Юрий Сбитнев

Эхо

ГЛАВА I

Что происходит в мире, когда мороз приближается к условной отметке минус шестьдесят?

Условной потому, что в падении ртутного столбика есть предел, за которым начинаются вовсе другие измерения, нежели те, к которым мы привыкли. Я знаю это наверное, я испытал это…

Хавоки Угу предупредил: дальше идти нельзя.

Ганалчи ничего не сказал об этом. Он остановил оленей, неторопливо обломал с их ноздрей лед; полуобнял каждого, низко наклоняясь своим лицом к их закуржавленным лицам, и повел упряжку в тайгу.

Я сделал то же, чуть даже коснувшись губами ресниц своего учага, и, ощущая всем естеством нечто необычное, творящееся в мире, пошел следом.

Небо над моею головою вдруг разверзлось, образовав вполне доступную сферу, куда можно было легко подняться, вовсе не напрягая сил, с оленями и нартами.

Я увидел Землю Угу.

Свернув с белого речного пути, определенного черными вешками елового лапника, мы покидали обетованную Землю Дулю.

Удивительным, никогда не испытанным чувством понимаю, что происходит нечто необыкновенное: я переступаю черту дозволенного, но все-таки иду вперед и выше.

Стылая, остекленевшая и покрытая синей ожеледью тайга на глазах теплеет, становится зеленой, убираясь листвою, прохладно и душно пахнут черемухи, тают под солнцем прозрачные смолы, стрекочут, поют, заливаются птицы…

Как счастливо ступить на Землю Угу!

А может, это Земля Хэргу?!

– Ты, парень, однако, спишь! – кричит мне в ухо Ганалчи. Трясет отчаянно за плечо.

Я испытываю к нему не то чтобы неприязнь – открытую злобу.

– Уйди, старик! Совсем уйди! – кричу что есть мочи, но губы не слушаются. Слово не изрекается.

Затмевая всю Землю Угу, восстает лицо Ганалчи, чуть колеблясь в белом мороке.

Окуржавленные бахромой инея щеки и скулы лишены жизни, но в узких щелочках глаз – забытое мною тепло, надежда и возвращенная память…Мы сошли с белого речного пути, обломав лед с ноздрей оленей, обняли их, желая подбодрить, и… поднялись в небо по образовавшейся вдруг покати. Я увидел, я прикоснулся к Земле Угу… А тут высоко горит костер. На тридцати слегах лежит берестяное покрытие чума, и в сонар – отверстие в самом центре – утекает дым.

На тридцати невидимых человеческому глазу слегах лежит и небо нашей Земли Дулю, покрытое прозрачным добрым камнем. А сонар (хонар) – жерло кратера вулкана, внутри которого жизнь – огонь и мы.

– Не спи, парень! Не спи! Не надо! Ай-я-пчу? Хорошо? Не спи, – просит Ганалчи.

– Где мы, Ганалчи? На Земле Угу…

– Не надо Угу. – И, как маску, осторожно снимает с лица ледяную накипь.

Я определяю себя, словно вижу со стороны сидящим у костра в просторном, пожалуй, даже очень просторном чуме. Сколько побродил по тайге, а в таком жилище впервые.

И жилище, этот чум, вижу я тоже как бы со стороны. И мне уже интересно видеть и наблюдать. Однако то, стороннее, зрение как бы ослабевает, мутится, и я, во всем подражая Ганалчи, тоже снимаю с лица маску. Кожу жжет и пощипывает. Мозг мой еще отмечает: «Обожгло солнцем на Земле Угу…» Но я уже, как и Ганалчи, смазываю щеки, лоб, скулы, подбородок, горло холодным, но тающим под пальцами жиром.

Жир пахнет теплым звериным телом, забродившей на солнце мочою, но мне приятен и этот запах, и мягкие катышки тепла под пальцами, и то, как при движении скрипит и постукивает одежда.

Выше поднимается огонь в очаге, оттаивает, просыпается кровь. Словно бы загудел позвоночник, и я ощущаю себя деревом, в разветвлении которого, в самой сердцевине, медленно перетекают земные соки… Но это последнее, что приходит на миг из той запредельной дали, где оказался я, поднимаясь к Земле Угу и уже осязая ее.

И чем выше становится огонь, чем теплее и мягче воздух, тем решительнее и точнее мои движения и тем обычнее и незаметнее животворящий ток крови.

Я возобновляюсь на этой Земле Дулю, с которой связан Рождением и Временем. Я возникаю из иного бытия, и легкий щекоток бежит по телу, доставляя ни с чем не сравнимое наслаждение…

– Не спи, парень! – снова просит Ганалчи и выходит из чума.

Я слышу, как по-стеклянному звенит входной полог и как сотрясается, готовый рассыпаться, остов чума с берестяным покрытием – олдоконом.

На воле не то чтобы тишина, но долгая, пронзительная до бритвенной истонченности звень и сухой, шелестящий шорох от движений Ганалчи.

Потом что-то гремит там, стучит и брякает, словно прокаленная на огне бумага, – это с треском осыпается обретший хрупкость воздух; опять звенит полог, и к огню со стуком падают наши спальники и медвежьи одеяла. И снова рассыпается воздух за олдоконом, на воле.

Там невозможно быть, жить невозможно… Все онемело, застыло, превратившись в твердь… А как же Ганалчи? Что с ним?

Хавоки Угу предупредил: дальше идти нельзя.

Мы вышли из стойбища Хамакар с первой звездою.

Небо было далеким и чистым, чуть только перечеркнутое слоистой полосой дыма, поднимавшегося из человеческих жилищ.

У нас было четыре упряжки, восемь запасных оленей и небольшая поклажа, рассчитанная на неделю пути, – семь оленьих переходов.

Первая наша кочевка до зимовья Урамы – маленькой избушки-зимовейки под скалистым мегом. Мег – местное слово, определяющее собой чаще всего скалистую возвышенность, которую долгой петлей захлестывает русло реки. Есть в этом слове какая-то удивительная многозначность. В нем и миг творения, и мощь вывороченных сверхсилою геологических магм, и нечто от магии. И места эти, как правило, наделены удивительной красотой и тайной.

В Буньском меге, как утверждает местная легенда, в далекие прародительские времена произошла странная битва. А тут, в Урамы, на скальных стенках в иные, не уловимые ни памятью, ни мыслью эпохи рука художника начертала картины той жизни: сонм зверей, птиц, неведомых нам существ, доверчивые, как нынешние таежные собаки, лохматые мамонты и крохотные, но очень веселые и живые человечки – нам подобные существа на двух ногах и с пятипалыми руками. Пальцы особо были выделены художником. И тогда, вероятно, высоко ценилась рука, умеющая сохранить и продлить жизнь двуногих. Те человечки на скалах высоко поднимали свои пятипалые руки, гордясь ими и превознося их. На эти руки мое внимание обратил Ганалчи. Он не просто видел рисунки, но читал как мудрый завет предков: «Гордись и чти человеческие руки, принесшие в мир самое высокое благо – труд». Я вспоминал Урамы, рисунки на скалах и как, задрав голову, глядели мы на них. Ганалчи сказал: «Тут сказано: сохрани все, что дали тебе предки…» И это знал Ганалчи, а я даже вроде бы и мимо ушей пропустил. А теперь вот вспомнил.

– Не спи, парень! Чай хлюпать будем, однако!

Ганалчи подбросил в очаг мелко наколотого сушняку, громадный ворох его лежит у входа. Когда это он успел? А я что же? Почему лежу у огня и пальцем не двину? Пытаюсь подняться – не могу. Слабость во всем теле, в голове слабость. Улыбаюсь беспомощно. «Почему так? Что было со мною?»

– Ганалчи, как я сюда попал? – спрашиваю. Он улыбается:

– Пришел.

– Я заснул, что ли? На шагу заснул? А ты уложил в нарты и привез сюда?

– Нет… Спать нельзя. Нарта холодно – мороз. Сам пришел…

– Убей, не помню!

– Зачем «убей»? – качает головою. – Ум твой заморозил. Мозга застыл. Сюда не надо идти… А куда пойдешь?! Мороз – бежим сюда. Думать надо…

– Нет, я думаю, Ганалчи. Все помню. Урамы помню. Рисунки на скалах. Что ты говорил, помню. Как бежали рекою… Потом свернули. – Я говорю все это торопливо, как бы даже с акцентом, непроизвольно подражая местному говорку. Хочу сказать про Землю Угу, про хавоки. Но не говорю.

Сбросил только теперь меховую шапку, потираю ладонью темя, и впрямь словно бы застывшее. Так бывало со мной после долгой и тяжелой ходьбы.

Ганалчи слушает, склонив по-детски набок голову. Он простоволос, короткая сивая щетинка в седине, над ней серебряным чуть различимым нимбом струится тепло.

Чум все еще не прогрелся, кончики ушей пощипывает холод. Но разве это холод по сравнению с тем, что происходит сейчас там, за кругом нашего жилища!

– Сильный мороз? – спрашиваю.

– Холодно… Нельзя жить…

– А как же олени?

– Они знают… Урамы бежали – хорошо было. Потом ай-я-я-й! Прятаться надо. Шибка-а-а большой мороз идет. Сюда побежал. Сюда идти не надо. А куда денешься! Без чума подохнешь, однако…

– А откуда ты узнал, что такой мороз будет? Почему сюда повернул?

На тагане в котелке забурлила вода, и Ганалчи кидает в нее кусочки медвежьего жира, окаменевшую на морозе костную муку, мелкую стружку сушеного мяса. Готовит хирбу. Молчит. Думает.

– Хавоки Угу предупредил: «Дальше идти нельзя», – говорю я.

Он поднимает лицо, глядит пристально, покачивая головою.

– Разве ты не знаешь – так говорить нельзя? – улыбается. – Амикан сердиться будет…

Он еще и фразы не закончил, как что-то произошло в мире. Резкий удар грома потряс землю, дрогнуло пламя, зазвенел остов чума, выкатились из очага угольки…

– Что это? – спрашиваю и чувствую, что бледнею.

– Камень умер, – отвечает. – Шибко мороз большой. Шибко… Голец разорвало.

– А как же деревья? Птицы как, звери?…

Он молчит, помешивая уютно булькающую хирбу, принюхивается.

– Они знают…

Олени знают, деревья знают, птицы, звери, зверюшки разные знают, он, Ганалчи, знает! Почему же не знаю я? Почему в грезах рвусь к иной земле, к иному миру?

Слышу оленей, они где-то совсем рядом. Не лежат, не пасутся – движутся, плотно прижимаясь друг к другу, образуя живой, тесный круговорот. Оленьи тела – единый сгусток вращающейся живой материи, которая живет сейчас по единому для всех закону: каждое животное как бы медленно втягивается в воронку плотно движущихся тел, достигает центра, и так же медленно выталкивается на внешний край, и снова втягивается в центр. И так, бесконечно передвигаясь, согревая друг друга, живут там, где умирает камень.

Ганалчи палочкой мешает хирбу. и я завороженно гляжу на образовавшуюся воронку.

Ложимся, плотно и вкусно поев, напившись до третьего пота душистого чая, чуть горьковатого, но благоуханно пахнущего таежной смородиной. Ганалчи успел наломать прокаленные морозом стебли. И об этом подумал там, на воле. Не лишила его привычного дикая стужа.

Ни спальник, ни медвежье одеяло больше не отбирает тепло. Они напитались им, ожили и теперь сами творят тепло.

– Знаешь, Ганалчи, – говорю я, сердце мое полно преданной ласки к нему, – я ничего не помню. Как сошли с реки, так и не помню ничего. – И снова помимо воли: – Я был на Земле Угу…

Он качает головою:

– Не был.

Я настаиваю:

– Но почему же! Хочешь, расскажу тебе?

– Не надо, парень. Теперь спи. Спать надо… Сон глядеть будешь. Землю Угу…

– Но я ее видел. Не во сне, а вот так…

– Не видел, – уверенно говорит он, и я понимаю, что нынче не надо об этом. Но все-таки спрашиваю:

– Почему ты не хочешь, чтобы я рассказал тебе об Угу?…

– Знаю, – говорит он. – Надо спать.

Тяжелеют веки, становятся липкими, и я снова покидаю родную Землю Дулю, и мама прикасается ладонью к моему лицу и, поправляя одеяло, говорит мне:

– …Никто не знает о Земле Угу и о ее Великом хавоки, никто ничего не знает…

…А что я знаю о своей Земле и о Земле Ганалчи? Что знаю о нашей Земле Дулю?…

Сон глубокий, без сновидений. Однако просыпаюсь с тревожным чувством, с ощущением полного одиночества.

В чуме я один. Все еще горит костер, и есть дрова у выхода, и набегает из чайника на угли крохотной струйкой кипяток… Но нет вокруг живого. Ганалчи нет. Чум я вижу словно бы впервые. И все еще не могу понять, как оказался тут. В голове моей не укладывается не только тот беспамятный отрезок времени, но и осознание себя тут, рядом с Ганалчи, с горящим очагом, с тем, что было уже на памяти, когда мы обживали этот маленький островок человеческого жилья.

И вдруг я понимаю, что этот чум, этот теплый и добрый вулкан среди полярной стужи вовсе не человеческое жилье, а нечто совсем иное, чего никогда не приходилось видеть.

Оглядываюсь, чуть приподнявшись на постели. На остове чума надо мной вразброс развешаны какие-то странные предметы – кусочки меха, дерева, материи. На трех мощных слегах, с которых и начинается строительство чума, – халган илан их называют, три ноги (тренога), – висят широкие сыромятные, довольно длинные ремни. Кусочки дерева не просто сколы или спилы – поделки, изображающие собой то ли птицу, то ли самолетики. Приглядываюсь к ним и нахожу, что они больше похожи на наши детские, с которыми носились по сельским улицам мы, мальчишки, изображая одновременно и пилотов и самолеты. И вдруг меня охватывает странное ощущение. Я ощущаю вокруг себя присутствие не людей, но их до предела оголенные чувства, взволнованный разум.

Так бывало со мной в зале московского Большого театра, когда в гуле полуголосов вдруг ощутишь некую колеблющуюся сферу и уловишь нездешний долгий-долгий звук перед тем, как оркестр займет свои места и музыканты в «полушепот» тронут инструменты. Вот в тот предшествующий миг я словно ощущаю чувства и восторг мысли тех, кто приходил сюда, чтобы прикоснуться душою к святыне.

А древние храмы Италии наполнены мягким гулом, выдающим присутствие некогда переживших тут напряжение мысли и чувства. И в сердце мое входит высокое, до холодка в груди волнение, и я замираю на миг перед сонмом ушедших. То же чувство охватывает меня и сейчас в этом замкнутом пространстве не совсем привычного для современного человека строения. И я отчетливо слышу тот холодок в груди, то волнение, и становится жутко.

Я нахожусь в культовом чуме – нымгандяке.

Ганалчи сказал: «…Сюда не надо идти… А куда побежишь?… Мороз! Побежали сюда…»

Вчера и фразы этой как бы не услышал, а нынче она вспомнилась, да так ясно. Но где Ганалчи?

Тихо кругом. И только присутствие тайны, людских возведенных до экстаза чувств, необычайных ощущений тревожит меня, заставляя что-то немедленно предпринять.

Непроницаемой тайной окружен нымгандяк.

Я знаю немного о том культе, который до сих пор исповедует Ганалчи, и главная идея в нем – не уничтожать того, что добыто предками, но приумножать своею жизнью.

Когда-то испанские завоеватели жестоко искореняли культ дикарей, переплавляя изображения их богов и ритуальные предметы в слитки золота, сжигая храмы, письмена, собранные в книги. И только спустя десятилетия, даже века, оказалось, что конкистадоры уничтожили и поработили не дикарей (как тогда считалось), но Великую Культуру, так не похожую на все, что было известно цивилизованному миру.

На заре нашей национальной литературы гений Пушкина из всей разноплеменной России выбирает для пророческого стиха представителей трех национальностей: и финн, и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык.

Случаен ли этот выбор? В стихах Пушкина ничего случайного нет.

Что же стояло в те времена за словом «дикий»? Даль оставил нам тот живой разговорный русский язык:

«Дикий: В природном виде состоящий…»

Из двенадцати синонимов только два несут отрицательный смысл: это «свирепый» и «необразованный»; остальные определяют превосходное значение.

И у Пушкина дикий – как природный, необычайный, неизведанный.

Неизведанная культура эвенков по-странному волнует меня, заставляя подолгу жить в их кочевьях, бродить с ними по Большому Лунному кругу, следуя за стадами оленей, приглядываться к их укладу, привычкам, тайнам охотничьего ремесла и к тому многому, что кажется порою странным, даже наивным, а иной раз смешным.

В самом начале моих странствий расспрашивал я об эвенках местных сибиряков – русских. С улыбкой рассказывали мне о них, но и с уважением.

Охотники, дескать, непревзойденные, а так – дети.

И еще – «интеллигентами тайги» называли их первые исследователи. Многие из них в таежном безлюдии попадали в безвыходные ситуации, на которые так щедр Север. И тогда на помощь приходили эвенки. Так было с экспедициями Шишкова, Скропышева, Еланского, Подгурского… Так было со мной…

Однажды по какому-то непростительному легкомыслию мы отправились на оленях в дальнее стойбище. У нас было три упряжки, на каждой по человеку. Ехали мы легко и весело. Позади остались уже три кочевки, когда вдруг грянул сильный мороз, застав нас на самом глухом и безлюдном участке пути.

Ни зимовий, ни чумов, мы знали это точно, вокруг не было на добрый олений переход – полный день пути. Но это нас не пугало, поскольку олени бежали хорошо, мы тепло одеты, и в нартах, укутавшись в меховые одеяла, лежать было удобно. И вдруг среди безлесой голой калтусины, их называют тундра, где и кустика не было, олени мои с рыву «сломались». Встали, низко опустив головы, роняя с губ розоватую, подкрашенную кровью пену, которая, лубенея, со стуком падала в наст. Я попробовал вести животных за собой в узде, но свободно держащий и оленей и нарты крепкий снежный наст под моими унтами ломался, и я проваливался при каждом шаге. Олени не хотели идти, сначала упирались, потом легли. В провалы моих следов выступала вода. Под настом били теплые ключи, и я в любую минуту мог провалиться в них. Мороз лютовал, спутники, не оглядываясь, гнали вперед по тундре, и даже отчаянный мой крик не достигал их. Поднимался ветер. Я был один среди ледяной пустыни, товарищи мои далеко, а рядом умирают олени. Меня охватило отчаяние, я встал на колени перед бедными животными, гладил их по длинным мордам, ласкал, умолял не умирать и плакал. Слезы замерзали на ветру. Из оленьих глаз тоже катились слезы, они тоже плакали, надсадно и сипло дыша. Меня охватила безысходность, я осознал себя словно бы стоящим на хрупкой закраинке бытия, за которой были мрак и холод. Медленно истекали минуты, я лежал на нарте, повернувшись к ветру спиною, слушал, как безнадежно и больно хрипят олени, хватая раскрытыми пастями ледяной воздух, и как он сипло, даже с каким-то звоном входит в запаленные, простуженные насквозь легкие.

Спутники обнаружили мое отсутствие, когда достигли спасительной тайги. Затаборились, развели костер, натянули палатку, ждали, но меня не было. И тогда проводник, местный русский охотник Олеша, сгрузив с нарты всю поклажу, налегке снова выехал на калтусину.

Метель лютовала. Затихли олени, и кончились слезы. Я попробовал двигаться по насту, чтобы только не замерзнуть тут, когда Олеша подкатил ко мне. Он был деловит и энергичен. Быстренько оглядел упавших оленей и, найдя, что они вот-вот подохнут, зарезал.

– Завтра отвезем на табор и освежуем – будет мясо.

Определив под нами живую воду, заспешил, засуетился. Бросил в нарту единственную мою поклажу – медвежье одеяло, и мы, умостившись друг к другу спинами, покатили вперед к тайге.

Но бег оленей был недолог. Животные, обремененные непосильной тяжестью, как и те, погибшие, остановились.

Олеша орал на них, бил, пробовал тащить за узду, а я пытался тянуть уже не только оленей, но и нарту, но снова под ногами рушился наст, и снег на глазах чернел, напитываясь водою. Метель тундрой ходила вовсю. И нигде ни кустика, ни деревца, чтобы разжечь костер, ни ямки, ни бугорка, чтобы укрыться от ветра. Тогда я вспомнил, что калтус этот эвенки называли мертвым и ни одна тропа не проходила здесь.

Мы выпрягли оленей, поставили на ребро нарту, уложили животных за ней, сами легли рядом, решив переждать этот ледяной хиус. У нас не было ни продуктов, ни спальников, ни дров, чтобы разжечь костер, ни возможности двигаться вперед. Олешу еще держал на себе наст, но подо мной ломался, и каждую минуту я мог оказаться в воде. Однако и лежание наше становилось небезопасным. Твердь под нами теряла прочность, и мы вместе с нартами и оленями медленно продавливали ее. А вдруг под нами сочащееся теплыми родниками озерцо?!

Посоветовавшись, решили идти вперед. Взяли с собой только оленью упряжь, хотя и она была вовсе ни к чему. Поначалу передвигались так. Я лежал на нарте, Олеша, впрягшись, тянул ее по насту. Я помогал, толкаясь ногами, и это получалось: мы медленно, но все-таки двигались вперед. Но наст от моих движений стал ломаться и нарта оседать. Тащить ее стало невозможным. Олеша выбивался из сил. И мы бросили нарту. Я шел по насту скользящим шагом, движение мое было медленным и крайне трудным, поскольку мешала тяжелая волчья парка. Сбросить ее я не решался: знал, что, оставшись в короткой летной меховой куртке, если придется остановиться, сразу же замерзну.

Так мы и шли. Олеша далеко обогнал меня, а тайги все еще не было. Короткий северный день мерк, приближались сумерки, а за ними долгая, без конца ночь. Впрочем, она имела конец, о котором жутко было думать. Я уставал, задыхался, остужая бронхи, и понимал, что, если и доберусь таким образом до табора, приду к нему смертельно больным – с оледеневшими легкими.

И все-таки на что-то надеялся! Верил… И шел, шел, едва уже различая след Олеши. Наст, иногда настолько крепкий, что можно было идти обыкновенным шагом, вдруг становился так хрупок, что приходилось ползти.

Но вдруг впереди что-то зачернело, и Олеша (мы шли уже вместе) заспешил туда, радостно покрикивая. «Спасены!» – подумал я и побежал следом за Олешей.

Черным оказалась моя нарта и оленьи трупы, уже почти занесенные метелью. Совершив по калтусине громадный круг, мы вернулись к месту моей катастрофы. Даже до тех живых, оставленных нами оленей теперь уже не добраться.

Я сел на краешек нарты, ноги меня не держали, и сказал:

– Все, Олеша, я дальше не пойду!

– Перекурим и пойдем, – сказал он, садясь рядом. И, постучав пяткой в наст, добавил: – Храп-то вроде прочнее стал.

До боли, до сухой судороги сжимал я скулы, чтобы не закричать, не разрыдаться, не завопить на весь мир звериным долгим воем. Что-то происходило во мне, какая-то шла непосильная работа, от которой слабели виски, пустела голова. Только бы не завыть! Но кто-то уже поскуливал рядом, и кто-то готов был броситься в ночь, в снега, в черную воду. И этот кто-то был я.

А потом пришло: «Самая легкая смерть – на морозе». Я изнемог от непосильной работы, от клокотания и дрожи внутри себя, я устал, и хотелось спать…

Они возникли, словно из сна. Сначала олени, один, другой, третий… десятый… Мы кидались к ним, они шарахались прочь и шли мимо. Мы кричали. Мы рушили наст под своими ногами, мы бежали куда-то.

Потом появились люди.

Так я впервые встретил Ганалчи, не зная еще, что это он. И долго не знал об этом.

– Зачем тебе шаман? Их, брат, давным-давно нету, – говорил мой друг секретарь райкома Георгий Павлович Масягин. – Нашел экзотику. Хочешь, я тебе пошаманю? – И смеялся всем лицом, всей своей крепкой невеликой фигурой, и плечи у него смеялись, и грудь, и руки, и обозначившийся под свитером животик. – Давай я тебя с Почогиром познакомлю! Вот мудрец! Вот охотник! Вот человечище! А ты – шама-ан! – И познакомил… с Ганалчи.

Как далеко унесли меня мысли, и как по-прежнему безлюдно вокруг!

Стараясь не нарушить осязаемой сферы присутствующих тут, встаю с постели, натягиваю унты, куртку (спал в меховых чулках, одетым), хочу на волю.

Сделать это непросто: за обычным пологом – деревянная дверца, открываю ее, разобравшись, что надо откинуть влево. Жарче, чем огонь, ожег лицо и руки мороз. Но за дверцей снова преграда, что-то вроде галерейки из колотых плах, по бокам обставленных деревцами, старыми пнями и рублеными плашками. Выползаю из этого тесного длинного пространства.

Мороз слабее вчерашнего, и можно вроде бы вжиться. Кипит и позванивает воздух, и все вокруг словно бы размыто, окутано то ли дымом из нашего очага, то ли туманом.

Пробую идти едва заметным следом. Нымгандяк стоит на крошечной плешинке среди скалистых останцев, окруженный непроходимыми зарослями мелкой лиственки. Продираюсь сквозь эти заросли, а впереди густые еловые замети, трудно стоит черная тайга. Сюда не подъехать на оленях, да и пробраться сюда трудно. Путаюсь в молодых лиственках, в ползучей березке, а впереди, перед ельниками, бадараны – кедровый стланик, некогда спаленный пожаром.

Вроде бы и свыкся с морозом. Но это кажется. Стужа, как удар, неожиданный и вовсе вроде бы безболевой, его и не ощущаешь. Но вдруг почувствовал сразу, что оглушен, не хватает воздуха, давит на виски, и в ушах вместе с тоненькой звенью какая-то ватная глухота.

Оборачиваюсь к только что оставленному чуму и замираю, пораженный.

Там, на взлобочке, на каменной плешинке, средь густого малолесья стоит направленная в небо ракета. Струится вокруг предстартовый дымок, вот-вот и умчится, сокрушив громом и огненной вспышкой тайгу, устилая деревья… Что за наваждение?!

И вижу рядом Ганалчи. Лицо закуржавлено, парка в белой снежной кухте. Спешу к нему, спрашиваю, задыхаясь от мороза:

– Нымгандяк?

– Да. Пойдем, парень, хирбу есть. Сидим у костра завтракаем.

– Ганалчи, разве можно было идти сюда? Нымгандяк – это всегда тайна. Так?

Ганалчи пьет чай крохотными, экономными глоточками.

– Чего нет – прийти нельзя, – отвечает.

– Но мы тут?

– Мороз, – вздыхает. – Куда деться? Замерзать нельзя. А нымгандяк нету. Улетел. Туда. – И Ганалчи поднимает палец, указывая на хонар, где медленно восстают звезды.

И это «улетел» с тем, что привиделось мне там, на воле, вовсе добивает меня. «Не надо об этом, не надо», – говорю я себе. Все, что происходит сейчас, происходит, когда мороз приближается к минус шестидесяти. Я все еще в каком-то сне. И не было странного видения… Но если Ганалчи говорит, пусть, пусть будет так: нымгандяк улетел…

Мы долго молчим, и я, достав тетрадь, начинаю писать. Ганалчи с уважением смотрит, как я это делаю, и неторопливо раскуривает трубочку.

Я пишу, Ганалчи курит и думает.

Спрашиваю осторожно:

– Нымгандяк старый?

– У-у-у, шибко старый… Никто не помнит.

Я с удивлением гляжу на него, смотрю вокруг. И тренога и другие слеги, из которых собран остов, совсем еще свежие, и олдакон не прогнил… Он понимает.

– Нымгандяк – старый, шибко старый. А этот, – он снова улыбается, – улетел. Два года. – И поднимает большой и указательный пальцы.

– Два года?

Кивает. Дерево вскрикнуло, и далеко покатился, мельчась и множась, крик. Эхо.

– Значит, есть еще шаманы? – осторожно спрашиваю.

Но он словоохотлив и весел.

– Нет… Нету, – качает головою. – Один есть… Последний… Не подох, однако…

– Ты его знаешь?

– Знаю.

– Можешь сказать, кто он?

– Могу, однако.

– Кто?

– Я…

ГЛАВА II

Отчаянно гремит вертолет. Перед глазами – громадная желтая бочка с горючкой. На стене закреплены широкие охотничьи лыжи, спальник, к нему приторочены двухручковая пила и ружье. Летим в верховья реки Туруланды. Кеша дремлет, то и дело тыкаясь головою в бочку. Скрипит обшивка, звенят разболтавшиеся винтики, надсадный жесткий скрип проникает под череп.

Поднимаюсь в пилотскую кабину. Необозримый простор на три стороны. Командир свободно сидит в кресле, на коленях карта, читает ее, сличая с видимым. На штурвале второй пилот. Бортмеханик Боря считает высотки, прикидывает их возвышение над уровнем моря. Как-то, будучи еще пилотом, возил геологов на Крайний Север, через тундру. На пути всего одна высотка в тысячу метров. Погода была ясной, дорога легкой. Заболтались. Высотку ту единственную прикрыло облаком, и они в нее въехали. Вошли в облако и вдруг чиркнули колесами по земле, покатились. Кое-как справился Борис с той неожиданной посадкой, но в последний момент споткнулась машина. Сломали винт. Не успели сообщить о случившемся, рация вышла из строя. Их по рекам, по теснинкам ищут, утюжат на бреющем болота, а они сидят на высотке, все видят и локти кусают.

С тех пор и ведет в полете счет высоткам Борис, определяя их подъем над уровнем моря.

Погода неожиданно испортилась. Летим под кучевкою, метет пурга. Замутило все вокруг, вертолет качает. Кеша по-прежнему бодается с бочкой. Вышли на речку Вювю, вошли в Туруланду, петляем, предельно прижавшись к земле.

Вырвались на миг из морока – голубое, голубое небо, где-то палит солнце, и в этом солнце серебристой сигаркой плывет ТУ.

– Разве жизнь у нас – жизненка! – говорит Боря, провожая серебристую сигару глазами. Вздыхает: – У них машина, у нас мошонка.

И снова мрак, тряска, близкие макушки деревьев под брюхом вертолета.

– Им тоже не сахар, – говорит командир, имея в виду летчиков с ТУ.

И Борис, соглашаясь, со вздохом изрекает:

– Мой друг теперь на ТУ летает. Дыхнёт на снег, а снег не тает…

Погода вовсе испортилась. Хиус застит сопки, хребты, белые равнины горных тундр. А внизу – черные пики елей, штрихи лиственок, редкие строчки почти круглых пятачков – волчьи следы. Мощные выброды сохатых. И, наконец, копыны оленей. Мы летим в стадо, к которому подошла стая волков. Будем, если выследим, бить их с вертолета в два карабина. За этим и летим.

Меня извели качка и однообразное мелькание деревьев и белизна утомила. Стало немного легче от сознания, что если есть оленьи копыны, то и стадо уже недалеко – близка посадка.

А вертолет, как пущенная юла, продолжает ходить кругами. Мелькнула занесенная снегами зимовейка. Ну да, та самая, на Вювю. Словно обожгло внутри, всколыхнулось сердце. Как давно все это было…

Вот он приток, по которому летом я снова поднимался к Туруланде с Ганалчи. Еще не предполагая, что буду свидетелем последнего на этой земле события, о котором до сих пор никому не известно. Последнего…

Внизу на реке легкие петли оленьих следов и ровный, пересекающий их след волка.

И вот они, олени. Посреди белой Туруланды. Две оленухи прижались к крупному оленю, который чуть-чуть боком сторонится налетающего на них грома. Шеи у всех трех длинные, головы высоко подняты – гордые. Дикие. Свободные.

И снова белый простор, заштрихованный лиственками, и нет никакой надежды, что в этой пустыне мы отыщем малое стадо домашних оленей, людское жилище.

Но вдруг, вывалившись из-за хребта, с широкого виража врываемся в стадо. Животные переполошенно бегут прочь, но ни жилья, ни людей не видно. Садимся в прищупку. Командир выбрал просторную плешинку, то ли марь, то ли приток Туруланды.

Боря выпрыгивает за борт и по грудь уходит в сугроб. Обтаптывается, отыскивая острым щупом твердь под снегом. Кричит, багровея лицом, и машет руками:

– Можно сидеть!

Вертолет оседает в снег по самое брюхо, под выхлопными трубами тает, чернеет снег.

– А люди где? – спрашивает Кеша, перестав бодаться с бочкой, протирает заспанные глаза.

«Вот мы и свиделись снова, Туруланда, – думаю я. – Где-то все тут и было. Где-то тут, где-то тут», – стучит в висках кровь.

– Привет аборигенам! – кричит Борис.

По сугробам, утопая почти по грудь, проминается эвенк, скаля зубы и улыбаясь.

– Ты что, тут один? – спрашивает из кабины командир.

– Еще другой есть, Васка, брат мой. И Коля Бобыль, и я с бабой… Дети есть, мои дети. – Весело смеется. – Васка болеет, однако, грипп у него. Эпидемия. Айда чай пить!

– Тебя-то как звать? – спрашивает Борис.

– Шурка.

– А волки есть?

– Волки есть.

– Ну, тогда показывай, мы их всех побьем…

– Покажешь их, – смеется Шурка, – они ух какие хитрые! Умные, сволоть! Умнее человека…

– Тебя – да! – острит Борис.

Но Шурка не обижается, а, наоборот, очень доволен остротой. Идем пить чай.

В снегу пробита достаточно широкая дорожка. По ней, обогнав всех, Шурка катит санки, в которых молча и солидно сидят его дети – двое. Кеша спешит за Шуркой, а следом весело и шумно идут вертолетчики. Я отстаю.

Где-то тут все и было…

Широкие выполья оленьих пастбищ, в реденькой таежке – крохотные лиственки, ползучая березка, наволоки мелкой сосны, но кое-где исполинами протыкают небо листвени, рогатые и огромные.

За пастбищами тайга погуще и чище, там стойбище эвенков. Но чумов не видно. Под соснами натянуты палатки с черными коленами печных труб. От дерева к дереву, под самыми макушками, антенна.

В палатке душно и жарко. Васька лежит на надувном матрасе, подсунув под локоть черную от копоти подушку, чихает и кашляет. Громко жалуется на «эпидемию гриппа», которая косит всех без разбору. Но лицо веселое, даже довольное, и он, демонстрируя нам, пьет лекарства, высыпав с десяток таблеток в маленькую мягкую ладошку. Смачно жует, щурится:

– Спирт есть?

– Нету! Нету! – говорит Борис – Нынче везде сухой закон.

– Лекарство на спирту должно быть, – объясняет Шурка.

Жена его разливает по кружкам чай, раскладывает подмокшие куски сахара, черные сухари.

– Все тайге, тайге! Подохнешь тайге этой! Где условия? – громко кричит Коля Бобыль, ни к кому не обращаясь. Но его никто и не слушает.

Пьем чай, смеемся, болтаем ни о чем. А Коля Бобыль все кричит:

– Ты условий создай! В тайга, в тайга… Нету условий! Подыхай! Жену не видишь. Детей не видишь… Какая жизнь, а?!

Ни жены, ни детей у Бобыля нет.

– Волк умный, – говорит Васька. – Научно-технический прогресс знает!… Ты летишь, – Васька обращается к командиру, – он слышит. В снег ляжет и лежит. Закопается, сволоть.

– Не выпугнешь? – спрашивает Борис.

– Нет.

– Выпугну, – говорит командир. – Не стерпит. Вон она, керосинка, черт-те как гремит. – И вдруг весело ко мне: – Улетали – ей шесть часов оставалось. Три часа сюда летели. Значит, три осталось.

– До капитального, что ли?

– Не… До списания! Все, точка. Отходила. А машина легкая, хорошая. Может, купим в складчину?

Я отказываюсь.

– А жаль, – говорит Борис. – Недорого, Николаич, подумай. Жаль в утиль.

– Продай мне, – вдруг говорит Шурка.

– Почему в палатках живете? – спрашиваю я у Васьки.

– Дают, – отвечает. – А где же жить?

Палатки большие – экспедиционные, добротные, с окошками и хорошо запахивающимися двойными пологами. Но натянуты небрежно, кое-как, без умения. Черные, проржавленные трубы выткнуты в одно из окошек. В палатке грязно, куль у входа с белой дорожкой просыпанной муки, обрубки полуоттаявшего мяса, старая одежда, бродни кучей, поломанные, застеленные стегаными одеялами раскладушки с черными постелями на них.

– А в чуме чего не живете?

Шурка задумался ненадолго, но с ответом нашелся:

– Строить надо…

– А ты умеешь?

Коля Бобыль закричал, замахал руками:

– Кто умеет? Он? Хрену! Он в интернате жил! В доме! Ему что? Кроватка! Печка! Жратва от пуза! Зачем ему чум? Он в интернате жил. Ни хрена не умеет…

– А ты умеешь? – спрашиваю.

– Я умею… Не хочу… Условий нету! Где забота? Вон Васька гриппом болеет. Эпидемия. Завтра я заболею, потом Шурка, потом Танька и дети. Все подохнем! Где забота? Не хочу…

– Рация испортилась, – говорит Шурка.

– Никому дела нет! – кричит Бобыль. – Сяду с вами на вертолетку и улечу.

– Я тебя не возьму, – говорит командир. – Тебе работать надо. Ты ведь сколько в центре без дела шатался. Месяц? Два?

– Его пьяного изловили! – хохочет Шурка. – Его директор сюда в мешке привез.

– Как в мешке? – Борис аж подпрыгнул.

– А он в спальнике спал. Его так в вертолет и положили… И сюда! – хохочет Васька. – Проснулся, под сосной лежит, в стаде. Его олени лижут. С того и орет.

Бобыль слушает, широко открыв рот, пытаясь что-то произнести, молчит, вскакивает и выбегает из палатки.

– Обиделся, – говорит Борис.

– Не-е-ет, – машет рукой Шурка. – Он не умеет…

– Чего?

– Обижаться. Кричит только… Всегда кричит.

– Когда трезвый, – добавляет Васька.

– Зачем он вам тут? – спрашиваю.

Все, даже дети, что мусолят по куску сахара, удивленно смотрят на меня.

– Он тайга знает… Оленей. Он знает!

– А ты знаешь?

– Я знаю! – кричит почему-то Васька. – Я соболя в глаз бью. Я тебя куда хочешь выведу. Я знаю. Оленей только боюсь, они меня топчут.

И снова все смеются.

– Гоняй его туда, сюда… – имея в виду оленей, говорит Шурка. – А зачем? Не знаю. Надо, чтобы механический пастух был…

Возникает разговор, что пора бы и автоматизировать труд оленевода, а то лучше следить за стадом по телевидению, и чтобы у пастуха был маленький такой вертолетик – сел верхом и – та-та-та – полетел. Или того лучше, чтобы робот летал, а ты кнопки сиди и нажимай.

– Можно пункт диспетчерский сделать, – говорит серьезно Шурка.

Где-то слышно, как покрикивает на оленей Бобыль, как разговаривает с ними, уходя все дальше и дальше от палаток.

– По стаду пошел. В обход, – прислушиваясь, говорит Васька.

– Распугали вы стадо. Его сбить надо. Дикие ходят. Увести могут, – объясняет Шурка. И добавляет: – Без Бобыля нельзя. У меня дети, у Васки грипп. Мы и так без него полтора месяца вкалывали. Совсем устали…

Выходим на волю под красные сосны. Даже Васька, забыв про «эпидемию гриппа», вылазит из палатки.

– Шур, а в чуме хуже жить? – спрашиваю.

– Старики живы были, всегда в чуме жили. Хорошо.

– Ты правда не можешь поставить чум? Не умеешь? Он качает головой.

– Хороший не смогу…

Идем молча к вертолету. Летчики уже в машине, Борис хлопочет вокруг. Шурка думает, шагая рядом, бредет по сугробам, сойдя с тропы, и вдруг как-то очень по-детски вздыхает:

– Я из интерната бегал… Меня привезут, а я убегу. Учитель за мной на стойбище едет. Опять в интернат привезут, а я опять убегу. Сам стойбище находил. Наказывали… Потом отвык бегать. – И вдруг засмеялся: – Нам учитель картинку покажет, кра-а-а-сивая машина. Рисуйте. Я рисую, рисую – не умею. Возьму оленя и нарисую. Хорошо… И ребята другие – тоже оленя. Учитель ругается.

Я грустно улыбаюсь, вспоминая стихи Алитета Немтушкина, как дети эвенков рисуют оленя. Проносятся над тайгою самолеты, совершают свое кружение спутники, ракеты перечеркивают громадное северное небо, гудят на буровых бульдозеры, и ревут двигатели, а дети все рисуют и рисуют оленей. И Шурка рисовал оленей. И брат его, Васька, тоже рисовал, а теперь вот боится, что затопчет его стадо.

– Ваш род Почогиров? – спрашиваю. Шурка удивленно пожимает плечами.

– Не знаю.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать три…

Ну, конечно, он еще не родился, когда мы с Ганалчи кочевали тут совсем неподалеку.

– А ты знаешь, кто такой Ганалчи?

– Нет…

Неужели и памяти не осталось о нем?

Мы подходим к вертолету, и Шурка ловко запрыгивает в машину. Будет корректировать полет, выводя на волчью стаю. Второй пилот уступает свое кресло, а сам встает за спиной командира. Шурка удобно устраивается в кресле, знаемо напяливает на голову наушники, ощупывает пальцами ларингофон.

– Поехали, – говорит командиру.

«Керосинка» отчаянно гремит, сотрясаясь в какой-то неудержимой дрожи, завывает и спустя время неохотно выбирается из снегов и вдруг стремительно по наклонной взлетает над тайгою.

Из-за спины второго пилота я вижу, как Шурка, переговариваясь с командиром, указывает ему пальцем на ориентиры.

Мы идем в облет стада, и где-то глубоко внизу мелькнула черной букашечкой фигура Бобыля, а рядом с ним две точечки – собаки.

Волки вышли к стаду пять дней назад. Стая давно петляла вокруг да около, пятная снег, но держалась от пастбищ довольно на большом расстоянии. В их диком и благополучном сообществе было много молодняка, еще не обученного охоте.

Бобыль, доставленный в тайгу необычным способом – в мешке, сразу же ушел в стадо. Шурка с Васькой не больно убивали ноги, и олени разбрелись по громадной территории. Тут были тучные ягельники, снежный храп рыхлый и сугробы неглубокие.

Бобыль двое суток сбивал разбредшихся оленей, считал их, все еще тем счетом, который унаследовал от предков и который так и не удалось никому узнать, кроме тех, что всегда жили среди оленей. Удивительная способность – одним взглядом охватить громадное, в несколько сотен голов постоянно движущееся и перемещающееся стадо и тут же определить – нет трех: матки с двумя тугудками, или: учага, матки и тугудки. Трех! Из трехсот! Бывал и я свидетелем такого.

– У тебя сколько в стаде оленей, Афанасий? – спрашивал инспектирующий стада.

– Счас?

– Да, сейчас.

– Триса, однако, – вмельк глянул он на собранное стадо. – А в тайге еще гоняются ребята за отбившимися оленями.

– А всего сколько?

– Пятнасать, ребята, однако, счас пригонят. Будет триса пятнасать. Всего и есть.

Из тайги выгоняют одного, другого, третьего… десятого… четырнадцатого… Пятнадцатого нет.

– Однако Степка за ним бегат. Считай, начальник. И начинается долгая утомительная работа: считают по головам, отгоняя просчитанных и сдерживая остальных. Счетчики в мыле, инспектирующий охрип от крика. Наконец суммирует счет – триста четырнадцать.

– А пятнадцатого съел?

– Зачем съел?… Нельзя… Вот он…

Степка верхом выезжает на учаге из тайги, объясняет:

– За дикой маткой да-а-алеко учаг убегал…

Бобыль знал счет. А Шурка с Васькой нет. Он с темна до темна бегал тайгою, собирал оленей, делал стадо. Ругался на молодых оленух, отчитывал маток, стыдил вожаков – распустили семью, бродят сами по себе, лишь бы нажраться. Выговоры были строгие, но без криков, которые он позволял только по отношению к совсем глупым оленям, которые, сколь ни живи на свете, не поумнеют.

Вожаков Бобыль уважал и даже немного заискивал перед ними. Как ни крутись, а хороший вожак в стаде – большая помощь человеку.

Олени понимали Бобыля, стыдились, выгуркивая что-то в свое оправдание. И, совестясь, подходили к Бобылю, тыкались мягкими губами в его руки. Он их гладил по мордам, рассказывал, какой он плохой, променял оленей на водку.

Шел дальше. Так и выбрел на волчьи тропы. Глянул на следы, на испятнанный мочой снег и все понял. Стая была сильная и пока сытая. Несколько маток, трое самцов, могучий вожак, а остальные (много их) молодняк. Это напугало Бобыля.

Стая пришла не просто на охоту, чтобы утолить голод. Старшие привели молодежь учить резать добычу.

Еще два дня кряду и по ночам уже втроем обходили стадо, выстрелами отпугивая волков. Но Бобыль знал, что волки не боятся ни криков, ни выстрелов и не нападают потому, что молодняк должен привыкнуть к стаду.

Рация, которую вот уже полгода изо дня в день чинил Шурка, неожиданно заработала, и они успели передать о стае на центральную усадьбу…

Бобыль брел вдоль стада, отмечая, что волки подошли к нему вплотную, накинули петлю и теперь затягивали ее. Ночью начнется резня.

Бобыля очень обрадовал прилет вертолета, ему понравились пилоты, охотники, он даже хотел попроситься в машину, чтобы показать тот распадок, куда уходили отпугнутые им звери, да вот раскричался некстати, навел критику и сам же себя наказал. Молчать бы надо. Но молчать Бобыль не умел. Все не так делалось вокруг него, все поперек. Ему нравились слова «забота», «условия», а еще больше часто повторяемые другими фразы, которые он выучил наизусть и к месту и не к месту выкрикивал их, размахивая руками. Это ему нравилось.

Бобыль шел в противоположную сторону от лежек зверей не потому, что боялся попасть под выстрелы, – он верил охотникам, но потому, что знал: стадо, напуганное пальбою, двинется к гольцам, и там его надо перехватить и повернуть руслом Туруланды на водораздел, где тоже хорошие ягельные места.

– Приготовиться! – крикнул второй пилот, спрыгивая в пассажирскую кабину.

Он распахнул дверцу, укрепил ее так, чтобы не захлопнулась. Кабина вмиг промерзла, и жестокие потоки ветра хлынули в распахнутый проем, ослепив и оглушив на миг. Кеша не торопясь надел и застегнул несколькими замками широкий пояс, напрочь соединенный с вертолетом стальным тросиком в мизинец толщиной, лег у левого края двери на бок, прикинул к плечу карабин и стал внимательно глядеть за борт. Мы со вторым пилотом полулегли на сиденье у иллюминаторов, с которых сняли плексигласовые окошки.

Вертолет, почти касаясь брюхом вершинок деревьев, шел вдоль широкой падушки. Тут где-то в густом молодом еловом подгоне, в зарослях непроходимых кустарников залегли волки.

Бобыль водил сюда Шурку. И они долго следили с сопки над падушкой, выискивая лежки. Бобыль видел их и, считая, показывал Шурке. Шурка не увидел ни одного волка и лежек их не разглядел, но места, указанные Бобылем, запомнил. На них и выводил вертолет.

Волки лежали прочно. Первый заход ничего не дал. Тогда командир, снизившись, вошел в падушку и, почти касаясь колесами снега, помчался по пси, оглушая все окрест грохотом и воем.

Тайга летела перед самым лицом, казалось – ветви хлещут по обшивке. Стало муторно, и на миг ушло сознание.

Еще момент, и вертолет влипнет в частолесье. Но командир выдергивает машину, взмывая в небо.

– Нет их там! – кричит на ухо второй пилот.

– И не было! – орет Борис и поднимается с пола. Лежал за спиной Кеши, страховал.

Но в это время что-то кричит командир, и второй влетает к нему в кабину и так же стремительно скатывается к нам.

– Подняли! – Он уже плюхнулся на сиденье подле иллюминатора, изготовился к выстрелу.

Молодой волчишка, не выдержав нашей атаки, оставил лежку и теперь мчит вниз по падушке к руслу Турулаиды весь как на ладони.

Командир закладывает вираж, и нам хорошо виден зверь. Мосластая парнишковая стать, длинные и оттого неуклюжие ноги (но несут они его быстро), чуть вжатая в лопатки шея, и во всем неудержимый страх.

– Как реактивный прет! – успевает выкрикнуть Боря, и перед нами только небо, только далекие перистые облачка. Когда и распогодило – не заметили.

– Что он делает! – сердится Кеша, готовый к стрельбе.

Но в следующий момент мы понимаем маневр командира. Из буерака вырывается еще один зверь и мчит что есть духу за волчишкой. Бег этого зверя точен и красив. Могучее тело стелется над землей, мощно, в каком-то удивительно расчетливом, и согласном ритме работают попеременно сдвоенно передние и задние лапы. Волк набирает скорость могучими толчками мышц, но этих толчков не улавливает глаз.

Командир, чуть накреняя машину, выводит Кешу на выстрел. Но зверь, словно бы почувствовав это, меняет направление и уходит под брюхо вертолета.

Еще маневр. Теперь нам видны оба волка. Матерый, сбив молодого со стремительного бега падушкой к руслу Туруланды, уводит его в узкую долину ручья. И тот уже не мчит сам по себе, абы унести ноги, но подчиняется старшему.

– Хитрюга, сволочь! – орет Кеша, до пояса вывалившись за борт, и стреляет.

Хрясь! Хрясь!…

– Мимо! Мимо! – орет истошно Борис.

– Возьми левее! – кричит Кеша командиру.

Второй запрыгивает в кабину. И машина резко меняет куре, сваливаясь влево.

Но волки успевают достичь узкого каньона ручья и бегут по нему, мелькая сквозь разнолесье.

Ручей невелик, с километр, не больше, а там снова чистое место, склон каменистого распадка, почти до краев занесенного снегом. Это хорошо видит командир, не отпуская волков, гонит по ручью. В голове все перемешалось, руки дрожат, пот заливает глаза, нечем дышать. Никакой не стрелок я в таком состоянии. А Боря, словно бы и понял, выхватил из рук карабин, оттиснул в угол.

Гремит, сотрясается, вот-вот развалится наша видавшая виды машина. Поднимаюсь в пилотскую. Снова простор на три стороны. Слева громадные пустые тундровые покати, справа редколесье тайги и широкое поле Туруланды. Впереди узкая змейка покрытого крепкими наледями ручья и распадок, рассекающий еще одну чистую покать вершинных тундр.

И под самым стеклянным колпаком вертолета два стремительно мчащихся к своей гибели зверя. Я знаю, как стреляет Кеша. И то, что смазал он, не случайность. Боялся, не пойдут по ручью волки. Он эти места знает. Загнал их в ручей. Хочет добыть обоих.

– Скажи командиру, – кричит мне второй, – не спешил чтобы! Надо гнать по распадку. А у гольцов вывести на выстрел.

Я передаю. Вижу и распадок, и гольцы, и волков, которые, словно подчиняясь задуманному людьми, уже стелются вдоль распадка по левому его срезу. Над правым громадным козырьком застыли снежные задувы. А левый – гладкий и удобный для бега. Звери заметно увеличили скорость, но вертолет по-прежнему висит над ними.

Командир снижается, еще сокращая расстояние. Я отчетливо вижу волков. Впереди волчица…

Мне становится не по себе. Я забываю вдруг про то, что мы сюда прилетели специально на волчью охоту, что стая, если ее не отстрелять, учинит в стадах кровавую бойню, что могут пострадать и люди: Бобыль, Васька, Шурка с Таней, их дети… Сейчас мне мучительно хочется одного: чтобы эти двое спаслись.

Вовсе не от страха вымахнула из скрытни волчица. Мать поняла всю нелепость поступка своего ребенка, страсть защитить его, увести из-под выстрелов заставила это сделать.

До боли сжимая скулы, я едва удерживаю крик отчаяния, все во мне всколыхнулось, все панически закружилось, толкая на какое-то страшное безрассудство, лишь бы только остановить эту охоту. Любой ценою! Любой!… Я протестую!…

И вдруг волчица с полного бега делает стремительную скидку. Большое тело, вмиг подобранное, ядром перелетает через распадок, исчезая в сугробе под толстым козырьком надува, туда же летит и ее ребенок. Подрезанный двумя тяжелыми ударами наст срывается с места, и снежная лавина скрывает следы звериной скидки.

А командир уже развернул вертолет для боя. Но внизу тишина, и я скатываюсь туда, захлебываясь от радости, ору:

– Бей! Бей их! Бей!

Кеша пожимает плечами, тянет шею за борт. Борис с открытым ртом и выброшенным на изготовку карабином застыл у иллюминатора. Второй в недоумении разводит руками.

– Где они?

– Были, – говорит Кеша, встает в сердцах, сбрасывает ремень и захлопывает дверцу. – Как это зараза выскочила – все! Я понял, охоты не будет.

– Какая зараза? – спрашивает Боря.

– Волчица… Я ее, суку, знаю. – И плюется.

А я хохочу, облапив бочку, и, как Кеша во сне, бодаюсь с ней.

– Упустили… упустили… упустили.

– Чему радуешься?! – говорит Борис. – Стрелять надо было – охотники!

Вертолет возвращается к месту звериной лежки.

Кеша висит за спиною командира, разглядывая землю.

– Так и есть! – кричит он. – Пока мы тех гнали, эти поднялись и в урманник ушли.

Из кабины спускается очень счастливый Шурка – приобщился к техническому прогрессу, посидел в кресле второго пилота. Второй идет на свое место, аккуратно убрав в футляр бокфлин.

– Все! – говорит Борис – Рыбаки ловили рыбу, а поймали раку…

Вертолет снова приземляется на месте прежней посадки.

Таня с Васькой уже снимают палатки. Бобыль повернул и направил стадо на новые пастбища. Пригнал десяток ездовых оленей и теперь впрягает их в нарты, вяжет аргиш.

– Мужики, помормыжничайте маленько, – предлагает командир, – а мы с Борей в керосинке покопаемся…

– А что с ней? – тревожно спрашиваю я, поглядывая на донельзя закопченную «легкую» нашу машину. Но никто не разделяет моей тревоги.

Второй, уже прихватив на всякий случай ледоруб, спешит к реке.

– Пойдем на талицы, – говорит Кеша. – Там хариуса прорва.

И мы идем к черным быстринкам чистой воды, туда, где речка Вювю, делая плавный изгиб, вливается в Туруланду.

«Где-то тут все и было», – снова думаю я, и в сердце далеким, далеким эхом отзывается давным-давно прожитое и пережитое, когда был я молод, и только-только начиналась жизнь, и столько было вокруг непознанного, тайного и удивительного.

– Волк, – говорит Кеша, сладко попыхивая сигареткой, – из всех зверей первым приспособился к НТП (так называет он научно-технический прогресс). Раньше его обложил флажками – под ствол лезет, а через них не пересигнет. Теперь что хотишь вешай, сиганул – нету, ушел из обклада. Раньше как мы их, сердешных, били? На вертолетку – и пошли по-над тайгою. Страсть гула вертолетного боялся. Вскакивал – и ну нарезать. Пока всю стаю не перебьем, на землю не присядем. Теперь – сам видел. Так ведь, гляди, что учудила! Ей, вишь, ребятенка жалко стало. Так ведь знала, что нас перехитрит. А я того не знал. Теперь ученый буду. А знаешь еще одно, ведь если их зараз все-таки с их скрытни подымешь, так ведь они что делают: не друг за другом стаей, как было, нарезать начинают, а вроссыпь. Пока одного гонишь, другие уйдут. Вот ведь мудрая скотинка.

– А что эти? – спрашиваю я.

– Эти сюда больше не пойдут. Они дикие стада пойдут пасти…

– Есть еще дикие?

– Ого-го сколько! Три больших стада!…

И пока мы кондачили – таскали зимними удочками хариуса, его тут было и впрямь прорва, Кеша рассказывал о диких оленях.

ГЛАВА III

Снова скользим по белым просторам. Черные вешки еловых лап, определявшие наш путь, исчезли. Река тут широкая, и тайга, далеко оттиснутая крутыми берегами, вовсе исчезла из поля моего зрения. Лежу в нарте на спине, подоткнув под голову свернутый валиком спальник. Перед глазами только небо, крупные звезды, и льется из ковшика млечный след. Если упереться локтями и чуть-чуть приподняться, то в этом неограниченном просторе возникнут белые спины оленей, их мерно покачивающиеся рога, а чуть дальше и впереди, тоже белая, спина Ганалчи, его и олений парок от дыхания, и ничего больше. За спиной Ганалчи, за оленьими рогами звезды, небо и разлитое из ковшика молочко.

Трое суток лютовал мороз, и трое суток жили мы в другом мире.

Смог ли я выжить в нем, в этом другом, хотя бы несколько часов без Ганалчи? Не смог бы!

Еще и не приходил настоящий мороз, а я уже блаженно шагал на Землю Угу. И зацветала тайга, и пахли черемухи, бежали теплые реки, птицы порхали у моего лица. И катился вперед, как маленькое солнышко, веселый бубен. И было хорошо и чисто. Но Ганалчи тряс меня за плечо…

И еще одна ночь в тепле и холе, когда мягкое медвежье одеяло, обнимая, пахнет летом Земли Дулю, когда слипаются глаза, но все еще видишь высокий огонь очага, черный чайник с детскими мягкими пузыриками на самом носике, что вспухают и лопаются, и тогда вскрикивают тоненько угольки и можно различить сквозь смеженные веки, как возникают на них черные пятнышки, а рядом, подогнув под себя ноги, сидит человек, поправляя и поддерживая огонь в очаге, посапывая крохотной трубочкой, и то ли бормочет себе под нос что-то, то ли поет.

И снова за берестяным покровом нымгандяка с грохотом умирает камень, словно бы под самым ухом пальнули из пушки, но это уже и знакомо. Только вдруг закричал кто-то в тайге, зарыдал, стеная в великой боли. И на ту боль откликнулась другая, и еще, и еще… И сердце словно бы сжато холодной ладонью, и все туже и туже. И нет сладкой дремы, счастливого созерцания сквозь смеженные ресницы малого круга доброты и покоя.

– Что это, Ганалчи?

– Ультан… Эхо… Чай пей, однако…

Чай крепкий, пахучий. Тяну его через обломистый кусок сахара. Темнеет чуть синеватая грудка, рыхлеет в пальцах, но не тает.

Ганалчи улыбается. А мне совестно – в дитя превратился. Дитя и есть. Где мне против такого морозища, днем вышел на волю, до сих пор, словно от ожога, свербит в горле и голос осип.

Так прожили три дня. И огонь, и тепло, и пища были, и, словно бы сон, вокруг все нереально, все по-иному, может быть, так, как на Земле Хэргу. И долгие, долгие крики и плач… Ультан. Эхо.

Хорошо в нартах. И этот вот мороз (Ганалчи говорит, больше сорока, а под зорю и к пятидесяти выдавливает) теперь и не мороз вовсе, бодрит и радует. Недосягаемо близкий купол надо мною совершает медленное движение, и, если чуть-чуть подняться на локтях, понимаешь, что к нему правит оленей Ганалчи.

И я думаю об этой Земле Дулю, о Земле Хэргу и Угу. И слова сами собой прорастают и светятся, как эти нескончаемые звезды, и льется молочко из Большого ковша. Как хорошо на языке Ганалчи называется этот свет, эта сфера, неизмеримый простор мирозданий – эллюн. И Север нашептывает мне тихое:

– В пространстве – эллюн – заключаются Земли: Хэргу, Дулю и Угу.

Хэргу под нами, и ниже, и ниже, и ниже… Дулю – это плот, уносимый рекою, и солнце, и звезды, и мы… Угу – над нами, и выше, и выше, и выше…

– А дальше?

– А дальше три бога – хавоки – вершат всем на Хэргу, Дулю и Угу.

Хавоки Хэргу держит души умерших. Хавоки Дулю держит души живущих. Хавоки Угу… О нем ничего неизвестно. Хавоки Угу – это все, что постичь невозможно, и лишь мыслью к нему прикоснуться, но словом его обозначить нельзя…

О хавоки Угу эвенки молчат. Ганалчи о нем тоже ничего не говорит. Да и других богов нельзя поминать всуе. Поэтому в быту, подразумевая того или иного, говорят – амака.

Медведя называют тоже амакой или амиканом – дедушкой. Если очень точно перевести эти слова на русский язык, то будет означать и «амака» и «амикан» – предок. Отсюда и произошло некое бытующее поныне мнение, будто в разговорах эвенки утверждают, что произошли они от медведя. Но медведь на эвенкийском обозначен словом «куты». Тут явное недоразумение, поскольку, утверждая, что происходит он от амаки (амикана), эвенк имеет в виду своих предков.

– Я происхожу от предков.

Но звери, и птицы, и рыба, по утверждению эвенков, все они – древние их предки. Самый могущественный из них в тайге и тундрах, конечно, медведь. Отсюда и почтительное к нему отношение – предок.

Как-то я спросил у Ганалчи:

– Ганалчи, скажи, почему разные люди эвенки по-разному переводили мне слово «чолдон»?

Он внимательно слушал меня, по обыкновению своему, мягко улыбаясь.

Если я хочу вспомнить его лицо, то вижу сначала эту улыбку. Вовсе не означающую снисходительность старшего к младшему или, наоборот, зависимость и незащищенность. Улыбка – отношение к миру, в котором он, Ганалчи, – начало Доброго.

Я продолжал:

– Одни говорят: чолдон – Венера, другие – Марс.

Откровенно сказать, я считал, что происходит это от незнания звездного неба. Об этом и сказал тогда Ганалчи. Он покачал головою.

– Эвенк знает небо. Оки были вместе под покрывалом ночи, как муж и жена. Но их застало солнце и разлучило… Не знаю, что помешало мне подробнее расспросить старика о Марсе с Венерой, но записал я тогда в тетрадь только это: «Ганалчи говорит, что Марс с Венерой (разумеется, планеты) были муж и жена». Скорее всего, увлекло тогда другое.

«Чолдон» в нашем языке – «сибиряк». Это в недалеком прошлом и нынче шутейно. А раньше чолдон – инородец, туземец, тунгус. Что же выходит? Кто-то называл себя чолдонами, то есть людьми утренней звезды, или просто-напросто марсианами. Увлекло меня это так, что и не расспросил Ганалчи о такой необычной супружеской паре: Марсе и Венере.

Древние греки в мифах о богах своих отдавали этой любви должное. Около трехсотого года уже нашей эры, во время императора Диоклетиана, Репосиан сложил в стихах: «Любовь Марса и Венеры».

Ни один из тех, кто говорил мне о Марсе и Венере, и Ганалчи тоже, ни читать, ни писать по-русски не умели, не знали они и своей грамоты, кроме той, о которой следует рассказать. Однако именно от них узнал я о той неземной любви.

Марс и Венера остались неразлучимы в языке маленького народа, а может быть, даже не народа, а крохотного родового сообщества, и миф тот древний как бы нашел в этом свое реальное подтверждение.

А небо все плыло и плыло надо мной, и скользили, летели к нему наши упряжки. Я улыбался, вспомнив нерадивого клеврета Марса – Алектриона. Это он должен был известить своего владыку о восстании зари, но не известил, проспал, вероятно. И Солнце застигло Марса с Венерою. Древние никогда не прощали нерадивости, и Алектрион был превращен в петуха. Трижды кричит он, предупреждая приход зари.

А есть ли на нашем звездном небе нерадивый клеврет Марса? Тихо плывут над лицом моим созвездия, струится, мерцает, исходит странный этот свет. Мало что знаю я об этих звездах. И двух десятков созвездий не назову. А Ганалчи знает.

В один из первых приездов записал я легенду, рассказанную внучкой Ганалчи. О том, как когда-то, очень давно, в Буньском меге было страшное сражение с мани. Девочка плохо говорила по-русски.

– Кто такие мани? – спрашивал я.

И она объясняла, поднимая высоко руку и привставая на мысочки:

– Високо, високо, – твердила она.

– Ага, высокие, высокие люди! Большие! – кивал я и тоже тянул к небу руку.

– Да!… Да!

Ее бабушка вовсе не говорила по-русски, но кивала головой и тоже поднимала руку.

– У-у-у, – гудела значительно.

Ганалчи я тогда еще не знал.

Я опубликовал легенду в одной из первых своих книг об эвенках, добросовестно передав рассказ девочки о битве с очень большими людьми – мани. Но спустя время узнаю, что «мани» на эвенкийском языке означает Орион. И внучка моего теперешнего друга и проводника не рост людей определяла, а показывала мне на созвездие, которое висело тогда над тайгою.

Сказал об этом Ганалчи, он согласно кивнул:

– Так, так.

– Что так? Выходит, тут вот сражались с землянами те, что пришли с Ориона, – мани?

– Они… – говорит Ганалчи. Он знает… И нымгандяк улетел.

Нашей цивилизации надо было шагнуть в космос, чтобы вдруг открыть в странных, подчас лишенных какого-либо смысла культовых обрядах маленького народа удивительную связь с небом и звездами, – думается мне под легкий бег оленей по белому долгому полю северной реки.

Чего только не нашепчут Крайний Север, и эта ночь, и звезды, и чуть шуршащий шорох снега под полозьями нарт. Теперь мне никуда не уйти от этих земель, летящих где-то рядом с нашей Дулю. Дулю – это плот, уносимый рекою, и солнце, и звезды, и мы… Тумэлен – так звучит на эвенкийском «плот». «Тумэлен, тумэлен», – повторяю я.

Когда впервые русские встретили эвенков, те уже умели считать. Счет велся на специальных деревянных дощечках зарубками. Малые зарубки – единицы, большие – десятки.

Существовали специальные «записные книжки» – дощечки, куда записывали эвенки свои расчеты с купцами. Дощечки эти после весенних и осенних ярмарок прятали в тайге. С собой не возили.

Случалось, что купец, путая счет, начислял долг, уменьшая число полученной пушнины и мехов. И крайне удивлялся, что «тунгус» за год не только не забыл, но совершенно точно восстанавливал истину в расчетах.

Я замечал, что на расчетах, а точнее, на удивительном каком-то счете основан феномен необычайной, как бы врожденной безошибочной ориентации эвенков в тайге и тундре. Ганалчи совершенно точно знал количество рек, ручьев, речушек, притоков, стариц, озер на громадной территории, держал в уме количество хребтов, возвышенностей, сопок. И что поразительнее всего – число созвездий и звезд в них на зимнем и летнем небе.

Как же так получилось, что никто не обратил внимания на эту магию чисел?! На эту прекрасную способность человеческого разума все подчинять счету тут, в ледяных пустошах Крайнего Севера, среди первозданной земли, где неисчислимо далекое небо ближе всего к человеческому сердцу!

А может быть, она тут и есть, та самая загадочная страна древней цивилизации, которую ищут ученые совсем в иных краях?!

Скользят нарты, бегут олени к совсем близким звездам, и бег их в ночи стремителен и мудр.

Сколько раз ломал себе голову: почему это эвенки перед дальней кочевкой бессмысленно толкутся целый день, а падет на землю вечер, заструятся синие сумерки, поднимутся первые звезды, как вдруг заторопятся, заспешат и кинутся в нарты, погоняя оленей в ночь? Не проще ли, не осмысленнее было бы пуститься в дорогу с утра? Как я сердился на своих проводников перед дальней дорогой, когда попусту вели они время, слонялись по селу, откладывая с часу на час отъезд, а мне так было дорого это коротенькое время зимнего дня. Но ничто не могло подействовать на них – ни просьбы, ни доказательства, ни обида, ни даже угрозы…

Не было в моей памяти ни одного отъезда куда-либо утром ли, днем ли – обязательно в ночь. Смеялись над этой особенностью эвенков, объясняли ее и ленью, и беспечностью, и еще десятками неприглядных душевных качеств, и всякой чертовщиной объясняли. И в этот раз, уходя из нымгандяка, мы прохлопотали до сумерек и только с первыми звездами тронулись в дорогу. Я спросил: почему так?

Ганалчи объяснил:

– Восходит Хэглен – начинается утро.

Хэглен – эвенкийская Полярная звезда. С восходом Полярной звезды, по представлениям эвенков, начинается новый день. Вот где, в каких древних далях лежит этот обычай – уходить в дорогу с первой звездой. На Севере первым поднимается и горит в небе Хэглен, обозначая приход утра.

Свою страну эвенки называли издревле – ночная сторона Земли, полночная страна. Еще во времена Пушкина северные страны именовались в нашем языке полночными.

Полнощных стран краса и диво…

И у славян северные страны определяются ночными. Пявнична башта (Северная башня) – читаю под фреской в Киевской Софии… А раз ночная сторона, то и значение времени суток иное.

Вспомнилось, как начальник нашей геологической экспедиции, разгневанный этим вот «разгильдяйством», выгнал с базы уже навьюченный олений аргиш. Буквально взашей гнал каюров, страшно ругался. Кстати, эвенки не выносят крика. От крика они заболевают, оскорбленные до глубины души. А те, выгнанные, и километра не отошли. Остановились, о чем-то долго спорили. Потом занялись перекладкой вьюков с одного оленя на другого и, только когда поднялась над тайгою Полярная звезда, заспешили в путь.

В какие дальние-дальние эпохи и откуда вел этот свет предков и что значил он для них, если их потомки до сих пор чтут его путеводным? Сколько красоты в этом обычае, сколько неподдельной высокой красоты! И долгий, может быть, крайне тяжкий путь, освещенный далеким призывным светом, становится легче и обещает радость.

Ганалчи правит оленей на этот свет, и наш небольшой аргиш спешит точно на север.

Все меняется в мироздании, неизменен только Хэглен – центр всего сущего, ось, на которой вращается Великий Круг жизни. Так говорит Ганалчи. Потому что так говорили предки. Он сохраняет их истины, добавляя к ним и свой опыт. И какими наивными, если не просто глупыми, кажутся мне сейчас наши самодовольные утверждения, что мы куда умнее наших предков и знаем куда больше, чем они… Ведь поток информации…

Тут мысль моя пресекается. Ганалчи остановил оленей и зовет меня к себе.

Схожу с нарты. Мы и впрямь поднялись в небо. Не заметил, когда сошли с реки, и аргиш наш двигался выше и выше белым распадком, пока не достиг водораздела. Тут Ганалчи остановил оленей. Стою какое-то мгновение, не в силах понять, что же это произошло. Где я?

Старик улыбается, манит к себе. А я не могу и шага сделать. Сердце бьется у самого горла. Хочется смеяться и плакать одновременно. И только потому, что вот она, Земля, на которой прожил уже немало, которую любил по-своему, но никогда не видел такою, какой вдруг предстала она сейчас. И даже не Земля, а весь наш Мир и мироздание, в котором, наверное, есть не только место тем трем мифическим землям из верований эвенков, но и тысячам, миллионам им подобных, которые хранит все еще Время.

Мы стояли на гребне какого-то удивительного хребта, вознесенного над всем сущим. На четыре стороны перед нами открывался неограниченный простор, излучающий удивительное сияние. А над нами высоко и чисто, едва заметно, плыли звезды, каждая из которых на языке Ганалчи имела свое название, одно из которых я уже знал – Хэглен. Полярная была в самом зените, и, чтобы видеть ее, я закидывал голову, отчего начиналось легкое кружение. Но оно не мешало видеть, а словно бы затягивало в это вечное движение, которое и определено у эвенков как Круг Жизни.

По этому кругу, присев на задние лапы и принюхиваясь к трубочке Волопаса, плыла Большая Медведица, хищно скользила Рысь, бежали куда-то Гончие Псы, извивался Дракон, устремляясь туда, где над горизонтом всходила Вега, а напротив нее, чуть только выше, в южной части неба светился Сириус – моя звезда, с которой связан я необъяснимыми притягательными силами; она, эта звезда, близка мне, и к ней одной испытываю я необычайную нежную и тревожную любовь.

А по Звериному Кругу, о котором толковал мне при нашем отъезде из Хамакара Ганалчи, медленно шествовали в строгом порядке: Овен, Телец, Близнецы, Рак и Лев…

Высоко и ясно сияла вечная Кассиопея.

Далеко у наших ног извилисто, словно этот вот небесный Дракон, лежала под снегом Великая река, мягко обнимая черные леса с чуть голубоватыми в ночи блюдцами бесчисленных озер, мягкими ковригами поднимались над нею сопки, а где-то далеко-далеко на севере, утопая за горизонтом, призрачно вставали вовсе не земные горы – Путараны.

– Тут вот, – сказал Ганалчи, – от реки до реки – восемнадцать километров. Там, – он показал на наш путь рекою, – сто двадцать километров. Это Холи – большой мег.

Я впервые услышал это название. По-русски оно звучало Холог, так было обозначено и на картах, так называли вес мои знакомые, рассказывая самые удивительные истории.

Я видел Холог, проплывая года три назад по реке. Целый день кружились. И этот громадный, мрачный лесистый хребет, приближаясь, то возникал прямо по курсу, то оказывался слева от нас, а то неожиданно выплывал справа, все грознее и суровее нависая над рекой. И было в этом бесконечном кружении что-то роковое и тайное.

А на самой вершине курился едва различимый дымок. Старожилы утверждали, что Холог курится так уже многие десятилетия. Дым этот выходит из-под земли, а где, никто не знает.

И вот теперь мы с Ганалчи стоим где-то рядом с этим курением. И я пристальнее оглядываю все, что близко окружает меня. И вот всего лишь в каких-то десятках метров среди черных, словно обугленных, скал вижу, как что-то струится и дрожит едва различимо.

И Ганалчи, уловив мой взгляд, говорит:

– Холи дышит…

«Холи» no-эвенкийски – «мамонт».

Я прилетел в Хамакар на маленьком ЯК-12 с надеждой попасть в оленьи стада, кочующие по северной кромке тайги на границе с Великой тундрой. Мне повезло: в Хамакаре был Ганалчи, с которым познакомил меня секретарь райкома и который, как оказалось, еще раньше спас меня от верной смерти на мертвом калтусе. Он сразу же узнал меня, заулыбался, протягивая руки, а я все еще силился припомнить, кто же это из моих знакомых так рад нашей встрече. И только когда Иван Константинович, хозяин дома, в котором мы и встретились, усадил за стол и потекла неторопливая беседа, я узнал Ганалчи, хотя не узнать его было просто-напросто невозможно. В отличие от большинства эвенков он высок ростом, плечист и длинноног, спину держит всегда прямо, определяя этим гордую, независимую осанку. Но лицом необыкновенно добр, хотя черты его сурово и волево явлены. Этот тип лица в наших северных краях стал удивительно редок. А на первых фотографиях, сделанных в начале века и даже в тридцатых годах, самый распространенный: резко обозначенные скулы, высокий лоб, хорошо выраженные дуги бровей, узкий, но длинный разрез глаз, тонкие волевые губы и над ними не приплюснутый, но хорошо определенный чуть с горбинкой нос.

Может быть, такое необычное для сегодня лицо таежного жителя определяла прическа – по-особому туго заплетенная косица, ни разу за всю жизнь не тронутые ножницами волосы. Ганалчи не носил косицы, брил голову, но лицо его такое, как на старых фотографиях.

Впервые разглядывая те снимки, я немало удивился, поскольку люди, изображенные на них, были знакомы по детскому увлечению индейцами. Это были независимые герои саванн и прерий, верные справедливым законам предков, гордые и бесстрашные. А тут они сидели на траве среди тайги, выпрямив крепкие спины, мягко подложив под себя ноги, обутые в легкую, сшитую из оленьих камусов обувь, с гордо поднятыми головами и с уважением и великим вниманием слушали бородатого русского.

Фотография запечатлела первый советский съезд – суглан, на который сошлись несколько издревле кочующих рядом родов. Среди них был и Ганалчи – старейшина рода Почогиров.

За столом у Ивана Константиновича мы разговорились.

Ганалчи говорил неторопливо, мягко, иногда делая длинные паузы, подбирая нужное русское слово. И когда не находил, вопросительно обводил взглядом всех сидящих за столом. И кто-нибудь обязательно произносил такое слово. Но оно не всегда подходило. И тогда Ганалчи обращался ко мне, стараясь объяснить, что он хотел сказать. Я его понимал, и это ему нравилось. Когда он говорил, все почтительно молчали, стараясь и слова не проронить. Его не перебивали, но и он никогда не перебивал других.

Иван Константинович, как большинство нынешних жителей тайги, был неудержимо словоохотлив, в движениях скор, даже суетлив, а по мере того как выпивал, становился и криклив. Но стоило Ганалчи сказать что-либо, хозяин замолкал. Эту предупредительность окружающих я заметил сразу, и она нравилась мне.

Нравилось мне и то, как вел себя за столом Ганалчи. Ел он немного, не торопясь, пил мелкими аккуратными глотками, отставляя неопорожненный стакан в сторону, во время всей трапезы молчал и к еде относился с уважением. Глядя на него, и остальные старались есть аккуратнее и вдумчивее.

Главный наш разговор начался во время чая, когда Ганалчи, прикрыв ладонью стакан, куда Иван Константинович собирался подлить спирта, что-то сказал по-эвенкийски.

Хозяйки подали чай в эмалированных кружках, и Ганалчи долго обминал свою ладонями, ухватывая ноздрями пахучий парок, потом отпил несколько глотков, сладко щурясь и чему-то улыбаясь.

Как начался разговор о звездном небе, я не заметил. Помню только, Иван Константинович что-то втолковывал окружающим о том, как лень было голову поднять, потому и уехал не туда, куда надо. И вокруг смеялись, а он все повторял, все хлопал себя по бедрам ладонями, мотаясь из стороны в сторону, словно бы ища чего-то и зовя кого-то:

– Хэглен! Хэглен! Хэглен!

И тогда Ганалчи, наклонившись ко мне, объяснил:

– Хэглен – Звезда Севера…

– Полярная, – сказал я.

– Да, да, Полярная…

В тот вечер я узнал, что в громадном Круге Жизни совершает движение все, что есть, что было и что будет. Круг этот вечен и никому не подвластен, и каждый, кто имеет глаза, от таежной липучей мошки до холи – мамонта, видит его. Но не каждый понимает, что есть он, Круг Жизни.

– Ты понимаешь? – спросил я старика, впервые следуя древнему обычаю, где нет в обращении превосходных степеней.

И все за столом вмиг замолчали, а мне стало вовсе не по себе и до стеснительного стыдно.

– Да, – просто ответил Ганалчи.

И в этом ответе тоже не было ничего превосходного, выделяющего его из общего круга. Долго, словно подыскивая нужное слово, щурился и наконец сказал:

– Понимаю…

Так мне стало известно, что в Большом Круге Жизни есть Круг Зверей. В нем, следуя друг за другом, движутся двенадцать животных. И было это не что иное, как двенадцать созвездий Зодиака. Вот это слово, слышанное мною с самого раннего детства, хранило всегда в себе какую-то запредельную тайну, какую-то невообразимую силу и значимость. Круг Зверей. Тогда я еще не задумывался над смыслом слов. Не думал, что многие из тех, ставших обычными и расхожими, пришли к нам в своем первозданном виде из тысячелетий древности, от пращуров. Никто не объяснил мне вовремя значения слова зодиак, и я, прожив на земле немало, немало прочитав мудрых книг, так и считал, что слово это обозначает что-то вроде звездного знака. И вот недавно, листая популярную книжицу, вдруг нахожу, что «зодиак» по-гречески zodiakos – не что иное, как звериный круг. Тысячелетия и тысячелетия назад назвали его так древние греки, определив каждому созвездию образ животного. И Ганалчи называл его так же – Звериный Круг.

Холи остался позади, и мы снова скользили по широкому лону реки, все дальше на север, где едва различимо сначала, а потом все ярче и явственней заиграл нездешний свет помороков – отсветы северного сияния. Еще одно чудо дарила мне удивительная ночь. Но хотелось думать, что дарит это Ганалчи.

А может быть, так оно и было!

На ночлег далеко за полночь встали мы на ягельных местах подле Каменной речки.

В крохотной зимовейке сухая истопля дров у печи, рублеными смолистыми плахами заложен весь передний угол. Но мне совестно брать эти дрова, и я вынул из нарты топор, хлещу им сухостоины в реденькой подтаежке.

Ганалчи распряг оленей, навесил им на шеи чагой – колодки, что болтаются у ног, мешая идти. С такой амуницией олени далеко не уйдут.

Ночь по-прежнему звездная и светлая. Высоко стоят помороки, шевелясь по-живому, словно бы кто-то неописуемо громадный пожимает плечами и под легкой, светлой его одеждой ходят могучие лопатки.

Я раскочегарил печку, навалив подле нее в ползимовейки дров, вспотел, но руки просят работы, кровь играет, и дышится, и живется. Два котелка шипят и плюются на малиновой загнетке. Сухое смолье раскаляет печь, делая ее почти прозрачной.

Ганалчи нарубил мяса, и я опустил его в один из котелков. В другом вскипячу чай. Сладко запахли меховые постели, отогреваясь после мороза. И другие запахи возникли, ожило зимовье.

– Снег будет большой, – сказал Ганалчи.

Он любит так вот неожиданно сказать что-то и задуматься надолго, словно бы ожидая вопроса. Но я никогда не спешу с ним, соображая, к чему это сказано. Ночь по-прежнему ясная. Нет и намека на даже крохотное облачко. И Север сияет, и звезды чисты. И бежать нам до оленьих больших стад три перехода. Снег ни к чему.

– Куда больше снегу? – говорю я. – Сойдешь с тропы – и до пояса.

– Будет большой, – подтверждает старик. – Куда большой! Сопсем много. Пора.

И снова замолкает. Думает.

– Почему? – спрашиваю, но он молчит, гладит ладонью высокий лоб, лицо, стриженый затылок.

Как он похож на тех, из детства, мудрых и бесстрашных индейцев! Темное от солнца, ветров и стужи лицо не воинственное, в чем-то даже очень беззащитное и по-детски доверчивое. Мне до отчаянной боли в груди жалко старика, хочется подойти и вот так же, как это делает он сам, погладить по голове, сказать какие-то нежные слова…

Так делал крайне редко, определив в отце своем растерянную незащищенность, приносившую мне и боль и жалость. Я касался его мягких, тогда уже редких волос рукой, потом смущенно хлопал по плечу: «Ничего, еще поживем, батя…» И всегда в глазах отца, голубых от природы, а к старости ставших голубее голубых, возникали вдруг крупные слезинки. И он, смущаясь, что-то ворчал под моей здоровой рукой. Но погладил его, когда не было уже глаз, – прикрыли их холодные выпуклости век.

– Белка запас себе высоко делает. С осени гриб, ягоду высоко сушит. Во куда повесит, – Ганалчи на уровне груди поставил растопыренную ладонь. – Значит, сугроб высоко ляжет. Ходил, глядел – шибко высоко припас… Белка знает. А когда снегу-то пойти? Как раз и пойдет… Пора уже… Слышишь, кричит в тайге? К ветру, значит… А ветер без снегу не будет…

Как я ни прислушивался, ничего в тайге не услышал. Только потрескивали, взвизгивали и кричали дрова в печи.

Но снега были, как и сказал старик.

Долго не мог заснуть тогда. А Ганалчи заснул сразу же, и не слышно стало его, даже дыхания не слышно. Живой ли? Живой. Но спит тихо, тихо…

Я вышел из зимовья. Все еще была ночь. Мороз усилился. Чистота до самых звезд. Кассиопея по-прежнему светится ярко. Затихли, растаяли помороки. Медведица определена до каждой звездочки. Медленно и валко идет себе в вечность.

А я иду по снегам, и от моих мягких шагов (обут в легкие меховые унтайки) рождается эхо в тайге. И дробится и колется. Хрустнула ветка под шагом – вскрикнула на все мироздание, и далее Медведица вздрогнула.

Вот это и есть тишина…

ГЛАВА IV

– Природа не терпит пустоты, – сказал Кеша и выволок из воды здоровенного хариуса.

Мы сидим подле талиц на самой середине речки Вювю. Опускаем лески, их подхватывает быстрое тут течение, несет вдоль ледяной кромки, чуточку потянешь на себя – на крючке рыбина. Второй пилот сидит поодаль от нас над лункой, которую только-только соорудил, но и у него пошла рыбалка.

– Так вот, – продолжает Кеша, – как только пошатнулось у нас оленеводство, поуменили домашние стада, тут же на их место пришли дикие.

– Почему пошатнулось? – спрашиваю.

– Причин много. А главное – специалистов нет, оленеводов. Старики поумирали. Молодые… сам видел… Да ты, кажись, раньше сам со стадами ходил?

Я киваю.

– Ну вот… Причин много. Но природа не терпит пустоты. В наших краях теперь бродят три диких стада. Одно свое – местное. И два мигрируют из тундр… Вот мы на них и выходим.

Когда-то Ганалчи рассказывал мне, что пуще всякого зверя, пуще волков и пуще болезней боялись эвенки-оленеводы, диких оленьих стад. Каждый оленевод хорошо знал пути их миграций, угоняя подальше домашних. Но случалось, что человек что-то недоучитывал или что-то необъяснимое происходило в природе. И тогда стада эти встречались.

Дикие шли сплошным валом, подчиняясь инстинкту рода и мудрым вожакам. Они, как вода, захватывали домашнее стадо, забирали его, уводя с собою. Шли мимо жилищ оленеводов, обтекая их, не обращая внимания, ни на людей, ни на собак. Как рок, проходило стадо, оставляя эвенка нищим. Ни один олень уже не возвращался.

Дикие те стада трудно себе представить, так они были многочисленны.

Кеша каждую осень вылетает навстречу тем, которые все еще с великим упорством идут и идут на юг.

Нынче за неполную неделю только втроем они отстреляли двести сорок штук.

– Отнимались руки, столько приходилось обснимать. А в другой бригаде один охотник руки обморозил. Видимое ли дело – обморозить руки при такой работе! У них добыча далеко за три сотни перевалила – тоже дней за пять.

План по сдаче мяса район перевыполнил. И поголовье домашних оленей удалось сохранить, во всяком случае, потери за год не такие уж большие, как обычно. Дикарей теперь бьют ежегодно.

Поговаривают о том, что надо бы отстрел поставить на научную основу. Определить максимум добычи, сохраняя стада для воспроизводства. Но это пока только разговоры. А план вот он – реальные тонны мяса. В районе пытаются получить разрешение на отстрел оленей с вертолета, подсчитав экономическую выгоду. Но пока навстречу мигрирующим стадам выкидывают бригады из трех – пяти охотников.

Теперь олени идут не тысячами, как шли раньше, а группами по пятьдесят, сто животных, редко – до двухсот.

Каждую группу ведет один или несколько вожаков.

…Стадо искали долго. Долетали до самых тундр. Шли по азимуту на бреющем, внимательно приглядываясь к распадкам, руслам рек и падинкам. Безлесые сопки и водоразделы хорошо проглядывались невооруженным глазом, но Кеша и по ним шарил сильным цейсовским биноклем. Стада не было. Но он хорошо знал, что месяц назад оно перевалило далеко на Крайнем Севере, еще за Полярным кругом. Великую реку и, по расчетам, должно было войти в лесотундру.

Кеша был до тонкостей информирован, как встретили на Великой реке это стадо соседи. Били на плаву с самоходок, заложив стадо с трех сторон. Оленей у реки собралось не в пример прошлым годам множество. Настоящая бойня была. Вода пенилась от крови. А олени все шли и шли, и люди устали их убивать.

«Попугали здорово, – думал Кеша, шаря биноклем по зимней уже земле. – Вот и запаздывают».

Три дня утюжили сивера и наконец наткнулись. Кеша попросил пилота подняться как можно выше. И тот, набирая высоту, кружил над громадным пространством, открывая Кеше все новые и новые дали. «До Ледовитого видно», – пошутил.

Земля расстилалась внизу на сотни километров. Был ясный, какой-то особенно прозрачный день. Ослепительно белели переновы – только что выпавшие снега. И на них крохотными точечками пестрели животные. Стадо, разбившись на группы, вытянулось по всему простору, терялось «а севере за горизонтом, а на юге входило уже в Кандигирскую низменность, растекаясь там по хребтикам и сопкам, но двигаясь все же в строго выверенном направлении – на юг.

Кеша решил встретить стадо за Каменными воротами. Тут мощный скалистый хребет перегораживал Кандигирскую низменность, оставляя единственный выход к вольным ягельным пастбищам. Стадо вынуждено будет идти верховьями реки Иогдо.

– Все ясно, – сказал Кеша пилоту. – Выбросишь нас вот тут. – И отметил точку на карте.

Указанное место как нельзя лучше подходило для посадки вертолета. Тут Иогдо, вырываясь из горного кряжа, впервые обретала свободу и растекалась широко и вольно. На одну из каменных россыпей и приземлился пилот. Выгрузились быстро.

– Ну, ни рогов, ни копыт, – сказал командир. Кеша сплюнул.

– Иди ты!

– Кеш, я страсть как оленьи языки люблю, – сказал техник Борис. – И губы тоже…

Кеша обнял Бориса.

– Сколь раз говорил, не трепли языком, Боря. И вертолет улетел.

Недалеко от россыпи поставили палатку. Обосновались без спешки. Торопиться некуда. Кеша подсчитал, что олени придут сюда только завтра к вечеру. А день был все еще на подъеме, и солнце катилось по прямой, и, уставшие от безделья и вертолетного гула, люди теперь отдыхали в привычной работе. Пилили и кололи дрова, обустраивали свой быт, готовили пищу, и уютно гудела в палатке печка, которой Кеша особо гордился, – выписал по доставке «Товары – почтой» опытный образец для районов Крайнего Севера. Как все опытные образцы, печка была сделана добротно, требовала мало дров и давала хорошее тепло. Он ее сам и установил, сам затопил и посидел немного, любуясь, как ровным малиновым светом наполняется поддувало.

Все было нынче по душе – и ясный день, и удачная посадка, и место их табора, и обед, который стремительно сготовили его помощники – Никита с Валей, и сами они, немногословные, ловкие и уважительные.

Выпили за приезд помалу чистого, чуть вяжущего язык и нёбо спирта.

– Овсяной, – со знанием дела, сладко крякая, сказал Никита. И Кеша согласился. Из всех спиртов, которые приходилось пить тут, на Севере, уважали спирт, выгнанный из зерна овса. Он был не острым, не слишком сухим и брал за сердце словно бы теплой ладошкой. Беда, что с годами почти исчез, а нынче подвезло.

Оставив на таборе Никиту с Валей, Кеша взял с собой Чарли, любимого пса, и ушел вверх по Иогдо выбирать место для засидки. Снега по реке было мало, и он пошел без лыж.

Шлось ходко и весело. Кое-где по реке тропил соболь, и Чарли уходил по следу в прибрежные скалы, мотался там неподолгу и появлялся неожиданно, откуда Кеша его не ждал. Легкий шумок, вызываемый этим появлением, настораживал Кешу, поначалу даже пугал. Чарли ушел в гольцы по правому берегу позади хозяина, но вдруг оказался на левом берегу.

И Кеша ворчал на собаку, незло поругивал. Чарли крутил хвостом и падал под ноги, шарясь спиною по льду. Он был баловнем в Кешиной своре.

Чтобы наверняка взять добычу, не спугнуть оленя табором, Кеша шел все дальше рекою, не жалея ног. Но когда и ушел далеко, все не мог выбрать добрую засидку: то ему не правилось место, потому что было слишком закрытым, а то, наоборот, слишком открытым, в другом недостаточным был сектор стрельбы, а третье, во всех отношениях доброе, не устраивало тем, что олени уж очень долго находились не в поле зрения и должны появиться слишком близко от стрелков.

Наконец он нашел то, что искал. Иогдо тут спрямлялась метров на пятьсот, дальше русло тоже хорошо проглядывалось, а там, где надо было садиться, по обоим берегам громоздились удобные для скрытен плечики в густом подбое ползучей березки. Причем одно плечо выдавалось далеко вперед. Кеша решил, что там сядут Никита с Валей, а он на другом по правому берегу. Они пропустят оленей и начнут стрельбу только после того, как выстрелит Кеша. Тогда не зевай!

Все рассчитал, прикинув мысленно, как это будет, и остался очень доволен. В этом месте и хорош был ветровой тягун, как в трубу, дуло с верховьев на стрелков. Тут если даже и ветра затеются, тяга останется той же.

На табор Кеша вернулся по ночи. Стояла полная луна, было морозно, но в самый раз, как это всегда бывает в короткую пору предзимья, когда только-только встали реки, укрепился лед и первым снегом – переновой, как пуховиком, покрыло землю.

Охотники спали: в палатке было тепло, уютно и бокотал на замечательной Кешиной печке чайник, заваренный в самый раз, как он любил.

Все было продумано, все было готово к охоте.

И все-таки первых оленей они пропустили. Стадо (штук семьдесят) прошло под утро мимо их табора. Всполошились собаки, подняв неимоверный крик. Но животные, только прибавив ходу, не обращая на них внимания, прошли совсем рядом. Кеша еще видел их, выскочив на волю в одних подштанниках и босой, и карабин прихватил. А что если шатун?! Но стрелять не стал, поглядел на стадо, перебирая босыми ногами, негодуя и радуясь. Жалко было, что просчитался, ходко шли олени, но радостно, что точно выбрал место, что не минуют его западни остальные и охота должна вроде бы состояться.

Выбежали Никита с Валей, пока напяливали на себя одежку, обувались – прозевали стадо.

– Где они? Где?

А их уже нету.

– Кто, олени?! У них в заднице пропеллер, – пошутил Кеша, – как реактивщики, прут.

– Что не стрелил?

– Оглохнем ишшо, – махнул рукой и полез в палатку. Наскоро похлебали чаю, вареху не готовили, доели вчерашнее и вышли на засидки. Собак оставили у палатки привязанными. Шли по теми, поглядывая настороженно вперед, не появится ли новое стадо. Было тихо, морозило, и все еще светлели звезды словно бы в порыхлевшем мягком небе.

Мужики поварчивали на Кешу, что шибко далеко выбрал место для засидок, но шли легко, не отставая.

– Сагжой, – называя оленя по-ангарски, весело откликался Кеша, – зверь хитрый. Мигом учует наш табор. Повернет и другим закажет.

– Ну-ка! – выкрикнул Никита.

Был он много старше Кеши, но своего опыта бригадиру не навязывал, позволяя только вот так неопределенно сомневаться. За плечами Никиты большая жизнь на Севере. И неграмотность ликвидировал среди эвенков, сам не шибко грамотный; был у них председателем колхоза, приучал к оседлой жизни, внедрял в их быт коров, работал заготовителем, да мало ли кем был за свои уже немалые годы. И теперь без тайги не живет. Позовут – на любое мероприятие откликнется.

Кеша Никиту позвал в бригаду. «Иду», – и вся присказка.

Оленей ждали пристально, выглядывая чистую белую дорогу реки, чуть только побитую следом первого стада. Но появились они все-таки внезапно. «Как с неба слетели, – подумал Кеша, вздрогнув от неожиданности. – Только в сей миг не было. И вот они…»

Животные шли быстро. Была в этом движении осмысленная озабоченность, словно торопились куда-то – не опоздать бы. Сперва даже показались они людскою толпой, а если точнее, солдатами на марше, когда нарушенные быстрой ходьбой ряды и колонны живут своей суетной жизнью, где один движением подгоняет другого, а впереди более сильные все надбавляют и набирают шаг.

Впереди стада шел вожак. Он был крупнее всех остальных и уже издали отличался темной шкурой – серо-каштановый в рыжину. За ним шло еще пять оленей, почти таких же крупных, как и он, держась друг от друга на небольшом, но все-таки заметном расстоянии, – свита, а дальше валом катило стадо.

Кеша попробовал издали посчитать животных, но сбился уже на шестидесяти, тут же и обругав себя за ребячество. «Что толку считаться?… Наше будет нашим».

Вожак приближался. Сильные, чуть лопатистые ноги легко несли его большое тело. Хвост был опущен, и мягко при быстрой ходьбе трепыхалось брюхо – признак, что вожак не слышит опасности. При любой настороженности, даже самой малой, олень подбирает брюхо, и хвост его, коротенький и нелепый, резко поднимается. И уж совсем плохо, если хвост этот начинает крутиться из стороны в сторону. Даже на полном беге олень способен мгновенно остановиться и стремглав уйти в обратную.

Этот шел свободно и легко, не подозревая беды, слушал мир, вылавливал в нем что-то, часто поднимая длинную морду и ширя без того большие ноздри.

Вожак делал скидки, то уходил к одному берегу, то к другому, словно бы искал выход из тесно спружившего реку каньона.

Кеша слышал, как звонко и ритмично постукивают, словно кастаньеты, оленьи позданки – роговые отростки на ногах позади копытцев, как мощно и глубоко дышат животные и над ними стоит тот особый шелест, шорох и треск, который можно услышать только среди большого оленьего стада.

И еще услышал Кеша потаенным слухом, как взволновались, как замерли в нетерпимом ожидании на том берегу Никита и Валя. Но все еще не стрелял, подпуская вожака все ближе и ближе к тому скалистому плечику, за которым скрывался сам.

И когда волнение тех, на противоположном берегу, уловил и вожак, весь подобравшись и вскинув мускулистый коротыш хвоста, Кеша выстрелил ему в голову. И тут же, без интервала, сухо и одновременно хлестнуло еще два выстрела. За ними уже строенно, – еще, еще и еще… И не было всполошенных, грязных хлопков вразнобой, когда ничем не ограниченный азарт и хаос убийства охватывают стрелков.

Бригада Кеши, не сговариваясь, била точным, организованным залпом. И даже после того, как сменили обоймы, ритм стрельбы не изменился и строенный залп по-прежнему рвал тишину, откликаясь в скалах организованным эхом.

После первых же выстрелов, когда на льду рядом с вожаком умирали еще двое из его свиты, когда, разбрызгивая фонтаном кровь, кругами стремительно извивался другом, и еще один, бодая лед, пытался встать на подломленные ноги, стадо, накатившись на своих вожаков, вдруг закружилось, и животные, вместо того чтобы спасаться бегством, прижимались к скалам и толклись на месте, ожидая неминуемого.

Уже не хоронясь, встав в полный рост, люди расстреливали их без лишней спешки, без таких необходимых в минуту пагубной страсти криков, организованные как бы само собою происшедшим слаженным ритмом пальбы.

– Почти нюнгундяр прожил, а такого не видел, – сказал Никита, почему-то по-эвенкийски произнеся шестьдесят, идя навстречу Кеше и показывая рукой на поверженных оленей.

– Нюнгундяр, – передразнил Кеша. – Я их до шестидесяти досчитал и со счету сбился… Обснимать, братва, надо!

Они еще не ободрали шкуры и с половины убитых, как накатило новое стадо.

И опять стреляли, теперь уже не слаженно, врасхлоп, покрикивая, чтобы определить себя, а не то в горячке боя хватишь шальную пулю…

Поднялась над скалами луна, заголубели снега вокруг, скрадывая краски и тот алый цвет, разлитый по всему лону реки, превращая в черные промоины на синем льду.

Болели плечи, руки, отчаянно ныла шея, и в глазах рябило от перенапряжения. Каждый раз, приступая к новой туше, Кеша распахивал двумя взмахами ножа оленье зево, ловко изымал язык, срезал губы, укладывал их в заплечный мешок и только потом приступал к свежеванию. За полночь вытаскивали туши собачьей упряжкой на табор, выкладывая их так, чтобы можно было подъемно грузить в самолет, когда смерзнутся.

– Ну и фарт! Вот так фарт! – стонал Никита, но работал люто. Когда и Кеша и Валя валились от усталости, он все еще, как челнок, мотался от табора к месту добычи.

– Заводной, – качал головой Кеша.

– Привычный, – мрачно замечал Валя. Он больше всех устал, осунулся лицом и то и дело дул на руки, остужая их. Ладони вспухли, а на пальцах сочились сукровицей тонкие лезвенные порезы. Валя не был большим мастаком свежевать животных.

Спали несколько часов. Первым поднялся Никита, бодрый и деятельный, словно и не было целых суток трудной работы. Он и чай успел вскипятить и вареху соорудил.

– Кеш, я думаю их нынче так брать, – говорил, торопливо хлебая густую, как деготь, заварку. – Я выше забегу хребтиком и за излучиной сяду в скалах. Встречу их там. И на прогон пущу на вас, буду бить по следу, чтобы не обернулись.

Кеша согласился.

На четвертый день охоты, когда все тело ныло от непосильного, тяжкого труда, когда и пооглохли уже здорово, а олень все еще шел рекою, проламываясь через их кордон, решили сделать передышку. Варили оленьи губы и языки, пекли на рожнах чукин. Запекали на прутьях у костра кусочки мягкой грудинки и, когда на них закипал розовый сок, ели сладкое полусырое мясо, раздирая крепкими зубами.

У Никиты улыбка, как молоко, – полный рот. Объяснял приятелям:

– Как себя помню, так и жую сырое мясо, рыбу ли, дичь ли, зверя. А того еще лучше – печенку. Никогда не болел зубами.

Он и тут, на льду, свежуя оленей, выхватывал кусок горячей печени, закладывал за щеку и сосал всласть – оттого и не уставал.

Ради такой невиданной охоты Кеша выкатил из бригадирской сумки литр спирта. А тут и гость пришел.

Неведаль откуда появился эвенк. Маленький смешной человечек, вроде бы незнакомый.

– Ты чей? – спрашивал Кеша.

– Каплин…

– С Иногды, что ли?

– Камакарский, однаха…

– Чего тебя сюда принесло?

– Олень пасу…

– Какой олень! – возмутился Никита. – Тут дикарь валом валит. Сагжой!

– Сагжой? – удивился эвенк.

– Чудак, – сказал Кеша, наливая эвенку в кружку спирту и подавая чукин. – Тут же район миграции северного дикого оленя. Набегут на ваше стадо. И тю-тю… Уведут.

– Тю-тю, – повторил эвенк и рассмеялся. – Зачем уведут?

– Ты что, дурак, что ли? – загрохотал Никита. – Где ты родился?

– Комномо! Большой поселок – сентер…

– Сентер, – махнул рукой Никита. – Пей, сентер.

Эвенк нежно подержал у груди кружку, понянчил её в маленьких ладошках, и так, в две руки, поднес к губам, и сладко, с прихлюпом, выцедил до капельки. А выпив, заглянул внутрь – не осталось ли чего. И только потом стал вкусно обсасывать чуть припеченный кусок грудинки.

– У нас мяса сопсем нету. Антрей говорит, охотник стреляет. Сбегай к охотнику. Антрей брикатир.

– Скажи Андрею, чтобы поворачивал стадо. Уведут его дикари. А мясо мы вам дадим… – пообещал Ксша.

– Спасипа…

– Вот едрена вошь! – вскрикнул Никита. – Кругом мясо бегает. А они голодные!

– Зачем голотные? Масло есть, сгущенка, сахар, мука – белий. Все есть – не голотный. Приходи, бери! Мяса нет…

– Да вы что, не в тайге живете, что ли?!

– Я его знаю, – сказал Валя. – Он из Комномо – физрук в школе.

– Та-та, физрук, – весело закивал головою эвенк. – В статах лютей сопсем нет. Нас послали.

– Так бы и сказал, – примирительно пробасил Никита. – Плескани этому мастеру спорта еще пять капель, Кеша. Он ведь в этом деле тяжеловес.

Эвенк весело смеялся.

– Лека атлетика я…

– Вам культуру нес, – чокаясь с ним, добродушно бубнил Никита. – Темноту вашу ликвидировал. Раз приходит указание. – На Никиту иногда накатывала страсть к воспоминаниям. – Председателем колхоза я работал. Указание – вымыть всех эвенков поголовно в бане. И регулярно в неделю раз проводить это мероприятие. Объявил всем и каждому. Натопил баню. У меня тогда на фактории банька славная была. Человек пятнадцать зараз вымыть можно было. Хорошо баньку нажарили. Воды – хоть утопись. И холодной и вару. Жду. Ни одного нету. Ну и черт с вами! Выкупались мы со счетоводом всласть. На следующий день собрал их всех, провел разъяснительную работу. Сказал, чтобы в следующую субботу как один в бане были. Что же вы думаете? Пришла суббота – как вымерли. Нету. Опять со счетоводом вдвоем банимся. На следующий срок – то же самое. У, говорю, необразованная серость, вас к свету, а вы во тьму!

Махнул рукой. Дескать, будь как будет. Однако вызвали меня в район и так намылили шею за невыполнение банной этой директивы, что жарко сделалось. «Каждую неделю сводку будешь давать, сколько у тебя людей вымыто в бане, – так постановили. – А там пеняй на себя!» Ладно, думаю, я вам это мероприятие проверну со стопроцентным выполнением. К следующей субботе наварил бражки целую бочку. В бане поставил. Объявил – после мытья по кружке задарма. Ой, бой, валом поперли. Так что делали иные-то! По нескольку заходов. А тут и женщины подпирают. «Купай, кричат, и нас, однако, Никита!» Я в район сводку о выполнении плана на сто двадцать процентов. «Как это у тебя сто двадцать процентов получилось?» – спрашивают. А я им: некоторые по два раза мылися.

Все смеялись, а Никита больше других и уже налаживался на новую сказку.

– А как коров водить их учил! Ведь траву руками щипали. Смех…

Кеша этот рассказ слушать не стал, увел эвенка, нарубил полный потакуй мяса, сигарет дал.

– Пускай Андрей за мясом еще приходит. С оленями. Два вьюка пусть берет, – говорил, провожая эвенка. – Табор-то свой найдешь? Или проводить?

– Найду, однако. Соображать надо. Я в интернате по всему Комномо – чемпион по ориентированию был. Найду, однако.

– Вот, Никита, ты и ликвидировал неграмотность да темноту, – сказал, глядя вслед уходящему. – Прошлой зимою в тайге два мальчишки-эвенка заблудилися. Замерзли до смерти…

– Двести сорок штук вывезли, – сказал Кеша, выбрасывая на лед очередную рыбину.

– Разве вам без техники столько добыть! – сказал второй пилот, он уже давно присоединился к нам и внимательно слушал Кешу. – Туда вас как на божьей ладошке доставили. Зверя вам разведали. Палаточку, нарты, собачек, шара-бара – доставили. Даже печку тебе заграничную приволокли. Охоться…

– Куда я без вас! – засмеялся Кеша. – Мне на ту речку кочевать как раз месяц надо. А и докочевал – сел, а они другой речкой пошли. Соси лапу. Бегай по тайге на своих двоих… Точно! Мне без вас ни хрена не добыть. А чтобы охотиться по этим местам-то, своих олешков иметь надо. Или в промхозе получить.

– Получишь! – засмеялся второй пилот. – А коли падут или сбегут? Вот ты и остался на бобах.

– Эвенк, бывало, никогда своего оленя не убьет. Дороже жизни ценил. Сам с голоду качается, семья одну кору сосновую ест, а он оленей боже упаси зарезать. Если только падет, то дохлого съест. А так ни за что. Правда, Николаич? – спросил меня.

Я кивнул. Удивительно относились эвенки к домашним своим оленям. Нигде и никогда после не видел я такой искренней и глубокой любви человека к животному, как тут вот, на Крайнем Севере. Красивым и глубоким было это чувство.

И снова вспомнился Ганалчи, и безысходной тоской свело сердце, и я отвернулся, чтобы никто не увидел таких неожиданных, таких случайных слез.

«А ведь где-то тут все это и было», – снова подумалось.

– В отпуск ушли мы с командиром. Договорились с ребятами: возьмите нас с лодкой и выбросьте на речке Тюютю. Ох и дикие там места, – рассказывал уже второй пилот, потягивая между делом леску. – Решили мы выше по речке на сколько можно мотором подняться, а потом идти сплавом вниз. Рыбачить, отдыхать. Ребята на россыпь нас в среднем течении посадили. Лодку помогли на воду поставить. Тяжелая лодка – мотор «Вихрь», продуктишки, сети, конечно, спиннинги, припас, соль, конечно. На россыпи, в заводи бочки под рыбу замочили, на бережку палатку поставили, разную разность сгрузили. Договорились, что ребята за нами сюда через месяц прилетят. И остались мы одни. На север – тыщу, на юг – тыщу, на запад и восток по тыще, и ни человечка вокруг. Во куда запоролись!

– На Тюютю и теперь дико, – согласился Кеша.

– И стали мы жить. Плывем себе вверх по реке и день, и два, и три. Погода стоит во все стороны – тысяча. Солнце жарит. И нету ни гнуса, ни мокреца. Тайга – больше сосна да лиственницы вековые, как олени рогатые. Тишина, аж в пупке зудит. Выключишь мотор и как оглохнешь. Рыбы – задницей лови. Да все – ленок да таймень – страсть. А нам все подальше залезть хочется, все мы наверх прем. И фарватер, надо сказать, сто на сто. И реке нету конца.

Катим как-то жарким солнечным днем, река вроде бы шире стала и вся горит, аж смотреть больно. Катим, да вдруг в лодке нас трое. Сидит между нами человек, в черном костюме одетый. Аккуратный такой, бритый, подстрижен хорошо. И мы с ним разговариваем. А о чем, хоть убей, не понимаем. Просто говорим – и все тут. А потом – хрясь! Сидим посреди россыпи, метров этак десять от воды, и никого вокруг нету. Мотор заглох, но вал не погнут, крыльчатка целехонькая, и шпонка на месте. На моторе я сидел, но не помню, чтобы я его поднимал, и не могу понять, как мы на россыпь да на такое расстояние выкинулись. Чудеса!

Но и это не все. Вылазим мы с командиром из лодки, берем ее, он за нос, я за корму, и переносим, ничего не говоря друг другу, в реку. А в лодке той одной только уже посоленной рыбы – килограммов сто, да мотор, да шара-бара, ружья, спиннинги, сети, палатка… А мы ее несем. Поставили на воду. Завожу мотор, поехали. Командир рукой машет: глуши.

Я мотор заглушил. Тихо стало, да как-то так, как и не было никогда.

«Что же это было такое?» – спрашивает командир.

Я плечами пожимаю.

«Давай, Вов, оглобли поворачивать».

Повернули. А тут и бензил кончился. До той нашей базы, куда нас ребята привезли, пешком перли. Лодку, считай, все время на себе тащили – шивера за шиверой, мель на мели. Сапоги в куски разбили, руки из плечей вываливаются… Однако дошли. Какая там рыба, самих впору на кукан надевать.

«Ну, Вова, влипли мы с тобой, – говорит командир. – Вместо месяца с обратным нашим ходом около двух проковыляли».

Дни мы обратно вдвоем считали – сорок пять суток, как отдай. Не успели к сроку. Да и примет не было, чтобы по-договоренному прилетали за нами. Выходит, бросили нас. Дичь какая-то.

Неделю сидим на россыпи. Ждем. И чувствуем, что оба с резьбы сходить начинаем. И мысли не те, и голова не так варит.

«Еще дней пять ждем и уходим вниз по течению», – говорит командир. Его дело решать. Мое – соглашаться. Два месяца в безлюдье, не считая того черного.

И вот на исходе последнего дня, чтобы как-то душу развеять, я кидаю в улов блесну – и садится на нее хо-о-оро-ший таймешек. Бери! Я даю снова. И снова садится таймешек. Тут и командир со спиннингом прибежал. Увлеклись. И натаскали из этого улова гору рыбин. А до того ну совершенно никто не брал.

Глянул командир на нашу добычу.

«Ошалели мы с тобой, Вова. Ну куда мы ее девать будем? Завтра же уходим вниз…»

А я говорю: «Слушай, командир. Давай-ка засолим всю эту рыбу и тут, в бочках, в ключах оставим. Выберемся до дому – прилетим за ней».

Так и решили. До утра колготились. Дел-то, сами понимаете, не репу чистить. Две бочки аккурат получилось. Легли спать, уморились до полного просыпу. А разбудили нас ребята. Прилетели.

И самое странное, братцы мои, никаких не два месяца прошло (а мы ведь дни-то считали), а ровно, как и договаривались, по-ихнему, – месяц. И когда мы это поняли, командир мне только и шепнул: «Молчи, Вовка, не иначе у нас с тобой пробуксовка по резьбе произошла. Узнают, спишут с летной работы…»

Второй пилот замолчал, ожидая нашей реакции, и даже как-то виновато улыбался; дескать, чего не смеетесь, ведь это я так, для хохмы.

Но Кеша вздохнул:

– Чего, брат, в тайге не бывает.

Второй растерянно посмотрел на меня, но и я согласно покачал головою.

А он вовсе растерялся и вдруг выпалил, краснея:

– Братцы, а я ведь вам правду рассказал… И черный этот был… И дни мы считали… И блокнот цел, где в календарике я отмечал…

ГЛАВА V

Чего только не бывает в тайге!…

Когда и откуда, в какие неведомо дальние сроки пришли сюда предки рода Почогиров?

Сколько лет, столетий, тысячелетий прожили они с глазу на глаз с Природой, с бескрайним этим простором и звездным небом над ним, в лютые арктические стужи, в тропическую жару, в бескормицу, среди засух и наводнений, среди таежных пожаров и голода?…

Каким взрывом раскидало их от Ледовитого океана до гобийских песков, от тюменских болот до Тихого океана?!

Какой колоссальной энергией человеческого Я надо обладать, чтобы сохранить себя, не исчезнуть бесследно, но пронести через века, века и века тот опыт, ту культуру, с которых и начинались мы – люди!

За месяцем Высокого солнца приходит месяц Вороны – апрель.

Я не люблю этой птицы. Мне кажется, что она в таежном безлюдье всегда предвестник беды.

Однажды мы брели по бесконечным изломам тихоокеанского побережья, день ото дня теряя силы, голодные, изнуренные до бесчувствия, а за нами не летели, но потаенно крались вороны. Они ждали нашей смерти.

До сих пор помню их грязный, липкий крик в спину.

Ганалчи не согласен со мною. Те вороны совсем другие и ничего общего не имеют с вороной, криком которой определен солнечный месяц апрель. Старик втолковывает это в который раз (я это замечаю), поражаясь моему незнанию самых обычных истин. Как же можно спутать веселую плутовку и воровку, почти домашнюю кэр-рэ-э^1 с мудрым тур-ра-ки^2.

1 Кэрэ (эвенк.) – ворона. 2 Т у р а к и (эвенк.) - ворон.

Нынче эта птица, молчавшая всю зиму, не отстававшая и на день от нашего кочевья, взгромоздилась на самую высокую макушку лиственницы и закричала во все горло:

– Кэр-р-рэ-э!

Ганалчи засмеялся. Поднял темное, в глубоких морщинах лицо и сказал быстрое что-то, а потом побежал в соседний с нашим чум и вытащил оттуда еще совсем сонных правнуков, показывая им пальцем на ворону, и вдруг крикнул, точно воспроизводя ее голос:

– Кэр-рэ-э, кэр-рэ-э!

И ворона, перескочив с ноги на ногу, наклонив головку, внимательно глянула на старика и ответила:

– Кэр-рэ-э, кэр-рэ-э! – И так весело, так задиристо, что всем стало смешно, и все пробовали говорить с вороной, и она каждому отвечала: – Кэр-рэ-э, кэр-р-рэ-э, кэр-р-рэ-э…

Пришел месяц Вороны – апрель. Как точно в языке Ганалчи передан этот крик, и вовсе не надо знать значения слова «кэрэ», чтобы сразу же догадаться, о ком идет речь.

А Ганалчи говорил, что эта вот ворона почти всю долгую зиму молчит и если даже произносит иногда что-то, то голос ее вовсе не такой, каким объявила она нынче о приходе нового годового круга. Их три, этих круга, в двух по три месяца, а в третьем – шесть. Круг Весны: апрель, май, июнь; круг Лета: июль, август, сентябрь; и сразу – круг Зимы (минуя нашу осень): октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март…

– Что ты рассказывал малышам? – спрашиваю.

– Я говорил, как бывает… Ворона хорошо пела веской и летом. Пришла зима. Она не знала. Утром прилетела помыть горло. Ты видел, как кэрэ моет горло?

– Нет, – ответил я, и это снова озадачило старика. Он покачал головою, осуждая мое незнание. И вдруг… стал вороной. Поскоком подошел к ручью, охлопал себя крыльями, приседая на чуть распушенный хвост и словно бы кланяясь, повертел шеей, наклонился над ручьем, опустил в него клюв, потом вскинул его к небу, покатал в горле капельки, стряхнул их, и снова опустил в воду клюв, и снова покатал капельки, и снова стряхнул.

– Вот так, – сказал Ганалчи. – Теперь видел? Стала мыть, – продолжал рассказ, – а тут замерзло. – Он потрогал горло. Словно бы катал пальцами ледяные катышки. – Не могла петь… Ты видел, как зимой кэрэ греет горло?

И этого я не видел. И тогда Ганалчи к великой радости нашей вороны показал мне и это.

– Вчера, – сказал он, – было солнце, и горло оттаяло. Теперь будет петь.

– Кэр-р-рэ, кэр-р-рэ-э! – закричала ворона.

Но это был не крик, а песня, которую с улыбкой слушал старик, обретая весну.

Круг весны, жизни, года, звериный круг, круг земли?… Почему все это обозначено кругом?

– Все – время, – отвечает Ганалчи. – Время – круг, и солнце – круг. Время – круг движется по кругу – времени. И все движется. Есть – так. – Ганалчи проводит рукою по воздуху вертикальную прямую. – - И вокруг – так. – Он заключает эту невидимую ось в невидимый круг. Но вдруг я улавливаю и эту чуть-чуть светящуюся ось и этот круг уже не под рукой Ганалчи, а вокруг нас. – Это наш с тобой круг, но ты уйдешь, и он будет так. – Старик легким движением руки описывает восьмерку, заключая себя и меня в отдельные круги. – Потом они разорвутся… и ты будешь в своем круге.

Я привык к таким объяснениям и внимательно слушаю, киваю, соглашаюсь и верю. Он это понимает и рассказывает с охотой.

О трех Великих Земных Кругах.

Было другое Время. Человек жил девять тысяч солнечных кругов. Никто не умирал. Приходил срок, и человек летел к звездам.

Земля и Луна были вместе, и те, что бродят сейчас, потеряв круг жизни, тоже были Землею. Места хватало. А люди были Великанами. Не было Зла.

Чтобы объяснить, какими громадными были люди в том первом круге, Ганалчи гладит по загривку своего любимого пса Илана:

– Вот План был холи! Какой я?!

Получалось, что мамонты были собаками тех самых Великих людей.

Старик надолго замолчал, беззвучно шевеля губами, подсчитывая что-то.

Получалось, что тот Земной Круг длился девятьсот тысяч лет. Время в том счете удлинялось до непредставимого, а расстояния до звезд, которые мы с ним едва различаем на небе, сокращались до вполне земных измерений. Шаг больше – расстояние короче.

Ганалчи не просто рассказывал про тот Круг, он постоянно что-то счислял, прикидывал, сопоставляя с нынешним, и вел себя так, как ведет заядлый математик, увлеченный решением удивительной, но уже им просчитанной задачи.

Был ли этот Первый Круг Землею Хэргу – землею предков и прошлого? Не знаю. Ганалчи не говорил об этом, а я не спрашивал, поскольку уяснил из нашего с ним общения, что о трех этих Землях между собою говорить надо как можно меньше. И Хэргу, и Дулю, и Угу только называются, только упоминаются в разговорах.

Второй Земной Круг – это тот, в котором течет нынешнее Время, – очень короткое, быстрое и жестокое для человека. Ганалчи не знал, сколько оно должно продлиться. Но утверждал точно: пока каждый человек не пройдет круг всего живого на Земле. Он уже был малым, несовершенным, восходя к рыбе через червяка, ящерицу и всех земноводных, – каждый, снова рождаясь на свет, проходит это восхождение за девять материнских утробных Лун. А живет человек в этом круге девяносто лет. Умирая, должен завершить полный круг живого: быть травою, деревьями, всеми животными и птицами.

И тогда придет Третий Земной Круг, где время будет еще короче и стремительнее, расстояния неисчислимо длинны, и если считать тот Круг человеческой жизнью, то равняться он будет девяти нынешним летам.

Следом за этим Кругом придет снова тот Первый – Великих людей, свободно пересекающих звездные пространства. И снова не будет Зла. А длиться тот круг будет девять тысяч на девятьсот тысяч лет.

Егин тысяча на егин нямади тысяча.

– И все, парень, это мы, – закончил свой рассказ Ганал-чи. – Никто не умирает. Смерти нет.

Я спросил его, почему во всем его рассказе, везде, во всех трех Земных Кругах фигурирует девятка.

Девятьсот, девяносто, девять?…

Он удивленно и долго глядел на меня, словно бы не понимая вопроса. Я повторил.

– Девять – нет, нет егин! – сказал, еще более удивляясь… – Есть Илан. – Это было произнесено очень значительно. – Есть Три! Егин – девять – это не тангу^1! Тан-гу – Илан! Три!

1 Тангу (эвенк.) - число. Но тут нечто более важное: символ или что-то более значимое.

Тангу Илан.

Три Земли: Хэргу, Дулю, Угу…

Три бога их.

Три Круга Земли, о чем ты слышал.

Четыре по три – зверей в Зверином круге, и столько лун в году.

На третьем месяце в утробе матери младенец обретает вид…

Эта анатомическая подробность настолько потрясла меня, что я выразил свое удивление неким возгласом.

Ганалчи открыл глаза, которые при рассказах, где что-то надо вспоминать, плотно закрывал. Он сидел, выпрямив спину, удобно умостив под себя ноги, чуточку покачиваясь всем корпусом, и на лице, словно бы застывшем, шевелились только губы.

Теперь он смотрел на меня, и глаза его, словно бы возвращенные из дальнего далека, теплели и приобретали обычное выражение доброй ласки.

Так он глядел на меня, пока я не задал вопрос, откуда ему известно, что на третьем месяце людской зародыш обретает человеческие черты и что до этого он, развиваясь, проходил стадии от низшего к высшему. Спрашивал я путано, стараясь употреблять наиболее простые русские слова, но как назло на язык мой попадали все эти: стадия, эмбрион, от низших к высшему…

Но он понял. Спросил:

– Откуда?

– Да, да… Откуда ты знаешь об этом?

– Так есть, – сказал он.

– Да, так есть. Но откуда ты это знаешь?

– Так есть, – повторяет. – Так было и будет. – И улыбнувшись: – Думать надо.

Я знаю, что после этого расспрашивать Ганалчи бесполезно.

Девять планет совершают движение.

Так говорили предки. Но и тут мне хочется прервать Ганалчи. Каким образом стало этим самым предкам известно о девяти планетах, если только шесть из них можно наблюдать на небе (даже пять, поскольку шестая планета – Земля)? Три: Уран, Нептун, Плутон – невидимы.

А может быть, это и есть те самые три Земли: Хэргу, Дулю и Угу?

Но Дулю:

Это плот, уносимый рекою, и Солнце, и Звезды, и мы…

Рождение, Жизнь и Конец – триедины.

Кэрэ живет три солнечных круга на три.

Тураки – илан на иландяр нюнгун^1.

Олень быстроногий – иландяр нюнгун^2.

1Илан на иландяр нюнгун (эвенк.) - три на тридцать шесть, сто восемь лет.

2Иландяр нюнгун (эвенк.) - тридцать шесть.

Прошло, совершается, будет… Три!

Несколько дней я не мог ни о чем думать, кроме как о магическом числе «три», находя его всюду. Тройка преследовала меня везде, куда бы я ни пошел, на что бы ни посмотрел.

Магическое «тангу илан» приходило во сне.

Я вспоминал прошлое. Своего первого учителя истории, его раскатистый бас и находил, что запомнилось мне более всего из тех первых уроков то, что было связано с цифрой «три».

Геркулес совершил двенадцать подвигов…

Леда от Лебедя-Зевса родила: Елену, Полукса и Кастора…

Тройка в бесконечном сочетании – основа всего сущего. И если я мог спокойно прожить без двойки, единицы, пятерки… то без трех жизнь просто-напросто не существует.

На трех китах…

С трех начиналось: Мать, Отец, я.

Я – это: прошлое, будущее, настоящее.

Род: мужской, женский, средний…

Что это за средний род?

Я бесконечно умножал и делил на три, находя удивительные сочетания, где тройка властвовала над всем. Я чертил ее на песке, обнаруживая, что это не что иное, как разомкнутый круг. И что зародыш в чреве матери имеет вид числа «три».

Мы приближались к месту Тунгусской катастрофы, и я, в какой уже раз перебирая все, что знал об этом, вдруг обнаружил: цифры, обозначающие число, месяц, год, время происшедшего, странным образом подчинены числу три.

30 июня 1908 года в 7 часов 17 минут…

Все делится на три, все раскладывается по три… 30:3; 6-й месяц (июнь):3; 1908:3…

Но и это не все.

Лес на том месте был вывален в радиусе тридцати километров.

Ученые утверждают, что энергия, способная произвести столь громадный вывал леса, соответствует 30 миллионам тонн тротила.

Взрыв слышим был на расстоянии 1200 километров…

А наблюдали происходящее за шестьсот – девятьсот километров…

Все это я не выдумал, все это опубликовано в разных статьях и ученых записках.

Вечером, слушая последние известия по «Спидоле», с которой внук Ганалчи снял корпус, объяснив, что «без рубашки лучше слышно», я услышал сообщение, что физики в городе Дубне задались целью измерить одну из мельчайших элементарных частиц – пи-мезон. Ими в результате эксперимента впервые в мировой практике было установлено, что радиус пи-мезона равен 0,78 триллионной доли миллиметра.

Я попробовал разделить этот радиус на три и, достигнув желаемого, получил великое удовлетворение. «Тангу илан» больше меня не беспокоило…

Стадо Ганалчи приближается к Великой котловине.

Животные сами по себе, руководствуясь извечным инстинктом, следуя за своими вожаками, неумолимо и точно идут по нужному направлению, замедляя движение на обильных пастбищах и стремительно минуя бесплодные.

Все заранее предопределено (так и хочется написать) тысячелетней привычкой, таинственно переходящей от одного поколения к другому. Воля рода руководит животными из года в год, из столетия в столетие.

Но это не совсем так в нашем «домашнем» стаде. Движением его, жизнью, способностью продолжаться руководит Ганалчи.

Только его расчету, его предвидению и знанию подчинено это мудрое движение живого. Он один прокладывает маршрут, минуя бесплодные участки тайги, лишенные ягеля, обходя районы наиболее глубоких снегов и те, что покрыты ледяной осевшей коркой – храпом, которую не по силам взломать оленю копытом.

Ганалчи словно бы видит этот бескрайний путь, неожиданно поворачивая стадо в противную от нужного движения сторону, то останавливает его вовсе, а иногда идем мы по нескольку дней без отдыха, словно торопясь к какому-то определенному сроку.

Я никак не могу уяснить себе, где находимся мы сами: то ли во главе стада, то ли позади его, то ли в самой середине. Во всяком случае, куда бы ни уходили от чумов, везде встречаем оленей, медленно перетекающих по тайге, безмолвных и чуточку таинственных. Только легонький стук позданков, стук рогов и неумолчный, если прислушаться, сухой шорох снега, тихое-тихое пофыркивание и что-то очень знакомое, подобное утренней летней прохладе на лице – дыхание животных в этом кажущемся безжизненным царстве зимней тайги.

Я часто ухожу с Ганалчи в стадо, и тогда мы многие километры идем на лыжах, переваливая хребтики, спускаясь в распадки и пересекая то безлесые, до отчаяния белые тундры, то забираясь в черные урманы, куда даже сейчас, зимою, не в силах пробиться солнце.

И каждый раз мне кажется, что мы настолько далеко ушли от стойбища, что сил не станет вернуться, но каждый раз, когда меня вовсе оставляют силы, всегда неожиданно возникает близкий лай собак, сытое похоркивание оленей (тех, что постоянно пасутся вблизи жилья, на них мы и совершаем кочевки), сладким дымком наносит совсем вроде бы не с той стороны, где надлежало быть стойбищу.

И наконец – вот они, белые, чуть курящиеся вулканы наших жилищ, обжитой, всегда радостный, кусочек земли.

Сбросив походные парки, стянув гурумы, сидим подле очага и долго-долго пьем чай, отдыхая и радуясь.

За все месяцы кочевья не было и дня, чтобы Ганалчи не уходил из чума. Я часто остаюсь в стойбище, выбившись из сил за один из таких дней, и тогда настигает меня нестерпимый приступ тоски, от которой некуда деться, и вся моя жизнь тут кажется такой никчемной, такой пустой и поистине дикой, что, измучившись вконец, я прихожу к решению – просить Ганалчи вывести меня из стойбища. И совсем неважно, что ближайший населенный пункт от нашего кочевья в полтысячи километров. Я буду его просить, умолять. Он поймет, сможет…

Но вот возвращается он (что-то там в тайге произошло, все, кроме детишек и старой бабушки Дари, ушли в стада). Возвращаются два его сына, внуки, их жены – вся семья. И тоска моя, словно напугавшись этого привычного людского круга, исчезает, и я хлопочу вокруг старика, стараясь в чем-то помочь и угодить.

Подживляю огонь в очаге, разливаю чай, раскладывая на крохотной столешнице хлеб и сахар.

Стадо настигла волчья стая. Набежала с севера. Полярные волки с доброго телка ростом.

Я сетую:

– Почему не сказали? Почему не разбудили в то утро? (Они отсутствовали трое длинных суток.)

– Звал. Ты сказал – устал, – улыбается Ганалчи,

– Я спал… Но ведь волки… Мне надо.

– Зачем надо? Ну их! – машет рукою. – У них свой путь, у нас свой.

Обычно в чуме мы с Ганалчи живем вдвоем. Но нынче собралась вся семья. Шумно, людно. Пьем чай. А женщины уже успели приготовить мясо. Добыли охотники молодого лося. Несут сырую, прокалившуюся на морозе печенку, чуть пропеченную на открытом огне сочную грудинку и что-то еще такое, отчего все сладко щурятся и восхищенно прицокивают: ну конечно, студенистый, покрытый слезинками прозрачного жира костный сохатиный мозг. Деликатес.

– Добыли волка? – спрашиваю.

– Зачем? Прогнали!… Пусть идет по своим делам. – Ганалчи на дощечке тонко-тонко настругивает мороженую печень. – Ешь… Шоколад…

– Две ночи гнали! – хвастается вдруг внук Ганалчи Стёпа. – Ух, дра-па-ли! Не оглянется…

Все смеются. В чуме весело. Праздник. Каждый раз, добыв крупного зверя, сделав добрый улов рыбы или удачно заловив соболя в капканы, которые ставят за границами движущегося стада, семья устраивает праздник.

Устраивает, конечно, Ганалчи, поскольку вся жизнь маленького этого стойбища зависит только от его решений. Все, и малые и старые, собираются в один чум, не всегда к старику, вкусно и много едят, всласть пьют чай, но никогда – спиртного.

Всем известны страсть северных народов к «огненной воде» и ее последствия. Но в семье Ганалчи на долгих зимних кочевках и капли не выпивают. Я хорошо знаю, что и дети Ганалчи, и внуки, а теперь уже и правнуки, придя из тайги в поселок райцентра или на факторию, любят, и подчас без окороту, «погулять», но тут, в тайге, на семейных праздниках водки не бывает. Хотя спирт у Ганалчи всегда есть в дорожном потакуе.

– Почему не били волка? – спрашиваю, когда уже все затихло в стойбище, разошлись по своим чумам и заснули, умаявшись, люди, а Ганалчи по обыкновению своему сидит у очага и тянет вкусно и неторопливо трубочку.

Я ни разу не видел, когда он ложится, всегда засыпаю, когда он все еще сидит у огня, курит и думает. Просыпаюсь – уже сидит…

– Зачем волка бить? – вопросом на вопрос отвечает. Я привык к этому и жду, что скажет дальше. А он молчит, сосет трубочку, поправляет огонь в очаге. – За волком смотреть надо. Увидел – гони. Не твое это! Иди себе! – Старик словно бы увидел зверя, закричал, замахал руками. – У него своя жизнь. Ему тоже есть надо! А ну иди к себе – работай! А тут моя работа. За стадом глядеть надо. Волк набежал. Прогони волка. Охотиться не надо! Последнее дело! Нельзя!

Выбил неторопливо трубку, обстучал ее о камешек очага, продул, прососал. Пошарился, отыскивая табак. Нашел. Набил. Прижал сверху большим пальцем, присосал. Не сторожась, взял голыми пальцами уголек, положил на табак, подул сверху, стал раскуривать, глубоко втягивая щеки.

– Почему нельзя убивать волка? – спрашиваю, когда Ганалчи, свежо попыхивая дымком, помягче умостился на сложенных калачиком ногах.

– Последнее дело! – повторил. – На охоту собираешься – огонь послушай. Если трещит – не ходи: зверя нету. Лежи, спи, силу набирай, слушай, как огонь трещит. Тихо горит – хватай ружье, беги скорее, гляди в оба! Стреляй! Фарт большой. Так?

Я кивнул. Об этом я знал. Однажды вот так накатили к одинокому таежнику на охоту. С вечера готовились, предвкушая утреннюю легкую забаву. Зверя там было – хоть за ноги хватай. И собачки были работники, и снежок – легкий бусенец, только-только белотроп установился, и утро вроде бы занималось в самый аккурат. Пора на охоту. А таежник:

– Шабаш, ребята, охоты не будет. Отдыхайте!

– Это почему?

– Печь трещит – эвенк вон всю жизнь в тайге живет. Огонь трещит – в тайгу не пойдет.

– Почему?

– По кочану! Треск, значит, всех зверей распугал. Шабаш! – И завалился к печи поближе.

Весь тот день протопали мы напрасно. Пришли на табор, языки вывалили, едва до постели дотащились. А утром, еще и свет не просекся:

– Ребята, на охоту! Давай! Давай! – Таежник наш шумит, рожа со сна, как у сома, а сам живой, как ящерица. У нас сил нету. Не пошли. А он припер в тот день добычи на весь наш завод.

Это я знал. И Ганалчи очень просто объяснил мне, почему так: «Огонь трещит – значит так надо. Так надо – значит зверь позатаился. Глубоко лег, не поднять». Вот, оказывается, как просто. Но вот почему нельзя, идя на охоту, точить нож, этого я так и не уяснил. Хотя точно знаю, во все те случаи, когда сам точил или кто-нибудь из товарищей, – никогда (никогда!) не было фарта. Спрашивал у Ганалчи, он объяснил: «Зверь слышит. Боится. Убегает!» И только. Но почему же нельзя убивать волка, когда стая выходит на стадо?

– Его караулить надо. Работать. Зарезать не дай – вот и все.

– Но ведь куда проще, если выследили стаю, – жахнуть по ней из Всех стволов!

– Жахнуть! – Ганалчи смеется этому слову, качает головой. – Он тайге живет! Так?

– Так.

– У него дело есть. И делай свое дело! Я ему кричу. Гоню его. Он понять должен. А я понимаю – ему кушать надо. «Иди работай, – говорю. – Это нельзя. Это мое. Это я работаю», – говорю. Он понимает – бежит. А так! Убью. Кровь будет. Он за кровью пришел. Он кровь слышать будет – не уйдет. За кровью пришел. Оленей резать будет…

– А сейчас не вернется стая?

– Нет, – уверенно говорит Ганалчи. – Олень больной нету. Крови нету. Зачем возвращаться?

Вот, оказывается, как просто. Живая кровь, твоя ли, чужая, пролитая попусту, – причина беды.

А какая тайна была за этим: «Эвенки не убивают волка потому, что это уже не священное животное, но животное – шайтан, демон, дьявол…»

«Если можно не убивать – не убивай!» – сказал Ганалчи.

Вот это тайна. Мне снова легко, и страстно хочется жить. И нет в помине той всеобедняющей тоски, от которой хочется бежать и бежать… Но куда?

Если есть тайна, есть познание – жизнь. Изо дня в день по тайге кругами, изо дня в день. К тайне…

Всего неделю назад недвижимой стояла тайга, покрытая ожеледью и белой снежной кухтой. Замрешь где-нибудь на хребтике, разглядывая недалекую темную фигурку Ганалчи, он тоже замер на миг, подставив лицо солнцу, и слышно, как перетекает где-то рядом из одной чаши весов в другую Время. Истонченная, осязаемая звень стоит повсюду, и я ее уже не просто слышу, но ощущаю. Если прикрыть глаза, тихонечко покалывает она веки.

Так было и так есть сейчас – в месяц Вороны. Но есть и другое. Тайга днем заполнилась вдруг звукотою. Она пугает. То за спиною кто-то ясно и мощно выдохнет, кажется, в самый затылок: «Ух!», то засмеется вдруг тихонечко, но раскатисто и долго, но уже не позади, а впереди, слева, справа. Взгляд уловит, как кто-то невидимый, пробегая мимо, осыпет снежную кухту с еловых лап, и они еще долго будут едва заметно колебаться, пока сжатое неожиданным страхом сердце заполошно забьется. А то вдруг кто-то аукнет рядом, поманит к себе, и, сам того не осознавая, схожу с лыжни, проложенной Ганалчи (он всегда идет впереди, проминая след), и потянусь на зов, зная, что быть его не может… Но он есть. И это среди белого, такого яркого и солнечного в месяц Вороны дня. А ночью и того хуже. Ходит по тайге ночью такая звукота, такие покрики, что будят среди самого начала сна и не дают сомкнуть глаз до рассвета.

Плохо мне. А сказать Ганалчи стыдно. Сам ищу ответ на страхи, но от них (найденных) еще неуютнее, безысходнее.

Жизнь моя странным образом связана с событием, происшедшим тут задолго до моего рождения. С тех пор, как осознал себя, знаю об этом, это меня странно тревожит, и первое самостоятельное решение, принятое мною, было идти искать это.

И я пошел в четыре года искать реку Тунгуску (именно ее) и заблудился в поречных травах маленькой среднерусской речушки – Лопасни.

Мальчишки моего детства были подвержены бегству из дома. Не знаю почему, но у всех была тогда заветная мечта убежать. Многих из тогдашних моих дружков снимали с пригородных поездов, некоторые преодолевали более длинные расстояния, их обнаруживали в товарняках, но никому не удавалось достичь цели. В то время все бежали к морю, в жаркие страны. Я тоже готовил побег. Таскал потихонечку сухари, которые уже тогда тайно от моих родителей сушила бабушка, предполагая близкую войну и голод; копил медные деньги, выпрашивая их на мороженое – два крохотных вафельных кружочка с холодной сладкой льдышечкой посередине; старый кухонный нож, найденный за соседским погребом и отчищенный песком, прожигалочка (маленькое увеличительное стеклышко), моток крепкой веревки и политическая карта мира, изъятая из учебника географии сестры, – все это, так необходимое для побега, хранилось в моем тайнике, устроенном под крыльцом дома дружка Миньки.

Бежать я собирался не к морю, но на Тунгуску, к тому самому месту, где, по моему твердому тогдашнему убеждению, приземлился звездный корабль.

Прочитанный, как выяснилось теперь, моей мамой рассказ не давал покоя. Но об этом я знаю нынче. Тогда же некогда услышанное (рассказанное или прочитанное) оформилось во мне необоримой тягой в сибирские веси.

Эта тяга и до сих пор во мне.

И вот мы приближались к Тому Месту. Стадо пройдет юго-восточнее эпицентра гигантского лесоповала, километрах в пятидесяти. Но Ганалчи обещал сбегать туда со мной.

Свою бессонницу, странные движения, покрики и зовы в тайге и ночью и днем, конечно, я объяснял тем, что впервые приближался к тому месту, о котором столько думал, воображал его, столько слышал потом о совершившемся там из уст очевидцев, столько записал самых разных рассказов. Но от этого не становилось легче.

Болезнь – а это, конечно, была болезнь – становилась опасной. Днем и ночью слышал я уже не только отдаленные вскрики, зов или стон, но ясно произнесенные фразы, отрывки каких-то не то причитаний, не то молитв. В осыпающейся с еловых лап кухте виделись мне фигуры людей, их тени на снегу и даже обращенные лица.

Я понимал, что со мной происходит что-то совсем неладное, что я теряю что-то такое, без чего никак нельзя быть, но продолжал вести себя вполне обычно среди людей, в привычном их кругу. Я по-прежнему бродил по тайге, проверял капканы и ловушки, окарауливал стадо, обходя с Ганалчи оленьи выпасы. Я вроде бы и ел с прежним аппетитом, но пища была безвкусна и не приносила радости. Я худел, но тело мое становилось тяжелым и неловким, часто ломило виски, и боль, пронизывая затылок, гнездилась в скулах. Я говорил себе, что заболел, что надо как-то лечиться, но сказать об этом Ганалчи по-прежнему стеснялся. Он заметил.

– Э-э-э, парень, – сказал, разглядывая меня (показалось, бесстыдно) и качая головой. – Девок по ночам видишь?

Девок я еще не видел. Но нынче ночью проснулся от прикосновения холодной ладони к лицу. Я вскинулся на постели, желая ухватить ладошку. И вроде бы ухватил, но она растаяла в руке, нахолодив за короткий этот миг ладонь. Я, кажется, уловил краешком взмутненного страхом сознания, что полог в нашем чуме стремительно приоткрылся, выпуская кого-то. И этот кто-то был Белой девушкой. Все еще с оголтело стучащим сердцем, не переводя дыхания, я отчетливо понял, что это из «Угрюм-реки» Шишкова, из многих рассказов, которыми потчевали меня русские таежники-промысловики, из какой-то, которую никак не мог вспомнить, недавно прочитанной книги, наконец, просто из моей бессонницы, когда забываешься накоротке в каком-то полубреду и вскидываешься снова, чтобы представить себе такое…

Но ладонь мою, все еще сжатую в кулак, прожигало холодом, и я, разжав ее, обнаружил в ней необтаявшую льдинку.

– Видишь, видишь, – говорил Ганалчи и качал головою. – Зачем скрывал? Правда надо. Думать будем. Нельзя молчать. Спать будешь… Здоровый будешь. На Кимчу побежим. (Кимчу – река в районе «падения» Тунгусского метеорита.)

Он устроил меня подле костра в чуме, где обыкновенно была его постель. Подоткнул под спину два жестких меховых мешка, набитых чем-то тяжелым, – я ни разу не видел их в нашей поклаже; ноги прикрыл небольшим ковриком, собранным из прямоугольников меха разных таежных животных. Тут был мех росомахи, соболя, колонка, сагжоя, горностая, сохатого и медведя, зайца и лисы, и еще, и еще чей-то мех, чей, я уже и не разобрал.

Ганалчи заставил меня считать эти меховые квадратики, начиная с длинного края к центру, как бы поднимаясь (коврик накрывал мои ноги от ступней до бедер во всю длину), а потом как бы опускаясь к его левой стороне, от центра к краю. Мне было предложено, просчитав обе половины, сложить их между собой, приплюсовать к ним три центральных квадрата, два из медвежьей шкуры и один из лосиной, запомнить и продолжить свой счет от нижнего короткого края коврика к верхнему, не останавливаясь на центральной части, но продолжая счет.

Это довольно простое задание оказалось для меня не таким простым. Просчитав несколько рядов и уже приближаясь к центру, я вдруг сбивался со счета, и приходилось начинать все сначала.

Это раздражало, и я решил бросить пустое занятие, когда отчетливо услышал строгое: «Считай, парень, считай!» – такого голоса Ганалчи я еще не слышал. Старика и не было в чуме. А голос был, и, повинуясь ему, я продолжил счет, сосредоточиваясь на том, чтобы только не сбиться.

Пришел Ганалчи. Поднял огонь в очаге, подбросив в него траву, поставил на очаг воду. Объяснил: будет лечить меня.

Счет, как я понял, тоже входил в это лечение.

– Считай, парень, считай, – снова сказал.

Я считал, преодолев пока первую половину счета. Начал вторую – от центра к краю. Но сбивался, и начинал сызнова, и снова сбивался. Отчаивался, желая бросить это занятие. Но тут же ясно слышал:

– Считай, парень, считай!

И я считал. В чуме запахло весною. И как тогда, в начале нашего с Ганалчи пути, увидел я, как красное солнышко маленьким бубном катилось впереди, стрекотали птицы, сладко и бражно пахли черемухи… смолы… и я увидел Землю Угу…

ГЛАВА VI

Что произошло 30 июня 1908 года в семь часов семнадцать минут утра в междуречье Макикты, Хушмы и Кимчу над Великой котловиной?…

Село Мога на Нижней Тунгуске в трехстах километрах от происшедшего…

– Я ту пору вот как хорошо помню – девятнадцатый годок мне шел. Встал раненько. Ночи-то белые. Ясно, чисто. Сбегал, однако, на озерушку, у меня там сетешки стояли. Рыбы страсть сколь набилось. Два потакуя со мной было, оба битом наклал. До трех раз туда-сюда с ними бегал. Нарадовался. Рыба все хорошая – взрослая. Сколько потом время было, не знаю. Часов у нас не было. Солнце по небу, как яичко лупленое, катилось. Жарко стало.

…Жар шел как бы от самой земли. Стояли вёдра, и только-только управились с покосами. Трава уродилась в том году сытая, богатое получилось сено. С вечера отец наказал Степану снова отбить косы, собирались и еще покоситься в тайге за огородами в верховьях трех ручьев…

– Изба наша, как и нынче, тут и была, – на горушке. Ее опосля только перетряхнули, а то так и стоит, как стояла. Хорошего лесу изба. Какие плотника? Сами рубили. Папаша, я и братья… Папаша умел и нас научил. Я и счас умею.

Я косы отбивал. Домашние кто чем занимался. Мамаша рыбу чистила… Конечно, все работали.

Я стучу, косу отбиваю, навроде стук не мой. Замер. И слышу, грохотня пошла. Небо чистое-чистое – ни облачка, ни тучки. Самолетов-вертолетов, конечно, и в помине не было, это уж потом пообыклися. А грохотня случилась. На грозу навроде не похоже. Никак не похоже. Откуда, дескать, грохотня? А она пуще, пуще, вот так и катит…

Стоп…

По-прежнему ясно светило солнце. Сладко пахли скошенные пойменные луга. Вдоль реки стояли не сметанные еще в зароды копны, и небо было чистым и ясным. Но грохотало где-то совсем вроде бы рядом, словно бы гром этот жил сам по себе, не трогая землю, но сотрясая небо над головою по всему окоему…

– Стоп, думаю, а не конец ли свету? В тот год людишки поговаривали, что конец свету, дескать, предвидится. Из тайги это шло. Тунгусы прибегали, говорили: «Светопреставление!» Они по всей тайге зашевелилися. Много их к нам в села выходило. С верховьев Подкаменной стада отгоняли к нам на Нижнюю и дале, к Лене-реке. Одежу хорошую на себя надевали. И наш народ с них скопировался, из сундуков что получше и красивше на себя пялить. Женщины, конечно…

Передвижение эвенков началось сразу же после родового суглана – съезда всех родов, кочующих близко друг от друга, после месяца Телят – наш май. На тайном совете старейшин постановили изменить круг кочевий – и каждому роду идти близко от другого по новому кругу.

Потом было Большое камлание, на котором Большой шаман объявил о светопреставлении. Началось по тайге движение…

– Зачем наряжалися, сказать не могу. Ну так вот, как к празднику, рядилися. Конечно, какой уж это праздник, если конец свету! А может, вовсе и не конец? Может, только преставление. Не знаю. Врать не буду. Одно скажу – тунгусы чего-то ждали.

И вот тебе грохотня идет по небу.

Дедушка у нас старый на печи лежал. Он дня своего ждал. В чистом во всем, борода, как миткаль, белая, волос-то на голове, поди, и не осталось, а череп такой розовый, чистый. Он с тунгусами долго жил, по-ихнему лопотал. Я о дедушке, конечно, вспомнил. Привскочил, конечно, на крыльцо. Шарюсь по небу – чисто вокруг, небо-то, как сейчас, белое-белое.

И – ах! Вдруг в небо то второе солнышко выкатилось. Это-то, наше, мне, значит, в темечко печет, а это, значит, катит в глаза. Глядеть не можно – черно все сделалось. Я в избу заскочил, а это новое-то солнышко в это вот окошко вошло и по печке вот так движется…

Дом стоял, как большинство русских домов по северным рекам, окнами на восток и юг. Одно окошко выходило на северо-запад, и в него светило «солнце», ложась багровым отсветом на белую стенку большой русской печи. Отсвет этот перемещался справа налево, к востоку. А в остальные окна и в другую стенку печи падало обычное солнце…

– Я гляжу, как палит по печи солнце с того окна, аж рот раскрыл. Никогда такого не было. А грохотня катит и катит. Спасу нет. Дедушка на печи сел и громко, в голос, молитву запел. Поет и мне: «Степка, молися! И все молитеся! Свершилося… Пришло…»

Какой тут молиться! Бежать бы куда! А некуда. Везде грохотня. И огненный шар в нас метит. Полоз, полоз по печи… Да и остановился. Стоп… Я в окно глянуть боюся, а на печи, вижу, – встало. И тут как сорвалося, чиркнуло по печи и скрылося. А гром стоял – ужасть. Затряслася земля, меня на пол повалило, а окошко как словно кто выдавил, так стеклом и брызнуло…

Возникший в чистом, безоблачном небе огненный шар приближался к земле с растущим грохотом. Он на глазах увеличивался, пламенел и настолько налился мощным огненным светом, что на него невозможно стало смотреть. В какой-то неуловимый миг страшный грохот перешел в непрерывный гул, и шар этот, прекратив движение, завис над землей, как зависает над горизонтом предзакатное солнце. Время этой остановки трудно определить, но огненный тот шар не двигался – настолько, что это могло отметить и потрясенное случившимся человеческое сознание. Шар стоял…

– Я на полу-то недолго валялся. Вскочил, как есть, подумал: «Дедушка-то где? Не сбросило ли?» Он на брюхе на самом краю печи лежал и меня выспрашивал: «Степа, чавой-та ета? Степа, чавой-та ета?» Мокрый был и белый, белый… Земля-то навроде еще билася, пол под ногами ходил, а может, и ноги у меня тряслися. Ужас!…

…Куда оно делось, это солнце, никто понять не мог. Вроде бы только что светило. Да так, что вмиг исчезли тени. И свет, столкнувшись со светом, лишил землю привычных и милых очертаний. Все вдруг, от малой былинки до кедра, оказалось не таким, каким было вечно, исчезли краски, привычная объемность мира, теплота, ласковость, исчез Свет Сущего…

Кто-то разглядел, что из того огненного шара снизошел, тоже огненный, столб, и на мгновение возникло словно бы громадное дерево с круглой огненной кроной, кто-то отметил, что бушующий этот ком света словно бы выбросил из себя еще один шар, который стремительно помчался к земле, но другие утверждали, что никакого другого шара не было, но само это полыхание, это солнце, кинулось вниз по косой…

Многие видели, и многие видели по-разному. Но то, что движение того загадочного огненного тела прекратилось и оно сколько-то недвижимо висело над землей, – видели все. И был гул…

А потом словно бы взрыв, трясение земли и стремительное движение прочь, взлет и та же грохотня, но теперь затихающая, и затухание неистового огня – все меньше, меньше, и вот его уже едва можно различить в белом громадном небе, и вот его уже нет, и затихает, и мельчится гром, исчезает вовсе… Был – и улетел…

Был? Где? Над Великой котловиной, над, пожалуй, самым гиблым из всех гиблых тех мест, над гнилыми топями болот, где зыбуны колышутся под неосторожным шагом и тонкая истлевшая пленка, словно затянувшая гнойник, лопается, распадается, и зловонная трясина вспухает громадным мутным пузырем.

Землю в этом месте словно продавила какая-то первозданная сила, устремив в эту впадину все мутные, гнилые воды, загородив ее от случайного каменным ожерельем невысоких гор, многие вершины которых как бы стесала, ровно срезала та же невиданная сила в непредставляемо далекие времена. И тайга там, вырываясь из болотных топей, тоже поднималась стеною, уберегая от случайного, непроходима и угрюма…

И зверь ушел в тот день из тех мест, поднялись и улетели лебеди с озера Чеко, и рыба хлынула с верховьев… И только камень и тайга были свидетелями совершившегося.

Камни остались немы. А тайгу, словно гигантским веером, уложило на десятки километров строго по Большому кругу, дерево к дереву, корнями внутрь, верхушками наружу.

Но был и еще один свидетель – человек. Единственный во всем мире. Одинокий. Его так и звали – Умун^1. Не люди оставили его, но он людей. Никто не знал, почему и как стал он одиноким. Откуда пришел. Чьего рода, семьи. Кто-то, наверное, и знал раньше, только забылось это. Скорее всего, вымерла семья и остался один мальчишка. В тайге детей любят, никогда не бросят одних, и чужого будут любить так же, как своего. Такая Вера. Такой Закон. Каждый человек тут для другого – радость. Всем, что есть, поделятся, не дожидаясь просьб. Оттого и просьбы как таковой не было раньше. Все, что есть у меня, бери. Поэтому, и добывая зверя, охотник всегда считал, что в добыче только часть его собственная, другая часть всегда предполагалась соседям, близким, родичам. А родичами были все, кто жил рядом, кто кочевал по Большому кругу.

1Умун (эвенк.) - один.

Но Умун ушел от людей сам. Совсем еще мальчиком ушел. Поселился он на Кимчу, к северу от Великой котловины. Жил один тем, что добывал в тайге. Оленей у него не было. И бродил он от верховьев Кимчу до озера Чеко, спускался иногда и в котловину, охотясь в лесных островах среди болот. Говорили, что был у него необыкновенно меткий очень старый лук и девять стрел, три из них на крупного зверя – на сохатого, сагжоя, да и медведя такая стрела могла уложить.

И лук и стрелы Умун взял в древнем лабазе вымершего давно рода Горогиров. Может быть, и сам происходил из этого рода. Шаманом не был, хотя кое-кто и считал его шаманом. К людям, с тех пор как ушел от них, никогда не приходил. Если люди приходили к нему, поил и кормил их, но в разговоры не вступал. Весною и осенью каждый род из кочующих вблизи лабаза Умуна приносил в определенное место соль, муку, немного огненной воды, всякие безделушки и гостинцы. Подаяния эти год от года накапливались, но люди замечали, что кое-что из них Умун все-таки брал.

К тому месяцу Телят, когда собраны были Великий суглан и Большой совет старейшин, было Умуну, вероятно, около тридцати лет, и пять из них никто его не видел. Знали, что жив, что бродит по Кимчу, живет в белых березовых лесах за озером Чеко летом и где-то среди болот в лесных островах зимою.

После Большого камлания, когда Великий шаман сказал, что надо уходить прочь от родных мест, что предки предупредили его об этом и что Новый круг кочевья должен быть далеко от нынешнего, люди вспомнили и об Умуне.

На Кимчу побежал шаман рода Почогиров, чтобы предупредить одинокого человека о грозящей опасности. Все еще лежал снег по сопкам и хребтикам, распадки наполнились водою, вспухли реки, и Великая котловина стала вовсе непроходимой. Но тот шаман все-таки нашел Умуна.

«Предки сказали, надо уходить из родных мест. Никто не должен быть тут после месяца Телят в месяце Мучун. Так сказали предки».

«Я не слышал этого», – сказал Умун, и посланец едва уяснил это, поскольку речь была малопонятной. Умун забыл родной язык. Тогда шаман сказал то, во что не были посвящены люди тайги и что знали только старейшины родов и те, что общались с душами предков:

«Верхние люди хотят посетить Дулю… Видеть это никто не должен».

Умун рассмеялся ему в лицо и ушел прочь. Он не верил в души предков. Он ни во что не верил, кроме как в тетиву древнего лука охотников ушедшего рода Горогиров и в их стрелы.

За месяцем Телят приходит месяц Мучун. Рано в тот год налились и зацвели травы, рано прилетели на озеро Чеко лебеди и по таежным озеркам и болотам заговорили журавли, тщетно разыскивая прежние свои гнезда. У журавлей короткая память, помнят они только родину, но гнезд родительских не помнят. Потому и кричат и весело ссорятся, вернувшись с утренней стороны земли, поскольку не решат, где кому жить.

Не в пример им – молчуны-лебеди. У них всегда один и тот же дом, одно на двоих озеро, и никто из их тихого рода не позволит себе посягать на чужое жилище. У лебедей и на небе есть свое пристанище, свой край, где гнездятся их души, и там тоже ни одна душа не посягает па чужое жилище.

Умун знал лебедей с озера Чеко. Он приходил туда вместе с их прилетом и жил все лето в белых березовых лесах неподалеку от их гнездовий.

В тот год они встретились, как обычно.

Лебеди долго кружили над водою, потом по самой воде, совершая круг за кругом подле своего жилища. Умун привычно следил за ними с берега. И птицы его не пугались.

Рыба в озере и реке ловилась хорошо, вкусными были корешки и луковицы тех трав и цветов, которые так сочны в месяц Телят, да и многие съедобные стебли раньше, чем обычно, набирали соку, и Умун, радуясь, всласть поедал их.

О предупреждении предков он не думал, просто забыл об этом, как забыл все, что связывало его с людьми.

Но однажды утром Умун не обнаружил на озере лебедей. Птицы, как это бывало осенью, поднялись над тайгою, и он слышал их прощальный крик среди ночи, когда уже заснул в уютном своем летнем чуме.

Потом рекою к низовьям густо пошла рыба, и он отметил эту поразившую его странность. Пропал кормившийся рядом с его жилищем зверь, улетели глухари, и ушел живший рядом в глубокой норе старый лис. В одну из ночей Умуна разбудил шум: мимо, вопреки вечному, на север спешило стадо диких оленей, пропали рябчики, исчезли тетерева, и только комары пуще, чем когда-либо, донимали человека. Но к ним Умун давно привык, беспокоило его, что тайга день ото дня становилась все тише, все безжизненнее. Он сбегал на поречные луговины, где всегда отдыхали, валяясь в густой траве, лоси, и не обнаружил там ни одной лежки. Непримятыми, буйными, в цвету были те луговины. Ушел со своих пастбищ и медведь. Умун понял, что в тайге он остался один. Но и тогда не вспомнил о наказе людей покинуть свой край и уйти с ними к новым кочевьям.

Грохот, скатившийся с неба, застал Умуна в горах над озером Чеко. Уже неделю он не мог добыть ни рыбы, ни мяса. Река и озеро вовсе опустели, а из тайги, кажется, ушли даже мыши, бабочек и тех не было над обильно цветущими травами. Умун поднялся в горы, надеясь за ними в северных озерах, из которых не вытекали ни речки, ни ручьи, наловить рыбы.

Он уже поднялся к самой вершине, когда вдруг с ясного и солнечного неба ударил гром.

Умун глядел вокруг, стараясь определить, откуда катится страшный этот грохот, но не находил его источника. Он стоял на голом скалистом кряже, оглядывая округу на три стороны, и видел далеко. Гром нарастал, и нарастала неожиданная тяжесть во всем теле. Умуна не придавливало этой тяжестью, не гнуло к земле, но он, словно обретая неподъемную тяжесть, врастал, вдавливался в скалы. Твердь под его ногами словно бы прогибалась. Ни рукою, ни ногою двинуть он уже не мог, а тяжесть с каждой минутой нарастала, как нарастал и этот гром среди ясного неба.

С трудом поднял Умун лицо и вдруг увидел над собою громадный шар-солнце. Оно надвигалось на него, издавая уже не гром, но пронзительный вой, и этому вою вторили трубы всех четырех ветров.

Из глаз катились слезы, ссыхалось, пылало лицо, грудь разрывал скопившийся в ней воздух, но Умун ничего не мог поделать с собой, он не мог даже закрыть глаз, прикрыть хотя бы руками лицо и только медленно, как ему показалось, опускался спиною на камни.

Свет странного солнца не ослепил его, он по-прежнему видел громадный огненный шар, висевший теперь над самым его лицом, и огненные струи, исходившие из него, и упиравшиеся в болота Великой котловины три белых, тоже огненных, луча. Там, далеко внизу, на юго-западе от него, от болот вставали громадные вихревые облака, и это он видел…

Умун пробовал кричать, чтобы извергнуть из себя ужас увиденного, что душил его, наполняя той самой тяжестью, но рот его не издавал ни звука. Он задыхался, но все еще видел, воспринимал неузнаваемо изменившийся мир вокруг себя, застывшее, как и он сам, время.

И вдруг он увидел железных птиц, вылетавших из страшного этого солнца и мчащихся к земле.

Дальнейшее отпечаталось в его сознании, как то, что птицы эти клевали вокруг землю, совсем как это делает береговушка: стремительно срывается с гнезда, хватает что-то клювом, почти ударившись о землю, и снова взмывает к своей норке в береговом утесе.

Птицы эти были малыми, большими и огромными, но одинаково мчались к земле, взмывали снова ввысь и пропадали в огненном шаре. Он все еще видел и понимал, когда стая их, каждая не больше таежной гаечки, клевала его лицо… А потом страшный гром потряс все вокруг, затряслась земля, тело стало легким, и его понесло куда-то, как еловое семечко… Больше он ничего не видел. Никогда…

– С его лица птицы клевали, – сказал Артем. Старик сидел прямо, положив сухие руки перед собой на грубую столешницу, и на сожженном лице его, и впрямь как птичьи клевки, от высокого лба к подбородку частились глубокие ямки.

– Как его звать? Чей он? – спрашиваю Артема почему-то шепотом. Меня уже предупредили, что старик плохо слышит и ему надо кричать.

– Он ничей. А прозвище Умун – Один. Пришел к нам, когда совсем остался одиноким. У него жена была – шаманка. Так и жили, как лебеди, вдвоем! – чему-то весело рассмеялся Артем. – А потом к нам пришел. Давно было – меня на свете еще не было. Он огонь видел! – И снова рассмеялся. – Расспроси. Про железных птиц знает. Расспроси. – Артему и самому было интересно.

– А по-русски он знает?

– По-всякому знает, – махнул рукою. – Расспроси. Я подсел к старику и долго глядел на него, не в силах отвести взгляда. Мне было стыдно, что так вот таращусь на слепого, разглядывая его лишенное глаз лицо, все в страшных рубцах от ожога, в крохотных ямочках, но ничего не могу с собой поделать. Оно приковывало к себе, оно и сейчас стоит перед моим взором, спустя долгих тридцать лет с того дня, как встретил я старика на стойбище в верховьях речки Тетей.

Все, что написал о нем, рассказал мне шаман рода Почогиров – Ганалчи.

За окном зима, ветер, февраль. Все последние числа января ярко светило солнце, стояли морозы, к утру за двадцать, днем до десяти. Хорошо работалось, но и на волю тянуло. Нынче не тянет. Воет ветер. В доме тихо, тепло, не хочется подниматься из-за стола. Рядом и любимые книги, и дневники, записные книжки, походные тетрадки – за целое тридцатилетие жизни.

Все было, было, было… Весь в прошлом.

И вдруг звонок телефона. Звонит мама. Не в силах еще отвлечься, над чем думалось, спрашиваю, едва поздоровавшись:

– Мама, что ты помнишь о тунгусском происшествии? Ей восемьдесят три. Окончила гимназию, потом институт, учительствовала. До сих пор много читает. Так что должна вспомнить.

– Это ты о метеорите?

– Да.

– Маленькая я была. Но помню, что папа говорил: в тайге упало небесное тело.

Ее отец, мой дедушка, работал на железной дороге, тогда уже был инженером. Сам из крестьян, выучился на медные деньги, и у меня хранится до сих пор постановление сельского схода, который отпускает дедушку из крестьянской общины на учебу. Постановлению этому более ста лет.

– Значит, дедушка говорил, что упало небесное тело?

– Ну да – метеорит. Тогда ведь слухи ходили о конце света.

«Значит, и там ходили, – отмечаю про себя, – но там понятно, в цивилизованном мире все-таки ученые уже знали, что приближается к Земле комета Галлея, в десятом году должна появиться в нашем небе…»

– Когда училась в гимназии, нам объясняли, что далеко в Сибири упал крупный метеорит… Вот это и помню.

– А еще что?

– Ну, всякие легенды ходили.

– Какие, например?

Об этом почему-то не хочет говорить, но охотно, даже с улыбкой добавляет:

– Рассказ один интересный читала…

Всю жизнь не давало мне покоя ощущение, что когда-то (я очень рано начал читать) сам прочел или мне прочитала сестра (в этом был уверен) рассказ о том, что тунгусский метеорит был космическим кораблем, потерпевшим катастрофу. И что-то еще такое таинственное, о чем никак не мог вспомнить. Я помнил: был рассказ. Может быть, именно он и определил во мне непреходящую во всю жизнь тягу к этой тайне.

– Какой рассказ? Когда ты его читала? – спрашиваю, волнуясь.

– Когда, не помню. По-моему, до твоего рождения. Конечно, до твоего. В двадцать девятом году очень много писали об этом.

В двадцать девятом Леонид Алексеевич Кулик возглавил первую научную экспедицию и открыл «место падения» тунгусского метеорита. Места он не нашел, ни кратера не было, ни каких-либо «неземных следов», а только гигантский вывал леса.

– А рассказ был о том, что над тунгусской тайгою потерпел катастрофу космический корабль.

Об этом я помнил.

– Так… А еще…

– А еще, – она снова улыбается, дескать, дальше и вовсе мистика, но интересно, – что после этой катастрофы в тайге объявилась женщина – шаманка. Она прятала лицо, и никто его не видел. Но когда умерла, оказалось, что кожа его была бледно-бледно-белого цвета, как бы излучающая звездный свет…

Ну вот тебе и раз! А говорят, чудес не бывает! Только что написал о шаманке, о которой говорил тридцать лет назад Артём, и, пожалуйста, – она объявилась.

– Кто написал этот рассказ, не помнишь?

– Нет.

– Где напечатан был?

– С какого года «Огонек» выходит? – спрашивает.

– С двадцать четвертого – наш советский. Но выходил и до революции.

– Наверное, «Огонек» наш. На газетной бумаге, с фотографиями – такие плохо сброшюрованные листки. В году двадцать девятом…

– Но я помню этот рассказ… Он мне всю жизнь покоя не давал, – говорю я. – Мог я его читать?

– Да нет. Я журнал этот не хранила.

– Но я же знаю…

– Значит, я рассказывала тебе.

Стоит полистать комплекты «Огонька» за двадцатые годы…

ГЛАВА VII

Спал долго. Может быть, даже несколько суток. Никогда потом не говорил об этом с Ганалчи. Проснулся голодным и здоровым. Болели только, ныли и отчаянно зудели десны. Я тронул их рукою, и на пальцах остались капельки крови.

– Э, парень, – сказал Ганалчи; он сидел рядом на обычном своем месте, но, проснувшись, я его не заметил. – Пей-ка, парень, – протянул кружку с густой коричневой жидкостью. – Пей.

Я пил горьковатый этот напиток, цедя сквозь зубы, и находил его даже вкусным, немного вяжущим язык, покрывающим небо каким-то легким налетом.

Ганалчи одобрительно качал головою и что-то бубнил свое. Этот голос слышал я и во сне, от него становилось очень хорошо и тихо на сердце. Я снова заснул.

Теперь мне ничего не снилось, но было тепло и уютно. И еще несколько раз просыпался. Ганалчи протягивал кружку, я пил и снова засыпал.

Но вот проснулся среди ночи. Как можно тише выбрался из спального мешка, сел на постели, соображая, сколько же времени не выходил на волю. Огляделся вокруг. Постель Ганалчи была не занята, не смята даже. Жар в очаге мягко освещал чум, но и не гасил звезд в крошечном круглом хонаре нашего жилища.

И снова, как в то первое пробуждение, не сразу увидел я Ганалчи. Л он так и сидел на обычном своем месте, и трубочка была зажата в кулаке, и выпрямлена спина, чуть-чуть только против обыкновения ссутулился, но глаза были закрыты, и лицо вовсе недвижимое. Ганалчи спал сидя.

Он не проснулся, когда я, одевшись, вышел на волю и постоял подле выхода, прислушиваясь к ночи. К частолесью, куда я отошел, из тайги заспешили олени, окружили меня, тычась мордами в снег у моих ног. И я поговорил с ними недолго, ощущая в себе что-то новое, словно бы пришедшее в меня извне. Так бывает, когда закрываешь только что прочитанную мудрую книгу и, затаив дыхание, боясь пошевелиться, слушаешь в себе какое-то не объяснимое словами Присутствие. Так было и тогда со мною, под теми звездами, в той удивительной ночной звукоте, которая не казалась мне страшной, но, наоборот, радовала и предвещала долгую добрую жизнь.

Олени вовсю затиснули меня, слизав снег вокруг до самой земли, и я, сопротивляясь их силе, стал медленно выбираться из этого живого круга, оглаживая животных по их шелковистым холкам, по некрасивым мордам. Они задевали меня своими рогами, и я отводил их руками совсем так, словно пробирался через заросли густого, но невысокого кустарника.

И снова стоял я у входа в чум, закинув голову к небу, стараясь уловить тот необычайный шелест с горних высот, который можно услышать только на Севере в такую вот ночь странного месяца Вороны.

Почти над самой моей головой стоял Хэглен, а к нему, вздымая млечную пыль мирозданий, мчались во весь опор Сохатые, преследуемые Охотниками!

Я впервые вдруг ясно увидел это и замер, затаил дыхание, чтобы продлить этот удивительный миг далекой межзвездной охоты. А на небе уже вместо Сохатых и Охотников привычно возникал Большой ковш, а чуть поодаль зелеными рысьими глазками вспыхивали Стражи, черпал неизмеримую глубину Малый ковшик и Кассиопея, вольно раскинувшись в том же зените, пленяла прекрасного Ориона… И все там было незыблемо и вечно, как и вокруг меня, и во мне, и в том стремительно возникшем звуке, который не пугал меня теперь, но звал к Тайне, туда, где неторопливо текут подо льдом три реки, три свидетеля свершившегося в то далекое утро…

– Ты не знал, – говорит Ганалчи, – в месяц Вороны просыпается звук. Ты не знал. Тайге тоже замерз голос. Зимой тайга молчит. В месяц Вороны – оттаял голос. Ты не знал.

Вот и еще одна тайна Великого Севера. В апреле глубоко в земле оживает сплетение корней. Первые соки медленно движутся по стволам вверх, к первым теплым лучам солнца. В месяц Вороны солнце и светит и греет уже. Под тем теплом подтаивает ожеледь на ветвях, обретают движение и кухта и сугробы, первые крохотные клювики солнечных затаек долбят ледяной наст, и тайгою бродит из края в край оживший голос тайги, и носит его из края в край на своих крыльях ультан – эхо…

Вот и вся причина моей болезни. И я верю в это, но и немножко не верю, но от этого мне не делается хуже.

– Много мяса ел, – говорит Ганалчи, – кровь свою портил. Я кровь тебе лечил.

– Как?

– А… Думать надо! Трава есть, корень, кора такой, вода разный… Много. Думать надо! Знать. Я знаю.

Ганалчи наладил для меня диету. Сам отбирает особенные куски мяса, поит странной похлебкой, заправленной словно бы молотым зерном, то очень твердым, то вязким, как резина, я устаю жевать, а старик доволен.

Все ко мне в стойбище относятся теперь с превосходным вниманием, жалеют, стремясь как-то и выразить эту жалость. Для них я по-прежнему больной, но сам я этого не чувствую. Никогда не было во мне столько энергии, силы и какой-то неудержимой радости. Но бабушка Дари, древняя и с виду вовсе немощная старушка, едва дотягиваясь, треплет меня по плечу, как несмышленыша.

Я, вероятно, и есть такой для них. В этом вот круге самых простых вещей и простейших истин, без которых, по их понятиям, нет человека.

С каким трудом дается мне осмысление этого Простейшего круга! Не будь рядом Ганалчи, его семьи, даже этой древней бабушки Дари, и мне природой будет запрещено жить. Потому что я не умею жить в природе. Мне было это дано, но я потерял это. Потерять легко… Найти трудно… Но я ищу,

В нашем ежедневном рационе появилось новое блюдо. Охотники добыли сагжоя.

Домашних оленей эвенки издревле не убивают. Не убивают их и сейчас в семье Ганалчи. Странные и прекрасные узы соединяют человека с этим животным – подлинная и высокая, иначе и не назовешь, любовь. Олень и человек с незапамятных времен живут тут, на Севере, вместе. Говорят, что он и тепло, и движение, и работа, и пища для эвенка.

С последним я согласиться не могу. Даже в самые страшные голодные времена, когда семья буквально вымирала, никто не поднимал руку на оленя, никто не забивал его в пищу. Случалось, падало животное, и тогда его съедали. Но чтобы убить оленя ради удовлетворения голода – такого в прошлом не было. Тут действовал самый сильный Закон – необсуждаемого запрета. Так всегда было с домашним оленем, и стада старались всегда умножить.

Дикого оленя добывали, и это всегда было большим праздником.

Вот и нынче в нашем стойбище такой праздник. И необычайное кушанье на столе. Его готовила бабушка Дари.

Сначала она чистила и мыла кишки сагжоя, ловко, как пряжу, сматывая их в клубок. Потом ходила в тайгу и что-то там собирала, шинковала и толкла с жиром мясо. А потом, ловко продев в деревянное колечко кишку и вывернув на ободок края, набивала ее приготовленным фаршем. Перевязывала на равные доли сырой жилкой, и получались колбаски, которые, отварив в котле, подали к празднику.

Колбаса эта оказалась необыкновенно вкусной. Ели ее все с большим аппетитом, а мне казалось, что ничего более вкусного не приходилось пробовать за всю жизнь.

Колбасный фарш был с легкой перчащей остринкой, благоуханно пахнущей кедровым орехом. Кедровников в этих местах не было вовсе, и я считал, что бабушка Дари возит орешки ради такого вот праздничного случая.

Всем очень нравилось, что я так хвалю и так за обе щеки уплетаю стряпню бабушки Дари, и мне подкладывали, а я и не отказывался.

– Это с орешками? – спросил я, и все заулыбались радостно, и старушка закачала головой.

– Та-та, оресками, оресками…

Потом Ганалчи объяснил мне, что блюдо это действительно приготовлено с орешками, которые собирала бабушка Дари в оленьем стаде.

– Она знает, – сказал Ганалчи. – Не всякий орешек; олений надо брать. Дари знает…

Это объяснение не вызвало во мне брезгливости, я даже пожалел, что не знал об этом раньше. И это тоже обрадовало Ганалчи.

– Очень нужно, – сказал. – Польса очень. Олень чистый. Совсем чистый.

Оленя в тайге считают самым чистым животным. Оно так и есть. Питается олень почти одним чистейшим ягелем, пьет очень мало воды, и только родниковую, порою ему хватает росной влаги, а зимой и вовсе не пьет – лижет снег. Мясо его считается лучшим, но есть его надо с умом. Оно обладает слабительным свойством.

Беременным женщинам не только не разрешается есть оленину, но даже глядеть, как ее едят. Считается, что нарушение этого запрета приведет к тому, что роды будут очень тяжелыми.

Вопреки многим утверждениям, что эвенки неприхотливы и неразборчивы в пище, у меня создалось совсем другое мнение. Я ел в кочевьях и стойбищах настолько изысканно и вкусно приготовленные и весьма разнообразные кушанья, что не могу с ними сравнить ни одно из самых деликатесных в европейской кухне. Более того, мне кажется, что наиболее вкусное, что мы имеем в своей еде, как раз ближе всего к таежной пище.

Болезнь моя, скорее связанная не только с нервным напряжением, которое пришло от общения с тишиной, от отсутствия привычных раздражителей, обычной в нашей жизни суеты и спешки, связана была еще и с начинающейся весенней цингою. И лечил меня Ганалчи, кроме сна, возбуждаемого дымом сжигаемых трав, того самого напитка, голосового речитатива и, что еще более удивительно, – счета, еще и диетой, о которой знал куда больше всех тогда знакомых мне врачей.

Я расспрашивал Ганалчи о пище, пытаясь записать кое-какие секреты их кухни. И он охотно открывал мне их, вроде того, каким было приготовление оленьих колбасок.

Особенно строгая диета накладывается на беременных и кормящих женщин. До родов женщина не имеет права есть брюшину медведя, мясо старого оленя. Но позволительно и даже следует есть почки и печень, мясо сердечной мышцы и снятое с головы. Считается, что это облегчит роды и ребенок будет резвым. Но после родов надолго определяется запрет на рыбу и птицу, нельзя есть и зайчатину.

Мы уходили к месту Тунгусского Дива. Ганалчи подробно рассказал сыновьям, куда надо пасти стадо, определил и еще какие-то задания, выбрал из ездовых оленей самых крупных и сильных. На трех из них положили вьюки, и мы, ни с кем не прощаясь, покинули стойбище. Шли на лыжах. Впереди Ганалчи, следом вьючные олени, за ними я и за мною на связке еще шесть запасных. Два из них под седлами. Для чего их заседлали, мне непонятно.

Ехать верхом не смогу: слишком высок я и тяжел. У оленя очень слабая спина, и если на нем едут верхом, то садятся на самую шею, вытягивая вперед ноги. С моей комплекцией этого не получится. Ежели даже заберусь на рога, ноги будут волочиться по земле.

В полночной стороне взошла Звезда.

В полночную страну приходит утро.

Мы идем в ночь по серым в сумерках снегам. Тайга все еще изрыта копанннами, где-то близко пасутся олени, а значит, мы еще идем маршрутом нашего стада. Ганалчи не оглядывается, идет неторопливо, но ходко. Аргиш наш по долгому склону поднимается в сопку. Тайга редеет, но деревья становятся выше, могучее.

Стемнело стремительно, но и глаза уже привыкли к сумеркам, хорошо видны и Ганалчи, и передовые вьючные олени, и те, что идут за мной налегке. Ганалчи на остановках будет менять их под вьюками, отправляя передовых на отдых, а отдохнувших – под поклажу вперед.

Луны еще нет, но деревья отбрасывают тени, едва различимые, словно бы снег под ними припорошен тонкой гарью. Небо, далекое и темное, все еще посылает к нам свет.

Странное чувство охватило меня, когда нынче утром Ганалчи сказал:

– Побежим, парень, однако, на Кимчу. Сейчас побежим.

Ну вот и свершилось, подумалось тогда. Услышал, как сердце мое, словно бы от испуга, забилось часто-часто и как обрадовалось оно, но в то же время ощутил, что все во мне противится. Ради этого дня вот уже много раз прилетал па Север, жил подолгу в таежной глухомани, совершал не один переход в междуречье Тунгусок, выискивал очевидцев того давнего события, бродил не однажды с кочевниками-оленеводами, наконец, обрел такую нужную мне дружбу с Ганалчи, прожил в стойбищах его семьи почти всю эту зиму, выяснив, что стадо пройдет совсем недалеко от Великой котловины, и вот теперь, когда старик предлагает идти туда, я не хочу, даже страшусь и ищу в себе какие-либо причины, чтобы отказаться.

Ганалчи, кажется, понял мое состояние, но виду не подал, занялся сборами.

И я собираюсь, укладываю рюкзак, упаковываю вещи, которые следует оставить тут и которые будут кочевать вместе с тем, что оставляет Ганалчи. Целый день не покидает меня желание сказать старику о том, что я передумал, что не окреп после болезни и потому не могу идти к Великой котловине. Но я не говорю. А он словно бы ждет этого.

И вот как в омут бросаюсь.

– Деда, – зову я его. Он рядом. Но произношу совсем не то, что хотел. – Мне карабин брать?

– Карабин, карабин, – кивает и улыбается.

«Иду, – вопреки всем долгим дневным размышлениям решаю твердо. – Иду».

Но до сих пор неприятное какое-то предчувствие томит и мучит, нехорошо саднит под сердцем.

И мы идем. И чтобы не мучить себя больше неосознанным страхом и неясным этим предчувствием, повторяю одно и то же:

«В полночной стороне взошла Звезда.

В полночную страну приходит утро».

Это как молитва. И помогает.

Есть в моем характере одно качество, с которым веду борьбу всю сознательную жизнь, но порою оно все-таки побеждает.

Долго готовясь к чему-либо, мечтая о чем-то, стремясь к этой мечте, я вдруг в решительный момент, когда надо принять окончательное решение, отступаюсь и как бы со стороны слежу за происходящим. Это решение свершается помимо моей воли в единый миг, словно по какой-то команде: «Не делай этого!»

Сколько раз уходил я побежденным оттуда, где должен был победить, сколько раз плодами моего упорства и трудов пользовались другие только потому, что я добровольно оставлял их, сколько удивительных мест на земле не увидел, со сколькими прекрасными людьми не встретился и не подружился только из-за этого вот странного качества в моем характере.

Сколько себя помню, думал я об этом дне, когда неторопливые олени (обязательно олени) с мудрым проводником поведут меня к месту, которое я мечтал увидеть с тех самых пор, как осознал себя.

Главная Тайна моей жизни была затеряна в этих снегах, в этом невообразимом скопище деревьев, среди этих звезд и тишины – я знал об этом и всю жизнь шел сюда. И вот готов был отказаться от мечты, от последнего шага к ней только потому, что за радостью наконец-то свершаемого пришел страх, даже какой-то мистический ужас, причину которого я не мог открыть ни в себе, ни среди мира, меня окружавшего.

Я подверг анализу происходившее во мне, находя, что действительно неразумно идти сейчас к месту не разгаданного никем Чуда. Что я могу увидеть там, среди громадной земной впадины, покрытой глубокими снегами, закованной льдом, лишенной какой-либо жизни? И что вообще можно увидеть там спустя половину столетия с тех пор, как свершилась Тайна?

Трезво обдумывая это предприятие, я находил в нем только напрасную трату времени. Разве сопки, тайга, снега и звезды там не такие, как тут? И потом как ничтожно расстояние, отделяющее меня от Великой котловины (немногим больше ста километров), по сравнению с тем космическим происшествием так ничтожно, что я могу ощутить себя в эпицентре того события. Не стоит ни себя мучить, ни отвлекать Ганалчи…

– Там ничего нет… Улетел, – сказал он, когда я впервые завел речь о месте Тунгусского Дива.

Я знаю, что было мнение – эвенки не любят говорить о происшедшем в пределах трех рек на Великой котловине, они не показывают этого места, считая его святым.

Мне было известно точно, что святым его никто не считал, но долгое время (десятилетиями) страшились туда ходить. Были тому, вероятно, серьезные причины, одна из которых, наверное, страшный мор, последовавший год спустя за Тунгусским Дивом.

Таежные люди вымирали семьями, целыми родами, их косила страшная неведомая болезнь, которую потом определили как чуму, поскольку другого объяснения для столь ужасного бедствия для людей не было.

Эвенки считали, что на Землю напали железные птицы, неся с собой Злой Дух неба.

В памяти народа из каких-то очень древних глубин сохранилось, что железные птицы и раньше клевали их землю. Но прилетали они тогда поодиночке в разное время, не шибко тревожа таежных людей, а вот тогда (30 июня 1908 года) прилетели всей стаей.

Ганалчи тоже говорил о железных птицах, но что-то недоговаривал, словно бы оставляя место и для чего-то более важного.

Академика Вернадского крайне заинтересовало сообщение о «железных птицах». Но его уверили, что это всего лишь плод крайней фантазии эвенков, которые весьма подвержены ареальному мышлению.

Но однажды один случайный попутчик по самолету, дедушка Галкин, которого я по просьбе его дочери доставлял из Иркутска на Нижнюю Тунгуску, развил передо мной удивительную теорию.

Дедушка прожил в крохотном поселении, почти что заимке, на берегу таежной речки Дёмы семьдесят восемь лет, единожды отлучаясь на империалистическую войну и еще раз, когда вздумал пожить в Иркутске у дочери.

– Воздух не тот. Надо на родной воздух, – рассказывал он о причине, которая заставила его в восемьдесят два года совершить обратное свое путешествие из Иркутска на Дёму.

Так вот дедушка Галкин, сидя у иллюминатора АН-2, вдруг поманил меня и сказал, показывая за борт на землю пальцем:

– Гляди-ко, вот это, эвенки говорят, птицы небесные выклевали.

Под крылом самолета лежала земля в негустом подбое тайги, среди которой голубели бесчисленные озера. Многие из них были округлой правильной формы, словно бы воронки от бомб или жерла небольших вулканов. На них и указывал дедушка Галкин.

– Было время, рассказывают, дожжом летели. Упаси бог под такой клювик попасть…

Я подумал, что, вероятно, этот громадный, почти безлюдный край был подвергнут когда-то метеоритной активности. И что блюдечки нынешних озер не что иное, как воронки, оставленные крупными метеоритами.

– Люди говорят, – продолжал философствовать дедушка Галкин, – шупали, шупали, а потом как ахнули в девятьсот восьмом-то… Страсть!

– Кто щупал? – удивился я столь неожиданному повороту в мыслях деда.

– А кто его знает?! Не по нашему уму – кто!

За движением Тунгусского Дива дедушка наблюдал. Но, кроме решительного: «Видел, видел… и не дай бог еще увидеть», – от него добиться ничего нельзя было.

– К нам, что ли, пойдете? – спросил он, когда мы прилетели в северный Ербогачен. Тут у него были дети, внуки и правнуки, но собирался он ехать дальше, «к своему воздуху» – на Дёму.

Я поблагодарил старика, пообещав, что остановлюсь у него на Дёме, но встретиться нам больше не пришлось.

Удивительно растет эта лиственница: вроде бы среди других деревьев, но и отдельно. Ствол ее гладкий, стройный и мощный, как у корабельной сосны. Ветвей нет, и только у самой вершины вдруг образуется шаровидная густая крона.

Мы ночевали под скалистым свалком небольшой речушки на ее каменной россыпи, покрытой ровно осевшим снегом. На эту россыпь набежало несколько молодых лиственок, еловая наметь. Среди них мы и натянули маленькую палатку, застлав пол толстым слоем лапника.

Вход в палатку оставили открытым, и Ганалчи разложил на воле огонь так, что все тепло шло под полог и спать было не холодно.

Утро. Я кипячу чай, старик ушел собирать оленей. Тишина перемежается с трескотней, вскриками и вздохами тайги, но я привык к ним, и они даже радуют меня. Если очень хорошо прислушаться, то в этой звукоте уловишь совсем особый звук – живой, ни с чем не сравнимый, – где-то далеко бродит Ганалчи, выкрикивая оленей.

Голоса его не слышно, но слышно измененное расстоянием, снегами и стужей эхо. Оно приходит ко мне едва различимым, словно бы размягченным до пуховой невесомости, но я все-таки улавливаю его, и от этого мне хорошо и радостно.

Тревоги, мои предчувствия давно рассеялись, остались где-то среди ночного кочевья, и мне сейчас хочется единственного – скорее прийти Туда.

Я смотрю на странную лиственницу, находя в ней что-то таинственное, связанное с тем, что происходило тут в Том году.

Сколько же ей может быть лет? Наверное, не менее века. А сколько вообще растут листвени? Сосны даже тут, на Севере, порою достигают шестисотлетнего возраста. Подумать страшно. Живое, растущее свидетельство шести веков земной истории! Сколько же лет этой странной лиственнице?

– О, – говорит Ганалчи. – Это чинэ! Большой чинэ… Шибко старый… Человека родить может…

И рассказывает легенду. Чина-лиственница – дерево, отмеченное небом. Небо коснулось ее. Нет, не молнией. Камешком добрым, прозрачным, которым покрыт элюн. В котором девять солнц, девять лун и три цвета – голубой, синий и белый. Есть и огонь – добрый. И видишь в нем, что есть, было и будет.

Чина растет долго, высоко поднимая круг своей кроны. Там, между ветвей, есть теплая живая смола. От этой смолы женщина может родить мальчика-богатыря. Вот такая она, чина! Но есть и еще чина, совсем редко увидишь. Чина-ель. От этой смолы женщина рожает девочку-богатыря.

Вот и еще одна легенда человечества о непорочном зачатии. Но какой долгий природный процесс! Крохотный метеорит должен войти в дерево, вероятно, в самую вершину. Оно будет долго, долго расти, образуя круглую крону, поднимаясь высоко над землей, среди ветвей будет возникать смола, способная воссоздать человека-богатыря.

Речушкой, у которой ночевали, идем на северо-запад. Тайга мелеет, становится угрюмой и вовсе безжизненной, словно бы по белому туннелю опускаемся к иной Земле.

Все время думаю о корне «чин» в нашем русском языке. Зачин, зачатье, чинить (совершать что-то), чин (устав, обряд), чины (празднества). И еще один чин, о котором вспоминается с улыбкой. Свадебный чин – свадебный поезд.

В самом древнем русском обычае свадебный чин (поезд) собирался так. К невесте ехали передом дружки. Везли дары – обувь, всевозможные притирания (косметику), гостинцы, лакомства девицам. Сладкий чин. Следом большие бояре с благословенным образом жениха. Потом (третьими) жених с тысяцким (выбранным руководить свадьбой). За ними свахи. И заключают поезд лагунные бояре – два друга жениха с бочкой (лагункой) пива, с веселыми напитками. Такой он, чин.

А вот смола зовется в нашем языке живицей. Жизнь дающая. Как удивительно близко все с легендой! Я оглядываюсь, стараясь снова увидеть чину. И нахожу ее уже далеко, у самого горизонта, где едва различимо темнеет гривка той тайги, и над нею одиноко и все еще различимо – Чина.

Свершилось… Сюда мы пришли с севера, минуя озеро Чеко и речку Хушму – район, менее всего подвергшийся сокрушительной силе. А уйдем на юго-восток, туда, где более всего свирепствовала эта сила. Туда, где яма есть. Я стою на вершине горы в самом центре Великой котловины.

Вокруг простор и звезды. Долгий и чистый свет луны. Внизу саванно-белые холсты болот, тайга, выросшая за полстолетия, незыблемое ожерелье гор, окольцевавших эту земную впадину, словно специально созданную природой, чтобы над ней совершилось самое удивительное и доныне необъяснимое событие нашего века.

Я один. И мне хочется стоять и стоять тут, сосредоточившись в молчаливом созерцании того, что можно увидеть только отсюда в эту долгую светлую ночь.

И как ни мизерны наши земные расстояния по сравнению с тем космическим событием, все-таки их надо предолевать, чтобы коснуться тайны.

Нигде, ни на каком кусочке моей земли не видел я того, что открылось мне, когда я неподвижно стоял на плоской вершине горы, которую Ганалчи называл Мани-Орион.

А на следующей ночевке он рассказал мне об Умуне.

– Ганалчи, я видел его! И мог говорить с ним… – сказал я, всем сердцем сожалея о том своем молчании.

– Он не знал по-русски. – Это Ганалчи сказал определенно, и я не стал спорить. Прошедшего не вернешь.

– А шаманка была? – спросил я, вспомнив, что говорил Артем. – Они жили в тайге вдвоем.

– Шаманка? – Ганалчи высоко поднял брови.

– Да. Шаманка. И, когда она умерла, Умун пришел к людям…

– Шаманка была, – сказал. – Но ее никто не видел. Умун слепой…

Мы все еще были рядом с тем местом, где совершилась тайна, и я спросил:

– Скажи, Ганалчи, а что ты знаешь об этом?

– Много…

– Но что? Расскажи мне.

– Это наша вера… Ты не знаешь… Никто не знает. Не верит… Не надо говорить.

– Ты считаешь, что кто-то прилетал? Он молча кивнул.

– Но куда все пропало? Ты сам говорил – там ничего нет…

– Улетел, – просто сказал он, совсем так, как о нымгындяке. – Улетел. Нету. Ты не поверишь. Это моя вера.

ГЛАВА VIII

В тот день мы так и не смогли улететь с Вювю. Что-то испортилось в вертолете. Я не вникал. Спросил только у командира:

– Что, могли упасть?

– Не упали же… – ответил он с улыбкой. – Машина хорошая, легкая.

Он связался с проходившим недалеко по курсу почтовым АН-вторым, сообщил о месте нахождения, просил передать в порт, чтобы доставили деталь.

Почтовый ответил:

– К вам завтра во второй половине дня придет МИ-два. Ждите. Ни пуха, ни пера, ни плавника, ни хвоста.

– Зимуем, – сказал Борис – Считай, что только послезавтра выберемся. Будем с рыбой.

Никто не переживал из-за вынужденного сидения. У пилотов оказалась отличная зимняя палатка, спальные мешки, были они и у нас с Кешей, и даже керосиновая печка. Обжились быстро, орудуя с Кешей на таборе, летчики ушли на талицы кондачить. Клев по-прежнему был ярый.

Утро солнечное, чистое, с легким морозцем. Я плохо спал ночь, вспоминая прошлое, то, что пришлось мне испытать тут, на Вювю. Словно наяву приходил Ганалчи и молча стоял рядом в слабом свете керосинового пламени.

Я просыпался, высовывал голову из спальника, захваченный радостным чувством встречи, но никого не было. Сладко похрапывали летчики, да гудел могучей грудью Кеша, иногда вскрикивая во сне.

И снова грусть по утраченному, по пережитому и пройденному сжимала мне сердце, и я опять в который раз повторял в мыслях одно и то же: «Где-то все тут и было…»

– Слушай, ты ведь Макара Владимировича Почогира знал? – спросил Кеша, когда мы, напившись чаю и позавтракав холодными хариусами, собирались идти на рыбалку.

Летчиков и удержать нельзя было, клюнули кое-как, отхлебнули чая – и бегом на реку. Мне кондачить уже вроде бы и не хотелось, по ноздри наловился вчера, да и Кеша, заядлый рыбак, не спешил на добычу.

– Знал, – ответил я, соображая, что Макар Владимирович Почогир и Ганалчи – одно лицо.

– А знаешь, что он тут похоронен? – продолжал Кеша. – Тут вот, по Вювю километров восемь по реке будет.

Я считал, что Ганалчи похоронен далеко на севере, там, где начинал я когда-то кочевку с его семьей. Неподалеку от могучего мега Холог, который старик называл по-своему – Холи-мамонт.

– Там его чум стоит, вещи сложены. И памятники развешены.

– Какие памятники?

– Ну знаешь, я не особливо разглядывал. Я даже в чум не заходил. Жутко почему-то. Видел, болтаются на слегах разные щепочки, вроде бы как крестики, ремешки…

Я слушал Кешу, охваченный волнением, от которого становилось не по себе, накатывала дурнота.

– Там мои охотничьи угодья – самая граница. Туда летом не шибко доберешься, топи, зыбуны, и Вювю среди них теряется. Но есть и острова – маленькие вовсе, для промысла непригодные. Я туда лет десять назад забрел, сам не знаю зачем. Две ночи под небом ночевал, чуть было не утоп. Попал в такое место, куда ни сунусь – вода. Мороз лютый, а там вода. Кое-как до островка махонького скалистого протопался. Господи, хоть на твердом стою! А то как на качелях меня водило, вроде бы и храп твердый, и лед под ним, а встанешь – и поехало, поплыло, и вода черная под лыжу сечет. На островке ночевал. А утром полез выхода искать, там во какие листвени вымахали. – Кеша перед грудью свел в кольцо руки. – А меж ними все стлаником забило, молодым подгоном, а деревья стоят тесно, как в щель пролазишь. Лез, лез, да и вылез. Аж напугался. Стоит передо мною чум на чистом взлобочке, а все вокруг во какими сугробами замело. И вспомнил, что был разговор, дескать, где-то тут Макар Владимирович похоронен, давнишний разговор я и забыл о нем. А тогда вспомнил. В тот раз я вовнутрь не заглядывал. А на следующий сезон опять туда забежал. Помянул старика – великий был человек. Так вот с тех пор каждый год и бегал перед сезоном. Сбегаю, помяну, тогда уж охочусь… Ну что, пойдем покондачим?

– Кеш, а давай сбегаем туда? Я хочу Макара Владимировича тоже помянуть. Раньше, чем завтра после обеда, не улетим. А командир говорит, с ремонтом, глядишь, и еще одну ночь прихватим… А? – просил его, умолял даже.

Кеша подумал, погладил большой ладонью подбородок так, что захрустела под пальцами щетина, помолчал, прикидывая в уме весь наш путь по Вювю.

– Можно в день обернуться, – сказал. – Ух, там талицы есть линковые! Под самым островом… Где наша не пропадала! Бежим!

Быстро покидали в рюкзаки все, что необходимо было в дорогу: хлеб, соль, котелки, сахар, пачку чая, две ложки, кондачки-удочки. Из оружия малопульку-тозовку, ножи, топор… И все сборы.

Кеша сбегал к летчикам, сказал, что мы уходим на линковые талицы вверх по Вювю. Борис навязывался с нами. Но Кеша его не взял.

Никогда не ходилось мне так легко на неуклюжих охотничьих лыжах, как в тот день. Шли рекою, ни разу не свернув в тайгу, тут чахлую, низкорослую и вовсе непроходимую – так она была забита колодником и свежим валом. Великая белизна слепила глаза, их до осязаемой боли резал солнечный свет, но я все-таки узнавал места. А узнавая, радовался, вспоминая, как тут вот в два шеста толкались мы с Ганалчи, поднимаясь на легкой лодчонке вверх к тем самым островам, к тем топям, о которых рассказывал нынче Кеша.

Те топи тянулись широко и далеко на юг, а Вювю, выныривая из них, резко поворачивала на север, скатываясь с хребтов, где были широкие ягельные поля, чистые кедровники и воля. Там Вювю падала с неба, разваливая на две равные доли окатистый, в десяток метров толщиною, снежник.

Под этим водопадом на зеленой куговине стояло пятнадцать чумов, дымили костры, чадили дымокуры, у воды кричали дети и радостно лаяли собаки, приветствуя наш приход.

Остров, о котором говорил Кеша, я тоже знал, он лежал много ниже от того водопада, в самом центре болот, но к нему и летом вела хорошая тропа, которую, конечно же, надо было знать. Ганалчи знал. Я прожил на этом острове шесть удивительных дней моей жизни.

– Ну вот, началося!… – сказал Кеша.

Впереди валил густой пар и чернела вода. Тут Вювю не замерзала даже в самый лютый мороз. И мы, свернув к берегу, осторожно пошли вперед по гулкой кромке берегового припая. Под нами гудела пустота, порою с тяжким вздохом оседал лед, и мы не то чтобы шли, но крались, собранные, готовые к самым роковым неожиданностям.

Подниматься в тайгу было бесполезно, поскольку там вообще не было пути. Сняв лыжи и держа их у груди поперек туловища, мы прошли по ледяному длинному и узкому мостку, обсосанному водою с двух сторон до бритвенной тонкости. Мосток этот хорошо удерживал Кешу, но подо мною трещал и прогибался. Я шел, затаив дыхание, мягко скользя подошвой от мыска к пятке, и почему-то думал о том, что коли проломлю эту такую ненадежную переправу, то возвращаться нам будет не по чему. О том, что каждую секунду могу рухнуть в глубокий улов, где даже сейчас, зимою, вода стремительно крутила воронки, я не думал.

– Пронесло, – сказал Кеша и вздохнул, когда я ступил на твердый матерый лед. – Может, вернемся?

– Только вперед! – засмеялся я, ощущая в себе счастье, и даже с приплясом прошелся перед Кешей.

И опять легко бежалось белым широким путиком Вювю. Пришло второе дыхание. Распахнул на груди куртку, заломил на самый затылок шапку и что-то даже напевал под нос. Радовался так, как радуются люди, возвращаясь к дорогим, родным с детства местам, и эта радость есть тот самый смысл, который приобретаешь в дальних странствиях и дорогах.

Я снова возвращался в тот милый сердцу край, в который невозможно вернуться человеку, разве только повернув время вспять. Я повернул, возвращался в свою молодость. Мне бы только теперь поторопить зиму, повернуть этот холодный, ледяной круг и очутиться в том теплом месяце Мучун одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года…

Чум был все тот же. Рухнула только длинная и узкая галерейка перед входом. Я подивился, что время так долго хранит это сооружение, не тронув его ни гнилью, ни прахом. Даже гиблые испарения здешних болот не тронули нымгындяк, не иссушило его солнцем, не разметали ветра. Может быть, потому, что был он последним строением, которое оставил на земле Ганалчи. Этот неутомимый кочевник, искусный оленевод, удачливый охотник и просто человек был еще и строителем. Кто из нынешних умельцев, возводящих каменные здания, может похвастаться тем, что построит одним топором из обыкновенных слег и бересты ладное, красивое и прочное жилище, которое простоит на земле под ветрами, стужами, бесконечными осенними дождями, среди тропической жары, в тлетворном испарении болот четверть века таким, каким его словно вчера выстроили.

Хонар в нымгындяке не был закрыт, но снега туда и горсти не нанесло. Внутри было сухо, чисто и довольно светло. Но глаза мои, привыкшие к яркому солнечному свету, различали пока только белый кружок неба над головою и крохотную дневную звезду в нем.

Мы зашли с Кешей в чум, отбросив глубокий сугроб от полога. Резали слежавшийся снег пальмичкой на кубики и относили их в сторону. Разогрелись в работе и вот теперь шумно дышали, стараясь умерить это дыхание, поскольку оба сразу словно бы и сробели.

– Вот тут он и похоронен, – прошептал Кеша.

Я не стал разубеждать его, но стянул шапку и постоял так, опустив как перед могилой голову. Кеша сделал то же. Так мы постояли, пока мороз не заледенил затылки.

– Пусть земля ему будет пухом, – сказал, глубоко вздохнув, Кеша, напяливая на голову шапку.

– Пусть… – Я тоже покрыл голову.

– Ты знаешь, он ведь меня однажды от смерти спас. – Кеша зябко передернул плечами.

– Меня тоже…

– Я тогда впервые один лесовал. Угодья мне выделили далеко, черт возьми, но богатые угодья. Я помалу там еще до снегов обживаться стал. Тропил потихонечку, путики метил – затеей свои ставил. Соболя подкармливал, доглядывал белку. Ну, сам знаешь, чем перед сезоном-то занимаешься. Был у меня здоровенный кобель Буран. По всем статьям промысловик-охотник. И лайка у него хорошая была. Залает зверя – по всей тайге слышно. И, когда гнал, себя определял так, что всегда знаешь, куда бечь. Охотился я с ним под самым селом нашим. И того не замечал, что он нет-нет да из тайги до дому сматывался. Налается вдосталь, нагоняет мне хорошо и белку и соболя, да вдруг и пропадет.

Мы все стояли в чуме, привыкая к малому свету, и Кеша почти шепотом вел свой рассказ, а я не мешал ему.

– Ну, думаю, надо быть, Буран мой сохатого угнал. Дня два, а то и три нету собаки, а потом явится. «Ты где был?» Виляет, подлец, хвостом, к ногам ластится. А рожа масленая и бока сытые. «Ты че, сохатого, что ли, заел?» Его моя жинка, оказывается, в селе-то накормит, обласкает и в тайгу выведет. Скажет: «Ищи хозяина». Он и попрет на табор. А мне об этом, конечно, жена-то ни гугу. Любила она Бурана. Знала: узнаю про такие его штучки – на унтайки пущу. Это не собака, которая хозяина в тайге бросает и с промысла за котлеткой к бабе в село бежит. Ладно. Сезон тогда у меня хорошо пошел. Буран славно работал, и помогали ему неплохо две молоденькие собаки. Таскал я их по первому году. Когда снега большие выпали и с собачкой ничто стало охотиться, ходил я с капканьями. Неплохо получалось. Свору свою привязал на зимовейке. Поскольку и дел у них никаких, да и Буран дурачков молодых до трех раз в тайгу уводил. И нет их. По нескольку дней нету. А тут как-то на цельную неделю исчезли. Ну и приковал я их на зимовейке. Раз пошел капканья проверять, мутный такой денек был. И на душе нехорошо очень. Словно бы водит меня тайга. Не новичок ведь, а вот водит. Раз с затесей сбился, нашел, другой раз сбился, кручуся, как блошастый кобель, нету затесей, нету путика. Шастался, шастался туда-сюда – без толку. Ну, думаю, шалишь! Меня не так просто взять. А день-то пуще мутнеет, вроде бы хиус потянул, снег погнало. Топчуся на лыжах, держу направление на синий хребтик, вижу его. А коли вижу, значит, путик свой скоро подсеку, а там и на зимовейку вернуся. Капканья завтра погляжу. Хорошо иду, и вдруг ктой-то мне лыжу дерг назад. Поблазнилось, думаю. Нажал походче. А мне снова по лыжам – стоп. И слышу за спиною чужой шаг и дыхание слышу. Остеклил весь я, как теркой мне по затылку да по спине провели – спужался. Оглянуться же не могу, сил у меня нету, но вее-таки на бег-то сил набралося, кинулся я вперед и трех шагов не сделал, как меня снова за лыжи хвать – и я в снег носом. Лежу и думаю: скорее, что ли бы, съел меня… Или что еще там ему надо исделал. О ком думаю – сам не знаю. Виданное ли дело, чтобы так вот водил, водил, а посля в снег носом сунул? Помираю от страха. А он вокруг меня толчется, сопит, сейчас кушать начнет. Эх, думаю, дурак, – про себя-то – надо было с Бураном ходить. Он бы не дал в обиду. Он и к зимовейке выведет, скажи только: «Буран, домой». Прощаюся с жизнью, а сам глазком пялю из-под руки, кто это меня топтать собрался. И вижу лапу. Огромадную. Господи, такой громадной лапы ни у одного зверя не встречал, не иначе лев или тигра какая-то! Пялю глаз и навроде бы нос из снега вынимаю – принять смерть, так лицом. Тяну нос помалу, а лапа, значит, менит, менит, и вовсе уже собачьей стала. Тут я ее и вовсе узнал – Буранова.

Отвязался, подлец, и ко мне прибег. Это он мне, значит, на лыжи вставал. Ох ты, бох ты! Сначала вроде бы озлился я, хотел ему ввалить за такие штучки. Но тут же и отмяк. «Че, – говорю, – Буран, заплутал я. Веди домой! Домой, Буран».

Он меня и повел, бежит впереди (сворки-то – поводка – со мной, конечно, не было), бежит вольным и лайку дает. День и вовсе мутный стал, темнять начало. Эх, думаю, далеконько меня матушка-тайга завела. И метет метелица уж куда как бойко. Но идем с Бураном. Он поперед: «тяв-тяв!», я за ним: «Иду, Буран! Домой, Буран!» Шли мы до ночи и ночью, пока можно было, шли. А дома нету. Я отставать стал, а собак прет хоть бы что, и лайку его почти что не слыхать.

Под елью старой така мягонькая пещерка из снега мне встретилася, я решил туда залечь, скоротать ночь. Хвать за пояс, у меня на нем мешочек всегда висит со спичками, солью, с малопульками… Мешочка нету. Хлоп-хлоп по карманам – нету мешочка, спичек нету, один сухарик завалялся махонький. Я его сгрыз, больно кушать хотел. Кричал, кричал: «Буран! Буран!…» Осип даже. Нет собака. Топоришко у меня в поняжке за плечами был, хотел сидню сделать, лапника напластать. Где там – ночь стала, себя и то ощупью чуешь. Ту ночь боялся, что замерзну, вокруг елки бегал. Рассвело. Опять кричал я Бурана. Нету. Метель метет. Нахлестал лапнику воз – гнездо соорудил. В самую середину залез, утеплился и спать стал. Хорошо помнил – трое суток так вот лежал. По-малому под себя в сторонку, конечно, ходил, по-остальному терпел. Снег большой был, замело меня, потому и не замерз. Шибко трудно лежать было: тело все ноет, спасу нету. Жить хотелося – лежал. Все слушал, не подаст ли голос Буран. Не подал. На четвертые сутки выкопался я. Лучше бы и не выкапывался. Морозище – страсть! Солнце как в сливках плавает, лары кругом. И места, где я есть, не узнаю. Куда идти? Пошел по распадочку вверх, мне бы только Синий хребтик увидеть. Не увидел. Сколько я так вот по тайге ползал? Не знаю. Почему на морозе том не заледенел? Не знаю. Опекся весь! Помню, что Бурана звал. Очень помирать не хотел. Но все-таки собрался. Сел на каком-то то ли бережку, то ли колодине и вдруг слышу: «Иннокентий! А Иннокентий! – Стоит передо мною эвенк. – Ой, Иннокентий, как тебя мало осталося, Иннокентий!» Заплакал я. Макар Владимирович это был. Спас меня.

– А Буран?

– Буран! Бурана бы Шайтаном надо было называть. Вел он меня не к зимовейке, на село вел. Котлетки захотелося. Вот он, Буран. – Кеша легонько стукнул себя по голенищам меховых унтаек. – Тут побудешь? – спросил, собираясь выйти.

– Побуду.

Он тихонечко, вроде бы даже на цыпочках, вышел, низко наклоняясь, прикрыл за собой дверцу, запахнул полог.

Я остался один.

По-прежнему в белом круге хонара стояла звезда, словно нымгындяк был нацелен на нее, но глаза мои привыкли к новому освещению, и я хорошо видел все вокруг. У ног стояла крохотная скамейка, словно кто-то специально приготовил ее для меня. И я, расстегнув куртку, присел на эту скамейку.

«Он знал, что я приду сюда, – подумалось. – Не мог не знать».

Ганалчи верил, что я не оставлю этого, он хотел, чтобы я не оставил. Но я и не оставлял. Я все эти долгие годы шел к этому дню, стараясь осмыслить все, что узнал от Ганалчи, чему научил он меня. Но не получалось. Я не то чтобы не понимал – не мог найти слов, которыми мог бы рассказать о нем, о его предках, о его вере, которая сама по себе была памятником Древней Культуры Человечества, куда древнее Эллады, Рима и даже шумеров… А сейчас я был замкнут в точно расчерченном идеальном круге, любые параметры которого свободно делились на три. Идеально точно поставленный конус, возвышавшийся надо мною, тоже был подчинен «тангу илан». И высота его соответствовала диаметру основания.

На тридцати слегах держалось берестяное покрытие, и висели на них вырезанные из дерева фигурки птиц, зверей, так и не понятых мною каких-то неизвестных существ, поразивших меня в ту лютую стужу, когда Ганалчи вынужден был искать спасения в нымгындяке.

Эти изображения, этапы – духи предков. Вера Ганалчи хранит дух предков, он считал, что задача живущих сохранить все, что было добыто предками. Нет, он не выступал против нового, он признавал и приветствовал его, но с одним условием: новое, утверждая себя, не должно уничтожать приобретенного человеком раньше.

Эти деревянные поделки рук человеческих, которые я разглядываю, зная многое из того, о чем и сам не подозревал, впервые увидев их, не просто изображения, они – сами этаны.

Все в мире живет и чувствует, считал Ганалчи. В каждой, даже самой бездыханной, самой мертвой вещи есть крошечные носители жизни, из чего и возникает мир, который есть Жизнь. Дерево, даже срубленное, высушенное, распиленное на доски, продолжает быть деревом, в котором таинственно воспроизводится процесс жизни, но не исчезает. Если его не трогать, то в конце концов та жизнь перейдет в другую, исчезнет оболочка, в которой заключены носители, но сами они не исчезнут. Придавая куску дерева вид животного, птицы, рука человека организует эти носители и приближает их к тем, что совершают свои действия в животном или птице, ныне живущих. В эти изображения легко вселяются те самые носители – духи давно живших. Но в суть незримо живущего проникнуть может не каждый. Человек может. Ганалчи проникал, считая, что его помощниками в познании являются вот эти изображения, которые висят на слегах чума. Но если можно проникнуть с помощью носителей жизни в смысл прожитого, неодушевленного, бывшего и ныне спящего, то, конечно же, возможно и проникновение в суть живущих. Ганалчи обращается к этанам животных, птиц, рыб, трав, деревьев… Они его советчики, он понимает их, они понимают его. Но он не вправе выбирать себе этанов, каких ему захочется. Этанов назначает дух предков, когда происходит перерождение обыкновенного человека в шамана. Человек не может выучиться на шамана, выдать себя за него, наконец, получить шаманство по наследству. Он обязан переродиться. И это происходит помимо воли.

С Ганалчи происходило…

Ему было около пятнадцати лет, когда он, никогда не болевший, захворал. Не хотелось есть, двигаться, часто и тяжело болела голова. Он стал пуглив, его мучили беспокойство и приступы неведомой их людям тоски. День ото дня болезнь становилась все тяжелее и тяжелее. Не помогали ни настои трав, ни питье, приготовленное на крови зверей, ни заклинания старого шамана их рода Нянгни.

Было лето, жаркое и сухое. А он замерзал даже под меховым одеялом. Ныла каждая косточка, порою нечем было дышать, и Ганалчи вдруг терял сознание, падал там, где застал его такой припадок. Но, теряя сознание, он все-таки замечал, что боль затихает, а потом и вовсе исчезает, когда тело его начинает двигаться словно бы в непроизвольном танце, а язык и горло выводят какой-то мотив, переходящий вовсе в незнакомую песню. И поет он эту песню не на родном языке и даже не на языке других родов, но вовсе никогда им не слышанном.

Скоро он перестал терять сознание, потому что, как только приходили боль, беспокойство и тоска, начинал изгонять их сразу же возникавшей в нем песней и определенными движениями – рук, ног, всего тела, которые, организуясь помимо его воли, превращались в танец.

Если хворь приходила к нему во сне, то и во сне он пел и танцевал, изгоняя ее. И болезнь ушла. Он снова был здоров. Без устали ходил по тайге, пас оленей, добывал рыбу, собирал ягоды и грибы, был весел и проворен, как прежде. Ничто не изменилось в его жизни. И люди вокруг радовались его исцелению.

Однажды ночью он снова почувствовал в себе беспокойство, но оно было совсем другим, нежели прежнее. Оно не проходило ни от танца, ни от песен, которых он знал теперь очень много, но все они принадлежали только ему, поскольку язык, на котором пел он, никому не был известен.

Беспокойство росло, и он уже метался на постели, когда вдруг в чум, где спал, вошел человек. Ганалчи никогда не видел его, но почему-то знал, что это дедушка Горо из семьи Согиров их общего рода Почогиров. Он понимал, что дедушка умер за много, много, много десятков лет до его, Ганалчи, рождения, что его уже никто и не помнит из живущих, а он знает и помнит. Горо был шаман. В семье Ганалчи никогда не было шаманов, даже в роду давно не было, их приглашали из других родов, и они принимали тамгу Почогиров, как старый Нянгни.

Может быть, Горо как раз и был последним родовым шаманом.

Он сел рядом и нежно провел по лицу Ганалчи маленькой жесткой ладонью. Подушечки пальцев у него превратились в грубые мозоли, и Ганалчи «вспомнил», что никто не мял так искусно и так долго шкуры зверей, превращая их в шелковистую замшу, как дедушка Горо.

– Ты избран предками, сынок, – ласково сказал старик. – И будешь всю жизнь помогать людям, делая тут добро, которому научат тебя предки.

– Я не знаю, как это делается, – сказал Ганалчи, почувствовав, что беспокойство его прошло.

– Я научу тебя, и ты сможешь, обретя новую душу – харги, преодолеть время и расстояние. Ты будешь летать, Ганалчи. Летать… Летать… Летать…

– У меня нет крыльев, дедушка Горо.

– Они не нужны тем, кому помогают предки. Я назначу тебе и дам в помощники моих этапов. А моя душа – харги – всегда будет рядом с тобой, если ты позовешь ее. Ты будешь шаман, Ганалчи.

– Но я ничего не знаю, дедушка Горо.

– Я научу тебя всему, что должен знать шаман. И главному, самому главному, чему ты должен учить людей, – думать.

Дедушка Горо исчез, но возник вдруг в самом Ганалчи.

Впервые устремив в себя взгляд, уже не мальчик, но юноша задумался.

Началось долгое, очень долгое обучение, которое происходило словно бы наяву, но не было явью, словно во сне, но не было сном – в грезах, наверное. Но грезы проходят бесследно, а в том познании Ганалчи приобретал вполне реальное, о чем мог говорить другим, советовать, и наставлять, и даже приносить людям Добро и Радость. Так он стал шаманом.

Но это не изменило его жизни. Он по-прежнему, как и все в его семье, работал, жил той же жизнью, что и все, но знал и понимал теперь куда больше их. Он думал.

«Я уйду, и моя душа – харги – устремится на Землю Хэргу. Я расскажу там самому старому дедушке все, что делал со своими этанами на этой Земле Дулю и что не успел сделать… Я бы вернулся снова сюда, чтобы научить кого-то, как учил меня дедушка Горо… Но Время ушло…»

Удивительно, как ясно слышу я голос старика и вижу его так отчетливо.

Встаю со скамейки и подхожу к очагу. Среди серых камней все еще чернеет уголь, но я знаю, огонь в нем не зажигали с тех самых пор. Рядом с очагом лежит бубен Ганалчи. Осторожно трогаю его рукой, и он послушно поворачивает ко мне свое лицо. Да-да, лицо. У бубна есть глаза – он все видит, уши – все слышит, подбородок, за который и держит его рука шамана, лоб, который думает, щеки – на них карта звездного неба, и, конечно, рот, издающий звук, когда трогает его гиривун. Вот и он лежит рядом – гиривун. Изготовлен из кости мамонта. Широкая нижняя часть, которая прикасается к губам бубна, искусно обтянута мехом медведя и шкурками, снятыми с рогов священного оленя. (Когда, где и как добывают этих зверей, я так и не узнал. Но и медведь и олень должны отвечать каким-то требованиям, о которых я тоже ничего не знаю.) Шкуры так искусно натянуты и вделаны в кость, что кажется, мех приращен к ней. Внутренняя широкая часть оставлена голой. Там, где гиривун охватывает рука (вверху), он значительно уже и заканчивается изображением глядящих в разные стороны голов человека и птицы.

(Ганалчи говорил мне, что гиривун можно делать еще из сухого дерева, расщепленного молнией.)

И бубен и гиривун очень древние. А карта звездного неба на «щеках головы» выполнена с завидной «научной» точностью. Разглядывая ее, я снова поражаюсь этому.

– Старый, шибко старый Голова. Совсем седой… Триста лет, – говорил старик, впервые показав мне свой бубен.

От кого достался ему, молчал. Я спрашивал, он молчал.

Тихо в чуме, тихо за его олдаконом. И Кеши не слышно, наверное, ушел на линковые талицы, таскает себе сейчас рыбин, поглядывая на островок – не унесла ли меня какая неведомая сила.

Мне самому было жутко ступить нынче за порог нымгындяка: я ведь помнил, что там произошло тогда. Он не знал, но и ему было жутко, я видел. Потому и рассказ свой начал, чтобы вернуться к обычному.

Я прислушался, но не нашел в себе страха, было что-то во мне совсем иное, происходила какая-то очень важная работа, и от этого чуточку познабливало душу.

Рядом с бубном лежит и костюм Ганалчи. Какой-то определенной, одинаковой для всех одежды у шаманов не было. Как, скажем, у священников или монахов христианской церкви. Одежда шамана обычная: нагрудник, малахай, штаны, мягкая обувь. Но украшения, рисунок, материал, головной убор для каждого рода свои.

Костюм шамана – это имя рода. Оно удивительным образом определено сочетаниями цвета, меха, количеством нашитых медных и меховых изображений, амулетов. Тут нет ничего лишнего, все имеет значение, как буква в начертанном слове или само слово в написанной фразе.

Костюм шамана не что иное, как запись, которую при умении можно расшифровать совсем так же, как египетские письмена.

Каждый, кто обладал способностью разбирать эту письменность, мог свободно прочесть все о роде, который представлял шаман, его историю и настоящее.

Но удивительная эта письменность не замыкалась только на шаманской одежде. Разрозненные, казалось бы, предметы: несколько палочек с насечками, кедровая или лиственничная плашка, хвост колонка, ухо белки, сосновая веточка, лисья лапка… Принесенные из одного рода в другой за тысячу километров и разложенные там в каком-то определенном (тайном) порядке (делал это или старейшина, или шаман), становились вдруг письмом, в котором один род приглашал другой в гости, причем устанавливались место встречи, время и объяснялась причина, по которой следует встретиться.

Мне могут возразить, что такие встречи издревле были традиционны, и место и время определены столетиями. Этой предметной грамотой, конечно, владели не все, но она существовала, и ею пользовались даже тогда, когда была уже нынешняя письменность.

Я видел такое письмо у Ганалчи, присланное братом, в нем было никак не меньше трех десятков предметов, которые старик раскладывал перед собой в определенном порядке, и вел себя совсем так же, как я, если бы получил неожиданное известие по почте.

Ганалчи отправил брату небольшой сверток никак не сочетавшихся предметов – свой ответ. То, что он напутствовал «почтальона» изустно, было исключено – им был глухонемой мальчик, который «разговаривал» как раз посредством этой грамоты.

Костюм Ганалчи подвешен низко над землей, он как бы полулежит. Время тоже не коснулось его, только покрылись темной патиной медные пластинки с изображением небесных тел, зверей, птиц и без каких-либо изображений. Пластинки эти, не обязательно медные, но обязательно металлические, должны неукоснительно присутствовать в одежде шамана. Даже не приглядываясь, улавливаешь, что в сочетании этих пластин есть некий ритм. Строгое чередование чисел, тут главное – счет. Читать и считать в языке рода обозначено одним и тем же словом.

Почему оставил Ганалчи тут гиривун, бубен и костюм? Умер он спустя девять лет. А дважды в одном нымгындяке шаман не совершает своих действий. Значит, с тех пор он не был уже шаманом. Ведь Ганалчи всегда и во всем был просто человеком. Мудрым и добрым. Он жил, как и все в его семье, до последнего дня добывая свой насущный хлеб трудом. Умел хорошо смеяться и радоваться вовсе незаметным для нынешнего человека радостям: красивому закату, песне вороны, доброму улову рыбы, звездной ночи, стуку первой капели, смеху ребенка, улыбке незнакомого человека… Был всегда на виду, даже тогда, когда на долгие месяцы уходил с оленьими стадами в тайгу. Сиживал в президиумах на праздниках и деловых собраниях. Дружил с каждым, кого знал, и ни с кем не враждовал за всю свою большую жизнь. Умер в девяносто лет, ни дня не пережив против того срока, который, по его понятиям, отпущен нынче человеку: «Больше прожил – чужого прихватил».

Он никогда не брал чужого. Всю жизнь он отдавал свое: «Вера такая».

Теперь я думал о том, что его вера, о которой он часто говорил, была той самой, без которой человек становится только двуногим пожирателем всего и вся, в том числе и себя самого. Этот кочевник двадцатого века, живший среди ледяных пустынь, один на один с Великой Природой, ничем не защищенный от нее, кроме как своим разумом и делом рук своих, знал и верил в доброе человеческое начало, которое и есть суть всей жизни.

– Предки были добрыми. Ты будешь предок – будь добрый потому.

– Деда, но ведь сколько пролилось крови… Какая жестокость!

– Молчи, парень. Ты не знаешь… Человек человека грел – выжил. Человек человека жрал – ничего не было. Ни меня, ни тебя, парень. Все скушали!!! Сожрали!!! Добрые были. Нам небо оставили… Землю… На ней – все. И ничего не сожрали… И ты оставь, парень…

И мне не хотелось спорить с ним, доказывая и приводя примеры из истории. Слышал в себе доброту и понимал: «Я есть только потому, что у меня был предок. Добрый…»

Тишина словно бы накапливалась в чуме, словно бы поднимала меня, как теплая, густая от солнца и лета вода в тех золотых уловах речки Вювю, когда я был совсем молод и шли мы сюда на шестах, толкая вперед легкую первобытную лодчонку. Попеременно: толчок – Ганалчи, толчок – я.

И руки мои ощущали упругую вязкость шеста, горячую боль в ладонях, боль в плечах, а вода все поднимала и поднимала нас совсем так же, как поднимает меня тут тишина, и я медленно плыву и плыву куда-то…

Но снова сижу на низенькой скамеечке, словно только для меня оставленной подле холодного очага, где все еще чернеют крупные ольховые угли.

Уже выбираясь к реке, я подумал, что следовало бы взять на память и гиривун и бубен Ганалчи. На память. А может быть, и костюм. Но и застеснялся этих мыслей. «Набежит экспедиция какая-нибудь или сторонние охотники, – оправдывался перед собою. – Может быть, он для меня и оставил. Знал – приду…»

«Не делай этого! Не надо!» – «Не буду!»

На реке я спросил у Кеши.

– А тут бывают когда-нибудь люди?

– Что ты! Никогда. Сам видишь, вертолету негде сесть, на моторе не заберешься…

– А эвенки?

– Что ты! Они сюда и близко не заходят. Если и пасут стада, то за хребтом… Не бывает тут никто, кроме меня.

– Может быть, взять вещи Макара Владимировича? – все-таки спросил.

– Не надо! Не бери! Так лучше… – торопливо ответил Кеша и махнул рукою.

ГЛАВА IX

Я был потрясен. Я думал потом, что должен подробно рассказать обо всем, что видел и пережил в ту ночь таежного лета на крохотном каменистом островке речки Вювю, затерянном среди великих болот.

Я слышал в себе крик бубна, крик живой головы, и видел медленное движение радара, прощупывающего звездное небо. Рука Ганалчи вела этот радар, медленно и точно нацеливаясь куда-то в невообразимую глубину мирозданий.

Я пробовал записать это. Не получалось. Хотел говорить, рассказывать, слово не изрекалось. Носил в себе ту ночь дни, недели, месяцы, годы, десятилетия… Но был нем… Я и сейчас нем, но попробую…

Мы ушли на остров всемером. Я был седьмым. Пять молодых парней и Ганалчи. Ребята были незнакомые, из разных семей. Все, вероятно, окончили десятилетку, подолгу живя в интернатах, но в тайге чувствовали себя пока как дома.

Не знаю, было ли им известно, что они должны делать на острове, поскольку со мною они почти не разговаривали; выполняли они все, что говорил им Ганалчи, тщательно и со старанием. Продравшись через непролазь в центр острова, расчищали поляну. Делали это аккуратно, не повреждая мха, стараясь не вытаптывать его. Деревья снимали под самый корень. Валили их тихо. Аккуратно обрубали ветви и ствол выносили вперед вершинкой к краю поляны, где и укладывали так, как говорил Ганалчи. Он руководил работой, ни одного дерева, ни один кустик не убирали без его участия. В самом центре образовавшегося чистого круга, на скальной ровной площадке, аккуратно сняли мох по кругу, отмеченному Ганалчи.

В работе я не участвовал, глядел со стороны, стараясь все как можно точнее запомнить. К тому времени на меня никто не обращал внимания. Даже Ганалчи. Словно меня тут не было. А я и сам старался не попадаться на глаза.

С каждым часом работа становилась все сложнее и сложнее. Делали ее очень тихо, словно бы под угрозой для жизни. Почти не говорили. Но если и произносили слово, то делали это шепотом, в великой тайне. А когда Ганалчи начал возводить остов будущего нымгындяка, работа и вовсе стала какой-то таинственной и очень опасной.

Старик подолгу стоял молча, что-то сопоставляя в уме, внимательно изучал землю у своих ног, потом небо над головою. Ночь перед тем, как возвести три несущих, он провел без сна, лежа в центре того круга лицом в небо.

Чум, обретая новые и новые несущие, все больше напоминал мне ракету, и я вспоминал тот первый увиденный мной нымгындяк, так поразивший мгновением полной реальности, – что вот стоит она в снегах на скальном взлобке, курясь предстартовыми дымками…

К выстроенному и уже покрытому чуму подвели входную галерею, нечто напоминающее трап. И против нее с другой стороны еще одну. Входную галерею Ганалчи называл дарпэ, слово это можно перевести как мост, переход, трап.

Назову мостом. Его удерживали олени, на спинах которых лежали рыбы-таймени – мощные корни с частью ствола и слеги.

По обе стороны расположились шеренги деревянных людей.

Дарпэ строили из живой, только что срубленной лиственницы.

Ганалчи показывал, что срубить, как нести, а потом уже сам сооружал из приготовленного материала.

Закончив строительство дарпэ, приступили к возведению чего-то похожего с другой стороны чума, именовавшегося – онанг. В дело шли только очень сухие лиственницы.

Строили с еще большей осторожностью, в полном молчании.

Онанг – путь, по которому сообщается харги – душа шамана – с другими душами. Это святая святых. Хода туда для живых нет. Он охраняется душами предков, обязательно людей.

Вокруг нымгындяка Ганалчи установил пни, корчажины, корни, напоминающие животных и птиц; ставил по какому-то только ему известному плану шесты, вырубал и еще какие-то изображения. Все только из лиственницы.

Нымгындяк готов. Я не заметил, как на остров пришли люди. Мужчины и женщины из стойбища у водопада. Все несколько возбуждены предстоящим, говорят шепотом. Те, что помоложе, чуть даже ежатся, словно им знобко среди теплой ночи.

Я отлучен и сижу на краю поляны в сооруженном для меня то ли шалаше, то ли просто-напросто большом гнезде из лиственничных ветвей. Чувство стыда и какой-то крайней неловкости мучит меня. Порою очень хочется уйти, но не знаю тропы через болота. А на острове деться больше некуда, стоит мне выйти из моего укрытия – и я на виду. Ощущение такое, словно бы голый.

Ночь безлунная, но звездная. Небо мягкое и близкое. С болот наносит горьковатым запахом. Там басовито, на одной ноте гудят комары и долго-долго одиноко кричит выпь.

Ганалчи первым вошел в нымгындяк, но он еще не шаман. Станет им, как только наденет костюм шамана. Остановился у входа подле двух пней, изображающих щук-супругов, которым в обязанность вменяется отбирать у входящих живые души и прятать под жабры, что-то сказал им и, миновав дарпэ, скрылся в чуме.

Ко входу потянулись люди. И я как наяву увидел вдругракету, у трапа толпятся люди, идет посадка, и те двое по обе стороны трапа, воображаемые щуки, то ли наставляют каждого, то ли вручают им что-то, а скорее всего проверяют билеты… Один за другим люди исчезают, поднимаясь по трапу в ракету. Вижу все это, вероятно, забывшись и прикрыв глаза, потому что снова передо мною таежная поляна и островерхий высокий чум, а Ганалчи машет рукою, предлагая войти.

Я, как и все, задерживаюсь на мгновение перед щуками, отдаю им в жабры свою душу и перехожу мост, ведущий из Земли Дулю на Землю Хэргу. Ганалчи усаживает меня в сторонку от людей, плотно сидящих полукругом перед очагом, а сам очень тщательно закрывает дверцу. Делает это так, будто поворачивает ключи в невидимых замках.

Тихонечко выговаривает что-то бубен, кто-то держит его перед огненной горкой углей. Угли густо-малиновые, кое-где по ним пробегает синий язычок пламени. Отсветы мягкие и теплые на лицах людей. Нигде не вижу Ганалчи. В сердце тревога и чувство потерянности, которое бывает всякий раз, когда надо садиться в самолет и лететь за многие тысячи километров. Не случайно привиделись мне ракета и толпа пассажиров у трапа.

Возник Ганалчи словно бы из небытия. Не было – и вдруг вот он, стоит посреди чума, подняв лицо к хонару. Не узнал его. Это не Ганалчи. И человек ли это?

Все мое тело вдруг налилось тяжестью, тревога, как боль, вошла в сердце. Но ничего еще не произошло. Вышел незнакомый человек с каменным, бледным, как снег, лицом, неестественно выпрямленный, словно бы закованный в невидимый панцирь. Вышел, подняв лицо к пятачку хонара, но что-то дрогнуло вокруг. И я услышал, как медленно, на басовитой ноте загудело где-то совсем рядом. Бубен зарокотал в руке шамана, набирая все большую и большую силу. Выплескивалась огненная буря, сотрясался чум, который вовсе не был уже чумом, и вибрировали, сопротивляясь бешеной силе, стенки. Земля держала нас. А шаман кому-то четко и определенно докладывал о своей готовности. Он прикрывался бубном, и за ним слышались какие-то далекие голоса, пресекаемые неистовым вихрем и треском.

Ганалчи запел. Но это не песня – вой огня, бушующая сила взрыва, готовая поднять нымгындяк до самых звезд. Звук нарастал, ширился, словно бы одна за другой включаются новые и новые тяги… Но нет, не хватает мощи, еще капельку, еще чуть-чуть! И тогда все, охваченные одним порывом – только бы произошло, только бы совершилось! – единой силой вторят.

И происходит! Совершается!

Качнулась земля, выбросив от себя малый комочек живого. Загудело за олдаконом пламя совсем по-иному, чем гудело секунду назад. Шорохи и сухой свист рассекаемого воздуха, но он все глуше, глуше. Взлет стремительнее и неукротимее.

Летим… Лечу и я и эти люди, вовсе мне неизвестные, но такие родные и близкие в минуту полета радости. Летит, перехлестанный ремнями к несущим (когда это произошло, не заметил), наш Смотрящий в небо, и бубен в его руке медленно, словно антенна радара, направляет полет. И с кем-то переговаривается, и течет, утекает куда-то рядом и во мне стремительное время. И голос, то высокий и строгий, то тихий и ласковый, произносит и произносит какие-то слова на языке, недоступном землянину, но смысл их странным образом понятен всем. И я вижу, что происходит вне, за оболочкой нашего мира.

Мы минуем общность людей, лишенных голов, попадаем в пространство, лишенное круга жизни, восстаем в далеких загадочных мирах, касаемся неприкасаемого и видим невидимое…

Так вот оно, самое страстное чувство, которое томит всех нас, людей, без исключения, – чувство полета… Не плыть, не вгрызаться в глубь земной тверди, но лететь через миры и созвездия, через необъятную толщу времени к другим галактикам, ощущая их своими, лететь и не кончаться…

Быть, быть и быть!…

Мы сидим с Ганалчи подле крохотного костерка на берегу Вювю. Он бледен, глубоко запали в глазницы глаза, лицо похудело и осунулось. Я замечаю на шее его, на щеках, у глаз десятки новых глубоких бороздок морщин. Старик нездоров, и пот тоненькими струйками скатывается по височкам к скулам и по глубокой впадине под затылком за ворот. Большим головным платком Ганалчи вытирает пот, но он снова выступает на желтой нездоровой коже.

В то утро его сняли с привязных ремней и уложили у очага в нымгындяке. Люди выходили из нымгындяка, как идут от могилы, попятным шагом, не спуская глаз с бездыханного тела.

Трое суток Ганалчи спал, не проявляя никаких признаков жизни. Несколько человек, оставшихся на острове, берегли этот сон. Тихонечко ходили вокруг нымгындяка, прислушиваясь, что происходит внутри. Но внутри ничего не происходило.

А потом заговорила негромко голова-бубен. И люди побежали в стойбище сообщить, что пора собираться в нымгындяк снова.

Никто не позвал меня туда, но я сам зашел в чум и сел на прежнее место. Ганалчи, теперь уже не шаман, в обыкновенной одежде, сидел подле очага, маленький и слабый, изнуренный до последнего непосильной работой. Он долго говорил что-то людям неторопливо и толково, редко сопровождая свои слова жестом, и все слушали затаив дыхание, и на лицах их видел я то удивление, то радость, то глубокую грусть и великое удовлетворение… Они были счастливы.

И вот мы снова вдвоем. Я жалею старика, мне больно от его такого убогого вида, нежность к нему переполняет меня, и хочется говорить и говорить какие-то такие слова, от которых бы стало ему легко, весело и счастливо. Но я не знаю таких слов, а те, что знаю, кажутся мне сейчас слишком подержанными, слишком истертыми от долгого употребления.

И хочется мне сказать еще и то, что так необходимо сказать ему, поскольку ради меня и совершалось все то на крохотном таежном островке среди болот. Это я упросил его совершить последний обряд ушедшего времени…

Но я хочу теперь большего.

– Скажи, почему ты так поступаешь? Почему можешь так воздействовать на людей? Или ты вправду слышишь голоса предков, общаешься с ними?

Он молчит, а я говорю:

– Или это все только придумано тобою? И ты, не видя и не слыша ничего, убеждаешь меня, их, что слышишь и видишь? Но почему я верю тебе? Почему, помимо своей воли, впадаю в то странное состояние мира, когда без крыл, без реактивных тяг ощущаю, переживаю, живу в необычайном полете? Ведь я же летал… И они летали! Да?

Он кивает и молчит. Я говорю:

– Понимаешь ли ты мои слова? Понимаешь, о чем я говорю?

Тяжело разлепляются его губы:

– Да…

Он молчит. А я говорю:

– Если ты даже и обманываешь меня… Но я не верю в это. Если ты обманываешь, то все равно то, чего ты добиваешься этим обманом, непостижимо. Ведь это великое действо – ты творишь мир, миры, мироздания…

Я волнуюсь, и голос мой дрожит, и так хочется говорить с ним по-другому. Но по-другому не умею. Я знаю только так.

– Кто научил тебя этому? Как все это происходит в тебе? Я вижу, каких это напряжений, каких это сил стоит. Но как?

И вдруг он поднял резким броском голову, посмотрел мне в глаза и сказал самое неожиданное, что мог я услышать от него:

– Придет Время, и наука узнает… Так это было сказано. И еще:

– Думать надо…

И снова я был потрясен!

Спустя три года после смерти Ганалчи я снова проплывал по Великой реке дальше и выше – на Север.

За Хологом, который называю теперь Холи, меня встретил знакомый рыбак.

– Слушай, тебя жена Макара Владимировича ждет. Их стойбище у Дигдали.

Я удивился:

– А разве у него была жена?

– Во даешь! А дети: сыновья, дочери, внуки, правнуки, праправнуки… Он что, их из глины исделал? Даешь, парень!…

У Дигдали, таежной речушки, встретила меня бабушка Дари. Так вот кто был его спутницей! А я не знал! Бабушка да бабушка! Она и в чуме отдельно жила… Бабушка Дари… Как же это я ни разу не подумал, что она и есть жена Макара Владимировича! Не шибко я разбирался и в тех, кто был его сыновьями, внуками, дочерьми и внучками. Он один был для меня – все.

– Откуда, бабушка, узнали, что плыву по реке? – спросил я, здороваясь и улыбаясь ей.

Она раньше совсем вроде не понимала по-русски, но тогда улыбнулась, и крохотное, все в морщинках, лицо ее еще больше сморщилось.

– Знаю, знаю, – сказала, и мелко-мелко затрусились седая голова и руки – она была очень стара. – Тебе наказал отдать! – И протянула скрученную в трубку и перевязанную бечевкой какую-то довольно большую шкуру.

– Ганалчи?

– Та-та, Каналти…

Она не пригласила меня в стойбище, но помахала слабо ладошкой:

– Страствуй, страствуй… – что, вероятно, должно было означать «до свидания».

Я поклонился ей и поплыл дальше. Оглянулся: старушка медленно и тяжело взбиралась на бугор. Спустилась только для того, чтобы встретить.

Мне не казалось необычным, что она вышла к реке тогда, когда проплывал там. Не удивился и сообщению рыбака, что жена Ганалчи ждет меня. Но потом долго над этим думал. И как многому, что было связано с памятью о Ганалчи, не нашел ответа. Был бы жив старик, объяснил: «Думать надо…»

Сверток оказался ритуальным ковриком-кумаланом, тем самым, которым накрывал меня Ганалчи во время болезни и заставлял считать на нем вшитые квадратики меха.

В кумалане лежал еще грубо кованный наконечник стрелы, одной из тех, с которыми охотился Умун, деревянный крючок для вязки сетей и два черных, словно каленных на Великом огне, круглых, неземных камня…

Это было письмо от Ганалчи, на чтение которого ушло у меня четверть века…

Content

Юрий Сбитнев
Эхо

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX