться, обидеться могут. Бандосы-дачники вполне удовлетворились придумкой, проявив все ту же косность мышления, присущую и «большим» людям. Откуда в девственном сосновом бору, вдоль месяц назад проложенного частного шоссе — правительственный кабель?!

«Слушали» только окна — личные звонки Васи Маленького никого не интересовали, а на мобильных номерах господина Тонконоженко, которому передавали результат «работы», Док и так уже «сидел» третью неделю — с начала «разработки».

Вася Маленький поначалу растопырил пальцы: всех передушим, вырежем под корень, в асфальт закатаем и так далее — по стандартной схеме. Киллеры доморощенные добровольно сотрудничать со следствием не пожелали, потому пригласили «подвязанного» у Васи «следака» — следователя какого-то там ОВД. «Следак» действовал по наработанной традиционной методике НКВД: вояк алчных немножко пытал всем, что под руку подвернется, и достаточно быстро добился результата. Как только вояки начали «колоться» по существу, Вася сразу сник и изменил линию поведения. Проще говоря, велел следаку убираться с подопытными в гараж — до этого они в бильярдной развлекались, — удалил наверх своих людей и, экстренно вызвонив Тонконоженко, сказал, что не желает иметь к этому делу никакого касательства, несмотря на их многолетнюю дружбу. Потому что, дескать, у него большущий кусок бизнеса находится как раз там, где этот злобный Сердюков имеет обыкновение пастись. Нет, пусть они себе тут развлекаются и дальше, в гараже, но ты сюда подошли парочку своих людишек — для охраны, вот тебе телефон следака: теперь все вопросы — лично к нему, в том числе и насчет дополнительного вознаграждения за конфиденциальность. И вообще, дальше — сам. Извини, большой брат…

Скурвился, в общем, Вася. «Соскочил» в самый ответственный момент, оставив однокашника наедине с проблемой…

— …Набирает, — докладывает Примус в 16.05. — Мне самому или послушаешь?

— Можно, — Март, скрывая нетерпение под напускным равнодушием, щелкает пальцами, лезет в будку с закамуфлированной под монтажное оборудование аппаратурой и надевает наушники. — Наверно, подружке звонит — надоело работать…

«Следак» теперь общается напрямую с Тонконоженко. Он имеет задание: подготовить на всякий случай «левые» материалы предварительного расследования с признательными показаниями в письменной и аудиовизуальной форме и по мере готовности доложить. Обещал закончить до четырех пополудни. Если не успеет, Марту придется оставить здесь Рекса, а самому ехать в город — на следующий этап операции. Так уж получилось, что именно сегодня работа по всем направлениям завершается в «пиковом режиме». Нет, Рекс, конечно, справится, но… почему-то хочется обязательно присутствовать самому. Марту всегда хочется присутствовать лично при проведении «острых акций», хотя это совсем и не обязательно…

— Слушаю?

— Это Трофимов.

— Да-да?

— Я в принципе закончил.

— В принципе или закончил?

— Почти готово. Мне нужен еще часик, чтобы оформить все надлежащим образом, потом я к вам…

— А вот потом ко мне уже не надо будет — я уеду. Давай завтра, с утра, со всеми документами.

— Хорошо. А с этими… что?

— Это уже не твоя забота. Ты свое отработал, получишь, как договаривались, так что… В общем — давай. Завтра я тебя жду…

Сняв наушники. Март мимоходом бросает взгляд на экран инфракрасного детектора, отстроенного на площадь в двенадцать соток, и довольно подмигивает своему отражению в матовом стекле. Вот этого звонка как раз и ждали. Сегодня общаться с дачей Васи Маленького господин Тонконоженко уже не будет, а завтра… Завтра кое для кого не наступит никогда.

— Готовность две минуты, — негромко предупреждает Март, снимая дурацкий жилет, вставляя в ухо миниатюрный наушник рации и натягивая на голову маску. — Жилетки скидывать в самый последний момент…

«Иксы» быстро и без суеты сворачиваются. Руль садится за баранку «аварийной» и запускает двигатель. Колоб и Замес в три приема приспосабливают к бамперу загодя приготовленное средней толщины бревнышко. Примус лезет на будку — свернуть антенну.

Март вновь смотрит на экран детектора. Пять жирных точек на проекции гаража — практически в куче, еще пять, с небольшим разбросом — в гостиной на первом этаже, и две точки поменьше — в собачьем домике. На даче сейчас десять человек и две собаки. Следователь с подопытными, двое охранников, присланные Тонконоженко, Вася Маленький с тремя телохранителями и его приятель — Мамука Перец. В данном случае нет нужды придумывать какие-то ребусы, дабы ввести в заблуждение тех, кто будет в последующем расследовать обстоятельства трагедии.

Задача предельно проста — стереть все на ноль. При такой постановке вопроса отпадают многие факторы риска, и это радует. Вот только собачек жаль. Хорошие такие собачки: вышколенные «немцы» — трехлетки из лучшего питомника столицы…

— Расчет, — Март производит радиоперекличку по номерам и придирчиво осматривает набившихся в будку «иксов», которые толкают друг друга локтями, скидывая жилетки. Под жилетками у всех черные спецовки с аршинными желтыми буквами «СОБР» на спине и груди. Оружие штатное: 9-миллиметровые «кедры»[16] и боевые ножи. Только у присевших возле двери Колоба и Замеса на каждом плече висит по «мухе»[17]— хлопцы основательные, им обычного вооружения всегда маловато.

— Ну и ладушки, — удовлетворенно констатирует «икс» № 1 и, включив на «рабочих» часах секундомер, командует, прижав ларингофон рации пальцем:

— Можно!

Легко взяв с места, «ЗИЛ» коротенько разгоняется по шоссе и, лихо вильнув на аллею, ведущую к даче Васи Маленького, с разбега таранит варенные из прута распашные ворота.

— Пошли! — командует Март, больно стукнувшись о переднюю стенку будки — ворота достаточно тяжелые, «ЗИЛ» на какое-то мгновение замирает на месте.

Колоб и Замес десантируются на ходу из задней двери и прямо на аллее изготавливаются для стрельбы «мухами». «ЗИЛ» мощно ревет и вновь бросается вперед, с маху проскакивая десяток метров, отделяющих въезд в усадьбу от гаражных дверей.

— Бум-м-м!!! — измочаленное о прутья бревно гулко бьет в металлические створки, продавливает двери совместно с рамой внутрь помещения — «ЗИЛ» заезжает капотом на полметра в гараж и замирает на месте.

— Пш-ш-ш-ш! Ба-бах!!! — пущенные от разломанного въезда две реактивные гранаты выносят входную дверь дома и кусок гостиной — именно там минуту назад детектор зафиксировал скопление жирных точек.

— Пш-ш-ш-ш! Ба-бах!!! — спустя семь секунд дубль — фиксация результата: еще два куска гостиной.

— Пошли, пошли, пошли!!! — командует Март, попихивая соратников в спины и прислушиваясь к отчаянным крикам, раздающимся через дыры в гостиной.

А тех и пихать не надо — и так пошли. Рекс с Умником выскакивают из будки и бегут вдоль стены к входной двери, поправляя на ходу герметично облегающие лицо очки — там сейчас пыльно, без очков ни хрена не разберешь. Спустя три секунды за ними гуськом пристраиваются отстрелявшиеся гранатометчики — Колоб и Замес. Не останавливаясь, плотной колонной вваливаются в жирный клуб рыжей пыли, развевающийся на том месте, где несколько секунд назад была входная бронированная дверь.

Из здания раздаются короткие выстрелы. Крики постепенно стихают. Снова выстрелы: кто-то, отчаянно жизнестойкий, удрал из дырявой гостиной в глубь дома. Ничего — «иксы» разберутся.

Два приглушенных шлепка доносятся от собачьего домика. Руль с Примусом, покинув кабину, расправляются с несчастными псами и разбегаются по расчету. Руль становится к воротам, прикрываясь от возможного огня из дома за металлическим столбом. Теперь его отовсюду видно: если соседи умеют читать, разберутся, кто проводит операцию, и некоторое время будут пребывать в нерешительности.

Примус пристраивается вслед за Мартом, который осторожно продвигается в полуразрушенный гараж. Его задача — страховать Директора на последнем этапе акции и подыграть, если возникнет надобность.

Охранники, отряженные господином Тонконоженко для бережения пленных киллеров, пали смертью храбрых: зачем торчали возле железных дверей в такой тревожный момент — непонятно.

Перескочив через кровавую лужу, расплывающуюся из-под обрушенных дверей во все стороны, Март неспешно приближается к прикованным к верстаку обнаженным киллерам, безобразно распухшим от пыток, и… облегчает их страдания, пустив каждому по пуле в голову.

— Ма-а-а-а-а!!! — одутловатый субъект в штатском, пытаясь заползти за ящик с инструментами, елозит ногами по ставшему враз скользким от крови полу и верещит от ужаса, неотрывно глядя на дымящийся «ствол» в руках Марта. — Маамм-м…

— Шо, майор, — испужался? — Март вешает «кедр» на плечо, стаскивает маску и, подмигнув «следаку», озабоченно смотрит на часы.

— Ой, — одутловатый спотыкается взглядом о желтые буквы на груди Марта и тихо блеет от счастья:

— Со-о-о-обр! Со-о-о…

— Тю, дурак, — а ты кого хотел? — изображает удивление Март.

— Первый — Пятому, — запрашивает от ворот Руль — Март сразу не отвечает, а щелчком тумблера переводит прием на крохотный внешний динамик, приспособленный в нагрудном кармане — специально для клиента.

— Первый — Пятому!

— На приеме!

— Соседи зашевелились, — докладывает Руль.

— Наблюдай, — Март, обращаясь к одутловатому, озабоченно бросает:

— Ну-ка, быстро собирай весь свой материал — надо драпать отсюда. Через пять минут сюда все окрестные бандюки подтянутся. Бегом!

Одутловатый суетливо подхватывается, пихает разложенные на верстаке бумаги в объемный портфель и туда же сует цифровую видеокамеру, диктофон и коробку с кассетами. Затем просовывает руку под верстак и отдирает из-под крышки еще одну тоненькую папочку, приклеенную скотчем. Ага!

— Тыщ полковник — этих в протокол? — подыгрывает Примус, тыкая «стволом» в мертвых киллеров.

— Ну, конечно, щас все бросим и всех подряд — в протокол! — с издевкой бурчит Март. — Думаю, хлопцы сгорят вместе с гаражом. А, майор?

— Да-да, конечно… Конечно… Я в принципе собрался, — бормочет одутловатый, застегивая портфель, и вдруг на миг замирает. — Это… Так вы что, сейчас меня — с собой?

— Не боись, майор, — плутовато подмигивает Март. — Разберемся. Ты ничего не забыл? Смотри — хоть одна бумажка попадет к людям Сердюкова…

— Нет-нет, тут все, — одутловатый уверенно хлопает по портфелю. — Все, до последней бумажки. Слушайте… А может, мы с вами…

— Обязательно, дорогой, — опять подмигивает Март. — Обязательно договоримся. Как только ты гонорар от Тонкого получишь — так сразу все и порешаем. Только надо будет чуток нашим слухачам отстегнуть — все-таки чуть ли не сутки тебя слушали.

— Да-да, конечно, — облегченно вздыхает одутловатый, доставая из кармана платок и промакивая вспотевший лоб. — Конечно, конечно — это не проблема…

— Первый — Пятому, — докладывает Рекс. — Мы закончили. Все по нулям.

— Спасибо, все на выход, — отвечает Март, останавливая секундомер: время «острой акции» — две минуты тридцать семь секунд. На коррумпированного мента можно потратить еще пару минут, не больше. Потом надо будет уходить — соседушки могут оправиться от шока и начать этак ненавязчиво названивать «подвязанным» в органах людишкам: и чего же это у нас тут деется, кони вы педальные? Почему мы не в курсях? Вы за что деньги получаете?!

Март вновь доверительно подмигивает одутловатому:

— Ну и, разумеется, придется делиться со всеми, кого информировал об этом деле. Знаешь, какие у нас…

— А больше никто и не знает, — беспечно качает голо-вой-одутловатый. — Об этом только я, Вася да Николай Николаич…

— Точно? — Март впивается в лицо «следака» острым взглядом. — Больше — никто?

— Конечно! — заверяет одутловатый и вдруг, словно напоровшись на стальной взгляд мнимого собровца, застывает на месте. — Подождите, подождите…

— А некогда, родной, — Март вскидывает «кедр» и давит на спусковой крючок. Одутловатый, отброшенный короткой очередью к стене, медленно сползает на пол, оставляя на свежей извести красные потеки. На лице его застывает гримаса невероятного удивления.

— Спасибо, что ты такой весь из себя конфиденциальный. Нам проще…

Глава 4.

ДИЛЕТАНТЫ. К ВОПРОСУ О «ЧАЙНИКАХ»

…В 9.45 двери конференц-зала, что располагается на втором этаже городского Законодательного собрания, распахнулись настежь и выпустили на волю томившихся на еженедельном отчетном заседании депутатов. В числе прочих конференц-зал покинул румяный симпатичный брюнет, на вид лет около сорока, рослый, статный, модно остриженный, одетый в строгий деловой костюм. В отличие от коллег, плавно растекшихся по кабинетам, брюнет решительным шагом припустил к выходу — тратить на собрание более часа в день он считал если и не преступлением против личности, то по крайней мере неоправданной роскошью.

— Алексан Николаич! Алексан Николаич!!! — помощник депутата Петя Бровкин — сокол зоркий, сын индейца, затаившийся в холле за колонной, отследил-таки стремительное перемещение шефа к выходу и на последних трех метрах перед дверьми застопорился на пути, размахивая папкой с бумагами. Отловил!

— Ну что там у тебя… — недовольно поморщился депутат, выщелкивая из кармана «Паркер». — Только очень, очень быстро! Из-за ваших никчемных бумажек реальные люди могут остаться обездоленными!

Подмахнув несколько документов, Александр Николаевич захлопнул папку, пристукнул ее к Петиной впалой груди крепким кулаком и, обогнув помощника, устремился к двери, бросив на прощание: «Давай, дерзайте, не подведите!»

— Алексан Николаич! — настырно загнусил неугомонный Петя, бросаясь вслед за шефом на улицу и чудом уворачиваясь от хлобыстнувшей с размаху окосяк массивной двери, сработанной, пожалуй, еще до печально известного штурма Эрмитажа. — Алексан…

— Уволю, вредина! — огрызнулся через плечо депутат, не замедляя победного спуска по ступеням парадной лестницы. — Как ты мне надоел!

— Кочеткова! — перспективу увольнения самонадеянный Петя всерьез не воспринимал — он являлся фактическим заместителем вечно занятого депутата по всем вопросам и вполне справедливо полагал себя незаменимым. — Ну Кочеткова же! Уже месяц наседает!

— Кочеткова… Кочеткова… — озабоченно пробормотал Александр Николаевич, останавливаясь у новенького «Opel Omega» цвета «морена» и вынимая из кармана брелок. — А что — Кочеткова?

— Да солдатская мать же! — терпеливо напомнил Петя, не смея досадовать на короткую начальственную память. — Сына в июне призвали — с энурезом, плоскостопием, дефицитом массы тела, псориазом и клаустрофобией…

— Бывают же уроды! — бесхитростно удивился депутат, пикая брелком и вставляя ключ в дверной замок.

— Ну вот — призвали, — продолжал развивать инициативу Петя, — она все военные инстанции объехала — без толку. Теперь уже месяц нас осаждает. Хочет, чтобы помогли. Грозится в Думу… в Комиссию по этике…

— Ну, пошли запрос от моего имени — куда там? Куда-нибудь пошли, в общем, — милостиво разрешил Александр Николаевич, усаживаясь за руль и принимая на затылок обязательную порцию влажных приветствий заждавшегося в салоне трехгодовалого питбуля. — Место, Макс, место! Фу, гаденыш слюнявый!!! Черт… Подпишешься сам — недосуг… Если вдруг какие проблемы — я на стройке молодежного комплекса. А если что-то на самом деле — знаешь, где найти. Все — бывай, с вашими бумажными заморочками некогда живыми людьми заняться!

И отъехал, лихо вильнув за угол — на проспект. Хватит дурью маяться, пора делом заняться! Протащившись минут пять по проспекту, депутат свернул на скоростную магистраль, разогнался, врубил на полную торчавшую первой в деке кассету «Hi-Fi» и, подергиваясь в такт бьющей по ушам системе динамического возбуждения басов, постарался быстренько отряхнуть с себя последние остатки депутатского флера. Депутатство — это декорация, завершающий штрих для полнокровного оформления реноме современного большого человека. А сам по себе он, депутат то бишь, в отчетливо представляемой сути своей — просто-напросто крутой мужик, великий комбинатор и местами даже жиголо.

Знакомьтесь, господа: сорок три года, высок, симпатичен, плечист, румян — отличный семьянин, отец двоих красавцев — студентов МГУ, депутат городского Законодательного собрания, владелец ресторана «У Жоры», ветеран афганской войны, орденоносец и просто человек со связями и крутой парень — Александр Николаевич Караваев. «Opel Omega» — рабочая машина, на приемы и в приличные места господин Караваев выезжает на белом «Мерседесе» с водителем. Все имущество и финансы зарегистрированы на жену, детей и родственников — сам депутат имеет в собственности лишь дачу в Домодедове да подержанные «Жигули» девятой модели. Однако не спешите набирать телефон доверия налоговой полиции: во-первых, они тут ничего сделать не смогут, поскольку все везде давно проконсультировано, «пробито», «заточено» в соответствии с приятными для имущих товарищей прорехами нашего ловко скроенного законодательства; во-вторых, сей румяный тип нам очень даже пригодится — без него в этой истории все получилось бы совсем иначе.

В настоящий момент стряхнувший с себя остатки депутатского флера Александр Николаевич катит на тайную и совершенно секретную встречу с уголовным авторитетом Кротом. На «стрелку» то бишь. Занятно, не правда ли? Депутат — на «стрелку». Ах, да! Депутат остался в здании Законодательного собрания, а на «стрелку» катит просто крутой парень. Заводной музон, в «бардачке» — «ствол» зарегистрированный, на заднем сиденье — живое оружие — питбуль Макс, да и сам по себе господин Караваев — ветеран-орденоносец, крепыш и резкий мужик, прошедший тюремные университеты, кого хочешь голыми руками задавит. И не надо судить предвзято — если слушает «Hi-Fi» в таком возрасте, значит, поверхностный и недалекий тип! Просто Александр Николаевич в музыке — дуб дубом, ему глубоко по тулумбасу, что слушать — лишь бы динамики радостно выбивали ритм да заводной музон стучал в виски, дополнительно взвинчивая эмоции. Можно быть тугоухим и ничего не смыслить в музыке, зато хорошо разбираться во многих других вещах, которые недоступны тонким ценителям Шнитке и Прокофьева.

— Я вас всех в гробу видал, поцы чмошные, ублюдки стремные!!! — воодушевленный быстрой ездой, хайфаем и прочими аксессуарами своей крутой сущности, азартно вскричал Александр Николаевич, растопырив пальцы. Он как-то по любопытству пару раз побывал у психоаналитика и хорошо запомнил две вещи: 1) человек есть то, что он о себе думает и что внушает себе сам о себе; 2) периодически, когда никто не слышит, можно покричать под ритмичную музыку, стряхивая вредные эмоции и заряжаясь полезными — причем если частенько кричать что-то конкретное и целенаправленное, то это прочно внедряется в подсознание и становится как бы вторым «я». А раз так, то вот:

— Я, я самый лучший! Самый красивый и головастый, бля-а-а!!! Самый главный, бля-а-а! В городе новый хозяин, ублюдки! Срать на вас на всех — с колокольни!!!

— Ар-рр! — поддакнул с заднего сиденья Макс.

— Ма-а-ая красивая Максютка! — мгновенно сменил тон Караваев — Макса любил больше, чем жену и сынов вульгарных, постоянно алчущих папиных денег, больше, чем секретаршу Ирочку с ногами и бюстом — эта глупенькая кобылка тоже деньги любит, а на «ствол» за шефа никогда не бросится. А Макс беззаветно бросался — на тренировке, по крайней мере…

Крот, хитрован, приглашал подъехать к нему в баню — поболтать запросто. Ага, все бросил и помчался прямо в логово… Ну уж нет! Людное место, машины — борт в борт, быстрая деловая беседа — и разбежались. Что значит — просто подъехать?

— Не могу — дела, — важно заявил Александр Николаевич в трубку. — А где-то от десяти до половины одиннадцатого буду проезжать мимо сквера моряков-балтийцев — жди меня там. Уделю пару минут…

Проскочив мимо вышеозначенного сквера, Караваев не поленился съехать с автострады и дать километровый круг на малой скорости, внимательно обозревая окрестности, и припарковался не прямо у сквера, а несколько поодаль. Глянул на часы и, не обнаружив Крота, неодобрительно покачал головой. Куда катимся? Если авторитеты не считают нужным соблюдать пунктуальность, то что говорить об остальных, не столь ответственных товарищах — депутатах, например? Этак недолго и до всеобщего хаоса и-анархии!

Дабы время даром не терять, Александр Николаевич выгулял Макса, с азартом вертя башкой по сторонам в поисках какой-нибудь приблудной кошки. Увы, кошкой даже и не пахло: машины в обе стороны мчат, никакой еды нет, скверик чахлый — даже воробьи на монументе отсутствуют. Заскучал наш крутой парень — когда кошка есть, гулять гораздо интереснее. Макс — известный кошкодав, ему их только подавай. У себя во дворе перевел всех усатых-полосатых и в двух соседних кварталах поработал на славу. Котовладельцы, правда, страшно недовольны, но это не беда: приличные люди своих сиамских либо персидских выгуливают на цепочке либо вообще на улицу не пускают. А те, что гуляют самостоятельно, принадлежат плебсу, быдлу серому. Ропот быдла серого Александра Николаевича не волновал вовсе — ни как депутата, ни как тем более крутого парня.

Прогуляв Макса, Александр Николаевич уселся в салон, выпил соку из банки, сделал потише хайфайские басы, расслабился и заскучал. Надоело ему работать крутым парнем. Для этого кураж особый нужен, сочетание эмоционального состояния и мимолетной остроты текущего момента. Долго играть в крутого не получается — любая здоровая организма изнашивается. Сладко зевнул Караваев, потрепал Макса по загривку, уселся поудобнее в кресле и… задремал.

Да, дорогие мои, Александр Николаевич принадлежит к той многочисленной категории мужчин, что не довольствуются своим сиюминутным реальным положением, а непрерывно во что-то играют. В Большого, Всезнающего, Всем подряд Нужного и Необходимого, Значимого, Крутого, Бесстрашного, Загадочного и так далее. Большие игруны по жизни — возраст тут совершенно ни при чем. Посмотрите вокруг — в своем окружении, если внимательнее приглядеться, вы с удивлением обнаружите если не половину, то по крайней мере четверть таких хронических игрунов. Это, в общем-то, не беда. Это своеобразная форма защиты своего несамодостаточного, несостоятельного «я» от завышенных требований постоянно куда-то спешащего века. Другой вопрос, что некоторые так заигрываются, что подчас не замечают разницы между истинной сущностью явлений общественного порядка и игровым полем, зыбкие границы которого они очертили для себя по собственному произволу. Ах, какие же это бывают трагедии, как для самого игруна, так и для его окружающих! Он всю жизнь играл в прекрасного принца и умницу, а злые приземленные людишки в один, далеко не самый прекрасный, момент грубо схватили его за шиворот, пару раз макнули ликом в дерьмо и рявкнули в ухо: «Хватит играть, недоносок! Делом займись наконец…»

В отличие от многих других игрунов. Караваев имел большое, может быть, даже спасительное преимущество: он с возрастом стал понимать, что играет. Возможно, именно поэтому ему удалось кое-чего в этой жизни добиться, удержаться от необдуманных шагов и сохранить некоторые позиции там, где другие примерно при равных с ним условиях все потеряли.

— Крысы тыловые! Мы там кишки на камни наматывали, а они здесь жировали! Шпаки ублюдочные… — вот так иногда мог высказаться Александр Николаевич как ветеран-афганец… но только в определенном кругу и при наличии отсутствия ветеранов настоящих. Дело в том, что «ветеран» в свое время окончил тыловое училище и целых полгода по протекции сильных родителей состоял каким-то там четвертым замом начпрода при штабе армии в Кабуле. Ночами он слышал, как где-то за городом стреляют, несколько раз наблюдал погрузку транспортировочных ящиков с «двухсотыми» в «Илы», а орден вообще заработал нечаянно. Единственный раз, когда начпрод взял Сашу-лейтенанта в инспекционную поездку, тот, будучи в маловменяемом состоянии по случаю очередной, неумолимо надвигающейся годовщины, на какой-то заставе в ночное время прошел мимо сортира и присел на сигнальную мину. Мина сработала. А торчала она как раз на потенциально удобном для нападения направлении. Учинилась изрядная стрельботня, удачливого лейтенанта не убили. Однако раненую жопу и полторы тысячи боеприпасов нужно было на что-то списывать, и, как всегда в таких случаях делается, состряпали боевое донесение по поводу нападения злобных «духов» числом до взвода, которых всех подряд рассеяли благодаря несгибаемому мужеству геройского тыловика, прикрывшего каким-то там местом амбразуру или что-то в этом роде. Дали орден Красной Звезды, отправили в Союз лечить это. Это лечилось крайне долго, перспектива к ремиссии отсутствовала, и потому комиссовали.

По молодости Саша разок угодил в неприятную историю — на день ВДВ, обуянный лучшими чувствами, натянул голубой берет и пошел в парк Горького. Первый попавшийся ветеран задал нашему игруну несколько приличествующих случаю вопросов. Саша — недаром спецназу полгода тушенку выдавал! — на три вопроса ответил вроде бы правильно, а на четвертом попался. После этого наш красавчик с беретом под мышкой долго бегал по кустам в поисках выхода из парка…

«Тюремные университеты» крутого парня Караваева состояли в трехнедельной отсидке в следственном изоляторе № 4, куда он по молодости лет угодил по обвинению в нарушении правил торговли совместно с компаньоном Жорой. Сидели они вполне комфортабельно, благодаря вмешательству влиятельных родственников вышли быстро, дело закрыли за отсутствием состава, и нигде этот пунктик отражен не был. Тем не менее при случае Александр Николаевич не упускал возможности козырнуть знанием жаргона, обычаев соответствующего круга и всегда давал понять, что он в этом плане тоже не лыком шит. «Университеты», кстати, чувствительно отозвались в печенке, когда насущно встал вопрос насчет избрания депутатом — несмотря на то что нигде это зарегистрировано не было, как всегда, нашлись доброжелатели, которые откопали этот пунктик в биографии кандидата и злобно им размахивали в пиарский период — пока все те же родственники кому надо не шепнули и крикунам не позатыкали пасти.

А с уголовным авторитетом Кротом Александр Николаевич учился в одном классе ДЮСШ. Николай Валентинович Кротов, отсидевший в свое время полтора года за мошенничество и в настоящее время являющийся владельцем сауны «Чудо», что на Фрунзенской набережной, несомненно, имел обширные знакомства в среднем уровне криминалитета, представители которого являлись постоянными клиентами его заведения, но авторитетом в привычном понятии, усвоенном нашим обществом, был, пожалуй, только в рассказах своего одноклассника.

— Один из моих корешей-авторитетов может решить эту проблему прям бегом, — бывало говаривал Александр Николаевич. — Я звякну, он перетрет с кем надо…

Да, дорогие мои, — вот так обстоят дела. Крот-одноклассник является для нашего игруна одним из близких людей и обязан Караваеву по горло — тот благодаря своим связям без труда решил ряд административных вопросов по существованию сауны. Кроме того. Крот периодически приглашает одноклассника к себе, они подолгу сплетничают и совместно занимаются некими мелкими шалостями — только уже не с одноклассницами, а на порядок младше. Так что «стрелка» — это флер, сами понимаете. Мог бы между делом подскочить в баню и пообщаться. Заодно бы и попарился — до 18.00 в заведении у Крота очень даже уютно, малолюдно, по-домашнему, а недавно оборудованная в комплекте к двум «финкам» русская парная — просто что-то невообразимое…

— Тук-тук! Кто там? Сто грамм! Заходи! — Караваев всхрапнул и протер глаза. Снаружи стоял Крот с бутылкой «Арарата» в руке и выбивал дробь по стеклу. Макс, с Кротом хорошо знакомый, но хронически никому не доверяющий, нейтрально подрыкивал, выражая готовность вцепиться в глотку или поиграть с визитером — как прикажет хозяин.

— Фу, Макс, — свой, — прокашлявшись, распорядился Александр Николаевич, зыркнул в сторону кротовьей «Мазды» — пустая и с ходу напустился на одноклассника:

— Ты где шляешься, друг ситный? Я тебе во сколько сказал встречать?

— Пожарника принесло. Пришлось разбавлять с утра пораньше — только отделался, — подсевший Крот наполнил салон своим рабочим ароматом: помесь свежего шашлыка, духмяной зелени азербайджанской, вчера употребленного и свежевыпитого коньяка, дубовых и березовых веников — в общем, приятным сердцу и печени каждого мужчины сочетанием праздничных запахов, сулящих ударный отдых в хорошей компании. Выглядел Крот соответственно своему профилю: такой же рослый и крепкий, как Караваев — недаром в волейбольном классе страдали в свое время, — благообразное и умиротворенное выражение лица, взгляд как у Будды — постоянно отсутствующий, словно бы пребывающий в вечных истинах вселенского масштаба, плюс многозначительная вроде бы молчаливость, сдержанность величавая… Короче говоря, непросвещенные долгое время пребывают в состоянии приятного заблуждения по поводу интеллектуальных способностей и дьявольской проницательности саунодержателя. Просвещенные — таковых немного — знают, что Коля Валентинович — тихий алкоголик, мечтатель и имеет такое взглядовыражение, когда пребывает в состоянии кондиции. А в этом состоянии он в последнее время пребывает все дольше, хотя героически пытается бороться…

Как только Крот сел, Александр Николаевич наметанным взглядом сразу определил, что настроение у мужика отнюдь не праздничное — и не пожарник тому причина.

— Коньяк не буду, — упредил очередное движение старого приятеля Караваев. — За рулем. А ты же борешься — зачем бутылку с собой таскаешь?

— Тебе-то бояться… — туманно улыбнулся Крот, повторяя попытку скрутить пробку.

— Не гаишников боюсь — жить хочу, — сурово заявил Александр Николаевич, отбирая бутылку и укладывая ее в «бардачок». — Докладывай!

— Ага, — Крот попытался сосредоточиться. — Вчера у меня был господин Тонконоженко. Фамилия известна?

— Спрашиваешь! — возмущенно фыркнул Караваев. — Ну ничего же себе — заявочки! Где твоя парнушка, а где — Тонконоженко… И каким же ветром его на тебя вынесло?!

— Да все тем же, — Крот покосился на «бардачок» — сосредоточение протекало в трудных условиях. — Как-то Вася Маленький[18] завез его по большой пьяни — с телухами попариться. Они с Васей однокашники, что ли… С тех пор уже сам — регулярно. Нравится. Большой любитель этого дела. Заранее заказывает, чтобы никого не было. А что? У меня безопасно. Конфиденциальность гарантируется…

— А за девчат Вася платит? — навострил уши Александр Николаевич — большой любитель всяких скабрезных секретов!

— Какой там, — махнул рукой Крот. — Девчатами его Зураб балует. Регулярно.

— Слушай — так ведь такие вещи просто так не делаются, — озаботился Караваев. — Он Зурабу какие-нибудь вопросы решал? Они встречались?

— Не знаю, — пожал плечами Крот. — У меня не встречались. У меня он пару раз с Калиной-старшим встречался. Получилось как-то ненароком — Калина на полчаса раньше приехал — тот как раз телух уже выпроваживал. А может, и не случайно — кто знает.

— Записал что-нибудь? — с надеждой уточнил Александр Николаевич — Калина и Зураб — одна компания, тут все просматривается.

— Откуда? — Крот повел плечами и насильственно отвел взгляд от «бардачка». — Там у меня звук почему-то не получается — только изображение.

— Ну что тебе сказать, Колян, — опечалился Караваев. — Ну… мудак ты, другого слова для тебя нету! Чего ж ты мне про всякую шлаедрень — как часы, а про таких людей — ни хрена?

— А ты не спрашивал про Тонконоженко, — резонно заметил Крот, переставая сосредотачиваться и ловко доставая бутылку из «бардачка». — По пятьдесят?

— Пей в одно рыло, деятель, — желчно буркнул Александр Николаевич. — Не спрашивал… Не думал просто, что в твоей вошегонялке могут такие люди околачиваться… Может, у тебя еще кто из этой когорты бывает?

— С ним несколько раз были какие-то большие, — Крот с удовольствием всосал прямо из горла три добрых глотка, крякнул и слегка поморщился. — Вроде по телику видал. Но я так особенно не присматривался.

— Ясно, друг ситный… А вчера, значит, господин Тонконоженко с компанией опять у тебя зависал до полуночи…

— Нет, как раз вчера приехал один, — опроверг Крот. — Где-то после полудня сразу. Ага…

— Ну-ну, не томи, — подбодрил Караваев, заинтригованно потирая ладони.

— В общем… Сказал, что дело у него ко мне, — Крот всосал еще глоток и деликатно икнул, прикрыв рот ладонью. — Извиняюсь… Сказал, что у него проблема. В общем, нужно свести его с очень серьезными людьми. Которые могут решить серьезную проблему. И чтобы, значит, ни он этих людей не знал, ни они его — чтобы никак они не соприкасались. А еще лучше — из другого города. Из Питера, например. Вот…

. — Стоп, стоп… — Александр Николаевич не поверил своим ушам — вот это новости с утра!.. — Ты это… погоди, не гони… Ты ничего не выдумываешь? Ты вчера выпил сколько?

— Я вчера был в норме, — засмущался Крот. — Делать мне больше нечего — выдумывать!

— Ох ты, е-мое! — Караваев даже языком поцокал от возбуждения — вот это секретище обломился! — Ну ты даешь, друг ситный! Ну-ну — дальше?

— Дальше… — Крот неуютно поежился и опустил голову. — А я, значит… Даже и не знаю, кто за язык дернул! Сказал, значит: люди — не проблема, Николай Николаич! Гхм… Говорю — вы мне скажите, что за дело у вас, а я подумаю…

— Ой-е-е! — тихо прошептал Александр Николаевич. — Ты сдурел, Колян? Совсем мозги пропил?

— Так получилось… — Крот машинально поднес горлышко ко рту, несколько секунд изображал монумент жертвам алкоголя, затем справился, закрутил пробку и решительно тиснул бутылку в «бардачок». — Вот так сделаем… Гхм… В общем, сказал я — куда деться. Сам понимаешь — слово не воробей… А он — Тонкий, в смысле — на меня так внимательно посмотрел, как-то облегченно вздохнул и говорит: «Значит, я по адресу обратился…»

— Это он на твою идиотскую невозмутимость купился, — сокрушенно посетовал Караваев. — Он же тебя не знает! Не знает, что ты тормоз и лентяй по жизни! Вот это ты попал, Колян!

— В общем, я уже и сам догнал, что базар попутал, — от огорчения Крот — интеллигентный, в общем-то, парнища — непроизвольно перешел на лексику своих постоянных клиентов. — Но он уже понес… сказал, короче, что ему нужно упаковать одного очень серьезного человека. До того серьезного, что лучше об этом говорить, только хорошенько подумав…

— Кого? — осторожно выдохнул Караваев, боясь услышать ответ. — Имя.

— Не сказал. Что ж он, совсем дурак, что ли?! — махнул рукой Крот. — Но — очень серьезного. Вот это сказал.

— Фу-у-у!!! — с искренним облечением выдохнул Александр Николаевич. — Если в его понятии этот тип — очень серьезный, кто ж это… Вот черт, а! Час от часу не легче! У них там что — свет клином сошелся на твоей вошегонял-ке? Такие люди… такие проблемы… в таком месте решать!

— Ага… — безропотно согласился Крот. — Так получилось… Вот… Ну, я сказал — хорошо, я подумаю. Подъезжайте завтра в шесть вечера.

— Почему — в шесть? — насторожился Караваев. — У тебя там что — в шесть?

— Да ничего у меня там. Просто так… — пожал плечами Крот. — Там у меня график висит. Я глянул — сегодня с утра пятый ЖЭК в две смены парится, потом до 19.00 — «окно», никто не заказывал… Ну подумал: до шести — рановато для делового человека, обед там, рабочий день, то да се… Ну и сказал — к шести.

— И что он? — уточнил Караваев.

— Ничего — уехал, — Крот с сожалением щелкнул ногтем по «бардачку». — Сказал, что непременно будет.

— А ты слабину не дал, случаем? — живо заинтересовался Александр Николаевич. — Как он тебе показался?

— Чего не дал? — Крот обеспокоенно захлопал длиннющими ресницами. — Это в каком плане?

— Ну, там — глазами бегать, горло прочищать без надобности, руками сучить — неуверенность показывать, в общем, — пояснил Караваев. — Он как уехал — озабоченный?

— Нет, такого не было, — Крот приосанился. — Я держался как обычно — ты меня знаешь. А уехал он нормально. Как бы… обнадеженный, что ли. Ну, если и не довольный, то не разочарованный…

— Так… — Караваев прочистил горло без надобности, посучил руками слегка и плутовато подмигнул однокласснику. — Ну а у тебя есть на примете люди, что могут такими делами заняться?

— Бакан-старший, — не задумываясь, сдал главного претендента Крот. — Из тех, кого лично знаю, на такие расклады он больше всех тянет. У него ж «красная бригада» — ты в курсе…

Караваев покачал головой. Он был не то чтобы в курсе, но краем уха слыхал — из ресторанных разговоров, — что крепкая бригада братьев Бакановых состоит в основном из бывших спецназовцев, ментов и вообще личностей военизированных, которые в официозе охраняют четыре автостоянки и автосервис, принадлежащие их боссу. С Баканом-старшим Александр Николаевич знаком не был — много чести для какого-то бригадира! — но издалека показывали знающие люди. За руку «красную бригаду» никто не ловил, но поговаривали, что отличается она особой жестокостью и причастна самым прямым образом к некоторым леденящим душу ликвидам последних двух лет. В общем, нехорошие люди — свяжешься с такими, семь раз потом обжалеешься!

— Так… — раздумчиво протянул Караваев. — Так… Повезло тебе, Колян. Повезло, что ко мне сразу обратился. Это, считай, что ты свой смертный приговор взял, прочитал его вдоль и поперек, а в конце засомневался — подписывать или нет? Вот так. Если бы ты сразу Бакану звякнул…

— Так это… — Крот виновато шмыгнул носом и отвернулся. — Я звякнул Бакану…

— Ты… не шутишь? — Александр Николаевич от неожиданности вдруг осип. — Ты… гхм-кхм — черт! — ты ничего не путаешь?

— Да какие тут могут быть шутки! — Крот, казалось, готов был расплакаться. — Сразу, как уехал Тонкий, так и позвонил…

— Ага… Ага… — Караваев принялся лихорадочно соображать. — Так… Так… Ну, Колян, — все. Ты покойник. Допрыгался, алкаш фуев! Но ты же ведь и меня подставил! На хрена ты мне все это рассказал, забулдыга?! Тебе одному на тот свет что — скучно?

— Никто ж не знает, что я тебе все рассказал, — Крот недоуменно пожал плечами — похоже, парень даже и предположить не мог, что, посвящая приятеля в такие вот секреты, подвергает его опасности. — Ты-то тут при каких делах?

— Да при таких! — взвился Караваев. — Ну не болван ли, а?! Нет, вы посмотрите на него! Если тебя правильно будут пытать, ты родную маму заложишь, не то что одноклассника какого-то там вшивого!

— Не думаю, что до этого дойдет, — неуверенно буркнул Крот. — Я, в общем-то, только посредник. Свел людей — а дальше не мои проблемы.

— Я не знаю, как воспитан этот твой Бакан, но… — Александр Николаевич вдруг осекся — поймал за хвост невесть откуда возникшую авантюрную идейку и, боясь спугнуть незваную гостью, сосредоточенно нахмурился. — Ага… Ага… Та-ак…

— Чего — Бакан? — осторожно напомнил Крот. — В смысле — воспитан?

— Ага… Бакан, — Караваев встрепенулся — идея требовала серьезного осмысления в более комфортной обстановке. Пока вырисовывались только контуры — детали виделись расплывчато. — Бакан… А, ну да. Я бы, например, первым делом поинтересовался у Тонконоженко — а сколько знает наш посредник? А знаешь ты уже так много, что можно сразу, по окончании переговоров, топить в канале. А перед этим хорошенько попытать — не сболтнул ли кому…

— И что — ничего нельзя сделать? — совсем пригорюнился Крот. — У тебя ж такие связи… такие люди…

— Посиди-ка — мне с минуту поразмышлять надо, — Александр Николаевич решительно покинул салон и направился в глубь сквера. — В одиночестве…

Крот, как заводной робот, тотчас же вышел из машины и потянулся следом.

— Ну не дурак ли? — возмутился Караваев. — Я же русским языком сказал — в одиночестве! Чего прилип?

— Там Макс, — пожаловался Крот. — Ты вышел, а он сразу смотрит так нехорошо…

— Ну так рядом с машиной постой! — воскликнул Александр Николаевич. — С Максом он боится! С киллерами-злодеями, которые опаснее десяти Максов, он, значит, спокойно ручкается, какие-то разговоры ведет! — А тут — собачонку испужался…

Побродив минут пять вокруг каменных мужиков в бескозырках, Караваев вернулся к машине.

— У тебя видеокамера где? — без обиняков спросил он Крота.

— В котельной, — Крот смущенно потупился. — А что?

— А котельная где?

— Не понял? — лицо Крота поглупело на порядок. — В смысле — где? В бане, конечно. Где же ей быть еще?!

— Ты дурака не валяй, — досадливо нахмурился Караваев. — Я у тебя сколько раз бывал — ни разу твоей котельной не видел. Потому и спрашиваю. Ну-ка, опиши расположение.

— Возле сортира дверь видел?

— Ну.

— Там подсобка. В подсобке еще одна дверь — вот она ведет в котельную.

— Понял. Как снимаешь?

— А в гостиной панно мозаичное видел?

— Ну.

— А кусок этого панно как раз выходит в кочегарку. Котельную, в смысле. Снаружи три лепестка зеркальные, а изнутри как раз просматривается. Там стоит прозрачный стеклоблок, чтобы лучше было видно. Ну и…

— Ясно, — нетерпеливо оборвал Караваев. — Другая дверь там есть?

— В смысле — запасной выход? — проявил сообразительность Крот. — Вообще-то есть — по технике пожарной безопасности положено. Но мы им не пользуемся, дверь с улицы решеткой заварена.

— Это не проблема, — отмахнулся Александр Николаевич. — Дверь выходит прямо на Ворошилова?

— Не совсем. С той стороны жилой двор — «колодец». Дом-то наш — жилой. Это мы первый этаж…

— Да все понял, не продолжай! Ну, пусть — это не помешает, — Караваев упер палец в грудь Крота и задал актуальный вопрос:

— А вообще, между нами… жить-то хочешь?

— Ну так… Пфф… Ну а чего ж я к тебе обратился-то? — Крот даже несколько подрастерялся — вопрос показался ему очень странным.

— Тогда слушай меня внимательно и мотай на ус… У тебя когда этот ЖЭУ номер пять отпарится?

— В час должны закончить. Потом окно — до семи…

— Помню, — Караваев принялся загибать пальцы. — Смотри: Валера-банщик, два массажиста, Света в баре, повар Константиныч… Всех назвал?

— Еще оператор котельной, — подсказал Крот. — Их двое — двухсменная круглосуточная вахта.

— Почему — круглосуточная? — удивился Александр Николаевич. — Зачем там оператор вообще? Тебе что — деньги девать некуда?

— Так у меня, бывает, частенько ночь напролет гудят, — начал оправдываться Крот. — Надо постоянно за температурой следить. Утром, бывает, начинают в девять — вон, как пятый ЖЭК сегодня. Это надо часов в пять утра включать. А потом русская парная — на бойлере. Там, если не углядеть — моментально рванет!

— Ладно — дело твое, — Караваев неодобрительно покачал головой — он такой подход не одобрял. Ну как же это можно сочетать? Жрать, бухать и париться на всю катушку, да не час-два, а ночь напролет. Это какая же нагрузка на организм! Баня для того и нужна, чтобы как следует почиститься, душой отмякнуть, энергией зарядиться. Пить водку и жрать нужно в ресторане, на природе и, вообще, в специально отведенных для этого местах.

— Значит, так… Как только ЖЭУ уберутся, отпустишь весь персонал по домам. Скажешь — все, до завтра клиентов не будет. Понятно?

— Понятно, — Крот почесал затылок. — А… а клиенты же будут! С семи вечера до часу ночи — расписано же!

— Не знаю — это твои проблемы! — отрезал Александр Николаевич. — Звони клиентам, ври что-нибудь — бойлер у тебя взорвался или сгорело чего-то. А хочешь — сам обслуживай своих клиентов по всем статьям. Но после часа дня в твоей бане быть никого не должно. Ты меня понял?

— А что будет-то? — не на шутку заинтересовался Крот.

— Я к тебе людей пришлю, — не стал томить Караваев. — Целую бригаду. Плотников-электронщиков. Электронщики установят систему прослушивания и видеосъемки, как в лучших студиях страны. Плотники замуруют дверь в подсобке так, словно ее вообще там не было, а ту дверь, что на Ворошилова, — размуруют и в порядок приведут…

— Ну ни хрена себе! — выразил сомнение Крот. — Это что ж — каждый раз, как в котельную попасть, надо будет через три дома обегать?

— Жить хочешь? — некорректно напомнил Караваев.

— Хочу, — не стал геройствовать Крот. — Только непонятно что-то мне…

— Тогда делай все, как я сказал, — посоветовал Александр Николаевич. — Позже все поймешь…

На место предстоящих переговоров Караваев подъехал к 16.30. Придирчиво осмотрел подсобку, недовольно наморщил нос — красили нитро поверх свежего цемента, остался устойчивый запах. Однако задачу выполнили — намеки на дверь отсутствовали начисто.

— Проветри здесь хорошенько, — распорядился Александр Николаевич, отпуская мастеров. — Лучше вентилятор притащи. Потом к этой стенке поставишь ведра и пылесос.

— И что теперь — так все время будет? — удрученно поинтересовался Крот.

— А завтра с утра еще и входную дверь замуруют, — пообещал Александр Николаевич, но, не заметив понимания, счел нужным объясниться:

— Шутка. Через часок после того, как разъедутся, я подошлю мужиков, они все восстановят в первоначальном виде. Ладно, ты оставайся, а я прогуляюсь — посмотрю, чего там Витя насочинял…

Витя — замначальника ресторанной СБ по техчасти — ожидал в котельной. Он с полчаса назад закончил монтаж оборудования и теперь нетерпеливо перемещался между бойлером и щитовой в ожидании хозяина — желал побыстрее «отстреляться» с тем, чтобы успеть на футбольный матч.

— Монитор, пульт управления, видеомагнитофон, два звукозаписывающих устройства, — едва Караваев переступил порог, Витя с ходу приступил к инструктажу. — Монитор разделен на три части — три камеры. Можно избирательно включать и выключать их, регулировать резкость изображения и разрешение — вот реостаты трансфокаторов, пронумерованы в соответствии с позициями камер. Это регулировка поворотных устройств — не работает, камеры установлены статично. Но все, что надо, — в фокусе. Магнитофоны снабжены системой автоактивации — как только кто-то заговорит в помещении, включается запись. Все отлажено, вам остается только включить вот этот тумблерок. Оп-п! Включили. Пошла видеозапись. Оп-п! Выключили. Перемотали, стерли. Готово. Источник бесперебойного питания брать не стал — вы сказали, что работы всего на полчаса-час, а в этом районе отключение энергии на ближайшую пятилетку не планируется. Все, Александр Николаевич, тут и ребенок управится. Я могу идти?

— После матча — сюда, — строго напомнил Караваев — он любил волейбол, к футболу был глубоко равнодушен и потому не разделял нетерпение молодого «электронщика». — Все демонтируешь, отвезешь обратно. Ни одной детальки чтоб не забыл. О режиме молчания напоминать?

— Да что вы, Александр Николаевич! — возмутился Витя, лихорадочно упихивая инструменты в сумку. — Я что — первый год у вас работаю?! Обижаете…

Проводив Витю, Александр Николаевич быстро освоился с аппаратурой и прогулялся в баню — на предмет психореабилитации впавшего в нездоровую задумчивость Крота.

— Ты поувереннее, посолиднее, Колян. Чего скис? Сразу на месте валить тебя не будут — это я тебе гарантирую. Этот Бакан не дурак — прежде подумает сто раз.

— А вдруг — сразу, — выдвинул предположение Крот. — Мало ли что в жизни случается? Знаешь, у меня утром какой-то другой настрой был. А чем ближе к шести… Слушай, у меня такое желание — хочется все бросить и свалить куда-нибудь подальше.

— Ну что тут поделаешь, — Караваев развел руками. — За слова отвечать надо. Думать нужно было, прежде чем языком трепать. Теперь-то чего уж… Но ты шибко не расстраивайся — я с тобой.

— Ты за стенкой сидеть будешь и видео смотреть, — позавидовал Крот. — А я — тут…

— Я тебя со всех сторон обеспечил, — успокоил Александр Николаевич. — Так что можешь чувствовать себя под глубоким прикрытием. Если вдруг ситуация осложнится прямо во время встречи — главное, не теряй присутствия духа. Сразу заявляй, что вас смотрят и пишут руоповцы, а возле бани сидит в засаде взвод СОБРа. И ни хрена он тебе не сделает — зассыт.

— Думаешь? — Крот озабоченно почесал затылок. — Зассыт… Бакан вообще-то не из пугливых. Ничего не боится. А если поймет, что попал, может под горячую руку всех положить, кто там будет.

— Он, может, и не трус, но не полный же идиот! — уверенно сказал Караваев. — Я тебе гарантирую — встреча пройдет как по писаному. А после мы тебя на недельку упрячем в надежное местечко — пока все не кончится. Можешь расслабиться — если за дело взялся я, все будет на высшем уровне! Держи хвост пистолетом. Договорились?

— Я постараюсь, — Крот легонько этак приободрился и даже нашел силы пошутить:

— Если меня завалят, ты там в котельной не плачь. Мужиком держись…

В котельной Александр Николаевич обосновался с максимально доступным комфортом. Уселся у оборудованного под смотровое оконце стеклоблока — того самого, что с другой стороны выходил тремя зеркальными лепестками мозаичного панно в гостиную, — плеснул в фужер позаимствованного из кротовьего бара коньяку, закурил «Парламент» и принялся неспешно перебирать детали сработанного в аварийном темпе плана.

План, в общем-то, к разряду ненадежных или авантюрных отнести было нельзя, несмотря на скоропалительность его принятия. Все случилось так быстро, что времени на взвешенные размышления не оставалось — нужно было немедленно принимать решение: брать или не брать. В. студенческой юности Александру Николаевичу довелось как-то проводить отпуск в большой компании «черных следопытов», ковыряющихся на полях давних сражений, и теперь он обнаружил неожиданное сходство ситуаций. Заступ глухо стукнул о металл, отозвавшийся многообещающей пустотелостью — вот оно! А радоваться рано… пока коллеги, копошащиеся вокруг, не обратили внимание на твою неожиданную находку, нужно экстренно принять решение — копать дальше или завешить аккуратненько и сделать вид, что ничего не нашел. Вешку поставить, конечно, благоразумнее: потом, когда все перейдут на другой участок, можно будет вернуться и выкопать свою находку неторопливо, обстоятельно, со всеми необходимыми мерами предосторожности. Но коллеги не дураки — сами такие, а у большинства опыта в десять раз больше, потому как не первое лето проводят таким вот образом. Метку наверняка быстро обнаружат, раскопают без тебя или, того пуще, поменяют твою вешку на свою — поди потом докажи. Поэтому приходится копать сразу и быстро, поскольку основной принцип «черных следопытов» — кто нашел, тот и хозяин. А на полях давних сражений не обязательно только офицерские сундуки и забытые сейфы водятся. Некоторые, достаточно хорошо сохранившиеся находки, не будучи осторожно извлеченными, разносят любопытных землекопов и их ближайшее окружение в клочья. Статистика по этому пункту — просто удручающая…

Караваев, несмотря на наигранную крутизну, человек по жизни очень осмотрительный, отпил глоток коньяка и искренне поздравил себя с необычайной для него смелостью. Чтобы принять такое решение с ходу, без подготовки, нужно быть действительно отчаянным рубакой — и, потом, он отчего-то почувствовал там, в сквере, что заступ его лопаты стукнул именно о проржавевшую крышку офицерского сундука, набитого трофейным золотом. Это проявление было сугубо интуитивного свойства, никаких рациональных аргументов не имело, но Александр Николаевич почему-то вдруг доверился ему целиком и решил сигануть со своего уютного бережка в опасно звенящий струями подводных течений водоворот интриги. Ощутил вдруг наш игрун, что это именно тот самый шанс, который выпадает если и не один раз в жизни, но настолько нечасто, что многие его просто не дожидаются…

Караваев сделал еще глоток коньяка, аппетитно затянулся сигаретой и, достав из кармана блокнот с ручкой, нарисовал на задней страничке почти правильную окружность. По центру вписал треугольник, вокруг аккуратно расположил три кружка. Затем пририсовал внизу, под окружностью, еще один треугольник и после недолгих размышлений перечеркнул его жирным крестом.

— Сам виноват, — буркнул Александр Николаевич. — Язык твой — враг твой…

Увы, Кротом придется пожертвовать. В стройной схеме, сооруженной Караваевым, старый приятель являлся-самым опасным и ненадежным звеном, от которого, во избежание краха всего замысла, следовало как можно быстрее избавиться. И если этого не сделает имеющий скверную репутацию Бакан, придется сразу после переговоров срочно что-то придумывать…

Александр Николаевич с хрустом потянулся и, с некоторым сомнением прислушиваясь к внутриличностному борению, плеснул в опустевший фужер коньяка.

Да, в натруженном за последние несколько часов внутреннем мире господина Караваева царил временный хаос. До недавнего момента вроде бы целостная личностная субстанция Александра Николаевича разделилась на некие условные эфемерные сущности, которые теперь устраивали «разборки», не спросись хозяина — а можно ли вообще? Некий шустрый худобан — Караваеву он виделся облаченным в «бандитский» спортивный костюм и мотоциклетный шлем, — цепкий, верткий, хваткий и назойливый, настойчиво орал, махая на всех остальных когтистыми лапами:

«Шанс! Это шанс! Такое бывает раз в жизни! Все бросать и немедля заниматься!!!» Рыхлый толстун в домашних тапочках и банном халате, неуютно съежившийся на широком диване, пытался спорить с худобаном, в качестве аргумента вяло помахивая здоровенным, но безнадежно ожиревшим кулаком: «Заткнись, доходяга! Куда ты нас тянешь? Это ж можно так попасть! Это ж авантюра! Нам и так неплохо живется…» А в углу, сидя на корточках и размазывая слезы по щекам, хныкала какая-то несовершеннолетняя хлипенькая родственница в изорванной комбинашке. Над этой несовершеннолетней худобан совместно с толстуном совсем недавно надругались в извращенной форме, теша необузданную похоть, но она уже успела свыкнуться со своим личным горем, вешаться передумала и теперь, осознавая неотвратимость грядущих перемен, пыталась принять участие в общей судьбе. «Как же вам не стыдно, гады похотливые!» — сквозь слезы увещевала насильственно инцестированная. — Разве можно людей обманывать? Разве можно наживаться за счет шантажа? А что вы собираетесь делать с Кротом? Это же вообще ни в какие ворота не лезет! Вы что — совсем сдурели, монстры гормональные?!»

— Да уж, — конфузливо крякнул Александр Николаевич, мотая головой в целях восстановления баланса. — Шанс, конечно…

Безусловно, это был шанс. Тонконоженко — человек влиятельный, баснословно богатый и политически перспективный. Такая прекрасная возможность поймать его за руку при оформлении «заказа» — это все равно, что взять не выпадавший полгода jack-pot в лучшем казино Монте-Карло. Так ведь неизвестно еще, что за типа он собирается «заказывать»! А ну как тот тип окажется еще круче, богаче и перспективнее? Тогда, вместо того, чтобы шантажировать господина Тонконоженко, его можно выгодно продать тому типу. И так и этак — получается вполне прелестная картинка.

— Да я вас разорю, ребята, — забывшись, пробормотал Александр Николаевич, булькая коньяком. — Вы у меня офисное оборудование продавать будете и тачки свои паленые, чтобы семьи прокормить!

Минуточку, минуточку — почему это «вы»? Какие такие тачки? Так вот же, дорогие мои! Вы тут задремали в кресле и не разобрались сразу во всей глубине грандиозных намерений нашего игруна! Александр свет Николаевич, который никогда в жизни не шантажировал никого, кроме, пожалуй, своей секретарши Ирочки (стращал, что, если будет постоянно хихикать во время этого на столе, расскажет про них ее мужу: у нее муж — тяжелоатлет), решил поиметь всех троих фигурантов предстоящего «заказа» одним махом! То есть первым делом сдать Тонконоженко «заказанному», выговорив обязательным условием, чтобы этот «заказанный» на недельку куда-нибудь спрятался. А затем уже вовсю шантажировать «заказчика» и… киллера. Бакана то бишь. Это ведь у Бакана — «паленые» тачки, большие люди типа Тонконоженко такой дрянью не пользуются. То обстоятельство, что с Бакана особенно шибко не наваришься, а «огрести» можно, что называется, «по самое не могу», Караваева шибко не смущало — он никогда ни с чем подобным не сталкивался, но в глубинную мощь своего интеллекта верил свято и всеми фибрами души ощущал, что вполне провернет такую хитрую комбинацию.

А что, спрашивается, подвигло преуспевающего вроде бы со всех сторон владельца ресторана и законопослушного гражданина на такую рисковую авантюру? Да обычные житейские обстоятельства, рутинные и знакомые своей фатальной безысходностью любому обывателю типа нас с вами. Однако об этих обстоятельствах — несколько позже. В нашей баньке кое-какие подвижки намечаются: через оборудованный под смотровое оконце стеклоблок Александр Николаевич увидел, как Крот метнулся к выходу, и сделал вывод, что события стали развиваться как минимум на полчаса ранее запланированного срока…

— А ты как будто не рад мне, — сказал Бакан, входя в гостиную и плюхаясь в большущее кожаное кресло, стоявшее во главе стола. — Где все твои?

Караваев положил палец на тумблер пульта управления и покосился на магнитофоны: на первом послушно дрогнули стрелки индикаторов, бабина неслышно поползла вправо, но спустя три секунды по окончанию фразы встала.

— 25, 26, 27, 28… — автоматически досчитал Александр Николаевич, наблюдая за монитором. Одна камера установлена в гостиной — переговоры должны происходить именно здесь. На всякий случай вторая и третья камеры вмонтированы в прихожей-гардеробе и в общем коридоре. На втором и третьем фрагментах монитора видно, что помещения бани неторопливо и основательно осматривают крепенькие хлопчики Бакана числом шесть: заглядывают в кабинки, по стенкам зачем-то постукивают, переговариваются вполголоса — бабина второго магнитофона крутится неспешно… А в гостиной небольшая заминка: остановившаяся бабина и два фрагмента монитора фиксируют Кротовье замешательство.

— А чего тебе радоваться? Именины у тебя через два месяца, баб с шампанью ты не привез — пустой вон… — нашелся наконец Крот. — Так что, выпивка и порево на халяву не предвидятся. А чего рано так? Договаривались же-к шести.

— Все равно делать нечего — дай, думаю, заеду пораньше, поболтаю с Коляном, — Бакан не сбился встречным вопросом, поинтересовался вторично:

— А где твои все?

— Отпустил, — махнул рукой Крот. — Думаю, тут лишние свидетели не нужны…

— Правильно думаешь, — Бакан слегка расслабился, бросил на стол сигареты с зажигалкой, кивнул на кожаный диван:

— Присаживайся. Расскажи мне про Тонкого — все, что знаешь.

— По пятьдесят? — заученно поинтересовался Крот, рефлективно подавшись к выходу.

— Можно, — согласился Бакан. — Накрывать не надо — ужинаю в «Космосе». Коньячку и лимончик.

— Секунду, — Крот метнулся в бар, притащил поднос с коньяком и засахаренными ломтиками лимона.

Вслед за ним на пороге возник мужлан под стать Бакану: среднего роста, широченный, с чисто выбритой каменной челюстью. Доложил:

— Типа, все. Посмотрели — ниче такого.

— Ага, — прикрыл глаза Бакан. — Трое — в раздевалке остаются. Остальные — по тачкам. Смотрите там.

— Обижаешь, — присаживаясь за стол и разливая коньяк, буркнул Крот. — Ты меня первый год знаешь?

— Я-то тебя знаю… — Бакан неопределенно хмыкнул. — А вот ты… Ты давно такой херней занимаешься?

— В смысле? — нездорово встрепенулся Крот, едва не пролив коньяк. — Какой херней?

— Держись, держись, Колян! — встревожился прилипший к смотровому оконцу Караваев. — С этим зверем нельзя слабину давать!

— В смысле — заказы оформляешь, — не стал юлить

Бакан. — Одним даешь работу, другим проблемы решаешь… Давно?

— Ну… я, в общем-то, ничего такого… — смутился Крот.

— Правильно — я угадал, — констатировал Бакан. — У тебя это в первый раз. «Чайник» ты. И обратился к тебе, судя по всему, тоже «чайник». Так, нет?

— Ну, спасибо на добром слове, — насупился Крот. — Чайником меня давно не обзывали.

— Да ты не дуйся — тут такие дела, что не до обид, — объяснился Бакан. — Я поэтому и приехал пораньше, чтоб с тобой переболтать на эту тему. Ну-ка, еще разок — что конкретно тебе сказал Тонкий.

— Сказал, что у него проблема, — с готовностью повторил Крот. — Что хочет встретиться с очень серьезными людьми. Которые могут решить серьезную проблему. И желательно, чтобы он этих людей не знал, так же, как и они его — чтобы по жизни они никак не соприкасались. А еще лучше — из другого города. Из Питера, например…

— Ну-ну, — подбодрил Бакан. — Проблема в чем?

— Да я ж тебе говорил! Сказал, что ему нужно упаковать одного очень серьезного человека. До того серьезного, что лучше об этом говорить, только хорошенько подумав… Вот. А еще сказал, что он по адресу обратился. В смысле — рад, что попал куда надо.

— Ага, правильно, — хмыкнул Бакан. — «Попал!» Чайник. Только это не он попал, братишка. Это ты попал. Ты понял, да?

— Чего это я попал? — неуступчиво буркнул Крот. — Мое дело маленькое — свести этого большого «чайника» с «серьезными людьми» — и все тут. Я как бы в стороне…

— Не, ты не понял, братишка! — Бакан погрозил Кроту пальчиком, как юному шалунишке. — В этом деле так не бывает — «как бы в стороне». Тут или в деле, или — никак. Ты понял, да? Думаешь, чего я тут с тобой базар развожу?

Ты по жизни правильный мужик, жалко тебя терять. Ты понял, да?

— В каком смысле «терять»? — накуксился Крот.

— Ладно, хорош придуряться, — Бакан несильно, но увесисто шлепнул по столу широченной ладонью. — Базар закончили. Ты внимательно послушай, я тебе ладом все объясню. Наливай еще…

Словоблудием «авторитет» не страдал, познавательная лекция заняла не более восьми минут, была она емкой и предельно доходчивой. Ничего для себя нового Александр Николаевич не услышал, но то, что сказал Бакан, ему страшно не понравилось. Потому что это было преподнесено с позиции грядущей Бакано-Кротовьей вечной дружбы, в которой совершенно не было места ни для кого постороннего. То есть ты будешь дружбан кровный, можно сказать, единственный, мы тут у тебя устроим чуть ли не диспетчерский пункт по оформлению «заказов» из «верхов», поимеешь с этого дела кучу денег… а взамен ты хорошенько подумай: точно ли никто больше не знает о предстоящей встрече? Подумай-подумай — от этого зависит твоя жизнь. Если что — еще не поздно, можно принять меры…

Убеждать Бакан умел: Караваев за стеной едва сдержал острый позыв из глубин наполняющейся страхом души бросить все к известной матери, прыгнуть в машину и помчаться вон из города куда глаза глядят. Потому что спиной вспотевшей почувствовал вдруг — не выдержит Крот. Сейчас расколется, разомлевший от дружеского излияния такого крутого мужика, сдастся, рубанет сплеча: есть, мол, такой грех, братуха! Сидит за стеной вафельник один краснорожий, слушает нас и пишет. Забирай!

— Ты меня за кого держишь? — с искренней обидой в голосе воскликнул Крот по окончании лекции. — Я ж тебе сразу сказал — ни-ко-му! Ты, я и Тонкий — больше об этом никто не знает.

— Молодец, Колян, — переведя дух, пробормотал Караваев, не ожидавший, что старый приятель проявит такую твердость духа. — Стойкий ленинец. Отцеубийца Павлик с пироманкой Зоей — отдыхают! Так держать…

— Ну — смотри, — с какой-то странной интонацией произнес Бакан — то ли с облегчением, то ли со скрытым разочарованием. — Я тебя предупредил. Ты Тонкому про меня что-нибудь говорил?

— Ничего не говорил, — помотал головой Крот. — Просто пообещал свести с серьезными людьми — и все. Я ж понимаю…

— Молодца, — похвалил Бакан. — Теперь колись. Выкатывай все, что знаешь про Тонкого…

Тонконоженко прибыл без одной минуты шесть — видимо, прочел пару детективов современных, в которых описываются в подробностях «стрелочные» ритуалы. Крот метнулся на выход, встретить высокого гостя. «Высокий» прибыл один, но в застегнутом на все пуговицы сером плаще с поднятым воротником и в шляпе. В гардеробе возникло некоторое замешательство: закрепляя репутацию «чайника», Тонконоженко несколько секунд любовался на подпиравших кабинки «пацанов» Бакана, затем, вытащив из кармана «мобилу», оттопырил мизинец картинно и скакнувшим на фальцет голосом заявил:

— Значит, договаривались тет-а-тет, а тут — вот так, да?! Предупреждаю: в квартале отсюда в машинах ждут мои люди, Стоит мне нажать вот на эту кнопку, они все мгновенно… Гхм-кхм…

— Да вы проходите, Николай Николаевич, все нормально, — невозмутимо пригласил Крот. — Я отвечаю за вашу безопасность — я же сказал…

— Ну, вот оно, — пробормотал Караваев, щелкая тумблером включения видеозаписи. — Давайте, ребятки, — не стесняйтесь…

— Колян — погуляй, — распорядился Бакан, не дожидаясь, когда его представят гостю. — Мы тут — сами. Садитесь, Николай Николаевич.

— Мне кажется, уместно было бы нас познакомить, — неуверенно заявил Тонконоженко, глядя в спину послушно заспешившего к двери Крота. — А то мы…

— Не надо знакомить, — отказался Бакан. — Я про вас знаю понаслышке — этого достаточно. А про меня вы тоже наверняка слышали из так называемых достоверных источников. Так что опустим это — давайте сразу к делу.

— Договаривались тет-а-тет, — прочистив горло, повторился Тонконоженко. — А у вас там — люди. Я бы, между прочим, тоже мог притащить сюда целый полк, но я предпочел…

— Перестаньте, Николай Николаевич, — недовольно поморщился Бакан, без особого почтения обрывая «большого чайника». — Вы не взяли телохранителей, потому что боитесь, что они увидят, с кем вы встречаетесь, и в случае чего сделают выводы. И правильно сделали — молодец. Я своим людям доверяю настолько, что не считаю нужным прятаться от них. Вот разница. Никаких проблем, Николай Николаевич, — приступайте!

— Ммм… не знаю, как и начать, — промямлил Тонконоженко. — Мне, знаете ли, как-то не приходилось…

— Давайте сразу определимся, Николай Николаевич. (Караваев с некоторым удивлением отметил, что Бакан — босота в принципе еще та, в разговоре с «большим» человеком пользуется вполне удобоупотребимым стилем речи.) Мы тут с вами ничем таким запредельным не занимаемся. Вы мне излагаете свою проблему, я внимательно слушаю, затем мы определяемся, насколько ваша проблема решаема и сколько за нее могут попросить люди, которые займутся этим делом. Никаких сантиментов. А начните с того, что назовите мне имя. /

— Чье имя? — театрально вскинул плечиком Тонконоженко.

— Я сейчас уйду, — пригрозил Бакан. — Парилки еще горячие, вы тут погрейтесь в одиночестве, подумайте — кому это нужнее. Вы думаете, мне больше нечем заняться?

— Ну хорошо, хорошо, — Тонконоженко жестом остановил собеседника, сымитировавшего попытку подняться с кресла. — Эмм… Видите ли, это настолько серьезный человек, что… ммм…

— Да рожай ты быстрее! — злобно прошипел за стенкой Караваев, изнывающий от нетерпения. — Ну что за манера!

— Это настолько серьезный человек, что прежде чем называть его имя, я бы хотел иметь… ммм… некие гарантии, что ли…

И в этот момент — как в третьесортном фильме ужасов, вдруг погас свет!

— И-и-икх-хх! — натужно выдохнул Александр Николаевич, хватаясь за сердце — показалось вдруг, что сейчас его хватит припадок. — Эт-то что такое?!

В общем-то ничего страшного не случилось — для бани внезапное выключение электроэнергии не бог весть какая трагедия. Температура в парилках падает медленно, все заизолировано, полностью безопасно, клиенты не простынут и на ощупь спокойно выберутся. А в настоящий момент тем более никаких клиентов нет. Товарищам в гостиной свет не нужен: в помещении легкий полумрак, жалюзи на окнах приоткрыть, и еще светлее будет — до сумерек далеко.

Трагедия касается лично Александра Николаевича и его предприятия. Еще с утра тут стояла Кротовья плохонькая видеокамера, которая питалась от аккумулятора и в стационарном источнике нуждалась только во время зарядки. А та полупрофессиональная система, что за полдня смонтировал замначальника СБ по техчасти, без электричества — мертва. Славный парень Витя, чтоб ему провалиться, сказал что-то типа: «…Источник бесперебойного питания брать не стал… в этом районе отключение энергии на ближайшую пятилетку не планируется…» Вот тебе и не планируется. Сглазил, гад!!! Весь тщательно продуманный план — псу под хвост…

— Николай! Никола-ай!!! — встревоженно позвал Тонконоженко — тотчас же дверь в гостиную распахнулась, на пороге возник дежуривший в гардеробе хозяин заведения. — Это что — так задумано или авария?

— Я сейчас прозвоню, Николай Николаевич! — преувеличенно бодро пообещал Крот, пятясь назад. — Ничего страшного! Это скорее всего на станции…

— Погоди-ка, Колян, — остановил Бакан — судя по интонации, что-то «авторитету» в поведении хозяина заведения не понравилось. — Дверь прикрой. Подойди сюда.

— Давай, давай — хочу диспут! — жарко пожелал Караваев, прилипший к смотровому оконцу, наблюдая, как Крот в нерешительности закрыл дверь и вернулся к столу. — Не верьте друг другу, ребята, — вы все злодеи! Да будет свет!!!

— Так это ваши штучки? — нервозно поинтересовался Тонконоженко. — И что все это значит?!

— Это не наши штучки, — нехорошим тоном опроверг Бакан. — Это скорее всего аварийное отключение. Хотя не исключено, что…

— В этом районе такие вещи случаются раз в три года — уж я-то знаю, — желчно воскликнул Тонконоженко, не давая собеседнику договорить. — Вы скажите лучше, чего вы добиваетесь?!

— Колян? — уточнил Бакан, проигнорировав последний вопрос будущего «партнера».

— У меня все в норме — отвечаю, — уверенно доложил Крот. — Это на станции — щас я…

— А ты не торопись, — Бакан проворно выбрался из кресла, жестом фокусника извлек из-под мышки пистолет и, ухватив Крота за локоть, притянул его к себе. — Вы, Николай Николаевич, посидите здесь, а мы с Колей прогуляемся на выход. Мы недолго — туда и обратно.

— Да что все это значит?! — прошипел Тонконоженко, привставая с дивана и выдергивая из кармана «мобилу». — Что вы здесь устраиваете?!

— Вам ничего не угрожает, — раздельно проговорил Бакан, направляясь к выходу и подталкивая озадаченного Крота перед собой. — Сядьте, не надо никуда звонить. Просто произошло то, что, как вы сказали, случается крайне редко. Я в случайные совпадения не верю — и в таких ситуациях все проверяю сам. Потому что…

Бац!!! Почему Бакан все проверяет сам, господину Тонконоженко узнать так и не довелось. В полутора метрах от двери вдруг обрушилась деревянная панель потолочного перекрытия, угодив точнехонько на головы Крота и его подозрительного гостя и сметая их (Крота с гостем, а не головы!) на пол. Но высушенная сосновая плашка полтора на метр сама по себе не шибко-то и тяжелая — она вряд ли повалила бы таких крепких мужиков, как Крот с Баканом. Просто на панели… Александр Николаевич, припавший к стеклоблоку, не поверил своим глазам: на панели, как серфенгисты на гребне волны, в гостиную десантировались двое в черном! В масках, комбезах, с сумками через плечо. Бац! И на головы!

Тот, что пониже ростом, метнулся к двери — в руках у него был пневмоавтомат для пробивки дюбелей с тянувшимся из провала в потолке шнуром. Шлеп! Шлеп! Шлеп! — в считанные секунды прошлепал тяжеленную дубовую дверь по периметру, намертво прибивая ее к косяку.

Второй, отбросив панель в сторону, рванул из ножен на лодыжке армейский тесак явно не нашего производства и отточенным ударом вогнал лезвие в горло пытавшегося подняться «авторитета», который, будучи ниже ростом, чем Крот, пострадал при падении плашки гораздо меньше. Толкнув к стене жутко булькающего Бакана, черный поднял оброненный им пистолет и, почти не целясь, дважды выстрелил в скрючившегося на полу Крота.

— Гос… поди!!! — выдохнул Александр Николаевич. — Их-х-хх-х!!! Да что же это такое творится?!

— Че у вас там?! — истошно заорал кто-то в гардеробе, в дверь с похвальной оперативностью бухнуло молодецкое плечо. — Че у вас там, а?

— Бакан!!! Бакан — че у тебя там?! — с улицы кто-то стучал чем-то железным по решетке окна, не в силах рассмотреть через жалюзи, что творится внутри. — Бакан! Это ты палишь?! Че там за шум?!

— А-а-ааа, — хрипло завыл Тонконоженко, пятясь к окну и закрывая голову руками. — Не надо!!! Не…

В кармане умирающего «авторитета» мелодично засвиристел мобильник.

— Привет от Сердюкова, — глухо сказал черный, вытягивая руку с пистолетом в сторону Тонконоженко. — Ба-ай!

Крышка черепа «большого человека», поддетая конической 9-миллиметровой пулей, с глухим стуком шмякнулась о стену, разбрызгивая вокруг обширное пятно омерзительного окраса.

— Бакан! Бакан!!! — отчаянно орал кто-то из-за двери, бухая с размаху в дубовые доски плечом. — Да чё там у вас, а?! Отзовись!!!

— Тут в норме. Минут пять протянет, — негромко сообщил черный с пневматическим молотком, осмотрев сучившего ногами Крота, раненного в шею и печень. — Болтать не сможет.

— Ага, — согласился высокий, полюбовавшись на щедро залитую кровью рукоятку тесака и вкладывая в руку Бакана пистолет. — Пошли.

И действительно — пошли. Точнее — полезли. Протерли продолговатую потолочную плиту, передали ее наверх — чьи-то руки заботливо приняли деревяшку. Из проема в потолке опустилась веревочная лестница. Двое в черном шустро вскарабкались наверх, плита встала на место, как будто и не падала вовсе.

— Кто там есть — отходи от двери!!! — орал кто-то из гардероба, отчаявшись получить исчерпывающий ответ на простой, в общем-то, вопрос: «А че там у вас?» — Отходи!!! Гранатой рвать будем! От двери — марш!!!

— Ой-е-е! Ой-е-е-е… — севшим голосом прошептал Александр Николаевич, зачем-то закрывая голову руками и на ватных ногах пробираясь к двери кочегарки. — Господи, что ж это было-то?!

Глава 5.

МАДЕМУАЗЕЛЬ, ВАШ ВЫХОД!

— Чуть правее. Тепло вроде, а задуло.

— Нормально?

— Нормально. А щель все равно осталась.

— А там стена — если кто пойдет, я сразу увижу и загорожу. Давай-давай, не стесняйся.

— Кто стесняется? Было бы кого!

— А я не в счет?

— Ты муж.

— Очень приятно! Давай, мойся быстрее и полезай в отсек. Я тебя вытру.

— Чего это вдруг? Я сама.

— Ничего — я помогу. Давай-давай…

— Даю-даю…

Знают все в округе взрослые и дети,

Что моя собака — ужасней всех на свете…

— Алиса принимала душ и радостно напевала всякую чушь. В половине девятого утра на Белорусском вокзале. Рудин ассистировал, а Ваня Соловей работал часовым по охране подступов. Выехали в полночь, добрались только что, ночь была не по-сентябрьски душной и влажной, прекрасная дама, промучившись восемь часов в «уазике», почувствовала себя некомфортно и предъявила ветеранам альтернативу: истерика или водные процедуры.

— Я в таком потно-замызгано-помятом виде никуда не поеду. Вы посмотрите, на кого я похожа, по-вашему? Хоть убейте — мне нужен душ…

Разведку проводить не стали: все трое давненько не путешествовали железнодорожным транспортом, устройство систем жизнеобеспечения вокзалов помнили смутно, а потому поступили, как в полевых условиях: облюбовали на дальних подступах к вокзалу местечко, где скопилось поменьше машин, подъехали вплотную к бетонному ограждению и в течение трех минут оборудовали даме душевую. Открыли заднюю дверь «уазика», Ваня — мастер на все руки, подвесил к двери двухлитровую пластиковую бутылку с водой, у донышка аккуратно проколол иглой три отверстия и показал, как пользоваться: пробку открутил — брызжут три тонких струйки, закрутил — подача воды прекратилась. Рудин растянул солдатскую плащ-палатку, вечно валявшуюся в грузовом отсеке, Соловья отправил караулить на предмет посторонних граждан, а Алисе скомандовал:

— В баню — шагом марш! Только побыстрее давай. А то публика не поймет…

Рудин, наблюдавший за привокзальной купальщицей, испытывал целый букет чувств и по причине пережитой накануне бессонной ночи не мог определиться, как ему к этому букету отнестись. Икебана была еще та: зависть, гордость, всепобеждающая здоровая похоть, прущая тугими фаллическими щупальцами изо всех уголков тренированного организма, привыкшего к экстремальным нагрузкам; щемящая грусть предстоящей разлуки, стремление защитить инфантильное создание от всех бед этого сурового мира, а в завершение — неискоренимое солдафонское желание все подряд запретить, указать на место, натянуть паранджу потемнее и пинками загнать в стойло. Примерно вот таким образом:

— Стоять! Сидеть! Лежать смирно, принадлежать только мне! И принадлежать по первой команде, без всяких капризов и ссылок на настроение!

А в ответ, разумеется, хотелось бы слышать что-нибудь типа: «Есть, товарищ командир! Рядовая Алиса к интиму готова! В какой позиции желаете начинать?»

Увы, увы — каждый из нас, как правило, мечтает именно о том, чего ему в жизни не хватает. А в жизни Рудина было все как раз наоборот.

— Рудин — ты можешь сразу на турник идти. Сегодня я не в духе…

— Серенька — ты ложись один, я поработаю пару часиков. Что значит — не могу один? Не можешь — на турник, потом под душ!

Вот так у них было. А еще было так:

— Сережка! Хочу вот это… — подразумевается примерно следующее: подскочил мужлан, метнулся туда, не знамо куда, и с похвальной поспешностью исполнил все, что пожелает прекрасная дама.

Таковое положение вещей объясняется очень просто. Алиса, например, никогда не задумывалась над тем, любит она Рудина вообще или как. Наша дама, безусловно, ценит своего спутника жизни как надежного и сильного мужика, неутомимого любовника и преданного друга, способного противостоять любым невзгодам и защитить своих близких от превратностей судьбы. Пылкого трепетного чувства тут нет и в помине — это не Алиса выбрала Рудина, а он сам, не спросясь, вошел в ее жизнь в тяжелую минуту, поддержал, защитил, дал набраться сил и неспешно повел по тернистой тропе бытия дальше. Когда умный шалопай Борька — сын Алисы — спросил ее в порядке удовлетворения мальчишеского любопытства:

— Ма, а ты Пса вообще-то как? Любишь? — «ма», не задумываясь, ответила:

— Ну, конечно, люблю! Что за вопросы?

— А как ты его любишь? — уточнил коварный Борька. — Как телка — Бандераса в рекламе «Сан-Пелегрино», или хуже?

— А что там за телка? — напряглась Алиса — она вообще-то телевизор смотрит редко, а когда смотрит, рекламу всегда перещелкивает. — И почему ты решил, что они друг друга любят?

— Ну ты древняя, ма! — возмутился Борька. — Она его глазами ест — ежу понятно… Ну, тогда как Джульетта — Ромео?

Вот тут наша дама крепко задумалась. Как же она любит Рудина? Нет, то, что любит, — это понятно, это даже не обсуждается! А как любит?

— Как каменный дом на горном перевале, — определилась Алиса, хорошенько поразмыслив. — Особенно когда непогода. Дом крепкий, надежный, теплый и уютный. Снаружи ветер свищет, вульфы горные воют — хотят нас с тобой схряпать. А мы — в доме. Если он рухнет, мы вряд ли долго продержимся на этом перевале, продуваемом всеми ветрами. Простынем, заболеем и умрем — если раньше вульфы не съедят…

Вот так Алиса любит Рудина. Он для нее — дом на перевале.

Рудин же Алису любит совсем иначе. Он ее нашел. Руководствуясь специфическими производственными понятиями, посредством длительной селекции произвел отбраковку всех остальных особей женска пола, в общем-то, годных для производства плановой вязки[19], но не подходящих на роль предмета поклонения.

До появления Алисы в его жизни Рудин обращался с дамами по-скотски утилитарно, рассматривая их не иначе, как в качестве объекта удобного удовлетворения похоти и придерживаясь своеобразного метода, выкованного в процессе холостяцкого существования. Метод был прост, незатейлив и, как показала практика, срабатывал почти безотказно. Рудин выдерживал пятидневный цикл — неизвестно чем руководствуясь, он пришел к выводу, что четыре дня нужно накапливать энергию, аккумулируя устойчивое либидо, а на пятый необходимо совершать отправления сексуального характера, совокупляясь неоднократно с первой попавшейся особью противоположного пола. Так вот, в пятый день Рудин, если у него не было постоянной партнерши, отыскивал по ему одному заметным признакам подходящую особь, прямо заявлял, что желает слиться с ней в одну сочащуюся эротикой космическую сущность, и, получив согласие, тут же тащил оную особь в свою комнатушку в здании Школы. (В родном Белогорске у него флэт отсутствовал — жил наш парень прямо на работе.) А в комнатушке Рудин свою временную избранницу неутомимо эксплуатировал с крепким акцентом на точку «дань-тянь» (а это на два индивидуальных цуня ниже пупка) на протяжении определенного времени от двух до семи раз — в зависимости от настроения. Каким образом Серега умудрялся отыскивать дам, которые с ходу соглашались вступить с таким странным типом в интим, никто из окружения Рудина так и не сумел понять, но выглядели все эти объекты плановых «вязок» очень даже прилично — с девицами легкого поведения щепетильный ветеран связываться не желал. Зловредный Григорий Васильевич Толхаев (тогда еще с ногами, состоянием и положением в обществе) по этому поводу с острой завистью шутил:

— А он же Пес — он носом чует. У суки бывает течка — кобель за два километра прибежит, не ошибется. А у этих (имелись в виду объекты плановой вязки), видимо, что-то в этом роде. Душевная течка, что ли…

Толхаева можно было понять: если он «снимал» на набережной известного рода «бабочек», клевавших на шикарную «тачку», классный «прикид» и дармовое угощение, то Рудину совершенно не требовались внешние атрибуты, соответствующие имиджу «крутого». Пес, будучи облачен в ветхие шорты и застиранную майку, подходил к даме на той же самой пресловутой набережной, протягивал ей заключение еженедельного обследования психиатра с настоящей печатью, результат анализов крови и осмотра венеролога, затем, неотрывно глядя невинным взором на свою избранницу, проникновенно просил: «Прочитайте, пожалуйста».

Избранница читала — ведь нет ничего предосудительного в том, чтобы прочитать бумажки, предложенные таким симпатичным, хоть и незнакомым мужчиной.

— Видите, я совершенно здоров, — переходил Серега к основной части. — Как в психическом плане, так и телесно. Поэтому не называйте меня сумасшедшим. Ваш запах будоражит кровь, один ваш вид вызывает сладкую дрожь в каждой мышце моего тренированного тела. Я не знал женской ласки с 1995 года (тут возможны варианты — от трех до десяти лет воздержания) — судьба жестоко обошлась со мной, но теперь… теперь, увидев вас, я чувствую, как кипит во мне необузданная сила первобытного желания. Вы верите в любовь с первого взгляда? Вы знаете, как прекрасна женщина в тот момент, когда она не просто испытывает эротическую разрядку, а в буквальном смысле умирает от дикого блаженства на последней фазе оргазма? Она действительно безгранично чиста в своем раскрепощенном порыве, безжалостно сорвавшем ее цивилизованную сущность, она — самка… Не краснейте, сударыня, — испытайте меня…

— Сволочь, — расстроенно констатировал Григорий Васильевич, как-то подслушав из машины подобную сцену — в тот раз он подвозил Рудина на набережную. — Если бы я к кому подкатился в таком прикиде да начал что-то нести в подобном духе — в лучшем случае просто схлопотал бы по харе! По большому счету, не сомневаюсь, что за такие штуки можно и в дурдом угодить. А этому — дают напропалую, черт бы его драл! И что характерно — в обычное время из него слова лишнего, кроме мата, не вытянешь — а как плановая «вязка», так он прямо распускается, как аленький цветочек, так и сочится красноречием, мерзавец! Я — интеллигент потомственный — даже слов таких не знаю, а этот собакостеб — нате вам…

Так вот, представьте себе, жил человек до тридцати восьми лет именно таким образом — как указано выше, устоялся, сформировался, куда бы, казалось, меняться… И вдруг — нате! Дама. Светлая и чистая. Трогательно беззащитная, не приспособленная к житейским передрягам, застывшая на месте в своем ребячески-наивном восприятии мира и не перешагнувшая почему-то границу нормальной стервозности, которую в свое время преодолевают практически все взрослеющие дамы. В общем, явилась. И вся налаженная система полетела кувырком. Теперь Рудин любит исключительно одну Алису. Только, разумеется, не как дом на перевале. А, пожалуй, как воздух, которым мы дышим. Он ею болен. Вместе уже два года, а все никак не привыкнет.

— Интересно, как это у тебя получается? — как-то поинтересовался Рудин в припадке откровения, по-дилетантски пытаясь поковыряться в подаренном ему судьбой неразъемном монолите чувства. — У тебя в роду ведьм не было?

— Шпренгера читал? — шаловливо сверкнула глазищами Алиса. — Который с Инститорисом?

— Нет, не читал, — несколько смутился Рудин. — При чем здесь евреи? Я тебя о сокровенном…

— Правильно — евреи тут совершенно ни при чем, — загадочно подмигнула Алиса. — А ты попробуй — почитай. Может, все вопросы отпадут…

А началось все с запаха. Рудин, всю жизнь посвятивший собакам и поневоле перенявший от своих питомцев некоторые специфические особенности, в отношениях между людьми огромное значение уделял запаху. Хорошие люди пахнут хорошо — это правило с течением времени сформировалось для Пса в устойчивый постулат, которым он никогда не пренебрегал. Бывало, доходило до абсурда — знакомясь с человеком, Рудин нюхал его, морщил нос и тут же отходил подальше, к великому недоумению обнюханного, который даже и не подозревал истинную причину столь странного поведения нового знакомца.

— Да аллергия у него, — смущенно говорили близкие, успокаивая «нехорошо пахнущего». — Врожденная. Но — лечим, помаленьку лечим…

Когда два года назад Алиса начала дрессировать своих собак в Школе консервативной дрессуры, Рудин, разумеется, исследовал ее запах: в ходе тренировок, как бы случайно, приобнимал за плечи, слегка прижимался, придерживая за талию — занюхал, короче. Запах женщины Псу понравился сразу и безоговорочно. Это свидетельствовало о том, что данная особь в качестве объекта плановой вязки ему подходит. Реакция Алисы на запах Рудина также была положительной — женщина не морщила бессознательно носик, когда обучающий приближался к ней. Руководствуясь своим песьими постулатами, Серега сделал вывод: контакт вполне возможен, поскольку чувственное восприятие с обеих сторон имеет явно выраженный позитивный характер — а это главное. Остальное приложится.

Но совпадение ароматического восприятия, в общем-то, ничего особенного не сулило: Рудин всех своих дам, которых намеревался подвергнуть интиму, проверял таким образом. Алиса же пахла по-особенному — Серега все более убеждался в этом с каждой встречей. Она пользовалась каким-то простеньким дезодорантом без ароматических добавок — естественный запах женского разгоряченного тела дурманил рассудок бывалого воина, проникал в подсознание, обволакивая надежнее стальной сети, сигнализировал устойчивыми импульсами: внимание, человече! Ничего подобного ранее ты не встречал и вряд ли когда-нибудь встретишь!

В человечье-собачьей физиологии Рудин разбирался достаточно сносно и поначалу особый для себя запах Алисы посредством трезвого анализа обосновал редкой гармонией метаболических процессов. Тем более что дама с течением времени отчасти подтвердила эту теорию: она с давних пор увлекалась раздельным питанием, крайне редко позволяя себе, что называется, «оскоромиться», обожала физкультуру и водные процедуры и вообще, как неиспорченный ребенок, жила в ладу с окружающим миром. Но теория теорией, однако по истечении двух лет мистическое очарование естественного Алисиного аромата до сих пор является для носочувствительного Сереги мощным стимулом сексуального характера, не утратившим своей первоначальной остроты и свежести…

— Если ты дольешь водички, я и голову помою — шампунь есть.

— Предложение отклоняется. Ты после этого будешь сохнуть полчаса — где фен воткнешь? И потом, напоминаю — у нас тут, радость моя, мал-мал вокзал, а не сауна. Ферштейн? Потому попрошу побыстрее.

— Ох и вредина же ты, Рудин, — я прямо не знаю… Рудин смотрел на купальщицу и чувствовал, как непрошеный огонь Первородной Силы могуче наполняет его не выспавшийся накануне организм. Запах, конечно, это большое дело. Но — я думаю, вы согласитесь: если бы Алиса обладала фигурой, положим, того же репродуктора отечественного пессимизма — Леры Староусадебной, полагаю, ничем таким особенным рудинский организм не наливался бы так непрошено! Алиса Рудольфовна чудо как хороша собой — вот второй секрет. Она просто обворожительна:

Длинные точеные ножки, осиная талия, попка кругленькая да плюс ко всему — копна воздушных волос цвета спелой пшеницы, большущие зеленые глаза под мохнатыми ресницами, не нуждающимися в туши, и чуть скуластое личико, некоторым образом нестандартное и вместе с тем весьма пикантное в своей нестандартности. Если ее приодеть как следует да затащить силком в косметический салон, наша золотоволосая красавица с великолепной фигурой, сильными стройными ногами и безукоризненным бюстом сведет с ума самого отъявленного женофоба. Однако по ряду причин она тщательно маскирует природой данные достоинства: носит массивные роговые очки, джинсовый комбез безразмерный, скрадывающий фигуру, либо отвратные клетчатые платья от подбородка до пят, моет волосы детским шампунем и стрижет себя сама (все равно в конский хвост скручивать — стараться не стоит!), как извращение игнорирует макияж и парфюмерию, ходит валкой утиной походкой и от всех этих ухищрений умудряется выглядеть старой колючей климактерозаврихой. В общем — прячется. От кого? Да от гадов разных под личиной представителей мужеска пола. В жизни нашей красавицы замаскированной дважды были случаи, когда таковые гады с нею поступили самым гнусным образом. И как раз именно тогда, когда она являла себя миру во всей своей прелестной открытости и незащищенности. Так что, извините: лучше в окопе да под массетью — и осторожненько этак обозревать подступы через перископ, не высовывая башку. Так надежнее…

Рудина Алиса стриптизом не баловала и никогда не позволяла любить себя при свете. Крайне редко, уступая наплыву романтических бредней, соглашалась на одну лишь тусклую свечку где-нибудь в углу, подальше, а если порой наступательная похоть мужа побеждала в дневное время, требовала занавешивать окно плотной шторой. Вы можете мне не поверить, но за два года супружеской жизни Рудин так и не имел возможности как следует полюбоваться голенькой Алисой при нормальном освещении: она никогда не купалась в водоемах, загорала только в глухом палисаднике, будучи дома одна и под охраной ризенов-людогрызов, а в открытых нарядах, даже наедине с мужем, не щеголяла. Впрочем, Сереге и без стриптиза хватало: он вечно носил в сердце (и предстательной железе) желанный образ обнаженной прелестницы, запечатленный в те редкие моменты бытовых недоразумений, без которых, сами понимаете, не обходится ни одна супружеская пара даже самого консервативного склада…

…Мой собак похож немного На бульдога и на дога. На собаку-водолаза. И на всех овчарок сразу!

Рудин вовсю наверстывал упущенное: делая вид, что наблюдает за тылом, косился на повернувшуюся к нему спиной Алису и жадно впитывал осиянный ласковым сентябрьским солнцем прекрасный вид. Тридцатисемилетняя дама, умудрявшаяся прибавлять себе еще лет пять скверным нарядом и вышеперечисленными ухищрениями, неглиже выглядела чуть ли не в два раза моложе. Гладкая, как у десятилетнего ребенка, кожа, слегка тонированная палисадным загаром, радостно бликовала под утренним солнцем капельками стекавшей воды, розовый сосок, колыхавшийся в такт движениям увенчиваемой им безукоризненной выпуклости, видимой со стороны вытянувшего шею Рудина, словно приглашал ветерана: айда, поиграем!

…Н-н-нна! Собаку. В-в-вва! далаза. И! на всех. Овча! рок сразу!

— Отвратительная песня, — хриплым от вожделения голосом прошептал Рудин. — А побыстрее нельзя, радость моя? У меня в отношении вас имеются кое-какие планы. Прощального свойства…

— Что за планы? — Алиса перестала напевать, подняла глаза на Рудина и, в мгновение ока распознав чудовищную простоту и утилитарность его к ней устремлений, возмутилась до глубины души:

— Да ты просто маньяк, Рудин! С того момента, как ты делал это в последний раз, прошло не более девяти часов! Ну-ка отвернись — на стену вон смотри! Теперь все — десять дней я вне твоих грязных посягательств!

Да, дорогие мои, пошалил-таки наш парень накануне — есть такой грех. Пятидневный режим плановой вязки давным-давно канул в Лету — свою замаскированную женщину Серега хочет каждый день и домогается ее благосклонности при любом удобном случае. Предчувствуя длительную разлуку (продолжительность тура — десять дней, это же целая вечность!), Рудин спать перед отъездом своей даме не дал, а вместо этого проявил изрядную настойчивость и устроил ей вечерний интим-марафон, последний отрезок которого пришелся аккурат на момент убытия, когда с улицы посигналил Ваня Соловей, приглашая отправляться в путь. В общем, впрок отымел перед отъездом — на десять дней вперед. Так что возмущение дамы было вполне обоснованным.

Получив свою порцию негодования, Серега погрустнел взором и, выражая всем своим видом покорность судьбе, отвернулся к стене. И чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Ой! — пискнула Алиса, проворно прячась в грузовой отсек.

— Ты че тут трешься, мудель?! — этот нелицеприятный вопрос был адресован невесть откуда свалившемуся молодому человеку в хорошей одежде, но с помятым лицом, который, воспользовавшись отсутствием бдительности со стороны увлекшегося созерцанием эротической картинки Рудина, подкрался к месту омовения непозволительно близко, присел на корточки и с любопытством глазел. — А ну, двигай отсюда!

— А тут, между прочим, общественная парковка, — ехидно прищурившись, заметил помятый. — Всем можно. А за погляд, как известно, денег не берут. А чего это вы тут устроили, а?

— Ты сам уйдешь или тебя проводить? — Рудин, скованный держанием плащ-палатки, с похвальной быстротой сообразил, что сам проводить не может, и решил привлечь боевого брата. — Ваня! А ну, ходи сюда!

— «Ходи сюда!» — передразнил помятый, благоразумно удалясь на более безопасную дистанцию. — Деревня!

— Урод, — парировал Рудин. — Ошибка акушера.

— Чего? — с готовностью поинтересовался подскочивший Ваня.

— Вон, — коротко мотнул в сторону помятого Рудин. — Сидит. Смотрит. Хамит! Разберись.

— Да ухожу я, ухожу, — пробормотал помятый, скоренько припуская к вокзалу. — Тут после девяти народ попрет — толпой. Всех гонять будете? Идиоты!

— Мы до девяти управимся, — заверил Рудин. — Вали отсюда, извращенец, пока ребра не пересчитали!

— Идиоты! — крикнул издалека помятый. — В вокзале, на втором этаже, душ есть — недорого. Пройти да посмотреть — лень, да? Деревня…

— Вот такие плохие люди, — конфузливо крякнул Рудин. — Иди, Ваня, — мы сейчас закончим. Вылезай, радость моя, домывайся.

— Спасибо, я уже, — Алиса покинула грузовой отсек, к немалому удивлению Рудина, будучи уже одетой — в пресловутый мешковатый комбез, только № 2 — чистый то бишь. — Охраняльщики, тоже мне…

— Ну, извини, — раздосадованно буркнул Рудин, сворачивая плащ-палатку и от всей души желая помятому долгой и мучительной смерти. И когда она успела одеться? Если раньше и была слабенькая надежда, что обнаженную даму все же удастся склонить к экспресс-интиму в грузовом отсеке, то сейчас вопрос был окончательно закрыт — стащить с Алисы комбинезон в общественном месте было равносильно вдумчивому боестолкновению с группой вырывающихся из окружения «духов»[20]. Все испортил, гад помятый!

— Он видел мои ноги, — округляя глазищи, заявила Алиса, торопливо закручивая волосы в хвост. — Теперь вы должны догнать его и прикокошить!

— Он видел твои ноги от ступней и до коленок, не выше, — покачал головой Рудин.

— Нет, выше, гораздо выше! — капризно воскликнула Алиса. — Я почувствовала это — его глумливый взгляд ожег мои бедра… эмм… нижнюю часть моих бедер. Или даже выше…

— Выше была плащ-палатка, радость моя, — пробурчал Рудин. — Хватит баловать — полезай в отсек.

— Что-о?! — от возмущения Алиса чуть было не поперхнулась. — Ты… совсем сдурел, Рудин?

— Никто на тебя не собирается посягать, радость моя, — грустно заверил Рудин. — НЗ мы будем упаковывать или как?

— НЗ? Ах, НЗ… Ну конечно, конечно, — Алиса докрутила хвост, зафиксировала его резинкой и полезла в отсек. — Только предупреждаю…

Неприкосновенный запас — четыреста долларов, разбиенные на купюры достоинством по десять и уложенные в два целлофановых пакета, перекочевали из кармана Рудина в Алисин лифчик, внутри которого загодя были пришиты два шелковых лоскутка — своеобразные кармашки.

— Куда?! — встревоженно зашипела Алиса, прикрывая грудь ладошками, когда Рудин, проследив за процессом укладки, полез рукой под лямку ее комбинезона. — Отлезь от меня, маньяк!!!

— Педагог, прекрасная дама, а пользуешься Гришиным солдатским лексиконом, — укоризненно перечислил Рудин. — Я просто проверю, не прощупывается ли снаружи.

— Да кто там меня щупать будет? — недовольно дернула плечиком Алиса. — Там у них неприкосновенность — не то что у нас.

— На таможне возможна выборочная проверка, — полукомпетентно сообщил Рудин, отодвигая Алисины ладошки и осторожно просовывая руку под рубашку. — Заведут в отдельную комнату, там будет дама, она тебя может прощупать с ног до головы.

— Дама? — затаив дыхание, уточнила Алиса.

— Ага, — Рудин пощупал запертые в полиамидовый плен полушария и принялся их нежно поглаживать. — Конечно — дама.

— Из-за четырехсот баксов — обыскивать? — Алиса наморщила бровки, крепко сжала коленки и принялась выпихивать задержавшуюся дольше, чем положено, руку мужа. — Хватит, проверил — все нормально!

— Золотая ты моя, — вздохнул Рудин, вынимая руку и целуя Алису в щечку. — Недотрога ты моя.

— Я тебя очень-очень люблю, Серенька, — заоправдывалась Алиса. — Но ты не лезь, ладно? Это всего лишь болезненное желание на прощание зафиксировать право собственности — это совершенно ни к чему сейчас. А я из-за этого нервничаю. Так что — не надо. А как приеду, я тебе устрою секс-парад. У меня как раз на восьмой день круиза пойдут. И по приезде можно будет без. Представляешь?

— Без? — несколько воодушевился Рудин.

— Без, — подтвердила Алиса, энергично взмахнув пушистыми ресницами. — Совсем без. Трое суток напролет. Представляешь? Это будет что-то…

В общем-то, они иногда и в опасные дни «без» балуются — когда денег на латекс нету, но всякий раз Алиса сразу после финального рудинского вскрика вскакивает как ужаленная и стремглав летит на кухню (у них ванны нет — душ на кухне оборудован), дабы немедленно произвести гигиенические процедуры контрацептивного характера. А вообще «без» — без резины, без опаски, без вскакиваний — это просто сказка!

— Погоди, — Рудин помахал Ване, чтобы приблизился, и вытащил Алисин чемодан. — Последний инструктаж тет-а-тет. Ты извини меня, радость моя, но ты иногда бываешь такая доверчивая… особенно с женщинами — просто ужас. Ты поменьше болтай в дороге, ладно? Не надо делиться ни с кем…

— Ой, да за кого ты меня держишь?! — возмутилась Алиса. — Сейчас выйду на перрон и объявление перед всей группой сделаю: еду в Европу продавать архив Остермана! Кто желает участвовать на паях — подходить в порядке живой очереди!

— Неплохо, — оценил Рудин. — Но… будь осторожнее. Люди, по большей части — злые и нехорошие, ты не верь первым впечатлениям. До Бреста — ладно, а вот как на автобусе в Словакию поедете — держи ухо востро! Там такие урки…

— Успокойся, родной мой, — Алиса томно улыбнулась и этак покровительственно похлопала спутника жизни по железобетонному плечу. — Я справлюсь. Сколько там? Смотри, в половине десятого сбор группы…

***

Итак, дорогие мои, вы наверняка уже поняли, что Алиса собралась в десятидневный Евротур. Я полагаю, прекрасная дама в джинсовом комбезе и без нашего соглядатайства доберется до Парижа: фирма солидная, группа большая, руководитель опытный, маршрут давно обкатан. Во Франции мы к Алисе присоединимся вновь, а сейчас предлагаю:

А) уточнить кое-какие незначительные детали из прошлого замаскированной леди;

Б) вывести на основе этих деталей прошлого взаимосвязь с теперешним положением дел;

В) прояснить, за каким чертом наша шалунья поперлась в туристическое путешествие ввиду явного краха семейного бизнеса, вместо того, чтобы сидеть дома и прилежно зарабатывать понемногу на жизнь.

Итак, по порядку нумерации.

Детали. Алиса Рудольфовна Сергеева (последние полтора года — Рудина): любимая женщина Рудина, можно сказать с полным основанием, самый дорогой для Пса человек в этом мире. До недавнего времени была преподавателем романо-германского факультета Белогорского государственного университета и, помимо Рудина, поддерживала отношения с престарелой матерью, которая живет в небольшом селе, километрах в сорока от Белогорска, а также с сестрой Алиной, жившей черт знает где до того момента, пока ее не загрызли Алисины собачки. Алиса в совершенстве владеет тремя языками: итальянским, немецким и французским и периодически подрабатывает переводами. Воспитывает Борьку — тринадцатилетнего сына от первого брака. О внешности нашей дамы и ее некоторых психотипических особенностях вы уже знаете.

Взаимосвязь. Тут сразу прошу прощения у тех, кто не читал две первые книги про приключения Пса и его команды: следующие несколько абзацев могут показаться сумбурным нагромождением мало о чем говорящих вам фактов. Но увы, подробнее не могу — злобные, мстительные, амбициозные редактора обязательно вырежут, как самоповтор, и будут при этом истекать желчью насчет попыток заработать другие деньги за одно и то же.

Жили-были две сестрички. Росли вместе, любили друг друга, носили одинаковые платьица и почти одинаковые имена (имея строптивый характер, Алина с детства требовала, чтобы ее звали Ли, а сестру упорно обзывала — Лиса), а как окончили школу, разъехались кто куда: Алиса поступила в БГУ, а Алина отправилась к родственникам отца в Прибалтику, которые обещали устроить внучку в престижный вуз. Спустя некоторое время отец сестричек поехал в гости на родину предков и утонул там в славной реке Даугаве — ногу судорогой свело. После этого Алина наезжала в Белогорск раз в год-полгода, чтобы навестить мать и сестру. Алиса знала, что сестра работает в какой-то крупной фирме с выходом на зарубеж, головной офис которой располагается в Москве, а филиалы — в странах Балтии. Чем она там занимается, Алина не распространялась — но, судя по дорогим подаркам, сногсшибательным нарядам и неподдельному лоску светской львицы, который приобретается только в течение многолетнего вращения в определенных сферах, прибалтийская юность пошла впрок сельской девчонке.

Жил-был Гриша Толхаев — знаете такого. Все вроде у него было в этой жизни, а вот поди ж ты — чего-то не хватало, как всегда. И пожелал Гриша со товарищи (Рудин с командой тут ни при чем — это были другие товарищи, которые потом Гришу бросили на произвол судьбы) извести сильных конкурентов, которые мешали развернуться во всю силу славной компании. Однако далее пожеланий дело как-то не шло: такую проблему решить на Белогорском уровне было очень сложно. Но вот как-то отправился Гриша по делам в Первопрестольную и встретил там своего давно не виденного однополчанина, которого он имел неосторожность разок спасти от верной смерти во время службы в Афганистане. Они это дело ударно отметили, и под пьяную руку поплакался Гриша однополчанину: заели недруги проклятые, житья не дают, кислород перекрывают, хоть заказывай их кому ни попадя! Нет проблем — сказал однополчанин. И заказ принял…

Угадайте с трех раз, как звали однополчанина? Раз… Правильно! Возьмите с полки булку с маком!

Выполнять заказ приехала… Ли. Алина, сестричка нашей замаскированной красавицы. Самый близкий человек Марта, авантюристка, снайпер-профессионал и так далее. Приехала, но работать не пожелала, а наделала кучу гадостей: стравила два влиятельных сообщества, сделала Гришу инвалидом, укокошила кучу совершенно посторонних людей, украла большие деньги и подставила Рудина с его командой. Если подходить объективно, то следует признать, что высокоумный Директор — Март то бишь, совершил, пожалуй, самую страшную в жизни ошибку, когда согласился отправить своего любимого человека в город детства — обычно среди «иксов» такие вещи не практикуются.

Особая прелесть интриги заключалась в том, что Алиса и Алина — близняшки. Ли — точная копия любимой женщины Рудина, кроме рваного шрама на бедре, между ними нет совершенно никаких внешних различий. Пес из-за этого потрясающего внешнего сходства чуть было не погиб. Перепутал. Пришел к одной, а там оказалась другая. С клофелином в вине и большущим пистолетом. Рудина спасли Алисины собаки — те самые ризеншнауцеры, что охраняют ее в процессе загорания в палисаднике. Сестра Алисы, несмотря на то что была как две капли воды похожа на любимую женщину Рудина, пахла совсем иначе, нежели члены их немногочисленной стаи: Пес, Алиса и Борька. Она была чужой. Пришла в их дом и покусилась на жизнь вожака стаи, который временно оказался беззащитным. С ней поступили, как и подобает в таких случаях поступать с чужим зверем. То есть перегрызли горло…

Вот вам взаимосвязь. Следует также заметить — хотя в контексте теперешнего состояния нашего знакомца Гриши Толхаева это может прозвучать не совсем корректно, что это именно та самая взаимосвязь. Не случись у Гриши желания поправить свое, и без того недурственное, положение посредством обращения к такому особому человеку, как Март, все наверняка было бы иначе. Алиса не встретилась бы с Рудиным, все остались бы живы, деньги никто не украл бы, Гриша не стал бы инвалидом. Все жили бы мирно в родном Белогорске, а наша замаскированная не ехала бы сейчас в десятидневный тур…

И последнее: за каким чертом наша шалунья отправилась в туристическое путешествие?

А решила попытать счастья в некоем авантюрном проекте, коего она была автором и, как ей казалось, — первооткрывателем. На самом деле правильно говорят скептики: что бы мы ни придумали, давным-давно изобретено до нас — нужно только внимательно смотреть в анналах.

Однако по порядку.

Сын Алисы — тринадцатилетний шалопай Борька, умненький и развитой мальчишка, имеет подружку-одноклассницу — Женю Скворцову. Так вот, эти самые Женя с Борькой как-то на уроке черчения принялись не в шутку бороться за карандаш. Тянут-потянут, вытянуть не могут, пыхтят и сопят от напряжения — оба примерно одинаковые по силенкам: Женька давно акробатикой занимается, а Борька постоянно с Рудиным время проводит в собачьих забавах. Но Женька все-таки маленькая женщина — она хитрее. Поймала момент, когда Борька собрался для решительного рывка, да и отпустила внезапно карандаш. А Борька дернул что есть дури и… засадил карандаш себе в глаз…

Решать два извечных российских вопроса не стали. Люди свои, виноваты оба, а что делать — любому дегенерату понятно. Занимать деньги где придется да спасать глаз. Заняли. Спасли. Восемнадцать операций за четыре месяца. Разумеется, в копеечку все влетело. Спасибо, Кузя-благодетель помог, лиходей жопогадостный (это Толхаев так ругается, когда сильно достанут).

Процесс «попадания» на проценты комментировать не будем — вы уже в курсе. А вот на процессе выползания из данной катастрофической ситуации следует остановиться особо.

От некоего Лиховского — ныне усопшего мужа ныне усопшей же Ли, лиходейной Алисиной сестренки — остался старинный архив: несколько десятков документов определенного характера. Так вот, прогуливаясь в Интернете, Алиса, совершенно без задней мысли, наобум, можно сказать, набрела на парочку древних фамилий, чьи отпрыски, цо ее мнению, кое-какие документы из этого архива пожелают приобрести. Вот и едет. Об архиве мы узнаем несколько позже — сейчас, полагаю, самое время посмотреть, чем там занимается наша замаскированная мадемуазель в славном городе Париже…

***

— …Даже и не попытаетесь?

— Я всегда очень плохо переношу акклиматизацию.

— Помилуйте, голубушка, — какая акклиматизация? В Москве было плюс двадцать три, здесь — плюс двадцать пять. Тут рукой подать!

— Пояса, Александр Сергеевич, пояса. Разница все-таки есть…

— Ну я не знаю… в наше время существует масса средств тонизирующего характера. Хотите, я позвоню — вам принесут все, что нужно. Эффералган, колдрекс, чай какой-нибудь восстанавливающий — ну, я не знаю, что там еще — минтон этот идиотский или эйрлайнз…

— Спасибо, Александр Сергеевич, ничего не надо. У меня всегда такое, как перееду, сутки — пластом.

— Да вы представляете, что вы пропускаете? Нет, вы только послушайте: остров Сите, Нотр Дам де Пари, Кон-сьержери, Сен-Шапель, Дворец правосудия, площадь Дофинов, Латинский квартал, Гревская площадь…

— Хватит, Александр Сергеевич, — чуть не плача, попросила Алиса — так вдруг ей обидно стало, что всего этого она не увидит. — Я только что приняла ванну, мне нужно выспаться как следует, и завтра к утру все пройдет.

— Да вы же лишаете себя, лишаете!

— Ой-е-е… — посочувствовала соседка по купе, а теперь и по номеру — бывшая швея-мотористка Тоня Глючева из Иванова, зарабатывающая на жизнь торговлей в овощной палатке. — И как это тебя угораздило? Всю дорогу такая бойкая была, стихи рассказывала…

— Акклиматизация, — дрожащим голосом прошептала Алиса. — Всегда так…

— Жаль, очень жаль, — руководитель группы огорченно развел руками. — Ума не приложу, как мне вас убедить, что все это — наносное, сугубо психологического свойства. Стоит лишь захотеть — и вы будете совершенно здоровы и веселы…

Алиса отвернулась к стене. Неудобно ей было. Руководитель группы — господин Величко, розовощекий пышущий здоровьем молодой человек с таким замечательным сочетанием имени и отчества, ласкающим слух каждого русского, действительно был отличным работником и хорошим человеком. Он искренне переживал из-за того, что представительница его группы, не найдя в себе силы побороть какие-то, по его мнению, сомнительные немочи переездного характера, пропустит такой замечательный кусочек пребывания в воспетом классиком «празднике». И вот такого замечательного человека приходилось обманывать, симулируя убийственное недомогание. А названия-то, названия! Господи, впервые в жизни — может быть, единственный раз в жизни! — попасть в Париж и целый день потратить черт знает на что, вместо того, чтобы, как все нормальные туристы, смотреть достопримечательности!

— Вот не повезло-то, — искренне всхлипнула Алиса — стало жалко себя, этакую невинную жертву обстоятельств, обреченную на лишения и вранье хорошим людям. — Гад-ская акклиматизация…

— Ну ничего, ничего, не стоит из-за этого так вот, — мягко сказал Александр Сергеевич. — Вы до вечера постарайтесь отлежаться, вечером — подъем на башню. Это, голубушка, нельзя пропускать, это уж вообще — грех. Давайте выздоравливайте. Пойдемте, Тонечка, — время…

Выждав для верности десять минут после ухода обманутых товарищей, Алиса быстренько собралась, прихватила папку с документами — нельзя оставлять такое без присмотра! — и покинула номер. В вестибюле было пусто, из представителей местного населения присутствовали: портье с козлиной бородкой и бакенбардами и что-то типа посыльного в потрепанной униформе — с глазами больного псориазом кролика. Представители, расположившись по разным сторонам стойки, вдумчиво играли в шахматы. Появление клиентессы было отмечено мимолетными взорами через плечо, бросаться с услужливой улыбкой выяснять — не нужно ли чего даме, никто и не подумал.

— Забегаловка! — сердито фыркнула Алиса, приближаясь к конторке. — А еще — три звезды!

Да, дорогие мои, отель вообще с самого начала не совпал с ожидаемым образом, выхваченным нашей дамой из кинофильмов и сетевых экспресс-релизов. Серенькое трехэтажное здание довоенной постройки, крепко нуждающееся в реставрации, узкие коридоры, небольшие номера, крохотные душевые — без ванн, белье чистое и глаженое с фирменными вензелями, но какое-то потрепанное, возможно, довоенное. Кафе прямо на террасе, под тентом — в здании нет оборудованного под прием пищи помещения. А на завтрак дали дежурное блюдо: жареные жирные колбаски, плавающие в шкворчащем масле вперемежку со стручковым перцем в обугленных чугунных сковородах, — Алису чуть не вывернуло от одного только вида!

— Что желает мадам? — лениво осведомился портье на родном языке, приняв у Алисы ключ и не заметив с ее стороны стремления немедленно покинуть вестибюль.

— У вас тут русские уже, почитай, лет десять останавливаются — могли бы ради приличия обиходный набор фраз выучить, — проворчала Алиса по-русски и ткнула пальцем в лежавший на столе толстенный телефонный справочник, донельзя затрепанный от долгого пребывания в пользовании. — Подай-ка мне вот это, козья морда.

— Пижальста! — «козья морда» изобразил подобие слабой улыбки, бухнув на стойку справочник. — Совьет юньон — отльична!

— Придурок, — ответно улыбнулась Алиса, принимаясь листать справочник. — У тебя подмышки пахнут.

— Эти русские — самые натуральные свиньи, — кивнув в сторону Алисы, заметил посыльный. — Не знаю, может, в нормальных гостиницах останавливаются получше, но у нас — свинья на свинье.

— Согласен, — поддержал портье. — Посмотри на эту — во что она одета? Дожив до такого возраста, можно было заработать себе на что-нибудь поприличнее. А прическа? Просто кошмар какой-то.

— За два года ни разу не дали чаевых, — лениво развивал тему посыльный. — У них это не принято. Удавятся за пару франков. В нормальных гостиницах клиенты вечно посылают за алкоголем после полуночи — тамошние посыльные на этом состояние делают. А эти никогда не покупают спиртного — они с собой везут, чтобы сэкономить. В нормальных гостиницах клиенты выпивают немного, в бутылках остается едва ли не половина! Утром, во время уборки, можно собрать по номерам приличный ассортимент для своего винного погребка и не тратиться на алкоголь вообще. А эти? Все выпивают до последней капли — после них остаются горы пустых бутылок!

— Кляча, — портье вновь кивнул в сторону Алисы. — Я твою пешку заберу — зря ты ее сюда поставил… Ты только посмотри на нее! Как она выглядит — это просто кошмар! Смотри, она еще достаточно молода — кожа, например, совсем свежая, ресницы красивые, глаза… Да, она определенно ничего… Но во что она себя превратила! Если бы я захотел с ней переспать, я бы попросил заняться ею свою Виолетту: чтобы прошлась по магазинам, приодела ее, сводила в парикмахерскую, в косметический салон. А так — бррр! Ужас какой-то, так себя не любить…

— Мне надоело слушать ваш треп, канальи, — выдала Алиса на безукоризненном французском, хлобыстнув справочником о стойку. Затем она подбоченилась, выставила вперед ножку и затараторила со скоростью спортивного комментатора:

— Вы на себя когда в последний раз в зеркало смотрели, дети пьяной ночи? Кто вам сказал, что с такими идиотами, как вы, кто-то захочет спать?! Да с вашими физиономиями у меня дома вас не пустили бы ни в один сельский клуб! И вообще, французы — мелочные, вздорные, негодные людишки. Аристократию перебили, один плебс остался — откуда бы взяться благородству, чести, великим делам? В России компанию проиграли, немцам сдались: не русские бы, так до сих пор прозябали бы в качестве немецкой метрополии! Два нормальных мужика у вас было — д'Артаньян да Сирано де Бержерак. Одного бесталанные карьеристы затерли, второго затравили недоноски недостойные. А отпрыски плебса не находят себе лучшего занятия, чем прозябать в третьесортных гостиницах в качестве портье и курьеров, и почему-то думают, что им позволено оскорблять клиентов и говорить о них всякие гадости. А бывает ведь и так, что у клиентов могут оказаться хорошие знакомые, которые в состоянии одним движением пальца не только испортить карьеру этим недоноскам, но и вообще осложнить им всю оставшуюся жизнь. Ну-ка, быстро найдите мне телефон барона де ла Торво. Чего уставились, недоразумения природы? Вам не знакома такая фамилия? Или я прошу чего-то невозможного?

— Мадам… эмм… Мадам…

— Мадемуазель! — задиристо топнула ногой Алиса.

— Мадемуазель… Конечно, конечно — мадемуазель… — растерянно пробормотал запунцовевший щеками портье — посыльный вообще отвесил челюсть и на некоторое время лишился дара речи. — Мадемуазель… Это какое-то недоразумение…

— У вас в прейскуранте указано: «…и другие услуги…» — продолжала щебетать Алиса. — Полагаю, я ничего такого особенного не прошу. Полагаю, то, что я прошу сделать, как раз и входит в эти самые «…и другие услуги…». Вы найдете мне номер барона?

— Разумеется, мадам… простите, мадемуазель! — портье придвинул к себе справочник и принялся листать его с такой поспешностью, словно его пообещали пристрелить в случае промедления. — Вы не там смотрите, мадемуазель, — барон не в общей нумерации, это нужно смотреть вот здесь: поместья и замки. Сейчас, сейчас — одно мгновение… Мадемуазель, вы, надеюсь, понимаете? Это недоразумение! Мы готовы компенсировать… сгладить… каким-то образом… Эмм… Вот, пожалуйста, замок Друа[21], барон де ла Торво. Извольте, мадемуазель, — я набрал.

— Шарль?! — наступательно гаркнула Алиса, едва услышав на том конце кряхтение и покашливание. — Это ты, старая задница? Ты еще не умер?

— Мсье де ла Торво в данный момент отсутствует, — с неудовольствием прокрякал старческий голос. — Что ему передать? Как вас поименовать?

— Во сколько он вернется? — поинтересовалась Алиса, глубоко порадовавшись про себя — вот была бы пикантность, окажись барон дома! — Впрочем, дайте-ка мне номер его мобильного телефона.

— В семнадцать тридцать, — сообщил старческий голос. — Барон не носит мобильный телефон, когда путешествует верхом. Как вас прикажете именовать?

— Скажите, что звонила Мари, — небрежно бросила Алиса. — Он поймет. Скажите, что я приеду в шесть часов вечера. И напомните ему, на ужин — никакой свинины! Вы хорошо меня поняли?

— Я вас понял, госпожа Мари, — в старческом голосе послышались какие-то скабрезные нотки, придававшие ответу двусмысленность. — Свинины не надо.

— Ну и отлично. Всего доброго, — Алиса положила трубку и, стараясь не глядеть на «детей пьяной ночи», направилась к выходу.

— Мадемуазель?! — напомнил о себе портье.

— Да успокойтесь вы! — нервически дернула плечиком Алиса. — У меня нет ни времени, ни желания мстить вам. Живите!

— Спасибо, мадемуазель! — расплылся портье. — Мадемуазель очаровала нас! Мадемуазель прекрасна, как первые осенние цветы…

— Ох ты, врун наглый! — буркнула Алиса, выскакивая за дверь, и, не сдержавшись, воскликнула, отвернув лицо от витрины вестибюля:

— Я это сделала! Я их всех прижучила, приструнила, поставила на место! Я их всех провела…

Прогулявшись по улице, Алиса, как обычно, всесторонне осмыслила свое неприличное поведение в вестибюле, пришла к выводу, что ничего сверхординарного не произошло, и отправилась по делам: наводить справки и прихорашиваться. В общем-то, первоначально она планировала навести справки, не выходя из гостиницы, но недостойное поведение нехороших французов эти планы изменило — не спрашивать же после всего, что случилось, козлобородого портье, где располагается замок Друа, как до него добраться и какие магазины предпочтительнее посетить, чтобы не нанести значительного ущерба своим скромным сбережениям.

С информацией такого рода в Париже проблем не было: через пятнадцать минут наша путешественница сидела на скамейке в сквере напротив какого-то банка, ела мороженое и листала удобный атлас туриста, уложив на колени полтора десятка красочных буклетов различных недорогих бутиков, которые ей совершенно бесплатно напихали горластые роллеровые тинейджеры, раскатывающие по мостовой с рекламными досками на груди.

Замок Друа располагался в пригородной зоне, по дороге в Фонтенбло. Добраться до него с экономией можно было минимум на семи автобусах, следовавших на Фонтенбло с интервалом в сорок пять минут, или за сто пятьдесят франков на такси. Какой из способов выбрать, Алиса пока что не решила: полистав атлас, она обратила внимание на банк и слегка взгрустнула.

Дело в том, что теоретически наша леди была богата. Ныне покойный Серж Лиховский — муж ныне покойной Ли — оставил завещание, в соответствии с которым в случае его смерти все нажитые им средства принадлежат его законной супруге. Оно зарегистрировано в одной из питерских нотариальных контор, уведомления разосланы в четыре швейцарских банка и подтверждены Сержем лично. Координаты банков и реквизиты в одной папке с завещанием. Алиса может воспользоваться загранпаспортом Ли и получить все деньги: Серж, мир его праху, говорил, что отпечатки пальцев и проекцию сетчатки там не проверяют, потому как клиенты постоянные и проверены многократно. А по-другому в целом мире никто не сумеет обнаружить подмену. Но! Паспорт и папку Алиса оставила в усадьбе Лиховского, когда они с Рудиным не пожелали пребывать в обществе Марта и его головорезов. То есть драпали они, удирали во все лопатки! Не до рассуждений было: Алиса схватила самое ценное, а также то, что под руку подвернулось, и помчалась сломя голову. Самое ценное в ее представлении — это найденный Рудиным в поместье Лиховского архив Остермана. А под руку подвернулись предложенные ей Сержем деньги — они лежали на верхней полке в сейфе, в удобном пакете. Папка же с завещанием и загранпаспортом Ли хранилась в большом отделении среди кучи похожих папок — это же нужно было копаться, искать… Кроме того, наша малоимущая барышня, лишь единожды в жизни державшая в руках тысячу долларов (это Ли ей давала — для дела), вопрос насчет завещания рассматривала не иначе, как некий сказочный прожект, а в тот критический момент уложенные в пакет двадцать штук баксов и сто пятьдесят тысяч рублей показались ей сказочным состоянием, затмившим все сокровища мира. Эти деньги принадлежали ей по праву, тут можно было не сомневаться! Валявшийся же в углу чехол от спиннинга, набитый деньгами Марта, Алиса даже и не подумала взять. И ни капельки сожаления не испытывала впоследствии: за эти деньги, как ей представлялось. Март достал бы их со дна морского! А так — два года жили беспечно, никто не беспокоил.

Нельзя сказать, что наши приятели не пытались впоследствии как-то поправить положение. По истечении некоторого времени Рудин посетил Каменку под предлогом возвращения «таблетки»[22], позаимствованной для транспортировки Гриши Толхаева. Каменка — это поселок неподалеку от усадьбы Лиховского, в которой наши приятели некоторое время скрывались после бегства из Белогорска. Так вот, Рудин вернул поселковому фельдшеру Михалычу «таблетку» и узнал следующее: по факту смерти Лиховского заведено уголовное дело, усадьба опечатана, а всю нашу славную компанию вяло ищут по приметам. Не ограничившись услышанным от Михалыча, Пес вечерком забрался в поместье опечатанное и произвел там обыск на предмет обнаружения. И, разумеется, ничего такого не обнаружил — все изъяли.

— Дело дохлое, — резюмировал Рудин по возвращении. — Я проконсультировался. О том, чтобы выкупить у следственных органов завещание и паспорт, не может быть и речи (это многоумный Гриша Толхаев предложил с ходу — выкупить, у них тогда еще деньги не кончились). И паспорт и завещание на учете в Интерполе — сунешься, сразу возьмут…

Алиса в таких тонкостях разбиралась неважно, но за два года успела изучить своего супруга досконально, а потому сделала соответствующие выводы. Рудин не хотел этого наследства. Человек войны, он всецело пребывал во власти некоей атавистической охотничьей доминанты, которая не оставляла места компромиссам.

Когда они удирали из усадьбы Лиховского, Пес распорядился, чтобы Алиса взяла из кабинета деньги Марта, и страшно негодовал, что дама сердца его ослушалась.

— Это военная добыча, трофей, взятый на поле боя! Мы имели на них безраздельное право и правом этим преступно не воспользовались…

А «правильные деньги», взятые Алисой из сейфа, душу сурового воина не грели. Серега страшно комплексовал из-за того, что становление их общего хозяйства на новом месте в постубегантный период осуществлялось именно на деньги Алисы. Он привык все брать от жизни сам и не желал быть у кого-то на иждивении.

Другое дело — архив. Архив, собственно, никому не принадлежал — товарищ Остерман А. И. сдвинул лыжи два столетия назад и свои бумаженции никому не завещал. И хотя архив был припрятан на территории усадьбы Лиховского, для Рудина это не имело совершенно никакого значения. Это он, Серега, нашел ларец со своими псами. Значит, что? Правильно — военная добыча. Трофей. Поэтому Рудин шибко и не возмущался, когда Алиса предложила ему свой авантюрный проект. Мужик притащил в пещеру убитого на охоте зверя, мясо съели, а шкура осталась. Теперь женщина пойдет к ручью и будет шкуру скоблить, чтобы сшить из нее одежду…

Погоревав слегка о нереализованных возможностях, Алиса посвятила десять минут изучению рекламных буклетов и отправилась прихорашиваться. В самом деле — не идти же к барону в джинсовом комбезе да с конским хвостом! Тем более данный пункт был обговорен с Рудиньш и он его одобрил.

Как вы думаете, сколько нужно даме, чтобы приобрести в Париже скромный, но приличный наряд и соорудить маломальскую прическу? Алиса, как женщина, воспитанная в социалистических канонах практицизма, запланировала на это неблагодарное дело полтора часа и сто баксов. Чем руководствовалась? Рекламными ценами в буклетах и обозначенными на атласе местами расположения магазинов. Все рядом, везде пешком можно прогуляться, цены вполне приемлемые, местами даже со скидкой. Подумав хорошенько, Алиса решила сделать прибавку в расчете на непредвиденное: еще десять-двадцать баксов и полчаса.

— Что у вас на голове, мадам? Да вы просто преступница! — вот так нашу замаскированную встретили в первом же салоне. — Только помыть и расчесать?! И слушать ничего не желаем! Немедленно садитесь, иначе мы вас заколем вот этими ножницами…

Примерно то же самое было в магазинах — с некоторыми разночтениями. В результате Алиса — безо всякой натуги, естественно и самопроизвольно, потратила на прихора-шивание несколько больше, чем планировала: около шести часов и почти все четыреста баксов резерва. А когда спохватилась, было уже поздно: в сумочке остались около ста долларов расходных, часы на башне показывали пять ноль пять пополудни — до отхода автобуса на Фонтенбло оставалось десять минут, а чтобы добраться до автовокзала, требовалось как минимум полчаса.

— Рудин меня убьет! — пискнула Алиса, влетая в вестибюль гостиницы — так получилось, что круг ее похождений замкнулся примерно на том же месте, откуда и начался — все магазины располагались рядышком. — Резерву — пиз… ой, чуть не оговорилась! Вызовите мне такси, — распорядилась Алиса, кидая на стойку пакет с комбезом и кроссовками и исследуя содержимое сумочки. — Ой! У вас таксисты доллары берут? У меня франки кончились!

Ответом ей было выразительное молчание. Портье с посыльным, открыв рты, смотрели на даму такими взглядами, словно она явилась в вестибюль как минимум неглиже, да вдобавок при ожерелье из засушенных моржовых фаллосов.

— Чего вы? — упавшим голосом спросила Алиса, автоматически оглядываясь на огромное зеркало, вмонтированное в стену при входе. — Ах, вот оно что… Не узнали, что ли?

А ведь и верно — не узнали! Наша дама, побывав в салоне и приодевшись при помощи французских продавцов, совершенно изменилась. Она была просто до неприличия хороша — хоть сейчас на обложку «Metropolitan»!

— Это вы, мадемуазель? — щелкнув челюстью, поинтересовался портье — посыльный, видимо, так и не пришел в себя.

— Это я, — не стала отпираться Алиса. — Меня спрашивали?

— Спрашивали, — подтвердил портье. — Руководитель группы. Был очень озабочен. Что вы с собой сделали, мадемуазель?

— Приняла душ, — буркнула Алиса. — Вызовите, черт возьми, мне такси — я опаздываю!!!

— Одно мгновение, мадемуазель! — подскочил портье, набрал номер, нарычал на диспетчера, кивнул подобострастно:

— Пожалуйста, мадемуазель, — такси будет через две минуты.

— Очень хорошо, — одобрила Алиса. — Вот пакет, пусть полежит у вас — некогда бегать в номер. Передайте руководителю — я буду вечером, все объясню, пусть не беспокоится. Все, я пошла.

— Мадемуазель?

— Ну что еще?!

— Я не буду говорить, что вы прекрасны, как первые розы Елисейских полей, — прожурчал портье. — Это очевидный факт. Мы… поражены, мадемуазель. Мы готовы умереть у ваших ног…

— Ох ты, хам наглый! — смущенно пробормотала Алиса, выскакивая за дверь. — Все вы, французы, такие вруны страшные — просто ужас…

По дороге к замку Алиса планировала любоваться видами и томно мечтать. Если уж разоряться на такси, так с максимально доступной выгодой! Таксист был человеком глубоко в возрасте, кое-что в людях понимал (а может, просто туристов часто возил) и сразу после того, как Алиса назвала адрес, поинтересовался:

— Как вы желаете ехать, дитя мое? Кратчайшим путем или так, чтобы все известные в мире исторические места нашего города с восхищением запечатлели на себе взор ваших прекрасных глаз?

— Даже и не знаю… — Алиса нерешительно пожала плечами, сканируя взглядом водителя на предмет выявления неких скрытых маньяческих задатков. — Если мы успеем к шести часам в Друа…

— Мы успеем, — успокоил таксист, трогая машину с места. — А насчет меня можете не беспокоиться, дитя мое: я уже не в том возрасте, чтобы позволять себе глупости даже с официантками в баре. А уж с такими красавицами, как вы… Я и в молодости всегда страшно робел в присутствии таких роскошных дам…

«Что за мужики здесь, — в немалой растерянности подумала Алиса. — Пусти в Париж любую обезьяну, ей обязательно внушат, что она — самая распрекрасная красавица и лучшая из лучших!»

Экскурсия получилась вполне занимательная: старый таксист наметил хороший маршрут и по ходу движения давал короткие, но исчерпывающие комментарии, не требуя от пассажирки внимания к своей персоне. Однако только лишь любоваться видами и томно мечтать не получилось: пассажирку тревожили мысли о предстоящей встрече с бароном.

Это был первый опыт такого рода в жизни нашей дамы. Она отдавала себе отчет в том, что архив Остермана имеет большую историческую ценность, но понятия не имела, каков эквивалент этой ценности в денежном исчислении. От того, как пройдет встреча с бароном, зависело очень многое. Барону де ла Торво, по сути, предстояло стать одно временно оценщиком, дегустатором и первооткрывателем нового блюда, именуемого «стародавние интриги и тайны, вроде бы безвестно канувшие в Лету…». Стародавние, но не утратившие своей прелести и насущной важности для определенного круга лиц (и каких лиц!). Недаром же самая изысканная аристократия нашего времени так ценит старинное вино, пролежавшее долгие годы в покрывшейся пылью бутылке на дне фамильного погреба какого-нибудь трактирщика, о передник которого ловкий мсье д'Артаньян в свое время небрежно вытирал окровавленную шпагу…

Кстати — пару слов об архиве. Не буду широко распространяться, приведу лишь отрывок разговора между Алисой и Рудиным после того, как Серега обнаружил ларец с бумагами в катакомбах усадьбы Лиховского и притащил его своей коханой на экспертизу.

— …Если бы эти бумаги попали по назначению, скажем, пару столетий назад, это было бы что-то, — сообщила Алиса, изучив содержание ларца. — Барон (Алиса имеет в виду вице-канцлера Ее Величества Андрея Ивановича Остермана), сволочь этакая, собирал всю эту грязь по крупицам, не жалея сил и средств. Тут интимные признания, гадские поручения, за которые не то что перед потомками стыдно, но и на виселицу угодить можно было, любовные письма компрометирующего свойства и куча всякой разной дряни подобного рода. Соль в том, что все эти бумажки писаны рукой влиятельнейших вельмож Европы того времени, среди коих, кстати, немало государственных деятелей самого высокого ранга и членов монарших домов доброго десятка стран. Можно быть уверенным в том, что владеющий этими бумагами был в состоянии организовать парочку бескровных государственных переворотов и уничтожить целую плеяду аристократов в ряде стран Европы.

— Короче, компромат, — упростил Рудин. — Этот Остерман, я так понял, был ничем не хуже нашего Березовского (прошу помнить, что разговорец сей состоялся в сентябре 1998 года — аккурат после кризиса).

— Вольно мыслите, коллега, — усмехнулась Алиса. — Разве можно сравнивать? Это же вещи совершенно разного порядка! Барона можно сравнить, допустим, с Макиавелли. Но, надо отдать ему должное, он держал в руках судьбы многих больших людей, чьи имена теперь знает весь мир, и… не воспользовался этим своим знанием. Так что, молодец барон! Хотя подозреваю, что на этих своих бумажках он заработал немалые деньги либо добился значительных уступок по ряду политических вопросов…

Желая заработать деньги на продаже бумаг из архива потомкам известных европейских фамилий, Алиса даже и подумать не могла, что собирается, в общем-то, заняться тривиальным шантажом. Кстати, ныне покойный Лиховский, заслуга которого в воскрешении наследия Остермана столь очевидна, что об этом и говорить не стоит, в свое время также начинал с этого: наковырял в одном из питерских архивов старинных бумаг и гулял себе за рубеж, навещая представителей известных фамилий с конфиденциальными предложениями. И, будучи человеком, далеким от хитросплетений современного бытия, не считал себя виновным в чем-либо неблаговидном. Продавая разным зарубежным отпрыскам именитых семейств древние документы нелицеприятного свойства, Лиховский также ни на секунду не задумывался, что он так или иначе занимается шантажом. Помилуйте, господа отпрыски, да при чем тут шантаж?! У меня есть товар, у вас имеется желание этот товар приобрести, мы заключаем взаимовыгодную сделку и разъезжаемся, сохраняя друг о друге приятные воспоминания…

Замок Друа Алису не потряс. Дело в том, что ранее воочию Алиса замков никогда не видела, а те, что на книжных картинках и детских открытках, казались величественными и фантастически прекрасными. Нет, на парящих над зубцами сторожевых башенок драконов и богатырского сложения мужиков в латах, стоящих в парадном строю у моста через ров, наша дама не рассчитывала — она уже выросла из возраста детских сказок. Но вы хоть разбейтесь, а подайте неприступную скалу посреди огромного озера, увенчанную монолитными стенами, настолько широкими, что на них свободно могут разъехаться две боевые колесницы или, положим, пара «запоров»! На худой конец — титаническое сооружение высотой с типовую шестнадцатиэтажку, из природных валунов, обнесенное гигантским рвом с кольями на дне. А тут — обычная двухэтажная усадьба старинной кладки, крытая свежей черепицей, обсаженная ровными шпалерами декоративного кустарника и обнесенная легкомысленным забором из ажурной решетки высотой метра в полтора — при желании любой дошкольник перепрыгнет. Ворота, похоже, не запираются — заходи, кто желает!

— Это замок?! — усомнилась Алиса.

— Замок, замок, дитя мое, — подтвердил таксист. — Очень древний замок, частичка французской и мировой истории. Если бы вы знали, какие люди пировали, бывало, в этом замке! Какие ужасные преступления тут совершались! О-о-о, это было… Да, было. Вы нажмите на кнопочку, спросите — вас ждут или нет. Если нет, я увезу вас обратно. Иначе вам придется полтора километра топать своими прелестными ножками до автострады. Нажимайте.

Алиса, слегка поколебавшись, нажала на кнопку переговорного устройства, расположенного на стойке ворот.

— Госпожа Мари? — поинтересовался давешний старческий голос — как будто ждал в засаде где-нибудь у окна.

— Да, это я, — не стала кокетничать Алиса.

— Проходите, дверь не запирается, — пригласил голос. — Барон ждет вас.

— Итак, барон ждет вас, королева шарма, — грустно улыбнулся таксист. — Матерь божья, вот же повезло барону! Эмм… с вас — двести франков, дочь Афродиты. Извольте расплатиться.

— А говорили — сто пятьдесят, — насупилась Алиса. — Врали, значит?

— Это если просто проехать из одной точки в другую — сто пятьдесят, — беззаботно пояснил таксист. — А я организовал для вас экскурсию, прелестное создание. Вы плохо провели время, моя королева? Или у вас нет денег?

— Есть у меня, — Алиса полезла в сумочку. — Доллары только. Вы в долларах возьмете?

— Ради ваших прекрасных глаз, подобных первому лучу утренней зари, — возьму… Спасибо, творение Аполлона.

— За что? — удивилась Алиса.

— За то, что ты есть на свете, венец красоты, — расплылся старый пройдоха. — За то, что мы, недостойные целовать твои лодыжки, можем смотреть на тебя и восхищаться! Оревуар, жемчужина, — и, послав воздушный поцелуй, умчался вдаль.

— Маньяк старый, — направляясь по аллее к дому, пробормотала Алиса, с немалым смущением прислушиваясь к странному теплу в груди, рожденному ласковым взглядом старика. — Что за мужики здесь — я прям не знаю…

В общем-то, дом был вполне приличный, если брать по российским меркам. Старинный, добротный, несколько мрачноватый — но в меру, без мурашек меж лопаток. А кое-где на подступах, по мере приближения к широченному мраморному крыльцу, виднелись останки крепостной стены, которая лет триста назад, судя по всему, действительно была настолько широкой, что по ней могли без проблем разойтись две пьяных компании средней численности.

— Ага! — несколько ободрилась Алиса — было, знаете ли, у нее сомнение по этому поводу, когда увидела на ажурной калитке переговорное устройство: если крепость бутафорская, значит, и барон… того. Сами понимаете. И толку от него будет как от козла молока.

Затем наша любимица парижских таксистов ступила на нижнюю ступеньку крыльца мраморного и увидела герб. Точнее, не собственно герб, а красивый витраж над двустворчатой входной дверью. И были на одном из фрагментов того герба отчетливо видны три лилии на голубом поле. А наша дама, хоть и не особенно сильна в геральдике, но начитана — застрелись!

— А не погорячилась ли я? — прошептала Алиса, застревая посреди лестницы — почему-то показалось ей, что косвенная принадлежность к монаршей фамилии может каким-то образом отрицательно повлиять на уступчивость барона и, вообще, на ход переговоров в целом. — Может, пока не поздно…

— Прошу вас, госпожа Мари, — дверь тяжело распахнулась, из проема вышагнул седой старикан в камзоле и с бакенбардами точь-в-точь как у медоречивого лжеца из гостиницы. Все, голубушка, — поздно!

Шагнув за дверь, Алиса оказалась во внушительных размеров вестибюле и сразу определилась: нет, не ошиблась. Все, как обещали картинки и фильмы — словно в музей Средневековья попала. Потемневший от времени разноцветный паркет, тяжеленные бархатные портьеры, в простенках между окнами — навечно застывшие фигуры в латах, антикварная мебель черт-те какой эпохи… и барон. Барон тоже оказался ничего себе: импозантный здоровяк чуть за пятьдесят, с небольшим животиком, пышными усами и благородной сединой, румяноликий, живенький такой, со смеющимся взглядом. Только не в кольчуге да при мече длиннющем, а в дорогой тройке, с шелковым платочком вокруг бычьей шеи и с бильбоке.

Это такой дрын с плашкой на конце и привязанным к нему шаром. Шарик бросаешь и ловишь плашкой — игра такая, сугубо капиталистическая.

— Госпожа Мари?

— Да, это я. А вы…

— А я тот самый Шарль — старая задница, — барон расплылся в белозубой улыбке и ловко поймал шарик. — И как видите, я на самом деле еще не умер!

— Мне так неловко, барон… — Алиса мгновенно заалела ноябрьским кумачом — стыдно стало, хоть сквозь паркет старинный провались! — Господи, так неловко…

— Пресвятая Дева! — воскликнул барон, склонив голову набок и с интересом рассматривая Алису. — Вы так прелестно краснеете, мадемуазель! И вообще, вы — прекраснейшая из всех женщин, которые когда-либо ступали под сень этого замка…

«Вот черт! — несколько встревожилась Алиса. — Да они тут все маньяки! Они на бабах помешаны. Или я не правильно воспитана…»

— …и поэтому мы обойдемся без полиции, — барон махнул куда-то в угол — Алиса проследила его взгляд и только сейчас рассмотрела молодого человека в деловом костюме, который держал наготове трубку мобильного телефона. — Не нужно, Рене. Мадемуазель Мари — прошу в мой кабинет…

Кабинет барона мало отличался от вестибюля: три высоченных стрельчатых окна, старинный паркет, тяжелая мебель, потемневшая от времени, — разве что компьютер со всеми сопутствующими аксессуарами, притаившийся в углу на современном столе, несколько разнообразил впечатление.

— Прошу вас, мадемуазель, — барон нежно взял Алису под руку и усадил в одно из кресел, располагавшихся напротив стола.

«Если насиловать будет — трудновато придется, — подумала Алиса, украдкой потирая предплечье — рука барона, казалось, принадлежала кузнецу, а не потомственному аристократу. — Здоровый слон. А вообще, говорят, французы не насилуют. Им вроде бы сами дают, что ли…»

— Чего желает мадемуазель? — поинтересовался барон, усаживаясь за стол и беря бронзовый колокольчик. — Назовите мне вино, которые вы предпочитаете в это время дня.

«А где-то я это слышала. Или читала, — озаботилась Алиса. С Булгаковым она особенно не дружила — в свое время одолела „Мастера и Маргариту“ под яростным натиском Ли, которая, образно выражаясь, „фанатела“ по Михал Афанасьевичу. — И чего ему назвать? „Кагор“, „Изабелла“, „Три семерки“? Неловко как-то получается…»

— Так что желает мадемуазель? — напомнил барон, мотнув колокольчиком — тотчас дверь приоткрылась, в проеме показался старикан в камзоле — видимо, опять в засаде ждал где-то неподалеку. Следит, что ли, за хозяином?

— Ах, да — «Шато Бель Эвек»! Я пью в это время дня «Шато Бель Эвек», — Алиса вспомнила название дорогущего вина, которое она выбрала во время единственного в ее жизни посещения ресторана — по просьбе Ли. — Бодрит, знаете ли…

— «Бель Эвек»? — Барон презрительно скривился. — Эту скороспелую настойку? Вы что — знакомы с Ришаром?

— Ни с кем я не знакома, — Алиса опять покраснела и потупила взгляд. — Я, барон, вообще ничего не пью — я совсем не разбираюсь в винах. Так что — извините…

— Мадемуазель позволит спросить? Чем мадемуазель занимается в жизни, как давно живет в Париже и… к какой нации она изволит принадлежать? — поинтересовался барон, окатив пунцовую Алису ласковым взглядом — понравилось, видишь ли, смущать даму!

— У меня сильный акцент?! — Алиса была уязвлена в лучших чувствах — франкоговорящий препод в университете утверждал, что на слух Алиса — прирожденная француженка. — Я не похожа на француженку?

— У вас совсем слабый акцент, мадемуазель, — успокоил барон. — Но… да, вы не похожи на француженку. Вы краснеете. Стесняетесь. Не разбираетесь в винах. Вы совершенно не ощущаете своей прелести и очарования. Любая француженка на вашем месте, обладая вашими данными, давно бы уже вытирала об меня ноги. И я бы с удовольствием ей в этом помог. Госпожа Мари?

— Да русская я, русская, — тяжело вздохнула Алиса. — Русская туристка. В Париже не живу — у меня десятидневный тур по Европе. Французский преподаю… преподавала в университете. Это что-то меняет?

— Совершенно ничего не меняет, — барон как-то даже оживился и уставился на Алису с еще большим интересом. — И хотя вы ничего не пьете, я все же рискну повторно предложить вам одно из лучших вин Франции, которые я делал собственноручно. Один бокал, буквально один бокал, принцесса, — это вам совершенно не повредит, а просто снимет напряжение, вы почувствуете себя гораздо лучше, свободнее, уверяю вас…

— Хорошо, — махнула рукой Алиса, прерывая словоизлияние барона. — Пусть будет бокал.

— Николя, будьте добры — «Шато Латур» восемьдесят два, — барон, не оборачиваясь к двери, элегантно прищелкнул пальцами через плечо — старик слегка поклонился, с неожиданной прытью попятился задом и прикрыл дверь. — Я увлекаюсь виноделием, как каждый приличный француз. У меня замок в Бордо.

— Еще один? — ужаснулась Алиса.

— В каком смысле — «еще один», мадемуазель? — Барон удивленно вскинул косматые брови. — Ах да, мадемуазель в вине не понимает… Иными словами, у меня в Бордо винодельческое хозяйство. Можно сказать, наследственное — по линии супруги… Эмм… Мадемуазель желает изложить суть своего визита или мы просто приятно проведем вечер?

«Опасный тип, — окончательно определилась Алиса. — Намекает с ходу, наглец! Нужно держать с ним ухо востро…»

История с архивом вице-канцлера, довольно складно и занимательно изложенная Алисой, барона чрезвычайно заинтересовала. Судя по ряду комментариев и вопросов, которые владелец замка задавал по ходу повествования, он вполне сносно разбирался в истории — и не только французской. Между делом Николя-бакенбардер притащил поднос с покрывшейся пылью бутылкой, вставленной в металлический каркас, серебряным штопором, двумя бокалами темного хрусталя и небольшой тарелочкой с крохотными хлебцами.

— Я даю ему подышать, — пояснил барон, открыв бутылку и не торопясь разливать вино по бокалам. — Продолжайте, госпожа Мари, прошу вас…

Алиса продолжала излагать факты и довольно быстро закруглилась.

— Я знаком с русскими по совместному бизнесу, — сообщил барон, наблюдая, как гостья без особого энтузиазма вкушает вино, вкус и аромат которого оценить объективно она была не в состоянии по причине отсутствия сравнительных навыков. Конечно, лучше «Кагора», но не более того… — Владелец одного из ваших ресторанов уже пять лет покупает у меня вино для своего погреба. Разумеется, я не продаю ему то, что сейчас предложил вам — это непродажное вино, оно имеет особый букет и характер… То, что вы не испытываете восторга, пробуя это вино, мне, в общем-то, понятно. Ведь вы не разбираетесь в винах…

— И все-таки ваше вино мне нравится, — улыбнулась Алиса. — А вы в курсе, барон, что ваш дальний предок, не будучи тогда официальным лицом, некоторое время жил в

России и… некоторым образом был знаком с вице-канцлером?

— Вы не знаете французов, госпожа Мари, — барон ловко обогнул стол и долил в бокал Алисы вина — обратно за стол не пошел, баловник, а присел рядом, в соседнее кресло, поставив бутылку на массивную тумбу. — Я знаю, чем занимался каждый из моих предков вплоть до того момента, когда франки в шестом веке воевали с конунгом Харальдом. И я догадываюсь, что вы имеете в виду. Видимо, вы собираетесь ознакомить меня с некими документами той эпохи, обнаруженными в найденном вами архиве мон-сеньора Остермана и некоторым образом имеющими отношение к судьбе моего прапрапрапрапрадедушки (это вольный перевод — на самом деле барон сказал — деда в пятом колене) Себастьяна де ла Торво?

— Вы удивительно проницательны, мсье Шарль, — похвалила Алиса, доставая из пакета папку с бумагами и протягивая ее барону. — Взгляните, пожалуйста.

— Что это? — заинтересованно приподнял брови барон, развязывая папку и беря в руки реестр архива Остермана, составленный Алисой на трех языках на тот случай, если первая попытка окажется неудачной. — Это и есть тот самый архив?

— Прошу прощения! — спохватилась Алиса. — Смотрите следующие три бумаги — это вам совсем не нужно…

Пока барон знакомился с содержанием документов, наша дама внимательно следила за выражением его лица и мелкими глотками пила вино. Сейчас ваша очередь краснеть, господин де ла Торво! Краснеть, крякать смущенно, сучить ногами, прятать взгляд и все такое прочее. Потому что это ваш прямой предок — Себастьян де ла Торво, отец отца отца отца отца вашего отца, герой трех войн, родственник королей, обладатель целого сонма титулов и государственных должностей, по сути своей был… предателем родины. Вот три бумажки, дошедшие до нас через два с половиной столетия: договор о сотрудничестве с Коллегией иностранных дел — читай о шпионаже в пользу России — и два донесения военно-стратегического характера. Вредный злобный Остерман поймал-таки на чем-то вашего пра-пра-пра — все три бумажонки исполнены собственноручно Себастьяном де ла Торво. И несмотря на то что на донесениях стоит псевдоним: «Бриан», а настоящая подпись имеется лишь на договоре… существует ведь такая интересная наука — графология, что отнюдь не вчера появилась на свет божий…

— Минутку, — хозяин замка разложил запаянные в целлофан рукописи на столе, открыл вмонтированный в стену сейф и извлек из него увесистый ларец черного дерева. Покопавшись в ларце, барон с великой осторожностью вынул пожелтевший от времени листок, уложил его рядом с рукописями из архива и довольно долго сверял почерк.

— Я, конечно, не эксперт, но… — барон озабоченно подергал ус. — А где гарантии, что это не искусная подделка? Зачем рукописи запаяны в целлофан?

— Гарантий нет, — призналась Алиса. — На экспертизу их не носили. В целлофан я их упрятала для большей сохранности. Я рассказала вам, как попали ко мне эти бумаги. Могу только уверить вас, что я ничего не придумала и не добавила от себя, все происходило именно в такой последовательности: архивариус Лиховский — бывшая усадьба вице-канцлера — мой муж с собаками — лабиринт — ларец.

— Я верю вам, госпожа Мари, — задумчиво глядя на бумаги, вымолвил барон. — Вы, по моим наблюдениям, совершенно не приспособлены для вранья… Подумать только — каков каналья! Такое пятно на герб нашего рода…

— Ну почему же сразу — пятно? — дернула плечиком Алиса, испытывая одновременно досаду и восхищение: барон не пожелал доставить ей удовольствие — ногами не сучил, не краснел, губами не шлепал, — он принял удар с гордо поднятой головой, как настоящий рыцарь из Средневековья. — Ведь об этом, кроме нас двоих, никто не знает…

— А муж ваш — с собаками? — нашел в себе силы пошутить барон. — Или он всецело в вашей власти и вы можете ему довериться, как самой себе?

— Помимо русского он владеет только языком глухонемых, — хмыкнула Алиса. — А я не посвящала его в содержание документов — это его совершенно не интересует.

— Значит, никто в мире, кроме вас и меня, об этом не знает? — вкрадчиво уточнил барон, указав бокалом на бумаги.

— Никто, — бесхитростно подтвердила Алиса.

— Нотариально заверенные копии документов вы не делали?

— Ни нотариально, ни просто копии — не делала.

— То есть, если я правильно понял, кроме этих бумаг, в архиве Остермана нет других документов, исполненных собственноручно Себастьяном де ла Торво?

— Ни документов, ни каких-либо упоминаний, — кивнула Алиса. — Вице-канцлер в своем личном архиве ничего лишнего не держал — а этих трех документов было вполне достаточно, чтобы манипулировать вашим пра-пра…

— Сердце мое — я поражен до глубины души! Вы… вы просто восхитительны! — барон вдруг преклонил колено, схватил руку Алисы и запечатлел на ее ладошке долгий поцелуй.

«Началось! — тревожно напряглась Алиса, плотнее сдвигая коленки, отодвигаясь в глубь кресла и запуская свободную руку в объемные недра своей сумочки в поисках аэрозольного российского дезодоранта — если в глаза прыснуть, действует не хуже газового пистолета. — Вот оно — маньяк распускает крылья! Точнее — руки…»

— Вы просто представить себе не можете, как вы милы в своей наивной простоте, — барон ничего такого распускать и не думал — запечатлел поцелуй, встал с колена и пошел обратно к столу. — Я уже влюблен в вас, госпожа Мари, — я ваш раб…

— А вот это — не обязательно, — насупилась Алиса, насторожившись по поводу «наивной простоты». — Лучше — деньгами…

— Вы являетесь ко мне с этой страшной тайной, не сделав предварительно дубликаты, не уведомив кого-либо, совершенно не позаботившись о своей безопасности… — продолжал барон. — Вы, милое дитя, как будто свалились в этот мир из старинного романа… Вы что, думаете, все носители благородных фамилий по сути своей — рыцари? То есть честны, благородны, великодушны… Да?

— Я внимательно за вами наблюдала, — объяснила Алиса дрожащим голосом, тиская в сумке баллончик с дезодорантом. — Наблюдала и изучала вас, барон. Вы действительно рыцарь — я разбираюсь в людях. Иначе этого разговора не было бы…

— Ннн-да… Рыцарь я, рыцарь, — барон выдернул из старинного секретера три визитки и вручил их гостье. — Возьмите, сердце мое, — я очень надеюсь на продолжение наших отношений… Мой предок Себастьян, полагаю, не задумываясь заколол бы вас стилетом, а бумаги сжег в камине. Но предварительно, разумеется, всласть потешил бы свою похоть, терзая ваши прекрасные формы. А вот я… Вам повезло, госпожа Мари, — я рыцарь. И я очарован вами — я никогда в жизни не встречал такую чистую и светлую душу… Вы хотите продать мне эти бумаги?

— Видите ли» барон… я впервые в жизни занимаюсь таким делом, — Алиса смущенно потупила взгляд — ей отчего-то вдруг стало неудобно. — И я бы рада отдать вам эти бумаги просто так, но… понимаете, у меня сейчас очень тяжелые обстоятельства, долги, денежные затруднения, операция на сына… на глаз сына…

— Ну-ну, сердце мое, — смелее, — подбодрил барон. — Я вас совершенно не осуждаю — каждый человек может быть поставлен в обстоятельства, при которых бывает оправдано даже убийство собственных родителей. Смелее! Сколько вы хотите за эти бумаги?

— Полагаю… полагаю, это может стоить, допустим… — пятьдесят тысяч долларов, — определилась Алиса, твердо решив: если возмутится — буду снижать до двадцати! Меньше чем за двадцать не отдам… — Вы полагаете, что это много?

— Как вам будет угодно, принцесса, — с ходу согласился барон, вынимая из секретера чековую книжку. — Пятьдесят так пятьдесят. Да, если не секрет — что вы собираетесь делать с остальным архивом?

— Пока не знаю, — пожала плечами Алиса, еще не веря тому, что все получилось так легко. — Вы собираетесь выписать чек?

— А вы имеете предложить мне что-нибудь еще? — удивился барон.

— Мне нужны наличные! — выпалила Алиса. — Мне… мне так будет удобнее.

— В таком случае вам придется подождать, — барон тряхнул колокольчиком — спустя несколько секунд в дверях возник засадный бакенбардер Николя. — Потому что в этом замке наличными едва ли найдется двести франков. У вас, Николя, не будет случайно пятьдесят тысяч долларов наличными? До завтрашнего утра?

— Нет, мессир, не будет у меня, — торжественно сообщил бакендардер. — Мессир шутит. Мессир перечисляет мое содержание на мой личный счет. Мессир?

— В таком случае, пригласите ко мне Рене, — сказал барон, открывая чековую книжку. — Придется ему прогуляться в город.

Рене прибыл спустя минуту — вручив ему чек, барон коротко распорядился:

— Круглосуточное отделение «Лионского кредита». Езжайте осторожнее, друг мой, не торопясь, особенно на обратном пути: сумерки — весьма опасное время для водителя…

А сейчас разрешите пригласить вас на ужин, госпожа Мари, — предложил барон сразу после убытия секретаря. — Пока Рене ездит за деньгами, мы постараемся приятно провести время.

— А я не голодна, — стоически сообщила Алиса, вспомнив вдруг, что последним приемом пищи для нее сегодня было механическое поедание шоколадного пломбира в виду банка часиков этак семь назад. — Вы идите поешьте, а я пока прогуляюсь по замку, посмотрю достопримечательности — если не возражаете.

— Что значит — «идите поешьте»?! — Барон с минуту озадаченно хлопал ресницами, пытаясь переварить сказанное дамой. — Ах, да, все забываю, что вы не француженка… Сердце мое, вы — само очарование! Вы так естественны, так милы… и вы просто оскорбляете меня, госпожа моя, отказываясь разделить со мной трапезу! Вы, может быть, и не голодны, но я сегодня хорошо поработал и готов сейчас слопать быка! И я приглашаю вас не просто набить желудок, а насладиться искусством моего повара и продегустировать ряд прекрасных вин. Как вы и приказали — никакой свинины: будут форель и миноги, а также разнообразные паштеты и салаты, которые так искусно готовит мой повар Жан. Прошу вас, принцесса, — не разбивайте моего сердца, не разрывайте на части мой бедный желудок — ни один француз не будет ужинать, если его гостья отказалась разделить с ним трапезу!

— Ну ладно, — милостиво согласилась Алиса. — Раз так — извольте…

Гастрономические приключения Алисы мы живописать не станем — скажем лишь, что ужин удался. Огромные окна замковой столовой выходили на залитую закатным заревом долину, сплошь погруженную в океан сочной зелени, едва разбавленный легким пурпуром пока лишь робко заявляющей о себе осени. Столовая была выдержана в общем стиле: антиквариат, портреты, массивные канделябры, двухцветный фамильный фарфор, скромно приправленный позолотой, тяжелые серебряные приборы, темный хрусталь. Вивальди откуда-то сочился в тон — не оркестр, конечно, но весьма похоже, видимо, качественная аудиосистема. Гармоничным дополнением ко всей этой вакханалии замшелого Средневековья являлся собственно ужин, великолепно приготовленный поваром Жаном: форель, миноги, паштеты, закуски, салаты — в общем, как обещали.

«А пожалуй, здесь чуточку лучше, чем у меня, — с завистью отметила Алиса, вспомнив родную кухоньку с обшарпанным столом, устойчивым ароматом непременного борща и хронически заглядывающими в окно разбойными мордами ризенов. — Живут же люди! Буржуины проклятые…»

Барон оказался приятным компаньоном и большим специалистом по части застолья: каламбурил, рассказывал занимательные истории, комментировал каждое блюдо и приводил целые исторические справки, когда дело доходило до дегустации очередного сорта вина (а всего Алиса насчитала что-то около девяти проб — к каждой перемене блюд). Деньги приехали часа через три, не раньше — к тому времени долина за окном погрузилась в чернильную темень, разбавленную мерцающими светляками огоньков, а гостья барона до такой степени наелась и напробовалась вина «штучного производства», что мечтала только об одном: добраться до постели, рухнуть и мгновенно заснуть. Барон, напротив, пришел в приподнятое расположение духа, был весел, общителен, глазами сверкал и явно хотел… ну да, хотел чего-то, потомок предателя родины. То ли продолжения вечера, то ли закономерного его завершения самым лакомым блюдом.

— Ну, пожалуй, хватит злоупотреблять, — мощным волевым усилием подавив пьяную осоловелость, сообщила Алиса, уложив в сумочку пять пачек стодолларовых купюр в банковской упаковке. — Спасибо за прекрасный вечер, барон, — вызовите мне, пожалуйста, такси.

— О чем вы, госпожа Мари?! — обиженно взвился барон. — Какое такси, сердце мое? Неужели вы думаете, что я вас отправлю одну, на ночь глядя, в этот кишащий уголовным сбродом город…

— Мне надо в отель, — непреклонно заявила Алиса. — Меня руководитель ищет. И напрасно вы так про свой город — вовсе он и не кишащий. Вы в наших не бывали! Кроме того, вызов такси по телефону — гарантия безопасности клиента…

— Клянусь вам, вы здесь в такой же безопасности, как у себя дома, — с апломбом заверил барон. — Для вас приготовили апартаменты моей супруги на втором этаже — я обещаю вам, что шагу не ступлю на лестницу, ведущую на второй этаж… если вы этого не захотите сами. Не оскорбляйте меня недоверием, сердце мое! Если вам угодно, я останусь здесь, а Николя проводит вас наверх, представит апартаменты.

— Да ну, прекратите, барон! — смутилась Алиса — в самом деле, нельзя с такой подозрительностью относиться к человеку, который не только одним махом решил все твои проблемы, но и обращался с тобой, как с королевой — это просто хамство какое-то! — Вы сказали — апартаменты супруги?

— Да, супруги, — подтвердил барон. — Что в этом такого? У вас есть муж с собаками, у меня — супруга с двумя детьми.

— А где сейчас ваша жена? — зачем-то поинтересовалась Алиса — тот факт, что барон оказался семейным человеком, отчего-то вдруг ее успокоил.

— В Леможе, у родственников. Она будет только через три дня — вы можете располагаться совершенно безо всякого стеснения.

— А дети? Где ваши дети, барон? — настырно уточнила Алиса. — Они… они учатся?

— Эти отродья сатаны давно отучились, — невесело усмехнулся барон. — Сын живет и работает в городе, дочь — замужем за виноделом из Бордо. Я, сердце мое, только выгляжу так хорошо — на самом деле я далеко не так молод, каким кажусь.

— Хорошо, мсье Шарль. Но вы обещаете, что не будете приставать? — выговорила условие Алиса.

— Я — приставать?! Пресвятая Дева, да как вы можете, принцесса?! — возмутился барон до глубины души. — Я женатый человек, примерный семьянин — и приставать? Да чтоб меня пронзили дедовским мечом в причинное место! Чтоб дети мои в одночасье стали афроамериканцами! Как вы можете, Мари?! Кроме того — дверь запирается изнутри, вам совершенно нечего опасаться! Ах, госпожа Мари, злюка вы этакая, неужели вы оскорбите старого аристократа, отказавшись заночевать в его замке?

— Ладно, покажите апартаменты, — смилостивилась гостья. — Не буду оскорблять…

Апартаменты Алисе понравились: наперекор общему стилю замкового интерьера, здесь преобладали теплые тона и было как-то по-домашнему уютно — словно супруга барона привнесла в тяжеловесные аристократические чертоги частичку своего светлого естества. Особенно очаровала гостью ванная. Голубой мрамор, малахит, лазурит, эбеновое дерево и — безразмерная джакузи, клокочущая бурунами ароматной пены…

— Николя приготовил для вас ванну, принцесса, — пояснил барон, пряча взгляд. — Сразу спать после такого ужина — страшный удар по здоровью, сердце мое. Настоятельно советую — ванна и лишь потом — сон. Было бы лучше, разумеется, вообще предварительно прогуляться по замку, я бы вам продемонстрировал…

— Не хочу гулять, — капризно заявила Алиса. — Приму-ка я, пожалуй, ванну…

— А после того, как вы примете ванну, я вас порадую чем-то вообще невообразимым, — с воодушевлением подхватил барон. — Если позволите, я угощу вас вином, которое хранится в погребе этой усадьбы уже сто тридцать два года. Вы представляете, что это такое?! Это вино в свое время не подали к столу даже моему тезке — Шарлю де Голлю, посчитав, что он недостаточно знатен, чтобы удостоиться чести испробовать столь благородный напиток. Уверяю вас, ничего подобного вы никогда в жизни не пробовали и вряд ли когда-нибудь попробуете еще!

«Ага! Приставать, значит, ты не будешь… — Алиса даже повеселела — так все было предсказуемо и прогнозируемо. — Определенно — эротоман!»

— Так что? Вы позволите угостить вас этим божественным напитком, этим раритетом, после того как примете ванну? — молитвенно сложил на груди руки барон. — Не оскорбляйте старого…

— Хорошо! — решительно согласилась Алиса. — Мне нужно как минимум полчаса. Потом приносите ваш раритет — попробуем.

— Вы будете потрясены до глубины души! — просияв, заявил барон, покидая спальню. — Вы не пожалеете, принцесса!

Оставшись одна, «принцесса» заперла дверь и несколько минут зачарованно любовалась на пенные буруны в джакузи. Прелесть! Вспомнила душ из садовой лейки, оборудованный Рудиным в их кухоньке, крохотную баньку у матери Соловья, где на ежесубботнюю пропарку собирается вся их голоштанная компания…

— А у нас тоже неплохо, — пересиливая сонную негу, пробормотала Алиса, направляясь к балконной двери. — По крайней мере — весело…

Распахнув балконную дверь, наша осоловевшая дама вышла на террасу и с минуту изучала бронзовые перила, увитые густым плющом, живым балдахином ниспадающим на землю. Не поверив в надежность воспетого романистами зеленого средства перемещения по маршруту земля — балкон, Алиса возвратилась в спальню, безжалостно ободрала с гардины шелковый портьерный шнур и, привязав его к перилам, с горем пополам покинула террасу — набитый желудок и последствия дегустации вин отнюдь не способствовали эквилибристическим пируэтам на свежем воздухе.

— Ну, Рудин, гад ты этакий, — цени! — отдуваясь, пробормотала Алиса, валкой неслышной трусцой удирая по аллее к воротам — туфли взяла в руки, чтобы не цокали каблучки. — Цени, мужлан! Такого светского льва ради тебя изобидела…

Глава 6.

НАСЛЕДНИК

…Все бросить и вылететь немедленно не получилось — ближайший рейс на Белогорск убывал только в 19.30. Попытки прояснить ситуацию по телефону успеха не имели: домашний вежливо отговаривался автоответчиком, в головном офисе отвечали, что никаких распоряжений на данный счет не имеют, а сам Войтов будто бы куда-то только что выехал и велел всем подряд перезванивать завтра. Мобильный? Не даем. И Пручаеву тоже. Мало ли кем вы там представляетесь — вдруг вы шпион какого-нибудь враждебного банка или наемный убийца! Завтра перезванивайте по офисному — в порядке живой очереди.

По данному пункту Альберт брызгать негодованием и расточать угрозы не стал — проанализировав ситуацию, пришел к выводу, что сам виноват. За два года после смерти отца единственный наследник за неимением надобности не удосужился представиться никому из персонала «Белогорпромбанка». Его там попросту не знали! А номер своего мобильного молодой эконом кому попало тоже не дает, так что обижаться вроде и не на что…

В оставшееся до отлета время Альберт сосредоточенно и нерадостно размышлял над грядущими перспективами своего жизнеустройства.

Войтов просто так тревогу бить не станет — не тот человек. Значит, положение действительно серьезное и, вполне возможно, развязка произойдет в ближайшие дни. И тогда Альберт останется круглым сиротой… Вот ведь незадача! Мать здорово расстроила его планы, пожелав так рано уйти из этой жизни. Рациональное размеренное существование, тихое счастье независимого молодого повесы — к чертовой бабушке! Запрягай, поехали — решать внезапно обрушившиеся проблемы житейского и производственного плана.

— Президентствовать вы меня трактором не затащите, — сразу определился Альберт. — Сколько там сотрудников — сотни три, если во всех филиалах? Ай-ай-ай — какая досада! Горе народа безгранично…

Вступить — разобраться — продать — разместить — удалиться. Вот такую схему реализации обрушившегося на него наследства определил Альберт еще по дороге в аэрокассы. Вступить в права наследования, продать всю недвижимость и имущество, провести ревизию личных счетов папеньки и маменьки, детально рассмотреть порядок функционирования холдинга с тем, чтобы выкачать из него как можно больше, продать контрольный пакет на аукционной основе — не в интересах дела, разумеется, а тому, кто больше даст, правильно вложить реализованные суммы и убраться восвояси. В Москву, в Москву!

Нерадостные размышления схемы реализации не касались — тут у Альберта никаких сомнений не было. Порушенные судьбы и, по сути, варварский развал дела всей жизни Пручаева-старшего беспечного наследователя совершенно не волновали: папанька давным-давно на другом берегу Стикса загорает, а работяги холдинга во главе с Войтовым — далекие и совершенно чужие люди, которые должны заботиться о своем благополучии сами. Войтов и его команда плюс непривычная доселе личная ответственность за свое дальнейшее благополучие — вот две головные боли, одновременно атаковавшие беспечного офисного сидельца-в-порносайт-глядельца, два безжалостных шершня, внезапно забравшиеся в уютный гамак беспечно нежившегося после вкусного обеда дачника, которому недосуг ни о чем размышлять, кроме как о вечернем купании в ленивых теплых водах близрасположенного озера, преферансе на террасе с фонариками и мотыльками да о завтрашней рыбалке… С Войтовым будет бой не на жизнь, а на смерть — вот так запросто развалить компанию и пустить по миру кучу людей он, разумеется, не даст. Придется все бросить, засучить рукава и трудиться с недосыпом какое-то время, с запредельным напряжением сил и запасов интеллекта: поначалу во все вникать, имитируя безудержное желание управлять делом — дабы втереться в доверие и разобраться в системе функционирования, затем искать наиболее выгодных покупателей и в завершение — исподтишка, предательски, нанести решающий удар…

Вот так представлял себе свою последующую деятельность на ближайший месяц молодой дипломированный эконом — изучив по учебникам законы рынка, он не сомневался, что в жизни все происходит примерно так же. Другой вопрос, что наш парень никогда ничем подобным не занимался и, будучи существом отнюдь не глупым, видел себя на новом поприще в роли этакого кутенка, которому непосредственно после отлучения от мамкиной титьки предстояло отнять сочную костомаху у своры здоровенных взрослых кобелей — сытых и внешне благодушных по причине сытости, но не утративших бдительности и вполне готовых за эту костомаху перегрызть горло любому, кто сунется.

Помимо этого, Альберту предстояло решить, как распорядиться всем доставшимся ему капиталом. Вот тут уж действительно — вопрос жизни или смерти. Ошибешься — спросить не с кого, сам виноват. И не в том дело, что не правильное размещение оборотных средств может оставить наследника без гроша в кармане — у папеньки с маменькой наверняка имеются резервные счета в надежных иноземных банках, которые не дадут отпрыску умереть с голоду и попрошайничать в переходе. Но представьте себе, как будет обидно, когда в одночасье, из-за какого-то глупого стечения обстоятельств, ловкости мошенников или просто собственной нерадивости, будет утрачено все состояние, которое могло служить наследнику верой и правдой при более талантливом его использовании.

В общем, так тревожно и пасмурно на душе у Альберта не было никогда в жизни. Боялся наш парень, что не справится. Что окажется несостоятельным перед лицом обрушившихся на него испытаний…

В багровом небе сентябрьского вечера душевно умученного Альберта внезапно обуяла смертная тоска. Едва начался набор высоты и привычно заложило уши, возникло вдруг никогда ранее не испытанное желание красиво умереть.

Умереть — и никаких тебе проблем! Не надо напрягаться, из кожи вон лезть, доказывая всему миру, что ты настоящий мужчина и удачник, не нужно рвать глотки и отрабатывать боевой оскал. Умер, и все — никакого спроса! Мертвые сраму не имут. Мертвые не потеют. О мертвых — либо хорошо, либо никак.

Самый оптимальный вариант — террористы. Бомба, например. Шарах! Огненное облако в красном небе, дружный вздох изумления в диспетчерской, истерика всеобщая… А лучше — подвиг напоследок отчебучить. Типа: аналитическим путем вычислить обвешанного взрывчаткой террориста, вцепиться в него крокодильей хваткой и совместно вывалиться через аварийный люк (надо посмотреть, как открывается). А через пятнадцать секунд свободного падения террорист из последних сил пусть кнопочку нажмет. Шарах! И прах развеян над любимым городом — Москвой то есть. Быстро, не больно и красиво. Любимый город может спать спокойно. И пусть тогда СМИ вопят о геройском подвиге молодого талантливого экономиста, несостоявшегося светила отечественного бизнеса! И чтобы все плакали навзрыд, рвали волосья от горя и били себя кулаками по чем попало. Леха-гад на пятьсот баксов купит себе ржавый «наган» и, рыдая горько, застрелится в «копирке». Остальные поставят на столе у окна бронзовую табличку с кратким жизнеописанием, опять же рыдая от горя. Не разглядели героя! Шли по жизни рядом, а не угадали в стройном застенчивом юноше сердце льва!..

Самолет набрал высоту, уши разложило, по салону прошвырнулась симпатичная стюардесса с напитками и изящными лодыжками, подарив хмурому Альберту приязненный взгляд — и… умирать вдруг расхотелось. Живое воображение младого повесы моментально смоделировало во всех отношениях приятственную ситуацию: Москва — центр — офис компании… допустим, по продаже какого-нибудь лицензированного оборудования. Альберт — глава компании. Офиса вполне достаточно будет такого, как у них в северозападном. Кабинет — приемная — секретарша. Вот эта самая стюардесса, что удаляется по проходу и цинично поигрывает-перекатывает под форменной юбкой упругими булками. Утречком, после пятиминутки, — дверь на ключ, табличка «Не беспокоить — проект!», и: «А не пора ли нам загнать страусенка в пещерку? А ну-ка — позиция № 3, с упором в подоконник, делай — РАЗ!!!»

И, неспешно приспустив брюки, поиграв чреслами, задрать послушно прогнувшейся девице юбчонку на спину, вцепиться мертвой хваткой в эти охмурительные булки и… А после ленча — позиция № 2. На столе. С непременным раздиранием трусиков. Только надо будет заставить стюардессу… секретаршу то бишь, периодически делать эпиляцию, чтобы трусики можно было рвать одним движением левой руки спереди за центр резинки — ежели таким вот образом рвать без эпиляции, крику не оберешься! А по окончании рабочего дня — ужин в Праге и — позиция № 8-9-11-14-25. Красота! А можно ведь завести и две секретарши…

Проводив стюардессу взглядом, Альберт вздохнул, положил на колени газету — дабы престарелая соседка не заметила побочных последствий игры воображения, мечтательно прикрыл глаза и принялся размышлять.

Однако заложение ушей и моделирование геройской смерти подействовали очень даже благоприятно. Правы психологи — кризисные ситуации наиболее оптимально разрешаются другими кризисными ситуациями! Офис в Москве — это вполне реально. И как это он сразу не додумался?

Если даже все получится, как задумал: переиграть команду Войтова, правильно распорядиться капиталом, не привлечь к себе внимания более сильных хищников, любителей обдирать богатенькую молодежь, это будет лишь одноразовая победа, за которой непременно последует нескончаемая череда мытарств и борьбы за сохранение и приумножение добытого в бою наследства. Никакой личной жизни — сплошная борьба и тотальный невроз. Хорошо прикрытый и обеспеченный со всех сторон банк — прекрасное средство производства, это вам любой студент-экономист скажет. При умелом управителе, разумеется. Войтов — это сила. Это папины связи-подвязки-притирки, это команда сплоченная, это перспектива и залог стабильности. Это, помимо всего прочего, еще и редкостный довольно экземпляр порядочного партнера. Папанька вытащил его из низов, приблизил, приподнял слегка — Войтов был благодарен безмерно, предан как собака и ни разу своего благодетеля не подставил. Более того, в течение двух лет после смерти патрона прилежно управляет холдингом, лелеет его для преемника. Но это ведь только управляет… Какой бы страж распрекрасный и добродетельный ни был, он только охраняет хозяйское добро. Это не его. А не пора ли дяде Ване стать… хозяином?

— Ой-ой-ой… — блаженно зажмурив глаза, простонал Альберт, живо представив себе, как красиво и эффектно все это будет при правильном подходе и соответствующей подаче.

— Вам плохо, молодой человек? — стервозным голосом поинтересовалась престарелая соседка.

— Нет-нет, мне хорошо, — пробормотал Альберт. — Пригрезилось, знаете ли…

Да, именно так. Беззаботно походить пару недель в головной офис, мимоходом вдаваясь в подробности и вовсю развлекаясь — но тихонько, конечно, траур все же. Между делом втихаря пригласить лучших столичных юристов и подготовить документы о передаче. Дарственная, договор, обеспеченный пакетом документов, со всех сторон «пробитых» в международном аспекте права. А по миновании сорока дней устроить небольшой скромный банкет с прессой. И без помпы сообщить о безвозмездной передаче холдинга в собственность дяде Ване. Вот это будет сенсация! Шум по всей России: «…молодой перспективный бизнесмен, пренебрегая хищническими законами рынка, совершил уникальный в своем роде поступок, впервые в истории банковского дела…» и так далее. Дядю Ваню хватит апоплексический удар. Будет запой на неделю — не менее. А тот факт, что пятьдесят процентов всех доходов холдинга — независимо от издержек и скачков на бирже — придется пожизненно выплачивать Альберту, останется за кадром. Так же, как и то обстоятельство, что в случае дяди-Ваниной безвременной кончины холдинг вновь переходит в собственность прежнего владельца — дабы конкурентов не подвигать на «заказы» и прочие гадости. Разумеется, нужно обговорить с юристами все аспекты данного деяния, дабы с максимальной эффективностью обеспечить свою защищенность на все случаи жизни. Но в целом концепция именно такова — передать, и все тут! И ближайшие лет двадцать можно беспечно жировать — дядя Ваня еще крепок, еще поскачет по борозде, закусив удила в хозяйственном рвении…

Комитет по встрече отсутствовал. Как вы уже знаете, закаленный в «Синтоне» наследник манией величия не страдал, но данное обстоятельство его несколько обескуражило: о рейсе сообщил в головной офис, ожидал почему-то, что его с почтением будет встречать руководство холдинга во главе с Войтовым. Эскорт — ресторан — доклад по форме. Все как полагается. Наследник все же! Хозяин — в недалеком будущем.

— Есть же все-таки какие-то нормы приличия, — проворчал Альберт, по привычке уклоняясь от цепких объятий аэропортовских таксеров и сворачивая за угол — в ста метрах от стоянки такси в два раза дешевле. — Прилетел человек на ночь глядя, можно было выделить какую-нибудь развалюху, не нищие, поди! Ничего — мы это потом отметим…

Дома встречала Надя — личный секретарь матери. Живьем Надю Альберт видел впервые — она поступила на должность после его последнего убытия из Белогорска, и до сего момента они общались лишь по телефону. Как ни позвонит домой, постоянно натыкается на секретаря. По телефону голос у Нади был вполне — несмотря на отработанный деловой тон, вполне свежий и даже где-то склонный к эротизму. Альберт с легкостью домысливал себе, какова эта личная секретарька в реальности и несколько раз моделировал в своей обычной манере пикантные ситуации, могущие произойти при определенных обстоятельствах.

— А что — из офиса не предупредили?

— Предупредили, — Надя оказалась очень даже ничего: отличного сложения дама в прекрасно сшитом деловом костюме, высокая, с длинными ногами, достойным бюстом, хорошей прической — чем-то похожа на Катю, только постарше года на три, чуток подороднее, не такая яркая да, пожалуй, поувереннее в себе — держится как хозяйка, ни тени смущения, ни намека на раболепство. — В половине третьего позвонили.

— Ну и?

— Тетя Валя приготовила ужин, — Надя ткнула пальцем в сторону кухни, откуда доносились аппетитные запахи, и едва заметно усмехнулась. — Я вас дождалась. Что еще?

— А встретить что — никак? — по инерции изобразил обиду Альберт, мгновенно определившись: все, вопрос решен — вот ее как раз и берем секретаршей. Куда ей деться, как мать преставится? Согласится, как миленькая. Ух-х-х, милочка ты моя! Позиция номер два не за горами…

— У вас не нашлось пятьдесят рублей? — ернически всплеснула руками Надя. — У нас отлично работает такси. И совсем недорого — по столичным меркам.

— И то правда, — Альберт пропустил мимо ушей скрытую иронию, уже вовсю купаясь во вдруг образовавшейся перспективе реализации своих потаенных мечтаний. — Где все?

— Кого вы имеете в виду?

— Ну — мать, Войтов…

— Нина Павловна — в «ракушке», — Надя резко сбавила тон, опустила глаза, губы дрогнули предательски. Любит хозяйку? Это хорошо. Значит, и сынка хозяйкина тоже должна залюбить — плоть от плоти, как-никак… — А Иван Иваныч… Вот как уехал утром из офиса — так и не появлялся больше.

— Ясно, — Альберт тоже потупил глаза, моргнул несколько раз, изыскивая в закоулках своей рациональной души хоть кусочек приличествующей случаю скорби. «Ракушкой» белогорские обзывают онкологию горбольницы. Значит, у матери — рак… Вот такая грустная история. Увы, увы — все мы смертны. Глаза поневоле остановились на Надиных туфельках. Ах, какие ножки! И попрыгаете же вы на костлявых Альбертовых плечах! Ух-х-х… А Войтов, стало быть, прячется. Или в запой ушел — от безысходной тоски. Чует, видимо, какова ему уготована участь — матерый волчище, опытный! Но — закосневший в своей типичной, стандартной манере мышления. В его голове наверняка не нашлось местечка для такой шальной идеи, как внезапное дарение холдинга благодарным наследником. Что поделаешь — тотальная конвергенция, тяжкое наследие социализма…

— Так… Вы на машине?

— На машине, — кивнула Надя. — Вы куда-то собрались?

— Вы подождите немного — я сейчас быстренько приму душ, и вы меня к матери отвезете, — мужественно заявил Альберт, надеясь получить аргументированное возражение — время-то позднее, куда, на ночь глядя, в больницу?!

— Не велено, — не замедлил поступить аргумент. — Это — завтра.

— Вот те раз! — удивился Альберт. — И кем же это не велено?

— Ниной Павловной не велено, — строго сказала Надя. — Сказали — завтра, к одиннадцати. До одиннадцати — процедуры.

— Так она что — не…

— Нина Павловна в здравом уме и твердой памяти, — сердито нахмурившись, поспешила сообщить Надя. — Завтра я за вами заеду в половине одиннадцатого — будьте готовы. Что-нибудь еще?

— Вы уже хотите уезжать? — встревожился Альберт.

— Хочу, — подтвердила Надя. — Я вам больше не нужна. Вы сейчас принимаете ванну, ужинаете и ложитесь отдыхать. Тетя Валя вас обслужит.

— Останьтесь, пожалуйста, еще нанемного! — взмолился Альберт. — Поужинайте со мной. Вы не представляете себе, как это… как это… в общем — прилететь вечером в город детства, где тебя никто не встречает, прийти в свой дом, в котором тебя никто не ждет…

— Хорошо, — без особого энтузиазма согласилась Надя. — Только ненадолго, а то муж расстроится.

— У вас — муж? — озабоченно вскинул бровь Альберт.

— Я похожа на женщину, на которой нельзя жениться?

— Нет-нет, что вы, что вы! — Альберт отчего-то покраснел. — Напротив, вы очень даже… Гхм… Вы очень хорошо выглядите.

— Спасибо, — дежурно улыбнулась Надя. — А сейчас быстро мойте руки — и к столу…

Ужинали втроем: домохозяйка тетя Валя, служившая Пручаевым лет пятнадцать, являлась чуть ли не членом семьи, и выпроваживать ее было как-то неудобно, хотя Альберт предпочел бы остаться с Надей наедине — глядишь, что-нибудь бы да и получилось.

— А как у нас дела на рынке недвижимости? — мимоходом поинтересовался Альберт, воздав должное кулинарному искусству тети Вали и выслушав от нее кучу последних новостей местного значения.

— А что именно вас интересует? — уточнила Надя, в третий раз выразительно глянув на часы — пора, мол, и честь знать!

— Ну, сколько, к примеру, сейчас будет стоить такой дом, как наш? — легкомысленно подставился Альберт. — Или наша дача на Белой?

— А вы, никак, все продавать собрались? — тяжело глядя на сотрапезника, спросила Надя. — Не рановато ли?

— Да нет — просто поинтересовался, — запоздало спохватился Альберт. — Просто… ну, давайте будем называть вещи своими именами: если вдруг что… если случится это, я в этом доме не останусь. Он постоянно будет мне напоминать о родителях… которых нет. Понимаете?

— Понимаю, — ледяным тоном ответила Надя. Тетя Валя тяжело вздохнула и отвернулась к окну, задрожав подбородком. — Рановато вы… об этом.

— Может, и рановато, — покладисто кивнул Альберт. — У меня сейчас смятение мыслей — вы должны понимать… Но вы не думайте — я вас не оставлю. Тетю Валю заберу домработницей — ей переквалифицироваться уже поздновато, а вы, Надя… вы будете моим личным секретарем. Для вас ничего не изменится…

— Ну спасибо — утешили, — Надя, зло усмехнувшись уголком рта, встала из-за стола и направилась к выходу. — Век не забудем вашу доброту. Спасибо за ужин, теть Валь, — все было очень вкусно…

— Я что-то не так сказал? — обескураженно промямлил Альберт, поспешая вслед за дамой — не удержать, так хоть реабилитироваться частично. Вот так расположил к себе, вот так «законтачил»! — Если вам показалось что-то режущим слух, вы должны меня извинить — у меня сейчас такое состояние…

— Все нормально, — бросила Надя, выдергивая из гардероба свою сумочку и вешая через руку плащ. — Вы меня не провожайте, я сама. Завтра — в половине одиннадцатого. Не проспите, пожалуйста…

…Ночь прошла отвратительно. В чистом воздухе элитного «спального» района катастрофически не хватало родных московских ароматов бензина и горелого асфальта, мертвая тишина непривычно давила на неподготовленный слух молодого человека, более приспособленный к непрекращающемуся грохоту проездной улицы и разнообразным мелким шумам многоквартирного дома. Стараясь отвлечься и заодно продуктивно попользоваться свежими впечатлениями, наш умелец рукодельный почти всю ночь напролет моделировал разнообразные пикантные ситуации с суровой секретарькой Наденькой — от жестокого изнасилования, сопровождавшегося дикими воплями и рычанием, до самых изощренных и фантастических ласк, каковые, несомненно, украсили бы совокупную коллекцию ухищрений франко-индуистских эротоманов.

В результате этой дрянной ночи было семикратно испачкано банное полотенце — пришлось замочить[23] во время утреннего туалета, завтрак был съеден без обычного аппетита, и к половине одиннадцатого, когда к усадьбе подъехала виртуально изнасилованная и заласканная Надя, Альберт, сам того не желая, чувствовал себя примерно, как и подобает скорбящему сыну, проплакавшему всю ночь напролет и посеревшему от горькой бессонницы…

В фойе «ракушки» их ждали. Войтов с двумя рослыми бодигардами, дама за пятьдесят со старомодной прической и солидным портфелем и симпатичная худенькая девушка небольшого росточка — в деловом костюме и с ноутбуком под мышкой.

Девушка с ноутбуком Альберту понравилась сразу — хрупкость сложения ее не портила, напротив, придавала какой-то шарм и некоторым образом противопоставляла рослой породистой Наде.

«Все, вопрос решен, — вяло взбодрился Альберт. — Вот ее и возьмем второй секретаршей — хватит ей у Войтова прозябать. Такую недурственно можно и на весу, припечатав спинкой к стеночке и ухватив под коленочки — легкая. И забавно же будет попискивать, пигалица, да косточками похрустывать! Ух-х-х…»

Войтов запойным не выглядел — несмотря на хроническую угрюмость (он такой в любой ситуации), был свеж, бодр, чисто выбрит, ароматен в меру и, вообще, вид имел вполне преуспевающий, чем наследника изрядно огорчил.

«Перехвалил я дядю Ваню, — с сожалением отметил Альберт. — Туповат наш надежда и опора — даже и краешком не помыслил, что наследник может сотворить для ветеранов холдинга какую-нибудь пакость. Разве можно быть таким беспечно доверчивым?!»

Управляющий наследника коротенько приобнял, дамам представлять нужным не счел, бодигардам сделал знак пребывать в фойе и, не обращая внимания на перемещавшийся по отделению персонал, потащил всю компашку на второй этаж — в стационар.

— Мужайся, — тихо пробурчал Войтов перед дверью палаты № 23, расположенной в конце коридора. — Держи себя в руках.

«Это вы все мужайтесь, — сердито подумал Альберт, проходя в палату. — Вот передумаю благодетельствовать, засучу рукава — такое вам устрою…»

Палата была более похожа на жилище состоятельного педанта: стерильная чистота здесь сочеталась с неброской роскошью интерьера и совсем не казенным уютом. Тем не менее непреложные элементы больничного быта не давали забыть, что это именно палата: скромно притулившаяся в углу установка для кварцевания, штатив с капельницей у кровати, на прикроватной тумбе — пульт с кнопками вызова, в углу, под потолком, — камера наблюдения и — стойкое медикаментозное амбре.

Мать, облаченная в домашний халат, полулежала в объемном кожаном кресле, укутанная в плед — несмотря на то что в палате было очень тепло. В сравнении с периодом двухгодичной давности (в последний раз они виделись с Альбертом на похоронах отца) Нина Павловна сильно похудела и, как ни странно, выглядела изрядно помолодевшей, чему немало способствовали яркий румянец на бледном лице, ненормально блестящие глаза и застывшая на пунцовых губах легкая улыбка.

— Что ж ты… так долго не был у меня? — мать говорила медленно, глядя как будто сквозь Альберта. — Два года…

— Мама… Мамочка! — Альберт, настроившись было держаться бодрячком, вдруг непроизвольно сделал два шага вперед, рухнул перед креслом на колени и, прижав безвольно лежавшие руки матери к своему лицу, принялся тоненько всхлипывать. Понял вдруг, рационалист офисный, как плох его единственный в мире родной человек — запоздало пробудилось что-то непрошеное в душе. — Мам… Что? Что с тобой? Почему мне никто не сказал?!

— А я держалась, — с какой-то нездоровой бравадой похвалилась Нина Павловна. — На лекарствах сидела… Все как-то недосуг… А тут вдруг… Что ж ты не приезжал-то, оболтус?

— Я звонил! — горько взрыднул Альберт. — Я постоянно звонил! Ты все время говорила — все нормально… Я не знал!

— Последний месяц ни разу не звонил… — упрекнула Нина Павловна. — А мне… мне уже недолго осталось. Ты не смотри, что улыбаюсь… это эйфория. От лекарств это…

— Мама, мамочка… — полным искреннего раскаяния голосом прошептал Альберт. — Прости меня, пожалуйста! Прости…

— Проект, — Нина Павловна, с трудом выдернув деревянную руку из ладони сына, слабо ткнула пальцем в сторону дамы с портфелем. — Дай ему…

Дама проворно распахнула портфель, заученным жестом извлекла пластиковый скоросшиватель с листками и вручила Альберту.

— Что?! — нервно вскинулся Альберт, углядев в заглавном бланке зловещее слово «завещание». — Зачем это?

— Читай, — приказала мать. — Читай…

Ничего для себя нового в казенной бумажке Альберт не нашел — мельком глянул, запечатлел суть: все имущество, счета, контрольный пакет, акции каких-то компаний, права на что-то — все завещается ему. Печать и подписи отсутствуют… но мать же сказала — проект. Однако дела совсем плохи, если она вплотную занялась завещанием…

— Господи… — Альберт опять хлюпнул носом, уронил папку на пол и уткнулся в материны колени. — Мамочка! Мама… Прости…

— Теперь — готовое, — Нина Павловна кивнула даме с портфелем. — Дай ему дубликат…

Дама выудила из портфеля еще один скоросшиватель и протянула Альберту.

— Хватит, хватит — я все понял! — горестно вскрикнул Альберт, отпихивая от себя скоросшиватель. — Ничего… Ничего мне не надо!

— Чи-та-ай, — с нажимом вымолвила Нина Павловна. — Встань с пола…

Альберт стряхнул слезы, с трудом сложил прыгающие строчки в абзацы и… действительно встал с пола. Пожал плечами, отошел к окну, прочел еще раз. Протер глаза, обвел присутствующих взором, полным недоумения — присутствующие поспешно опускали глаза, суетливо руками перебирали… знали, сволочи, о чем речь!

— Мама?! — еще сырым от слез голосом вопросил Альберт. — Мама!!! Это… Это — что?!

— Это завещание, сынок, — легкая улыбка продолжала насильственно владеть губами матери — не будь ситуация столь трагичной, можно было бы подумать, что она непринужденно шутит. — Ты понял, что там написано?

Альберт не отрываясь смотрел на мать — пытался уловить в глазах ее какой-либо намек на прояснение ситуации. Понял ли он, что там написано? Понял. Грамоте разумеет. Их фамильная усадьба и двести тысяч долларов — Наде. За верную службу. Дача и три машины — Фонду содействия правоохранительным органам. Контрольный пакет — Войтову. За все ту же службу. Объекты недвижимости и денежные средства, принадлежащие по праву наследования лично А. П. Пучаевой, — опять Фонду содействия правоохранительным органам, часть — Региональному управлению по борьбе с оргпреступностью. За исключением шестисот тысяч долларов, которые передаются «Белогорпромбанку» для учреждения ежегодной премии сотрудникам правоохранительных органов за безупречное раскрытие заказных убийств… И про сынулю сказано: двухкомнатная квартира на имя матери в Москве, в которой проживает Альберт, с момента вступления в силу завещания отходит в его полную собственность, так же, как и сто тысяч долларов, которые он может в любой момент получить в «Белогорпромбанке»… С буквами все понятно. Непонятно — зачем все это написано. Что это вообще такое?!

— Завещание составлено с соблюдением всех норм права, — бойко прощебетала девушка с ноутбуком. — Перспектива обжалования в суде совершенно отсутствует. К завещанию имеются необходимые документы, обеспечивающие его легитимность: заключение экспертной комиссии о дееспособности…

— Это еще кто?! — заторможенно поинтересовался Альберт, продолжая безотрывно смотреть на мать. — Зачем она здесь? Зачем вообще…

— Это юрист холдинга, — пояснил Войтов. — Она может дать любые консультации по существу дела и компетентно разъяснить все нюансы.

— Я… простите… Я ничего не соображаю, — Альберт положил скоросшиватель с документами на широкий подоконник, потер виски и озабоченно посмотрел на Войтова. — Дядь Вань… эмм… Иван Иванович — вы не хотите ничего объяснить?

— Я составлю протокол, — искательно улыбнулась Альберту девчушка с ноутбуком. — Вы ознакомились с завещанием в присутствии управляющего холдингом «Белогорпромбанк» Войтова Ивана Ивановича, а также нотариуса центральной городской…

— Подождите, подождите, — досадливо махнул на нее Альберт — вот еще недоразумение выискалось! — Какой протокол, о чем вы? Я хочу… все знать! Я имею на это право!

— Девочки — подождите в фойе, — распорядился Войтов. — Протокол не к спеху…

Дамы послушно покинули палату — Альберт машинально отметил, что Надя, по-прежнему избегавшая встречаться с ним взглядами, покраснела как маков цвет. Что это с ней? Застеснялась чего-то? Но это, в общем, не так уж и важно — а важно то, что Наде так идет это приятное покраснение! Секретарша у него будет — прелесть!

— Нине Павловне трудно говорить, — объяснил Войтов свое нежелание покидать палату. — Я в курсе, поясню, что нужно…

— Я не понял — вы чего тут устроили? — Альберт взял скоросшиватель, помахал им перед носом у Войтова. — Это что за эксперименты, дядь Вань? Ну и шуточки у вас, я вам скажу!

— Это не шуточки, — Войтов недовольно поморщился. — Ты взрослый мужчина, детство кончилось. Ты только что зачитал текст завещания, это серьезный юридический документ… который лишает тебя права на наследование принадлежащих Нине Павловне имущества и средств. Только я что-то не понял по твоей реакции, как ты это вообще воспринимаешь. Ты в порядке?

— Я? — Альберт осторожно присел на краешек кровати, бездумно уставился на желтоватый пластик скоросшивателя. Попытался сосредоточиться — не получалось. В голове не укладывалось, что все это всерьез, на самом деле. Такого с ним просто не могло произойти, это не то чтобы нерационально — это просто что-то чудовищное!

— Я в порядке… В полном порядке. Что назло милицейским постам. Бьют ребята на Малой Рогатке. Из рогаток по вооробьям…

— Э-э, — Войтов озабоченно нахмурился, шагнул к Альберту, щелкнул у него перед лицом пальцами. — Ты что — в шоке?

— Я? — Альберт пожал плечами, глупо хмыкнул. — Да, пожалуй. Я в нем. Ничего не понимаю…

Войтов досадливо крякнул, потянулся к тумбе, стукнул пальцем по кнопке вызова. Тотчас же, как чертик из коробки, в палату заскочила медсестра, профессиональным взглядом оценила обстановку, узрела бледного Альберта, покачивающегося бездумно на краешке кровати, и метнулась было к двери:

— Щас я — нашатырь…

— Нет, голубушка, — нашатырем тут не обойтись, — Войтов сунул сестре в ручку розовую купюру. — А организуй-ка нам спиртику, детка. Грамулек сто, не меньше.

Медсестра кивнула, сказала: «Щас» — и удалилась. Вернулась, как по волшебству, секунд через тридцать — Войтов, доставший ради заполнения паузы платок, толком высморкаться не успел.

— Я… спиртного не пью в такое время, — вяло заявил Альберт, наблюдая, как управляющий разбавляет спирт в кружке. — А такое я вообще не пью…

— Пей, а то по харе дам, — грубо предупредил Войтов, пихая кружку под нос молодому человеку и демонстрируя увесистый кулак. — Ниночка, извини… Ну?!

— Все-все — я уже… — Альбертова система восприятия, независимо от эмоций проанализировав кулачище, сообщила пребывавшему в прострации, что в случае неповиновения с ним поступят крайне некорректно. — Кхе-кхе… Господи, какая гадость!

— Ну вот — уже лучше, — одобрительно буркнул Войтов. — Давай, приходи в себя побыстрее — хватит матери нервы трепать.

— Трепать? — удивился Альберт, обнаружив вдруг, что язык ему уже не совсем подвластен. — Кт-то треплет-то?

— Слабенький, — констатировал Войтов. — Всего-то стакан водки выдул, а повело, будто с литра. Пить тебе нельзя. Давай по-быстрому порешаем все вопросы, пока не окосел. Ты готов?

— Т-ты, дядь Вань, убирайся к черту, — махнул рукой Альберт. — Мне надо с матерью…

— Что ж ты, сынок! — слабо вскинулась Нина Павловна. — Чего это ты… со старшими так…

— Я — со старшими?! — Альберт вскочил и, горестно вздев руки к потолку, возопил:

— Я-я-аа?! Оо-о-о, господи… Мама! Мамочка!!! Вот это да… Вот это… Ты только что объявила — под протокол, — что лишаешь меня всего! Что делаешь своего единственного сына нищим! По миру пускаешь! Что… что фактически убиваешь своего единственного ребенка, которого родила в тяжких муках! Мама — да ты не в себе! Ты просто с ума сошла! Что с тобой?!

— Если ты не будешь вежлив с матерью, я тебя обижу, — пообещал Войтов, глядя на Альберта уставшим взором все повидавшего санитара психиатрической больницы. — Хочешь разговаривать — успокойся, сядь и задавай вопросы по существу. Ты меня понял?

— Я понял, дядь Вань, понял! Обижайте меня, обижайте! Убейте меня, застрелите… — Альберт плюхнулся на кровать, скрестил руки на груди и попытался ровно дышать, насильственно загоняя гнев в пятку. Рациональный рассудок, насильственно выдранный из уютной прострации алкогольным шлепком, подсказывал закаленному в психо-тренингах молодому человеку, что прямо здесь и сейчас имеется реальная перспектива в дополнение ко внезапно свалившейся на него проблеме получить порцию изрядную физических оскорблений — Войтов всегда славился тем, что слово держал и в критических ситуациях был скор на руку. Тот же рассудок подсказывал, что эмоциями — истерикой, криками и стенаниями — здесь ничего не добьешься: в данный момент это не близкие, а оппоненты, с которыми необходимо вести диалог на основе жесткой логической аргументации.

— Я готов, готов… За что? Мне скажут, за что меня так… наказывают?

— Во-первых, никто тебя по миру не пускает — не надо усугублять, — Войтов хмыкнул и недовольно покрутил головой. — «По миру…» У тебя есть то, чего нет у сотен тысяч молодых людей, начинающих свой жизненный путь: хорошее образование, квартира в Москве, необременительная перспективная работа и приличный стартовый капитал.

— За что? — тихо напомнил Альберт. — Мама! Мамочка! За что вы со мной — так?!

— Отец твой был выдающимся человеком, — проигнорировал вопрос Войтов. — Он всего достиг сам, без чьей-либо помощи. В начале карьеры у него не было ни твоего образования, ни квартиры в Москве, ни тем более…

— При чем здесь отец? — Альберт скорбно скривился. — Вы думаете, что говорите? Отец умер два года назад!

— Твой отец был очень предусмотрительным человеком, — продолжал Войтов. — Каждые три года он обновлял завещание. Вот в этой папочке, что ты бросил на подоконнике, вторым экземпляром лежит завещание твоего отца, датированное мартом 1998 года. Ты догадываешься, что там написано?

— Мне, дядь Вань, плевать, что там написано, — Альберт смежил веки и вновь принялся раскачиваться на краешке кровати. — Вы мне так и не ответили — почему вы со мной вот так по-скотски поступаете?!

— Этим документом отец твой назначает своей наследницей Нину Павловну, — Войтов грубость пропустил мимо ушей, но нездорово потянулся и хрустнул костяшками пальцев. — Гхм… А также там сказано, что твой отец поручает Нине Павловне по окончании твоего обучения не давать тебе ни рубля, с тем чтобы ты от беспечной жизни не сделался дегенератом, а пошел по стопам своего отца, стал настоящим мужчиной и добыл для себя все сам… Можешь посмотреть.

— Не желаю я ничего смотреть, — буркнул Альберт. — В завещании не может быть такого пункта — вменение обязательств наследнику не имеет юридической силы! Это бред какой-то!

— Завещания пишутся в произвольной форме, — терпеливо напомнил Войтов. — Нина Павловна просто выполняет волю твоего отца, вот и все. Нина — я правильно говорю?

— Правильно, — подтвердила Нина Павловна. — Все правильно…

— Господи, какие же вы упертые! — простонал Альберт. — Ну почему вы такие, а? Отец наверняка имел в виду, что меня не нужно баловать деньгами, пока я не встану на ноги! Он и в мыслях не держал лишать меня наследства!

— Скажи ему, — попросила Нина Павловна. — И хватит — тяжело мне, отдохнуть бы…

— Так вот, Нина Павловна свято чтит волю твоего отца, — заторопился Войтов. — Но она мать, она тебя жалеет и решила дать Тебе шанс.

— Ну, спасибо, — Альберт привстал с кровати и дурашливо поклонился. — Возглавить холдинг с испытательным сроком? Не справился — пошел вон. А вы тем временем мне будете палки в колеса вставлять? Ну, спасибо!

— Ничего возглавлять не надо, — покачал головой Войтов. — Ты… должен отомстить за отца.

— Что?!!! — Альберту показалось, что он ослышался. — Как-как? Вы сказали — отомстить?!

— Ты не ослышался, — подтвердил Войтов. — Найти убийц — заказчиков и исполнителей и покарать их. То есть исполнить свой сыновний долг и таким образом доказать, что ты не маменькин сынок, а настоящий мужчина. Что непонятно?

— Подождите, подождите… — Альберт побагровел от усилия — хотелось броситься в отчаянии на пол, биться головой, орать в голос, возражая таким образом против тупоголовости старших. — Так-так-так… Та-ак… Я позволю себе напомнить, что мы с вами не на Кавказе, где кровная месть — норма жизни, а в самом сердце России. И некоторым образом претендуем на право называться цивилизованными людьми. Вы на что меня толкаете?!

— Я тебя просила… Еще на похоронах… — неестественная улыбка на губах матери болезненно искривилась — и понятно вдруг стало, что вовсе не улыбка это, а застывшая гримаса боли, что лицо за последнее время привыкло к этой гримасе и просто не приемлет иного положения одеревеневших мышц. — Эти люди убили не только твоего отца… Они также убили и меня… Понимаешь?

— Нина, Нина! — обеспокоился Войтов. — Не напрягайся! Спокойно — все он понимает! Это он шутит так. Альбертик шутит, да?

— Господи, дай мне силы… — стиснув зубы, пробормотал Альберт. — Да, да — шучу я, конечно! Поищу я их, поищу, мамочка, — можешь быть спокойна на этот счет! Вот встану на ноги, разберусь с делами холдинга…

— Ты не понял, — нахмурился Войтов. — Это нужно делать сейчас. Условие — что ты должен стать настоящим мужчиной, как завещал отец, должно быть соблюдено до того, как…

— Врачи дают мне… от силы четыре недели, — вмешалась Нина Павловна. — Надо успеть…

— Не понял? — изобразил недоумение Альберт. — Как это — четыре недели?

— Не прикидывайся! — тихо рявкнул Войтов. — Чего дурачка корчишь? Четыре недели — потом… черт! Потом аппарат. Уже — недееспособность… Если успеешь, Нина Павловна подпишет другое завещание — тот проект, что тебе давали смотреть первым.

— А если не успею? — уточнил Альберт. — Четыре недели — это совершенно нереально! Два года все правоохранительные органы искали — нуль, а я, дилетант, по сути, ничего не смыслящий в оперативно-розыскной деятельности…

— А если не успеешь, завещание номер один вступит в силу, — жестко отрезал Войтов, колюче глядя на Альберта. — И тогда я буду решать, каким образом вознаградить тебя за сыновнее рвение. Но у меня — ты в курсе — будет только контрольный пакет. Все остальное отойдет по указанным адресам.

— Но это же полнейший абсурд! — вскричал Альберт. — Господи, ну какие вы упертые… Все правоохранительные органы…

— Ты чего как попугай? — оборвал юного спорщика Войтов. — Правоохранительные органы! Чужие люди ищут убийц постороннего человека — за мизерную зарплату…

— Ну и как вы себе это представляете? — едко хмыкнул Альберт. — Как я буду их искать?

— Да очень просто, — Войтов тоже хмыкнул — и не менее едко: ну что за молодежь дурная пошла, элементарных вещей не понимает! — Наймешь команду сыскарей-профессионалов. Поставишь задачу. Определишь стимул и сроки. Они будут работать, а ты координировать их деятельность. Все расходы холдинг берет на себя.

— Ваня… — тихо прошептала Нина Павловна. — Позвони… сестру… пусть укол…

— Черт! — Войтов грузно метнулся к тумбочке, стукнул по кнопке вызова. — Прости, Ниночка, прости… Утомили своими идиотскими проблемами… Ну-ка, разговорчивый ты наш, пошли-ка отсюда. Организационные вопросы можно решить и в офисе…

***

Сразу проследовать в офис для решения организационных вопросов Альберт отказался. Клубная закалка — это конечно, прекрасно, но молодой человек не был настолько уверен в своих силах, чтобы после такого внезапного поворота событий преспокойно обсуждать какие-то там мифические способы обнаружения злобных негодяев, вставших волею случая между ним и родительским наследством.

— Мне надо побыть одному, — честно признался Альберт. — Я сейчас не могу…

— Хорошо, — понятливо кивнул Войтов. — Ты это… Без меня к матери не суйся. Ей сейчас и так очень плохо. Как будешь готов — звони. Смотри только, сильно не затягивай — времени не так уж и много…

Оказавшись дома, Альберт отослал тетю Валю на базар за покупками, наказав, помимо всего прочего, непременно приобрести две бутылки приличного коньяка, и, оставшись один, приступил к плановой эмоциональной разрядке. Суть такой разрядки, в соответствии с тренинговыми методиками, состоит в том, чтобы как можно более искренне имитировать проявление обычных человеческих эмоций, отвечающих сути текущего момента. Оставлять их в себе нельзя: это вредно и нерационально, а давать им полную волю для их спонтанного излияния ни в коем разе не стоит — иначе получится, что ты потерял над собой контроль и не являешься хозяином ситуации.

Наш юный психолог проанализировал, как с ним сегодня обошлись горячо любимые близкие, и выделил три основных типа душевного надругательства: его огорошили и смертельно обидели — то есть напрочь сломали вроде бы фундаментальные установки в отношении судьбы наследства; нанесли тяжкую душевную травму, заставив усомниться во вменяемости людей, призванных о нем заботиться; вырвали из привычной колеи и поставили перед необходимостью экстренно заниматься чем-то настолько невообразимым, что даже и думать об этом не хотелось!

Отсюда закономерно вытекали три доступных в данных условиях способа реактивного самовыражения: максимально громко, до хрипоты, поругаться, используя самые сильные словесные конструкции (прокричаться, продышаться); постараться по возможности искренне поплакать, жалея себя и слезно проклиная всех, кто не прав — независимо от степени родства и уважаемости (задать работу так называемым «антистрессовым» железам); изо всех сил поколотить по чему-нибудь относительно мягкому и упругому, поломать какую-либо ненужную мебель, побить что-нибудь хрупкое — старую посуду или стекло (дать волю агрессивной моторике, распотешить исходящее лютой злобой мортидо).

Определившись в способах самовыражения, Альберт переоделся в спортивный костюм, проследовал на кухню на предмет отбора щербатых тарелок для битья и по дороге, дабы время даром не терять, начал для разогрева выкрикивать грязные ругательства в адрес супостатов. То бишь матери, Войтова и покойного Пручаева-старшего, который, собственно, и дал нездоровый толчок продуктивной идее слепить из нормального офисного сидельца какого-то там мистического настоящего мужчину.

Вот тут-то многажды апробированная клубная методика и дала сбой. То ли методика не ко всем ситуациям применима, то ли полтора года занятий — не совсем тот срок, что потребен для полноценной душевной закалки…

В общем, когда громко кричавший Альберт добрался до кухни, ничего контролировать он уже не мог — эмоции прочно взяли верх над ситуацией и принялись вовсю куражиться над хлипким офисным организмом низложенного наследника.

— Мамм-ма!!! Маа-а-а-а!!! Оа-ааа!!! — заходясь в горьких рыданиях, верещал Альберт, сметая на пол все, что под руку попадется, и в кровь разбивая руки о кухонную мебель. — Что же вы со мной сделалии-и-иии?!!! На кого вы меня, сиротинушку, бросаит-тя-яааа!!!

Как долго длилось разнузданное буйство травмированной души, Альберт не помнил. С ним впервые в жизни случилось нечто вроде берсеркского припадка: адекватное восприятие реальности на некоторое время было утрачено, так же, как и чувство ответственности за творимые деяния, иными словами, парень напрочь выключился из обстановки.

Очнувшись, Альберт обнаружил, что в доме все перевернуто вверх дном, оконные стекла по большей части разбиты, кое-где надломлены рамы, повсюду валяется битая посуда, а сам он весь покрыт кровоточащими ссадинами и порезами — особенно руки.

— Методика не работает, — хрипло констатировал Альберт, подходя к окну и стараясь понять, откуда доносится назойливый трелеподобный звук. — Надо будет консультироваться…

Через ажурный верх забора с улицы проникали сполохи милицейской мигалки. Кто-то там болтал по рации, но особого энтузиазма не наблюдалось. Втянув голову в плечи, возмутитель спокойствия наконец-то определил природу звука и поплелся в прихожую — звонил антикварный телефон, чудом уцелевший в вихре не сработавшей разгрузочной методики.

— Да?

— Ты в порядке? — это был Войтов — тон его показался

Альберту несколько озабоченным.

— Да… А что?

— Да тут, понимаешь, участковый твой звонит, говорит — наряд выслали. Шум там какой-то, звон…

— Поплакал маленько, стекла побил, — признался Альберт. — Но уже перестал. Уже все.

— Ты смотри там, не перегибай, — участливо пробурчал Войтов. — Безвыходных ситуаций не бывает в принципе, а у тебя вполне даже нормальное положение — все решаемо. И это… как бы там ни обернулось, ты знай — я тебя не брошу. Слово даю. Может, к тебе прислать кого?

— Спасибо, не надо, — отказался Альберт. — Вы участковому позвоните, пусть он наряд отзовет. Мы тут как-нибудь сами…

По приходу тети Вали Альберт честно сообщил причину погрома и обещал, что такое впредь не повторится. Домохозяйка поохала, попричитала, обработала юному оболтусу боевые травмы и накрыла обед. Оболтус пообедал без аппетита, велел позвать плотника, чтобы вставил стекла, а сам прилег подремать в спальне наверху — благо второму этажу мощи разгрузочной методики недостало.

Проснулся Альберт в седьмом часу вечера с незнакомой ему ранее головной болью и уже опробованным в самолете желанием быстро и безболезненно умереть. Даже и не обязательно красиво, лишь бы мгновенно и не больно. Пусть тогда все терзаются — довели молодое дарование своими идиотскими идеями, толкнули навстречу гибели!

— Меня без наследства оставили, — позвонив по мобильному руководителю своей клубной группы, сообщил Альберт.

— То есть кастрировали? — бодро уточнил руководитель. — Но ты жив, голос твой не дрожит, значит, не все потеряно. Помимо этой пагубной страсти в мире столько всего замечательного! Правильно?

— Правильно, — согласился Альберт, уже жалея, что зря потратил деньги на звонок — ничего нового руководитель сказать ему не мог, за полтора года все варианты поведения в случае внезапных утрат, болезней, всяческих мелких бед, смертей близких и прочих напастей отработаны вдоль и поперек.

— Расскажи мне, расскажи, — вальяжно потребовал руководитель. — У меня есть для тебя десять минут.

— Меня лишили права наследовать нажитое отцом богатство, — уточнил Альберт. — А так я цел, невредим. Но я сейчас в прострации. Обидно, знаешь ли. Установка сломана. Я с ней жил с того момента, как начал себя осознавать. И вдруг — бац!

— А-ха! — обрадовался руководитель. — То есть тебе не достанутся заработанные отцом денежки. А должны были достаться. Это то же самое, как всю жизнь ездить по правой стороне и однажды утром вдруг обнаружить, что все едут по левой. А-ха! Ты хочешь поговорить об этом?

— Хочу, но кратко — денег жалко. Я жив-здоров. Не дурак. У меня есть работа, квартира в Москве, стартовый капитал. То есть можно жить да жить. Правильно?

— Разумеется! — одобрил руководитель. — Жизнь прекрасна! Возьми от нее все, что можешь. Не застревай в своем сиюминутном горе. Спустя два года ты будешь дико хохотать над своими переживаниями.

— Я все это знаю. Но обидно! — пожаловался Альберт. — Методика разрядки не сработала — эмоции возобладали над разумом. Так обидно, что хочется умереть! Ничего не могу с собой поделать. Хочу совет. Только коротко — я по мобильному.

— Запой, — коротко посоветовал руководитель. — Средство вне методик, но очень действенное — для русских. Ты же вроде русский?

— Вроде, — подтвердил Альберт. — Только… я не пью.

— Я в курсе, — сказал руководитель. — Но тем лучше. Пить пару суток подряд, но под контролем опытных пьяниц. Потом сутки — выход. Потом позвонишь. Принято?

— Попробуем, — с некоторым сомнением согласился Альберт. — Во всяком случае — спасибо за совет…

Спустившись вниз, Альберт несколько минут тупо смотрел, как плотники стеклят окна, затем поинтересовался у тети Вали, купила ли она коньяк. Нет, не купила. Почему? Сказали — приличный купить. Приличного на базаре не было. Это в фирменный магазин ехать надо — в центр. Все ясно, вопросов нет.

— Под контролем опытных пьяниц, — вспомнил Альберт, уединясь в прихожей с телефонным справочником. — Кто там у нас опытный?

Последующие полчаса были потрачены на изыскание опытных из числа одноклассников и школьных приятелей. Таковых — опытных — обнаружилось аж полтора десятка. Из этого числа посредством вялого анализа были отсеяны все неблагонадежные, а оставшимся четверым Альберт предложил сгруппироваться с конкретной целью — гулять напропалую двое суток подряд. За его счет, разумеется. Но у кого-нибудь на квартире — у него нельзя.

Предложение было принято с энтузиазмом, и уже через час Альберт сидел в теплой компании где-то на окраине Се-веро-Западного района — неблагополучного во всех отношениях рабоче-крестьянского пригорода, в котором проживал одноклассник — сын вдовы утонувшего рыбака Сашка Гуляев по кличке Мотыль.

Начало было воодушевляющим, но как развивались события после пятой рюмки, Альберт помнил туманно. Были какие-то отрывочные эпизоды, различные по яркости и силе впечатлений. Гомон, смех, какие-то крики непонятные. Долго сидели, затем куда-то шли, потом ехали — возможно, даже на мотоцикле с коляской и совсем без шлемов. Там, куда шли или ехали, тоже пили и ели, затем плясали до упаду, опять пили, били кого-то, где-то даже и ногами, кто-то отчаянно визжал и клялся всех перестрелять, а то и взорвать. Кого-то макали башкой в пожарную бочку, желая зачем-то протрезвить, и чуть не утопили — макнули и оставили. Смешно дрыгались ноги, пузырьки такие забавные булькали… Потом бочку опрокинули, и тот, кого чуть не утопили, отчаянно рыгал, пугая спящих соседей утробным рыком — вроде как ночь была на дворе. Девчата там какие-то ржали, как кобылицы некормленые, кого-то тискали и куда-то тащили, танцевали под Киркорова, которого Альберт в нормальное время на дух не переносил. Особенно запомнилась кислая духота какого-то тесного закутка, запах дешевого туалетного мыла и свежей браги в совокупности с обильным потом крестьянки, хорошо покушавшей накануне малосольной селедки. Надсадное ойканье и судороги жаркого женского тела, желавшего во что бы то ни стало прибыть на станцию Приоргазмье, несмотря на полную невменяемость возницы. И невероятная гордость, пробивавшаяся сквозь самогонный морок: вот такой я настоящий мужик, вот так меня бабы любят!

Более-менее придя в себя, Альберт с огромным удивлением обнаружил, что пребывает в уборной головного офиса «Белогорпромбанка» и при этом бос и наполовину наг — то есть из предметов туалета имеет лишь брюки и очки. То, что это был офис, сомнений не вызывало: повсюду виднелись фирменные логотипы, слегка раздваивающиеся и покачивавшиеся — когда Альберт отдыхал в Сочи, там вот таким образом буи на волнах качались. А в том, что именно головной, запойный убедился, выглянув в коридор: смутно вспомнилось вдруг, что он тут бывал раньше, до смерти отца — слесарь тутошний на мопед амортизатор подваривал.

— Однако теперь это чужое. Это Войтова собственность, — вслух сказал Альберт и, прислушавшись к своим ощущениям, нашел их настолько омерзительными, что решил немедля повеситься — благо его брючный ремень из хорошей кожи каким-то чудом остался целым и невредимым.

Попытка суицида не задалась с самого начала. Во-первых, в уборной решительно не за что было зацепить ремень. Все трубы утоплены в стенах, ничего нигде не торчит, везде идеально ровная поверхность и стерильная чистота.

— Погодите, я вам устрою, — пробормотал Альберт, и, разбежавшись от двери, прыгнул боком на оконную раму.

Рама была выполнена из хорошего пластика, стекло оказалось то ли ударопрочным, то ли вообще не стеклом — но все вместе спружинило и пребольно швырнуло прыгуна на пол.

— Гады! — слезно завопил Альберт, поднимаясь с пола и принимаясь выламывать из стойки керамическую раковину умывальника. — Я вам покажу, сволочи…

— Откройте немедленно! — забухали из коридора в дверь. — Откройте, это охрана!!!

— Охрана?! — поразился Альберт, не переставая выдирать раковину. А как же его тогда сюда пустили вообще? Его же не знают здесь! Тем более — такого пьяного. Войтов, что ли, распорядился? Зря, зря он так!

— А нечего пускать кого попало… Хх-ха! — поднатужившись, наш старатель молодецки рявкнул, вырвал раковину и немедля запулил ее в окно.

— Хлюп! — одна створка рамы, совместно со стеклом, не выдержав варварского обращения, вывалилась наружу. Альберт не замедлил присоединиться: вскочил на подоконник, крепко зажмурился и, протиснувшись в образовавшийся проем, прыгнул.

Полет был недолгим.

— Придется дверь ломать, — раздался голос сверху. — Там задвижка крепкая.

— Может, слесаря? — предложил второй голос. — Жалко дверь.

— Дядя Ваня сказал — немедленно, — возразил первый голос. — Немедленно! А уже минуты три прошло. Нет, придется ломать.

— А может, поговорить с ним? — не оставлял надежд второй голос. — Может, сам откроет?

Альберт разжмурился и посмотрел наверх. Бетонный короб, поверху — толстые прутья решетки, на ней сидят двое в униформе, с уоки-токи в руках, озабоченно смотрят на дебошира. И как это он сразу не вспомнил! Это же цокольный этаж — полуподвал, здесь размещается мастерская и хозяйственные службы. Ай-я-яй! Сорвался феерический полет. В корне задушили красивый порыв, гады приземленные.

— Заточили, сволочи! — всхлипнул Альберт, грозя униформистам изрезанным кулаком. — Чего это вы тут устроили у себя?! Погодите — я до вас доберусь! Я вам всем сделаю!!!

— А ты говорил — откроет! — с чувством глубинного профессионального превосходства сказал первый голос и тут же, без тени сомнения, скомандовал в уоки-токи:

— Миша — давай!

Дверь сломали быстро, взяли безболезненно — спрятаться в уборной было негде, а секьюрити оказались втрое здоровее каждый, нежели вандал обалкоголенный, — и по причине легкой победы особенно издеваться над ним не стали: выписали пару поджопников для успокоения, скрутили и притащили к Войтову в кабинет.

— Liberty!!! — воскликнул Альберт, зафиксировав в слегка двоившейся панораме образ дяди Вани. — No pass are ran!!!

— Хорош, — оценил Войтов и, покачав головой, велел ожидавшему у стола толстому здоровяку в деловом костюме:

— Домой его. Парный суточный пост. И… Никольского. Пусть выводит.

— У Никольского уважаю только три вещи, — доверительно икнув, сообщил Альберт. — «Музыкант», «Ночная птица» и «Мой друг — художник и поэт».

— Папина кровь, — сказал толстый, делая знак секьюрити, чтобы вели пленного к выходу. — Дядя Коля, покойник, бывало, как переберет…

— Я тебя узнал! — радостно воскликнул Альберт, узрев в лике дородном знакомые черты — это был начальник службы безопасности, за последние два года растолстевший до неузнаваемости. — Ты — наш СБ. То есть — их СБ. Тебе срочно на диету надо. Это большой риск — с таким весом. Можно не дожить до светлого будущего…

— Точно! — утвердился в первом впечатлении начальник СБ. — Папина кровь…

Этот Никольский никакого отношения к музыке не имел. А был он офисным психологом и двое суток добросовестно возился с Альбертом, выводя его из запоя и реабилитируя по какой-то прогрессивной методике.

— Ты скот, ублюдок и вообще полное чучело, — задушевно внушал Никольский мрачно внимавшему аскету (запойного не кормили совсем — только обильно поили китайским зеленым чаем «Тегуаньинь» и каким-то горьким травяным настоем). — Мне сорок два года, у меня двое детей, теща, жена неработающая, европейский диплом, проработал в холдинге семь лет, получаю в месяц четыреста баксов плюс квартальная премия — сто двадцать. Квартиры в Москве у меня нет и не будет никогда, а в твоем возрасте я перебивался на девяносто рублей и был счастлив. А тебе чего не хватает, чучельный ты скот-ублюдок? Триста баксов зарплата — на одного! Хата в Москве, перспективы, капитал. Да положи ты свои сто штук баксов в банк — одних процентов как раз по штуке в месяц выходит! Ну не козел ли? Истерики он тут закатывает! А ты в курсе статистики отстрела богатых людей? Ты знаешь, в каком животном страхе живут эти богатые, как они мучаются да страдают? Это что — жизнь?! Да чего далеко ходить: папаша твой, скот ты этакий, — пройдоха был, хитрющий да умный — каких поискать! А завалили, один черт. Вывод? Да радоваться должен, судьбу благодарить, ублюдок ты козлиный!

С помощью Никольского Альберту удалось восстановить последние два часа из трех суток запоя. Оказывается, запойного обнаружили на крыше пятиэтажного дома номер 23 на Расторгуевой улице, где он гордо стоял на ветру по пояс голый, держась за телевизионную антенну и недвусмысленно покачиваясь. С крыши запойного сняла оперативно подоспевшая милиция, а в отделении дежурил пожилой старшина, который Альберта узнал и сообщил куда следует. Пока его везли в офис, он уснул, но по прибытии ловко вывернулся из рук секьюрити и удрал в цокольный этаж, где и заперся в сортире. Основная же часть запойного времени была безнадежно утрачена, и оставалось только догадываться, какими чудачествами развлек жителей Бело-горска наш выпавший из континуума баловник.

Спустя двое суток Альберт позвонил Войтову, горячо поблагодарил за помощь, извинялся за оскверненный туалет и выразил желание пообщаться по существу. Войтов коротко снесся с Никольским, тот заверил — можно, после чего парный пост был снят и Альберта доставили в головной офис.

— Ты потерял пять дней, — заметил Войтов. — И должен торопиться. Время работает против тебя.

— Что мне делать, дядя Ваня? — смиренно спросил Альберт. — Посоветуйте. Ума не приложу, с чего начать.

— Я тебе уже говорил, — пожал плечами Войтов. — Нанять команду сыскарей-профессионалов. Поставить задачу. Определить стимул и сроки. Координировать их деятельность, подстегивать, подбадривать, самому меж тем беспрестанно работать с поступающей информацией. Все расходы оплатит холдинг. Но — по строгой отчетности. На твои развлечения и бредовые затеи я тратить деньги не собираюсь.

— Я не буду развлекаться, — уверил Альберт. — Каждый час оставшегося времени я собираюсь использовать с максимальной продуктивностью.

— Ну-ну, — недоверчиво буркнул Войтов. — Посмотрим. Идеи есть?

— Объявления, — сверкнул очками Альберт. — В первую очередь… Вы не давали объявление о вознаграждении?

— Давали. Сразу после того, как… Сто тысяч долларов за достоверную информацию.

— И что?

— В первые две недели телефон не остывал. Пришлось посадить двоих ребят с магнитофонами, чтобы сортировали все звонки по степени достоверности.

— Результат?

— Никакого. Одни сплетни и слухи.

— Записи остались?

— Нет, ничего не оставили. Кому нужны сплетни?

— Напрасно. Сейчас можно было бы почерпнуть кое-что…

— Да чего там почерпнуть? Эти сплетни я тебе хоть сейчас перескажу — толку от них все равно никакого. Второй Альянс. Толхаев, Саранов, Улюм, Пес и его компания. Кроме Саранова, их всех теперь нету — Улюма и Толхаева пристрелили, Пес с компанией удрал.

— Саранов, значит?

— Саранов. Но — никаких доказательств. Чист, как ангел.

— Ага… В Интернет объявления давали?

— Нет, не давали.

— Не понял! А как вообще давали?

— В газеты наши, позвонили своим людям в Москву, там по телевизору во всех программах объявляли — и не раз…

— А в Интернет, значит, — совсем…

— Да что ты со своим Интернетом? Телевизор смотрят все. Газеты читают многие. Интернет твой — у единиц.

— Ну-ну… — Альберт глубокомысленно хмыкнул, побарабанил пальцами по столу и высказал пожелания:

— Мне нужен терминал — минут на двадцать. И распорядитесь, если можно, чтобы ваш системный администратор не препятствовал: я буду помещать объявления в Интернете куда только можно, ссылки — на ваши адреса.

— На здоровье, — разрешил Войтов. — В любое время. Только кажется мне, что это зря — не будет с этого толку. Ты бы лучше сыскарями занялся.

— Обязательно. Ориентируйте меня, куда обратиться, — попросил Альберт. — В плане подбора команды. А то я наберу с улицы кого попало — я же не в курсе, кто у нас тут чем промышляет…

— Не надо с улицы, — Войтов ткнул клавишу селектора:

— Клава, набери мне «Белогорпротект»… Ты Жуковского помнишь?

— Естественно! Нянька Стадогонова-младшего. Эмм… Ныне покойного… Бывал у нас неоднократно — в прежние времена.

— Вот и поезжай к нему. Он тебе составит протекцию. А пока добираешься, я звякну ему, введу в курс…

Бессменный коммерческий директор объединенного ЧОП «Белогорпротект», Вадим Николаевич Жуковский, принял Альберта как большого взрослого человека. Встал из-за стола, произвел пять шагов навстречу, обнял, похлопал по плечам, усадил в одно из двух кожаных кресел, торчавших на особицу у окна, велел подавать кофе с коньяком и на полчаса объявить — нету его, мол, уехал к мэру на совещание или вообще умер.

Альберт был изрядно смущен. «Белогорпротект» готовил секьюрити для всей области, являлся монополистом в сфере охранных услуг и числился в ряду самых солидных компаний региона. Фактическим хозяином данного учреждения являлся губернатор, а Жуковский, числившийся вторым лицом в фирменной табели о рангах, практически единолично управлял и занимался всеми делами компании. На таком уровне молодого повесу всерьез еще не принимали ни разу — чином не вышел.

«Не знает, — сделал вывод Альберт. — Войтов не посвятил. И правильно, в общем-то — как-то оно получится в конце, еще бабушка надвое сказала…»

— Итак, из комфортабельного теплохода тебя хотят вышвырнуть в реку жизни, — выразился Вадим Николаевич после ритуального обмена любезностями. — Хотят попробовать тебя на зуб… А?

— Хотят, — обескураженно признал Альберт — поделился-таки Войтов! А чего ж тогда так вот принимает? Или верит в его талант организаторский? Верит, что справится?

— Я тебе помогаю независимо от того, банкир ты или клерк, — верно истолковал смущение гостя Жуковский. — Совершенно бескорыстно и добросовестно. В память о твоем отце. Можешь мне довериться. Давай выкладывай…

Альберт слегка помялся и выложил. Жуковский слушал не перебивая, в нужных местах угукал без эмоций и чертил на листке бумаги какие-то абстрактные фигуры.

— Все понятно, — подытожил Вадим Николаевич, когда Альберт закончил. — А теперь скажи мне — что ты собираешься делать?

— ???!!!

— Не смотри на меня так — я слушал тебя внимательно, проблему понял. Уточняю: кто конкретно тебе нужен? Опера, палачи или убийцы?

— Что это вы такое говорите, Вадим Николаевич?! — стремительно становясь пунцовым, воскликнул Альберт. — При чем здесь…

— Давай не будем юлить, — небрежно махнул рукой Жуковский. — Мы не чужие, неча реверансы разводить… Тебе нужно найти заказчика и киллеров. Так?

— Правильно, — кивнул Альберт. — Найти во что бы то ни стало. Палачи мне не нужны. Мне нужны оперативники.

— А потом? — коварно прищурился Жуковский. — Допустим, ты их нашел. Представим себе на секунду, что случилось невероятное… Что ты собираешься делать с ними?

— Ну, как… — Альберт запнулся — а вот об этом он даже и не подумал. — Самое главное ведь — найти! Остальное мелочи. Ну… Запишу на видеокамеру их признательные показания. Видеозапись продемонстрирую дяде Ване и матери… А этих… передам в руки правосудия.

— Хи-хи-хи… — тоненько рассмеялся Вадим Николаевич — даже не издевательски, а сожалеюще, будто его только что познакомили с оптимистом, вознамерившимся покушать шашлыка из молодого барашка и при этом сохранить с данным барашком добрые отношения. — Ну молодежь! Ну дает! «В руки правосудия»…

— Вадим Николаевич, давайте по существу, — нахмурился Альберт. — Я согласен: я розовый идиот, закуклился в своем уютном мирке, многого не понимаю…

— Нет, ты, конечно, не идиот, но действительно — о многих вещах понятие имеешь самое поверхностное, — одобрил самокритику Жуковский. — Ты нашел негодяя, поймал его и изолировал. Это — полдела. Негодяй хочет жить и ничего тебе не скажет. Ты его хоть со всех сторон обсади следаками, упрется — и все тут. Его придется… пытать. Да не абы как, а по методике, чтобы он рассудком не повредился, и допрашивать правильно — а то набрешет тебе с три короба, лишь бы облегчить страдания. Для этого нужен специалист. А после работы специалиста этого негодяя в правоохранительные органы отдавать будет нельзя. Потому что самого посадят — вместе со специалистом. Значит, придется его, негодяя, шлепнуть, а трупик хорошенько спрятать…

— Да что вы говорите такое?! — возмутился Альберт. — Пытать, шлепнуть, трупик…

— А по-другому не получится, — с деланой ленцой зевнул Жуковский и принялся мешать кофе. — Это не я кровожадный. Это мир так устроен.

— И никак иначе нельзя?

— Никак. Старый принцип — подобное подобным. Тут нужно сразу определиться: ты ищешь не алиментщика, не уличного хулигана, а киллера. Или заказчика — что в принципе одно и то же. То есть конченых мразей, в отношении которых какие-либо человеческие нормы — не более, чем проявление слабости. Это понятно?

— Ой, Вадим Николаевич…

— Не ойкай — ты не девица, — жестко поправил Жуковский. — Я тебе скажу, кто тебе нужен. Парочка беспринципных оперов, которые маму родную продадут за деньги, специалист по допросу с пристрастием — с навыками оперативной работы и достаточным знанием психологии, и личная гвардия, которая будет делать все, что велят, — пара-тройка бывших вояк-универсалов. Побывавших неоднократно в «горячих точках», не Рэмбо — ни в коем случае! — но обученных всему помаленьку: грамотно убивать, выслеживать, прятаться, вести бой в любых условиях, простенько допрашивать врага — на случай, если вдруг с твоим спецом-гэбэшником… извиняюсь, не обязательно гэбэшником — просто со спецом, — если вдруг с ним что-нибудь произойдет. Вот и все.

— Нет, нет — это не правильно, — Альберт вскочил с кресла, подошел к окну, обхватил плечи руками. — Ну что вы такое говорите, Вадим Николаевич?

— Ну, тогда тебе лучше отказаться от этой затеи, — Жуковский пожал плечами. — С твоими идеалистическими воззрениями таким делом заниматься противопоказано.

— Посоветуйте, посоветуйте — что мне делать?! — воскликнул Альберт. — Пожалуйста! Наверняка ведь есть другие пути…

— Нету, — печально развел руками Жуковский. — Ах да!

Есть некоторая альтернатива. Ты можешь нанять команду, поручить возглавить ее какому-нибудь умному дяде и только договориться с ним о конечном результате и условиях оплаты. Методы и формы тебя не волнуют — каким способом они будут выполнять твое поручение, тебя не касается.

— Вы думаете? — несколько приободрился Альберт. — Было бы неплохо…

— Конечно! — преувеличенно бодро уверил Жуковский. — Конечно… Но в этом случае ты можешь быть уверен, что результат будет примерно тот же, что за два года работы по данному делу правоохранительных органов.

— Почему? — огорчился Альберт. — Я им буду платить хорошие деньги, обеспечу всем необходимым…

— Потому что эти посторонние люди будут заниматься розыском убийц постороннего для них человека. А эти убийцы будут до последнего сражаться за свою жизнь. Разницу улавливаешь? Деньги — посторонний человек — борьба за жизнь.

— То есть вы хотите сказать…

— Шансы на успех увеличиваются лишь в том случае, если такое мероприятие возглавляет человек, кровно заинтересованный в достижении поставленной задачи. Делай выводы.

— У меня ничего не выйдет, — потерянно пробормотал Альберт. — Я… не приспособлен для такого рода мероприятий. Мое кредо — сидеть за компьютером. Когда наступит момент, я не смогу… не смогу…

— Хладнокровно дать команду, чтобы убили человека, — подсказал Жуковский. — Что ж — тоже верно. Езжай к себе в Москву, сиди за компьютером… только не забудь, пожалуйста, что это — они. Те, за которыми тебе нужно бы поохотиться — именно они убили твоего отца, загнали в гроб твою мать, которая за два года в буквальном смысле сгорела. Это они, в конечном итоге, лишили тебя законного наследства. Черт! Чего это я тебя воспитываю? Это не мое дело, в конце концов…

Помолчали. Альберт тупо смотрел в окно, раскачиваясь с пятки на носок, Жуковский неторопливо пил кофе, как будто происходящее его совершенно не касалось.

— Мне нужны эти люди как можно быстрее, — не оборачиваясь от окна и не меняя позы, глухо сказал Альберт. — Я потерял пять дней — осталось не так уж много времени. Я желаю заняться этим прямо сейчас.

— Уверен? — осторожно спросил хозяин кабинета, немало удивленный столь резкой сменой настроения своего гостя. — Ты сядь, подумай, коньяку выпей…

— Да нет, я уже попил — вволю, — отказался Альберт, невольно поморщившись. — Когда мы можем начать?

— А вот прямо сейчас и приступим, — Жуковский нажал клавишу селектора и поинтересовался:

— Андрей, сколько мутантов мы отчислили за последние пять лет по психиатру?

— Вот так прям сразу? — удивился кто-то неробкий на другом конце линии. — Тебе зачем моя кухня?

— Надо, Андрюша, надо. Посмотри в анналах, я жду.

— Минутку… Так-так… Вот: триста пятнадцать человек.

— Все горожане?

— Подавляющее большинство. Из области — процентов… восемь-десять.

— Вот и отлично. Сгруппируй их личные дела и скинь мне на терминал.

— Это к когда?

— Это к прямо сейчас.

— Ну, Николаич, — у меня других делов…

— Брось все, займись. Я тебя очень прошу.

— Хорошо, уже занялся…

— Вы хотите всучить мне психов? — возмутился Альберт. — Ну спасибо!

— Их всех забраковали как негодных секьюрити, — успокоил Жуковский. — Это вовсе не значит, что они — психопаты. Просто для них охранная функция не является преобладающей — это скорее охотники по сути. Мутантами я их называю шутя, ты не волнуйся. Уверяю тебя, я из этих, трех сотен обязательно отберу то, что нужно. И не абы кого, а лучших. Ты поезжай-ка к Войтову, пробей с ним вопросы обеспечения и финансирования команды численностью… скажем, в пять-шесть человек. А завтра после обеда — часикам к пятнадцати — подъезжай ко мне…

На следующий день Альберт прибыл в «Белогорпротект» к указанному сроку. В кабинете Жуковского, за столом для совещаний, сидело шестеро мужчин примерно одинакового возраста — что-то около тридцати или несколько за. Признаки мутации внешне не проявлялись, выглядели хлопцы нормально, одеты были вполне прилично, но держались как люди бывалые: пожившие, многое повидавшие и знающие себе цену. Альберт облегченно вздохнул было, поздоровался, но тут напоролся на оценивающие взгляды шестерки и опять затаил дыхание. То ли действительно взгляды у них были такие специфические, то ли сработало впечатление от вчерашнего разговора с Жуковским, но… показалось вдруг мнительному повесе, что скажи сейчас Вадим Николаевич: «А ну, завалите этого очкарика…» — и завалят ведь! Моментом. И, как звать, не спросят… Ай-я-яй! Вот это компашка… Одни глаза чего стоят! Взгляды, как у отщепенцев последних…

— Я объяснил, чем предстоит заниматься, — сообщил Жуковский. — Вопросов не возникло. Доведи условия оплаты.

— Сто долларов в день, — прокашлявшись, сообщил Альберт, стараясь смотреть прямо перед собой и моргать пореже — мысль о том, что вот этой компанией ему придется вскоре командовать, повергала юношу в легкую панику. — Эмм… Все расходы по обеспечению, питанию и содержанию берет на себя фирма… То есть — я. Примерный срок работы — не более двадцати дней. Дольше просто не будет иметь смысла… Ммм… По окончании работы каждому выплачивается две тысячи долларов, при условии что каждый индивидуально будет добросовестно трудиться.. Итого за двадцать дней работы — четыре тысячи долларов. Я думаю, это вполне сносно. А если предприятие наше будет успешным и мы сделаем все, что планировали… будет достойная премия.

— Нет, ты сразу определи — сколько, — посоветовал Жуковский. — Приятнее знать стимул в лицо, чем просто догадываться о нем.

— Пять тысяч долларов, — определил Альберт и конфузливо развел руками:

— Больше не получается — дядя Ваня установил лимиты…

«Отщепенцы» многозначительно переглянулись, Жуковский крякнул — Альберт понял, что сказал что-то невпопад. Ну и ладно — не сразу Москва строилась!

— За особые заслуги премия из моего личного фонда, — с металлом в голосе добавил Альберт. — Десять тысяч долларов. Помимо общей премии, разумеется. Заслуги определяю я лично. Также оставляю за собой право штрафовать любого на сумму до пятидесяти процентов общих выплат — за халатность — и вообще лишать денежного вознаграждения за необоснованное неповиновение. Нужно объяснять, что такое необоснованное неповиновение?

«Отщепенцы» опять переглянулись. Жуковский крякнул — на этот раз одобрительно — и решил на этом поставить точку:

— Вопросы? Вопросов нет. Все, всем спасибо. Подождите в вестибюле, хлопцы, шеф ваш сейчас к вам спустится.

Все нормально, ты, главное, не тушуйся, посмелее, — ободрил Жуковский, когда наемники покинули кабинет. — Ты платишь деньги, ты — хозяин. Они делают все, что ты скажешь. Но — в лидеры не лезь, сломают моментом. Держись чуть отстраненно. Лидером будет Олег Палех. Олег — это тебе от меня подарок. Познакомишься, поймешь — почему. Вот тебе краткое досье на всех — на всякий случай. Ну все — дерзай. Желаю удачи…

Глава 7.

ДРУЗЬЯ. НО УВЫ — НЕ СЕРИАЛ…

— Белогорск… Белогорск… Ага! — мученически наморщив лоб, пробормотал Караваев, пытаясь сосредоточиться. О чем-то название города ему говорить должно было, но вот о чем — хоть убей…

— Заманчиво, заманчиво… Белогорск, значит… — пробормотал Александр Николаевич, стаскивая назад бегунок полосы прокрутки и вновь рассеянно пробегая глазами по строкам объявления: «…Два года назад в Белогорске был зверски убит глава банковского холдинга Пручаев Николай Алексеевич. Убийцы до сих пор не найдены. За любую конкретную информацию по этому делу вы имеете возможность мгновенно получить от десяти до ста тысяч долларов — в зависимости от степени полезности сведений. Если же вы располагаете аргументированными сведениями о личности убийц и их местонахождении, сумма вознаграждения может возрасти на порядок. Полная конфиденциальность и безопасность гарантируются…»

Господин Караваев сидел в своем кабинете, располагавшемся на третьем этаже ресторана «У Жоры», и героически пытался соблюдать рабочий распорядок. В соответствии с распорядком, сегодня с утра у него был часовой обзор занимательных новостей, которые за неделю надергал из Интернета специально озадаченный на этот счет компьютерный Витя — замначальника ресторанной СБ по техчасти. Пакет был стандартным: конкурсы с призами, сетевые лотереи, объявления о чем-либо с обещаниями озолотить в случае чего и прочая дребедень, на которой головастый человек с собственным электронным адресом и счетом в банке мог заработать деньги.

К разряду головастых Александр Николаевич относил и себя, но сегодня ему было совершенно не до обзора. Старался он, старался — а дашь слабину в одном пункте, моментально поползет по швам вся налаженная система жизнедеятельности, захочется поддаться панике, сказаться больным, спрятаться куда-нибудь, исчезнуть… А это уже подозрительно. Это не просто повод для любителей посудачить, но и информация к размышлению для конкретно заинтересованных лиц.

— Караваев-то… заболел, бедолага! Интересная у него болезнь — вчера это произошло, а сегодня — нате вам…

Прочитав белогорское объявление в третий раз, Александр Николаевич скинул его и еще парочку перспективных новостей из этого же разряда в свою папочку, буркнул:

«Будем думать об этом завтра. Если доживем…» — и, глянув на часы, звякнул секретарше, чтобы приглашала народ на производственное совещание.

Совещание осилил с большим волевым нажимом. Повседневные проблемы казались мелочными и никчемными по сравнению с той полыньей, в которую он вчера рухнул, решив побаловать на чужом поле. Ввязался черт знает во что, самонадеянно полагая себя ловкачом и великим комбинатором, — и вот результат. Сиди теперь и трясись, высчитывай минуты — сколько там осталось? Допрыгался, игрун, доскакался, разбудил судьбу в неурочный час…

— …осетрину в Одинцово — у чеченов. Чуть ли не в два раза дешевле получается…

Александр Николаевич встрепенулся, отряхнулся от одолевавших его беспокойных мыслей и попытался сосредоточиться на делах.

— А что у нас — какие-то проблемы с астраханцами?

— Да нет, все нормально с астраханцами… — зампоснаб — толстый плешоган Кирюхин — заговорщицки подмигнул хозяину:

— Просто я в Одинцово мосты навел. У нас позавчера отдыхали серьезные люди из чеченской общины, ну и…

— Антисанитария там у них, — заметил компьютерный Витя, присутствовавший на совещании ввиду временного отсутствия по семейным обстоятельствам своего шефа. — Сколько раз показывали: как накроют налоговики какой-нибудь подпольный рыбный цех, так обязательно рыба на полу, грязища кругом, ванны там какие-то обделанные — в них только что трупы не мыли, да и рыба не первой свежести…

— Тебя кто спрашивает?! — воинственно сверкнул плешью Кирюхин. — Ты сиди, своими мониторами занимайся! В субботу Ремизова дочку с передозом увезли! Полчаса в уборной на втором лежала — ваши операторы сказали, что там мониторы барахлят, поэтому и не заметили…

— При чем здесь мониторы?! — боевито нахохлился Витя. — Она в кабинке ширялась. И обрубилась на месте ши-ряния! Мы по кабинкам мониторы не развешиваем — все как-то руки не доходят…

— Ну-ка, заткнулись все!!! — болезненно скривившись, крикнул Александр Николаевич, крепко хлопнув ладонью по столу. — Чего вы тут балаган устроили?! Кратко и по существу, нечего дебаты разводить!

Присутствующие недоуменно переглянулись и втянули головы в плечи. Господин Караваев, несмотря на свои игрунские амбиции, в грубиянах никогда не числился, имел репутацию умелого управленца, что среди владельцев не так уж часто случается, и к деловым перепалкам на пятиминутках относился в общем-то положительно. Люди спорят, отстаивают свою точку зрения — значит, неравнодушно относятся к производственному процессу, болеют за дело душой. А тут вдруг — ать! Ноги вместе, руки по швам!..

— Гхм-кхм… Прошу прощения, — осознав необычность своего начальственного вывиха, спохватился Александр Николаевич — вот и повод для пересудов! — Что там у нас еще, Евгений Васильевич?

— Что по рыбе-то? — с легкой обидой в голосе напомнил Кирюхин. — Мне работать с ними? Экономический эффект — в половину…

— Спасибо за информацию, Евгений Васильевич, — натужно улыбнулся Караваев. — Но мы пока что останемся на прежних позициях. Почему — понятно?

— Да все понятно, — пожал плечами Кирюхин. — Отлаженный канал, старые связи, надежность… А тут, знаете ли, дешевизна прельщает — вот что. Может, на пару месяцев с астраханцами прекратить — временно, пробно…

— Вы предлагаете рискнуть престижем заведения? — все так же резиново улыбаясь, уточнил Караваев. — Рискнуть налаженными поставками? Ради… сколько мы съедаем за неделю?

— В среднем две с половиной тонны, — мгновенно выдал Кирюхин. — Экономия — сто двадцать тысяч рублей. За месяц — как раз полмиллиона…

— Нет, мы не будем этого делать, — покачал головой Караваев. — Спасибо за предложение, вопрос закрыт… Кирилл?

— Еще неделю держимся, — доложил верховный соме-лье — он же заведующий погребом. — Но уже можно отправлять — я проект заказа составил. «Krug» высосали весь, «Mouton Rotschild» вчера последний подали. «Dom Perignon» останется в избытке — не сезон.

— Хорошо, проект занесешь, я сегодня же вечерком прозвоню в Париж, — кивнул Александр Николаевич. — Все, по рабочим местам. Виктор — задержись-ка…

Насупленный Кирюхин, покидавший кабинет последним, слегка просветлел взором, покосившись на оставшегося компьютерного Витю: будет тебе на орехи! За передоз, за мониторы, за отвратительную организацию наблюдения — остался за шефа, так занимайся делом, не лезь куда не просят!

— Ирочка, пригласи ко мне Волощука и Скибу, — нажав клавишу селектора, распорядился Караваев. — Пусть как есть идут, не прихорашиваясь…

— Я смотрел утренние новости, — поспешил сообщить Витя, едва дождавшись, когда все выйдут. — Мы там… как?

Александр Николаевич вышел из-за стола, потянулся, глянул цепко на компьютерного мальчугана. Глазенки светятся нездорово, ножку на ножку закинул, ручонки крепко сцепил перед собой — не хочет выдавать эмоции. А на пятиминутке держался ровно, как будто ничего и не случилось. Хорошего помощника бог послал…

— Сейчас работяги подойдут, я доведу, — официальным тоном сказал Караваев. — Не хочу дважды — про одно и тоже…

Витя возражать не стал — молча кивнул и принялся сосредоточенно наблюдать за лакированными носами туфель хозяина, несколько взвинченно разгуливающего по кабинету.

— Ну где их носит, — бормотнул Александр Николаевич, без надобности глянув на часы — едва ли минута прошла с момента отдачи распоряжения! — Работяги чертовы…

Караваев вдруг поймал себя на том, что его распирает от неуместного и совершенно не приличествующего образу крутого мужика желания похвастаться перед мальчишкой своим вчерашним героизмом. Этак небрежно, вскользь, обронить — пусть рот разинет, повосхищается, ручонками всплеснет…

Вчера Александр Николаевич совершил, пожалуй, первый в своей жизни подвиг. То есть, пренебрегая явной опасностью, произвел рисковое деяние, без которого в принципе можно было бы и обойтись.

Подвиг состоял в том, что, удрав, как заяц с места происшествия, наш котельный соглядатай спустя минут десять сумел несколько прийти в себя, проанализировал на скорую руку ситуацию и… вернулся обратно. И, едва справляясь с бешено колотящимся сердечком, свински потея от страха, погрузил в багажник своего «Опеля» всю аппаратуру, что накануне установил в котельной Витя. Затем тщательно осмотрел котельную, забрал свои окурки, стакан, бутылку с недопитым коньяком и, уж совсем превозмогая себя, глянул в смотровое оконце. А там ничего — там хаос, вполне присущий любому месту происшествия в первые полчаса до прибытия соответствующих органов. Вопли, крики, возня нездоровая, хаотичные звонки куда только можно. Перекрестившись, Александр Николаевич на цыпочках покинул котельную и убыл — теперь уже окончательно…

Ну, как по-вашему? По-нашему — смышлен. Попал — отпад, свинтил — красиво. Зато, бывало, в вист кто чаще приглашен? Кто крут и смел и с депутатской ксивой? Так-так — прошу прощения. И вовсе это никакое не заимствование — просто размер совпал…

Явившиеся на зов хозяина работяги, судя по внешнему виду, вчера изрядно употребили и сейчас страдали. Несмотря на профиль, персоналу заведения был предписан «сухой закон», нарушение которого каралось жестокими санкциями, вплоть до увольнения. Волощук и Скиба являлись ветеранами — работали у Караваева со дня основания ресторана и, в общем-то, могли себе позволить слегка злоупотребить без особых последствий. Но с утра вратарь Иннокентий довел до всех прибывших: сам не в духе. Приехал ранее обычного, мрачен, не шутит. Иными словами, в такое дрянное утро рисковать не стоило.

— Ага, — поморщился Александр Николаевич, подходя к работягам и здороваясь за руку. — И что это было?

— У шуряка дочь родила, — доложил Волощук и, чтобы вообще все выглядело более веско, солидно дополнил:

— Первенец!

— И где это было? — почему-то оживился Александр Николаевич.

— В смысле — где рожала? — выпучил глаза Волощук.

— Да ну, что ты в самом деле… Где шуряк живет?

— А, это… В Балашихе.

— А сели во сколько?

— Да мы ж с работы. Задержались малехо. Как приехали из бани, они уже сидели вовсю. Ну и часов до трех, как водится. Там и заночевали…

— Телевизор утром смотрели? — подмигнул Александр Николаевич.

— Нет, не смотрели, — работяги переглянулись — ну что за вопросы? Какой утром телевизор после такой гулянки! — А что — надо было?

— Кому-нибудь говорили, что работали вчера на Фрунзенской? — опять подмигнул Александр Николаевич — только на этот раз более нервозно.

— Да вроде нет, — неуверенно пожал плечами Волощук.

— Нет-нет, давайте точнее, — погрозил пальцем Караваев. — Сам такой, знаю: с бабами — о работе, на работе — о бабах. А?

— Ты ж Никифорову про баню брехал, — хрипло вставил Скиба, толкнув Волощука локтем в бок. — Баня, мол, хорошая — три парилки…

— Собака брешет! — вяло огрызнулся Волощук и озабоченно нахмурился:

— Никифоров — это кто?

— Ну, дает! — хмуро ухмыльнулся Скиба. — Да слева от тебя сидел — ты с ним весь вечер балаболил!

— А, этот… — Волощук почесал затылок. — Да он, гад, как мы сели, уже готов был — лыка не вязал. Они, почитай, часа полтора уже сидели, как мы подъехали…

— То есть он мог и не обратить внимания на упоминание про баню, так я понял? — с надеждой уточнил Александр Николаевич. — Или как?

— Ему все было по барабану, — заверил Волощук. — Баня, не баня… Я говорю — он готовый был. А потом, я ему столько всего наплел, что сам черт не разберет! А что случилось, вообще?

— Сначала поправьте здоровье, — просветленный Александр Николаевич выдернул из серванта первый подвернувшийся под руку дорогущий коньяк, откупорил бутылку, поставил на стол два фужера и набулькал граммов по сто пятьдесят, не меньше.

— Ну, твое здоровье, Николаич, — удивленно покосившись на хозяина, провозгласил Волощук и кивнул напарнику:

— Ну, приняли…

И приняли. Занюхали рукавами, покрутили носами — хорош коньячишко! И с чего бы это хозяин такой добрый?

— Присядьте, мужики, расскажу чего… — указал на кресла хозяин. — Присядьте, присядьте — не стесняйтесь.

Присели — на краешки. Уставились на хозяина с некоторой настороженностью — мужики бывалые, догадываются, что бесплатные «дриньки» для простого люда бывают только на проводах в армию и на поминках. А тут — чего?

— Вы у нас работаете больше десяти лет. С самого, так сказать, основания заведения… — Александр Николаевич примолк, собираясь с мыслями: мужикам следовало сказать нечто незатейливое, доступное и вместе с тем настолько емкое, чтобы прониклись сразу, поверили, что по-иному — никак.

— Кхе-кхе… Николаич — ты, если слова подбираешь, — брось это дело, — неожиданно помог Волощук. — Мы тебя не сдадим — это я тебе обещаю. Не потому, что любим, как маму. Ты иногда таким гондоном бываешь — ты извини, конечно, — хоть стой, хоть падай! Но мы у тебя привыкли, обжились, платишь ты хорошо. У нас тут — как второй дом. А тем более по нынешним временам такую работу еще поискать. Так что — давай прямо. Что там — с баней? В говно попал?

— Гхм-кхм… Ну ты и сказанул… — подивился фривольности определения Александр Николаевич. — Спасибо за откровенность, конечно… Только в… это самое мы все вместе попали, друзья мои.

— То есть как это? — прищурился Волощук. — Мы только стенку заложили да двери в порядок привели! Мы ничего такого…

— А Витя только аппаратуру установил, — подхватил Караваев. — Тоже вроде бы ничего такого. А мы с Кротом только послушать хотели, о чем Бакан с Тонким будут болтать. Чего такого? Но Бакану чего-то там не показалось, он открыл пальбу, убил Тонкого, а Крота смертельно ранил. А Крот на последнем дыхании умудрился вогнать ему в горло нож. Вот такая нелепица вышла…

— Ни хера себе, — подкрутив ус, буркнул Волощук. — Вот новости… В общем, заварушка получилась в бане… ну а мы тут при чем?

— Вы? Совершенно ни при чем, — уверил Александр Николаевич. — И мы с Витей ни при чем. Совершенно. Менты, например, нас будут очень хвалить. Хотя мы и действовали вразрез с законом об оперативно-розыскной деятельности, но в целом задумка была благая: предотвратить такое опасное преступление, как заказное убийство, которое, как утверждал Крот, хотели обсудить в его бане негодяи…

Волощук со Скибой переглянулись, крякнули многозначительно и синхронно засопели. Компьютерный Витя зарделся, как сказочная девица-краса. Александр Николаевич выдержал театральную паузу и продолжил:

— Но ведь есть и противоположная сторона… Брат этого Бакана, например. Пока что он со своей братвой уверен, что в бане получилась элементарная нескладуха по причине несдержанности Бакана-старшего. И оплакивает убиенного, не вдаваясь в подробности. А представьте себе, если вдруг выяснятся интересные подробности с перепланировкой и установкой аппаратуры… А братва эта, бакановская, я вам доложу, публика — оторви да брось! Я, конечно, человек государственный, могу от них отгородиться милицией, охраной и так далее… Но всю жизнь ведь не просидишь в погребе. Рано или поздно они меня отловят и будут пытать. Я им ничего, кроме того, что знаю, сказать не смогу — сами понимаете. Они этим не удовлетворятся, это однозначно. Им нужно будет до корней докопаться — которых нету. Тогда они возьмут вас обоих и Витю — вы-то не государственные, вас взять можно в один присест — и тоже будут пытать. А после того, как вы им ничего толкового сказать не сможете, они нас всех — того… Потому что все мы, по их понятиям, так или иначе причастны к гибели их большого. И они не станут разбираться, кто просто стенку закладывал, а кто аппаратуру устанавливал…

— Ты зря все это нам рассказал, — с досадой заметил Волощук. — Теперь, получается, мы лишнее знаем…

— Теперь я буду уверен, что вы все трое будете молчать как рыба, — победно подмигнул Александр Николаевич. — И не станете намекать в дальнейшем, что я вам чем-то обязан.

— Зря ты так, Николаич, — укорил Волощук. — Ой зря! Мы ж тебе сразу сказали — не выдадим!

— Спасибо, мужики, — склонил голову Караваев. — Никто подставлять вас и не думает — сообщил просто, чтобы знали, каково положение дел… Забудьте об этом, внушите себе, что ничего этого не было — и все будет нормально. Все, можете идти. Витя, останься…

— Аппаратура!!! — потерянно всхлипнул Витя, когда работяги покинули кабинет. — А вы им не сказали… Аппаратура — с номерами. А приобретали на адрес ресторана… Следствие выйдет на нас…

— И что б вы без меня делали? — нагло извратил ситуацию Караваев. — Пропали бы ни за грош! Все твои железяки-в багажнике моего «Опеля». Сейчас перегонишь во двор и аккуратно перетянешь к себе — чтобы поменьше народу видело. Ну? Скажи, скажи!

— Ой, Александр Николаевич… — восхищенно проблеял Витя. — Ой… Как же это получилось?

— Живи. Это не твоя забота, — щедро разрешил Александр Николаевич. — А меня сейчас другое волнует. Если и это утрясем, считай, все — вывернулись.

— Что-то забыли?

— Не забыли, а не смогли взять — там как раз самый ажиотаж был, — поправил Караваев. — Камеры и микрофоны… Это надо будет ночью, когда никого не будет… Ты сейчас садись, нарисуй мне подробную схему — куда чего запрятал. С пояснениями: камера номер один — в сливном бачке, микрофон номер два — в кучке засохшего дерьма под стойкой бара…

— Хи-хи… — податливо откликнулся на шутку хозяина Витя. — А вам очень жалко это потерять? Я имею в виду — камеры, микрофоны…

— Да при чем здесь — жалко не жалко?! — досадливо воскликнул Караваев — нет, мальчишка, конечно, славный, но до чего тупой, ужас! — «Жалко»… Вдруг дотошный следователь попадется, обстукает все, прощупает, да и найдет. А там ведь тоже номера…

— А там другие номера, — зардевшись, сообщил Витя, опуская взгляд и зачем-то пряча ладони между колен. — На нас они никак не выйдут — это все без учета, в розничной торговле взято. На рынке, в общем…

— Ну-ка, ну-ка! — Александр Николаевич весь посунулся к «электронщику» — до того стало интересно. — Как… А ну, еще раз!

— Я их провел как комплект, а сам купил вразносортицу на электронном рынке, — страшно конфузясь, пояснил Витя. — И камеры и микрофоны.

— Так… так. Но… я ведь сам подписывал чек! — не поверил Александр Николаевич. — Сам смотрел документацию — там все было в комплекте!

— А я в документацию их номера добил — там пустые странички были, — не смея поднять взгляд, пролепетал Витя. — Подобрал на принтере аналогичное качество печати… Вы же знаете, какие сейчас принтеры…

— И за сколько ты приобрел эти левые камеры и микрофоны? — вкрадчиво поинтересовался Александр Николаевич, подходя к столу и разворачивая к себе калькулятор. — А? Да ты не стесняйся, чего уж там!

— За полцены от того, что указано в табеле, — скромно сообщил Витя. — Но они — мало что левые — работают как фирменные! Поверьте — ни одного сбоя!

— Это не с уборной ли на втором камера? — прищурился Александр Николаевич и рявкнул:

— В глаза!!! Морду не опускать!

— Оттуда, оттуда! — прикрывшись руками, пискнул Витя — решил, видимо, что сейчас будут оскорблять физически. — Да-да, немножко барахлила… Но я ее поправил! Честное слово, я поправил — она теперь… Я ее… теперь вы меня уволите, да?

— За полцены, за полцены… — Александр Николаевич отщелкнул на калькуляторе сумму. — Ага! Так ты, паразит этакий, четыре семьсот с этой подмены поимел?

— Четыре четыреста, — сокрушенно вздохнул Витя. — Триста — продавцу, чтобы печать сразу не ставил… чтобы ниже вбитых камер и микрофонов поставил. Вот… Теперь вы меня…

— Нет, я тебя не уволю, — Караваев с большим трудом сдержал желание прыгнуть от радости к мерзкому лгунишке и задушить его в объятиях. — Пока не уволю… Ты у меня сколько получаешь?

— Да-да, я верну, верну! — встрепенулся Витя. — У меня получается… Вы же знаете… В рублях — три двести за неделю…

— Плюс — за мелкий шантаж папенькиных сынков и дочек, которых твои операторы отслеживают с травкой в уборных, — добил Александр Николаевич. — Сколько за это ты имеешь?

— Ой… — Витя закрыл лицо руками в непритворном ужасе. — Ой… Это вам… Это — кто? Сволочи!

— Доброжелатели, — подкорректировал определение Караваев. — Но ты, как-то не подумав, с ходу согласился отдать без малого пять штук баксов. А? В среднем даже если брать по полштуки за месяц, получается, девять месяцев ты будешь работать на меня даром?

— Я готов, — покаянно заверил Витя. — Лучше так, чем потерять любимую работу…

— Ага! Ну, молодец, нечего сказать… — Караваев шагнул к креслу и с искренней симпатией потрепал «электронщика» по плечу — тот дернулся, как ударенный током, и крепко зажмурился. Проверял Александр Николаевич, проверял. Ждал, когда намекнет малыш — какие разговоры, дядя? Мы теперь в доле! И добавь-ка еще чего-нибудь, я тебе не работяга безответный, привязанный к хорошему месту, меня везде возьмут! Вот так. А ведь не намекнул — даже и не подумал…

— В общем, я тебе прощаю эту маленькую шалость… и в дальнейшем, если наглеть не будешь, я буду закрывать глаза на твои шашни с юными марихуанщиками. Потому что ты проявил себя как преданный и верный товарищ. Я такие вещи ценю. Об одном прошу: ты больше так не делай. Я имею в виду — махинации с левыми комплектующими и подобные пакости. Договорились?

— Да ни за что в жизни!!! — разжмурившись, с чувством воскликнул Витя. — Чтоб мне провалиться, если я еще когда-нибудь…

— Ну, молодец, молодец, — похвалил Александр Николаевич. — А сейчас, молодец, поди аппаратурой займись. Сделай дубль документации, напиши объяснительную задним числом, что потерял подлинник… Ну, ты в курсе. Ступай…

Оставшись один, Караваев с хрустом потянулся, во всю ширь лица улыбнулся своему отражению в серванте и принялся расхаживать перед столом, мягко ступая по высокому ворсу персидского ковра.

— Алексанколаич?.. Да? — промурлыкал селектор. Ата, это Ирочка — секретарша, интересуется на предмет реализации дежурной похоти постсовещательного характера.

— Нет, Ирочка, нет! — с сожалением ответил Александр Николаевич, кратко обратив свой мысленный взор к воплям простаты и таковых (воплей) не обнаружив. — Иди-ка лучше Макса прогуляй. Только вахтеру не оставляй — поваляет опять кого-нибудь. Потом сюда приведешь.

— Хорошо, — ровным голосом ответила Ирочка. Ей все равно, гулять с Максом или неискренне имитировать ответную страсть на столе. С Максом даже лучше: не нужно потом приводить себя в порядок и выполнять обязательные процедуры контрацептивного характера. Тем более Макс в Ирочке души не чает — он вообще неравнодушен к молодым женщинам, а к секретарше хозяина питает особую приязнь, по-собачьи полагая ее очень привлекательной сучкой.

— Гулять, гулять, всем гулять! — продекламировал Александр Николаевич, бодро отстукав ладошками дробь по массивной столешнице красного дерева. — И радоваться, радоваться. Из такого тупика выкарабкались! Радоваться! Черт…

Увы, совсем радоваться не получалось. Червь грыз. Не тот, который — сомнения, а похожий, с такой же головкой отвратительной черненькой, имя ему — нехорошие подозрения, готовые в любой момент оформиться в стопроцентную уверенность…

Злодеи «вели» Тонконоженко. В какой момент к нему «подсели» — вопрос сугубо технический, но как минимум за сутки до трагических событий на Фрунзенской набережной эти нехорошие люди уже плотно работали с незадачливым «заказчиком». Ай, какая некрасивая картинка вырисовывается! Это же нужно было каким-то образом получить доступ в расположенную на втором этаже квартиру, соорудить за ночь аккуратное отверстие в плите перекрытия, организовать аудио и визуальный контроль за местом событий… То есть получается, что плохие люди спокойно наблюдали за телодвижениями плотников и электронного Вити и не стали чинить препятствия самому Караваеву, когда он, возомнив себя Глазом дня, присел за стеночкой понаблюдать за встречей. Плохие люди тревожить его не стали, а просто корректно вырубили электроэнергию, когда клиент готов был сказать нечто важное.

В связи с вышеизложенным возникает закономерный вопрос: «Почему?» Если не нравится, можно сформулировать его несколько иначе — зачем? Для чего? В связи с чем? Но как ни формулируй, суть одна: злодеи отчего-то не тронули господина Караваева. А между тем убойная инсценировка, устроенная в бане, может считаться удавшейся лишь в том случае, если полностью исключает наличие свидетелей. Здесь и так имеется одна неурядица, наличие которой может вызвать при более тщательном рассмотрении как минимум недоумение. То есть — дверь, пришпиленная к косяку дюбелями. Есть над чем поразмышлять следствию. А если присовокупить сюда случайного свидетеля, преднамеренно оставленного в живых…

— Нет, я подарки, конечно, люблю, однако… — додумал вслух Александр Николаевич. — С чего вы взяли, что я никому не скажу о том, что увидел? Какая беспечная самонадеянность…

А с того и взяли, что… достаточно хорошо знают господина Караваева и уверены, что он будет молчать!

— Ну и дела… — Александр Николаевич присел в «гостевое» кресло, вытянул ноги и, прикрыв глаза, попытался расслабиться.

Март… Авантюрист вредоносный — ты ли это? Догадка, конечно, достаточно зыбкая, но дело в том, что другой просто нет! А вы сами прекрасно знаете — когда человек встречается с чем-то доселе неизведанным, он сперва для объяснения ищет аналоги в ряду тех фактов, каковые имеет в запасе, а уже потом, когда перерыл всю кладовку, начинает выдумывать что-то из ряда вон. А тут ничего и выдумывать не надо…

С Мартом Александр Николаевич познакомился в далеком 1989 году, когда совместно со своим компаньоном Жорой — тоже «афганцем» — сидел в следственном изоляторе по обвинению в нарушении правил торговли. Покинув стены пенитенциарного учреждения, начинающие коммерсанты нового знакомого на произвол судьбы не бросили, а проявили некоторое участие в его судьбе.

— Порвали всем жопу на британский флаг, вызволяя братишку! — вот как комментировал это наш игрун. — Поставили всех раком, дали просраться по первое число — знай наших!

На самом же деле хлопцы просто позвонили в «Афганвет» и сообщили, что в изоляторе по произволу зажравшихся чиновников томится ветеран (а Март действительно томился по этому самому произволу — всего-то лишь начистил лицо чиновничьему сынку, занявшему его квартиру). «Афганвет» подключил всех, кого можно, получилась шумная кампания, и Марта вскоре выпустили, хотя квартиру обратно и не отдали.

Молодые коммерсанты приютили выпущенного соратника у себя в кафе «Абордаж», дали ему угол, стол и работу. А вскоре Март, благодаря своим незаурядным данным, выбился в люди и в благодарность за участие в своей судьбе обозвал основанную им на деньги некоего Чернова школу телохранителей «Абордажем». Про судьбу абордажную вы в курсе; Жора вскоре помер от недомогания, получив пулю в голову; а Саша — сын больших родителей, удачно пристроенный замуж за дочь еще более крутых предков, благодаря родственникам не пропал, «поднялся» и зажил вроде бы припеваючи.

Нельзя сказать, что отношения Караваева с Мартом стали более прохладными — просто с течением времени каждый из них, живя своей жизнью, постепенно отдалился друг от друга. Тем не менее Март периодически наезжал в ресторан старого приятеля, чтобы оттянуться по полной программе, несколько раз обременял его просьбами личного свойства, а взамен иногда устраивал для Караваева с друзьями бескровное «сафари» на полигоне «Абордажа»: стрельба до одурения по движущимся мишеням из всех видов вооружения, состоящих на «абордажном» учете, шашлыки на свежем воздухе — и настоящая русская баня. Тоже неплохо, согласитесь…

— Маска — это, конечно, хорошо… — пробормотал Александр Николаевич и, не размыкая век, прокрутил перед мысленным взором ярко впечатавшиеся в сознание мерзкие кадры. Полумрак гостиной, высокая фигура в черном, кошачья пластика движений, мастерский удар ножом, три выстрела из пистолета Бакана и… Да-да! Вот это характерное, дурацкое — «Баай!»… В смысле — «прощай», в переводе с английского. Март так прощается с близкими. И подружка его убойная, куда-то пропавшая два года назад, так прощалась — как-то в ресторане, при совместном воз-бухании, прозвучало… Нет, так может прощаться кто угодно. Фигура тоже — мало ли высоких крепких ублюдков? Пластичность… Гм… А вот виртуозное владение ножом — это уж извините…

— Ну, дела… — опять вздохнул Александр Николаевич, припоминая давно отзвучавшие события далекого 1989-го. Через некоторое время после того, как Март ушел из кафе «Абордаж» в начальники охраны некоего Чернова — бензинового короля тех лет, в криминальном мире столицы произошло весьма незаурядное по тем временам событие. В кабинете одного из ресторанов Москвы были обнаружены тела азербайджанского законного вора Муслима и двух приближенных к нему «авторитетов» — Гасана по кличке Бек и Нияза с одноименным погонялом. Судя по страшному беспорядку, царившему в помещении на момент обнаружения трупов, в кабинете приключилась тривиальная поножовщина: все трое были зарезаны, орудия убийства — два ножа — находились на месте преступления. Милицейская версия внутриклановой разборки, поданная в официозе, устроила всех — глубоко копаться в истинных причинах происшествия никто не стал. Единственно, что несколько настораживало, — это удивительное мастерство «вора» и его сотоварищей в искусстве владения ножом. Оба подручных «вора» — Нияз и Гасан — были убиты одним точным ударом в сердце. Два трупа, две колотые раны, и всего несколько капель крови — нож, обнаруженный в застывшей руке «вора», имел длинное узкое — как у стилета — лезвие.

Самого же Муслима «угостили» в левый глаз, вогнав по самую рукоять охотничий нож с широким лезвием. И более — ни одного пореза.

Вырисовывалась довольно-таки странная картина: как будто авторитеты дрались минут десять, круша все вокруг в неистовой ярости, затем «вору» вдруг весь этот бардак надоел, он извлек свой «стилет» и в мгновение ока заколол своих оппонентов двумя снайперскими ударами. А кто-то из подручных, уже на последнем издыхании, пребывая в состоянии боевого транса, засадил на прощание патрону в глаз свое фирменное «перо» с магазинным номером…

Все это было бы вполне возможно, если б этот убиенный Муслим при жизни не являлся самым главным и непримиримым оппонентом нового хозяина Марта — Владимира Николаевича Чернова. А вот дополнительные штрихи для полной картины: накануне, по слухам, какие-то нехорошие люди пытались в Ясенево расстрелять машину Чернова, но, благодаря новому начальнику охраны, ничего у них не вышло. Были они вроде как азербайджанцами… И сразу после воровской поножовщины Март резко попер в гору: прибарахлился, машину заимел, квартиру… А в искусстве владения предметами — будь то палка, бамбуковый меч, нунчаки или ножи — равных ему нет, об этом все приятели знают… А еще господин Караваев был уверен, что хладнокровно убить человека для Марта — раз плюнуть. Почему уверен? Это уже из личных наблюдений. Только об этом чуть позже: сейчас у нас пока на очереди совпадения…

— Да нет, конечно, бывают такие совпадения, что диву даешься — как вообще такое может быть… — пробормотал Александр Николаевич, прекращая медитировать и вскакивая из кресла. — Хотя… Какие, к чертям, совпадения?! И там и там — инсценировка! И тоже — нож…

Итак, некоторые детали мерзкого происшествия в бане до того кричаще странны, что из разряда обычных случайностей плавно перетекают в сферу необычных, а где-то даже странных совпадений. Вот они:

— Злодеи не тронули Александра Николаевича.

— Главный убийца статью, повадками, пластичностью своей необычайной — вылитый Март.

— Виртуозное владение ножом.

— Инсценировка взаимоубойства на почве какой-то неразрешимой «разборочной» проблемы — нечто похожее на происшествие с ворами 1989 года.

— Потрясающая легкость, с которой убийца расправился с жертвами.

— И, наконец, самое вопиющее: это идиотское «Баай!»…

— Если это просто совпадения, то я — полный кретин, — решительно пробормотал Александр Николаевич, прекращая играть с самим собой в прятки. — А надо это дело проверить. Только как-то половчее это сделать…

— Александр Николаевич, вам с Парижу звонят! — вмешалась в напряженный аналитический процесс секретарша Ирочка, врываясь в кабинет совместно с погулявшим бодрым Максом и с ходу бросаясь к аппарату. — Там нету никого, переключить некому…

— Вот же некстати! — досадливо буркнул Александр Николаевич, проходя к столу и делая знак Ирочке, чтобы убиралась совместно с Максом. — Погуляли?

— С вас двести рэ, Алексанколаич, — игриво мотнула бедром Ирочка, оттаскивая за поводок радостно рвущегося к хозяину Макса. — Максеныш мне колготки порвал. Что за мужики пошли! Чуть что — сразу колготки…

— На кухню своди, — сухо распорядился Александр Николаевич, с трудом подавляя нахлынувшую неприязнь — господи, дура-то, дура… Ну разве можно в столь суровый жизненный момент проявлять такую преступно-халатную жизнерадостность? — Скажи Махмуду, пусть костей даст — да чтоб без мяса. Уматывайте!

— Ну и пожалуйста, — обескураженно поджала губы Ирочка, удаляясь совместно со слюнявым колготным рвачом. — Можем вообще умереть за дверью, чтобы только вам не мешать…

— Здесь Караваев, — сообщил Александр Николаевич, оставшись один. — Это ты, Эжен?

— Здравствуйте, господин Караваев. Это Эжен. С вами желает поговорить господин де ла Торво, — бодро сообщил знакомый голос переводчика — больше в принципе «с Парижу» господину Караваеву звонить никто не мог. — Вы готовы уделить нам пять минут?

— А-а-а, старина Шарль! — изобразил радушие Александр Николаевич — к своему главному поставщику вин он относился в общем-то неплохо, но вот именно сейчас было не до него. Кроме того, ничем хорошим обрадовать старина Шарль его не может — барон, как любая капиталистическая акула, звонит самолично, только чтобы сообщить какую-нибудь гадость — типа повышения цен на вино либо озадачить просьбой. В последний раз, например, это было пожелание приобрести по дальневосточным ценам два пуда красной икры…

— Зы-дрясту-уй, Сащя! — раздался в трубке голос барона. — Бизнес — ка-ра-шо! Зы-дровье — ка-ра-шо! Га-ва-рит транслэйтор. Ка-ра-шо?

— Конечно, конечно — как же без переводчика! — сказал Александр Николаевич, а про себя подумал: «Четыре года уже сотрудничаем, мог бы для разнообразия выучить несколько фраз, буржуй недобитый!»

— Господин де ла Торво имеет к вам небольшую просьбу, господин Караваев, — привычно затараторил переводчик. — Просьба такова…

Выслушав просьбу, Александр Николаевич криво ухмыльнулся и состроил своему отражению в полированной столешнице козью морду. Нет, вы только послушайте этого оболтуса! С такими связями, с таким влиянием, таким положением, таким… в общем, со всем таким — и постеснялся звякнуть в полицию, чтобы навели справки. Дескать, боялся доставить беспокойство этой удравшей от него шлюшке, постеснялся нарушать ее какие-то там права! Да у нас ее давно притащили бы к нему на аркане — она бы и пикнуть не посмела! Господи, бывают же олухи! В другую страну, значит, звонить для него — не проблема, помощи просить, а в районный комиссариат — этика не позволяет! Да тьфу на них после этого!

— Она что-нибудь стащила у барона? — поинтересовался Александр Николаевич, попыхтев мимо трубки и слегка успокоившись.

Нет, оказывается, — ничего не стащила. Просто барон имел желание продолжить отношения, а барышня взяла и удрала сразу после ужина — не захотела оставить координаты.

— Продинамила, короче, — упростил Александр Николаевич. — И что теперь желает барон?

Барон теперь желает координаты прекрасной дамы. Адрес, телефон, если есть — электронный адрес. Продолжить общение желает. Вот что про даму известно — и то не совсем достоверно, информация поступила от нее самой: русская туристка, примерный срок пребывания за рубежом — десять дней. Вот достоверно: отлично владеет французским, на вид — лет тридцать или около того. Очень, очень хороша — шарман фам, просто прелесть. Да, есть снимки: сейчас «электронщик» барона сидит и монтирует на компьютере наиболее удачные ракурсы, записанные камерами охранной системы замка. Минут через пятнадцать смонтирует и тут же по Интернету тиснет господину Караваеву. Если можно что-то сделать — барон будет премного благодарен и в долгу, разумеется, не останется!

— Да что у вас там — симпатичные француженки перевелись? — выразил недоумение Александр Николаевич. — Свет клином, что ли, сошелся на этой динамовке?

Нет, в Париже все в порядке — красавиц полно. Оказывается, барону хотелось бы продолжить отношения с дамой совсем по иному поводу… («А вот и попался!» — мгновенно насторожился Караваев.)

— …просто дама рассказала барону нечто такое… Нечто…

— Чтобы исключить какие-либо неприятности с нашими спецслужбами, мне необходимо совершенно точно и конкретно знать, что именно нужно барону от этой дамы, — быстро нашелся Караваев — в общении с бароном это беспроигрышный ход, нашими спецслужбами у них там до сих пор тинэйджеров пугают! — Чтобы быть уверенным, что это не криминал и не гостайна. Поэтому вы уж будьте добры, не скрытничайте там — во избежание…

Тут переводчик на минуту заткнулся — видимо, обсуждал с бароном, что сообщить горячо любимому партнеру по бизнесу.

— Дама располагает некими историческими документами эпистолярного характера, — сообщил переводчик после паузы. — Это старые бумаги двухсотлетней давности, в настоящий момент интересующие разве что историографов. Сразу следует отметить, что там нет никаких упоминаний о кладах, тайниках и сокровищах — это по большей части официальная переписка. Господин де ла Торво увлекается историей, отсюда надобность в даме.

— Мне нужен перечень документов, которыми располагает эта подруга, — сориентировался Александр Николаевич. — Чтобы удостовериться, что там нет ничего запрещенного.

— Хорошо, господин де ла Торво посылает список на ваш электронный адрес, — после очередной паузы сказал переводчик. — Вы можете ознакомиться… Только убедительная просьба — не показывайте никому этот список. Хорошо?

— Хорошо, — милостиво согласился Караваев. — Кому он нужен, ваш список… Что еще хочет сказать старина Шарль?

— Господин де ла Торво спрашивает, каково будет ваше решение.

— Будет решение, будет, — уверил Александр Николаевич. — Список получу, посмотрю, если никакого криминала — займусь. Если что-то не так со списком — я вам сразу же сообщу.

— Большое спасибо, господин Караваев. Говорит господин де ла Торво.

— Ка-ра-шо, Сащя! — раздался в трубке голос барона. — Спосибоу! В-сеем привьет! Оревуар…

— И тебе оревуар, мудачина ты нерусская, — буркнул Александр Николаевич, услышав в трубке гудки отбоя. — С жиру бесится, буржуй недобитый! Бросай все дела, ищи ему тут бабу по всей России…

Настроение после беседы с бароном лучше не стало. Дело в том, что Александр Николаевич с бароном был знаком лично, имел о нем особое мнение и люто завидовал этому, с его точки зрения, заурядному типу, который так незаслуженно был обласкан судьбой.

— Чтоб тебе разориться, гад, — с горечью буркнул Александр Николаевич, выходя из-за стола и опять принимаясь расхаживать по ковру. — Бывает же так — кому-то все, а кому-то — жену-стерву и тестя-ублюдка…

То, что абзацем выше выразил господин Караваев, к сожалению, соответствует истине и некоторым образом объясняет ту легкость, с которой наш игрун пускается в разного рода авантюры с целью заработать какие-то деньги.

Александр Николаевич — грузинский зять. Супруга его, толстушка Жанночка, — дочь большого человека. Ресторан, которым номинально владеет Александр Николаевич, со всеми потрохами принадлежит богатому московскому клану, который не спешит афишировать свои источники доходов и наиболее рентабельные средства производства. Караваев во всех отношениях прекрасная ширма: представительный красавец, не злоупотребляет, из хорошей семьи старого столичного света, не дурак, неплохой управляющий, а недавно и вовсе пропихнутый в депутаты. Жанночка души в муже не чает. Она по безответно любимому супругу страдает так, что житья ему не дает. Секретутку Ирочку терпит только потому, что та — дура набитая, кобылица безмозглая, лакомый кусочек к барскому столу. Лучше так — под контролем, без скандалов и тяжких последствий, чем вообще кислород перекрыть и потом отлавливать благоверного по каким-нибудь шлюшенским притонам… А детишки у них получились — на загляденье, Жанночка выложилась, вылепила сыновей статью в мужа, а хитростью да изворотливостью — в деда, папаньку своего. Смешанные браки такого рода всегда дают хорошее потомство. С позиции семейства, согласитесь, зять — просто находка.

А вот позиция Александр Николаевича. Знатные родители оженили его чуть ли не силком, повенчав родословную с капиталом. Жанночку-бедолагу Караваев никогда не любил, к детям своим, воспитанным на грузинский клановый лад, равнодушен, дома старается бывать как можно меньше, изыскивая для себя заботы и проблемы производственного и общественного плана (в этом аспекте депутатство очень даже пригодилось — спасибо тестюшке!). Поначалу, привыкший все делать добросовестно, Александр Николаевич, что называется, вложил в ресторан душу, «поднял» его на тестевы деньги до теперешнего уровня и… охладел к бизнесу. Теперь все идет ровно, без сбоев, заведение работает как отлаженная машина, но совершенно без задоринки. Какая тут задоринка? В соответствии с негласным договором, семейство дает зятю десять процентов от прибыли, а это, в сравнительном отношении, не такие уж и большие деньги. Он управляющий, не более того. Вот завтра, например, предстоит чем-то аргументировать перед тестем свой отказ от предложения зампоснаба насчет левой одинцовской осетрины — Кирюхин, сволочь, человек семейства, обязательно доложит шефу…

Вот такие разные позиции. В связи с этим вполне можно понять стремления и чаяния господина Караваева, который не без оснований мнит себя достойным лучшей доли и страстно желает вырваться из порочного круга. Бросить к известной матери постылую Жанночку с кланово воспитанными детьми — они уже взрослые, справятся, укатить куда-нибудь подальше — в Питер, например, или Сан-Франциско, завести там свое собственное дело и зажить припеваючи, зная, что нет над тобой никого, кроме бога, что только ты сам хозяин своего дела и, вообще, хозяин своей жизни! И не очень-то много для этого нужно: Александр Николаевич полагает, что для обретения независимости ему вполне достало бы, допустим… пары миллионов долларов. Связи есть, приятелей в разных полезных структурах — куча, за последний год задружил с некоторыми влиятельными людьми из Питерской команды, прощупывая почву для последующей передислокации. Дело за малым — за деньжатами. Нащупать какое-нибудь прибыльное мероприятие — типа того, что обломилось вчера в бане, провернуть его, и…

— Ну, Андрюха, — если это ты, я… я просто не знаю, что с тобой сделаю! — Александр Николаевич, задев в рассуждениях вчерашний «облом», не сдержался — подскочил к столу и шарахнул по крышке кулаком — органайзер подпрыгнул, недоуменно тренькнув причиндалами. — Такую малину обделал, сволочь…

Да, вчера был шанс. Если бы не злодеи вредоносные, возглавляемые предположительно Мартом, можно было бы одним махом решить все свои проблемы. У Александра Николаевича имелись все основания к тому, чтобы проникнуться к старому другу устойчивой неприязнью. Мало того, что над мечтой светлой надругались, теперь еще сиди тут и выдумывай веский повод для посещения этого негодяя. По телефону ведь такие вещи не делаются. Нужно ненавязчиво посетить лично, да с железными основаниями, чтобы пообщаться с глазу на глаз и понять по поведению боевого товарища — он или нет. Да чтобы при этом товарищу боевому не показать, что про все в курсе! Кто его знает, этого боевого, что ему взбредет в голову, если вдруг усомнится в лояльности старого друга!

Да, Март может быть страшным и удивительно жестоким — об этом Александр Николаевич знал прекрасно. Просто поразительно, как в такой тонкой, чувственной натуре подчас сочетаются столь несхожие качества: обаятельность, высокий интеллект, любовь ко всему прекрасному, готовность к самопожертвованию ради близкого человека… и в то же время — потрясающая безжалостность и жестокость по отношению к тем, кого этот человек записал во враги…

— Я поеду с тобой. Не надо никого привлекать — сами справимся…

Сказано сие было неуютным февральским вечером 1993 года, в пустынном баре «Абордажа», зеркала которого, занавешенные черным крепом, мрачно взирали на двоих небритых мужиков, пивших водку за пустым длиннющим столом, сооруженным из сдвинутых вместе столиков. Стол так и остался, после поминок как-то недосуг было разобрать. Март опоздал — по каким-то своим делам прохлаждался черт знает где и в столице появился лишь на третьи сутки после похорон. Придавив с Сашей без малого литр водки, он недвижным трезвым взором смотрел через витрину на пляшущий под заунывную мелодию вьюги уличный фонарь, вопреки обыкновению курил и о чем-то размышлял…

До недавнего времени вольному существованию «Абордажа» никто не мешал. Коля Казак[24]— главарь районной группировки — был тутошний, всех местных знаменитостей знал, что называется, в лицо, со многими был знаком лично и почитал «афганцев», как неких былинных героев. В общем, дурных вопросов насчет какой-то там «крыши» и «членских взносов» не возникало.

А в конце января Казак пал жертвой производственных отношений и землица, на которой располагался «Абордаж», отошла под «юрисдикцию» некоего Паши Рябого[25]— «центрового» авторитета, благодаря хорошим связям пробившегося на свое нынешнее место из ближнего Подмосковья.

Очень скоро двое человечков Рябого наведались в «Абордаж» и без обиняков сообщили, что неплохо бы в ближайшее время решить все процедурные вопросы по поводу «опеки», «защиты» и так далее.

— Только суньтесь — тут вас и похороним, — так же без обиняков ответил Жора. — И вообще, валите отсюда, пока головенки не пооткручивали!

Вообще-то, «Абордаж» был приобретен на деньги караваевского тестя и оформлен на Сашу. Но пробивной и более боевитый Жора в паре всегда выступал лидером, брал на себя львиную долю производственных забот, опекая нежного и склонного к сибаритству друга, и Караваева это вполне устраивало. В этот раз он также не нашел, что возразить — тем более что события стали развиваться так стремительно, что Саша и рта разинуть толком не успел.

— За базар ответишь! — торжественно объявил глава переговорной миссии, по прибытии обозвавшийся Батутом. — Я с тобой лично разберусь…

— И прямо сейчас! — радостно подхватил Жора — полуторацентнеровый боксер-тяжеловес в отставке — и в десять секунд вышиб миссию из бара, умудрившись крепкой башкой Батута вдребезги разбить витринное стекло.

— Передай этому своему Кривому или Косому — как там его, — счет за витрину я пришлю! — озорно крикнул вслед ковылявшей вниз по улице парочке Жора. — И не забудь сказать: сунется кто из ваших — я на вас целый полк афганцев подыму!

Вот так нехорошо получилось. Более осторожный и прозорливый Караваев произошедшим несколько опечалился и ближе к вечеру позвонил своему большому тестю: а нельзя ли как-нибудь эту проблемку уладить? Приструнить как-нибудь этих… распоясавшихся…

— А правильно они требуют, — проявил неожиданную черствость тесть. — Это их «земля», они все по понятиям делают. Иди к ним под «крышу». Так положено — все платят. И Жоре своему передай — я сильно не одобряю его поведения. Набедокурили вы. Теперь ищите подходы, готовьте отступного, забивайте «стрелку» с Рябым, улаживайте этот вопрос…

Увы, передавать ничего не пришлось: на следующее утро Караваев узнал, что накануне вечером Жора был обнаружен в подъезде своего дома с пулей в голове и умер в Склифе на операционном столе. Искать подходы, впрочем, тоже не было нужды: на следующий день после похорон к Караваеву наведались люди Рябого и на десять утра послезавтра назначили «стрелку» на семнадцатом километре Дмитровского шоссе…

— Ты больше никого не бери. Завтра в половине девятого я за тобой заеду, будь готов…

Если к Саше Март относился более-менее ровно, то Жору любил чуть ли не как старшего брата. Порыв его был вполне объясним и в комментариях не нуждался. Тем не менее Саша недоуменно вскинул брови и принялся доходчиво объяснять старому другу всю сложность ситуации. Все-таки прошло более трех лет, у каждого своя жизнь, свои проблемы, мы далеко не мальчишки… Ты вот уже третий год преподавательской деятельностью занимаешься, охранников штампуешь и о многих нюансах нашего коммерческого жития понятия не имеешь. В чем суть таких вот «стрелок»? «Стрелка» эта, вообще, анахронизм из древности, у орангутангов позаимствована, и основное ее предназначение — как можно крепче «зашугать» оппонента. Кто испугался, тот и проиграл. Только орангутанги в грудь себя бьют и отчаянно орут, используя горловой мешок, а «стрелочники» демонстрируют друг другу, у кого многочисленнее контингент отчаянных особей, готовых умереть за своего предводителя. Это ведь только кажется, что прокатиться на «стрелку» — раз плюнуть! Если бы это было так, то никто ничего бы не «забивал», а просто звонили бы друг другу и говорили, типа: «…Колек — подгребай сегодня часикам к пяти к Театральной площади — перетрем промеж себя кой о чем…» Все не так просто, как кажется! На этих «стрелках» частенько бывает большая пальба — особенно когда стороны имеют примерный паритет и прекрасно об этом знают. Иными словами, когда человек отправляется на «стрелку», он заранее готов к тому, что его могут убить! Чем берут бандосы? Вот я коммерсант, и мне «стрелочку» забили — в данном конкретном случае. Обзвонил я всех своих друзей афганцев — парней битых и тертых, объяснил суть… И практически никто со мной не вызвался ехать! И понятно — почему. Это уже не те вояки, что четыре года назад из пекла выскочили и осмотреться не успели, сейчас у каждого — семья, дети, бизнес, жить хочется… Понимаешь? То есть я прямо не просил, внятные намеки давал — неудобно людей о таком просить, это то же самое, что просить умереть за тебя… Ну представь себе: позавтракал, например, тот же Игорь Мокроусов, надел дубленку, жену — в щечку и говорит ей: поеду, кое-куда прокачусь с Караваем. Ты шибко не переживай, но на всякий случай меня не жди — меня там укокошить могут… А? В итоге согласились ехать только трое — и это как раз те, чуть ли не окончательно спившиеся хлопцы, у которых еще за Речкой крышу частенько рвало. Этот Рябой завтра прикатит с десятком своих «братков», вооруженных до зубов, и тем самым покажет мне, что я против него — нуль без…

— Ты какой-то разговорчивый, — лениво зевнув, Март булькнул еще по рюмкам и потащил из пачки сигарету. — Давай — на посошок. Я тебе сказал — никого не бери. Завтра я за тобой заеду в половине девятого — ты будь готов…

В восемь двадцать пять следующего утра, немножко поспорив, побурчав, попыхтев. Караваев сел к Марту в машину, и они отправились, куда было указано — на семнадцатый километр Дмитровского шоссе.

Бурчал и пыхтел Саша ввиду отклонений от протокола. Во-первых, транспорт у Марта был — полный не фонтан. Караваев для такого случая одолжил у тестя представительный «Вольво», от которого за версту перло респектабельностью и особым образом жизни, что для людей определенного круга само по себе уже давало особые очки при оценке крутизны субъекта. А Март явился на видавшей виды немытой «восьмерке» мышиного цвета, с номером, заляпанным еще осенней грязью. Ай как несолидно! С самого начала все смазывается: мало того, что вид, как у последних чмошников, так еще и картинно выйти, одновременно хлопнув четырьмя дверьми, не получается — тем, кто сзади, придется карабкаться через сиденье. Но машина — это из разряда внешних эффектов, с этим можно было бы еще смириться. А вот контингент… Саша почему-то был уверен, что Март пригласит пятерку себе подобных «терминаторов»: высоких, представительных, элегантных, одетых в длинные кожаные плащи, чтобы издалека фактура просматривалась…

С Мартом были двое. Один — сутуловатый, веснушчатый, рыжий, рассеянный — на вид полный лох, в драповом пальтеце и пыжиковой шапчонке. Март называл его Рексом, и это слегка покоробило впечатлительного Сашу: побывав в Афгане, он знал, что на армейском сленге так именуются люди уважаемой профессии — войсковые разведчики. Ну какой же это, извините, Рекс?! Это скорее Бухгалтер или Плановик.

Второй человек, которого Март взял с собой, убил Караваева наповал. Это была дамочка! Нет, в другое время Саша ничего против дамского общества не имел бы — тем более дивчина была очень даже симпатична, хорошо одета и вообще вся из себя стильная. Но дамочку — на «стрелку»?!

— Как это понимать? — звенящим от обиды голосом вопросил Караваев. — Это шутка?

— Это моя подружка, — хмуро улыбнувшись, сообщил Март — представлять стороны нужным не счел. — Большая любительница острых ощущений. Да ты не волнуйся — все будет хорошо. Я тебе обещаю…

— Я, наверно, никуда не поеду, — со слезами в голосе заявил Караваев на очередном светофоре, полюбовавшись на притормозивший справа красавец «Мерседес», величаво отражающий лакированным боком убогий силуэт грязной «восьмерки». — Завтра вся братва будет животики надрывать…

— А ты — не братва, — серьезно сказал Март. — Мне кажется, тебе их мнение должно быть глубоко безразлично. И потом — я тебе обещаю, что смеяться никто не будет. Ты мне верь, я тебя еще ни разу не обманул…

На семнадцатом километре Дмитровского шоссе было ветрено, снежно и неуютно. Метрах в пятистах от автострады, посреди частично загубленной еловой рощи торчал обелиск эпохе социалистического строительного энтузиазма — обескрышенный железобетонный остов какого-то цеха, приправленный со стороны шоссе двумя широченными пологими пандусами. Перед пандусами располагалась обширная бетонированная площадка, сплошь покрытая наледью и лишь кое-где припорошенная снежком — хронический ветер, невозбранно свирепствующий с этой стороны, не давал образоваться сугробам.

— Раньше прикатили, — нервно заметил Караваев, посмотрев на часы. — Еще пять минут. Проезжай — покатаемся по краешку, пока ровно десять не стукнет. Надо обязательно — секунда в секунду. Если раньше приехал — лицо потерял.

— Я их стрелочные понятия вот где видал, — Март, не смущаясь дамы, исчерпывающе похлопал себя по гульфику и остановил машину примерно по центру площадки, метрах в тридцати от пандусов. — Не переживай, Саша, — все образуется…

За полминуты до десяти на дорожку, ведущую от автострады к разворованному цеху, свернули два джипа «Чероки». Влетели на площадку, красиво развернулись и симметрично заехали задницами на пандусы. Встали. Одновременно распахнулись восемь дверей, на свет божий вышагнули разом семеро крепких бритых парней в кожаных куртках и шустро распределились между пандусами в шеренгу. Спустя пять секунд к ним присоединились еще трое: высокий рябоватый здоровяк в кашемировом пальто и к нему в комплекте парочка аналогичного телосложения, в длинных кожаных плащах, полы которых на уровне коленей красноречиво оттопыривались. Точнее, не присоединились, а просто сошли по пандусу на площадку и встали перед шеренгой. Караваевский «Ориент» показывал ровно десять.

— О! Красавцы! — оценил Март. — Как в кино. Репетировали, наверно, неделю. Ну что — получилось, получилось. Я впечатлен.

— Пошли, — сквозь зубы процедил Караваев, приглаживая прическу и выходя из салона. — Черт! Шапку оставь!

Это он так шикнул на нескладного рыжего. Действительно, противная сторона, все, как один, были без головных уборов: беспардонный ветер лупил по бритым квадратным черепам пригоршнями колючих снежинок — и это было очень мужественно и романтично. А тут — в драном пыжике…

— Господи, боже мой! — тихо простонал Караваев, в нерешительности останавливаясь перед грязным капотом «восьмерки» — мало того, что нескладный рыжий не оставил свою дурацкую шапку, так еще и девица за ними увязалась! Кокетливо поправила прическу, запахнула полы норковой шубки, обхватила плечики руками — готова!

— Пусть ножки поразомнет, — Март деликатно, но ощутимо пихнул друга в спину и повлек его к пандусам. — Нам от этого хуже не станет — я тебе обещаю. Рябой — это который в пальто?

— Не пихайся, солидность соблюдай! — скривив рот, прошипел Саша — а сам уже топал вовсю, в самом деле, не артачиться же на виду у братвы! — Молчи, не говори ни слова — я сам!

— Хорошо, хорошо — ты не волнуйся, — шепотом успокоил Март. — Так что, который в пальто — Рябой?

— Да, да! — процедил Саша. — И заткнись, в конце концов, — они уже идут…

Действительно, Рябой, полюбовавшись на недотепистую процессию, пожал плечами и двинулся навстречу. Двое молодцев в кожаных плащах шли справа и слева от старшого, придерживая каждый правую полу плаща и демонстрируя готовность в любую секунду защитить своего предводителя от всего подряд. Торжественность момента несколько портили глумливые ухмылки на мордах бритоголовых в шеренге у джипов да откровенные жесты, характерные для спешащего лыжника, что непроизвольно прорезались у крайнего справа в шеренге, видимо, пояснявшего остальным «браткам», как следует поступить с прикатившей на «стрелку» дамочкой.

Поравнялись примерно на середине незримой линии между непритязательной «восьмеркой» и оджипованными пандусами — Рябой с хлопцами сноровисто подобрали темп сближения, не надеясь уже на прибабахнутую противную сторону, грубо попиравшую все стрелочные атрибуты.

— Это че — щас тема такая пошла? — хрипловато спросил Рябой, кивнув за спину Караваева с Мартом. — Или ты мне шмару на расчет приволок?

Караваев, разинувший было рот, чтобы произнести подсказанную ему трижды сидевшим грузчиком дядей Васей форму приветствия: «Ты звал, я пришел. Что имеешь сказать?», оглянулся назад и беспомощно поник. Лоховатый Рекс, пренебрегая условиями обстановки, работал джентльменом — аккуратно вел под ручку дамочку, которая поминутно разъезжалась высокими каблучками на заледеневшей площадке.

— Это подружка моя, — не спросив разрешения, охотно пояснил Март. — Большая любительница острых ощущений. Просила без нее не начинать.

— Это чей пацан? — Рябой скривил и без того страховидную физиономию, ловко сплюнул под ноги Караваеву и ткнул пальцем в сторону Марта. — Я не понял — че он тут варежку расстегнул?!

— Это… Гх-кх-кх… — опять разинувший было рот Караваев поперхнулся: в горле пересохло от волнения. Свирепая физиономия Рябого внушала страх и желание немедля драпать отсюда, пока не началось. Зря приехали! Надо было сказать пацанам Рябого, когда приходили забивать «стрелку», что согласен на любые условия. Какое там, в задницу, «афганское» братство! Какой там тесть! Такому отморозку надо платить сразу, чтобы не раздражать, чтобы не было поводов для агрессии…

— Все — можно, — ворвался в неприлично затянувшуюся паузу Рекс, с грехом пополам дотащивший до Караваева дивчину.

— Понял, — флегматично буркнул стоявший слева от Саши Март, делая длинный шаг вперед вправо, выдергивая странно удлинившиеся руки из боковых карманов «косухи» и разводя их в стороны.

— Пу-пук! — пистолеты в руках Марта, почти упершись глушителями в бритые черепа застывших по обе стороны от Рябого «братков», дернулись дуплетом, изрыгнув по клочку пламени.

— Падай, — тихо шепотнул в затылок Караваеву Рекс, неожиданно подбивая его под коленки.

— Ax! — только и успел выдохнуть Саша, больно стукаясь коленями о бетон и завороженно глядя на телохранителей Рябого, которые, не успев шевельнуть пальцем, стали несимметрично заваливаться крест-накрест, выдав затылками по тугому фонтанчику кровавой кашицы.

Последующие восемь секунд для Караваева каким-то чудесным образом резиново растянулись в вечность. Звуки упали на три тона, запахи стали практически осязаемыми, тягучими и неестественными — словно провалился негаданно в иное измерение, в которое извне, из обычного мира, транслировали некоторые фрагменты кошмарной реальности:

— Хоп! — Март медленно долбанул Рябого рукояткой пистолета в переносицу и по-кошачьи, без разбега, в затяжном прыжке повалил его на бетон.

— Тр-р-р-р! Тр-р-р-р… — в руках у лоховатого рыжего и подружки Марта невесть откуда появились скорострельные «узи» с глушителями — Саша видал такие на выставке трофейного вооружения в Афгане, — теперь эти трещотки тарахтели, как фабричные швейные машинки, плотно поливая свинцом онемевшую от неожиданности шеренгу между пандусами…

— Шлеп! — Рекс, отстрелявшись, звонкой затрещиной, насильственно выдрал Сашу из тягучего соседнего измерения и вернул в этот проклятый мир, наполненный густыми запахами пороха, крови и какими-то нечеловечьими стонами, доносившимися от пандусов. — Ты че такой белый?! Воевал вроде…

— Кто завалил Жору?! — по слогам вопрошал присевший на корточки Март, тыкая глушителем пистолета в разбитое лицо поверженного на бетон Рябого. — Считаю до пяти, потом отстреливаю правое ухо. Раз. Два…

— An… An… — хватанул воздуха не желавший приходить в себя Саша. — Эт-то что…

— …Пять. Кто завалил Жору?

— Сдохнешь, сука…

— Бах!

— А-а-а!!! Не надо!!! Не надо!!!

— Кто завалил Жору? — Март исполнил все, как и предупреждал: Рябой, зажимая ладонью отстреленное ухо, тонко подвывал, косясь на приставленный к его мошонке «ствол». — Считаю до пяти, потом прострелю мошонку.

Раз…

— Приведи его в чувство, — подружка Марта поменяла магазин и, разъезжаясь на каблучках, засеменила к пандусам. — С этими я — сама…

— Давай — спиртику, — рыжий Рекс извлек из внутреннего кармана пальто армейский ИПП[26] и плоскую металлическую фляжку. — Набери снега в руку — заешь.

— …Молоток, — похвалил Март, однако «ствол» от мошонки поверженного бандита убирать не торопился. — Но Монета — это погоняло. Имя, фамилия, адрес, места, где обычно тусуется. Считаю до пяти, потом простреливаю мошонку. Раз…

— Кхе-кхе-кхе! — заперхал Саша, подавившись спиртом. — Фу-уу… Черт! Да что же это…

— Тр! Тр! Тр! — дивчина, отработав у пандусов, бросила «узи» на бетон и засеменила обратно. Стонов больше не было — неподвижные тела «пацанов» оплывали крановыми лужицами, которые быстро покрывались жирным слоем все медленнее таящих снежинок…

— Молоток, — опять похвалил Март, упирая глушитель пистолета в лоб Рябого. — Если ты сказал все правильно — я тебя убивать не стану. Если соврал — завалю на месте. Ну-ка, побожись?

— Мамой клянусь! — истово прохрипел Рябой. — Блядь буду и пидарас, если соврал…

— Верю, спасибо, — Март распрямился, отряхнул колени и, сунув свои «стволы» в карманы, коротко распорядился:

— Все, поехали. Нам еще адрес отработать.

— Не понял? — Рекс кивнул на замершего бандита:

— Я чего-то не уловил?

— Я обещал, что не стану его убивать, — пожал плечами Март. — А ты, насколько помнится…

— А я ничего такого не обещал, — с пол-оборота угадал Рекс, вскидывая свой «узи», и хладнокровно выпустил в голову Рябого два оставшихся в магазине патрона.

— Возьмите меня кто-нибудь — а то я как корова на льду, — пожаловалась прибывшая от пандусов девица, возбужденно раздувая ноздри и часто хлопая пушистыми ресницами. — Мальчики отдыхают — претензий нет…

— Саша — предложи даме ручку, — распорядился Март. — Хотя нет — Рекс, предложи ручку Саше. Даму я сам возьму…

Вечером того же дня пьяный Караваев с грехом пополам записал на видеомагнитофон криминальные новости местного телеканала, а затем восемь раз подряд просмотрел репортаж с мест событий. Да, да, дорогие мои, — мест было два. «Незавершенка» на семнадцатом километре Дмитровского шоссе и лестничная площадка пятого этажа одного из домов в том же квартале, где располагалось кафе «Абордаж». Корреспондент сообщил, что жил тут до сегодняшнего вечера некий ублюдок по кличке Монета — из группировки Рябого. Кровищи на этой площадке было — словно свинью резали…

…Тренькнул звонок почты. Присев к компьютеру, Александр Николаевич распечатал отправление и бегло просмотрел список на трех языках. Пожав плечами — кроме родного, владел только слабеньким раствором английского разговорного, — Александр Николаевич открыл блокнот и минут десять ковырялся в записях, припоминая, кто из хороших знакомых имеет какое-либо касательство к истории. Припомнил, позвонил, после дежурных приветствий без обиняков спросил:

— Электронный адрес имеешь?

— Только институтский, — знакомый работал в каком-то НИИ — Александр Николаевич так и не смог припомнить название, знал только, что по исторической части. — А тебе зачем — электронный? Если что-то нужно, подъезжай…

— Да недосуг все — дела, дела, — привычно отговорился Александр Николаевич. — Вот что — я тебе на адрес отправлю списочек — нужно экспертное заключение. А то там по-нерусски, я ни хрена не понял. Хорошо?

— Отправляй, — согласился знакомый. — Только я на работе буду аж послезавтра. Приболел немного, сижу тут на даче…

— Ничего, это не к спеху. Ну — спасибо на добром слове. Посмотришь — звякни…

Минут через пять притащилась Ирочка с Максом и жалобой. Макс, оказывается, только лишь костями без мяса не удовлетворился, а порвал главного кухонного кота. Шеф-повар Махмуд мрачен и сердит — кот якобы где-то там крыс ловил, а Макс его…

— Ерунда, — заявил Александр Николаевич, выдворяя Макса в приемную и водружая Ирочкину попу на свой рабочий стол. — У нас неделю назад дератизаторы трудились — какие могут быть крысы?

Поднять настроение обычным способом не получилось: кобылка глупая принялась по обычаю хихикать (она щекотки боится, чтобы заставить взаправду ойкать и глаза закатывать, нужно как следует потрудиться, а если баловать на скорую руку — сплошная смехопанорама). Трудиться Александр Николаевич не был расположен, осерчал еще пуще и в наказание загнал Ирочку под стол — чтобы поработала в разряде стажерки из Белого дома. А сам, между делом, подтянул к краю мышку и принялся распаковывать посылку от барона — как раз пришли изображения «динамовки», смонтированные тамошним «электронщиком».

— Ох ты! — воскликнул Александр Николаевич, едва лишь глянув на первый же ракурс. — Вот это ни хрена себе!

— Ммм? — удивилась под столом Ирочка — она едва лишь приступила к процессу. — Ммм?!

— Это просто какая-то мистика!!! — пробормотал пораженный Александр Николаевич, раскрывая последующие ракурсы. — Никогда бы не поверил, что такое бывает, если бы сам…

— Я стараюсь, — прервавшись на секунду, промурлыкала из-под стола чрезвычайно польщенная Ирочка, крепче обхватывая бедра своего патрона. — Я еще и не так могу!

— Да, это просто мистика, — подтвердил Александр Николаевич. — Это просто фантастика… Но это так кстати! Вот он — повод…

Глава 8.

ИЗДЕРЖКИ ПОПУЛЯРНОСТИ

Дамочка с «конским хвостом» топала по перрону, неэстетично пихая локтем спешащих навстречу пассажиров и встречающих. Именно топала — валкой утиной походкой, да еще и заваливаясь при этом набок под тяжестью необъятной дорожной сумки, висевшей через плечо.

— Ага! — тихо воскликнул Март, сжав рулевое колесо внезапно вспотевшими ладонями. Как ходит Алиса, ему наблюдать не доводилось — когда в первый и последний раз они виделись два года назад, она сидела в кресле, будучи крепко «вмазана» какой-то медикаментозной дурью. На танцующую поступь Ли здесь даже намека не было.

Тем не менее Директор вдруг ощутил, как щупальца щемящей тоски, давно утрамбованной в самый глухой закоулок души, вкрадчиво прикоснулись к его железному сердцу. Ни походка, ни дурацкий хвостик с безобразными роговыми очками, не могли извратить природную суть топавшей по перрону дамочки, которая как две капли воды была похожа на свою сестру-близняшку. На самого близкого для Марта человека, так нелепо покинувшего этот мир два года назад…

— Уфф… Что скажешь? — вопрос был обращен к сидящему рядом Рексу, молча наблюдавшему за «объектом».

— Сердечко екнуло? — Рекс, будучи хорошо знаком с Ли, Алису, как и Март, видел единожды — и в тот момент ему было не до сравнительного анализа, обстоятельства как-то не располагали. — Бывает же такое сходство…

Выставив руку за окно, Рекс растопырил четыре пальца и показал в сторону перрона. Умник и Док, заседавшие в расположенной несколько поодаль серой «девятке», отличавшейся от машины старших товарищей лишь единицей в номере, на условленный жест плевать хотели — они вовсю пялились на топавшую по перрону дамочку.

— Наверно, придется оскорблять физически, — буркнул Рекс. — Чего не видели, спрашивается?

— Четвертый — пошел, — негромко скомандовал Март в топорщившийся в нагрудном кармане «кенвуд». — Пошел, пошел!

Док торопливо покинул машину и припустил к перрону, на ходу выдирая из сумки ноутбук.

— Спасибо, Саша Караваев, — пробормотал Март. — Мой славный мнительный игрун…

Караваев приходил реабилитироваться — безо всяких подоплек. Когда он картинным жестом положил на стол пакет с «личностями» Алисы, Март по привычке «ощетинился» — а не кроется за этим что-нибудь большее, нежели просто счастливое совпадение? Но физиолептика давнего приятеля на каверзные вопросы о природе отношений с французским бароном была нулевая — парень накрепко застрял в своих переживаниях по поводу банного инцидента и ни на что другое практически не реагировал. Только зря он приходил. Мог бы не терзаться — был бы чуть поумнее, наверняка сообразил, что его свидетельская роль в этом деле не несет никакой смысловой нагрузки: ни органам, ни Бакану-младшему ничего хорошего, кроме своих сенсационных догадок, он предъявить не мог даже под самой изощренной пыткой…

…Док приткнулся в уголке, возле урны, расположенной на маршруте движения дамы с хвостом, вытащил из кармана мобильный телефон и, подобно отмороженным слушателям курса «фиолетовых», выпущенным на практическое занятие, принялся задорно выкрикивать речитативом:

— А кому звонить-позванивать?! Кому время экономить, к процветанию спешить?! Пять рубликов — минутка, тринадцать — три минутки, и дальше с каждой трешки — по два рубля долой!!!

— «Пироги подовые!» — Рекс с сомнением покачал головой. — Не клюнет. Двадцать пять шагов, а там — автоматы. Придется «топтунов» налаживать — я сразу сказал.

— Клюнет, — рассеянно возразил Март, не отрывая взгляда от мелькавших в толпе дурацких очков в черепаховой оправе. — Она провинциалка…

…Каравая не тронули не только из чисто альтруистских воззрений, хотя данный аспект также имел место при обсуждении деталей предстоящей операции. Принцип «не тронь постороннего» Март и его команда по мере возможности всегда старались соблюдать — это было нужно в первую очередь им самим в качестве некоего реабилитирующего момента. Если ты отстреливаешь кровожадных хищников, чье процветание в основе своей имеет слезы и кровь обитателей цивилизованных джунглей, ты можешь по праву считать себя санитаром этих джунглей, тайно творящим в общем-то благое дело. Тебя, разумеется, никто не знает, но рейтинг твой, как ни странно, в стандартной обывательской шкале достаточно высок. Обратите внимание: когда метким выстрелом убивают какого-нибудь большого человека, не задев при этом никого из окружающих, все в один голос говорят примерно следующее: «Профи работал. Одним выстрелом положил…» И никого при этом не волнует, что профи причинил своей ювелирной работой огромное горе семье и близким убитого — на то они и близкие, чтобы скорбеть…

А вот ежели вести огонь на поражение где-нибудь в универсаме, на открытие которого большой человек пришел разрезать ленточку, и при этом завалить полтора десятка посторонних, то как вас обзовут? Как минимум: «оголтелые убийцы, совершившие кровавое злодеяние…», «выродки» и «недочеловеки».

Каравая пощадили еще и потому, что он должен был выступить в качестве свидетеля, буде вдруг Сердюков засомневается в реальности представленной диспозиции. Скажет большой мужик что-нибудь типа «а был ли мальчик?!», а ему — оп! Получите свидетеля. Свеженького, непуганого, непытаного — и беспристрастного притом! Но большой человек пока что не торопится высказывать сомнения — он весь во власти эмоций по факту счастливого избавления от неминуемой гибели. Иными словами, вполне может случиться и так, что господин Каравай останется невостребованным…

— Пять рубликов — минутка! — отвязно вопил Док. — Тринадцать — три минутки! Самые новые телефонные справочники! Компьютерный поиск любого номера за несколько секунд!

Алиса дотопала до голосящего Дока, бухнула свою сумку на асфальт и с полминуты пристально смотрела на соблазнителя, промакивая платочком вспотевшее лицо и шею. Соблазнитель продолжал голосить, делая вид, что остановившаяся дамочка его совсем не интересует. Дурной пример — ну, вы в курсе… Едва Алиса встала напротив зазывалы, как тут же рядом образовалась небольшая кучка интересующихся. Чего они там бормотали. Март с Рексом слышать не могли — Док всех перекрикивал, но какая-то граждански активная бабушенция, тоже с сумкой, взяла нашу даму за локоть и что-то спросила, кивнув на Дока. Алиса локоть тотчас же вежливо выдернула, что-то буркнула в ответ и решительно обратилась к Доку.

— А я бы прошел двадцать пять метров и позвонил из автомата, — разочарованно буркнул Рекс. — Стыдно не знать: именно такими необычными услугами лохотронщики затягивают в свои сети доверчивого обывателя. Сначала — звонок, потом — вы выиграли приз, потом…

— Караваевские, поди, — прервал соратника Март, кивнув в сторону двух рослых типов в черных очках, остановившихся на некотором удалении от говорящей по мобильному Алисы. — Предупреждал же — брось ты это дело! Вот настырный! И уродов подобрал — за версту прет чайниками.

— Ага, — согласился Рекс. — Надо Саше звякнуть — пусть они еще черные плащи натянут и в петлицу вставят белую хризантему.

— Как бы объект не спугнули, — озабоченно нахмурился Март. — Немудрено — с такой бездарной работой. На всякий случай надо быть в готовности жестко отсечь эту самодеятельную «наружку» — если уж слишком грубить будут…

На сообщение Караваева о внезапно обнаруженной «подружке» Март не «повелся», хотя с эмоциями, если признаться, едва совладал. Да, похожа. Нет, не интересует. Да, два года назад сомневался — было дело. Но теперь — все. В смысле — совсем все. А это — не более чем совпадение. Говорят же-у каждого человека в мире есть двойник…

В отличие от Караваева, Март засаду на Алису не делал. Просто подъехали за полчаса до прибытия поезда и встали где поудобнее. Зачем засада, если располагаешь дополнительной информашкой? Свистнул Доку, тот все бросил и засел шляться по сети в картотеках туристических агентств низшего разряда. А через три часа выдал результат: есть Алиса Рудольфовна. Только сейчас она… Рудина!

— Ну, с бракосочетанием вас, родные мои, — в некоторой растерянности пробормотал Март. — Совет, как говорится, да любовь…

Алиса отзвонилась, расплатилась, повесила на плечо сумку и потопала ко входу в метро. Док подал знак — есть информашка, потряс демонстративно телефон над ухом, объясняя граждански активной бабушенции, что услуги по предоставлению связи на этом себя исчерпали, и, далеко пропустив караваевских топтунов, заспешил к машинам.

— А вот и продукты рыночной экономики, — заметил Рекс, имея в виду троих стриженых хлопцев в кожанках, вывернувшихся из толпы и припустивших вслед за компьютерным гением. — Оперативно. Всего-то пару минут голосил — а просекли.

— Не даром едят свое мясо, — одобрил Март. — Хорошо блюдут территорию.

— Есть альтернатива, — предложил Рекс. — Вариант номер раз: показываем ксиву и говорим пару официальных фраз. Вариант номер два: быстро наносим побои средней тяжести и уезжаем. Заодно и разомнемся.

— Вариант номер три: посмотрим им в глаза, они все поймут и отстанут без слов, — дополнил Март, выходя из машины. — Не дурачки, чай, в школе учились.

Так и вышло: Док благополучно добрался до машины шефа, юркнул в салон, вокзальные хлопчики, словно напоровшись на стальной взгляд Марта, сбавили темп, затем совсем остановились, не дойдя какой-то пары метров. Тот, что шел несколько спереди, буркнул:

— Ну, ясно. Пошли, пацаны, — и троица убралась восвояси.

— А у меня так не получается, — позавидовал Рекс. — Мне почему-то всегда вопросы задают. Впору табличку вешать: «Вопросы не задавать! Стреляю на порядок лучше, чем выгляжу!»

— Ну и? — поинтересовался Март, жестом приглашая Умника присоединиться к компании и усаживаясь в машину. Комплимент Рекса он оставил без внимания — эка невидаль, осадить взглядом желторотых юнцов!

— Дом отдыха «Зеленая роща», — отрапортовал Док. — Спросила: есть ли люксы — на три-четыре дня. Люксов нет, есть полулюксы — на сколько влезет.

— Есть такой дом, — оживился Рекс. — Дальше?

— Спросила, как добраться. Ей объяснили: до Барыби-на, на худой конец — до Домодедова. От Барыбина автобус ходит удобнее. Сейчас дама направляется на Павелецкий вокзал.

— График пригородных поездов, — прищелкнул пальцами Март. — Или сейчас кто-нибудь помчится…

— Не надо мчаться — все при нас, — Док открыл ноутбук, быстро пробежался по каталогам — готовился основательно, помимо телефонного справочника, скинул на диск расписания всех вокзалов, как пригородных поездов, так и дальнего следования. — Извольте. Через полчаса — экспресс на Домодедово. Через сорок пять минут — обычная до Каширы, остановка в Барыбине.

— Если при деньгах — поедет на экспрессе, — высказался Умник — большой спец по электричкам, стрелок периферийный — второй год в Дубне дом строит. — Домодедово ближе, экспресс быстрее, такси — не проблема. Во всех отношениях удобнее.

— А если дама не при деньгах? — насмешливо сощурился Март.

— Тогда — до Барыбина, — невозмутимо пожал плечами Умник. — Вариантов нет.

— Что у нас с собой? — вопрос Марта был адресован Доку.

— Все свое ношу с собой, — ответил Док. — Но дама меня уже видела, так что…

— А тебя никто и не подсылает к даме. — Март кивнул Умнику:

— А вот тебя дама не видела совсем — даже два года назад. Потому что два года назад ты сидел на каменоломнях и наблюдал, как наши приятели уматывают восвояси…

Умник потупился и допустил на щеки легкую порцию румянца. Кто читал предыдущую книгу о приключениях наших приятелей, насчет природы румянца в курсе, а кто не читал — извините, это долгая история.

— Сейчас вы с Доком выдвигаетесь на базу, — продолжал Март. — Ты забираешь Сашеньку и так же поспешно направляешься по Каширскому шоссе по направлению к Домодедову. Куда поедет дама, мы тебе сообщим по ходу. Задача номер один: подвезти даму до дома отдыха и влепить ей «жука» и радиомаяк. Док — готовишь свой драндулет с «прослушкой» и экипажем суток на трое. Далее…

— Отсюда быстрее, — возразил Умник. — Если заезжать за Сашей — крюк получается. Вопрос: зачем нам Саша?

— Если будешь брать клиента в Домодедове — тамошние таксеры побьют, — терпеливо пояснил Март. — Если в Барыбине — дама может не сесть, больно там место глухое. Независимо от станции назначения Сашенька пробежится по перрону, скликая попутчиков до «Зеленой рощи» — плата пополам. Даме безопаснее и дешевле — старый трюк. Ты спокойно постоишь в сторонке. «Жука» и маяк подсадишь, когда будешь сумку ставить в багажник. Далее — если бы ты не перебивал старших и слушал внимательно, то узнал бы, что существует еще и задача номер два. Итак — задача номер два. Слегка подружить наших дам во время путешествия до дома отдыха. И внедрить Сашеньку как пожелавшую отдохнуть денька три куда-нибудь… Куда ее лучше внедрить, Док?

— Оптимально — в соседний номер, — быстро сориентировался Док. — Если не получится — в номер в корпусе напротив, чтобы окна выходили на ее окна. Желательно, этажом выше или на этом же этаже.

— Вот туда и внедрить, — благосклонно кивнул Март. — Это задача номер два. Вопросы?

— Нету, — несколько обескураженно буркнул Умник — просто все, мог бы и сам додуматься! — Мне дадут маяк и «жука» или по дороге купить?

— Док выделит. И подскажет, как половчее приспособить, чтобы не нашли. А теперь уматывайте. Мы — на Павелецкий…

Куда путешественница взяла билет, с ходу выяснить не удалось — близко к кассе подходить постеснялись, памятуя о том, что «объект» может помнить обоих «в личность». Но через пять минут после того, как Алиса вышла из кассы, можно было сделать вывод, что дама, как выразился Умник, «при деньгах»: прошвырнувшись по магазинам вблизи вокзала, она набрала три пакета дорогих продуктов, включая две бутылки не дешевого французского вина и бутылку импортного коньяка (наблюдавший за дамой Март поморщился — разве можно покупать такие вещи в привокзальных ларьках?!).

Увеличив свою ношу таким образом чуть ли не вдвое, Алиса, подобно груженому товарняку, медленно проследовала на телеграф.

— Есть необходимость срочно забраться в локальную сеть Павелецкого телеграфа, — вызвонив по мобильному Дока, сообщил Март. — Отследить информашку, которая уйдет минуты через три. Время засеки.

— Засек. Мы еще едем. Как доберемся, могу заняться, — судя по тону. Док встретил идею старшего товарища без должного энтузиазма. — Только это будет проблематично — сразу предупреждаю.

— В каком плане? — уточнил Март. — Защита?

— Да ну, какая защита! — Док презрительно фыркнул — таких понятий, как «защита», «пароли», «дистрибьютор», он не признавал, искренне полагая, что непрошено забраться куда не следует можно в любом случае — это лишь вопрос времени и терпения. — У нас бардак с адресами — вот что. Искать буду долго. Значит, надо выбирать — выезжать с «прослушкой» на место или застрять на базе. А чтобы побыстрее — мне для поля поиска нужен точный текст. Или характерный фрагмент, или адрес — куда пошла «телега».

— Какой ты простой, коллега, — растрогался Март. — Ему всего-то лишь нужен адрес…

— Лучше попробуй сам там как-нибудь, — посоветовал Док. — Дешевле обойдется…

— Держи объект, я-на телеграф, — буркнул Март, когда вконец распоясавшаяся Алиса, кликнув носильщика, убыла на перрон и стала ждать, если верить табло, подхода экспресса.

К стойке телеграфа Март явился в образе обездоленного супруга — со взором блуждающим, ликом опечаленным, небрежностью в одежде и вообще.

— Моя жена только что дала телеграмму, — крайне расстроенным голосом заявил Март, доставая из кармана небольшой снимок восьмилетней давности, на котором они с Ли были запечатлены на фоне абхазских водопадов. Вообще-то, они там не отдыхали, а вовсе даже наоборот, но на фото получились вполне счастливыми и довольными жизнью. — Вот глядите… Это чтобы вы не подумали, будто я какой-нибудь…

— Не положено, — с большим удовольствием оборвала словоизлияние «супруга» телеграфистка — этакая зрелая сеньора-мясоедка за центнер, с румяными щеками, чувственным носом и тщательно эпилированными усиками.

— То есть? — не понял Март. — Не положено — чего?

— Конфиденциальность отправлений, — заявила сеньора, официально сверкнув на Марта глазками-бусинками. — Запрос заведующему. Распоряжение. Или — ФСБ — МВД — ФАПСИ. Тогда — можно.

— Я — муж, — проникновенно напомнил Март, ткнув пальцем в фото и на всякий случай доставая из портмоне розовую купюру отечественного производства. — Понимаете? Муж! Самый близкий человек. У нас — ссора. Жена в слезах убежала из дома, захватив с собой первое, что под руку подвернулось. Понимаете? Но мы любим друг друга, мы целую вечность вместе, у нас есть шанс спасти семью…

— Это вы — Сережка? — поинтересовалась сеньора скучным голосом.

— При чем здесь Сережка? — не сразу сориентировался Март. — Я вас прошу показать мне…

— Тогда нету у вас шанса, — пожала плечами сеньора. — Это у Сережки — шанс. Вот: «Сережка — все брось, срочно приезжай… угу, тут адрес — куда приезжать… Никого не бери, ты должен быть один. Это сюрприз. Твоя недотрога…»

— Адрес! — взмолился Март, наглядно хрустнув купюрой. — Я вас умоляю…

— Недотрога-то — Сережкина! — непонятно отчего позлорадствовала сеньора. — Не ваша. Адрес не дам — конфиденциальность отправлений.

— Тогда вот так, — Март упрятал отечественный дензнак в портмоне и выудил стодолларовую купюру. — А? Никто не узнает…

— А мы — вот так, — сеньора что-то выделила мышкой — Марту экран монитора виден не был — и ткнула на клавиатуре «delete». — Можете себя не утруждать — я адрес стерла, отправление стерла и все забыла. Довольны?

— Зачем?! — воскликнул потрясенный до глубины души Март. — Господи ты боже мой — какое вам до всего этого дело?! Вы… Черт! Вы же могли на ровном месте заработать деньги! Зачем вы — вот так?!

— А я — вот так! — гордо выставив вперед тройной подбородок, заявила мясоедка. — А то развелось вас тут. Высокие, стройные, богатые… и думают, что весь мир у них в кармане. А вот — фига с маслом! Не все покупается за деньги! Съел?

— А-а-а, — догадался Март, пряча портмоне в карман. — Так ты феминистка, голубушка. Воинствующая. Так бы сразу и сказала!

— Не выражайся, жердь, — желчно нахамила мясоедка. — Милицию позову. Или в ФСБ позвоню — вынюхивает тут…

— Хорошего мужа тебе и кучу детей! — с каким-то мазо-хистским смирением пожелал Март, пересиливая позыв крепко обругать мясоедку. — И чтобы все — мальчики…

— Вокзальной братве ты внушил смятение с пол-оборота, — заметил Рекс, послушав, как Март сообщил Умнику пункт прибытия «объекта» — Алиса таки уехала на экспрессе до Домодедова. — А телеграфистка не поддалась?

— Феминистка! — пожаловался Март. — Никаких «якорей» — сплошная неприязнь и враждебность. Напоролся не ожидаючи, настраивался на обычную женскую симпатию…

— Жаль, — посетовал Рекс. — Можно было бы одним махом все проблемы решить.

— Ничего, никуда они от нас не денутся, — сказал Март, трогая машину с места. — Они — наши…

По дороге в Домодедово Март хмуро размышлял. Если бы не нужно было срочно перемещаться в заданном направлении, он бы, конечно, остановился где-нибудь в безлюдном месте, погулял в одиночестве, подумал как следует… Рекс, в отношениях с близкими людьми не выносивший недомолвок и двусмысленностей, молчал недолго.

— И что мы будем с ними делать?

— Ты мне веришь? — почему-то спросил Март.

— Хм… Верю-верю, всякому зверю, — Рекс с некоторым удивлением покосился на соратника.

— Я серьезно!

— Я тебе верю, — серьезно заверил Рекс. — За все время, что мы вместе, как-то не было оснований усомниться…

— Так вот — я не знаю, что делать, — уныло признался Март. — Понятия не имею.

— Не понял? — Рекс озабоченно нахмурился. — Шутишь?

— Нет, — Март сосредоточил взгляд на дороге — не хотел, чтобы боевой брат видел смятение в его глазах. — Какие тут шутки…

— Ое-е! — тихо выразился Рекс. — Это мы еще не проходили… Наш боевой робот сомневается?!

— Вот как раз сейчас твоя самобытная ирония совсем неуместна, — с горечью заметил Март. — Ты лучше поставь себя на мое место. Ты ведь с людьми работаешь, психологию знаешь…

— Короче — ты ее хочешь? — до минимума сузил проблему Рекс.

— Ну, это уж очень упрощенно, — Март недовольно поморщился. — Это неприменимо к данному случаю. Я ее… В общем, как увидел — все в душе перевернулось… Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Рекс. — Прописные истины. Объект феноменально похож на оригинал, травмирующие воспоминания… Ты мне скажи — мы их в ликвид пустим или как?

— Черт! — воскликнул Март. — Черт… Если бы все было так просто!

— Да уж, — озадаченно покачал головой Рекс. — Такого у нас давно не было.

— «Давно»? — Март невесело хмыкнул. — Такого у нас вообще не было. Я никогда не сомневался — стоит ли. Это было совершенно ясно…

— А я не про сомнения, — заупрямился Рекс. — Я про контингент. Мы всегда исполняли конченых ублюдков и кровопийц. Верно?

— Не вставай в позу — мы говорим про одно и то же, — сердито поправил Март. — Сомнения по поводу контингента — если тебе так больше нравится.

— Сомнения из-за женщины — сестры Ли, — настырно уперся Рекс. — Если бы она была для тебя совершенно никто, ты бы не сомневался.

— Возможно, — не стал ломать копья Март. — Но это всего лишь риторика. Сослагательное наклонение. «Если бы!» Если бы у ежа были иглы подлиннее, он обзывался бы дикобразом.

— О! «Возможно», — прицепился Рекс. — «Возможно»… Не хочешь обсуждать эту проблему — дело твое. Я не настаиваю. Ты только скажи мне: что мы с ними собираемся делать?

— Там посмотрим, — уклончиво буркнул Март. — Надо сначала их «вывести».

— Нет, так не пойдет. — Рекс, в общем-то, гибкий и толковый малый, при определении целей всегда требовал конкретности и проявлял баранье упорство, если ему эту конкретность не желали давать при первом предъявлении. — За каким членом мы их пасем? Вот выведем мы их до конечной точки, обложим… А дальше? Ты мне скажи членораздельно — мы их валить будем?

— Какой ты весь из себя конкретный, — обиделся Март. — Я не готов сейчас, понимаешь? Я — человек. Могут у меня быть сомнения, чувства какие-то личные?

— Ое-е! — повторился Рекс. — Как все запущено… Ну, тогда останови — я выйду. Ты тут посомневайся себе…

— А что делать? — воскликнул Март. — Убеди меня куда-нибудь — в ту сторону или обратно.

— Два года они преспокойно прожили в каком-нибудь Суровозадрочинске, — Рекс выставил два пальца и с убеждением постучал по панели. — Два года! Это много. И никто про нас не знает. Они не дебилы — знают, почем информашка. И мне почему-то кажется, что дальше будет так же.

— Два года мы сидели как на иголках, — охотно вступил в полемику Март. — Они — бомба замедленного действия. Это дамоклов меч, зависший над нашими черепами. Из-за них мы вынуждены были свернуться, лечь на дно. Не согласен? Ты уверен, что в какой-то момент кому-то из них не взбредет в голову продать эту информашку кому следует?

— Маразм, — не согласился Рекс. — Говоришь по-книжному, нет искренности. Ты не веришь в то, что говоришь. А между тем там — не отморозки, не волки-кровопийцы, что «заказывают» друг друга. Две бабы, один сопливый пацан, один член, который в свое время спас тебе жизнь, и три члена, которые нам, по сути, братья по крови. Боевые псы нашей породы. Вот их мы будет валить, да?

— Сам маразм! — Март нервически хмыкнул:

— «Братья по крови!» Если нас с тобой когда-нибудь шлепнут — тьфу три раза! — это сделает не коммерсант или офисный мальчишка. А такой же профи, хорошо повоевавший, поднаторевший в тактике, снайпер или сапер — в общем, тот самый брат по крови. У нас все заказы, если ты не в курсе, исполняют как раз боевые псы — такие, как мы с тобой. И это непреложный закон — каждый занимается своим делом. Возрази мне?

— Я с тобой спорить не буду, — Рекс безнадежно махнул рукой. — Это бесполезно — ты всегда найдешь в противовес десять аргументов. Ты у нас — мозг. Но ты просил убедить — я высказался. И мне почему-то кажется, что нам от смены тактики хуже не стало…

Март громыхать аргументами не стал — сдержался. Возразить, конечно, было что, но в целом Рекс высказался по делу.

До недавнего времени Директор с превеликой осторожностью пользовался услугами посредников. Существовал узкий круг достаточно солидных людей, которые, вращаясь в определенных сферах, обладали большим объемом полезной информации и умело данной информацией пользовались. Люди это были проверенные, к эффектному публичному либо кулуарному высказыванию предположений скользкого характера не склонные, и с ними у Директора установились своеобразные доверительные отношения, для пущей безопасности подкрепленные отсутствием какой-либо конкретики летального плана. Иными словами, такой человек, получивший порцию соответствующей информации, вроде бы ненароком оказывался с Мартом в одной компании и между делом, в качестве очередной, ни к чему не обязывающей сплетни высказывал что-нибудь, типа:

«А вот у Балаяна опять проблемы с „Бикарас-офсетом“. Ну так они не ладят с этим Оладьевым — готовы в глотку вцепиться друг другу!»

«Ничего, все проблемы в этом мире решаемы, — вот такой примерно ответ звучал в качестве позитивного восприятия информации. — И Балаян, надо думать, разберется с этим Оладьевым…»

После этого посреднику оставалось только встретиться с озабоченным «большим» человеком, заверить, что в ближайшее время серьезные люди займутся решением его проблем, и поиметь за содействие комиссионные в той или иной форме. А уж «серьезные люди» сами изыскивали возможности плотно пообщаться с озабоченным в нетривиальных условиях и получить конкретный заказ.

После печальных событий в Белогорске и бегства целой кучи свидетелей из усадьбы Лиховского Директор поменял тактику и затаился. Первым делом он мягко аннулировал отношения с посредниками.

«Сочувствую я Балаяну, — вот такой примерно ответ впервые после нескольких лет взаимовыгодного общения теперь получали посредники. — Сейчас всем трудно. Все решают свои проблемы самостоятельно. Нет теперь людей, что могли бы заняться его заботами…»

Посредники — люди неглупые, намек поняли и сразу отстали. Теперь Март занимался поисками клиентов самостоятельно. Док, в помощь которому были дадены трое специалистов, за два года плотно «подсел» на сети и телефонию проблемных «больших» людей, отслеживая нюансы, недомолвки, оговорки и просто офисные сплетни. Март по мере возможностей вникал в суть конкурентных отношений в деловом мире двух столиц — Питер по традиции также входил в сферу его интересов — и чутко шевелил ушами. Как только ему казалось, что кто-то из «больших» готов решить свои проблемы с конкурентами нетрадиционным (а по нашим российским меркам, скорее — традиционным!) способом, клиента тут же обкладывали со всех сторон, как медведя в берлоге, и в конечном итоге ненавязчиво выводили его на «серьезных людей», готовых рассмотреть пикантное предложение. Недостаток данного метода заключался в громоздкой и трудоемкой подготовительной работе и необходимости тратить много средств на тривиальный шпионаж. Преимущество же состояло в полной автономности, гарантирующей для «иксов» почти стопроцентную неуязвимость и анонимность, а также во внезапно открывшихся предпосылках для получения дополнительных выплат за так называемые «разводы». Примерно как в случае непростых отношений Сердюкова и Тонконоженко…

— Каравай — ублюдок, — забывшись в размышлениях, тихо пробормотал Март.

— Ага, — с готовностью отозвался Рекс.

— Чего «ага»? — подозрительно покосился на соратника Март. — Я ничего конкретно не сказал! В смысле — «ага»?

— Жили себе спокойно, малость тревога сердечко посасывала — раз в неделю, — пояснил Рекс. — Но два года перебились — ничего. И дальше наверняка было бы все так же. Так нет же — надо было Караваю выцепить эту кралю…

— С тобой скучно, — констатировал Март. — Мысли читаешь. Но возразить нечего — все правильно сказал.

— Ну и как мы теперь? — уже без особого напора напомнил Рекс. — В смысле, как мы — с этими?

— «Доведем» до упора — там посмотрим, — уклончиво буркнул Март. — Время на обдумывание ситуации у нас пока что есть…

***

Про «Зеленую рощу» Алисе рассказала соседка по номеру — та самая бывшая швея-мотористка Тоня Глючева из Иванова, зарабатывающая на жизнь торговлей в палатке.

— Это я в первый раз — по Европам, — призналась она, разобравшись, что Алиса не выдра, а милая простая соотечественница и марку перед ней держать не обязательно. — С нашими доходами и на море-то шибко не разбежишься, не то что в Европы…

Далее бывшая мотористка поведала, что муж у нее есть (большое достижение по ивановским стандартам!) и работает обычным попкарем…

— А что это такое? — разинула рот малограмотная в житейском плане Алиса. — Поп… как? Служитель культа?

Да нет же, это такое народное обозначение должности конвойного-постового в пенитенциарном учреждении, в данном конкретном случае — в ИВС (изоляторе временного содержания). Так вот — муж-попкарь получает смешную зарплату, основу бюджета составляет Тонина торговля, а от мужа один прибыток — ежегодная бесплатная путевка в «Зеленую рощу» — это дом отдыха МВД. Но до чего же там здорово — словами не описать!

— Куда там, в задницу, заграницам! — патриотично воскликнула бывшая мотористка, полным неги взором таращась на панораму Елисейских полей. — Там такие природы — ох...еть не встать!

А еще туда приезжают отдохнуть всякие «левые», которые к МВД никакого отношения не имеют. На недельку-другую или просто на выходные — если места есть, пускают всех. А вот как раз сейчас местов навалом, потому как сентябрь, каникулы у всех этих визгливых «ублюдков» (видимо, Тоня имела в виду эмвэдэшных детишек) кончились, и такая там тишина и благодать, что плакать хочется от умиления…

Вообще-то, первоначально Алиса не планировала отклоняться от маршрута. Они с Рудиным договорились: если все получится, обратно она возвращается своим ходом и без лишнего шума. В случае провала и денежных затруднений она ему молнирует сразу по прибытии, смиренно ждет на вокзале, он приезжает и забирает ее.

Но захотелось даме устроить своему благоверному праздник. Чтобы не в комнатушке крохотной ойкать шепотом, таясь от Борьки с ризенами, а потом украдкой шлепать на кухню в душ. Чтобы было красиво и вольготно, от всей души. Музыка, свечи, природа, тишина за окном, полная анонимность эмоциональных всплесков: нас никто не знает, и мы на всех положили!

Лучше бы, конечно, поехать на море и на этот же срок снять домик у полосы прибоя. Тогда вообще была бы сплошная романтика — на море сейчас народу тоже поубавилось, ночи прохладные, страстный шепот тонет в шуме волн, соленые брызги на разгоряченной заднице… Но море — далековато и проблемно. Это нужно пересаживаться, опять томиться в поезде, искать там приемлемый вариант с жилищем. А потом — там же могут обидеть. На курортах всегда хватает лихого люда, куда, к черту, с такими деньжищами переться? В общем, подмосковный дом отдыха МВД во всех отношениях удобнее и предпочтительнее: близко, недорого, безопасно…

Добралась благополучно: экспресс проскочил прямиком до Домодедова, только пристроилась было к остановке — ждать автобуса, а тут, откуда ни возьмись, симпатичная дамочка, ищет попутчика до «Зеленой рощи» на такси в целях экономии. Скинулись по полтиннику, сели, домчались с ветерком, мило поболтали с дамочкой, познакомились: тоже на выходные приехала «отдохнуть от общества, зарядиться одиночеством», и таксист попался такой интеллигентный да обходительный — просто душка! Вещи тащил аж до административного корпуса.

В общем, день начался с приятных событий, продолжение обещало быть не менее замечательным, и это наполняло непорочную душу Алисы каким-то нездоровым оптимизмом, несколько поутраченным за последние два года.

Дом отдыха Алисе понравился с первого взгляда. Мотористка не врала — действительно, прекрасный уединенный уголок вдали от шумных трасс, царство зелени и величественная неподвижность зеркальных прудов в сочетании с комфортабельными номерами и вполне приемлемыми ценами. И заполнять ничего не пришлось — заведующий, подмигнув заговорщицки, уведомил, что если гостье для отчета бумажки не нужны, то аренду можно осуществить тремя легкими движениями рук: расстегнуть сумку, достать деньги и передать ему, заведующему. А уж он везде прозвонит и распорядится…

— Ко мне муж подъедет завтра с утра, — испорченная внимательным Парижем, сообщила заведующему Алиса после того, как вопрос об аренде, на три дня полулюкса был улажен.

— Да хоть все семейство пусть приезжает, — заведующий на замаскированную даму отреагировал как положено — дежурно улыбался, игнорируя как личность. — Вы только в столовую всех не водите — вас там будут кормить одну…

Телеграмму Алиса дала часов в одиннадцать, перед тем, как отправляться с вокзала, полагая, что Рудин соберется к вечеру, выедет в полночь и прибудет утречком. А сегодня наша дама планировала посетить окрестные магазины — когда ехала на такси, заметила, что таковые присутствуют в некотором количестве, привести себя в порядок, выспаться как следует, с тем чтобы завтра встретить супруга во всеоружии. Супруг примчится в легком недоумении и с затаенной тревогой — этакое отклонение от нормы! — а она — нате вам! Во французском наряде, благоухающая парижскими ароматами, свежая, красивая, податливая и эротичная… Это будет нечто феерическое!

По поводу люксов Алиса была не в курсе — как-то не довелось попользоваться, а полулюкс оказался обычной квадратной комнатой с выходом на общую лоджию, разделенную между номерами символическими низенькими перильцами (пьяный перешагнет и не заметит!). Для сравнения следует заметить, что номера в отелях, где доводилось останавливаться нашей путешественнице в ходе круиза, были ничем не хуже этого полулюкса, но на столь громкое звание не претендовали, а так прямо и обзывались: номера.

— И в чем тут «полулюксность»? — осмотревшись, спросила Алиса у администраторши, представлявшей гостье ее покои.

— Телевизор, холодильник, торшер, лежачая ванная, повышенная комфортность, — отчеканила администраторша, тыкая пальцем в направлении перечисляемых объектов. — Хотите, свожу вас в обычный номер. Там в два раза хуже.

— Нет, спасибо, — отказалась Алиса. — Не хочу хуже…

Выйдя на лоджию, Алиса обозрела окрестности и обнаружила, что симпатичную попутчицу, с которой она ехала на такси, разместили в корпусе напротив, и тоже на втором этаже.

«Отдохнуть от общества, значит? Зарядиться одиночеством?! — хмыкнула Алиса, сделав попутчице ручкой — та как раз стояла на лоджии, беседуя с приятной наружности молодым человеком, который разматывал какой-то провод — видимо, налаживал телевизионную антенну. — Однако быстро у вас это получается!»

Заметив Алису, попутчица отчего-то смутилась и упорхнула в номер, затащив с собой и молодого человека.

«Да мне-то что? — удивилась наша дама. — Не хотите одиночества — ваше дело…»

Под крышку забив крохотный холодильник продуктами — две длинные палки сырокопченой колбасы не влезли, пришлось подвешивать к гардине на ниточках, — Алиса отправилась исследовать окрестные торговые точки. Цены в этих точках были завышены примерно на четверть против обычных, но нашу путешественницу данный факт совершенно не тронул, хотя неделю назад она непременно возмутилась бы таким чудовищным произволом.

Пробежавшись по магазинам, Алиса приобрела банный халат, искусно сработанную под «Sony» магнитолу «желтой» сборки, к магнитоле — три кассеты с младшим Игле-сиасом, Алсу и «Золотым кольцом» (других почему-то не было), две французские булки и свечи.

После прогулки Алиса посетила столовую — как раз подошло время обеда, с неожиданно пробившимся аппетитом употребила постные щи и паровую котлету с гречкой (вот оно, родное, это вам не колбаски со стручковым перцем!), вернулась к себе, приняла ванну и, не устояв перед соблазном, прилегла отдохнуть.

***

— ...литра два вина выпоил — по три штуки баксов за бутылку как минимум; икрой всяко-разной кормил, сыром там всяким древним — ну, отпад, короче! А она пожрала, растревожила душу, да и соскочила. Продинамила, в общем…

— И чего ему теперь от нее? — уточнил моложавый милицейский полковник, восседавший на переднем месте рядом со старшиной-водителем.

— Хочет продолжить знакомство, — пояснил Караваев, напрягая голос — в салоне служебной «Волги» орал явно не табельный «Pioneer», щедро обливая присутствующих назойливыми воплями госпожи Салтыковой (для пенсионеров: это не та боярыня-маньячка, что крепостных своих садистски терзала, а симпатичная девушка, которой зачем-то разрешили петь). — Запал на нее — удержу нет. Ну, сам понимаешь — маразм старческий, не переломить…

— А что за вино? — заинтересовался полковник.

— В смысле?

— Ну, которым барон этот поил «динамовку»?

— А-а, вино! — Караваев слегка запнулся — про вино за три тысячи долларов и все прочие подробности феерического ужина он на ходу сочинил для пущего эффекта, дабы этак невзначай показать старому приятелю, с какими серьезными людьми ему приходится иметь дело. Полковник, хоть таковым и являлся, был также сыном больших родителей, взятки брал очень осторожно и понемногу — чином пока что не вышел — и таким образом доход имел весьма скромный. Кроме того, он частенько бывал у Александра Николаевича в ресторане, водочку большей частью игнорировал и потому в названиях слегка ориентировался и хорошо знал, что самое распрекрасное вино из погребов этого барона в караваевской карте оценивается максимум в полторы сотни баксов. Три штуки за бутылку — это его впечат-лило.

— Вино, эмм… «Евгения Гранде», — брякнул первое, что в голову пришло, Александр Николаевич. — Это такое, прошлого века… В общем, отпад.

— Что-то не припомню, — несколько сконфуженно покрутил носом полковник. — Незнакомое название…

Да, дорогие мои, как вы уже наверняка догадались, Александр Николаевич направлялся в гости к Алисе, так неосторожно ранившей воображение французского барона — потомка предателя родины. Душа ресторанного депутата ликовала и пела в унисон с Салтыковыми вскриками, царившими в салоне служебной «Волги».

— Старик, откуда у тебя этот список?! — доктор наук, которому Караваев запулил список по электронной почте для экспертного заключения, позвонил в половине второго ночи: за поздний звонок извиняться не стал, голос его был хриплым от возбуждения. — Ты где его откопал?

— Места знать надо, — Караваев мгновенно уловил заинтересованность в тоне старого знакомого и привычно напрягся в предвкушении сенсации:

— И что ты мне скажешь?

— Ты в курсе, история — это дело моей жизни, — напомнил доктор. — Но вот упоминание об этих документах напрочь отсутствует в любых анналах. Понимаешь?

— Сколько это стоит? — не стал церемониться Караваев.

— Исторические раритеты бесценны, — торжественно объявил доктор. — Понимаешь? Они бесценны по сути, по определению, поскольку артефакты такого рода…

— Ну хотя бы примерно — сколько за них можно выручить? — прервал Караваев восторженное словоизлияние ночного собеседника. — И где их можно толкнуть?

— «Толкнуть»?! — ужаснулся доктор. — Боже мой!

— Ответь мне, и я подарю тебе парочку этих раритетов, — несколько смягчил тон Александр Николаевич. — Сколько и где?

— Если продавать потомкам перечисленных в списке персон в качестве компрометирующих либо памятных документов, думаю… можно, выторговать минимум полтора-два миллиона долларов, — легкомысленно сообщил доктор. — Учитывая статус вышепоименованных потомков, их финансовое положение… А если выставить в аукционном порядке, с предварительной рекламой и соответствующей подготовительной работой, цифра возрастает на порядок. Этот архив у тебя?

— У меня только список, — с сожалением признался Караваев. — Но ты не волнуйся — как только раздобуду архив, я непременно подскачу к тебе на консультацию. Возможно, понадобится твоя помощь…

Вот такой жук этот славный парень — барон де ла Тор-во. Хотел и рыбку съесть, и все такое… Дамочку ему, видите ли, подавай! А вот извините, барон, — придется вам как-нибудь без дамочки, всухую. Потому что у нас своих великих комбинаторов хватает, которые могут распорядиться таким замечательным архивом. Спасибо за наводку. Спасибо Марту за то, что подруга его похожа на эту «динамовку». Если бы не это обстоятельство, кто его знает, как бы все повернулось.

Март… Март по-прежнему оттенял большую светлую радость ловкого игруна маленьким темным пятнышком, вывести которое не представлялось возможным. Мало того, что никаких намеков для прояснения ситуации не дал, так еще и постращал: вроде бы в шутку, по-дружески:

— Де ла Торво? Как же, как же… Я про этого твоего барона немножко в курсе. Просто так он этой дамочкой интересоваться не станет — это я тебе гарантирую. Тут какая-то международная пакость со шпионским оттенком. Так что — брось это дело, если не хочешь поиметь неприятности с соответствующими службами. Брось, брось — мой тебе совет! Ничего хорошего из этого не выйдет…

А ведь и бросил бы! Правильно рассчитывал Март, помнит про осмотрительность и некоторую боязливость старого приятеля. Но тут историк подоспел со своим экстренным сообщением: списочек-то — того! Как можно отказываться от такого шанса?! Судьба явно намекает на свою благосклонность, посылая ресторанному депутату подряд два таких замечательных случая, один из которых не удалось реализовать только лишь потому, что вредоносный старый Друг, который по всем канонам должен быть лучше новых двух, с гигантским треском провалил столь тщательно спланированное мероприятие! А теперь все тот же старый друг советует отказаться от другого шанса…

Полковника Александр Николаевич пригласил для солидности и некоторой анонимности. Дело в том, что его «топтунов», пристроившихся за путешественницей, вежливо завернула охрана дома отдыха, когда они попытались пройти вслед за объектом слежки на предмет выяснения места расположения.

— Вы куда, молодые люди?

— Нам пройти — посмотреть тут…

— Не положено. Только отдыхающим и сотрудникам. Вы сотрудники?

— Нет, не сотрудники. Но мы хотели бы…

— Не положено!

Вот такие идиоты. Могли бы соврать, что тоже хотят снять номер на недельку, а потом отказаться — не понравилось, мол. Но не додумались — приказа не было. За пять лет работы в холле второго этажа у обоих выработался служебный стереотип: если клиент начинает размахивать конечностями и орать, нужно быстренько локализовать его, дабы не навредил окружающим, и вежливо выпихнуть на площадку запасного выхода — это они делают мастерски. А тут ведь нужно было слегка мозгами пошевелить…

Полковник взял две служебные «Волги» с водителями, экипированными по случаю очередного «усиления» табельными «АКС-74У», Александр Николаевич в качестве эскорта прихватил двоих секьюрити с поста номер один. Парни не шибко дисциплинированные и шебутные — бывшие спецназовцы, но зато самые толковые из всего стада. Пост номер один — это главный ресторанный вход, там наиболее смышленые стоят, которым частенько приходится принимать самостоятельные решения. Для солидности велел парням приодеться в темные «тройки», а на депутатскую ксиву натянул купленные в переходе корочки «ФСБ Российской

Федерации» с двухголовым орлом. И тер эти корочки всю дорогу, чтобы они походили на бывшие в употреблении. Он полагал, что все это произведет на «динамовку», похожую на подружку Марта, неизгладимое впечатление.

Решил наш игрун смертельно запугать путешественницу, предъявив ей обвинение в шпионаже и измене родине, выразившиеся в контакте с шефом французской разведки — бароном де ла Торво! Полковник со служебными водителями и машинами будет выступать как комфортабельное средство доставки: и вопросов никто не задаст глупых, и сразу видна солидность посетителя — дамочке только на балкон выйти…

Подготовился, прорепетировал — вроде бы неплохо. В роли большого фээсбэшного чина Александр Николаевич себе понравился — как будто всю жизнь в органах служил. Должна дамочка выпасть в осадок и ползать за ним по номеру на коленях, умоляя спасти ее и забрать к чертям этот долбанутый архив, а к архиву в придачу…

— Так ты ее, между делом, и отжаришь, наверно? — праздно поинтересовался полковник, рассматривая «личности» Алисы, присланные бароном. — Ничего курочка, сладенькая!

— Вообще-то, я об этом не думал, — снисходительно пожал плечами Караваев — если бы ты знал, полковник, сколько стоит этот архив, наверняка такие глупые вопросы не задавал! — Это уже процедурные мероприятия — как получится…

— Да ладно тебе скромничать! — ухмыльнулся полковник. — С твоими-то данными… А давай я с тобой пойду, а? Мы ее на пару — оп-па! На пару — оно интересней, это я тебе точно говорю!

— Да я в курсе, — ответно хмыкнул Александр Николаевич, припомнив некоторые развлечения в баньке ныне покойного Крота. — Только у меня в принципе другие планы…

— Да ладно тебе, не жадничай! — подмигнул полковник. — Я тебе не помешаю — вот увидишь.

— Не в этот раз, — уперся Александр Николаевич. — Ты уж извини — но в этот раз мне нужна строгая конфиденциальность…

Полковник со служебными машинами — это творческая удача. Александр Николаевич убедился в этом, едва подъехали к КПП дома отдыха. Ворота — настежь, розовощекий охранник в форме сержанта — в струнку.

— Здрр-жла-тыщ-ковник! — полковника здесь знали — он частенько наведывался в дом отдыха с компанией на выходные — слегка оттянуться на лоне природы, подальше от бдительного ока строгой супруги.

— Вот такая сегодня въезжала? — полковник показал сержанту «личности» Алисы.

— Так точно, была, — кивнул сержант. — Аккурат перед обедом прибыла. За покупками выходила…

— Где поселилась?

— Одну минуту, — сержант потянулся в окошко, содрал с рычагов телефонную трубку. — Валентина? Вот в обед две бабы заехали — в какой поселили ту, что пострашней, с сумкой здоровенной?

— Пострашней? — удивился полковник. — В смысле?

— Ну, это она на картинке у вас такая хорошенькая — с прической, — пояснил сержант. — А сейчас она с хвостиком, в очках дурацких, в комбезе и вообще… Что? Ага, спасибо… В двести семнадцатом, тыщ-ковник. Второй этаж, полулюкс.

— В курсе, — буркнул полковник и вальяжно мотнул головой водиле:

— Трогай…

По центральной аллее, по обеим сторонам которой, наподобие почетного караула, застыли могучие ели, проехали мимо взятой в плен густыми клумбами танцплощадки и встали неподалеку от входа в первый корпус, на пятачке для служебных машин. На уютный уголок, утонувший в густой зелени, потихоньку опускались сиреневые сумерки. Ностальгически гремели «бониэмом» жестяные «колокола» — стандартные репродукторы. Танцплощадку с энтузиазмом топтали пенсионеры, в уголке переминалась кучка страдающих без кавалеров молодых дам эмвэдэшного обличья.

— О! Вот это дело, — воодушевился полковник, плотоядно облизнувшись. — Куда наши опера смотрят? Пожалуй, мы сегодня здесь заночуем. А, Саша?

— Да ночуй сколько влезет, — буркнул Александр Николаевич, осмотрев дамочек и искомую среди них не обнаружив. — Давай быстро разберемся с этой «динамовкой», потом подумаем, чем развлечься.

— Без вопросов, — полковник шутливо вскинул ладонь под козырек. — Вторую машину я с той стороны корпуса поставлю, на аллее. Двести семнадцатый у нас где-то посередке — как раз напротив будет. Ты, как зайдешь — сразу налево — там лестница, администраторше ничего не говори, если будешь уверенно идти, она и не спросит ничего. А спросит — выглянешь, меня позовешь. Твоим мальчишкам скажу, чтобы вышли из машины и под балконом прогуливались. Они как раз одеты — очки — пиджаки, нормально. А ты ей скажешь — выйди, мол, посмотри. А она…

— А она сразу выпадет в осадок, — торопливо завершил мысль словоохотливого приятеля Караваев. — Папочку давай.

— На, — полковник протянул Александру Николаевичу папку, в которой находились заготовленные бланки протоколов допроса и УК РФ с закладкой на статье «Шпионаж». — Ни пуха.

— К черту! — тщательно скрывая азартное возбуждение, буркнул Александр Николаевич и, поправив галстук, двинулся к первому корпусу…

***

Сюрпризы Рудин ненавидел с детства. Получалось все время так, что эти самые сюрпризы были негативного плана, и со временем у Сереги сформировалась установка: если сюрприз — значит, гадость какая-нибудь.

— Твою мать, — констатировал Рудин, получив телеграмму супруги. — Какой хрен ее занес в этот дом отдыха? Не иначе, опять влипла во что-то, — и помчался к Соловью — на военный совет.

Ждать полуночи не стали, посчитав, что если имеет место такое мощное отклонение от нормы, как не предусмотренное предварительной договоренностью заруливание в дом отдыха, да еще и телеграмма отправлена «молнией», то нужно все бросать и мчаться во все лопатки на выручку.

Собрались быстро, заправились, взяли запас топлива на обратную дорогу, сухпай на двое суток, полторы тысячи рублей и сели думать, как быть с оружием. Размышления по этому поводу заняли целых восемь минут, по истечении которых определились: брать нельзя. Разрешения на карабины действуют только в пределах области, а веские обоснования для провоза «стволов» через три чужих территории отсутствуют. Оба ветерана имели богатый опыт автопутешествий и прекрасно знали, что транзитных довольно часто на постах ГИБДД обыскивают — тем более, по нашим неспокойным временам, когда террористы умудряются даже в столицу взрывчатку центнерами провозить. Невозбранно с оружием можно путешествовать, имея достаточную сумму для взяток. Увы, таковой суммы не было, полторы тысячи рублей — это все, что наскребли.

— Возьмем охотничьи ножи, — предложил Ваня. — Если что — зарежем там кого-нибудь или просто удушим. Ножи заныкаем как следует — это не «стволы», хрен найдут.

Так и сделали. Затем плотно пообедали, проинструктировали Толхаева насчет догляда за Борькой и ризенами, Сашу Маслова оставили на хозяйстве и в двенадцать тридцать пополудни выехали.

Вопреки опасениям, добрались без остановок и досмотров — на постах ГИБДЦ никто и глазом не повел на затрапезный «уазик» с районными номерами.

— Кабы знать — можно было целый арсенал протащить, — сокрушался Соловей после каждого поста. — Или они чуют, что у нас ничего нет?

— Раз на раз не приходится, — успокоил его Серега. — И потом, нет «стволов» — нет соблазна ими пользоваться…

Дорогу ни у кого не спрашивали — у Вани был подробный атлас автодорог еще советских времен, который не утратил актуальности и спустя десятилетие: в девятом часу вечера выехали прямиком к табличке «Дом отдыха МВД РФ „Зеленая роща“.

И хорошо же тут было! На площадке перед воротами — беспризорно брошенные четыре штатские машины с кое-где недоподнятыми стеклами — рекламный сюжет «у нас в деревне — не воруют!». Пышная зелень, тихий пруд, перегороженный мостом, лодки на берегу, тишина, музычка веселенькая откуда-то из глубины территории доносится, приятно разбавляя густеющие сумерки.

— Какой черт потащил ее к эмвэдэшникам? — в который раз выразил недоумение Рудин, подходя к зеленым воротам с красными звездами и гулко бия по ним кулаком. — Места, что ли, понравились?

— Да, места у нас — загляденье! — раздался из-за забора ленивый голос. — И не надо молотить — щас я.

Сбоку от ворот распахнулась калитка, показался розовощекий милицейский сержант домашнего вида, без галстука, с яблоком надкусанным.

— Тут у вас где-то должна быть Алиса Рудина, — решительным голосом сообщил Серега. — Нужно пообщаться.

— Персонал, отдыхающая? — уточнил сержант, аппетитно хрустнув яблоком.

— Гм… наверно, все же отдыхающая, — определился Серега. — Устроиться так быстро вряд ли успела.

— Гы! — сержант, оценив юмор, коротенько хохотнул. — Приметы?

— Комбез джинсовый, очки роговые…

— Здоровенная сумка и хвостик, — подхватил сержант. — Есть такая. Ну, популярная бабенция!

— Не понял?! — нахмурился Рудин. — В смысле?

— Да только минут пятнадцать назад спрашивали ее, — охотно пояснил сержант. — Тут к ней уже целое отделение прикатило на двух «Волгах» с единицами…

— Ни хрена себе, — прокомментировал доселе молчаливо сопевший сзади Ваня. — Отделение — многовато…

— Нам надо туда проехать, — Рудин мотнул головой в сторону центральной аллеи, убегавшей от ворот в парк. — Откроешь?

— А вы — кто? — спохватился беспечный сержант. — Вы сотрудники?

— Мы — муж, — доверительно сообщил Рудин и вкрадчиво поинтересовался:

— А напарник где?

— На танцплощадку пошел, — легкомысленно доложил сержант. — Смотреть, чтоб отдыхающие беспорядки не нарушали. А вы подождите минут десять — там с вашей женой, похоже, разбираются. Как они выедут, я вас…

Бац! Рудин резко подался вперед, забодав своим титановым лбом переносицу сержанта. Тихо пискнув, розовощекий разгильдяй выронил яблоко и в объятиях нарушителя мягко сполз по воротному столбу наземь.

— Ну! — одобрил Ваня, проскакивая в калитку и обозревая внутренность сторожки через большущее окно в полстены. — Никого. Бери за ноги…

Сержанта затащили в притулившийся у сторожки лодочный сарай, связали валявшейся тут же волейбольной сеткой и на всякий случай заткнули рот обнаруженным в сторожке галстуком.

— Хорошо долбанул, минут двадцать будет отдыхать, — резюмировал Ваня, послушав пульс бессознательного стража и с сомнением щупая его плечевую кобуру. — «Ствол»… А?

— Не надо, — покачал головой Рудин. — Там куча посторонних, темно уже. Думаю, так разберемся…

Прогулочным шагом — чтобы не бросаться в глаза, продефилировали по центральной аллее к танцплощадке, встали на боковой асфальтированной дорожке, в кустиках, оценили диспозицию. Музыка наяривает, редкие парочки по парку прогуливаются, на двух полутемных мужиков особого внимания не обращая, фонарики галогеновые на светодиодах начинают потихоньку сиреневеть, реагируя на подступающую темноту. У танцплощадки, на пятачке, «Волга» милицейская стоит. Рядом водила в форме с автоматом игрушечным — «АКС-74У» называется. Игрушечный — по меркам Рудина и Соловья, предпочитающих длинноствольное оружие. В горах или в лесу это — трещотка, хорошее средство для суицида — ствол короткий, как раз удобно к башке приставить. Его для городских маньяков сконструировали. Если в городе, да при большом стечении не способной позаботиться о себе штатской публики, да в руках маньяка — вполне приличная мясорубка!

— Один транспорт в наличии, — Рудин кивнул на милицейского полковника, оживленно чирикающего неподалеку от машины с двумя хихикающими молодыми дамами полуслужебного обличья. — И всего двое — экипаж. Остальные где-то за корпусами?

— А сейчас — белый танец! — картаво заорал репродуктор. — Дамы приглашают кавалеров! Из-за служебного сезона кавалеров у нас гораздо меньше, чем дам, поэтому просьба — не отказываться!

— Ну-ка, — Серега развернул Ваню к тополиному стволу, ловко вскарабкался на его плечи и обозрел окрестности. — Порядок. По спортгородку пройдем за корпуса — там по периметру линия кустов, как здесь, можно в рост гулять.

— Разрешите пригласить?! — бодро прозвучали в унисон два женских голоса откуда-то сзади.

— An! — выдохнул Рудин, от неожиданности сваливаясь с Ваниной спины и больно стукаясь локтем о тополиный ствол.

— Мы того… — пробормотал Ваня, растерянно глядя на двух ловко подкравшихся к ним молодых дам, судя по габаритам, сильно уважающих метание или толкание. — Мы это…

— Мы не танцуем, — пришел на помощь Серега, хватая друга за локоть и таща его по дорожке в направлении спортгородка…

Вторую «Волгу» обнаружили сразу же, на аллее за первым корпусом. Сиреневые фонари, ровный шпалер кустов, медленно удаляющаяся по аллее троечка — мужичок посередке и две беззаботно воркующие дамочки по бокам. Музыка с танцплощадки хорошо глушится корпусом, окна по большей части темные — народ на пленэре, грех в такой вечер в помещении торчать. И «Волга» — левым боком к зданию, дверь с водительской стороны открыта, сигаретный дымок вьется. Идиллия, в общем — нарушать не хочется.

— Он сказал «отделение», — шепотнул Ваня. — Они что — все в машине сидят?

— Тес! — Рудин приложил палец к губам — показалось, что услышал голос Алисы. — Ничего не слышал?

— …никакого барона! — донесся из приоткрытой балконной двери второго этажа звонкий обрывок фразы. — …такой упертый?!

Не показалось, значит!

— Будем нарушать, — сурово сказал Рудин. — Смотрим транспорт. Если там больше двух — обходим корпус, просачиваемся через вход и врываемся в номер. Запомни — как раз посередке, слева от холла. Берешь водилу, я страхую. Все — пошли…

И пошли — вразвалку, прогулочным шагом.

— Привет! — поравнявшись с «Волгой», Серега заглянул в приспущенное окно справа — Соловей притормозил слева, у раскрытой двери со стороны водилы.

— Привет. — Водила — молодой крепыш в погонах сержанта, с «АКС-74У» — беспечно отвернулся от Соловья. — Че-то не припомню. Ты кто?

— А ты чего здесь? — проигнорировал вопрос Рудин, просовывая полголовы в темный салон и констатируя, что помимо водилы в машине никого нет.

— Сказали, — водила пожал плечами. — Там один какую-то курочку крутит, шеф сказал — стоять здесь…

— Ваня — давай, — разрешил Рудин, вынимая полголовы обратно и пристально глядя вслед удаляющейся по аллее троице.

Ваня выдернул водилу за плечико наружу да и навернул аккуратненько кулачищем по затылку. Крепыш дисциплинированно ткнулся носом в дверь, не издав ни звука.

— Сегодня день сержанта, — заметил Рудин, убедившись, что праздную троицу не потревожили телодвижения грубого Соловья. — Там был сержант, и тут — тоже.

— Ага, — согласился Ваня, усаживая сержанта в позу спящего и на всякий случай надевая ему ремень автомата через руку — чтобы не уронил. — Только ты побыстрее — он минут через пять очухается. Крепкий, салага…

— В позицию! — Соловей упер руки в колени, Рудин привычно вскарабкался к нему на плечи, уцепился за нижнюю перекладину перил и спустя пять секунд уже был на лоджии второго этажа.

Постояв с полминуты на лоджии у соседнего номера, Рудин рассмотрел через пришторенное окно, что творится в апартаментах Алисы, и, перемахнув через разделительные перильца, решительно явил себя дискутирующим сторонам.

— Ой! Кхе-кхе… — Алиса, облаченная в банный халат, сидела на краешке кровати, плотно сжав колени и скрестив руки на груди. Лицо девицы-красавицы имело каменное выражение, а во взгляде легко читалось желание удрать отсюда куда-нибудь подальше. Явление Рудина было настолько неожиданным, что наша дама застыла как изваяние.

— Ну и чего вам тут?! — допрашиватель — холеный крупный мужик в костюме — вальяжно расположился за столом, на котором, помимо Алисиного фена и двух пакетов с соком, была еще раскрытая папка с бланками протоколов, Уголовным кодексом и раскрытым на первой страничке паспортом допрашиваемой. — Видите — это не ваш номер? Идите, идите — у нас тут мероприятие!

— Какое совпадение, — Серега, протиснувшись окончательно в номер, мощно лягнул ногой по торцу стола, впечатывая противоположное ребро крышки аккурат под диафрагму холеного господина и пригвождая его к стене. — У меня — тоже!

— Хррр! — хрюкнул холеный, складываясь пополам и сползая под стол. — Ах… не… кх… понял?!

Сцапав господина за лацканы, Рудин протащил его по полу, слегка приподнял и с разбегу надвинул его лицо на колено. И еще раз — для страховки.

Холеный отчаянно завыл, пуская кровавые пузыри сломанным носом и не желая полноценно вырубаться — здоровенький экземпляр попался!

— Твою мать! — бормотнул Рудин, разворачивая недовырубленного ликом к ребристой батарее. — Щас…

— Не надо! — пришла в себя Алиса. — Хватит!

— Думаешь? — Серега целую секунду соображал, держа холеного на изготовку за шкирку — действительно, если въедет харей в батарею, наверняка вырубится — но будет не очень эстетично.

— Пп-пжалста! — простонал холеный, вяло закрывая лицо руками. — Не н-нн…

— Живи, — великодушно согласился Рудин, отпуская господина — тот с деревянным стуком рухнул на пол и сразу пополз в небольшой промежуток между изножьем кровати и стеной. — Во-во, правильно! Лежи тихо — не трону. Одно движение — ты урод навсегда. Ты меня понял?

— Пп-в-вв… — раздалось из-за кровати. — Ы-ыы-ххы!!!

— Хныкать тоже не надо — не люблю, — уточнил Рудин и деловито сообщил Алисе:

— У тебя — от силы две минуты. Бегом вскочила в свой комбез, взяла самое необходимое, и рвем отсюда. Где у них тут документация хранится? • — Какая документация? — всхлипнула Алиса. — Сереженька…

— Бегом, я сказал!!! — рявкнул Рудин, красноречиво прикладывая палец к губам. — Где ты оформлялась?

— Я не оформлялась, — Алиса плаксиво задрожала губами. — Я сразу заведующему отдала деньги — без оформления… Не кричи на меня!

— Не буду, — Рудин осторожно обнял напряженно застывшие плечи супруги, чмокнул в щечку. — Ты молодец. Теперь нам не надо никуда лезть, нужно сразу удирать. Только я тебя прошу — нужно очень быстро. Хорошо?

— Хорошо, — Алиса выдернула из шкафа комбез, в три приема заскочила в него, нимало не смутившись тем, что пришлось при этом на миг остаться неглиже, надела лифчик с деньгами и, натянув кроссовки, стала резво попихивать в свою сумку все, что под руку подвернется. — Я постараюсь…

— Отлично, — одобрил Рудин, на всякий случай крепко пиная раскормленную задницу, торчавшую из-за кровати. — Ты тоже молодец — будешь лежать тихо, я стрелять в тебя не стану.

— Я бф-футу! — тихо пообещало из-за кроватной спинки верхнее приложение к заднице.

— Что у нас тут приключилось? — поинтересовался Рудин, вооружаясь казенным полотенцем и отправляясь в ванную на предмет устранения Алисиных отпечатков. — Только не останавливайся — ручками шевели и рассказывай. Чего ты натворила на этот раз?

— Я натворила?! — возмущенно фыркнула Алиса, тотчас же останавливаясь посреди номера и боевито подбочениваясь. — Да я…

— Я прошу, золотце мое, — не останавливайся, — сориентировавшись по тону, поправил из ванной Рудин, за два года отлично изучивший каждый жест своей благоверной. — Мы уматываем через сорок секунд. Ручками, ручками!

— Они — как снег на голову! — воскликнула Алиса, принимаясь вновь трамбовать сумку. — Я приехала, сняла номер, отдохнула — а тут…

— Надо еще быстрее! — раздался с улицы возбужденный вскрик Соловья. Потом послышался тупой гулкий удар — как цинковым тазиком по заднице, и тонкий вскрик.

— Я не ослышался? — временно звукоизолированный Рудин чертом выскочил из ванной и метнулся на лоджию. — Ты чего тут?

— Да вот же! — Ваня нянчился с двумя молодыми парнишами в деловых костюмах. Вернее, на момент выглядывания Рудина нянчился он с одним — крепким и достаточно крупненьким: второй — поизящнее в комплекции, этакий мальчиш, со скучным видом стоял на коленях рядышком с упакованным ранее водилой: судя по всему. Соловей с ходу удачно лягнул его, легковесного, отправив башкой в распахнутую дверцу «Волги».

— Твою мать! — досадливо буркнул Рудин, краем глаза стрельнув в номер. — Золотце — у тебя десять секунд! У нас тут какие-то заморочки… Ты чего с ними не поделил?

— Да это одна компания! Видать, до ветру ходили. Ой, бля! — костюмный мальчиш, с которым барахтался Соловей, отнюдь не дурак был насчет подраться — двигался очень сноровисто и бойко, если бы не Ванин опыт и преимущество в полтора пуда, лежать бы ветерану в нокауте. Ценой крепкой затрещины Соловей вошел в клинч, сильно толкнул заводного драчуна в кусты и тотчас же метнулся к его слегка очухавшемуся напарнику, чтобы вновь отправить его на исходную — башкой в дверь. — Н-на! Серый — подмогни-ка, че-то не успеваю…

— Щас, — Рудин наполовину просунулся в номер, ухватил Алису за лямку комбинезона и, преодолевая возмущение, совместно с сумкой потащил на лоджию. — Все, время истекло. Сейчас я слезаю, потом…

В этот момент внизу отчетливо лязгнул передергиваемый затвор автомата.

Если вы двадцать лет своей жизни посвятили войне, такой вот дрянной звучок ни о чем хорошем вам поведать не может — этот постулат намертво засел в вашем поведенческом комплексе, и его не выкорчевать до самой смерти. Повинуясь отработанному автоматизму, Рудин мгновенно прыгнул на Алису, валя ее на пол, и, убедившись, что слегка оглушенная падением дама находится в безопасной зоне, осторожно выглянул за перила лоджии.

Ну что вам сказать? Скверно там было, на аллее. Тот легкий мальчиш, которого Ваня вторично отправил бодать дверцу машины, помимо того, что потерял ориентацию от сильного удара, еще и раскроил обо что-то лоб и правую бровь. Причем раскроил жестоко — борозды были дай боже, хорошо просматривались даже с лоджии. Теперь он стоял, пошатываясь, лицом к зданию, и, держа в правой руке автомат «выключенного» водилы, левой слепо щупал перед собой воздух. В сиреневом свете фонарей кровь, обильно заливавшая его лицо, была похожа на черный боевой раскрас чеченского смертника.

— Ко мне, падла!!! — судя по тому, как временно ослепший мальчиш держал оружие, было понятно, что парень знаком с войной не понаслышке. А еще этот парень желал немедленно нашпиговать обидчика свинцом — яростные вибрации его голоса, казалось, готовы были разорвать на части любого, кто попытается помешать этому.

— Ко мне, я сказал!!!

Из-за корпуса со стороны танцплощадки шустро выскочили давешний полковник с водилой первой машины и затрусили к нарушителю спокойствия, отчаянный вопль которого по закону подлости как раз попал в промежуток между танцами и был услышан должностными чинами. И, к несчастью, не только чинами: вслед за служебной парочкой на аллею выскочили как минимум с десяток любопытствующих!

— Ой-е-е! — беззвучно прошептал Рудин, за полторы секунды успев спрогнозировать дальнейшее развитие событий и придя в ужас от полнейшей безысходности ситуации.

А безысходность была вот в чем: Ваня, намертво сцепившийся с неугомонным драчуном — напарником вооруженного автоматом мальчиша, на момент вопля как раз вывалились из-за машины на аллею и, мгновенно оценив обстановку (драчун, видать, тоже в свое время нюхнул пороху), застыли как по команде.

И застыли очень нехорошо — аккурат на прямой между слепым автоматчиком и танцплощадкой!

— Ой, бля! — бормотнул Ваня, отталкивая от себя драчуна и щучкой ныряя в кусты.

— А-а!!! — торжествующе протянул мальчиш, мгновенно доворачивая «ствол» на голос супостата и припадая на колено:

— Нн-на!!!

— Та-та-та-та-та… — оглушительная очередь в полмагазина вспорола сиреневый сумрак аллеи, перерезая пополам не успевшего убраться из сектора драчуна, срубая на полушаге полковника с водилой первой «Волги» и слепо клюя кучку любопытствующих.

— А-а-а!!! — отчаянно заверещал кто-то в конце аллеи — толпа рассыпалась, на месте остались лежать двое.

— Аа-а-аоо-оо!!! Мамочка!!! Помогите!!!

В воздухе остро запахло порохом и смертью. Полковник, водила номер один и напарник убийцы признаков жизни не подавали.

— Уходим! — рявкнул из-за кустов озабоченный чувством товарищества Ваня. — Дуйте через центральный вход, я вас жду у машины!

Но голос он подал зря! Мальчиш, недоуменно помотав головой, заученным движением изготовился за капотом «Волги», направив «ствол» точно в ту сторону, откуда крикнул неуязвимый обидчик.

— Лежать! — скомандовал Алисе Рудин, перемахивая через перила и ястребом прыгая на спину стрелка.

Эх, давно не работал ястребом боевой пес Серега! Маленько не рассчитал, поэтому в момент отталкивания подошвы кроссовок скользнули вбок, и в результате наш прыгун очень жестко приземлился на асфальт, лишь царапнув ногтями по спине стрелка.

— А! — стрелок, ловко прянув в сторону, мгновенно развернулся к Рудину и, направив на него «ствол», торжествующе оскалился.

Однако голова мальчиша сильно дернулась вперед, как от мощного удара по затылку, из фантастическим образом образовавшейся во лбу дыры на Серегу прыснул фонтанчик горячей субстанции, мерзко пахнущей.

— Во как! — страшно удивившись, воскликнул Рудин, выбираясь из-под рухнувшего на него трупа и озираясь в поисках неожиданного спасителя. — Алиса! Ко мне! Бегом, я сказал! — спасителя видно не было, но это в настоящий момент Серегу не беспокоило, хотя ситуация ему чего-то напоминала…

— Я боюсь! — потерянно проблеяла сверху Алиса, бросая вниз сумку и перелезая через перила. — Не ори на меня! Тут высоко…

— Я тебя ловлю, милая, не бойся! — заверил Рудин. Черт с ним, если выручили, значит, вредить не станут — по крайней мере, в ближайшее время! А сейчас надо побыстрее убираться из этого нехорошего места… — Прыгай, золотая моя! Если ты сейчас же не отцепишься, я не знаю, что с тобой сделаю…

Глава 9.

НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО

«…Я все знаю. Я расскажу вам такое!!! В общем, вы нашли, что искали — это будет стоить вам миллион долларов. Звоните мне немедленно по тел. 956-39-21…»

Альберт скинул сообщение в рабочую папку, выстроил номера в порядке возрастания и, «кликнув» «дозвон», развернулся в кресле к кофеварке. Это было шестнадцатое по счету послание, полученное за ночь по электронной почте. Все чего-то знали, и примерно восемь из десяти желали почему-то именно миллион — ни больше ни меньше. Цифра, что ли, нравилась?

— Тут только что был кофе, — вяло обратился Альберт к каменным затылкам спецназовцев, фундаментально угнездившимся в глубоких кожаных креслах. — Э-эй! Где кофе?! Я утром без кофе не могу!

Егор и Денис, смотревшие с утра пораньше какой-то дрянной боевик по видео, переглянулись и синхронно пожали плечами. Основательный Денис — старший в паре — ласково подмигнул шефу, изобразил корявым указательным пальцем круг над головой, сцепив ладони перед грудью, обозначил интернациональный жест дружбы, затем показал на свое лицо и пару раз крепко щелкнул железными зубами.

— Черт! О-о черт! — удрученно воскликнул Альберт, ощутив вдруг острое желание расстрелять своих подручных из крупнокалиберного пулемета. «В кругу друзей таблом не щелкай» — вот что показал Денис. Спецназовцы, обещавшие между делом научить Альберта некоторым азам военной премудрости, крепко придерживались этого основного армейского постулата и применяли его в отношении шефа, как только выпадал удобный случай. Случаев было хоть отбавляй — погружаясь в работу, Альберт забывал обо всем и переставал «держать обстановку», как выражались напарники.

— Ты труп, командир, — печально констатировал Денис, в очередной раз ловко утягивая из-под носа у Альберта ручку, ластик или блокнот. — Сектор упустил, врага проспал. Чем бы ни занимался — каждую секунду «держи» свой сектор — даже если на очке сидишь!

Горько вздохнув, Альберт взял грязную кофеварку (спецназовцы категорически не желали исполнять какие бы то ни было хозяйственные поручения, заявив сразу, что их наняли не для этого) и поплелся в коридор, бросив каменным затылкам:

— Если наберет — трубочку возьмите…

Вот таким образом самостийная оперативная группа «Альберт» начала свой четвертый рабочий день. Бывшие опера Равиль Ильясов и Вадим Кудрин работали «на земле», там же работал бывший старший участковый Северо-западного района Петя Бутиков. Майор ФСБ в отставке

Олег Палех — спонтанно обозначившийся как лидер группы — «копался в информашке» и организовывал взаимодействие, а Альберт с личными телохранителями — бывшими спецназовцами Егором и Денисом «висел на терминале» в офисе «Белогорпромбанка» и пребывал в постоянной готовности подскочить, куда скажут, для оказания силовой помощи.

Подскакивать пока что никуда не пришлось. Ничего ценного бывшие сотрудники не узнали, спецназовцы простаивали вхолостую, у Альберта от сомнений пухла голова, а дело не двигалось с мертвой точки. Психообученный младой повеса, борясь с подступающими приступами отчаяния, умело разлагал ситуацию на составляющие и, всесторонне просматривая каждую такую составляющую в отдельности, не находил в системе организации труда ни одной бреши. Войтов выделил для предприятия Альберта кабинет в головном офисе с тремя телефонами, компьютером, подключенным к глобальной сети, и всеми сопутствующими аксессуарами. На оперативные нужды дядя Ваня временно пожертвовал две новенькие «ГАЗ-3110» с радиотелефонами, семь «мобил» с хорошими номерами и с быстротой индийского факира выбил в УВД семь же разрешений на ношение табельного оружия — бывший фээсбэшник Олег настоял.

— Вдруг случится так, что в один прекрасный момент мы окажемся лицом к лицу с мерзкими киллерами, вооруженными до зубов. А у нас — только кулаки да головы!

Седьмое разрешение, в общем-то, было излишним — Альберт никогда в жизни оружия не держал и в ближайшие полвека пользоваться им не собирался. Но Олег опять настоял — пригодится, мол. Вдруг случится так, что ты в один прекрасный момент… А стрелять тебя мы научим за полдня — это не проблема…

В плане организации труда Олег также показал себя «подарком» — как и обещал мудрый Жуковский. Всем поставил задачи, определил генеральную идею предприятия и по часам расписал, кому и чем заниматься. Вот только спецназовцы простаивали — нечем пока что было позабавиться. День пересидели — сто баксов в кармане. Обидно!

— Ничего, ничего — когда час грянет, мы их под танки пустим, — воодушевленно сверкая взором, пообещал Олег, оставшись после первого «рабочего» дня тет-а-тет с Альбертом. — И вот что… Ты команду подбираешь или нами только попользоваться собираешься?

— В каком смысле? — удивился Альберт. — Я же сказал, чем мы будем…

— Я имею в виду отношения, — мягко перебил Олег. — Личные отношения. Понимаешь? Если все получится, ты станешь большим человеком, хозяином… Ты собираешься всех нас взять к себе на службу или после этой компании мы просто разбежимся?

— Вообще-то, я как-то даже и не думал… — пожал плечами Альберт.

— Напрасно, — укоризненно покачал головой Олег. — Вот сегодня вечерком и подумай — время есть.

— Живи в отсеке сегодняшнего дня, — парировал Альберт старенькой, но прочной заготовкой для общего пользования. — Нельзя в один желудок сразу вместить годовой запас пищи!

— Завтра мы найдем кого-нибудь, причастного к убийству твоего папы, — продолжал гнуть свою линию Олег, пропустив мимо ушей Альбертовы изыски. — Он упрется и будет молчать. Ты дашь команду его пытать, а потом прикончить… Так?

— Вы что — сговорились с Жуковским? — возмутился Альберт. — Пытать, прикончить… Я надеюсь, до этого не дойдет — есть куча цивилизованных способов…

— Не надейся, — тон бывшего чекиста стал вдруг жестким, в глазах блеснула сталь. — Самый верный способ заставить человека говорить правду — это причинить ему боль. Чем сильнее боль, тем выше степень достоверности показаний — проверено. Так что — дашь команду?

— Ну что ты пристал?! — болезненно поморщился Альберт. — Понадобится — дам! Вы мне только найдите кого следует.

— Напрасно, — покрутил головой Олег. — Нет, то, что мы тебе найдем фигурантов по делу об убийстве твоего папы, — это само собой. Напрасно ты торопишься лезть в прямую зависимость.

— Куда лезть? — насторожился Альберт.

— Любое противоправное распоряжение, отданное тобой, будет выполнено с пол-оборота, — пояснил Олег. — Пытать, убить, украсть, спрятать труп… Я ознакомился с нашей командой — тут никаких проблем не возникнет. Но! Получая от тебя такие распоряжения, все мы становимся твоими подельниками. А ты — организатором преступления. Ну-ка возрази мне?

— Это тупик, — пробормотал Альберт, слегка поморщив лоб и не найдя достойного ответа. — Жуковский то же самое сказал — я как-то не придал особого значения…

— Тупиков нет — люди сами их создают, — снисходительно хмыкнул Олег. — Из любой ситуации есть выход. Нужно только хорошенько поискать. Есть люди, которые тратят на это массу времени и денег. А есть люди, которые знают, где выход. И вовсю пользуются этим.

— Я готов платить, — с ходу определился Альберт. — Где выход?

— А я готов попользоваться, — безмятежно улыбнулся Олег. — Здесь два выхода. Первый: ты работаешь с нами на всю катушку, затем забираешь всех к себе, как команду для особых поручений. Мы так и пойдем с тобой дальше, как соучастники, от молчания которых ты будешь зависеть. Только не надо кривиться: все большие люди имеют такие команды — без них в современном бизнесе не обойтись. Команда зависит от босса, босс зависит от команды — налицо нормальная обратная связь.

— Мне бы не хотелось… — Альберт все же скривил лицо в брезгливой гримасе. — Я предпочитаю…

— Второй выход, — не стал задерживаться на неприятном варианте Олег. — Ты сам ничего не приказываешь, держишься несколько отстраненно и только пожимаешь плечами. Вали все на меня.

— Ага! — заинтересовался Альберт. — Значит, когда придет момент решительных действий, ты сам…

— Мгновенно оценю обстановку и соответствующим образом распоряжусь, не спрашивая твоего разрешения, — подхватил Олег. — Все негативные посылы будут исходить от меня — ты выступаешь в роли стороннего наблюдателя. Можешь для приличия поморщить носик и повозмущаться. Я — организатор. Понятно? А меня они доставать не станут — знают, что почем.

— Так, — приободрился Альберт. — Так… А насчет попользоваться? Или ты это — безвозмездно?

— Десять штук баксов, — скромно куснул ноготь Олег. — Сверх договора. Независимо от результатов нашего мероприятия. Конфиденциально. Ребятам об этом знать не обязательно. Идет?

— Идет, — чуть поколебавшись, согласился Альберт. — Думаю, это стоит того…

Итак, все было в комплекте, ничего не упустили. Организация, материальное обеспечение, морально-этические аспекты… Собрали вместе все местные сплетни оперативно-информационного характера, раздобыли фото и описания основных подозреваемых, крепко насоливших два года назад так называемому Первому Альянсу — пропавших без вести промышленника Толхаева и собаколюба Рудина.

Дали в прессе и Интернете дополнительные ориентировки по этим самым пропавшим: кто найдет — не обидим.

И тем не менее результат отсутствовал. Привыкшего к легким успехам в производственной сфере Альберта это обстоятельство повергало в состояние прострации…

— …А если твоя информашка липовая — мы тебя просто расстреляем. Нет, не шутка! Поставим к стенке и шлепнем — за слова надо отвечать, братишка, — вернувшийся с кофеваркой Альберт тигром метнулся к разговаривавшему по телефону Денису и отнял у него трубку. Лицо здоровяка лучилось обворожительной улыбкой.

— Не обращайте внимания — это тут… эмм… в общем, это — да, это шутка! — извиняющимся тоном пробормотал в трубку Альберт, показав Денису «фак». Громила отъехал на кресле к кофеварке и включил ее в сеть — неприличный жест хилого шефа он проигнорировал. За три дня убойные хлопцы успели привязаться к Альберту, как к младшему брату, и позволяли ему в обиходе многое такое, за что другого давно бы уже расчленили. — Повторите, пожалуйста, что вы только что говорили?

— Миллион он хочет, пенек засушенный, — сообщил Денис. — А гранатку в ж…?

— Да у вас там, я вижу, просто балаган какой-то! — недовольно заметил баритон в трубке. — У вас там офис или что?

— Не обращайте внимания, — устало буркнул Альберт: честно говоря, звонари-интернетчики за три дня всю плешь проели — требуя пресловутый миллион, сообщали такие глупости, что уже при поверхностном рассмотрении было ясно — дрянь информация (Альберт прилежно записывал все переговоры, и вечерком они совместно с бывшим чекистом их тщательно анализировали). — Излагайте, что там у вас?

— У нас полная информация по вашему вопросу, — скрипучим голосом сообщил абонент. — Заказчик, организатор, исполнитель. Координаты. Доказательства.

— Очень приятно, — вяло порадовался Альберт — нечто подобное он уже слышал. — Как вы себе видите наше сотрудничество?

— Ваши телефоны у меня есть, — сказал абонент. — Я вылетаю к вам в течение ближайших трех дней, подыщу — удобное место для встречи и сообщу, как буду готов. На что я могу рассчитывать? Вот у вас тут написано, что сумма возрастает на порядок при получении более подробной информации… это от фонаря или серьезно?

— Ага, вот так, значит, — несколько даже подрастерялся Альберт — это было что-то новое! Все Интернет-затейники ехать никуда не собирались, требовали переслать деньги на анонимный счет, а информацию обещали передать сразу после получения суммы запароленным файлом. — В средствах мы не стеснены. Сумма будет зависеть от степени важности и достоверности вашей информации. Мы готовы платить, но только за действительно-важные сведения.

— Миллион баксов, — отчеканил абонент. — И они ваши — вся банда. Я представлю неопровержимые доказательства — вы будете довольны. А я со своей стороны продумаю все варианты, чтобы обеспечить свое инкогнито и исключить с вашей стороны «кидняк». Так что не надо ничего придумывать — вы имеете дело с профессионалом. И вот что…

— Мобила, — Денис бесцеремонно ткнул Альберта в плечо, протягивая ему мобильный телефон. — Олег сбор объявил.

— Подождите десять секунд, — прервал абонента Альберт, беря мобильный телефон. — Да, я слушаю!

— Бери своих головорезов, дуй к общаге химкомбината, — возбужденно распорядился Олег. — У нас тут Петя Бутиков проснулся!

— А у меня тут абонент, — сообщил Альберт. — Похоже, тоже что-то интересное…

— Да хрен на твоего абонента! — убежденно воскликнул Олег. — У тебя их три десятка ежедневно! Тут Петя откопал такое, что стоит все бросить и заняться только этим. Бросай — скажи, потом перезвонишь.

— Извините, я вам перезвоню позже, — послушно продублировал Альберт. — У меня тут срочное дело…

— Не надо никуда перезванивать, — снисходительно бросил абонент. — Я сказал: в течение трех дней я буду у вас и сообщу о месте встречи. А вы можете прекратить свои поиски — готовьте деньги и считайте, что эта банда уже у вас в руках…

…»Волга» бывших сотрудников стояла на почтительном удалении от печально известной общаги химкомбината, спрятавшись за неработающим ввиду раннего времени пунктом приема стеклотары — быстрым шагом идти минут пять, не меньше. И правильно — ближе подъезжать не следовало. Общага сия заслуженно пользовалась в округе дурной славой: людишки здесь обитали грубые, неотесанные, сильно пьющие и употребляющие всякую дрянь в диапазоне от клея до героина. Вопрос о трепетном отношении к человечьей жизни здесь никогда не стоял.

— И чего вы тут? — изобразил удивление Денис, здороваясь с бывшими. — Поехали к подъезду!

— По ходу, был спарринг, — оживился обычно молчаливый Егор, заметив на лице Пети Бутикова здоровенный свежий бланш. — По ходу, был не в форме. Гы!

— Я ее раньше — запросто, в любое время, только пальцами прищелкни, — с ходу начал Петя, недовольно покосившись на грубого вояку. — А как выперли со службы, она перестала давать. Теперь, типа, ты — никто. Ну, Олег сказал же вчера — странности, нестыковки. Я вспомнил вечером — медальон! Поехал в «Снегурочку», а там — Федот. Падла. Ну, в общем…

— В общем, надо ее сейчас брать, — прервал сумбурное словоизвержение коллеги задумчивый Олег. — Утро, в общаге все спят, если быстренько подскочить — никаких проблем.

— Ничего не понял, — растерянно пробормотал Альберт. — Я такой тупой или, кроме меня, тут все в курсе?

— А чего ж — сами? — не требуя дополнительных разъяснений, издевательски подмигнул Денис. — Вас четверо — целая кодла. Да еще и с «пушками»!

— А без вас нам скучно, — ответно подмигнул Олег. — Разминайтесь — пойдем работать.

— Это запросто, — Денис повел плечами, жестом фокусника вылущил из-под мышки 9-миллиметровый семнадцатизарядный «глок», по-ковбойски крутанул его на указательном пальце и красиво изготовился в сторону общаги. — Для такой работы мы всегда размяты, командир!

— Детский сад, — буркнул Олег, неодобрительно поморщившись: насчет «стволов» был уговор — использовать только в крайнем случае, если жизни члена команды угрожает реальная опасность. Кроме того, «глок» Дениса был совершенно «левым», черт-те откуда взятым (вредный спецназовец не желал объяснять, где он добыл такую дорогую «игрушку») и походил на положенный по разрешению табельный «Макаров» примерно так же, как танк на автопоилку. — Если бы нужно было стрелять, вас бы не звали. «Стволы» светить нельзя — завтра весь город знать будет. И потом — тебе насчет твоей левой «дуры» напомнить или как?

— С памятью порядок, — бесстрашный Денис так же ловко упрятал пистолет, откуда взял, и ободряюще подмигнул шефу — благоговея перед удалой мощью «сладкой парочки», Альберт тем не менее с подачи Олега оговорил условие: «спалят» с «глоком» — оба за работу не получают ни копейки. Раз боевые братья, значит, и отвечайте друг за друга. Условие, как ни странно, было принято с первого предъявления. — Пошли, что ли?

— Поехали, — поправил Олег. — Поставим транспорт поближе — сподручнее ретироваться будет. Шеф — останешься на охране транспорта. Моторы не глушить, никуда не уезжать.

— Машины — две, я — один, — запаниковал Альберт. — Это не правильно! Кто-нибудь выскочит, прыгнет за руль — и привет!

— Ладно, Равиль, — останешься с ним, — кивнул бывшему оперу Олег. — Думаю, наши терминаторы сами разуберутся…

Подкатили к общаге, дружно распахнули дверцы, гуськом ломанулись в подъезд: «спецы» первыми, за ними — Петя, указующий перст дня, потом Вадим Кудрин. Олег, как и положено командиру, — несколько сзади, на безопасном удалении.

Зловещая тишина, едва разбавленная мерным пыхтением хорошо отлаженных двигателей, висела над общагой недолго — секунд сорок, не более. По истечении указанного времени где-то на втором этаже тяжко ухнула разрушаемая мощным ударом дверь, затем послышался отборный мат в хоровом исполнении. Недолгая возня вскоре усугубилась глухими ударами, кто-то заорал нехорошо, кто-то принялся отчаянно ругаться, двери захлопали, раздался истошный женский вопль, перекрывающий все остальные звуки.

— Шумно, — покрутив головой, констатировал невозмутимый Равиль, не пожелавший оставаться в своей машине — он зачем-то встал рядом с притаившимся на заднем сиденье первой «Волги» Альбертом и медленно поглаживал под мышкой «ствол», который предписывалось «не светить» без крайней необходимости. — Неаккуратно. Нехорошо…

— Надеюсь, это скоро кончится, — Альберт нервно сглотнул и, обезьянничая неосознанно, тоже полез под мышку. А там было пусто — «ствол» оставил в офисе, в сейфе. Главное оружие шефа — голова, так Олег сказал. — Хорошо, хоть никто не выходит из аборигенов — пришлось бы с ними тут…

Чего с ними тут пришлось бы, молодой человек так и не высказал, потому что один из «аборигенов», словно в пику недозвучавшей мысли, так и вышел. Вышел очень быстро, задом наперед, и почему-то через окно второго этажа. И, судя по всему, не по своей воле — потому что распахнуть окно не удосужился, а вынес спиной переплет и, совместно с брызнувшими во все стороны осколками битого стекла, неожиданно удачно приземлился на четыре точки в двух метрах правее подъезда.

— Один, — отметил Равиль, просовывая руку в салон и выдергивая откуда-то из-за спины Альберта милицейскую резиновую дубинку. — Хорошо пошел, мягко.

Тот, что «хорошо пошел», судя по всему, имел определенный опыт жизнедеятельности в таких вот странных ситуациях: отряхнув осколки с плеши и скоренько себя ощупав, он втянул голову в плечи и, не вставая, в хорошем темпе пополз за угол.

И очень своевременно, так как из разоренного окна тут же вышел спиной вперед еще один мужлан — маленько покрепче первого, поволосатее на порядок и потяжелее. И приземлился не так удачно — чего-то там у него нездорово хрустнуло.

— Ой-я-ааа!!! — взвыл мужлан, с трудом поднимаясь и на одной ноге прыгая к заветному углу. — Уби-и-или!!!

— Этого держи — это Федот! — возбужденно крикнул Петя Бутиков, на секунду показываясь в зияющем оконном проеме. — Держи, держи — нужен!

— Ладно, — все так же невозмутимо кивнул Равиль, с неожиданной прытью сократил расстояние между «Волгами» и травмированным мужланом и крепко ударил его резиновой дубиной по черепу. — Стоять! Сидеть! Вы арестованы за нарушение общественного порядка!

— А-а-а! — дико взвыл волосатик, падая на задницу и хватаясь за череп. — Менты позорные!!!

— По машинам, — деловито распорядился слегка запыхавшийся Олег, спустя полминуты выходя из подъезда вслед за соратниками, волокущими извивавшуюся наподобие некормленого циркового питона девицу весьма распутного вида. — Равиль, тащи Федота сюда. Давай — в багажник его!

— Ничего не понял, — растерянно пробормотал Альберт, наблюдая, как соратники упаковывают вяло упиравшегося мужлана в багажник, и болезненно морщась от раздававшегося со второго этажа хорового визга. — В чем, собственно, дело-то? Вы чего тут вообще устроили?!

— Я тебе по дороге расскажу, — торопливо буркнул Олег, захлопывая багажник и прыгая за руль первой «Волги». — А щас надо сваливать — пока не началось…

***

…Белогорск Караваеву понравился. Медлительно-ленивый, негромкий, старорежимно массивный, утопающий в пышном пурпуре неторопливо разгоняющейся провинциальной осени — гуляй себе с утра до вечера, дыши чистым воздухом и отдыхай от забот вечно поспешающей куда-то суетливой столицы.

Однако отдыхать Александр Николаевич не собирался — он приехал сюда по делам. И вообще, между нами, в Белогорске ему больше всего понравился лично он сам.

Такой ловкий, мудрый, весь из себя прозорливый и дальновидный — ну просто Остап, да и только. Прилетел не московским рейсом, а орловским — пришлось слегка попутешествовать, дабы ввести потенциального противника в заблуждение. Потолкался немного в аэропорту, специально не уехал сразу, посмотрел, как встречают московский рейс. И обнаружил в толпе несколько подозрительных личностей с лисьими взглядами, что сканировали каждого, спускающегося по трапу (московский вырулил на первую дорожку, пассажиры добирались до здания пешком). Нет, личности, разумеется, могли быть кем угодно: жаждущими клиента таксистами, «кидалами», «ломщиками», специализирующимися на «подкидном прессе», сутенерами и так далее. Но Караваев почему-то решил, что это именно они, злодеи — охотники за информацией.

— Вот оно! — тихо порадовался Александр Николаевич, неспешно направляясь к таксисту, с которым договорился сразу по прибытию орловского. — Извиняйте ребятки, придется вам как-нибудь без меня!

«Европу» — лучший представительский отель Белогорска. Караваев намеренно проигнорировал, а попросил везти его в «Паром» — ведомственную гостиницу речного флота, располагавшуюся на настоящем пароме, что покачивался себе где-то на окраине города, в излучине Белой. Про «Паром» он услышал от нетрезвого речника в форменной робе, что летел вместе с ним из Орла справа по борту. Этот речник рассказывал, что туда, помимо ведомственных, пускают за хорошие деньги чистую публику, а «хачиков» нет совсем, потому как заведующий их на дух не переносит — они якобы у него в позапрошлом году «Волгу» угнали прямо от дома.

В «Пароме» оказалось вполне сносно. Вернее — на «Пароме»: гостиница действительно величаво покачивалась на волнах, у тихого уютного уголка прибрежного парка, на берег вели узкие сходни, на верхней палубе размещался вполне приличный ресторан — часть под навесом, часть в кают-компании, а прямо с кормы можно было арендовать весельную лодку или дюралевую моторку — на предмет покатать по реке и поглазеть на тутошние виды. «Хачиков» здесь, как и обещали, не было, а когда Караваев побеспокоился насчет пьяного хулиганства, консьерж со всей ответственностью заявил, что на этот счет можно не волноваться: таких, которые буйные, просто выбрасывают в воду и обратно не вылавливают, пока не протрезвеют. Все это знают, потому ведут себя тихо.

— Ну и славненько, — тихо порадовался Александр Николаевич, обозревая свой небольшой уютный номерок со спасательным кругом на вогнутой деревянной стене и двумя иллюминаторами, выходящими на парк. — Пообедаем и займемся делами…

Вкусив яств речной кухни, Александр Николаевич переоделся в спортивный костюм и отправился изучать окрестности, неспешно обдумывая детали предстоящей встречи с охотниками за информацией и сдержанно поздравляя себя с нехилым аналитическим даром. Спасибо природе-матери, постаралась — отчасти компенсировала заботы и неурядицы, повадившиеся в последнее время прыгать из засады на широкую тропу его жизни!

Правильно утверждают психологи: если тебе чего-то не вспоминается или какой-то на первый взгляд перспективный проблеск никак не желает с ходу оформляться в блестящую идею, не мучь себя, отложи мимолетную мыслишку на полочку и дай команду подсознанию — работай! Подсознание самостоятельно разберется со всем хламом, что бесполезными кучами копится годами в твоих закромах и в один прекрасный момент даст тебе готовый ответ, уложив всю эту дрянь в пригодную к употреблению ассоциативную цепочку. Правда, такое «производство» функционирует отнюдь не в каждом черепе…

Это нормально, что он сразу не отреагировал на данное в Интернете объявление белогорских правдоискателей. Утро после кошмарного происшествия в бане, тяжкие заботы, перспектива возможной расправы, ожидаемая со стороны такого опасного и непредсказуемого старого друга, — согласитесь, тут не до эвристических всплесков! Но что характерно: вся цепочка полноценно выстроилась сразу же после жестоких побоев, полученных в номере отвязной подружки Марта. Так что грубый мужлан, подосланный старым другом, хоть и вел себя неподобающим образом, однако же нехотя сослужил добрую службу, заставив аналитическое устройство Александра Николаевича работать в нужном направлении. Трах по черепу! — и сразу все вдруг вспомнилось и встало на свои места — хотя ситуация в тот момент к размышлениям отнюдь не располагала. И зазвенела цепочка, заблестела тускловатым золотым литьем, обещая долгожданную удачу. Вот вам звенья для ознакомления — в порядке хронологии и все подряд так или иначе связанные с пресловутым Белогорском, откуда запузырили по сети пресловутое объявление:

— Как-то раз, отдыхая в ресторане у Караваева совместно со своей убойной подружкой. Март в присутствии Саши ненароком обмолвился по какому-то поводу: «…а у них в Белогорске, блин, все такие вредные……. И пусть это было мимолетно, ненавязчиво — но это было! Как говорится, из песни слова не выкинешь…

— В 98-м году, до дефолта еще, к Марту приезжал старый друг, который в Афганистане спас ему жизнь. Для друга Март закатил гульбище неописуемое и в рабочем порядке привлек к данному мероприятию Караваева — гуляли у него в ресторане. Столь давние события Александр Николаевич помнил слабенько, но три момента после побоев злобного мужлана всплыли достаточно отчетливо: друга зовут Гриша, он из Белогорска, а в Афгане работал хирургом на эвакопункте…

— Через малое время после приезда того замечательного Гриши в Белогорске хлопнули целую кучу каких-то людишек — резонанс был на всю страну…

— Еще через какое-то время в кабачке на Ленгорах взорвали Чернова — ближайшего соратника и компаньона Марта. А когда Александр Николаевич с некоторым опозданием спохватился и позвонил старому другу выразить соболезнование, выяснилось, что друг укатил куда-то в командировку и будет не раньше чем через неделю. За ту неделю в пресловутом Белогорске опять хлопнули кучку людишек, в числе коих на этот раз оказался тот самый банкир Пручаев — опять был резонанс федерального масштаба…

— Несколько позже Март наведался в «У Жоры» с лоховатым рыжим Рексом, совместно с Александром Николаевичем тяжко-гуляли в отдельном кабинете, и, будучи серьезно пьяным, старый друг поведал сквозь слезы: мы ее потеряли! Ту самую убойную подружку со странным именем — Ли. Но тела нет — и пока не найду, буду сомневаться, что она окончательно покинула нас… И такая неподдельная скорбь была в нетрезвом взоре Марта — Александр Николаевич даже невольно содрогнулся от сочувствия…

К концу вторых суток пребывания в Белогорске Караваев всесторонне изучил окрестности, подсобрал, насколько возможно, информацию об охотниках за секретами и в деталях продумал план предстоящей встречи, взяв за основу тот факт, что его потенциальные контрагенты могут оказаться негодяями, садистами и вообще отморозками. То есть информацию получат, а денег не дадут. Или еще хуже — запрут в подвал, будут пытать, а потом пристрелят, как шелудивого пса. Однако, ощущая себя в полной мере Великим Комбинатором, Александр Николаевич лиходеев не боялся, не без оснований надеялся всех их провести и был уверен, что уж на этот раз он обязательно вырвет у судьбы положенный ему приз, выдача которого до сего момента ввиду различных недоразумений откладывалась на неопределенное время.

Сомнения морально-этического плана отсутствовали. Март, конечно, старый друг, в свое время он помог Саше, но… За каким чертом, спрашивается, он два раза подряд встал у него на пути?! Иначе как форменным издевательством такое поведение назвать было нельзя, и Караваев считал себя вправе наказать зарвавшегося интригана любым удобным для себя способом.

Имелось, правда, одно небольшое сомненьице… Это касалось той самой убойной подружки Марта, которую вроде бы «потеряли» два года назад. Счастливо обнаруженная Караваевым в подмосковном доме отдыха дамочка вела себя более чем странно. Во-первых, она действительно не узнала старого знакомца Сашу! Такое нарочно не сыграешь — Караваев в подобных вещах разбирался достаточно хорошо. И манеры, манеры… куда делась лощеная светская львица, привыкшая повелевать мужиками и палить с обеих рук куда ни попадя? Создавалось такое впечатление, что красавицу пару лет держали в подвале и не давали общаться с людьми!

Впрочем, данная несуразица не путала его карт, и Александр Николаевич, слегка посомневавшись, выкинул ее из головы. Имелись заботы поважнее — нужно было тщательно подготовиться к завтрашней встрече…

***

…С плохо выпавшим из окна мужланом поступили некорректно. В институте, в числе прочих дисциплин, Альберт слушал курс ОБЖ, в соответствии с которым человеку, выпавшему из окна и вообще получившему какую-либо травму, необходимо было экстренно оказать помощь — если рядышком не было врача.

Сейчас врача тоже не было, но вместо того, чтобы оказать пострадавшему первую помощь, его при первой же возможности — едва общага скрылась из поля зрения — нелицеприятно вытрусили из багажника и предоставили в распоряжение Пети Бутикова, который принялся бить травмированного ногами, непечатно при этом выражаясь.

— Зачем так? — удивился Альберт. — Он что-то знает и не хочет говорить? Это что — Петя его таким образом допрашивает?

— Нет, Петя его таким образом воспитывает, — вальяжно закуривая, пояснил Олег. — Это местный сутенер — Федот. Он ни хрена не знает, а говорить, наоборот, пока что хочет. Да ты сам послушай.

— Не жить тебе, ментяра поганый!!! — хрипло рычал пинаемый ногами сутенер. — Замочу, падла! Ты в моем районе больше не появляйся! Ты покойник, падла!!!

— Нам надо ехать, — сообщил сосредоточенно сопевшему Пете Олег, покосившись на вторую «Волгу», где на заднем сиденье извивалась зафиксированная крепкими плечами спецназовцев пленница, изрыгавшая страшные проклятия самого гнусного свойства, отчетливо слышимые на улице даже через задраенные стекла. — Ты давай сломай ему по-быстрому вторую ногу — и покатили.

— Нога — что! — Петя прекратил пинать Федота и вытащил из кармана маленький перочинный ножик. — Нога срастется — через месяц опять прыгать будет, гад! Я ему лучше яички попротыкаю к е… матери. Тогда на всю жизнь — инвалид.

— И то дело, — одобрительно кивнул Олег. — Сказать терминаторам, чтобы подержали?

— Кочумай, Петро! — просипел Федот, шустро сворачиваясь калачиком и зажимая ширинку обеими руками. — Ты чо — совсем изверг? Ты ж православный, Петро, — побойся бога!!! Я те отвечаю — никто тебя тут пальцем не тронет! Никаких делов — ходи без оглядки!

— Обзовись, — деловито потребовал Петя, вычертив лезвием ножика замысловатый пируэт в воздухе. — Побожись.

— Век воли не видать! — истово вскричал сутенер. — Если спи…дел — буду сука и пидорас!

— Значит, осознал? — уточнил Петя. — Понял, что меня не совсем выперли из органов? Точнее, выперли — но не туда?

— Осознал, осознал, — с готовностью кивнул Федот. — Ой как осознал! Не прав был, погорячился…

— Ладно, живи, — разрешил Петя, пряча ножик в карман и поспешая к машине.

— А за подружку свою не беспокойся, голубчик, — счел нужным снизойти до сутенера Олег. — Мы ее допросим по одному делу и отправим обратно. К вашему кублу это дело — никаким боком…

Пока ехали до заброшенных дач, Олег быстро и доходчиво разъяснил Альберту все непонятки — шеф, капризничая, настойчиво требовал, чтобы его ввели в курс, не желал просто так сидеть сторонним наблюдателем и глазами хлопать.

Дело в том, что вчера Олег, недовольный безрезультативной оперативной деятельностью «бывших», уточнил задачу. Три дня «бывшие» любыми доступными способами «трясли» «низы» на предмет добычи информации по печальным событиям двухлетней давности — а теперь им предлагалось, не прекращая прежней деятельности, помимо всего прочего, еще и напрячь мозги. То есть вспомнить и проанализировать все странности, нестыковки и отклонения, с которыми так или иначе сотрудникам пришлось сталкиваться в своей работе именно в тот период двухлетней давности, плюс-минус два месяца (а в тот период все они еще работали в органах).

Чем бывший чекист руководствовался, отдавая такое распоряжение, и каким образом собирался систематизировать все, вместе взятые, странности по степени принадлежности к конкретным событиям, никто интересоваться не стал — а просто пошли и задумались, как велели.

И тут же получился результат: снизошло чудесное озарение на Петю Бутикова — бывшего старшего участкового Северо-Западного района, которого нехорошие люди выгнали из органов за злоупотребление служебным положением.

Дурно воспитанная особь, что гнусно ругается во второй «Волге», — Лилька Котлярова. Это она сейчас слегка не в духе, кривляется и рожи корчит: а ежели ее успокоить, причесать как следует, слегка по-мужски обаять да поставить во весь рост, сразу станет ясно, что это хорошенькая блондинка лет двадцати пяти, с длинными ногами, шалыми глазами и чувственными губами — этакая розочка на химической помойке, по недоразумению затесавшаяся в дрянную общагу. Мать — алкоголичка, работница химкомбината, биологический папа не установлен. Ютится, как и мать, в общаге означенного комбината, на котором числится рабочим одного из цехов. На самом деле в цеху ни разу не была, зато систематически обслуживает в сауне разнообразные комиссии и начальствующий состав, а на досуге слегка подпутанивает в небольшом кабачке «Снегурочка», что в пятнадцати минутах езды отсюда.

Петя, будучи участковым и отъявленным холостяком, эту Лильку частенько имел — бесплатно, на правах начальства (химкомбинат, как и все предприятия промышленной зоны Белогорска, располагается в Северо-Западном районе). И случались у них порой совместные возбухания по окончанию процесса. Знаете, этакое лирическое наследие классиков Голливуда — мент и проститутка: попрыгали на пружинном матраце, порезвились, а опосля сели за стол и под доверительную беседу раздавили пузырек.

Так вот, аккурат через месяц после того разгула киллеризма двухлетней давности Петя в очередной раз отловил Лильку в «Снегурочке» и повез к себе чреслами потрещать. А после, за пузырьком, химкомбинатовская дива поведала участковому весьма занимательную историю. История была похожа на детектив и изобиловала деталями, но Петя отнесся к ней весьма легкомысленно, хотя в подтверждение своих слов Лилька предъявила некое вещественное доказательство. Дело в том, что порочная дева всегда была склонна, мягко говоря, к преувеличениям, и Петя об этом прекрасно знал. А посему данный рассказ в оперативную сводку не попал — хотя, между нами, он был бы там весьма уместен.

А сейчас, по прошествии двух лет, бывший участковый крепко хлопнул себя по лбу и вскричал:

— Э… — нет, не «Эврика!» — в среде, где Петя вращается, такое кричать не принято. — Эх ты, е… твою мать!!! — вот так вскричал Петя.

Озарение снизошло вечерком — уже после подведения итогов и разъезда по домам. Не посчитав нужным тревожить соратников, Петя решил прежде разобраться во всем сам и подался в «Снегурочку». Хотел по старой памяти сграбастать Лильку, отвезти к себе на хаус и там во всех позициях допросить с пристрастием. А надо вам сказать, что после выдворения из органов товарищ Бутиков с химической звездой не общался — как-то все недосуг было — и потому элементарно попал впросак. То есть, явившись в «Снегурочку», попытался этак по-хозяйски увести Лильку, а та вдруг уперлась — не пойду с тобой, и все тут! Ты теперь никто, малыш, — так что отвали по-быстрому, пока неприятность не получилась. Петя, разумеется, такого поворота событий не ожидал и впал в совсем не приличествующие случаю должностные амбиции — уволили-то его недавно, модель поведения откорректировать не успел. И был через эти самые амбиции товарищ Бутиков оттаскан за разные места и с превеликим усердием многократно оскорблен физически — Лилькин хахаль расстарался, снегуро-химический сутенер Федот со товарищи.

— А еще появишься, ментяра поганый, бывший в употреблении, — ваще завалим! — вот так сказал Федот и гнусно ухмыльнулся при этом.

Вот и вся история. Обиженный таким обращением, Петя явился наутро к Олегу и доложил: так и так — надо брать. Ну и вот…

— А где же история? — заинтересовался Альберт. — Что эта девушка рассказывала Пете?

— А вот сейчас сам все и услышишь, — Олег кивнул на приближающийся дачный поселок — заброшенный район, служащий обителью для крыс и бомжей. — Из первых уст. Сейчас расположимся — и начнем…

Выбрав дачку поугрюмее, Олег велел спецназовцам извлечь пленницу и с ходу сделал ей заманчивое предложение:

— Если будешь добровольно сотрудничать со следствием, мы тебя через полчаса отпустим. Если нет — будем пытать.

— Пошел в жопу, сука страшная! — сердито ответствовала пленница. — Федот вас всех завалит, ублюдки стремные!

— Усугубляете, гражданочка! — официально предупредил Олег. — Вас военную тайну выдавать не просят. Ни вам, ни вашим корешам эта информация повредить не может. Добровольное сотрудничество со следствием…

— Я тебя на фую видала, фраер толстожопый! — вскричала пленница и, воспользовавшись отсутствием должного контроля со стороны конвоиров, ловко пнула бывшего чекиста по лодыжке. Хорошо, в шлепанцах была, а не в остроносых туфельках — не очень больно получилось. — Вол-чара позорный!

— Зря ты так, лахудра, — Олег кивнул спецназовцам:

— Тащите в дачу. Обрабатывайте до тех пор, пока не проявит склонность к сотрудничеству.

— Чего тащить — мы прям тут, — Денис хозяйственно принялся закатывать рукава спортивного блейзера. — Тут вокруг — ни души…

— А нашему впечатлительному шефу не обязательно видеть это безобразие, — поправил спецназовца Олег. — Так что — тащите. Мы в машине посидим, как будет готова, позовете. Только смотрите там — не переусердствуйте…

Наши терминаторы — мясники, — пояснил Олег, проводив взглядом волокущих упирающуюся Лильку спецназовцев и задраив стекло со своей стороны. — И не потому, что садисты, — просто специфика такая. Так что зрелище будет не из приятных. Или есть желание полюбоваться?

— А чекисты — не садисты? — невинным тоном поинтересовался Альберт. — Мне Жуковский говорил, что самый лучший спец по допросам будет как раз из бывших гэбистов. А бывший гэбист у нас — кто?

— Не надо путать божий дар с яичницей, — Олег погрозил шефу пальчиком и гордо расправил плечи — приятно быть лучшим спецом хоть в чем-то. — Чем отличается допрос пленного от допроса подозреваемого?

— Подозреваемого пытают в подвале с использованием различных электроприборов, — компетентно сообщил Альберт. — А пленного — в окопе, штык-ножом и шомполом. Потому что в окопе розетки нету. Вот и все различие. И там, и там — допрос, суть одна и та же.

— Какие глубокие познания! — Олег удивленно вскинул бровь и тихонько похлопал в ладоши. — Это в институте так учат?

— Это логическое заключение на основе прочитанной литературы, — скромно потупившись, признался Альберт. — А что — неверно?

— В техническом плане, может быть, и верно, — секунду подумав, сказал Олег. — Но суть извращена до самого основания.

— А в чем суть? — заинтересовался Альберт.

— Суть в самой разнице определений, — Олег потащил из пачки сигарету и сел поудобнее — поучать приготовился. — Там — пленный, здесь — подозреваемый. Ты прокрался во вражий стан, всех, кто под руку подвернулся, перерезал, а одного, случайно оставшегося в живых, стал допрашивать.

— Шомполом и штык-ножом, — вставил Альберт.

— Да хоть пехотной лопаткой[27], раскаленной на костре! — весело пыхнул дымком Олег. — Суть не в этом. Этот пленный — он по определению виновен. Он — враг. Доказывать это не нужно — он взят с оружием в руках, в бою и отпираться даже и не подумает. Как правило, перечень информации, которую тебе нужно от него получить, очень невелик: принадлежность и задача подразделения, вооружение, количество бойцов и единиц техники, маршруты и график движения, расположение постов — и небольшие варианты в зависимости от специфики задач. И то же самое — если боец осведомленный попался — по соседям. Ну и, наконец, техника допроса: она проста, как дважды два. Тебе нужно в кратчайший срок сломать пленного, выбить из него остатки боевого духа и доставить ему невыносимые страдания: чтобы вся его башка была занята только одним — как от этих страданий избавиться. То есть чтобы пленный отвечал на твои вопросы не задумываясь, проскакивая фазу осмысления ответа. И тебе, в общем-то, особых усилий прилагать для этого не нужно. Ты для этого пленного самый страшный человек — ты только что завалил всех его соратников и держишь его судьбу в своих руках. В средствах воздействия ты не стеснен — можешь его хоть на кусочки кромсать, война все спишет. Улавливаешь?

— Так они ее что… ага? — Альберт, округлив глаза, кивнул в сторону угрюмой дачи, откуда доносилась какая-то нездоровая возня и сдавленное мычание.

— Ничего они ее не «ага», — небрежно скривился Олег. — Можешь успокоиться — пытать ее никто не будет. Не тот объект. Застращают, отшлепают, руки повыкручивают, приведут в состояние панического ужаса… А ты лучше представь себе — в противовес вышесказанному, что ты следователь и у тебя подозреваемый.

— В подвале, — устойчиво зациклился Альберт. — Где много розеток. И — электроприборы. Милое дело!

— Это детали, — отмахнулся Олег. — Это не так важно. Подозреваемый, он — гражданин. Такой же, как и ты. Он не враг. Он просто подозреваемый. Вину его еще доказать нужно. Перечень вопросов, которые тебе придется ему задать, может занять не один десяток страниц — тебе нужно уловить тончайшие нюансы всех его ответов, неоднократно вернуться к «контрольным» вопросам, чтобы решить для себя: тот это тип, которого ты ищешь, или так — с улицы зашел. Нет, если у тебя нет желания возиться, пожалуйста — ты можешь побить его ногами, а потом пытать этими самыми электроприборами, что тебе так нравятся. Но если вдруг окажется, что это не тот человек, который тебе нужен, он, чтобы избавиться от страданий, такого наговорит — впору новое дело открывать…

— А как-то странно они ее допрашивают, — пробормотал Альберт, выставив ухо в приспущенное окно и с нездоровым любопытством прислушиваясь к возне внутри дачи. — Это так и должно быть или как?

— Или как, — буркнул Олег, приоткрыв дверь со своей стороны и прислушавшись. — А ну-ка, пошли…

Да, дорогие мои — это было и в самом деле «или как». Даже с первого взгляда было ясно, что подготовка к допросу явно выходит за нормативные рамки. Петя Бутиков с грустью во взоре сидел на корточках в углу, шустрый Денис, который всегда первый, уже лениво наблюдал за процессом, а Егор, спустив штаны до пола, с похвальной быстротой двигал тазом и тихо рычал. При этом он, разумеется, вторгался в сферу Лилькиных интересов, но ее это, похоже, совсем не повергало в состояние панического ужаса: вцепившись в подоконник, барышня ритмично подергивалась в такт поступательным движениям сзади и, грациозно виляя оттопыренной попкой, ласково гнусавила:

— Ну давай, зверек, давай! Пощекочи мне легкие!

— Эт-то что за бардак?! — начальственно крикнул Олег, вступая под сень разоренного строения. — Я чем сказал заниматься?!

— Приводят в состояние панического ужаса, — возбужденно раздувая ноздри, съерничал Альберт, из-за Олегова плеча заглядывая вовнутрь. — Склоняют к добровольному сотрудничеству со следствием!

— Склоняем, — кивнул Денис, блаженно прижмурив-шись. — Мы ей показали, где раки зимуют. Только сказала, что Пете не даст. Не нравится он ей.

— Ox!!! Ox!!! Ox!!! — по-спартански сдержанно заблажил Егор, застывая в конечной точке и судорожно вздрагивая мускулистой задницей. — Оу-х-хх!!! Во… Лейтенант Васильев упражнение закончил.

— Нормально, — резюмировал Олег. — Ну и как — склонили?

— С каждого по пятьдесят баксов — и договоримся, — ловко натянув трусики и запахнув халат, сообщила Лилька. — Зачем вообще в эту розваль тащили? Не могли в общаге сказать, чего надо? Или вы маньяки?

— Нам не это надо, — покачал головой Олег. — Пятьдесят — это чересчур, милашка. У нас центровые шкуры столько не просят!

— А вы побродите по промзоне, может, дешевле найдете, — надерзила Лилька. — А чего вообще-то надо?

— Историю надо, — Альберт выступил из-за плеча Олега и, проявляя самостоятельность, пошуршал пятидесятидолларовой бумажкой. — Ту, что Пете вы рассказывали — два года назад.

— Еще деньги на нее тратить! — скривился Петя. — Она у меня сейчас все и так расскажет.

— Бей, пытай, ментяра пакостный, — все равно навру, — вцепившись взглядом в купюру, бесстрашно пообещала Лилька. — А за баксы все расскажу без утайки, всю правду-матку!

— Держите, — Альберт протянул дамочке купюру. — Сегодня у вас счастливый день — благодаря Провидению, вы избежали ужасных страданий.

— Да какие тут страдания! — небрежно бросила Лилька, пряча купюру в трусики — лифчика на ней не было, а в халате карманы отсутствовали. — Знаем мы эти страдания — с малолетства с этими ментами кружимся. Писюнами потыкают в разные места, похрюкают, а потом стращают статьями разными — чтобы, значит, деньги не платить.

— Хорош болтать — факты излагай, — недовольно буркнул Олег, доставая из кармана диктофон — обиделся, видимо, что не понадобилось его искусство великого допросчика. — Только повнятнее — я тебя пишу…

Лилькина история и впрямь походила на детектив: Петя скептически морщился и часто встревал, остерегая порочную деву от преувеличений, Олег щелкал «паузой», жестами давая понять соратнику, чтобы не вмешивался, а Альберт слушал, открыв рот, и подбадривал:

— Дальше, дальше — не отвлекайтесь!

Те, кто читал первые две книги про похождения Пса, эту историю наверняка помнят, а для остальных мы на ней вкратце остановимся.

Два года назад нехорошие люди отловили химическую секс-звезду и посадили в душный подвал: хотели продать ее в рабство. Только слегка просчитались: они помимо Лильки и еще нескольких фей примерно такого же стиля посадили в этот подвал дамочку, к которой им подходить не следовало даже на пушечный выстрел. Психологическую близорукость проявили, не сумели правильно определить категорию очередной жертвы. Дамочка походя всех там перестреляла, фей выпустила, а Лильку забрала с собой — сказала, что ей возвращаться в общагу нельзя, потому что неотстреленные непременно будут за ней охотиться.

Повезла дамочка Лильку в усадьбу № 54 по улице Вавилова, что в пригородном поселке Южный, в котором проживают в основном одни пенсионеры и среднего достатка дачники. Там она снимала квартиру у старенькой подслеповатой бабушенции, представляясь ей подполковником КГБ Диной Турбиновой. В усадьбе дамочке стало плохо — она до этого где-то башкой крепко стукнулась, — и Лилька, по доброте душевной, трое суток ухаживала за своей убойной спасительницей.

На Вавилова Лильке понравилось: тихо, спокойно, два видюшника, телевизор, никто никуда не тащит, жратвы вволю — на деньги дамочка не скупилась. Химическая дева с утра до вечера валялась на диване, уплетала мороженое и смотрела видеофильмы. Познакомились — дамочка сказала, что друзья зовут ее Ли. А когда Лилька спросила, кем Ли по роду деятельности является, та не задумываясь ответила:

— Киллер я. Мочу всех подряд… за большие бабки, естественно…

— А на спине у нее висел здоровенный плакат «Киллерские услуги. Убью за недорого…», — не выдержав, съязвил Петя Бутиков. — И после этого она тебя живую отпустила? Лиляша, родная, я ж тебя просил — не завирайся!

— Дальше, дальше — не отвлекайтесь! — нетерпеливо замахал руками на бывшего участкового Альберт. — Продолжайте…

Лилька продолжала: да, тогда она тоже слегка стушевалась, но виду не подала и этак простецки поинтересовалась:

— Меня, значит, тоже потом замочишь? Я свидетель, да?

— Ты, конечно, свидетель, — согласилась Ли и тут же поспешила успокоить деву:

— Но мочить тебя нет смысла. Я поработаю в вашем городе и смоюсь отсюда. Ну, через недельку, допустим. И по ходу дела с этими разберусь — которые нас в подвал пристроили. А если боишься — можешь уходить, я же тебя не привязываю. Но лучше тебе все же немного посидеть у меня — пока все не уляжется…

— А еще она подарила ей медальон работы Фаберже, — опять не выдержал Петя. — Именной. С брюликами. За пять штук баксов! А Лиляша — радость наша тот медальон потом толкнула… За сколько толкнула?

— Подарила, — гордо приосанилась Лилька. — Цепочка, сердечко — из платины. Ну и брюлики — натурально! Специально для меня заказывала — там надпись сзади была: «Л. от М. — расти большая!» А толкнула за двести баксов — деньги нужны были… А что толкнула — так ведь она меня спалить хотела, гадина! После этого — какая любовь?

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Олег, щелкнув «паузой». — Еще раз и повнятнее.

Да, закончилась та идиллия нехорошо. Дамочка целыми днями пропадала черт-те где, а по местному каналу в это время сообщали, что кто-то «мочит» людишек направо и налево. Лилька дамочке оказывала услуги разные и даже две гранаты притаранила — у рыбака выменяла на раз в положении «а-ля краб». Под конец дамочка ширнула Лильку каким-то хитрым снотворным и умелась восвояси. А когда Лилька очнулась, то обнаружила, что посреди комнаты торчит двадцатилитровая канистра, наполненная бензином, и повсюду валяется пакля. Недолго думая, химическая дева быстренько удрала из нехорошей усадьбы и на пару недель укатила в деревню к тетке — отсидеться…

— Занятная история, — задумчиво протянул Олег. — Занятная… Хотя местами ну очень не правдоподобная. Ну да ладно — это мы разберемся… А теперь — словесный портрет.

— А вот — на меня смотри, — приосанилась Лилька. — Она на меня очень похожа. Бабуська та, с Вавилова, нас запросто путала. Только она чуток постарше. И того… она как будто из благородных. Ужимки, там, повадки — в общем, фифочка еще та.

— Ну, спасибо, — похвалил Олег. — Поехали — мы тебя подвезем до «Стеклотары». Ближе небезопасно — Федот еще не отошел, может общагу поднять. И вот что: если мы ее фото найдем, потом Петя к тебе подъедет, покажет. Ты уж с ним поласковее — я тебя очень прошу…

В течение последующих двух суток Олег по своим каналам каким-то образом проверял сказку, рассказанную порочной девой, а бывшие опера через старые связи подсели на милицейскую базу данных на предмет поиска «личности», похожей на Лильку.

Результат не заставил себя ждать: в архиве обнаружили пятилетней давности ориентировку по всероссийскому розыску некоей Алины Страубергис, пропавшей без вести без какого-либо криминала (просто ушла из дома и не вернулась). И не то чтобы она была как две капли воды похожа на Лильку — просто типаж тот же: стройная, златовласая, зеленоглазая, личико чуть скуластенькое. Очень симпатичная, хотя в глазах, даже на милицейском фото, явственно проглядывает какая-то нездоровая чертовщинка.

Свозили фото Лильке — опознала мгновенно. Точно, она — никаких сомнений. Прокатились на Вавилова: бабулька тоже опознала, за пятьдесят рублей всего, хотя полагаться на ее опознание особо не стоило — подслеповатая все же. Съездили по адресу матери пропавшей без вести, указанному в ориентировке: мать оказалась несколько не в себе, наорала на дознавателей самодеятельных и чуть не кобелями затравить хотела. Спросили соседей, те сказали — точно, пропала, черт знает когда. Вот вам и результат…

— Это тупик, — уныло констатировал Олег. — Мы имеем сказку Лилькину, что будто бы она неделю жила с терминаторшей под одной крышей, ориентировку… и все. Еще вопрос — та ли вообще эта терминаторша? Зря только пятьдесят баксов потратили…

А вечерком того же дня, часиков в восемь, позвонил давешний Интернет-затейник и, грубо говоря, забил на завтрашний полдень «стрелку». Смотрели АОН — таксофон на левом берегу, опытный затейник оказался. Стращал, что выдаст такую информашку — все ахнут и выпадут в осадок. И не просто словесами побросается, а все подряд железно аргументирует. Выставил кучу условий, часть из которых Олег пытался переспорить — не вышло, затейник оказался не только опытным, но и упертым до чрезвычайности. Пришлось согласиться на все. В завершение затейник сказал — готовьте миллион, иначе не согласен…

— Так… А поехали-ка к Войтову, — решительно молвил Олег. — Надо крепко посовещаться…

Несмотря на то что договорились встретиться ровно в полдень, Караваев торчал на набережной с половины десятого. И вовсе не потому, что делать нечего, а дабы ситуацию контролировать и предотвратить какие-либо пакости со стороны контрагентов.

Впрочем, торчание сие Александру Николаевичу было не в тягость. Погода чудесная: тепло, по синему небу ползут ленивые облачка, солнышко ласково пощипывает за уши, тихие воды Белой вяло балуются с пригоршнями золотой листвы, скручивая из них затейливые поминальные венки уходящему лету. Так бы и сидел целую вечность, любуясь местными красотами и отдаляя по своей воле решающую минуту, когда потребуется собраться в комок, ощетиниться и показать, на что ты способен…

Александр Николаевич недаром мотался двое суток по окрестностям: местечко для встречи он выбрал как нельзя более удачное. Участок недавно отремонтированной набережной между причалом речного вокзала и павильоном игровых автоматов просматривался насквозь — спрятать засаду здесь было негде, и с обеих сторон был заблокирован грудами строительного мусора. То есть подскочить на машине прямо к скамейке, на которой восседал хранитель информации, скрутить его и бросить в багажник, возможным не представлялось. Даже при самом скверном варианте придется волочь метров сто, а то и поболее — в зависимости от того, в какую сторону потащат — к причалу или павильону. Вдоль набережной пролегает оживленная городская трасса, на обочине которой — с противоположной стороны от реки — располагается целый ряд круглосуточных ларьков — народу там куча, достаточно громко заорать, чтобы привлечь к себе внимание. С другой стороны, на самой набережной до вечера людей немного — немногочисленные праздные парочки удравших с лекций студентов да прогулочные пенсионеры с собачками. Если не орать да не драться, а тихо беседовать и скромно смотреть в полуоткрытый чемоданчик — вполне можно работать. Но самое главное, чем набережная привлекла Александра Николаевича, — это возможность осюрпризить контрагентов домашней заготовкой, на которую они вряд ли рассчитывали. В общем — понравилось нашему комбинатору тут. Аура здесь была какая-то такая… располагающая, что ли.

Эх, и удивился бы господин Караваев, скажи ему кто, что в этом самом месте, безотчетно ему приглянувшемся, два года назад его друга-недруга Марта «обули» на такую же сумму[28], которую сейчас надеялся получить он сам! Обули классически, переиграв прожженного авантюриста по всем пунктам. И что самое обидное — не какой-нибудь искушенный мастер интриг это был, суперразводной кидала, а самый что ни на есть заштатный архивариус, червь книжный, строящий свое базовое мировоззрение исключительно на основе проглоченной им в пыльном хранилище бездны пожелтевших страниц.

Да, если бы Александр Николаевич об этом узнал, он бы прыгал по причалу, как кенгуру, и бил себя ногой в грудь, взахлеб хваля свою прозорливость, тонкость расчета, чутье свое феноменальное и так далее. И наверняка расслабился бы и утратил бдительность. Так что, оно и к лучшему, что не знал — теперь он просто сидел себе на лавочке, листал толстый журнал, мимолетно через плечо любовался видами и сосредоточенно анализировал детали предстоящей встречи, в красках представляя себе, как все это будет выглядеть…

Контрагенты явились ровно в полдень. Две «Волги» заехали на набережную с разных сторон и встали — одна у причала, вторая неподалеку от павильона игровых автоматов. В клещи взяли — бежать теперь некуда. Из машин вышли люди, встали рядышком, поедая взглядами одиноко торчавшего на лавочке клиента. Постояли, посмотрели, затем двое отделились от группы, образовавшейся у причала, и неспешно направились к Караваеву.

— Спокойно, спокойно — все идет, как надо, — пробормотал Александр Николаевич, с неудовольствием отмечая, что ладони его мгновенно вспотели, а сердечко забилось, как мотопомпа. А между тем все идет по плану: контрагенты условия блюдут. До означенного срока по набережной никто не шлялся (Караваев оговорил: замечу — сразу ухожу, останетесь, с чем были!); машины поставили на указанном расстоянии, идут двое, медленно, «дипломат» тащат, комплекции оба вполне договорной — если приспичит, задавит их в считанные секунды.

Пока двое приближались, Александр Николаевич «прокачал» обоих на скорую руку. Один — небольшого росточка, за тридцать, комплекции хоть и средненькой, но достаточно крепкий, на вид бывалый, держится уверенно. И «дипломат» — у него.

— Это «основной», — решил Караваев. — Надо держать с ним ухо востро — как бы пакостить не наладился…

Второй — совсем еще юноша, высокий, в очках, тоненький, как пожарный шланг, движения несколько заторможенные, как у любого офисного мальчугана, привыкшего большую часть времени проводить в кресле у компьютера.

— А это скорее всего — сын, — определился Александр Николаевич. — Такого тютю привлекать к столь ответственной операции совсем даже нецелесообразно. Да, скорее всего сынок…

Двое подошли метров на десять, встали, повернулись во все стороны, откидывая полы пиджаков — показали, что без оружия.

— Ну и славно, — сказал Александр Николаевич, вставая с лавки и направляясь к парапету набережной. — Давайте — за мной!

И — прыг, через парапет! По пологому каменному скату береговой «рубашки» — к водичке. А там моторка дюралевая — напрокат в «Пароме» взял.

— Это что за новости?! — сердито воскликнул «основной» с «дипломатом», оборачиваясь к причалу: людишки у машины тоже засуетились — сейчас побегут.

— Супрайз, супрайз!!! — дурашливо прокричал Караваев, дергая ручку стартера — мотор взревел бракованной бензопилой, лодка тихонько начала разгоняться, чиркая дюралевым боком о камень «рубашки». — Хотите разговаривать — айда со мной! Давай — аккуратненько, в нос.

Ну и попрыгали как миленькие — куда денешься! Когда имеешь дело с великим комбинатором современности, поневоле приходится принимать его условия — даже если они для тебя являются полной неожиданностью и в ходе предварительных переговоров не указывались.

— Да вы не переживайте, хлопцы, — весело крикнул Караваев, пересиливая моторный рев и глядя через плечо на припустившую к месту отплытия «группу обеспечения». — Сейчас прокатимся к островам, потолкуем, потом разъедемся — все у нас получится прекрасно!

— Если решил нас кинуть — считай, что ты труп, — грозно воскликнул «основной». — Тебе из этого района не уйти!

— Да ну, что за глупости! — возмутился Александр Николаевич. — В моем лексиконе такого слова нет — «кинуть». Это я просто себя обезопасил — вас много, на своей территории, а я — пришлый и один. Так что извините, господа, — потерпите немного…

Минут через десять здание речного вокзала скрылось из вида, река вильнула влево от города и широко растеклась среди множества небольших островов, на которых в изобилии рос опурпуренный к осени ивняк.

— Вот тут и встанем, — Караваев заглушил мотор метрах в двадцати от заросшего лесом левого берега, встав таким образом, чтобы один из островов закрывал лодку от возможного наблюдения с берега правого — на тот случай, если «группа обеспечения» сумела каким-то образом просочиться через доки и отследить движение лодки. — Прежде всего, господа, — покажите деньги.

— Пожалуйста, — «основной» приоткрыл «дипломат» и показал аккуратно уложенные пачки сотенных купюр — было заметно, что он слегка нервничает и чувствует себя на порядок хуже, нежели на набережной.

— Хорошо. Передайте мне по одной купюре из первой, второй, четвертой и шестой пачек, — распорядился Александр Николаевич. — Нет-нет, справа налево… Не вставайте — мы можем перевернуться! Просто протяните руку… Ага, благодарю…

Бегло оценив подлинность купюр. Караваев вернул их «основному» и поинтересовался:

— Наручники?

«Сынок» извлек из кармана пиджака наручники с торчавшим в замке ключом и бросил их под ноги носителю информации. Этот пункт также был оговорен в ходе вечерних консультаций, хотя вызывал у противной стороны массу возражений.

— Вы только признайтесь честно… вы не садист случаем? — делано усмехнулся «основной» и кивнул на двухпудовую гирю, нехитро притаившуюся под куском брезента точнехонько посреди лодки. — У вас тут и так вся лодка железная — гиря зачем?

— Я, дорогие мои, не садист — я просто страхуюсь, — пояснил Караваев, вынув ключ из наручников и возвращая их обратно. — Мы сейчас поступим таким образом: вы проденете кандалы под ручку гири и добровольно закуетесь на одну руку. Я предварительно лодку осматривал — тут, в общем-то, не к чему приковать, хоть и железная. Потому, извините, — гиря. Таким образом…

— А может, нам отдать чемодан, взять гирьку и прыгнуть в воду?! — язвительно предложил «основной». — Этот пункт мы не оговаривали! Чего вы тут самодеятельностью занимаетесь?

— Таким образом я обеспечу свою безопасность, — терпеливо завершил свою мысль Караваев. — Я начну говорить только после того, как вы закуетесь. Извините, но — вас двое, я один, без оружия, мы сидим очень близко, так что…

— За каким чертом тогда требовали, чтобы прислали двух хилых?! — возмущенно воскликнул «основной». — Вы что — поиздеваться над нами решили?

— Сейчас я причалю к берегу и сойду. Вещи у меня с собой, — Караваев пнул сумку, лежащую у него в ногах. — А вы со своим миллионом можете покататься по реке — бензина навалом. Только лодочку потом верните на «Паром». Это не моя, я ее напрокат взял.

— Олег — давай сделаем, как он требует, — прорезался доселе молчавший «сынок». — Ну что ты, в самом деле? Когда он наручники просил, следовало предполагать, что последует нечто подобное…

Контрагенты приковались к гире — «основной» за левую руку, «сынок» — за правую. «Основной» криво ухмылялся и смотрел зверем: еще одно неприличное предложение — бросится и будет драться одной рукой, рискуя утопить лодку.

— Ну-ну — не стоит так волноваться, — успокаивающим тоном пообещал Караваев. — А теперь — излагаю…

Детали повествования опустим — о чем рассказывал Александр Николаевич, вы наверняка догадываетесь. Контрагенты слушали, писали на диктофон и очень красноречиво переглядывались — и по этим взглядам Караваев понял, что кое-что из его информации для них новостью не является.

— Вы обещали подтвердить свои данные, — напомнил «основной» по завершении рассказа. — Аргументы, пожалуйста.

— Вот, — Караваев достал из кармана фото, на котором были запечатлены Март и Ли — треть со своей фоторожей, попавшей в кадр, он предусмотрительно отрезал заранее. — Это они. И вот что: с ними может быть еще один — его тут нет. Мужчина лет под сорок, атлетического сложения, глаза глубоко посажены, смотрит волком, зовут — Сергей…

— Секундочку! — «основной» торопливо полез за пазуху к «сынку», выдернул две фотографии и протянул их Караваеву. — Простите — переволновался, забыл совсем… Как вам эти личности?

— Вот это — тот самый Сергей. А это — тот самый Гриша — друг-заказчик… — воскликнул Александр Николаевич и, не на шутку озаботившись такой нездоровой информированностью контрагентов, поспешил развить тему:

— Но самое главное — дама! Дама родом из Белогорска, но в настоящий момент находится в Краснореченске. Я волей случая имел возможность полюбоваться на ее паспорт — прописана она по адресу: Краснореченск, улица Комсомольская, дом 57. Этот Март — он сейчас скорее всего тоже там. Потому что в Москве его нет, а у них с этой дамочкой какие-то непонятки…

— Оп-па! — воскликнул «основной», хорошенько рассмотрев фото. — Не зря прокатились!

— Это она, — с волнением в голосе сказал «сынок». — Откуда у вас ее адрес?

— Вы невнимательно слушали, — терпеливо заметил Караваев. — Я смотрел ее паспорт.

— Очень, очень хорошо, — подбодрил «основной». — Что-нибудь еще?

— Еще — медальон, — кстати вспомнил Караваев. — Я его…

— Медальон?! — в один голос вскричали контрагенты, разом привскочив с лавки.

— Потише — вы нас утопите! — предупреждающе вскинул руку Александр Николаевич. — Сядьте, сядьте… Эмм… А что — вы и про медальон что-то знаете?

— Это не ваше дело — что мы знаем! — сгорая от нетерпения, нагрубил «основной». — Что — медальон?!

— По просьбе этого Марта я несколько лет назад заказывал в салоне Фаберже медальон для этой дамы, — Караваев кивнул на фото. — Медальон из платины, на платиновой же цепочке, в форме сердечка, три брильянта по четыре карата, на реверсе надпись: «Л. от М. — расти большая!»

— Ой-йесс!!! Все — они наши! — не сдерживаясь, рявкнул «основной», потрясая свободной рукой. — Они — наши!

— Ты хочешь сказать, что завтра с утра мы едем в Краснореченск? — задумчиво улыбаясь, предположил «сынок».

— Я хочу сказать — мы едем сегодня вечером, — уточнил «основной», удивительно быстро успокаиваясь, и, небрежно перебросив Александру Николаевичу «дипломат», неожиданно «затыкал»:

— Держи — он твой. Заслужил — нечего сказать!

— Спасибо, — скромно порозовел Караваев, открывая «дипломат» и бегло пересчитывая на глазок деньги. Вот они — «зеленые»! Вот она, награда за мытарства и лишения. Даже удивительно — все оказалось так просто! — Спасибо, я рад, что у нас с вами все получилось… Так, так… Вижу, сто пачек, не «куклы», перебирать недосуг, так что… Ну что — все?

— Нет, не все, — каким-то странным тоном проскрипел «основной», вставая со своего места и по-кошачьи ловко подшагивая к Караваеву — лодка лишь чуть шелохнулась. — Ключик!

— Aп! — от неожиданности лязгнул зубами Александр Николаевич: «основной», сволота пакостная, оказался вдруг раскованным! В правой руке он держал наручники, а на левой, на мизинце, у него болтался вдетый в кольцо второй ключ! — Не понял…

— Н-на! — «основной» наотмашь хлобыстнул Караваева наручниками по носу и тут же, ухватив его за волосы, с размаху прислонил лицом к ручке гири.

— Аййй!!! — тонко заверещал Александр Николаевич, на несколько мгновений теряя сознание от страшной боли в перебитом носу, не успевшем еще зажить после общения с мужланом Серегой.

— …теперь — все, — завершил фразу «основной». — Ты думал, такие деньги просто так отдают?

Караваев глянул на свою правую руку и, немея от ужаса, разбитым ртом пустил кровавые пузыри: хотя сознание отсутствовало всего несколько мгновений, этого вполне хватило, чтобы приковать информдарителя наручниками к гире и забрать «дипломат» с деньгами. — Ш-ш-што фы те-лаете?!

— Топим, братан, топим, — «основной» присел на среднюю лавку, уперся руками в борта и мощным толчком обеих ног ударил привставшего Александра Николаевича в грудь, отправляя его за борт. — Пока! Встретимся в аду.

— Помо-бл-бль… — успел крикнуть Караваев, камнем уходя на дно вслед за ставшей вдруг неподъемно тяжелой гирей, которую он давеча, играючи, волок из ангара в лодку. Александр Николаевич был хорошим ныряльщиком, но такого стремительного нырка ему бы не удалось совершить даже в годы его бурной молодости.

Глава 10.

СТАЛА ПУГАНОЙ ПТИЦА УДАЧИ…

…Обычно, желая наглядно продемонстрировать читателю напряженность и динамизм преследования, пишут: гнали всю ночь без передышки. А в нашем случае динамизма не получилось: серая «девятка», в которой заседал экипаж в составе Марта, Рекса, Руля и Умника, плелась всю ночь под шестьдесят, через каждые два часа останавливаясь минут на пятнадцать-двадцать. Скоростной маньяк Руль весь извелся, глядючи на экран радарного приемника: Март дал команду держаться за «помеченным» людьми Дока «УАЗом» на дистанции не менее километра и в точности следовать его скоростному режиму.

К десяти часам утра стало ясно, что конечный пункт путешествия — Краснореченск. Завернув от круга на улицу Комсомольскую, радиомаяк «проехал» почти до самого ее конца и встал.

— С приездом, — устало поздравил соратников Март. — Руль — номера сними. Прокатимся по улице, посмотрим…

Прокатились, посмотрели. «УАЗ» стоял возле забора усадьбы № 57, во дворе имело место оживление — какого именно свойства, через забор видно не было.

— Перекличка, — буркнул Март, когда «девятка» на перекрестке свернула на соседнюю улицу.

Коротенько попищали «Кенвудами», определили запасные частоты. Умник и Руль, лично не встречавшиеся два года назад с фигурантами, получили инструктаж:

— Неспешно гуляйте назад, ищите на противоположной стороне хату для съема. Желательно — полдома, на худой конец — комнату. Руль, я тебя очень прошу: не жадничай. Минимум — на неделю. Если на меньше будете просить — подозрительно. Вопросы?

— А если не найдем? — засомневался Умник.

— Окраина, глухомань — живут, как правило, древние пенсионеры, которые копейке рады, — пояснил Март. — Вам тут в каждом дворе хоромы предоставят. И вот еще что: я вас прошу — очень осторожно! Очень. Серега Рудин далеко не дилетант, лишний выстрел на аллее наверняка понял правильно и теперь — настороже. Можно очень даже легко спугнуть любым лишним движением. Вопросы?

— И все-таки: если не найдем, мы вас потревожим — вы уж не взыщите, — застраховался Умник. — Вы где встанете?

— За кругом, у кафешек, — буркнул Март — полемизировать с Умником не было ни сил, ни желания. — Там транзитные харчуются, чужая тачка — нормальное явление. Бывайте…

Возвращаться к кругу по Комсомольской не стали — дали крюку, выискивая среди полусельских улочек дорогу поудобнее: это Руля с Умником фигуранты не видели, а Марта с Рексом очень даже лицезрели — так что рисковать не стоило. Добрались к транзитной площадке, наскоро перекусили, поплескались под колонкой, только наладились машину помыть — а тут Умник прорезался в эфире:

— Сняли. На неделю. Полдома. Одна бабушка-славянка. Напротив — как раз посередке. — Не понял? — удивился Март. — Посередке?

— Второй объект через две усадьбы живет — «уазик» только что туда перегнал, — пояснил Умник. — Очень удобно.

— Хорошо, — вяло порадовался Март. — Чем живете?

— Я наблюдаю, Руль в летний душ пошел, — жизнерадостно сообщил Умник. — Нам на завтрак притащили крынку топленого молока, разварную картошку, обжаренную в свиных шкварках с зеленым лучком, и домашний хлеб утренней выпечки. Не завидно?

— Завидно, — честно признался Март, только что отпробовавший в армянской корчме «Гагик» сомнительной котлеты «по-киевски», приготовленной, судя по вкусу, из очень пожилого страуса, умершего от дистрофии. — Только вы там не расслабляйтесь — смотрите, осторожнее. И вообще — эфир не засоряйте! Обмен только по делу, предельно лаконично. До связи!

— До нее, — бодро завершил радиообмен Умник. — Пошел я картошку трескать…

— Ну и что мы — теперь? — пристал Рекс, как только Март откинул спинку кресла и, расположившись поудобнее, смежил веки.

— Не мешай — думаю, — отмахнулся Март. — Ляг поспи — и все пройдет.

— Нет, ты мне скажи — ты определился или где? — настырно вцепился Рекс. — Мы на месте, объект «вывели»… Дальше — что?

— Определился. Валить не будем. Будем беседовать на предмет прояснения позиции и делать отличное деловое предложение, — Март похлопал рукой по своей барсетке. — У меня для них кое-что есть.

— А чего ж перлись в такую даль? — неожиданно возмутился Рекс. — Беседу и деловое предложение можно было организовать, не отходя от кассы — прямо в «Зеленой роще»!

— А в «Зеленой роще» я был не готов, — честно признался Март. — Если бы они там торчали, как запланировали, два-три дня — никуда бы ехать не пришлось. Но вот тут есть такой парниша — Саша Караваев… Этот Саша… ммм…

— Этот долбарик всю малину обосрал, — грубо спрямил ситуацию Рекс. — За такие вещи к стенке нужно ставить, без права на апелляцию!

— Ну вот видишь — существом вопроса владеешь… а зачем-то какие-то идиотские вопросы задаешь, — зевнул во весь рот Март. — Теперь скажи — мы зря сюда приперлись?

— Ты молодец, — похвалил Рекс. — Ты ломаешь стереотипы. Это подвиг: качественно «пропасти» и «вывести» зараженный летальной информашкой объект, а потом мило побеседовать с ним и подарить… Чего там у тебя?

— Загранпаспорт Ли, — Март опять хлопнул по барсетке. — И завещание товарища Лиховского. Тогда, в Каменке, тиснул из сейфа, думал — пригодится. Пригодилось. Паспорт я продлил, завещание тоже помогу реализовать — сами они, естественно, не потянут…

— Молодец, — опять похвалил Рекс. — Умница. А теперь скажи мне, умница, как ты собираешься беседовать с этим милым парнем — Псом? Паренек строптивый, невоспитанный — все прикладом по голове вдарить норовит, а разговаривать совсем не приспособлен!

— А еще со всех подряд штаны снимает и руки вяжет[29], — мстительно напомнил Март. — Да?

— Да, — вынужденно согласился Рекс. — Есть такое дело. Неплохо было бы сначала с дамой пообщаться, настроить, подготовить…

— А то вломимся буром — и получится никому не нужная драматическая сцена, — подхватил Март. — Он сейчас несколько взбудоражен, насторожен… В общем, без разговора начнет стрелять — это и без гадалки ясно. А он там не один, так что…

— Так что? — озабоченным эхом отозвался Рекс. — Ты придумал, как мы будем общаться?

— А вот как раз собирался заняться, да ты влез со своими маразмами, — не стал деликатничать Март. — Так что — уйди в туман, дай с полчасика мозгами поработать…

***

Заявляя о том, что сейчас Рудин несколько взбудоражен и насторожен. Март, разумеется, правильно оценил ситуацию, но критическую точку данной настороженности определил не совсем верно. Правильнее было бы сказать, что Серега очень остро, каждой клеточкой своего существа чуял нависшую над его компанией опасность и ни капельки не сомневался, что нужно немедленно драпать.

— Кузя — в пролете, — это Серега решил еще в дороге, с часик напряженно поразмышляв под надсадный рев «уазного» движка. — Деньги теперь нам самим пригодятся. А он питомник заберет. Жалко, зараза, — столько труда вложили! С другой стороны, так даже лучше — не пропадет наш скорбный труд. У тебя где еще родственники живут?

— Больше нигде, — уныло помотал головой Соловей. — И что мы теперь — всю жизнь вот так будем мотаться? Давай лучше всех завалим и никуда не поедем!

— Хорошая мысль, — одобрил Рудин. — Но давай сначала доберемся до дома и хорошенько спрячемся…

Прятаться начали с ходу, не откладывая в долгий ящик. «УАЗ» нарочито беспечно бросили на улице, Толхаеву дали команду вытащить во двор магнитофон и включить музыку-в целях маскировки поспешных сборов. Этими самыми сборами занялась Алиса с Борькой, упихивая в сумки предметы первой необходимости, Ваня огородами подался к своим — предупредить, Рудин достал из сарая запыленный «Иж-Юпитер» и стал приводить его в порядок, а Тол-хаев с ризенами разгуливал по двору, создавая видимость праздного времяпрепровождения.

— «Девятка» проехала — без номеров, — доложил Толхаев спустя минут десять. — Кто — не рассмотрел, тонирована. Но, по-моему, не наши. Что-то не видал я на нашей улице такой «девятки».

— Собирайтесь живее, золотые мои. Не тащите с собой всякую дрянь! — слегка помрачнев, бросил Рудин Алисе, и без того готовой в любой момент вломиться в паническую прострацию. — Не надо бровки хмурить — я не ругаюсь, я просто прошу: поживее! Я сказал — только самое необходимое. Учти, что еще Нина с Денисом примерно столько же с собой потащат…

— Ваня вас отвезет в сторожку, — проинструктировал Серега домочадцев, когда поспешные сборы, растянувшиеся на полтора часа, были наконец-то завершены. — Все не влезаем, потому первым рейсом повезет вас с Ниной и детей. Меня, Гришу и Масло заберет второй ходкой. И не надо хмурить бровки — у вас там будут два карабина с припасом, продержитесь, пока Ваня за нами катается. В крайнем случае — убьете кого-нибудь.

— Я ризенов возьму, — топнула ножкой Алиса. — Я не могу их бросить — они для нас столько сделали…

— Ризенов, Ингрид и Джека возьмем второй ходкой, — пообещал Рудин. — Вы с вещами — не поместитесь все!

— Я без ризенов не поеду, — уперлась Алиса. — Они чуют — смотри, как жалобно смотрят! Я не могу их бросить…

— Тогда придется выбросить коробку с твоим компьютером, — безжалостно заявил Рудин. — Она как раз чуть ли не половину отсека занимает. Решай: хозяин — барин.

— Выбрасывай, — чуть не плача, махнула рукой Алиса — компьютер свой любила примерно так же, как ризенов. — Выбрасывай, сатрап!

С грехом пополам отправив Ваню с дамами, детьми, собаками и шмотками, Серега оставил Толхаева изображать праздность, а сам вскочил на мотоцикл и поехал на Бабаевского — нужно было экстренно изъять с питомника торчавшего там на круглосуточном дежурстве Сашу Маслова…

…А вот бригада Альберта действительно домчалась до Краснореченска на одном дыхании: стремительно, комфортно, без каких-либо дорожных заминок. Около семи утра продефилировали по Комсомольской улице, Олег набросал схему местности, крестом обозначив усадьбу № 57, и дал команду прокатиться по окрестностям на предмет выбора наиболее удобного места для парковки.

Таковое место отыскалось достаточно быстро, и оказалось оно удобным во всех отношениях: как в плане наблюдения за объектом, так и по части гармоничного слияния с окружающей средой. Это были пологие прибрежные холмы, примерно в километре от городской окраины, горделиво возвышавшиеся над частным сектором, большая часть которого в данном районе представлена именно Комсомольской улицей. Отсюда кусок улицы, на котором располагалась усадьба № 57, и прилегающий к ней огород просматривались как на ладони — два двенадцатикратных бинокля, запасливо прихваченные спецназовцами, упрощали задачу наблюдения до минимума. И маскироваться под кустик не пришлось: на берегу, с разбросом в 15-20 метров уже торчали полтора десятка авто, владельцы которых с чадами и домочадцами спозаранку «забили» местечко для субботнего отдыха на лоне природы.

— Ну, спасибо, — не удержавшись, возвел глаза к небу Олег. — Хорошее начало — дай бог, чтобы и дальше так все шло…

Дабы не выделяться на фоне беззаботной публики, Олег велел всем раздеться до пояса — солнышко припекало по-летнему, отдыхающие, отходя от утренней прохлады, принялись постепенно обнажаться в разумных пределах, — а сам взял с собой Альберта и поехал на рынок, дабы прикупить провианта и наедине жестко пообщаться с шефом. При подчиненных отчитывать мальчишку неприлично, авторитет начальника следует блюсти, а легонькую взбучку задать следует непременно: в дороге душевно травмированный происшествием на реке наследник вел себя скверно и все время просил водки. На вопрос: буен ли он во хмелю, наследник вразумительно ответить не смог, поэтому водки не дали. Наследник впал в полуистеричное состояние, грубил и вид имел до того убитый — словно его везли насильственно менять пол (не паркет перестилать под стволом автомата, а становиться эрзац-дамой). Надо ли говорить, что такое поведение шефа отнюдь не переполняло рядовых членов боевым духом…

Поведение же Олега было продиктовано одним пикантным обстоятельством: перед встречей с Интернет-затейником Войтов отдельно проинструктировал Олега на предмет сохранения денег любой ценой и обещал за сохранность бонус: пятьдесят тысяч баксов. Как вы уже знаете, бонус Олег заработал, а наследник, не ожидавший такого поворота событий, в пылу своих мальчишеских амбиций посчитал, что его морально «подставили»…

Взяв на утреннем базаре отборной свиной вырезки по местной цене — 50 рублей за кило, и прочие ингредиенты для вдумчивого пикника на природе, лидер отвез наследника не очень далеко, вытрусил на обочину и прямо там прочитал импровизированную лекцию на тему: «Чем приходится поступиться любому „большому“ человеку, желающему зарабатывать большие деньги…» Сиюминутного успеха лекция не имела, но повергла наследника в состояние глубокой задумчивости.

А через часок, когда на сработанном умелыми руками спецназовцев земляном мангале поспели первые шашлыки, нанизанные на ивовые прутья, глубокая задумчивость наследника стала как-то самопроизвольно рассеиваться. А еще через минут двадцать наследник углядел на незначительном удалении двух молоденьких дамочек в купальниках, привольно распростершихся в складных шезлонгах на предмет хапнуть последнюю порцию ласкового солнышка. Мимоходом прихватив простаивающий без дела второй бинокль (наблюдатель был назначен один — нечего пока что было наблюдать), наследник индифферентно прогулялся в кустики, посидел там минут десять и вернулся к компании уже совсем умиротворенный и всем на свете довольный…

В десять часов прибыли те, кого ждали: разрешающая способность биноклей не позволяла рассмотреть лица, но под описание «объекты» вполне подходили.

— Не зря, не зря прогулялись! — возбужденно пробормотал Олег, прилипнув к окулярам бинокля. — А кто же это у нас на коляске? Черт, лицо бы рассмотреть…

Когда «УАЗ» отъехал от второй усадьбы, команда Альберта оперативно свернулась, попрыгала на машины и разбежалась по заданиям. Петя с операми бывшими крадучись поплелись за Соловьем с бабьем, а Олег с Альбертом и его парной «пристяжью» покатили наобум осваивать подъездные пути к огородам улицы Комсомольской. Подъехать с парадного входа Олег постеснялся: его хоть и терзало жуткое любопытство по поводу оставшегося в усадьбе товарища на коляске, но профессиональные навыки, предписывающие все делать тихо, сзади и наоборот, прочно засели в поведенческой модели бывшего чекиста.

Остановив «Волгу» метрах в двухстах от огородных заборов — ближе не подъехать, — Олег поставил спецназовцам задачу: наблюдать, быть в готовности стремительно выдвинуться для силовой поддержки. Затем велел Альберту взять видеокамеру и открыл было рот, чтобы проинструктировать насчет поведения в усадьбе.

— Первый — Второму! — жизнерадостно заголосил в нагрудном кармане бывшего чекиста голос Пети Бутико-ва. — Первый — Второму!

Испуганно зыркнув по сторонам, Олег быстренько прикрутил громкость на «Моторолле» (парный комплект Войтов презентовал в дальнюю дорогу) и сердито поинтересовался:

— Ну чего ты орешь, балбес?! Что у тебя?

— Да ничего, — обескураженно ответил Петя. — Просто — проверка связи.

— Получаю тебя на пятерочку, — порадовал коллегу Олег. — Связь — только в экстренном случае. Если нужно, я на тебя выйду. Как понял?

— Понял. До связи…

— Если это заказчик, организатор или исполнитель… — нехорошим тоном начал Олег, глядя пристально наследнику в глаза, — то есть ублюдок, причастный к убийству твоего отца… Мне его как — в попку поцеловать и дать ему «ствол», чтобы он и тебя пришил?

— Ну зачем так… — смущенно пробормотал Альберт, заалев щечками. — Ты делай все как надо… Я понимаю — это неизбежно. Раз уж мы взялись за это…

— Уверен?

— Да, уверен. Ты не сомневайся — я не подведу.

— Тогда бери камеру — и за мной…

Проскочив по огороду к дому, Олег замер за углом с пистолетом на изготовку, припечатал наследника левой рукой к стене и осторожно заглянул во двор. А там — на фоне бравурной музыки, льющейся из поставленного на крылечко магнитофона — раскатывал на коляске инвалид, озабоченно поглядывая в заборные щели на улицу.

— Григорий Васильевич! — тихо охнул бывший чекист, прянув обратно — как и каждый осведомленный старожил Белогорска, он хорошо знал Толхаева, что называется, «в личность». — Инвалид?! Ни хрена себе… Вот тебе — заказчик.

— Мы его застрелим? — напрягся Альберт.

— Нет, зацелуем до смерти в задницу, — скривился Олег. — Значит, так: я скажу ему адын неприятный вешш, а ты в этот момент должен снимать крупным планом его лицо. Ни на секунду не отвлекаясь! Смотри, как отреагирует. Для него это — неожиданность, собраться он не успеет, реакция должна быть предельно искренней и красноречивой.

Ты меня понял?

— Понял, — приободрился Альберт, расчехляя видеокамеру. — Снимать лицо. Следить за реакцией. Не отвлекаться.

— Отойди чуть правее — там ракурс удобнее, — скомандовал Олег. — Приготовься — сейчас он сюда приедет.

— Почему он должен сюда приезжать?

— Потому что нам здесь удобнее: если контроль с улицы, мы — в мертвой зоне.

— Нет, это понятно! А вдруг он не захочет — сюда? Мы что — тут весь день торчать будем и ждать, когда он…

— Он захочет, — Олег выглянул во двор, наставил «ствол» на инвалида и, пересиливая музыку, воскликнул:

— Григорий Васильевич! Ау-у! Кати сюда, родной, — считаю до пяти. Не успеешь — стреляю. Раз… два…

Толхаев прикатил за дом на счете «четыре» — успел. В общем-то, Олегу и не обязательно было говорить ему «неприятный вешш» — печать катастрофической безысходности, застывшая на лице инвалида при виде незваных гостей, была красноречива сама по себе.

— Это какое-то недоразумение, — пробормотал Толхаев, оказавшись за углом. — Вы чьи, хлопцы?

— Все тайное становится явным, — загадочно обронил Олег. — Это — сын Коли Пручаева, которого ты, падла…

Дослушивать Толхаев не стал: его внезапно побелевшее лицо исказилось в отчаянной гримасе, натруженные руки непроизвольно рванули рычаги, резко разворачивая коляску вокруг своей оси.

— Стоять! — прошипел бывший чекист, хватая коляску за левое колесо и рывком подтаскивая ее ближе к стене. — Сюда, падла! К стенке! Стой, не дергайся — тут твое место… Снял?

— Снял, — растерянно кивнул Альберт.

— Видел?

— Видел.

— Вопросы?

— Нету вопросов, — Альберт отвел взгляд и мучительно покраснел — что делать дальше, он понятия не имел.

— Если ты не расскажешь, где нам найти твоего дружка — Марта, я буду вынужден тебя убить, — сообщил Олег, деловито навинчивая на ствол глушитель. — Только не говори мне, что ты не знаешь никакого Марта. Хорошо?

— Вы меня с кем-то путаете! — обреченно затряс щеками Толхаев. — Я ничего…

— Пук! — Олег ткнул инвалида глушителем под правое ребро и нажал на спусковой крючок.

— Хор-р-р… — захрипел Толхаев, хватаясь за печень. — Ты-ы-ы…

— Снимай, гаденыш!!! — тихо рявкнул Олег, заметив, что Альберт опустил камеру и хватает ртом воздух. — Это он заказал твоего отца! Снимай, я сказал!!!

— 0-о-охх! — мучительно выдохнул Толхаев. — Я не… не хотел…

— Ты умираешь, Гриша, — присев рядом с коляской, жарко зашептал на ухо умирающему Олег. — Ты умираешь! У тебя есть несколько минут — покайся, облегчи душу! Снимай, я сказал!

— Может, его в больницу? — пролепетал позеленевший Альберт. — Может, еще успеем…

— Вот это — не лечат, — буркнул Олег, грубо постукав глушителем по прижатой к ране ладони инвалида. — Это смерть. Он умрет через несколько минут, а если отпустит руку — то быстрее. А ну — дай сюда камеру!

— Идиоты, — прохрипел Григорий Васильевич, угасающим взором глядя в объектив, поднесенный к самому его лицу. — За Мартом вы — зря… Ох-ххх… Он вас — как кутят… Хх-ххх… Сдоххнете все… Как и ваш Пручаев…

— Снято, — с мрачным торжеством резюмировал Олег, выключая камеру и хватая Альберта под руку. — Все — пошли отсюда…

***

— Наши «объекты» куда-то направились, — констатировал Рекс, наблюдая за экраном радарного приемника, на котором ожила точка радиомаяка. — А Умник — ни в зуб ногой…

— «УАЗ» отчалил, — реабилитируясь, тотчас же доложил Умник. — Направляется по улице — к кругу. О! А еще тут образовался байкер. Байк, правда, не фонтан. Но — движется. И тоже — к кругу. В усадьбе остался инвалид в коляске — ездит по двору и зырит через щели в заборе…

— Гриша — инвалид, — задумчиво протянул Март, провожая взглядом выскочивший на круг «УАЗ». — Поистине, пути господни неисповедимы…

— А Серега Рудин — байкер, — в тон ему буркнул Рекс, кивнув на выехавший с Комсомольской мотоцикл. — И на нем маяка нету.

— Нехорошо — без маяка, — согласился Март, выруливая с транзитной площадки и аккуратно пристраиваясь вслед за Рудиным. — Так и потеряться недолго!

Наблюдали издали, не рискуя приближаться более чем на триста метров, — дважды оранжевый шлем Рудина совсем терялся в ленивом потоке транспорта, следующего по автостраде в объезд города.

— Так-так, — занервничал Рекс спустя десять минут, обнаружив, что светляк маяка вплотную подполз к границе экрана. — Ай-яяй! Я же говорил — надо было на восьми колесах ехать.

— Значит, бросаем Пса к известной матери и едем в лес, — невозмутимо пожал плечами Март, сворачивая на первую попавшуюся перпендикулярную грунтовку и направляя «девятку» к раскинувшемуся невдалеке лесному массиву — пятнышко маяка послушно поползло обратно к центру экрана. — Думаю, он вскоре присоединится к компании — сгоняет по делам и тоже — в лес… А ну, как там у нас в усадьбе?

— А у нас норма, — доложил Умник. — Музон во дворе. Только человека на коляске больше не наблюдаю.

— Не понял? — переспросил Март. — В каком смысле — он убыл?

— Он пропал куда-то, — беспечно сообщил Умник. — Но в дом не заезжал — крыльцо я вижу. Может, в сортир зарулил.

— Может быть, может быть, — Март недовольно покачал головой. — Ты не резвись там — смотри внимательно…

Слегка покатавшись по грунтовкам, причудливо выписывающим петли возле лесного массива, «иксы» вычислили наконец более-менее стабильный вектор перемещения маяка, «привязались» за ним на километровую дистанцию и тотчас же выбрались на густо поросшую травой колею, змеившуюся по кромке необъятного болота куда-то в глубь еловой чащи.

— Ну, наконец-то! — удовлетворенно буркнул Март. — Они — наши. Второй — как там у тебя?

— Норма, — слегка потухшим голосом доложил Умник. — Человека на коляске до сих пор нету. Но в дом не заезжал — гарантирую.

— А прошло уже двадцать минут, — Март резко помрачнел и, глянув в зеркало на Рекса, предположил:

— Кажется, с Гришей — беда. Готовься, брат. Чую я, не одни мы хотим с Псом словечком перекинуться…

***

…А Петя с операми, преследуя «УАЗ», слегка помучились — приемника, способного ловить маяк, у них не было. Но ничего, люди бывалые, тертые — справились. По шоссе вели издалека, лишь бы не терять из вида, а заехав в лес, чуть отпустили и через каждые пять минут останавливались — слушали, как там себя чувствует объект. Объект чувствовал себя нормально — мерно рычал метрах в трехстах, стабильно удаляясь вглубь.

— Приехали, — констатировал Петя, остановив машину в очередной раз и не услышав привычного рычания. — Черт! Интересно — они нас услышали или как?

— Не думаю, — невозмутимо покачал головой Ра-виль. — Мы ж потихоньку.

— А ну — взяли, — скомандовал Петя, упираясь в переднюю стойку. — Взяли, взяли — не бросать же на дороге!

Изрядно попотев, утолкали «Волгу» глубоко в кусты, расправили потревоженные ветви и, полюбовавшись на дело рук своих, трусцой припустили по дороге — благо развилки отсутствовали, ошибиться было невозможно.

Погрузку в «УАЗ» на Комсомольской наблюдали, отметили, что в грузовой отсек запихали собак, а потому, завидев вдалеке крышу сторожки, торчавшей на небольшой поляне, взяли чуть левее — под ветер. Приблизившись метров на сто, присели за еловыми стволами — наблюдать.

— Собаки — некстати, — пробормотал Вадим Кудрин. — Клыкастые, могут броситься. Может, сразу завалить?

— Мужик — некстати, — поправил Петя, глядя, как Соловей помогает дамам разгружаться. — Здоровый. И гляди, два карабина потащил. Совсем некстати.

— Подождем — мужик уедет, — флегматично бросил Равиль.

— С чего ты взял, что он уедет? — нахмурился Петя. — Второй на мотоцикле куда-то покатил — в любой момент может явиться. Надо брать, пока один!

— Инвалид остался, — пояснил Равиль. — На мотоцикле не привезешь. Значит, вернется за инвалидом.

— Думаешь?

— Уверен.

Подождали. Действительно, выгрузив вещи и коротенько проинструктировав дам. Соловей сел в «УАЗ», развернулся и покатил обратно.

— Очень хорошо, — похвалил Петя, доставая пистолет. — Оружие — к бою, господа офицеры. Разберите собак. Сразу не валите — буду бабам на психику давить.

— А если бросятся? — опасливо уточнил Вадим.

— Ну, если бросятся — валите. Тут не до разговоров. Вперед!

Ризены почуяли присутствие посторонних достаточно поздно — ветерок относил запах: бывшие сотрудники успели выйти на опушку и приблизиться к сторожке метров на пятнадцать.

— Хозяйка! Собак возьми — потолковать надо! — повелительно крикнул Петя, обращаясь к распахнутой двери сторожки — дамы только что совместно затащили какую-то объемную коробку и на несколько мгновений остались внутри, оживленно споря о чем-то с детьми.

— Ой! — вскрикнула Алиса, показавшись в проеме и застывая соляным столбом. — Ой…

Псы предупредительно оскалили клыки, выстраиваясь в боевой порядок перед хозяйкой: одно неверное движение — бросятся, невзирая на то что чужих аж трое!

— Второй раз просить не буду, — пригрозил Петя, целясь в голову одной из собак. — Возьми — или завалим к чертовой матери!

— Борька — поводки, — помертвевшими губами пролепетала Алиса. — Быстрее!

— Не надо! — раздался из сторожки истошный женский крик. — Не слушай их — они нас всех…

Ризены грозно взрыкнули, синхронно припадая к земле для прыжка.

— Ну!!! — с нажимом рявкнул Петя, показательно взводя курок, — соратники не замедлили повторить жест старшего.

— Отбой! — скомандовала Алиса, правой рукой хлопая себя по бедру, а левой беря протянутые Борькой из-за двери поводки. — Отбой, я сказала — рядом!

Псы недоверчиво покосились на хозяйку и с ворчанием выполнили команду, негодуя на столь странную прихоть повелительницы.

— Вот, — Алиса пристегнула поводки к ошейникам. — Не надо стрелять — мы все сделали!

— Молодцы, — похвалил Петя, кивнув на торчавший неподалеку турник. — Привяжи их, чтобы не мешали. Быстро!

— Хорошо, — кивнула Алиса, направляясь к турнику, и замороженным голосом бросила через плечо, адресуясь к лихорадочно расшвыривающей вещи Нине, которая в панике искала карабины. — А карабины на стене — Ваня повесил…

— Стоять!!! — рявкнул вовремя среагировавший Петя, подскакивая к двери и направляя оружие на молодую женщину, которая с перекошенным от отчаяния лицом метнулась к стене — муж, умница, аккуратный вояка, оружие как попало не бросил, повесил в уголок. — Стоять, я сказал…

— Господи![30]— простонала Нина, падая на пол и обхватывая руками голову. — Господи…

— Да ладно убиваться-то так! — посочувствовал Петя, снимая карабины со стены и вешая на плечо. — Мы вас не тронем. Нам только ваша подружка нужна… А ну, хлопцы, — разместите-ка наш контингент по режимам. А я доложу о результатах…

Олег сообщение о поимке основного «объекта» принял со сдержанным ликованием и долго уточнял детали, дабы удостовериться, что Петя ничего не напутал.

— Да она, она — я тебе чем хочешь отвечаю! — убежденно вскричал Петя. — Вы едете или как?

— Мы летим! Ну-ка, уточни координаты.

Вот тут оказалось сложнее: карты под рукой не было, а раскидывать по рации на пальцах никак не выходило — Петя только-то и сумел, что довести лидера до съезда с основной автострады на грунтовку.

— Ну не разведчик ты, Второй, — закручинился Олег. — И даже не топограф! Ну и как нам теперь быть?

— А мотоциклист, — озарился Петя. — Он же обязательно сюда припрется! Вы там спрячьтесь рядом со съездом и ждите — на хвост упадете.

— Ну, спасибо, — язвительно буркнул Олег. — Спрячьтесь! Ладно, мы с мотоциклистом разберемся. Только вы уж там смотрите: до нашего приезда — ни-ни! Никаких допросов, вопросов — и вообще, будьте джентльменами.

— Будем, — пообещал Петя. — Обязательно будем… Между тем «контингент» разместили. Нину с детьми заперли в сарае для инструментов, для охраны приставили Вадима Кудрина, Алису пригласили в сторожку, а чтобы зря не нервировать псов, дверь плотно прикрыли и задвинули щеколду.

— А теперь мы с тобой, красавица, плотно побеседуем, — игнорируя наставления лидера, заявил Петя, масленым взором оглаживая крутые бедра пленницы. — Пока наши добираются, мы тут с тобой маленько порезвимся…

***

…Минут через двадцать маяк «встал». Проехав еще метров двести, Март остановил машину и покосился в зеркало на Рекса.

— Понял, — Рекс застегнул свою жилетку с экипировкой и полез наружу. — Дальше нельзя — услышат. Потопали?

— Покатили, — Март вывернул колеса вправо и уперся в переднюю стойку «девятки». — Раз-два — взяли!

— Ну ни хрена себе! — воскликнул Рекс через три метра напряженного толкания.

— То ли они такие, как мы… — раздумчиво протянул Март, рассматривая спрятанную в кустах «Волгу». — То ли это — самое лучшее место для схорона тачки. А ну — покатили назад…

Оттолкав «девятку» метров на двести по дороге, спрятали в кустах на той же стороне, что и «Волгу». Покрутив головой, Март выдернул из-под сиденья кожаную аптечку, извлек из нее свой боевой нож и запасные обоймы к пистолету.

— Опоздали мы, — сумрачно высказался Рекс, наблюдая, как боевой брат комплектует свою жилетку и приторачивает к голени ножны. — Думаешь, они будут сидеть и любоваться лесом?

— Думаю, они некоторое время понаблюдают за объектом, а потом уже начнут действовать. Если они машину спрятали там же, где и мы хотели, значит, и образ мышления у них примерно… — Март вдруг оборвал фразу и ткнул пальцем в экран приемника:

— Оп-па! Ну и какие будут предложения?

— Предложения будут зависеть от принадлежности пассажиров, — пробурчал Рекс, глядя на ползущую по экрану точку, приближавшуюся к месту их дислокации, обозначенному черным крестом. — Если это — те «левые»…

— Тогда — по нулям, — завершил мысль Март. — А если наши — посмотрим по обстановке. Встали! Минут через пять из еловой чащи вылез «УАЗ».

— Он один, — сообщил зоркий Рекс, сидевший ближе. — Пассажиров оставил, возвращается.

— Ты сидишь, я беру, — скомандовал Март. — Если дам знак — глушишь. Валить его не надо — ты понял?

— Обижаешь, — хмыкнул Рекс. — Я вообще по жизни понятливый…

Когда «УАЗ» приблизился метров на десять, Март вышагнул из кустиков на дорогу, встал, широко расставив ноги, и прицелился в водителя. Водитель — крепкий мужлан довольно свирепого обличья, оказался тоже понятливым, не хуже Рекса: плавно притормозил, заглушил двигатель и остался сидеть в машине, терпеливо дожидаясь, когда неожиданный агрессор приблизится для выяснения отношений.

— Плохо же ты обо мне думаешь, малыш, — криво ухмыльнулся Март, красноречиво мотнув «стволом» вправо: зря ждешь, паря, — подарков сегодня не будет. — Если не ошибаюсь — Ваня?

— Не ошибаешься, — буркнул Соловей, неторопливо выбираясь из машины. — А ты — Март. Я помню. Когда я тебя видел в последний раз, ты лежал без сознания.

— Сейчас не буду, — успокоил Март. — Лицом к машине, руки на крышу. Живее! Хорошо. Вот что, Ваня: ты можешь мне не поверить, но — мы вам не враги. Мы пришли с миром. Но сейчас за вами кто-то охотится, так что…

Это Март запнулся, напоровшись на Ванин взгляд. Соловей сделал все как сказали: повернулся лицом к машине, положил руки на крышу и, осторожно повернув голову к Марту, вцепился в него взглядом. И до того этот взгляд был наполнен неприкрытой угрозой, что Марту вдруг расхотелось общаться.

«Ты только подойди — я тебе моментом башку оторву, — вот что обещали Ванины глаза. — И не надо меня увещевать и гипнотизировать: хоть в ноги пади — враг ты!!!»

— А хотелось по-хорошему, — пожалел Март. — Ну, глуши!

Из кустов скакнул Рекс и с размаху шибанул Ваню рукояткой пистолета по затылку. Удивленно хрюкнув, бывалый воин дисциплинированно обмяк и сполз по дверце наземь.

— Зверем смотрит? — угадал Рекс, сноровисто избавляя Ваню от брючного ремня и связывая ему руки в положении «за спиной».

— Смотрит, — посетовал Март. — До чего наш брат несговорчив бывает да недоверчив — прям я не знаю…

Оттащив бессознательного Соловья в свою машину, «иксы» не стали тратить время на «УАЗ» — так бросили — и скоренько припустили по дороге в еловую чащу. Через несколько минут они добрались до опушки и присели за еловыми стволами, обозревая подступы к сторожке.

— Паренек — «левый», — шепнул Март, оценив диспозицию. — Псы его не любят…

Действительно — оставленный охранять пленников, Вадим Кудрин от нечего делать пытался наладить отношения с ризенами. И получалось это у него из рук вон. И сюсюкал, и ласковые слова говорил, присев на корточки на безопасном удалении от турника, — а все зря. Ризены смотрели на Вадима зверем: совсем как давеча Ваня Соловей на Марта.

— Паренька валим, — деловито распорядился Март. — Он — лишний. И с ходу…

— Отлезь от меня!!! — раздался негодующий женский голос из сторожки.

— Р-р-ррр!!! — ощетинились ризены, натягивая поводки.

— Не трожьте ее, гады!!! — эхом отозвался другой женский голос — из небольшого сарая, расположенного неподалеку от сторожки. — Убью — не трожьте!!!

— Помогите!!! — завопила женщина из сторожки. — На помощь!

— Арррр! — ризены мощно дернулись, в одно мгновение обрывая довольно крепкие на вид поводки, и черными молниями метнулись к сторожке, сшибая не успевшего распрямиться незадачливого сторожа. Первый, без остановки, пулей влетел в небольшое оконце, вдребезги разнося стекло, за ним последовал второй — как будто их до этого пару месяцев тренировали выполнять именно этот трюк!

— Хорошие собачки, — Рекс, вскинув свой убойный «бердыш»[31], уточнил:

— Можно?

— Ага, — согласился Март, вскакивая и семимильными прыжками устремляясь к сторожке.

Ту-дух! — сторож всплеснул руками и рухнул наземь, богато оросив хвойный ковер из пробоины в затылке.

— Ур-р-р!!! А-а-а!!! Мама!!! — яростно неслось из разбитого оконца — там явно кого-то усердно жрали. — Ма-моч. — .хррр!!!

Бах! Бах! Бах! — запоздало забухал в сторожке табельный «Макаров».

— Убери!!! — истошно завыла чья-то башка, на секунду показываясь в оконце. — Бах! Бах!

Пук! — сказал «ствол» Марта, разнося не правильно показавшуюся башку вдребезги.

— Не трожьте ее, уроды!!! — истерично заходилась женщина в сарае. — Не трожьте — убью!!!

— Мама!!! — вторил женщине ломкий мальчишеский голос — тоже из сарая. — Мама!!!

— Ну и бардак! — растерянно пробормотал Март, мощным ударом ноги вынося дверь сторожки и аккуратно вставляя в проем пистолетный ствол. — И чего это вы тут?

А в сторожке и в самом деле имело место некое непотребство. Как положено при таких ситуациях в закрытых помещениях, остро воняло порохом и кровью. Шмотки окровавленные повсюду валялись. Мелко подрагивая ногами, уходил в небытие мужлан, растерзанное горло которого стальными тисками сжимали клыки мертвого пса. Под оконцем распростерся другой мужлан — который не правильно показал Марту башку. Второй пес, истекающий кровью, умирал — он очень медленно полз к хозяйке, пуская кровавые пузыри и утробно поскуливая: жаловался мамочке, как больно ужалили его свинцовые шмели.

Мамочка плакала навзрыд, сидя в углу, мелко трясла плечами и протягивала к умирающему псу руки. Плевать ей было на убитого и загрызенного представителей своего вида — слезы ее предназначались исключительно лохматым членам семьи, не пощадившим своих шкур ради спасения горячо любимой хозяюшки.

— Ну-ну, все уже, — пробормотал Март, подхватывая Алису под мышки и вытаскивая из сторожки. — Все, все — псов твоих не вернешь. Они, конечно, молодцы, но… надо подумать и о себе.

— Не подходи — убью! — это Рекс неосмотрительно открыл сарай: из двери тотчас же выступила молоденькая дамочка диковатого обличья, с лопатой наперевес и зверем уставилась на пришельцев. За дамочкой испуганно жались двое мальчишек разного возраста.

— Мы не враги, — сориентировался Март. — Смотри — мы их всех убили. Загляни в дом.

Дамочка, не задавая лишних вопросов, заглянула в дом. Удовлетворенно что-то прорычала и, не расставаясь с лопатой, воинственно обернулась к Марту:

— Я тебя помню!

— Я тоже тебя видел, — кивнул Март. — Тебя Ниной зовут, правильно?

— Правильно, — Нина ткнула лопатой перед собой, обозначая дистанцию:

— Только ты все равно не подходи — убью!

— Ты когда-нибудь видел, чтобы Ли плакала? — растерянно пробормотал Рекс, пытавшийся привести Алису в чувство.

— Это не Ли, — нахмурился Март. — И хватит сантиментов — у нас мало времени.

— Я знаю, что не Ли, — Алиса в чувство приходить не желала: сидела, обхватив колени руками, и тихонько выла, не реагируя на обстановку. Рекс достал сигарету, сделал глубокую затяжку и покачал головой:

— Знаю, что не Ли. И все же…

— Которого загрызли — по рации говорил, — неожиданно проявила инициативу Нина. — Значит, другие приедут?

— Умница! — похвалил Март. — Ты веришь, что мы вам — не враги?

— Не знаю, — с сомнением мотнула головой Нина. — Вы чего хотите делать?

— Мы хотим вас отсюда куда-нибудь сплавить, — заторопился Март. — И встретить с подобающими почестями вот этих, с которыми загрызенный по рации говорил. Это понятно?

— Мы в сторожке посидим, — предложила Нина. — Зачем нас сплавлять? Скоро наши подъедут.

— Первый — Второму, — раздался голос Умника из нагрудного кармана Марта.

— Вот сейчас — точно не до тебя, — досадливо ответил Март. — Что там у вас?

— У нас двое — на мотоцикле, — торопливо доложил Умник. — Зашли в усадьбу, были очень недолго, выскочили как встрепанные и рванули к кругу. Как понял?

— Понял, до связи, — Март вдруг оскалился и с размаху саданул кулаком в стену сторожки. — Черт! Уродство какое-то! Недоглядели… Черт!!!

— Так мы — в сторожке? — напомнила Нина, опасливо отодвигаясь.

— Да небезопасно — в сторожке! — досадливо воскликнул Март. — Господи, какие вы все тупые — ужас! В сторожку могут гранатку бросить, подпалить могут, да мало ли… А эти могут приехать гораздо раньше, чем ваши. Вы лес знаете? Тут поблизости есть, где можно пересидеть?

— Есть тут, — Нина обиженно накуксилась и кивнула в сторону болота. — На болоте островок есть — там мужики шалаш сделали. Они там охотятся с Джеком. Джек — это такая собачка с ушами…

— Чушь, — отмахнулся Март. — Мы ехали берегом — там непролазная топь. Ты брод знаешь?

— Там мостки есть, — Нина воткнула лопату в землю и указала пальчиком на тропинку, убегавшую от опушки в чащу. — Вот так идти — как раз к мосткам придешь. Просто никто не знает.

— Очень хорошо, — обрадовался Март. — Нинель, милая моя, — бери детей, бери Алису — дуйте на этот ваш островок. Потому что через малое время здесь, возможно, будет очень горячо. Ты поняла меня?

— Поняла, — Нина обернулась к детям и скомандовала:

— А ну, Борька, — подымайте мамку. Быстро, я сказала! А я карабины возьму — вдруг что!

— Какие карабины? — удивился Рекс.

— А вот, — Нина вытащила из сторожки зачехленные карабины и две коробки с патронами. — Мало ли что!

— Безобразие, — буркнул Март, отнимая у женщины оружие и снимая с него чехлы. — «Ствол» нужно носить заряженным и всегда готовым к бою! Держи. Стрелять умеешь?

— А то! — гордо приосанилась Нина. — Муж — охотник. Алиса тоже умеет — только она трусиха.

— А чего ж не стреляли в этих?! — возмутился Рекс. — Вы что — мазохистки?!

— Так они грозились собак убить, — объяснила Нина, неловко поддергивая ремни карабинов — великоваты они были, под мужиковское плечо отпущены. — Ну и не стали…

— Ладно, топайте побыстрее, — поторопил Март. — Если кто вдруг сунется к вам по этим мосткам — валите без разбору. Друзья туда не пойдут — это я вам гарантирую.

— Да запросто! — бросила Нина через плечо, направляясь вслед за детьми, уводившими Алису по тропинке. — Вы тут, как закончите, пришлите кого-нибудь за нами. А то там ночевать холодно — шалаш же!

— Будем живы — пришлем, — буркнул Март и, кивнув на труп незадачливого сторожа, распорядился:

— Давай затащим этого огрызка в сторожку и дверь поставим на место. Да пора уже присматривать местечко для позиции…

***

…Давненько Саша не видел Пса таким злющим. Рудина буквально распирало от ярости: очень хотелось расстрелять кого-нибудь или, на худой конец, отдубасить так, чтобы пищевод изо рта показался. Но под рукой никого нужного не оказалось, а за время езды буйная ярость незаметно трансформировалась в привычную боевую злость, которая требовала скорейшей реализации.

— Скверно, — бросил Серега, когда они добрались до брошенного на дороге Ваниного «УАЗа». — Карабины зря первой ходкой послали.

— Да кабы знать, — робко заикнулся Саша. — Кто ж знал, что так выйдет?

— Правильно — мы ни хрена не знаем, — желчно буркнул Рудин. — Зато везде опаздываем. А ну…

Покопавшись в инструментах, Серега молча вручил Саше увесистую монтировку, сам взял разводной ключ и, не оглядываясь, направился по дороге к сторожке.

По дороге топали недолго: метров за триста осторожно протиснулись по кустам и, выйдя на едва заметную тропку, крадучись двинулись в обход опушки, заходя с тыла.

Очень скоро выяснилось, что предосторожность сия отнюдь не лишняя: на кромке опушки, правее сторожки, лежали двое. Хорошо, в общем-то, лежали, грамотно: с разносом в семь-восемь метров, чуть на взлобке, укрывшись за толстенными еловыми стволами — отличная позиция для огневого контроля за тропой, ведущей к болоту, и подступами к сторожке. Ошибка была в том, что двое ждали врага со стороны единственной дороги. Про «левую» тропку, по которой крались наши следопыты, они не знали…

— Раздевайся, — одними губами скомандовал Рудин.

— Совсем? — удивился Саша.

— По пояс, — Рудин нехорошо прищурился:

— Че дурака валяешь? Одежда будет об ветки шуршать. Кроссовки тоже снимай — босыми пойдем. Идем очень медленно, прощупывая каждую веточку — ошибиться нельзя. Берешь рыжего. Смотри на меня — прыгаем вместе. Пошли…

Пятьдесят метров, отделявшие полуголых лазутчиков от засадников, преодолевали минут десять, не меньше. Подобравшись метра на три, Рудин замер за елкой, практически перестав дышать, дождался, когда Саша выйдет на годную для рывка дистанцию, и, махнув левой рукой, по-кошачьи прыгнул на спину врага.

Враг оказался чересчур чувствительным: в последний момент, уловив за спиной движение, молниеносно прянул в сторону, разворачиваясь по оси в направлении нежданно грянувшей опасности.

Рудин со всей дури саданул «разводягой» врага по голове. Не дернись враг — разнес бы головенку вдребезги. А так — «разводяга» скользнул по черепу, раздирая кожу на лбу, чувствительно задевая нос и отшибая правую ключицу.

Саша в семи метрах левее вовсю орудовал монтировкой — но тоже не шибко ловко: соперник его вот так сразу отключаться не желал.

— Сидеть! — зашипел Рудин, подхватывая оброненный противником пистолет и отскакивая благоразумно метров на пять назад: оценив резвость соперника, понял — парень чрезвычайно опасен.

— Стоять! Лежать! — рявкнул Саша в семи метрах левее — Рудин покосился, запечатлел: норма. «Ствол» взял, отошел назад, враг — на карачках, держится за голову.

Серегин супостат за башку держался недолго: промокнул рукавом сочившуюся из глубокой ссадины на лбу кровь, вытер проступившие слезы и глянул зверовато.

— Ты! — с какой-то нездоровой радостью выдохнул Рудин. — Ойе-е! Опять — ты!!!

— Опять — я, — вяло согласился старый знакомец, помотав головой — все-таки досталось ему неслабо. — Но в этот раз я не враг.

— Че с рыжим делать? — возбужденно поинтересовался Саша.

— Он — как? — не сводя глаз с Марта, уточнил Рудин.

— Плывет, — сообщил Саша. — Пару раз по башке попал. Сильно плывет.

— Мочи, — не задумываясь, разрешил Серега. — Он не нужен. Этот больше всех знает.

— Не понял? — удивился Саша. — Мочить?!

— Рудин, дурак, — не гони!!! — болезненно морщась, заторопился Март. — За вами охотятся какие-то типы. Кто — не знаю. Мы спасли ваших женщин — отправили их на островок на болоте. Сейчас ждем тех типов.

— Может, пока ноги прострелить? — предложил Саша. — Ты послушай, чего этот говорит…

— Брешет, собака, — буркнул Рудин. — Хотя насчет острова… Бабье, говоришь, на острове?

— Да, да! — Март мгновенно ухватился за едва заметную перемену в настроении оппонента. — На острове! У них карабины — если что…

— А как они туда попали? — прищурился Серега. — Там же топь!

— Да по мосткам же, дурья твоя башка! — воскликнул Март. — Нина сказала — там мостки.

— Ага, — слегка засомневался Рудин. — Ага… А в сторожке?

— Три трупа. Мы уложили троих, что следили за вашими женщинами. Да ты сходи, посмотри, если не веришь!

— Обязательно схожу, — кивнул Рудин. — А Ваня?

— Ваня в нашей машине, связанный, — Март благоразумно не стал уточнять — кем именно связанный и при каких обстоятельствах. — Машина в кустиках спрятана. Давай быстрее, Рудин, — мы можем не успеть!

— А ну — пошел, — мотнул «стволом» Серега.

— Куда? — Март оглянулся — в той стороне, куда предлагали идти, была непролазная чаща.

— Туда, туда, — Серега сместил прицел чуть ниже. — Пошел — а то ногу прострелю! Пошел!

— Да пошел, пошел, — обеспокоенно завертел головой Март, направляясь куда было сказано. — Ну и урод ты, Рудин, — ты даже не представляешь! Очень может быть, что уже сейчас за нами наблюдают. Ты бы остановился да послушал… Ай!!!

Клац! Левая нога Марта вдруг угодила в волчий капкан, который яростно скрежетнул пружинными челюстями, глубоко впиваясь в голень и икру.

— Во! — впервые за все время улыбнулся Серега, подняв вверх большой палец левой руки. — Теперь ты — на привязи.

— Дурак ты, Рудин… и шутки у тебя — дурацкие, — с огромным трудом превозмогая дикую боль, простонал Март, падая наземь. Капкан был пришвартован к еловому стволу аршинной скобой — теперь Март действительно, был на привязи: на прочной хромированной цепочке длиной в метр. — Гос-сссподи!!! Ну что ты за идиот!!! Нас всех сейчас возьмут тепленькими…

— Рот закрой, падла! Масло — гони сюда этого козла! — распорядился Рудин и этак по-свойски подмигнул прикованному пленнику:

— Тут рядышком еще один есть — это мы волков на зайца стремаем. Волк, сучара, если не снять вовремя, лапу перегрызает и уходит. И ты попробуй — авось получится.

— Да он идти не может, — отозвался Саша. — Я тебе говорю — плывет.

— Прикидывается, — уверенно сказал Серега. — Ты ему ногу прострели — как миленький побежит!

Пук! — негромко шлепнул выстрел. Пук! Пук!

— Ты чего там? — удивился Рудин, разворачиваясь к явно безобразничающему боевому брату.

И обмер, не поверив глазам: Саша лежал на своем пленнике, выбивая ступнями конвульсивную дробь. В спине его зияли три обильно кровоточившие пробоины.

— Падай, Рудин! — прохрипел Март. — Падай!!! Тук! — чуть громче шлепнуло с другой стороны — рядом совсем: правую руку Рудина дернуло назад, пистолет полетел куда-то в кусты. — Тук! — на левой руке брызнул красным мясцом размозженный бицепс.

— Можно! — рявкнул кто-то в кустах, метрах в десяти.

— Иии-йяаа!!! — из кустов напротив со скоростью пушечного снаряда вылетел мускулистый бритый мужлан — тоже по пояс голый! — но в кроссовках, и с маху припечатал ногой голову Пса к ели.

— Ё… — тихо прошептал Серега, уходя в глубочайший аут.

— А этому, на цепи, — ногу прострели, — посоветовал другой бритый мужлан, неспешно выходя из-за соседней ели. — Он опасный — я наблюдал.

Прыгун послушно вскинул «ствол» и продырявил Марту левую ногу, его пистолет звучал несколько иначе.

— Надо было правую., — поправил советчик. — Левая ж на цепи. Ну да ладно… Олег! Вылезайте — все!

Из-за сторожки показались двое: высокий худенький молодой человек в очках и среднего роста мужичок чуть за тридцать, в руке которого был пистолет с глушителем. Осторожно приблизившись к лежавшему на Рексе Саше, мужичок с любопытством полюбовался на дело рук своих и медленно поднял «ствол», собираясь произвести контрольный выстрел.

— Кретины, — прошипел Март, давясь слезами — не от боли, нет! Боль в простреленной ноге была ничтожной в сравнении с капканным грызлом. А просто обидно было — до слез. Они тут резвились, как последние идиоты, играя в войнушку, а в это время реальный враг не замедлил воспользоваться своим шансом. — Господи, какие же кретины…

Ту-дух! — неожиданно громко шарахнул по ушам выстрел — мужичка с пистолетом швырнуло назад, как от хорошего удара лошадиным копытом.

Ту-дух! — Рекс с трудом столкнул с себя труп Саши, сел и медленно повел стволом пистолета в сторону бритых — молодой человек в очках тут же рухнул наземь и, показывая руки, пискнул:

— Я без оружия! Я — мирный!

— Шуба! — коротко рыкнул «советчик», щучкой прыгая в кусты, второй последовал его примеру, молниеносно ныряя за ель и ловко изготавливаясь для стрельбы с колена. — Поехали!!!

Тук! Тук! Бах! — бритые обманули — никуда не поехали, а открыли по Рексу беглый огонь, расстреливая его чуть ли не в упор.

— Прости, Рекс, — бормотнул Март и, напружинив могучие мышцы в чудовищном усилии рванул цепочку, до костей раздирая ладони. Хромированный металл не выдержал — цепочка лопнула. Взвалив бездыханного Рудина на плечо, Март скользнул за ель и скорой иноходью заковылял по тропке, убегающей к болоту…

ЭПИЛОГ

— …твой отец отправил на тот свет минимум с десяток конкурентов, — хрипло бормотал Март, сплевывая болотную жижу. — Нет, не сам — он просто заказывал. Все они заказывают — понимаешь? Теперь скажи, в чем между нами разница?

— Спасибо, — устало поблагодарил Альберт, отводя объектив камеры в сторону. — Спасибо, что не стал отпираться — это мне очень пригодится. А нравоучения забери с собой. Разница вот в чем: ты просто киллер — людей за деньги убиваешь. А я мщу за смерть своего отца.

— Ну и дурак, — сплюнул Март. — Пристрели меня, дурак. Я тебе пошел навстречу, так и ты…

— У тебя рука онемела, — Альберт опять направил камеру на измазанное болотной жижей лицо своей жертвы. — Ты скоро утонешь — а я сниму.

— Я буду висеть до вечера, — пообещал Март. — Ты не представляешь, какой я живучий — сам ведь не отпущу ни за что… пристрели, а?

Ба-бах!!! — шарахнуло дуплетом со стороны острова. Альберт всплеснул руками, роняя камеру, и спиной вперед рухнул в болото. Коричневая жижа радостно запузырилась кровавыми брызгами, поглощая новую жертву.

— Проснулись все-таки, — без эмоций констатировал Март, отворачиваясь от крапового маслянистого пятна, медленно расплывавшегося на потревоженной ряске.

— Попала, попала!!! — в кустах, на островке, возникли две взлохмаченные женские головы.

— Э-эй! Э-эй! — послышался голос Нины. — Вы там живы?

— Живы, — напрягая голос, прохрипел Март. — Двигайтесь побыстрее, а то потонем!

— Держитесь, мы идем! — Нина, бросив карабин, ступила на мостки — за ней, как сомнамбула, брела Алиса. — Мы все правильно сделали?

— Не знаю, девчата, — неожиданно для себя прошептал Март. — Ей-богу — не знаю…

Примечания

1

Врач, оказывающий бандитам услуги противозаконного характера (жарг.)

2

Импровизированные стопки — на войне довольно удобно

3

Группа от трех человек до отделения — чтобы не дать возможность «духам» невозбранно перемещаться из «неотработанного» в «чищеный» сектор

4

Отечественные бронежилеты громоздки, тяжелы и малоэффективны. Снайпер все равно стреляет в голову, на мины вы наступаете ногами, а в подавляющем большинстве случаев ваша жизнь зависит от быстроты, с которой вы перемещаетесь от укрытия к укрытию

5

Разгрузочный жилет для переноски боеприпасов

6

Да простят меня правозащитники, но зачастую случается, что в ходе такого рода мероприятий бойцы не выкликают гипотетических жильцов, которые могут остаться в секторе «зачистки», а тихонько бросают в подвал или подъезд гранату, а потом заскакивают сами, поливая пространство свинцом. Сим отмороженным товарищам есть веское оправдание — в нежилых на вид домах частенько прячутся «духи», от руки которых полегло немало нашего брата в процессе этих самых долбанутых «зачисток»

7

Ручная граната

8

«Дух» и солдат пахнут по-разному. Это обусловлено целым рядом факторов, которые самостоятельно может назвать любой, кто имеет даже самое поверхностное понятие о физиологии. Собаки эту разницу улавливают, что называется, за версту

9

Судя по всему, Рудин «попал» на так называемый ичкерский спецназ, хорошо обученный и подготовленный для диверсионно-разведывательной работы

10

Тоже граната, только оборонительная, с ребристой «рубашкой» — разлет осколков — 200 метров. Шарахнет — мало не покажется!

11

Частное охранное предприятие

12

Тип камуфляжа

13

Патрульно-постовая служба (аббр.)

14

Наставление по стрелковому делу

15

«Двухсотый», «Груз-200» — труп (терм.)

16

9-миллиметровый пистолет-пулемет

17

Одноразовый противотанковый гранатомет

18

Ежели вдруг ненароком книгу читает кто из столичного криминалитета либо рубоповцы — уведомляю: любое совпадение имен и «погремух» — не более чем совпадение!

19

Вязка: в терминологии Рудина и его коллег — совокупление

20

Боевики (жарг.)

21

Название замка и фамилия барона изменены

22

Это такая санитарная машина — обычно «УАЗ-452» (воен. жарг.)

23

Начинающих киллеров прошу не беспокоиться — это совсем другое

24

Имя и прозвище изменены

25

Имя и прозвище изменены

26

Индивидуальный перевязочный пакет

27

Мои собратья по цеху, да и некоторые псевдовоенные тож, частенько путают: вот эта маленькая лопатка, что таскают бойцы на заднице, она не саперная. Она называется МПЛ (малая пехотная лопатка), потому как ее используют именно пехотинцы. А есть БСЛ (большая саперная лопата) — этакий здоровенный заступ, что таскать можно только на плече

28

Подробнее — в «Привычке убивать»

29

Подробнее — в «Привычке убивать»

30

О причине столь нервозного поведения супруги Соловья подробнее сказано в «Привычке убивать»

31

Здесь — 9-миллиметровый пистолет

Content

Лев Пучков
Бойцовская порода
(Собачья работа-3)

Пролог

Глава 1. ВЕТЕРАНЫ. ТАКАЯ ВОТ СОБАЧЬЯ ЖИЗНЬ…

Глава 2. МЛАДОЙ ПОВЕСА… ТОЛЬКО В НАШИ ДНИ

Глава 3. ПРОФИ. ТАКАЯ ВОТ ОБЫЧНАЯ РАБОТА…

Глава 4. ДИЛЕТАНТЫ. К ВОПРОСУ О «ЧАЙНИКАХ»

Глава 5. МАДЕМУАЗЕЛЬ, ВАШ ВЫХОД!

Глава 6. НАСЛЕДНИК

Глава 7. ДРУЗЬЯ. НО УВЫ — НЕ СЕРИАЛ…

Глава 8. ИЗДЕРЖКИ ПОПУЛЯРНОСТИ

Глава 9. НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО

Глава 10. СТАЛА ПУГАНОЙ ПТИЦА УДАЧИ…

ЭПИЛОГ

Примечания