Наталья Павлищева

Невеста войны. Ледовое побоище

Возвращение блудного мужа

Я все еще не верила своим глазам: человек, который обнимал и целовал нас с Федькой, действительно был моим дорогим, потерявшимся где‑то на просторах Европы мужем Вятичем!

Сын, обычно никому (даже мне) не позволявший его тискать и прижимать к себе, к моему огромному удивлению, молчал, на сей раз не сопротивляясь.

Вятич жив, он вернулся в Новгород, когда я уже, нет, не перестала его ждать, а перестала надеяться, что скоро увижу. После собственного возвращения из Швеции я многое пережила, уже без Вятича участвовала в Невской битве, своими глазами видела, как князь Александр ранил Биргера (не без моей помощи, кстати), потом злилась на новгородцев из‑за изгнания князя из города, помогала вернуть его обратно, рожала Федьку и воспитывала сына без отца уже почти год… За предыдущие годы я настолько привыкла быть под крылышком у Вятича, под его приглядом, не особо заботясь о собственной безопасности, что, когда осталась одна, едва не бросилась в воду из ладьи, чтобы вплавь добираться обратно в Висбю. Потом постепенно привыкла, но воспринимала все, как всего лишь временные трудности. Вот вернется Вятич…

А Вятича все не было и не было…

Осознав, что это все‑таки мой Вятич, я вдруг набросилась на него почти с кулаками:

– Где тебя столько времени носило, когда ты был так нужен нам здесь?!

– Прости, не мог появиться раньше.

– Ну что, развалил Тевтонский или какой там еще орден?

– Нет, Настя, там все очень серьезно. Долго рассказывать. Вы меня в дом‑то пустите?

А потом я сидела, по‑бабьи подперев щеку рукой, и смотрела, как мой любимый муж ест. Вятич изменился, даже не поймешь как, но он изменился. Вроде возмужал, хотя куда уж тут еще добавлять мужественности сверхмужественному Вятичу? Скорее стал чуть грубее. Немудрено, столько времени находиться в обществе грубых мужчин. А где он находился раньше, когда обучал дружинников в Козельске?

Я быстро нашла ответ на такой вопрос: раньше его облагораживало мое присутствие, а теперь вот прожил больше полутора лет без меня, и пожалуйста…

Федька не отходил от отца, видно, почуяв родственную душу. Маленький Вятич во всем походил на Вятича взрослого, и я была этому факту очень рада. Мало того, как дура чуть завидовала… будущей жене своего сына, потому что ей только предстояло осознать то, какой замечательный муж достанется. Это было чистейшим идиотизмом – завидовать будущей жене годовалого ребенка, но как же мне нравился такой идиотизм! Если бы мне в моем двадцать первом веке сказали, что я могу быть счастлива, любуясь своим мужем и сыном, я бы только посмеялась.

Чтобы малыш не мешал отцу поесть, я позвала:

– Федя, иди ко мне.

И тут произошло то, чего я так долго не могла добиться от своего чада, считая его просто лентяем. Федор оторвался от отцовского колена и… самостоятельно потопал ко мне! Эти три небольших шага мой ребенок делал под дружный вопль сенных девок. Дело в том, что Федьку чем только ни выманивали, чтобы он наконец соизволил пойти своими ногами. Мой хитрющий сын вставал при помощи взрослых на ноги, но стоило отпустить руки, как Федор, словно лизун, прямо‑таки перетекал на четвереньки и таким образом перебегал нужное расстояние. А там, уже держась за подручные средства, поднимался на ноги. Ползало чадо лихо, смотреть на все это было смешно, и наши попытки поднять его с четверенек сводились хитрюгой на нет раз за разом.

А тут сам и добровольно!

Вятич, видно, понял причину восторга, потому что отложил ложку и повернулся к сыну, протягивая руки:

– А ко мне?

Чадо резво развернулось и быстро проделало обратный путь. Нашей радости не было границ! Девки тут же сделали вывод:

– Это он отца ждал.

Мы еще долго веселились по этому поводу, Вятич согласился:

– Я не видел его, когда он только родился, должен же был увидеть, как сделает первый шаг?

– Да его уже скоро на коня сажать!

– Ну, уж это я не пропущу, увижу, вернее, сам посажу!

Знать бы тогда, как повернет жизнь, и про посажение на лошадь, и про «увижу»… Потом я часто размышляла: а если бы знала, попыталась изменить, предотвратить, пожертвовать собой? Но людям не дано знать события собственной жизни. Здесь, в тринадцатом веке, я точно знала, что произойдет с князем Александром Невским, с его отцом князем Ярославом, знала исход будущей битвы на Чудском озере, многое знала, кроме одного – своей собственной судьбы и судьбы своего мужа и сына. Наверное, это правильно. Можно пытаться исправить историю, но как можно переделать собственное будущее?

Потом уже наедине Вятич вкратце рассказывал о том, как провел это время, о своем пребывании среди рыцарей, о том, что успел и смог узнать… Если честно, меня пока не слишком интересовали рыцарские проблемы. Вятич чего‑то недоговаривал, я заподозрила, что это что‑то касается женщины. Внутри все взыграло: пока я тут рожала нашего сына, он там… Никакие попытки взять себя в руки и задавить унизительное чувство ревности на корню не удавались, ревность уничтожаться не желала. Дурацкое чувство, я никогда не ревновала Старикова, когда поняла, что он мне наставляет рога, попросту вычеркнула его из жизни…

Вспомнив о том, как это произошло, я невольно хмыкнула. Если это называется вычеркнуть… Тогда я, обнаружив его в обнимку со своей секретаршей прямо у меня в кабинете, разозлилась настолько, что влетела в аварию, попав под грузовик. Очнулась вместо реанимации в тринадцатом веке в Козельске перед самым Батыевым нашествием, потом долго воевала сначала в Рязани, потом у Евпатия Коловрата в дружине, потом вообще во главе рати совершала боевые рейды, выманивая Батыя к Сырне, а потом… погибла, чтобы очнуться в Москве все‑таки в больнице.

Стариков при этом нимало не пострадал, напротив, обрел мою вполне успешную фирму, также успешно ее развалив, а я приложила неимоверные усилия (даже спиться попыталась), чтобы вернуться снова в тринадцатый век к Вятичу. Удалось, потом была наша загранкомандировка в Швецию с попыткой усовестить Биргера. Попытка не удалась, зять шведского короля остался бессовестным, зато удалась Невская битва, в которой Биргер в точном соответствии с моим ему предсказанием был князем Александром ранен в правую бровь и убрался восвояси.

В то время, когда я совершала подвиги во славу Руси в устье Невы, Вятич проводил разведоперацию в тылу Ливонского ордена. Он не появлялся в Новгороде больше полутора лет, и теперь я подозревала, что вовсе не из одной любви к рыцарским турнирам. Не было ли там еще и вздохов о Прекрасной даме?

А как об этом спросишь?

Я вспомнила наше пребывание в мордовских весях, там Вятичем активно интересовались местные красавицы, и он был внимателен к их стараниям. Это что получается, мужикам совсем нельзя доверять? Ну, в этом я ничуть не сомневалась и раньше, правда, наивно полагала, что «мой Вятич не такой». Вот фиг тебе! Все одинаковые, и Вятич тоже.

Стало даже обидно за нас с Федькой, словно своим вниманием к какой‑нибудь тамошней красотке Вятич напрочь предал нас с сыном. Конечно, о сыне он мог и не знать, даже точно не знал, но про меня‑то забыть не должен. Попытки успокоить себя, мол, вот, не забыл же, приехал, не помогали.

Вятич всегда прекрасно чувствовал мое настроение. Теперь я уже точно знала, что он не умеет, как Ворон когда‑то, читать мои мысли, просто хорошо понимает, что я должна думать (психолог, блин!). Вот и сейчас он поднял мое лицо за подбородок:

– Что?

– Ничего, – я пожала плечами как можно беззаботней.

– Настя, у меня никого не было, клянусь тебе.

Я еще беззаботней фыркнула:

– А я тебя ни о чем не спрашиваю. Это твое право.

Он расхохотался:

– Какое право?! Так, подруга, иди‑ка сюда и выкладывай все свои подозрения.

– Никаких подозрений, ты забыл, что я из двадцать первого века, а не местная.

– Не забыл. Местная, кстати, не спросила бы.

– А ты откуда знаешь?

– Догадываюсь. Настя, я не мог приехать раньше, потом как‑нибудь расскажу почему… Но, честное слово, не из‑за бабы.

– Вот еще! – Я, конечно, изобразила всяческое презрение к одному его подозрению, что меня могла беспокоить его измена. Но приятно, честное слово, было.

Причину я поняла в тот же вечер, когда пальцы невольно наткнулись на большой шрам на его плече. Меня даже подбросило на перине.

– Что это?!

– Да так… кошка поцарапала…

До меня дошло.

– Ты это залечивал?

– Угу…

– А домой приехать и лечить здесь нельзя?

– Нельзя, лежал, кошка больно вредная попалась, когти острые…

– Есть еще?

– Есть.

– Где?

– Насть, мужиком я остался, лицо не изуродовано, а в остальном какая разница? И шрамы быстро зарастут.

– Вятич, это кто тебя так?

– Там мужики, и мужики безжалостные, к сантиментам не приучены. У них мечи, копья, топоры…

– Турниры…

– Дурочка ты у меня… Боюсь, как бы Федька в тебя не удался. Ты лучше расскажи, как Биргера криком испугала, чтобы Невский сумел его копьем поразить.

Я обомлела:

– Ты откуда про мой крик знаешь?!

– Догадался.

– Нет уж, говори! Вятич, где ты был все это время? Ты был рядом со мной, только я об этом не знала?! Да?

Я готова трясти мужа, как грушу; если это так, то обидно до невозможности, получалось, что он меня держал под наблюдением, находясь все время рядом, а я и не догадывалась?

– Ты зря подозреваешь меня во всяческих кознях. Я действительно находился далеко, но если ты думаешь, что мог оставить тебя вообще здесь одну, не приставив хоть какую‑то защиту, то сильно ошибаешься. Я слишком хорошо знаю твою буйную натуру и слишком дорожу тобой. Настя, дорогая, все позади, и мои раны, и твое одиночество тоже. Теперь мы втроем, и нам надо помочь Невскому одержать его главную в жизни победу – на Чудском озере.

– Нет, ты мне зубы не заговаривай. Кто это был?

И тут меня осенило:

– Тишаня?!

Даже в темноте заметно, как смутился Вятич.

– Нет, ты скажи, Тишаня?

– Охранник из него вышел никой, но кое‑что все‑таки смог.

Я вспомнила нашу поездку к Невскому в Переяславль. Верно, я сама выбрала в проводники нашего приятеля. И на Неве он тоже был. Не рядом, конечно, но был… Но кто бы мог подумать, что Тишаня сумеет не выдать своей миссии.

– Ну, успокоилась, ревнивица несчастная?

Оскорбленная почти в лучших чувствах, я фыркнула:

– Ты предпочел бы, чтобы я спокойно взирала на твои шашни?

– С кем?!

– Ну, это я гипотетически…

– Хватит уже гипотетических предположений. Тебе не хочется меня поцеловать совсем не гипотетически, а по‑настоящему?

– Как и тебе.

Вятич хмыкнул:

– Тогда очень сильно. Хватит трепаться, иди сюда!

Я заподозрила, что скоро могу стать почти многодетной матерью…

– Ты к князю пойдешь?

– Пойду, только сначала подробно расскажи, что тут у вас творилось. Я должен знать, кого и чего опасаться.

Да, Вятич прав, опасаться было кого и чего, предательства в Новгороде хватало.

Я рассказывала и рассказывала о событиях до и особенно после Невской битвы. О том, как Невскому создали все условия, чтобы ушел, как потом возвращали, но сначала попросили себе князя Андрея Ярославича, о предательстве бояр, о том, как ездили в Переяславль с поклоном к Невскому, как потом он сам вылавливал тех, что старался толкнуть Новгород в объятья папских посланников…

Вятич хмурился, я понимала, что он знает о настоящем положении дел куда больше, ведь видел все с той стороны, от самих рыцарей.

– А теперь ты скажи, там действительно готовятся и Ледовое побоище действительно будет?

– Готовятся, и еще как!

Теперь Вятич рассказывал о буллах папы римского по поводу приведения к «правильной» вере прибалтов, а заодно и русских, о том, что последних (то есть нас!) в случае противодействия «гуманным» усилиям крестоносцев следует совершенно негуманно истреблять безо всякой жалости, о том, сколь сильны ордены, вернее, меченосцы хоть и были побиты литовцами при Сауле (Шауляе), но ради спасения присоединились к Тевтонскому ордену, и теперь этот объединенный зовется Ливонским…

Все это я смутно помнила из учебника истории, но настолько смутно, что, наверное, как большинство, представляла рыцарскую массу единой, обязательно с ведрами на головах и огромными крестами на плащах. Но одно дело смотреть фильм с глупыми рыцарями со зверскими рожами и совсем другое слушать от человека, видевшего эту силищу воочию и хорошо понимавшего мощь ордена. У Вятича был совсем другой взгляд на рыцарей, нежели у гениальных создателей фильма об Александре Невском. В данном случае я верила Вятичу.

– Таких не выманишь куда попало, сами на треснувший лед не пойдут и плавать в полном вооружении не станут. Надо придумать такую хитрость, чтобы обмануть бывалую рыбу, поймав ее на голый крючок.

Не успела я подивиться рыболовному уклону мыслей моего мужа, как он вдруг рассмеялся.

– Ты чего?

– Настя, помнишь, как в кино? Если рыцарь, так с ведром на голове. Не спорю, есть и ведра, но знаешь какие у них шлемы потрясающие! Каких только фигур не видел… и лебедь-шипун то ли перед взлетом, то ли перед боем, и барсы всякие, и девушки…

– Где это?

– А прямо наверху на шлеме. Они друг дружку так и различают, ведь, когда рыцарь забрало опустит, его только по вот такой игрушке над макушкой и различишь в общей массе. Можно, конечно, по гербам и разным деталям, но когда они стоят конной массой, гербов почти не видно, только эти самые лебеди и псы над головами.

Меня осенило:

– Так их псами из‑за фигурок назвали?

Вятич изумленно уставился на меня:

– Не думаю, псы только у одного. А вообще, они сами как псы: схватить, растерзать любого, кто не падет ниц. Чем лучше ордынцев? Только у ордена еще одна особенность. У Батыя задача – пограбить и заставить платить дань, он не стал оставлять на землях, которые прошел, никаких гарнизонов и в свою веру не перекрещивал. А эти первым делом крестят и строят свои замки, чтобы брать округу под себя. Всех, кто против, вырезают почище ордынцев.

Я вспомнила Копорье и окрестности. Все верно, ордену вместе с папой вовсе не нужны православные русские: или католики, или никто.

– А что будет, если не подчинятся?

– Перебьют.

– Все настолько серьезно?

– Очень. Они вознамерились просто уничтожить русских. Физически уничтожить, чтобы освободить земли.

– Зачем им безлюдные земли?

– Найдут кем заселить.

– Геноцид? Я думала, что он возможен только в наше время.

– Геноцид был всегда, непокорные рабы никому не нужны, от них лишь убыток.

– Рабы… Это русские‑то рабы?!

Нет, этих псов-рыцарей определенно следовало охладить чудской водичкой. Ничего, поплавают, поумнеют.

– Вятич, а где сам Батый?

– Снова решила за него взяться? Не время, Настя.

– Нет, просто интересно, чем он занимается.

– Как всегда – воюет, что он еще может, не стихи же писать?

– А вдруг? Откуда мы знаем?

– Батый и стихи?

– Почему нет, даже полнейшие сволочи были талантливы.

– Ого, ты, никак, начинаешь менять отношение к заклятому врагу?

– Ты что?! Моя мечта осталась прежней: убить Батыя! Вот победим рыцарей и пойдем убивать хана.

Вятич рассмеялся:

– Договорились.

Я задумалась, действительно, за последнее время, заполненное множеством самых разных событий, я как‑то подзабыла о своем главном враге. Где он там?

Батый, как справедливо заметил Вятич, действительно воевал, только теперь уже Европу, как называли их монголы, «вечерние страны».

На вечерние страны

На левом берегу Днепра стучали и стучали топоры, это согнанные со всей округи мужики рубили большие лодьи и вязали прочные плоты, такие, чтоб выдержали не только людей, но и лошадей. Сначала, понимая, для чего все, пытались работать плохо, но ордынцы быстро сообразили, замучили у всех на виду десяток человек, по своему примеру разделили работающих тоже на десятки, поставили над каждой старшего и предупредили, что если один будет работать плохо, вырежут всю десятку. Люди смирились, перестали портить лодки.

Конечно, можно бы и подождать, пока встанет лед на реке, но старики говорили, что в этом году может долго не встать… Батый решил переправить тысячу, потом еще одну, а уж потом остальных.

Хан вместе со своими нойонами ежедневно наблюдал за городом с высоты Песочного городка. Вид на Киев открывался прекрасный. Город в желтом и красном уборе деревьев, пока не сбросивших листву, с блестевшими на солнце золотыми крестами церквей, синими куполами соборов, красными черепичными крышами богатых домов понравился хану. Батый не мог признаться, что стал хуже видеть, а потому делал вид, что все разглядел. Он ткнул плетью в какой‑то особо большой купол:

– Что это?

– Это самый большой Дом Бога урусов, Сафыя зовут.

Хан запомнил.

А внизу на берегу все возились и возились люди, их фигурки казались подобны муравьям, таскающим свою добычу в муравейник. Батый подумал, что так и есть, только муравейник – это его Улус, где он хозяин и в его воле даровать жизнь всем этим людям или убить их. Хан решил даровать жизнь… Чтобы работали на него.

Батый подумал о том, что пора и себе ставить большой город, чтобы и у него были дворцы и большие дома, пусть даже чужих богов. Только не здесь и не сейчас. Вот пройдет до последнего моря, вернется в степь и поставит свой большой город на берегу другой большой реки, которую татары зовут Итиль, а урусы смешно – Вол-га. У урусов вообще глупые, ничего не говорящие названия, например, тот же Кыюв. Что такое Кыюв? Только город, который скоро разрушат по его, Батыя, воле, потому что горожане поспешили убить его послов и оказывают сопротивление его войску. Глупые урусы…

Они огородили свои города крепкими стенами и решили, что монголы не смогут эти стены разрушить? К чему вообще городить, если есть стенобитные орудия? У его будущего большого города не будет стен! Он, Батый, не боится никаких нападений, разве есть на свете такой враг, чтобы решился на него напасть? А из неогороженного города всегда можно уйти в степь и биться там.

Еще раз подумав, что урусы глупы, Батый принялся спускаться вниз. Байдар сказал, что лодок уже достаточно, чтобы перевезти его тысячу, завтра она отправится на тот берег и будет охранять переправу, пока не переплывет следующая тысяча, ее поведет нойон Уйдю. За ним последует Бечак, Менгу, хотя тот рвется в первых рядах, твердя, что это он первым увидел Кыюв. Когда перейдет половина, переправится и сам Батый, потом остальные.

Одно плохо – большие пороки, чтобы бить стены, просто так не переправишь, их надо либо разбирать, а потом собирать, либо дожидаться, когда на большой реке Дана-пре встанет лед. Сколько этого ждать? Местные жители сказали, что зима встанет рано, и лед тоже. Правда, другие возражали, мол, по всем приметам в этом году льда не будет долго. Вот и верь этим старым урусам. У, шакалы! Так и норовят обмануть даже в этом!

Ничего, ни толстый лед, ни его отсутствие не остановят движение ордынских туменов, под ноги монгольских мохноногих лошадей лягут покоренными все вечерние страны, в этом джихангир Западного похода хан Батый не усомнился ни на минуту.

В многострадальном Киеве не было князя, но киевляне к этому привыкли. За последние годы город столько раз переходил из рук в руки от одного князя к другому, что воспринимать очередного как своего правителя давно отвыкли. Последним перед самыми монголами был Даниил Романович Галицкий. Князь, что и говорить, сильный, и дружину имел немалую, и вес среди остальных русских князей тоже, и собственные города на Волыни и Галичине тоже. Но то собственные, а Киев для Романовича как был чужим, так и остался.

Князь Даниил помотался по городу, походил по давно не подновлявшимся городским стенам, покачал головой и уехал, оставив за себя воеводу Дмитра. Но воевода и без него был. Киевляне, понимая, что помощи от князя не будет никакой, тоже махнули руками и принялись крепить старые стены сами. Только они плохо представляли, что такое ордынцы, какой страшный вал движется в сторону их прекрасного города. А если бы представляли? Как устоять против Орды одному даже сильному городу при том, что остальные, которых случайно обошел страшный вал, укрылись за лесами, спрятались в свои скорлупки-города, затихли, только бы пронесло, только бы их не тронули. Не смогла Русь собраться воедино, а разбить каждого поодиночке не так сложно.

Может, сейчас киевляне и вспомнили о призыве Рязани о помощи три года назад, как вспомнили черниговцы, когда сами попали под этот вал, да было поздно. А может, и не вспомнили, не до воспоминаний оказалось киевлянам…

По Лядским воротам и стене возле них били и били большие пороки, камни летели, ударяясь и сотрясая стену, падали, откатывались, гора из них росла, образовывая холмик. Воевода Дмитр передернул плечами: точно могильный. И тут же порадовался – он помешает самим же ордынцам, когда на приступ пойдут.

Видно, об этом же подумали и осаждавшие, но проблему решили быстро и по‑своему. Когда дружинники выглянули со стены на очередной шум, то увидели непонятную картину. Ордынцы пригнали множество пленных и держали их под прицелами луков, видно, к чему‑то готовясь.

– Чего это они?

Сотник дернул плечом, отмахиваясь от дружинника, как от назойливой мухи, хотя был весьма озабочен и сам. Неужто штурм так начнут, погнав пленных впереди?! Как тогда отбиваться?

Но ордынцы поступили иначе, они просто заставили мужиков таскать тяжеленные камни, нападавшие вокруг стены, держа пленных под прицелом. Конечно, побить бы, но как бить своих? Полдня внизу у стены копошились люди, ни помешать им, ни спасти было невозможно. Ордынцы ближе полета стрелы не подходили, а работавших держали под прицелом, несколько человек пытались бежать, но упали, пронзенные стрелами. Кому‑то все же удалось, но это были единицы. Зато камни от ворот убраны.

Эти же камни снова полетели из пороков в стены многострадального города.

Дмитр кивнул в сторону ворот:

– Как в следующий раз камни собирать начнут, значит, скоро штурм.

Так и случилось. Едва в стене начала образовываться трещина, камни снова собрали. А еще немого погодя в большой пролом попытались прорваться ордынцы. Сеча была страшной, раненых или убитых не убирали, не до того, топтались ногами, только бы устоять. Сначала пролом был небольшим, потому столпившихся у него били довольно легко, но постепенно ордынцы разрушили еще часть стены, и еще, и еще… Дмитру пришлось перебрасывать людей на другие проломы, и ряды защитников слабели. А наступающим, казалось, не будет конца…

Наконец им удалось овладеть стенами Киева, но дальше двинуться не рискнули, все же наступал вечер. Это позволило защитникам отступить к Десятинной. Дмитр, раненный, но не потерявший присутствия духа, распоряжался все так же толково:

– Вокруг церкви успеем возвести тын, сколько да выдержит, еще поганых жизней за собой унесем.

– Воевода, дай хоть рану перевяжу, кровью же изойдешь.

– Не стоит, лучше другими займись, – отвечал Дмитр Якову, пристававшему уже сколько времени. – Полно тебе, к чему и перевязывать, если все одно – погибель.

– А не перевяжу, раньше помрешь и меньше поганых за собой унесешь.

Всю ночь, пока ордынцы сидели на развалинах стены, киевляне возводили новую вокруг Десятинной. Все прекрасно понимали, что слабый тын не спасет от врагов, но не сдаваться же проклятым просто так. Никому даже в голову не пришло просить у поганых о пощаде.

Еще раньше, когда татары только переправлялись через Днепр, Дмитр собрал киевлян и попросил всех, кто может, уйти в лес в другую от реки сторону. Просил бежать, может, удастся уйти от безжалостного врага. Воевода рассказывал о словах пойманного ордынца не из самых последних – Товрула, по словам которого выходило, что сила двигалась неисчислимая. Если посчитать за каждым названным им нойоном по десятку тысяч, то и впрямь становилось страшно. Но ушли мало кто, правда, в Киеве и без того оставалось немного жителей.

И вот теперь все прятались в Десятинной, ютились, прижимаясь друг к дружке, чтобы согреться, с тоской думали о том, что ждет завтра. Надежда оставалась только на защитников, у которых, кроме затупленных мечей и злости, не было уже ничего. Уповали лишь на чудо, потому всю ночь шла служба…

Ордынцы с изумлением прислушивались к пению, доносившемуся от последнего оплота осажденных. Почему не сдаются, почему продолжают сопротивление?

Батый не стал въезжать в город, пока тот не взят и все жители не уничтожены, из любого окна, из‑за любого угла могла вылететь шальная стрела и стать последней для хана. Кроме того, не дело ханов и военачальников самим ввязываться в драку, для того есть те, кто ниже. Хан должен наблюдать, приказывать и принимать побежденных.

К хану пришел Гуюк, он долго отряхивался от снега, который принялся сыпать хлопьями, словно для того, чтобы скрыть следы страшного побоища на улицах Киева. Они оба были внуками Потрясателя вселенной, а потому Гуюк считал себя вправе разговаривать с Батыем на равных, хотя и находился у него в подчинении. Хан Гуюк посидел немного, потом принялся рассказывать об упорстве этих шакалов.

– Урусы не сдаются, их загнали уже в одну-единственную постройку, дом их Бога.

– Что они там делают? Может, там подземный ход есть?

– Если есть, то очень далекий, наши воины следят за всей округой, если из‑под земли где‑то начнут выходить люди, их сразу схватят и тем же путем ворвутся к осажденным.

– У них очень умный нойон, хорошо распоряжается обороной. Скажи, чтобы его взяли живым, хочу посмотреть на храбреца. А к их последнему прибежищу подтащите пороки и попросту разбейте стены, пусть те, кто спрятался, в этом прибежище последний миг и встретят.

За ночь снегом занесло почти все, но он быстро таял, словно плакал вместе с осажденными людьми. Из Десятинной действительно был тайный ход, и уйти им можно, но, на беду киевлян, неподалеку от выхода расположился один из ордынских отрядов. Выйти – значило показать врагам, где этот ход. Тогда Дмитр распорядился собрать в этом тайнике женщин и детей вместе с сокровищами Десятинной и ждать, когда начнется последний штурм, чтобы под его прикрытием уйти.

Наставляя Евсея, которого поставил старшим над беглецами, Дмитр твердил:

– Запомни, выведи баб с детишками, сокровища можешь оставить, кому они нужны, если людей нет? И не спеши, должен убедиться, что татар нет, чтобы не угодить прямо к ним в лапы.

Никто не знает, что произошло в том тайном ходу и вышли ли люди. Может, они сумели бежать, да так рассеялись по Земле, что и не вспомнили о тайнике, а может, все же попали к татарам и были уничтожены… И сокровищницу не нашли. Ходят легенды, что она так и лежит в тайном ходу, дожидаясь своего часа.

Утром пороки снова начали бить… по стенам Десятинной! Кто‑то из оставшихся баб завизжал. На нее шикнули, даже такая страшная смерть под развалинами Десятинной казалась лучше, чем мучения от рук поганых. А снаружи ратники отбивали приступ за приступом. Ордынцы бросали в бой своих воинов, не задумываясь, что те могут погибнуть под стенами церкви вместе с киевлянами.

А над городом вдруг понесся запах гари, но жгли не татары, чтобы город не достался врагу, его поджигали собственные жители, рассудив, что если выживут, то отстроят новое, а если нет, так хоть врагу навредят.

Последнее, что услышал Дмитр, – грохот рушившихся стен Десятинной! Его еще раз ранило, и глаза застлала кровавая пелена. Сквозь нее еще какое‑то время доносились крики, стоны и ругань по‑русски и по‑татарски, а потом воевода провалился в темноту…

Очнулся Дмитр нескоро, почувствовал, что руки связаны, а под щекой голая земля. Плен… Что может быть хуже для вольного человека и тем более воина? Лучше тяжелая рана, стрела в сердце, гибель на поле брани, но только не плен!

Но ордынцы выполнили приказ хана, Дмитру оставили жизнь. Сказывали, что когда привели пленного воеводу к хану, тот спросил, мол, что будет делать, если ему вернут меч; Дмитр, не задумываясь, ответил:

– Снова подниму его против тебя!

Батый, пораженный разумностью и неустрашимостью русского воеводы, вопреки всем правилам Дмитра не казнил, однако не предложил ему службу у себя, понимал, что не согласится и в ответ на отказ придется убить. Дмитр еще смог сослужить службу своей земле. Поневоле наблюдая за страшным разорением Галицких и Волынских земель, он посоветовал Батыю в них не задерживаться, чтобы угры и ляхи не успели собрать достаточно сил для сопротивления. Говорят, хан послушал совет и поторопился в Венгрию, не став разрушать до основания те крепости, что не удалось взять сразу.

Возможно, благодаря совету Дмитра остались стоять Кременец и Холм…

О судьбе разумного воеводы ничего не известно, то ли все же посоветовал что‑то не то, то ли от «злой чести татарской» отказался.

Сначала прошли Киевское княжество, взяв сам город, потом пришла очередь Болоховских городов. Но Болоховские князья оказались хитрее, они договорились с монголами, что будут выращивать для их коней зерно на корм. Рассудив, что все равно с небольших городов взять особенно нечего, проще действительно заставить их поставлять корма. Батый приказал городов не трогать, оговорив объем дани. Поэтому мимо прошли быстро.

И под Киевом стояли недолго, и Болоховские земли тоже прошли спешно, потому в Галицкой земле оказались так быстро, что князь Василько Романович с трудом успел ноги унести из своего Владимира-Волынского, прихватив и семью уехавшего в Венгрию брата Даниила Романовича Галицкого.

Едва успели князь Василько Романович со своей семьей и с семьей брата Даниила унести ноги, как на их землях появились татарские отряды. По дорогам потянулись беженцы, да разве успеют убежать те, кто пешим бредет, ведя за руку детей и таща нехитрый скарб, от конных? Были закрывшие ворота и выстоявшие города, были поверившие лживым обещаниям и сдавшиеся на милость победителей, не было только договорившихся, как их соседи, и очень мало уцелевших. А заступиться было некому, оба князя у угров и ляхов, бояре бежали, воеводы поспешили унести ноги…

Галицкие и Волынские земли были разорены, выстояли только несколько городов. Холм жители спасли тем, что успели при подходе монголов залить всю гору, на которой когда‑то князь предусмотрительно поставил свой город, водой. Морозом хорошо прихватило, и подойти оказалось невозможно. Для порядка монголы попытались все же штурмовать, но, переломав ноги нескольким лошадям, махнули на Холм рукой. Так и остался он не взятым в тот раз…

Не осилили и отменно стоявший Кременец… Но вообще Галицко-Волынское княжество разорили сильно.

Но Батыю некогда было заниматься мелкими городами, его ждали вечерние страны. От людей, приходивших оттуда, хан много слышал о богатствах и силе этих стран, о смелости их воинов, о красивых лесах, лугах, горах… По поводу последнего Батый сильно сомневался, что может быть красивого в сплошной стене деревьев; с сильным врагом мечтал сразиться и победить в единой схватке, а вот о богатстве городов вспоминал с удовольствием. Если все так хорошо, то не сделать ли ему столицей своего будущего улуса один из таких красивейших городов?

Тумены Батыя двигались очень быстро, настолько, что их едва опережали гонцы, везущие европейцам плохие новости.

Вот теперь Европа испугалась по‑настоящему!

Первым отреагировал отлученный папой римским от церкви император Фридрих II, он разослал призыв вооружиться против страшного врага.

«Время пробудиться ото сна… по всему свету разносится весть о враге, который грозит гибелью всему христианству. Уже давно мы слышали о нем, но считали опасность отдаленною, когда меж ними и нами находилось столько храбрых народов и князей. Но теперь, когда одни из этих князей погибли, а другие обращены в рабство, теперь пришла наша очередь стать оплотом христианству против свирепого неприятеля».

К голосу разумного императора не прислушались, ведь он был отлучен папой римским от церкви! Немецким баронам все еще казалось, что это очень далеко, а зазнаек угров и ляхов не мешало бы проучить. И папа римский презрительно промолчал.

Монголы не заставили себя ждать… В начале 1241 года Бурундай прорвался к Висле, занял Люблин и Завихвост, разорил Сандомир, разгромил польское рыцарство под Турском.

Казалось, спасения от них нет, но нападавшие неожиданно повернули обратно на Русь. Впавшая в панику Европа получила передышку, но воспользоваться ею не смогла… Решив, что Батый испугался или вообще передумал, монархи успокоились, но наступила весна, а с весной возобновилось наступление Батыевых орд.

Перепуганный герцог Силезии отозвал тевтонских рыцарей, выступивших в сторону Пскова, не до русских городов, свои бы сохранить. Не зря боялся, войска Батыя уже стояли под стенами Кракова. Как обычно, убедившись в неприступности городских стен, Батый отправил к полякам послов, и как обычно, послов убили. Город был обречен… Несколько дней горожане не могли спать, вздрагивая от ударов по воротам и днем, и ночью. Татары, подтащив к ним возможно ближе пороки, защищенные специальными щитами, принялись разбивать городские ворота. Спешно был отправлен за помощью гонец к герцогу Силезскому. Когда ворота разлетелись в щепу, по улицам Кракова понесся смерч из татарской конницы, не оставлявшей в живых никого…

Ранним утром 9 апреля 1241 года звуки медной трубы призвали рыцарей из ворот Легницы. Объединенное польско-немецкое войско выступало сражаться с захватчиками. Во главе на белом скакуне гарцевал Генрих Благочестивый. За ним, всем своим видом демонстрируя непобедимость и неустрашимость, ехали рыцари Тевтонского ордена со знаменитым Поппо фон Остерном впереди. За тяжеловооруженными рыцарями следовала легкая конница и только потом пехота.

Решив дать бой по всем правилам, чтобы использовать свое преимущество в виде закованных в тяжелые латы рыцарей с пиками наперевес на таких же закованных лошадях, Генрих Благочестивый бросил вызов Батыю и предложил для боя широкое поле. Татары от сражения в поле никогда не отказывались, а потому вызов приняли. Самого Батыя под Легницей не было, он направился со второй волной в сторону угров, но это не помешало расправиться с рыцарями молодому принцу Бандару, сыну хана Чагатая.

Татары посмеялись над самоуверенными рыцарями, выкопав за ночь перед своими позициями ямы и присыпав их соломой. Бросившиеся в свою знаменитую атаку клином тевтонские рыцари быстро попались в западню, их атака захлебнулась, а при следующей татары, отстреливаясь, попросту заманили тевтонцев в болото, а когда те основательно завязли, перебили! Нечто похожее, только на льду Чудского озера, через год проделает русский князь Александр Невский.

У убитых врагов ордынцы отрезали правые уши и отправили в Каракорум целых девять мешков таких «сувениров»!

После сокрушительного разгрома объединенной польско-немецкой армии тумены Байдара отправились в Чехию.

А в это время Батый со своими туменами прорывался через Русский перевал в Карпатах к уграм. Король Бела вспомнил слова князя Даниила в марте, когда получил известие о подходе татарских войск, а чуть позже и напоминание самого Батыя о давнишнем предупреждении не давать приюта половцам. И хотя хана Котяна уже не было в живых, а его сородичи покинули земли Мадьярского королевства, хан не собирался прощать угров. Войско встало под Пештом, в город были отправлены послы. Послов убили, в ответ начался грохот камнеметов.

К Беле на помощь из Хорватии бросился старший брат Коломан, кажется, европейцы начали понимать, что в одиночку они обречены… Это была не просто серьезная поддержка, вместе с имеющимися у Белы силами объединенное войско составляло шестьдесят пять тысяч всадников!

Батый применил ту же тактику, что и Субедей на Калке, не желая принимать бой на условиях противника, он ложным отступлением выманил венгеро-хорватское войско на равнину к своим главным силам. Беле и Коломану казалось, что столь внушительная сила, какая имелась у них, самим своим появлением заставила татар бежать, а потому оба не задумались над причинами отступления и попались.

Батый кивнул на не успевшую после преследования построиться в боевые порядки армию противника:

– Сбились, точно овцы в загоне. Вперед!

Татар было в несколько раз меньше, но неожиданность, невозможность развернуться и принять боевые порядки, невиданное мужество и презрение к смерти у противника словно парализовали угров и хорват, пятьдесят шесть тысяч из пришедших просто полегло в поле! Погиб и хорватский герцог Коломан. Королю Беле с остатками войска удалось бежать, причем бежал он, бросив на произвол судьбы свое королевство, в Австрию.

День битвы на реке Сайо остался черной датой в истории Венгрии.

Короля больше не было в Мадьярском королевстве, на его землях полгода хозяйничали страшные воины Батыя, к которым окончательно привязалось их название: «татары». Матвей Парижский писал: «…верно их назвали «тартарами», ибо так могли поступить только жители Тартара». До самой осени войско Батыя, разбившись на отдельные отряды, разоряло Европу. Конечно, кое‑где им давали отпор, король Богемии Вацлав отбросил захватчиков от города Кладно. А под Веной удалось даже захватить одного из татарских военачальников. Правда, вышел конфуз, тот почему‑то оказался… англичанином на службе у Батыя!

Европе бы объединиться и нанести решительный удар как раз в это время, когда войско Батыя было раздроблено, но не нашлось даже дураков, которые учатся, как известно, только на своем опыте. Ни чужой, ни свой ничему не научили.

Папа римский спешно пытался поднять Европу на борьбу с безбожными чужеземцами, а обиженный на него император Фридрих принялся… договариваться с Батыем!

Король Бела, укрывшийся в Загребе, молился только об одном: чтобы Батый забыл о его существовании! На его беду, у монгольского хана оказалась прекрасная память, уже в ноябре отдохнувшие тумены принца Кадана перешли Дунай и встали под стенами Загреба. Вскоре туда подтянулись и основные силы Батыя. И снова войско Белы было разгромлено, но ему удалось бежать. За неуловимым мадьярским королем принялся гоняться Кадан.

Монгольские войска захватывали город за городом, место встречи было назначено на территории Болгарии, куда каждое крыло шло своим путем. Принц Кадан не смог догнать уж очень резво удиравшего Белу, но до побережья Адриатического моря дошел.

Одна часть Европы уже лежала в руинах и стонала от разорения, а другая с ужасом ожидала своей очереди. Теперь вспомнили и Аттилу с гуннами, и пророчества про сыновей Гога и Магога, и про выходцев из Тартара…

Служились бесконечные молебны, приносились богатые дары монастырям и церквям, но тумены Батыя в воздухе растворяться не желали и поражений от доблестных рыцарей терпеть тоже, напротив, они все так же успешно били всех, кто смел выступить против, так же разоряли подвернувшиеся города и топтали копытами своих многочисленных коней озимые посевы…

Европа приготовилась погибнуть под этими самыми копытами. Казалось, наступил ее последний час.

И только у папы римского переживали как‑то не слишком сильно. Волновались, но явно не по поводу приближающихся монгольских туменов. Что‑то иное заботило Иннокентия IV и самых доверенных его лиц. Наверное, на то были свои причины…

На Восток…

Хан сидел, уставившись прямо перед собой и не замечая ничего вокруг, и думал. Он больше не рисковал уезжать для размышлений, как когда‑то, на лесную полянку, при одном воспоминании о тавре на неприличном месте становилось не по себе, теперь он предпочитал всегда быть окруженным охраной.

Думать хану было о чем. Только что принесли тяжелое известие, гонец, как и полагалось, немедленно казнен, но Батый прекрасно понимал, что сохранить в тайне сообщение не сможет, да и делать этого просто нельзя.

Умер Великий хан Угедей, в Каракоруме до курултая и выборов нового хана правит его вдова Туракина-хатун. Это плохо, очень плохо, потому что Туракина – мать Гуюка, женщина очень властная и вполне способна заставить решить вопрос власти в свою пользу. Угедей не зря был выбран Чингисханом среди всех своих потомков для управления империей, при всех недостатках он был выдержан и умен. Сам Угедей, прекрасно зная цену старшему сыну Гуюку, назвал наследником своего внука Ширамуна. Но уже сейчас ясно, что Туракина этого не допустит, в крайнем случае, Ширамун будет просто отравлен. Ширамун не ее внук, потому жалеть его ханша не станет.

Хуже всего, что в Каракорум уехали Гуюк и Бури, Батый сам отправил их к хану, чтобы не мешали. Перед отъездом царевичей они основательно поссорились, Батый даже нажаловался Угедею на его сына, и хан прислал царевичу разгромное письмо.

«Говорят про тебя, что ты в походе не оставлял у людей и задней части, у кого только она была в целости, что ты драл у солдат кожу с лица. Уж не ты ли и Русских привел к покорности этою своею свирепостью? По всему видно, что ты возомнил себя единственным и непобедимым покорителем Русских, раз ты позволяешь себе восставать на старшего брата… Что же ты чванишься и раньше всех дерешь глотку, как единый вершитель, который в первый раз из дому‑то вышел, а при покорении Русских и Кипчаков не только не взял ни одного Русского или Кипчака, но даже и козлиного копытца не добыл».

Такие слова означали сильный гнев хана, ведь отец ругал собственного сына за неподчинение племяннику.

Конечно, Гуюк прекрасно понимал, что гнев отца вызван жалобой Батыя, и затаил на него ненависть. А что теперь?

Узкие глаза Батыя вдруг сверкнули: а не Туракины ли заслуга в том, что ее муж вдруг умер? Угедей не был настолько болен, чтобы отправиться к Потрясателю вселенной. Но сейчас даже смерть Великого хана волновала Батыя куда меньше, чем то, кто придет к власти. Нельзя было отпускать в Каракорум Гуюка, ох нельзя! Но и держать рядом, когда тот подвергает осмеянию каждый шаг, джихангир тоже не мог. Что, если бы Гуюк узнал о клейме? Тогда позор полный.

Батый всегда умел рассуждать трезво, не злясь и не жалея сам себя. Что сделано, того не вернуть, Угедей умер, сильнейший враг Гуюк в Каракоруме и имеет возможность стать Великим ханом. Пока нет Великого хана, никакие походы невозможны. Это означало, что придется возвращаться обратно.

И вдруг Батыя пронзила еще одна мысль: уж очень своевременно скончался Угедей, как раз тогда, когда до разгрома всей Европы монголам остались считаные месяцы! Великий хан умер в ноябре, всем ясно, что раньше начала весны известия из Каракорума до Европы не дойдут… Не Туракина ли виновата в смерти мужа? Слишком уж ловкие люди, приехавшие в Каракорум от главного шамана Европы, крутились возле хана.

Но, как бы то ни было, Угедей мертв, и надо возвращаться, оставляя нетронутыми города вечерних стран. Если честно, то хана вовсе не вдохновляла возможность эти города взять. Лично Батыю, как и многим другим, вечерние страны совсем не нравились. Никакие красивые женщины не могли искупить отсутствие степи и богатств; то, что сами жители вечерних стран считали богатством, для монголов таковым вовсе не являлось. Он часто вспоминал богатейшие селения Азии и Китая.

В здешние города он просто брезговал въезжать. Приученный с детства, что мочиться в ставке или выбрасывать в ее пределах нечистоты запрещено под страхом смертной казни, отнюдь не брезгливый хан передергивал плечами, когда вспоминал, что в городах люди выливают нечистоты прямо себе под ноги (а то и на головы проходящим), что они не сжигают трупы, а закапывают их в землю, а то и вовсе оставляют, чтобы поклоняться этим останкам. И богатства, по представлению монголов, у вечерних стран особенного не было, золота не слишком много, богатые меха скорее у урусов, лошади хоть и есть, но такие, что лишь для забоя годятся, ни к чему не приспособленные, требующие постоянного ухода. Скота мало, и он тоже капризный.

Батый вдруг совершенно некстати вспомнил один из городов, где надеялся захватить мадьярского короля Белу. Разбив его войско подле города, хотя и упустив самого короля, Батый двинул тумены к стенам Пешта. У ворот города они увидели вышедшую навстречу странную процессию. Воины остановились, не зная, чего ожидать от этой толпы священнослужителей.

Во главе шел архиепископ, за ним два епископа и еще несколько священников несли мощи святых, иконы и другие церковные реликвии. Все старались, чтобы пение было стройным и голоса не дрожали.

Батый сделал знак остановиться, подозвал к себе толмача:

– Что это?

Тот быстро объяснил, мол, священники вышли встречать с иконами и мощами.

– С чем? Иконы я уже видел, это лица, нарисованные на досках. А что такое мощи?

По тому, как замялся толмач, стало ясно, что ответ не понравится. Батый нахмурился:

– Отвечай!

– Это… останки их почитаемых мертвецов, хан.

– Что?! Они вынесли нам останки своих мертвецов?!

– Но они им молятся, хан.

Лицо Батыя впервые за долгое время выразило хотя бы часть его чувств, такое бывало крайне редко, ведь сильный человек не должен показывать, что у него на душе или в уме. Но для хана услышанное оказалось столь омерзительным, что его все же передернуло. Движение рукоятью плети было недвусмысленным.

– Уничтожить!

Реликвии и люди, их вынесшие, перестали существовать. Как и жители Пешта…

Разве можно было жалеть таких глупцов?

Но хуже всего было то, что здесь почти не видно просторов, везде взгляд натыкался либо на каменные стены, возведенные людьми, либо на стену леса, либо на стену гор. Душа уже истосковалась по степным просторам, когда можно полдня скакать так, чтобы ветер свистел в ушах и грива коня развевалась, а степь все не кончалась…

Хану был нужен повод, чтобы повернуть морды коней на восток, и он этот повод получил. Смерть Угедея означала, что он может просто плюнуть на оставшиеся непокоренными грязные города вечерних стран.

Но Батыя интересовали уже не оставленные позади дрожавшие от страха жители вечерних стран, а судьба Великой империи и своя собственная в первую очередь. Очень скоро все будет решаться в Каракоруме, и он должен решить, как быть.

Батый умел видеть выгоду и угрозу, он прекрасно понимал, что тоже может побороться за место Великого хана, и столь же хорошо понимал, что не победит. Да, у него есть авторитет среди тех, кто воюет, кто ведет в бой тумены здесь, на западе, но для Каракорума он не столь важен. Улус Джучи поддержит своего главу, только улуса Джучи мало, чтобы его хозяин стал главой всех монголов. Батый может повлиять на выбор хана, но он не может стать самим ханом.

А Гуюк может, потому что его поддержат все, кто стоит за Туракиной и кто получит (и получает, в этом Батый не сомневался) из ее рук должности, богатства, привилегии. Этого будет достаточно, чтобы ненавистного Гуюка выбрали Великим ханом. И все, что может сделать Батый, – оттянуть эти выборы в надежде, что что‑то произойдет. Но надеяться не на что, Гуюк сильный и здоровый, а к тому же очень осторожный, и у Батыя своих людей в Каракоруме почти нет.

И все‑таки, как бы ни размышлял джихангир Бату, делать он должен одно: прекращать поход и разворачивать войска обратно в Каракорум. Но никто не должен подумать, что монгольские тумены уходят из‑за боязни, потому были оставлены заслоны, которым поручено с особой жестокостью расправиться с близлежащими городами и селениями.

Монгольские тумены, почтив как подобало память умершего Великого хана, поспешили на восток, только теперь южнее, чем шли туда. Все верно, к чему идти разоренными землями.

Снова ревели верблюды, снова скрипели повозки, кричали люди, поднималась пыль столбом, скрывая идущих с головой. Степи уже подсохли, но не успели выгореть на солнце, трава поднялась, идти было легко и привычно. Возвращаться домой, да еще и с такой большой добычей, всегда радостно.

Почему же столь задумчив джихангир?

Если для многих и многих воинов возвращение в родные степи было желанным, то для Батыя оно смертельно рискованно. Хан прекрасно понимал, что даже на курултай ехать опасно, он тянул время. Ко всем, кто мог встать на его сторону, Батый отправил гонцов, осторожных, ловких, верных, таких, что не попадутся и не предадут. Он хорошо понимал, что в Каракоруме нужны свои люди, и пытался решить для себя вопрос, как поступить.

Идти всем войском в Каракорум он не собирался, и не только потому что это означало потерять завоевания на западе, просто рядом с Гуюком им не жить, Гуюк все сделает, чтобы погубить своего врага, Туракина ему в этом поможет. Но и оставаться всем войском в кипчакских степях тоже нельзя. Отпустить часть туменов опасно, позади враги, которые не упустят возможности отомстить за разоренные земли. На севере русские князья, которые тоже постараются напасть…

Из многих зол всегда нужно выбирать меньшее, и вот теперь этот выбор предстояло сделать Батыю. Он знал, что под Великим небом нет ничего более неверного, чем судьба, способная меняться по сотню раз на дню даже для тех, кто убежден в своей силе и неприкосновенности. Жизнь полна зависти, коварства и предательства, яд и острый клинок решают в ней слишком многое. Но жизнь – борьба, и побеждает в ней сильнейший или хитрейший. Батый считал себя таким, значит, он должен обмануть всех – Гуюка, Туракину, саму судьбу…

В Каракорум к матери Мунке Сорхахтани, старшей жене Толуя, помчался, опережая остальных, еще один гонец. Он вез всего два слова: «Будь осторожна». Это был верный человек, даже если его спину порежут полосами, ногти вырвут, а руки поломают в суставах, он не скажет, кем послан, а сама Сорхахтани все поймет.

Когда‑то еще перед началом похода на вечерние страны хитрый Субедей тайно водил молодого Батыя к его тетке. Тогда хан не понял, к чему полководцу связываться с какой‑то вдовой Толуя. Да, Сорхахтани добрая, умная, но что могла вдова Толуя против Угедея и его властной супруги Туракины? Ничего. А что она могла сейчас? Батый не мог бы ответить и сам, просто знал, что Сорхахтани одна из немногих, кто на его стороне в Каракоруме, а потому должна выжить. Она не захотела стать женой Гуюка, хотя тот не слишком настаивал, как бы теперь злопамятный принц не отомстил.

Батый еще не понимал, как сможет использовать Сорхахтани в своих интересах, просто нужно, чтобы она выжила. Может, отправить ее сына Мунке к матери? Нет, пока рано, час решающей схватки с Гуюком не наступил, если поторопиться, можно его спугнуть и подставить под нож убийц самого Мунке.

Над всем воля Вечного неба, но Батый хорошо знал, что побеждает врага сильный, а выгоду из этой победы извлекает мудрый (или хитрый). И он совсем не желал, чтобы победа над урусами и вечерними странами досталась Гуюку только потому, что сам Батый сделал один неверный шаг. Рисковать нельзя, нужно выверять каждое действие. Но Субедей говорил, что, если не знаешь, как поступить, лучше подожди, время само подскажет.

Пока тумены монголов и всех, кто к ним примкнул, подчинившись законам Ясы, медленно тащились к границам степей подле уруских земель. Там можно перезимовать и двинуться дальше. Или не двинуться, если хан решит не ездить в Каракорум.

Как бы ни обманывал себя Батый, в глубине души он уже прекрасно понимал, что ни на какой курултай не поедет, слишком опасно для жизни. Он понимал и другое: он слишком оторвался от родины, теперь монгольские степи остались только в воспоминаниях, он ни за что не хотел бы жить в вечерних странах, но и в Каракорум возвращаться тоже не хочет. Оставалось одно: найти место для своей собственной ставки, которая станет столицей его собственной Орды. Огромного улуса Джучи.

Старший брат Орды не против, остальные братья тоже. Постепенно вызрело решение поставить столицу Белой Орды в степях, где зимовали, там вполне подходящие места, и кипчаки возражать не станут, они уже влились в его войско, подчинились его законам и хорошо выполняют его приказы.

Теперь предстояло решить вопрос с урусами. Пока монголы просто кочевали в низовьях ближе к морю, не так давно разоренные уруские княжества не поднимали головы. Что будет теперь?

Батый приказал принести себе большую шкуру верблюда, на которой когда‑то еще по приказу Субедея нарисовали расположение рек и озер земли урусов, пометили их города, проходы между болотами, торговые пути. Бывшие торговые пути, едва ли урусы смогли все восстановить. Эта шкура хранилась у Субедея, но теперь перешла во владение джихангира.

Два кебтеула внесли сундук со шкурой, открыли, осторожно расстелили.

– Света!

Когда ордынские тумены гнали мадьярского короля Белу до самого моря, а потом и дальше, он так спешил удрать, что бросил свои большущие шатры. Они были сделаны из ткани, но прочны и красивы. Батыю понравилось, и он приказал забрать шатры с собой. Зимой в них, конечно, жить невозможно, но для теплого времени года вполне подходило.

В таком шатре света много больше, чем в юрте, но все равно не хватало, чтобы разобрать все значки и пометки, сделанные по приказу полководца и его собственной рукой тоже. Быстро зажгли еще факелы, хан склонился над шкурой.

– Где мы сейчас?

Советник показал рукой немного неопределенно за границы шкуры:

– Где‑то тут, хан.

– Ого! Покажи, где мы кочевали прошлой зимой.

– Здесь, – рука советника-китайца указала на нитку реки почти у ее впадении в море.

– Это река? Как она называется?

– Урусы зовут ее Волга.

– Тьфу, какой язык! Где сама земля урусов? Где Елисань?

Он намеренно не стал спрашивать про Козелле-секе, и про Сырну тоже, не хотелось ворошить старое, и без того нахлынули ненужные воспоминания.

– Вот.

– Откуда начинаются земли урусов?

Палец советника обрисовал примерные границы русских княжеств. Что ж, получалось и далеко, и близко одновременно, смотря ради чего смотреть. Если нападать, то близко, а если предупредить их нападение, то вполне далеко. Насколько помнил хан, там степь, где любое передвижение урусов будет заметно, недаром все неприятности у него были среди лесов и болот.

Мысленно джихангир прикинул: если сделать ставку вот здесь, то вполне удобно. Потом чуть подумал и поправил сам себя: нет, лучше на левом берегу реки Волги… Но это полдела, ему нужна не просто ставка. Не просто столица, а столица покоренных земель. Батый задумался, какие земли он может считать покоренными. Кипчакские точно, кипчаки просто влились в его могучее войско, добавив силы и знание местности. А уруские? Непокорные урусы сопротивлялись даже тогда, когда их города лежали в руинах, а его так вообще смогли… При одной мысли о тавре оно стало болеть, хотя Батый прекрасно знал, что рана там давно зажила и только небольшой шрам может рассказать о том, что что‑то было. Но память об унижении осталась. Он сумел загнать в ловушку женщину, столько времени выманивавшую его самого в подставленные западни. Сумел увидеть ее гибель, теперь можно не бояться, но что‑то упорно не давало покоя.

И все же урусов нужно, нет, не добить – с уничтоженных народов невозможно получать никакой дани, они должны жить и платить. Значит, надо заставить их под угрозой нового вторжения признать власть хана Батыя! Хан вдруг понял одно: в свое войско он урусов, например, Елисани, звать не будет, да они и не пойдут. На вечерние страны вместе с его войском ходили дружины неразграбленных княжеств, а эти не пойдут.

Субедей всегда говорил: нет ничего переменчивей счастья воина. Если ты счастлив, то можешь стать обладателем огромных богатств, но счастье способно отвернуться в один миг, и тогда вместо богатств получишь гибель.

Пока он удачлив, за гибель Субедея заплатил дорогую цену, но сумел дойти до последнего моря. Конечно, нашлись те, кто твердил, что это море вовсе не последнее, что туда, на заход солнца, до моря еще далеко. Но к тому морю не хотелось совсем, потому что идти надо было уже просто лесами, как на землях урусов. Смерть Великого хана хороший повод повернуть морды коней на восток. Что Батый и сделал, и никто не посмел возразить.

Никто не посмеет сказать и слова против, если он встанет и не пойдет дальше выбранного места. На курултай можно отправить своих людей из тех, кто захочет, а самому отговориться, например, болезнью. Гуюк будет только рад. Но Батый решил не торопиться, прекрасно понимая, что торопиться не станет и Туракина, уже получившая власть как регентша.

Туракина, старшая жена Угедея, она не монголка, она из пленных, женщина вовсе не красивая, но безумно властная. Батый еще до похода втихомолку посмеивался над дядей, мол, такая жена способна скрутить любого мужа. И к чему было Потрясателю вселенной женить сына на этой змее? И Гуюк удался в нее, такой же жестокий и властный. И вот теперь, когда Великий хан Угедей умер (не помогла ли супруга?), Туракина наверняка взяла власть в свои руки и добром ее не выпустит даже ради сына. Насколько Батый помнил ханшу, она будет тянуть с выборами нового хана, а потому можно просто сидеть и ждать. Только чего?

Нет, ждать он не станет, нужно пока показать урусам, что он никуда не делся, что по‑прежнему силен, знают ведь о разгромах в вечерних странах? Заручиться покорностью урусов, получить с них хорошую дань, разузнать об истинном положении дел в Каракоруме, а потом решать, ехать на курултай или нет.

Советник притих, мучаясь от невозможности поменять позу. Монголы спокойно сидели на пятках подолгу, а у него болели ноги, и теперь, после времени, проведенного вот так на корточках, всю ночь будут ныть колени и неметь ступни. Но джихангиру не возразишь. Сам хан спокойно сидел на небольшом троне, и его нимало не беспокоило неудобство какого‑то советника. Батыю даже в голову не пришло озаботиться самочувствием китайца; как бы тот ни был умен и талантлив, он не монгол, и этим все сказано.

Наконец хан вообще заметил, что советник никуда не делся, бровь чуть удивленно приподнялась:

– Ты еще здесь?

– Саин-хан желает узнать еще что‑то?

– Нет, иди, я все понял. Шкуру пока оставь, мне нужно подумать. А где Каракорум?

Вопрос вернул советника, уже начавшего осторожно выползать из юрты задом наперед со страшными опасениями задеть ногой порог. Он шустро вернулся обратно, обливаясь потом при мысли, что придется проделать этот путь второй раз, а ноги онемели уже настолько, что могут подвести в любую минуту.

– Вот здесь… – рука снова оказалась далеко за пределами шкуры. Да… далековато они забрались от родных мест.

– Иди.

Советник все же задел порог, но хан сделал вид, что не заметил. Этот толковый китаец был ему нужен, пусть живет. Кебтеулы, внимательно следившие за выражением лица Батыя, хотя оно никогда не менялось, по едва заметному движению глаз поняли, что им тоже не следует замечать страшного преступления, совершенного китайцем. Вообще‑то, они рисковали, хан вполне мог устроить проверку их внимательности, так уже однажды бывало, когда кебтеулов казнили «за недогляд», хотя сам Батый вот так же сделал вид, что не видит совсем явного.

Но сейчас хан был слишком увлечен разглядыванием шкуры с рисунком и размышлениями. Китайцу удалось уйти живым. Но ночью он умер, волнений не выдержало сердце, слишком много ему приходилось выносить страшных минут, бывая в шатре Саин-хана.

– Кумыса.

Хан приказывал, не оглядываясь и не заботясь, услышит ли тот, кто должен услышать. Знал, что все будет сделано, люди ценят жизнь, даже если она трудна и опасна, а рядом с ханом тем более. Почти сразу перед Батыем оказалась его любимая деревянная чаша с чуть надколотым краем. Из этой чаши пил его дед Великий Потрясатель вселенной Чингисхан. Чаша использовалась в дни торжеств, когда хан позволял отпить из нее глоток особенно отличившимся, вернее, тем, кого отличал он сам. А еще вот такие минуты размышлений. Беря в руки то, что держал дед, хан словно советовался с ним. Почему‑то казалось, что как только его пальцы касаются этой старой чашки, дух деда незримо появляется в юрте. Ну, или в шатре, вот как сейчас.

Батый поскреб голову под волосами. Надо сегодня же сказать, чтобы кто‑то из женщин выбрал гнид, которых развелось слишком много. Пусть переплетут косы, а заодно и передавят всех, кого выловят. Но это потом, сейчас он отвлекаться не желал, погонял сам и будет. Заодно почесал под мышкой и снова взялся за чашу с кумысом и за шкуру.

Он не станет ломать систему управления у урусов и своих людей ставить тоже не станет, пока не время. Подтвердит пайцзой право того коназа, который есть, все равно они все сейчас слабы. И не только главный, но и все коназы их улусов пусть приедут за разрешением. Это станет хорошим уроком, получив из рук хана пайцзу, они будут ему обязаны, да еще и между собой станут драться за такую милость.

Решив для себя, что делать с урусами, Батый снова стал думать о собственной судьбе. Правильно ли он делает? Может, нужно биться за власть? Чаша уверенно лежала в руке, согревая, несмотря на прохладный кумыс в ней. Дерево всегда на ощупь теплое, а уж такое тем более. Хан мысленно обратился к деду за советом. Верно ли поступает? Как сделал бы сам дед?

Почти наверняка Батый знал, что Чингисхан ввязался бы в драчку за власть. Но тем внук и отличался от деда, что для него власть над всеми монголами не столь важна. Батый понял, что у него созрела мечта поставить на ноги, сделать сильной и великой собственную Орду и ему не нужен Каракорум. Но при этом нужно, чтобы там правил человек, лояльный к этой новой Орде и ее хозяину. Гуюк таким не будет, они стали смертельными врагами после тех оскорблений, которые хану нанесли двоюродные братья Гуюк и Бури, и Батый пожаловался на принцев Угедею.

А если Великим ханом все же станет Гуюк (Батый прекрасно понимал, что так и будет)? Отправлять дань тому, которого презираешь и ненавидишь? Но дело не в дани, а в том, что Гуюк не станет терпеть двоюродного брата, он обязательно постарается уничтожить Батыя, и хан вынужден будет защищаться. Что тогда? Война между монголами? Когда‑то дед воевал со своим андой (побратимом) Джамухой, но это была жестокая необходимость ради объединения монголов, воевать ради спасения своей жизни со своими же, не преступление ли это?

И все‑таки Батый понимал, что не поедет в Каракорум, чтобы не погибнуть, что постарается держаться подальше от Гуюка, что создаст свою Орду, постарается как можно дальше оттянуть выборы нового хана, чтобы успеть встать на ноги и решить свои проблемы, а еще, что, если Гуюк пойдет на него войной, будет не просто защищаться, он поднимет одну часть монголов против другой.

Даже после столь тяжелого решения стало легче, у человека всегда так, хуже всего неопределенность. Хан стал едва слышно мурлыкать песню своего детства, ее пела мать. Детство для всех неприкосновенно, даже если бы оно было голодным и нищим, все равно казалось лучшим. Но у Батыя были добрые отец и мать, достаток во всем и любовь великого деда. Все не растраченные на сына чувства Чингисхан отдал внуку. Старшего сына Джучи он хоть и признал своим, но в глубине души в это не верил, к тому же рождение ребенка у жены после ее плена было не столько виной Борчу, сколько позором самого Темуджина, а потому любви к Джучи со стороны отца не добавляло. Став Чингисханом, Темуджин честно пытался сделать Джучи своим наследником, но старший сын удался то ли в Борчу, то ли в своего настоящего отца, он совершенно не любил войну.

Батый помнил отца больше по песням и задумчивости, чем по походам и даже охоте. И все равно Чингисхан готов был назвать продолжателем Джучи, до самой его смерти был готов. Никто не знал причины этой внезапной смерти, но только после нее наследником назван Угедей. Джучи не очень любили все, возможно, потому Чингисхан так старался определить будущее для второго сына Джучи, своего любимого внука Бату подальше от Каракорума? Получилось, где Каракорум, а где этот самый внук.

Хан глянул на расстеленную шкуру, попытался прикинуть, как долго добираться от Каракорума до тех мест, где он собирался ставить столицу будущей Орды. Получалось далеко… От времени и, видно, частого использования предыдущим хозяином шкура вытерлась, значки на ней кое‑где были едва заметны, а то и вовсе стерлись. Батый снова пригляделся.

После долгих размышлений он уже не боялся этой громады под названием Русь. Вот значки, показывающие путь его туменов в самом начале похода на урусов. Это Елисань… Оборонялась хоть и упорно, но была сожжена. Вот место, где они бились на реке и где по дури погиб Кулькан. Вот настырный маленький Торжок, две недели были потеряны под этим городом, позже Батый научился не просто оставлять в покое такие города, но и заранее их огибать. Вот отсюда тумены Гуюка и Бури повернули назад, совсем немного не дойдя до богатого города на северо-западе уруской земли.

А здесь… и вспоминать не хотелось. Один маленький город сжег себя вместе с запасами, чтобы не достались монголам, второй продержал их, словно на острове, почти два месяца, а потом опозорил. Злой город!

Батый пнул ногой шкуру, словно та была виновата в его неудачах под Козельском. От резкого движения кумыс из чаши расплескался, залив ту часть, которая лежала между землями урусов и Каракорумом. Словно море появилось на шкуре. Что бы это значило, хану больше нет хода в родные места? Ну что ж, пусть так, он воин, а воин редко умирает дома в своей юрте.

– Ач! Ач! – поторапливали медлительных животных погонщики. Это конь бежит себе безо всяких напоминаний, пока не остановишь, а тех же волов, которых во множестве использовали и русские, по чьим землям сейчас тянулось монгольское войско, нужно подгонять. Это не ускоряет движения, но если не щелкать кнутом, то кажется, что вол и вовсе встанет.

И вдруг массу из людей и животных охватила почти паника, работая плетьми налево и направо, по центру дороги, вытоптанной копытами и ногами, пробирались всадники. Большинство, едва завидев, кто это, спешно уводили своих животных в стороны, оттаскивали повозки, потому что это нукеры освобождали дорогу джихангиру. Сам Батый ехал, не глядя на склонившихся в почтительном приветствии, его взгляд был устремлен вперед, ему не пристало разглядывать тех, кто у ног его коня.

Тумены Батыя не спеша двигались на восток…

Батый не стал пробиваться на запад через леса к самому краю земель, на которых располагались вечерние страны. Ни к чему. Ему совсем не нужны города, затерянные среди лесов, не интересны их дома за высокими стенами. Стенами огораживаются те, кто боится, хан не боялся и потому не ценил крепостей, он знал, что любая, даже самая крепкая, рано или поздно падет.

Ему не были нужны эти земли, и в подчинении тоже, держать в них множество своих воинов, чтобы считать эти земли своими, накладно и неудобно. Дань они будут присылать только из опасений, что он может снова прийти и разорить, остальное ни к чему. Он уже чувствовал себя ханом огромной новой Орды, его Орды, которая пока еще живет с оглядкой на Каракорум, но это ненадолго. Своим сыновьям Батый оставит большую сильную Орду, земель и народов в которой хватит на них всех. Так он решил.

Пока придется отступить, но это временно. Когда у него будет новая Орда, будут и новые походы на вечерние страны.

Одно мучило хана, он прекрасно понимал, что обманывает себя – оставлять новую Орду будет просто некому. Так когда‑то некому оказалось оставить власть его деду Чингисхану. По закону это должен быть Сартак, но старший сын Батыя вовсе не стремился ни к власти, ни к славе, ни вообще к войне, тем более завоевательной. Батый осуждал бы его, если бы не помнил своего отца Джучи. Старший сын Чингисхана тоже не любил войну… Но у него вырос вон какой внук!

Для себя хан решил, что если не захочет сын, он тоже воспитает внука, такого же, как он сам.

На Запад…

Псковская земля стонала под немецкой пятой. Еще когда Новгород не остыл от победы над шведами, Ливонский орден напал на Изборск. Не ожидавший нападения и не готовый к нему Изборск защищался как мог. Но силы были неравны, Изборск пал, был разграблен и сожжен, жители перебиты или угнаны в плен.

Когда известие о нападении на Изборск пришло в Псков, горожане немедля собрали вече. Псков спешно собрал ополчение, куда пошел весь способный воевать люд. Получилось около пяти тысяч человек. Им бы спешно позвать на помощь Новгород, но псковичи решили справиться сами. Боярам-изменникам не удалось отговорить горожан не отправлять помощь Изборску, но посадник сумел сообщить немцам все о самом ополчении. Понадеялись псковитяне побить немцев сами, да просчитались. Против них выступило вдвое больше хорошо обученных, хорошо вооруженных бронных рыцарей. Против двуручного меча да крепкой брони с рогатиной и топором особо не навоюешь. Вел псковитян Гаврило Гориславич, ополчение сражалось даже тогда, когда сам он погиб. Немцы даже говорили, что «псковичи – это народ свирепый». Но и свирепость против рыцарей-убийц не спасла псковитян. В битве погибли более восьмисот ополченцев, остальным пришлось разбежаться, скрываясь в лесах. Псков остался почти без защитников.

Немцы по следам побитого ополчения тут же подступили к Пскову. Но горожане успели закрыть ворота и отбить атаки врага. Даже седмица осады каменного кремля Пскова ничего не дала. Но немцы успели разорить и пожечь дотла городской посад и пригороды.

Простояв неделю, немцы решили не тратить больше силы и время на непокорный Псков и ушли на Новгородские земли – захватили Водскую пятину.

Немцы выступали не просто так, они везли в своем обозе изгнанного из Пскова ранее князя Ярослава Владимировича. Не справившись с Псковом одним ударом, немцы поспешили тайно договориться с его боярами. Изменников всегда хватало, потому договориться удалось быстро с посадником Твердило Иванковичем. Посадник и его приспешники сумели уговорить псковитян согласиться на условия немцев и открыть ворота. Псков был попросту сдан. Рядом с посадником теперь всегда находились два немецких наместника – фогты.

Беглый князь-изменник Ярослав Владимирович взял и подарил всю Псковскую землю немцам! После того они хозяйничали уже особо жестоко. Но захвачена была и Новгородская земля. Князю Александру с дружиной и ополчением удалось отбить Копорье, прогнать немцев из Тесово и Луги, но Псковская земля все еще стонала под рыцарями.

Теперь предстояло помочь псковичам, ведь их дети были в залоге у немцев. Среди новгородцев тоже находились те, кто ворчал, мол, сами псковичи ввязались в дружбу с немцем, пусть сами и выпутываются. Но стоило князю грозно глянуть, как вече притихло. Решено было готовиться к походу, но только теперь совсем иначе. Нынче знали, как выглядят эти рыцари и каково будет с ними биться. Снова и снова собирал Александр тысяцких и сотников, объясняя, как учить ополчение.

Новгородские ребятишки, коченея на холодном ветру, пряча красные руки за пазуху и поднимая, как цапли на болоте то одну, то другую озябшие ноги, подолгу выстаивали, наблюдая за прибывающими и прибывающими в Новгород дружинами из Низовской земли.

– Глянь‑ка, снова конные идут! А щиты какие у них, красные…

– А впереди кто, князь?

– Не иначе, вон как шелом золотом блестит!

– Да это наш Андрей Ярославич!

– Ага, тоже, видно, своих привел нам в помощь.

– А стяг какой, с всадником и змеем!

– Где змей?

– Да вон же, смотри, куда глядишь?

На корм прибывающим ратникам порезали чуть не весь скот, но новгородцы не жалели, они уже поняли, что без помощи с лютым врагом не справиться, потому готовы отдать последнюю рубаху, если она понадобится. У многих родственники во Пскове, тесно связаны меж собой города. Хотя Псков всегда стремился отделиться, своей волей жить. О беде, которая стряслась в Пскове, знали подробно. Пошел город под немцев по воле своих бояр, поддались псковитяне на вече уговорам боярским. Теперь дети их в залоге, в самом городе хозяева немцы, захотят – и нет больше Пскова.

Ничего не жалеют для ополчения новгородцы: ни прокорма, ни оружия. И сами ополченцы сил тоже не жалеют. Забросили все дела домашние, только знай бьются то мечами, а то и секирами. Мальчишкам тоже забота – глазеть. У иного ноги аж посинеют от холода, ручонки не гнутся, носом хлюпает беспрестанно, но в дом не идет.

– Смотри, чего делают! – Антипка показывал приятелям на ополченцев, которые тащили по двору набитое сеном чучело, обряженное в странные доспехи.

И впрямь Степан с Мужилой напихали в рыцарские доспехи сена и приладили на обрубок бревна, вроде как на лошадь, чтобы посмотреть, ловко ли цеплять немцев крючьями, что сделал Пестрим. Пробовали и так, и этак, пока приноровились. Помозговали, принялись показывать кузнецу, как чуть изменить крюк, чтоб ловчее было. Тот смотрел, кивал, обещал до завтра переделать.

Не только мальчишки любопытствовали, иногда собирались и взрослые мужики, тоже судили-рядили, когда и подсказывали что путное. Однажды такое увидел князь Александр. Глянул зорким взглядом, подошел ближе:

– А ну, покажи еще.

Показали, хмыкнул Александр Ярославич, позвал к себе воеводу, показал ему. Появилось еще несколько рыцарских доспехов, только теперь набивали их не сеном, а глиной, чтоб были тяжелее, как люди. И сажали на большое бревно, вроде коня. Уже через несколько дней многие ополченцы научились стаскивать доспехи с бревен, ловко орудуя крючьями.

Так сами новгородцы и придумали способ борьбы с рыцарями. Глядя на них, жена Пестрима смеялась:

– Ну, берегись, рыцари, теперь вам не поздоровится!

Смеялась только до той минуты, пока не поняла, что и муж идет в ополчение. Сразу смеяться перестала, закричала, запричитала дурным голосом:

– Не пущу! Был бы молодой да бездетный, а то ведь… Не пущу!

Пестрим даже растерялся:

– Да ты чего, Агаша? Ведь ходил же с князем на шведа! Как могу не идти сейчас?

Но жена точно чуяла что нехорошее, раскидывала руки поперек двери, закрывая ее собой, словно он собирался уходить немедля. Кузнец разозлился:

– Что кричишь, как не к добру?! Уйди!

Вышел вон, гулко хлопнув дверью. Агафья без сил опустилась на пол у самого порога, горько причитая. Так ее застала соседка, заглянувшая на минуту.

– Ахти, Агаша, что с тобой?! Случилось что?

– Пестрим снова в ополчение иде-е-ет… – разрыдалась женщина.

Паранья всплеснула руками:

– Так ведь все идут, и мой тоже. Чего ревешь, как не к добру?

– Не пущу! – вдруг твердо заявила Агафья.

Но Пестрим как ушел в свою кузню, так и не появлялся уже третий день. Агаша приходила сама, приносила еду, просила поговорить, Пестрим молчал. На четвертый день жена вдруг объявила:

– Так и я здесь останусь.

– Где? – изумился кузнец.

– А вот тут! И жить здесь буду! Ты домой не идешь, так и мне там делать нечего!

С трудом удалось уговорить строптивую бабу не мешать в кузне, уйти домой. Пришлось Пестриму ночевать с Агафьей под боком. Больше пока разговоров про ополчение не заводили.

Зато к князю вдруг пришли новгородские бабы:

– Не вели гнать, княже, вели слово молвить.

Александр подумал, что пришли просить, чтоб мужей да сыновей не забирал, но услышал совсем другое.

Позвал сесть, те подчинились, сели, чинно держась, сложили натруженные руки на коленях. Потом старшая вдруг встала, поправила на голове плат и поклонилась поясно. Князь ответил, не зная, что ожидать следом.

– Ты нас, княже, прости за просьбу такую. Возьми и нас с собой в ополчение.

– Кого?! – широко распахнул на них глаза Александр. – Вас‑то куда?!

Бабы разом загалдели:

– Ты не сомневайся, Александр Ярославич, мы и из лука бить умеем, и багром не хуже твоих ратников подцепить сможем…

Они еще много говорить пробовали, но князь остановил:

– А мужья да дети как же?

Опустила голову та, что речь начала:

– Вдовые мы. И бездетные. А у каких есть, так будет с кем оставить. Возьми, князь.

Александр покачал головой:

– Да то последнее дело, если женщинам надо на войну идти. На что ж тогда мужики нужны?

– Мы ж помочь хотим. Не все вам, мужикам, нас защищать.

Долго уговаривали женщины князя, а Александр женщин. И все же почуял Невский, что не осилит он такой уверенности, не сможет переломить настырных баб. Кивнул согласно:

– А давайте так: коли вече согласится, то возьму.

Поднимаясь, чтобы идти, старшая твердо заявила:

– Согласится!

И была в ее голосе такая уверенность, что князь понял – и впрямь согласится. Но женщин не отпустил:

– Куда собрались?

– Так… по домам… – чуть растерялись бабы.

– А пир пировать?

– Какой пир?

– Плох тот хозяин, что гостей не попотчует. Прошу к столу.

Вече согласилось, пришлось и желающим женщинам осваивать боевую науку. Услышав о таком решении веча, Агаша в тот же день явилась к месту учебы ополченцев. Пестрим ахнул:

– Ты чего это удумала?! С рыцарями биться?

– С тобой пойду! Вот и весь сказ!

Отговорить упорную жену кузнец не смог. Сзади раздался смех воеводы:

– Что, Пестрим, со шведом справился, а с женой не можешь?

– Уйди, не позорь, – попросил кузнец Агашу. Та обиженно надула губы, но на следующий день пришла с младшей сестрой самого Пестрима Матреной. Увидев это, он махнул рукой:

– А, делайте что хотите!

Знать бы кузнецу, что именно жена спасет его, всего израненного, с трудом вытащив из‑под убитой лошади рыцаря, и хотя он не будет дышать, заставит все же везти во Псков. Станет всю дорогу уговаривать, чтоб не умирал, не оставлял ее одну-одинешеньку на белом свете, умоляя Господа даровать жизнь ее любимому. И Господь сжалится, откроет Пестриму глаза. Выходит Агаша любимого, хотя и останется кузнец после похода калекой безручным, потому как порубит ему правую руку немецкий меч. Чуяла Агаша, что может погибнуть муж, потому не пускала, а когда поняла, что все равно пойдет, отправилась на рать и сама. Пусть не билась рядом с мужчинами, только еду им варила, да еще чем помогала, а потом таскала на себе раненых, перевязывала трясущимися руками кровавые следы боя, помогала ковылять к обозу тем, кто мог стоять на ногах.

Вятич пропадал у Невского днями и ночами. Нет, ночевал он, конечно, дома, но в остальное время был занят подготовкой конницы самого князя. Умение моего мужа биться пришлось Александру Ярославичу по вкусу, и он привлекал опытного сотника для обучения молодых.

Но еще больше времени они проводили за разговорами. Вятич, как мог, объяснял Невскому принцип организации и жизни рыцарских орденов. Того и убеждать не надо, сам прекрасно понимал, что смертельная схватка не за горами, и победит в ней не тот, у кого не только выучка у ратников лучше, в этом рыцарей перещеголять трудно, а скорее тот, кто окажется хитрее.

Александр Ярославич не мог класть много жизней и сил в этом столкновении, его со всех сторон окружали враги, ослабнуть нельзя, значит, придется действовать так, чтобы побеждать малыми силами, даже приведя на поле боя многие.

Невскому удалось привести в Новгород Низовские дружины из Владимира, Суздаля, Переяславля. Прекрасным помощником будет младший брат князь Андрей Ярославич, которому не удалось долго побыть новгородским князем, но обиды на город не держал. Князь Александр никому не говорил, но это и без слов понимали все умные люди: чтобы прислать помощь сыну, Великий князь Ярослав оголил свое собственное княжество. Напади в тот момент монголы, и защищаться нечем. Потому не мог проиграть Невский, не мог зря положить множество жизней, погубить дружины.

Даже владыка Спиридон не сразу поверил, что князь Ярослав на такое решился.

– А как же сам мыслит?

– А он к Батыю на поклон ехать собрался.

Я, услышав такое, обомлела:

– Вятич, ну почему у Руси такие князья, а? Сам на поклон… его еще даже не вызывали…

– Все сказала? А теперь думай. Без отцовской помощи Невскому не выстоять, рыцари под себя всю Новгородчину подомнут, проглотят и не подавятся. А отдать дружины, как сделал князь Ярослав, значит себя подставить под удар ордынцев. И остановить его можно только одним путем: поехать и поклониться с подарками! Понимаешь, замирить хоть на время, пока защищаться вообще нечем. Дружины в Новгороде, а Батый совсем рядом. При таком раскладе и шею склонишь, и дары дарить будешь.

– Так князь Ярослав Всеволодович поэтому к Батыю на поклон поехал?

– А ты думала почему, кумыса попить?

Нет, тяжела все же у князей жизнь…

Можно бы и выступать, но тут испортилась погода – сначала пошел сильный снег, засыпал все вокруг так, что и счищать не успевали, а потом четыре дня безостановочно дули ветры. Дороги так перемело, что ни на санях, ни верхом не пробраться. Пришлось ждать.

В клеть, что под крыльцом, ввалился заснеженный человек, весь точно единый сугроб. Ключник Ерема принялся ругать на чем свет стоит:

– Ты что, не мог на дворе снег обмести?! Все в дом притащил! А ну выйди да отряхнись, не то с тебя воды набежит, как с крыши в кадушку.

Человек, смеясь, вышел, видно, отряхнулся и шагнул обратно. У ключника рот сам собой открылся, бухнулся в ноги:

– Княже, прости, не узнал в таком виде! Откуда ты такой?!

Александр хохотал:

– Эк ты меня строго! А ведь прав, нечего снег со двора в дом нести!

Смеялся, но где был, не сказал. Переспрашивать не стали, не их дело. Только поторопился Ерема предложить сесть да горячим сбитнем согреться.

Князь согласился. Снял овчину, в которой со двора зашел, и оказалось, что он в обычном кафтане, правда, без золотого шитья и без разукрашенного пояса, в простом плетеном. Сел, не чинясь, у огня, взял в руки сбитень, прихлебывал, нахваливая, и вдруг спросил:

– А что в Новгороде говорят про поход?

– Да пора бы уж идти.

– Пора, – согласился князь, – только вот метель не дает. Утихнет, и выступим.

Отчего‑то он был очень доволен, а почему – тоже не говорил. Но никто и не спрашивал. Князь весел, и им весело, князь доволен, и они рады. Посидел еще, согреваясь, потом поблагодарил и ушел. Тихо ушел через внутреннюю дверь. А овчина осталась лежать в углу, и Ерема не знал, что с ней делать. Осторожно почистил, высушил и отложил. Вдруг вспомнит хозяин, а он тут как тут!

А князь Александр радовался потому, что получил известие от своего человека из Ливонии. Не верят рыцари, что может он, мальчишка, напасть на сильное войско. А сами идти собираются и постараются успеть до весны. Говорил пришедший о том, что пока не решили, как идти на Новгородчину будут, через Изборск, через Копорье или прямо по льду Чудского озера. Князь улыбался сам себе – Копорье мы у них отобрали, опоздали рыцари, значит, надо идти на Псков и Изборск и бить тех, кто засел там. Тогда у ливонцев другого пути не останется, как идти на Чудское озеро по реке Эмбах до Омовши. А это место хорошо знакомо, там отец Ярослав Всеволодович немцев хорошо бил!

А в чужом тулупе князь был оттого, что не со всеми нужными людьми можно даже в своем тереме встречаться. Иногда проще князю в тулуп переодеться, чем тайно к себе гостя провести. Сходил за Волховец вот в такой одежке, поговорил с человеком, который в город заходить не стал глаза мозолить, и знать никто не знает, откуда князю все известно.

Оставалось дождаться окончания метели и выходить. Бывалые люди сказали, что завтра утихнет, уже метет не так, как вчера. Князь вспомнил колючий ветер, бросающий в лицо снег горстями, и засомневался. Но приходилось верить и ждать. Александр остановился перед любимой иконой, висящей в углу, долго молился, прося о помощи и заступничестве. Даже не себе, людям, которых поведет, просил надоумить, как лучше сделать, чтобы их меньше погибло, чтобы меньше горя принести матерям новгородским и суздальским, переяславльским и ладожским, владимирским и псковским…

При упоминании Пскова мысли поневоле перенеслись туда. Изменники-бояре уболтали вече, уговорили открыть городские ворота, пойти на условия немцев. Не позвал Псков на помощь своего старшего брата, Новгород, вот и поплатился. Потерял свою волюшку. Не хотел от Новгорода зависеть, теперь зависит от немцев. И дети знатных псковичей в залоге, живут как пленники, хотя и почетные. Чуть только выступит город сам против немцев – не видать матерям и отцам своих деток. Князь вдруг представил, что чувствовал, если бы вдруг забрали маленького Васеньку, и содрогнулся. Наверное, зубами бы немцев грыз, а отвоевал сына. Но это он, сильный воин, а как быть слабым?

Не может Псков сам на помощь позвать так, чтоб дети не пострадали, значит, надо без зова прийти, не чинясь обидами, помочь, а там и слово веское сказать. Снова появилась мысль: а дети? Чтобы их не убили, в плен надо взять как можно больше знатных рыцарей, за них отдадут детей. Такое решение приободрило князя. Он прислушался, показалось, что метель затихает. Подошел к оконцу. Так и есть, ветер больше воет волком, или сменился, или и правда тихо стало.

Утром радовались все: метель, завалившая все вокруг снегом, утихла, выглянуло долгожданное солнце, все вокруг засверкало и засияло. Солнышку рады всегда, а особенно после многих дней непогоды. Новгород зашевелился, и без команды понятно, что пора собираться.

На сей раз выходили не таясь, чего уж тут прятаться, если весь белый свет знает, что на немцев идут. Князь очень торопился по последнему снегу, не то потом развезет дороги, не пройти, не проехать. Быстрый путь он только зимний, летом от Новгорода до Пскова и Юрьева быстро не поспеешь. Дружины, что пришли с Низовских земель от Владимира, Переяславля, Суздаля, тоже долго стоять не будут. Князь Ярослав Всеволодович свои отпустил скрепя сердце, у самого татары под боком, когда ждать не знаешь. Да и немцы с каждым днем силу набирают.

Перед уходом отстояли молебен за успешный поход, выслушали архиепископское напутствие, потом речь самого князя о том, что не будет покоя на Новгородской земле, пока рядом на Псковской беда, попрощались с родными и двинулись через ворота Загородного конца в сторону Пскова. Впереди князь на своем белом коне, вороной идет в поводу. Корзно не алое, просто темно-красное, и шитья золотого почти нет, не на праздник едут. Многие заметили, что, хотя и провожает его молодая княгиня, да все не так, как в самый первый поход на шведов. Только и махнула платочком вслед, а раньше‑то весь день на крыльце стояла вдаль глядя, точно ветерок вести принести мог. Хотя жили князья вдали от города в Городище, но все равно про них люди все знали. Разлад у молодого князя с его княгиней. А почему? Неужто Новгород виноват? Женщины рассуждали просто: кому же понравится, когда молодой муж дома не бывает, все в походах, в походах… Вот и скучает без любимого княгиня, а когда плохо, так и мысли дурные в голову лезут.

И они были правы, княгиня Александра и впрямь скучала в одиночестве. Ее свекровь княгиня Феодосия только и знала что с монахами да священниками возиться, да еще детей своих пестовать. Немолода уж, второй сын женат, внук есть, а она снова тяжела, своего сына тоже зачем‑то Василием назвала, как первенца Александры. И самой Александре про то внушала, что, мол, женское дело детей носить да воспитывать сызмальства. Но княгине еще и любви хочется, чтобы муж не валился с ног от усталости к вечеру и не вскакивал до света утром, а чтоб все с ней был, по руке гладил, в глаза смотрел, ласкал горячо… Но Саша занят, всегда занят. Попыталась ему сказать, нахмурился недовольно, мол, не могу в тереме сидеть, времена больно беспокойные. А когда они были спокойные? Монахиню Ефросинью, невесту старшего брата Федора в пример ставит, что та много людям помогает. Ей хорошо, она одна, а как Александре быть? Васенька еще и ходить не начал, а она уж другое дитя под сердцем носит, значит, куда попало ходить не может и с кем попало говорить тоже. Княгиня пробовала сказать духовнику своему Иллариону, но тот мало что понял, в женских страстях неразборчив. Вот и тоскует княгиня от безделья и одиночества.

Александра зашла в горницу, где совсем недавно жила княгиня Феодосия, теперь она уехала во Владимир. У оконца стояли пяльцы с натянутой на них работой – обет дала покрывало большое вышить, да вот застопорилась работа. Александра попробовала и себе сделать несколько стежков. Неожиданно понравилось, присела, стала вышивать. Опомнилась, только когда глаза устали и в горнице темновато стало. В тереме шум, точно ищут кого‑то. Вдруг она сообразила кого, выбежала, стала кричать, что здесь она, чтоб не беспокоились. На крик примчалась мамка Аринья, заахала, запричитала, что все уж с ног сбились от страху. Все успокоилось, но княгиня стала часто приходить в горницу свекрови и вышивать, раздумывая при этом о своем. Так оказалось легче переносить разлуку с любимым Сашей. Все вспоминала первую встречу в церкви, строгий голос свекра, ласковое мимолетное пожатие руки суженого… Спокойное занятие смирило ее с одиночеством. Васенькой занимались две мамки, холили его, лелеяли, приносили только поиграть, делать было нечего и Александра вышила воздух довольно быстро. Работая, она вдруг дала себе зарок, что если осилит, не бросит, то вернется муж из похода, обнимет горячо и ласково, как делал это раньше, а нет, так… Про это думать не хотелось.

Вышила и, радуясь, отнесла в церковь, возле которой похоронен старший брат Александра Федор, для нее начинала вышивать свекровь. Сердце радовалось, точно и она внесла свою лепту в победы мужа. Оказалось, что и ей есть чем заняться, вместо того чтобы сидеть, изнывая от безделья, и вздыхать.

А князь с дружиной были уже далеко. И снова Александр смог обмануть немцев. Сначала казалось, что пойдут прямо на Псков, но они уверенно забирали южнее. Все решили – первым будет Изборск, а потом, видно, сразу Юрьев. И верно, вспоминали бывалые воины, отец князя Ярослав Всеволодович также ходил и немцев на Эмбахе бил. Однажды принялись даже спорить, на самой реке или на льду Чудского озера, где она впадает. Сошлись на том, что на берегу, но загнал‑таки их Всеволодович на речную заводь, там немцы и провалились под лед! А сам князь Александр тоже в том походе был, знать, вспомнил, вот и решил повторить.

Так думали не только новгородцы, но и сами немцы, они тоже решили, что Ярославич идет бить орден по примеру своего отца. Вице-магистр ордена Андреас фон Вельвен смеялся:

– Дитя неразумное этот полководец! Неужели он думает, что я позволю обмануть себя и разбить свои войска так же глупо, как он побил Биргера? Пусть идет, мы приготовим хорошую встречу!

И вдруг князь повернул свои дружины на Псков! Этого не ожидал никто, даже сами псковичи, и немцы тоже. Одним броском новгородцы и пришедшие с ними дружины оказались под Псковом. Немцы едва успели закрыться в Кроме, ворота же самого города жители новгородцам открыли. Хорошо стоит Псков, его детинец Кром на крутом берегу у слияния двух рек, там где Пскова впадает в Великую. С двух сторон окружают стены крепости воды рек, никакого рва не надо, а с третьей он защищен огромной стеной Першей. Мощные башни, точно бессменные стражи, стоят по углам. Князь смотрел на псковский Кром и не понимал, как можно было сдать город? Его же никакой осадой не возьмешь! Но раздумывать было некогда, новгородские войска с поддержкой самих псковичей, хорошо знавших особенности своей крепости, сумели выбить из детинца закрывшихся немцев. В бою погибли больше семидесяти знатных орденских рыцарей, шестерых ливонских начальников взяли в плен и после казнили. Обоих немецких наместников в цепях отправили в Новгород. Всех предателей из псковитян князь Александр тоже приказал казнить, он никому не прощал измены.

Вот теперь пора было спешить в Изборск. Но Изборск рыцари и защищать не стали, попросту бросили все и бежали. Дружинники князя хохотали до слез, найдя массу брошенных удиравшими вояками вещей. Не всегда их назначение простым новгородцам было и понятно.

К князю Александру подошел брат Андрей:

– Ну что, Саша, победил? Можно по домам? И зачем тебе мы нужны были, сам мог справиться.

– Как по домам? Все еще и не начиналось!

– Да ты же уже прогнал немцев с русской земли? – удивился брат, хорошо помня рассуждения князя о том, что не надо захватывать чужие земли.

– Стоит нам уйти – и они вернутся. Нет, немцев надо бить до конца, так, чтоб долго зады чесались от розог. Может, тогда запомнят, что к нам ходить не стоит?

Князь Андрей улыбнулся:

– Хочешь как отец сделать?

Александр покачал головой:

– Нет, там опытные воины, они не дадут повторить. Но на Юрьев все одно пойдем. А уж биться станем где придется.

От Изборска повернули в сторону Юрьева, князь и воеводы хорошо понимали, что войска ордена уже где‑то недалеко, потому постоянно высылали вперед разведку. Передовые отряды возвращались, раз за разом отвечая, что пока немцев не видно. Пока шли своими землями, еду покупали у жителей встречавшихся весей, те продавали с охотой, воеводы платили не обижая, денег Новгород выделил на поход немало. Но теперь уже земли были ливонские, и никто ничего продавать не собирался. Князь разрешил идти зажитнем – попросту добывать себе, кто что найдет, только не грабить зря, иначе против встанет народ, тогда отбиваться будет тяжело.

По сторонам дороги стоял молчаливый лес. Зима уже доживала последние дни, на солнце деревья плакали с веток капелью, но по ночам еще хорошо морозило, потому снег пока лежал. А под темными елями таять и не собирался. Дорогу тоже еще не развезло, наст держался на удивление твердо. Кербет приподнял руку, делая знак своей стороже. Шли чужими землями, потому надо внимательней.

Передовой отряд русов остановился на пригорке, оглядывая видневшуюся вдали весь. Через нее шла дорога на Юрьев, двигаться удобно, но только нужно очень осторожно. Беспокоило то, что немцев так и не видно, не сидят же они в Юрьеве, дожидаясь, пока город осадит князь Александр?

Рачко с Мужилой довольно переглянулись – небедная весь, здесь будет чем разжиться на ужин. Передовые сторожи тоже могли брать на ливонских землях пропитание, и не только.

Кербет с Домашем остановились впереди остальных, переговариваясь. Твердиславич знаком подозвал к себе эста:

– Что за весь?

– Хаммаст, – с привычной расстановкой произнес тот.

– Народу много?

– Т-та… нет-т…

– Так да или нет?

– Немног-го, – помотал головой эст.

Кербет поморщился:

– Осторожней надо, чует мое сердце, не зря так тихо.

И впрямь из веси не доносилось почти ни звука. Еще постояли, послушали. Нет, спокойно, слишком спокойно. Но другого пути все равно не было, дорога одна, а лезть в заснеженный лес ни к чему, так не то что не разведаешь, а и сам завязнешь.

– Там что? – Кербет показал эсту на другой конец вытянувшегося ряда домов, образовывавших улицу.

– Мо-ост.

– Что?

– Мо-ост через рек-ку…

Наконец Домаш Твердиславич вздохнул и показал на весь:

– Пройти быстро и сразу собраться на другом конце. Стоять нельзя, не для того князь нас отправил вперед.

Это хорошо понимали все, но уж больно хотелось добыть ужин. Кербет чуть задержал ратников.

– При любой беде тебе, тебе и тебе, – он показал на Рачко, Васила и Корбея, – все бросить и стрелой лететь к князю с предупреждением.

Ратникам стало от такого приказа не по себе. Кербет сотник не из трусливых, на врага шел смело, если уж что‑то чувствует, то не зря. Им бы постоять, посмотреть или попросту обойти, но близился вечер, и Домаш Твердиславич махнул рукой:

– Пора.

Сторожа рассыпалась по первым домам веси быстро. Сразу послышись крики, визг, забегали бабы и детишки, зашлись злобным лаем псы, закудахтали куры, отчаянно завизжал пойманный кем‑то поросенок, точно его уже свежевали к ужину. Рачко с Мужилой заскочили в третий от края двор, первые уже были заняты, а скакать до следующих не хотелось. К чему, если и здесь вон визжит будущий ужин, истекает злобной слюной лохматый страж ворот и мечутся возле дома очумевшие от страха куры и петух. Успокоить пса хватило мгновенья. Старая собака ростом с теленка покатилась в сторону, из скотного двора показалась голова перепуганной холопки и тут же спряталась. Мужило бросился туда, поросячий визг не обманет, Рачко за ним. Кони остались стоять возле двора. В сарае и впрямь важно хрюкали три свиньи, в отдельном углу здоровенный хряк, а в другом загоне возле лежащей на боку свиньи суетились четверо поросят, еще не настолько больших, чтобы их отделить от матери, но уже достаточно крупных, чтоб накормить ужином нескольких человек. Мужило обрадованно хмыкнул:

– Это хорошо, хватай одного – и поехали. Остальные пусть живут.

Рачко согласился и бросился вылавливать поросенка. Несмотря на тесноту загона, сделать это удалось не сразу. Пока друг гонялся за шустрым поросенком, никак не желавшим идти на ужин новгородцам, Мужило выглянул во двор, привлеченный совсем не поросячьим визгом, и сразу бросился обратно:

– Рыцари!

Случилось то, чего так боялся Кербет. Ливонцы устроили русской стороже засаду, эсты издали заметили приближение русских и предупредили стоявших лагерем совсем неподалеку ливонцев. Когда новгородцы уже разбрелись по дворам, из крайних на дорогу вдруг стали выезжать хорошо вооруженные всадники. Сторожа оказалась в кольце врагов. Кони почти у всех возле ворот, вскочить на них почти никому не дали, завязался неравный бой. Кербет кричал, надеясь, что его услышат те трое, кому давеча наказывал:

– Бежать! Рачко, Васил, Кор…

Договорить не успел, стрела нашла его горло раньше.

Домаш Твердиславич бился сразу с двумя наседавшими рыцарями, ругая сам себя на чем свет стоит:

– Загубил сторожу! Загубил!

Он справился с одним, потом с другим, уже хорошо понимая, что живым не уйдет, и стараясь забрать с собой как можно больше рыцарей. Бой был тяжелым и неравным.

Мужило с Рачком снова выглянули на двор, их коней уже захватили. Вот дурьи головы, разве можно было оставлять их вот так, на улице?! Мужило велел другу:

– Уходи! Тебе сотник приказывал уходить!

– На чем?! – огрызнулся тот. – Ползком? – И почти застонал. Захвачен боевой конь, с которым прошел Неву и Копорье, Псков и Изборск.

Тут к ним вдруг подошла та самая холопка, что все это время стояла, прижавшись к стене, и таращила широко раскрытые глаза. Рука ее вытянулась в сторону второй двери:

– Туда.

– Чего туда? – не понял Рачко.

– Туда беги, там ручей. А коня этого возьми, – она показала на хозяйскую лошадь, мирно жующую сено в дальнем углу.

– Ты… – задохнулся от благодарности Рачко, – ты молодец!

– Я русская, – вдруг тихо сказала женщина. – Беги по ручью, он вдоль дороги идет, потом за холмом на дорогу выберешься.

Мужило кивнул другу:

– Беги, тебе Ярославича предупредить надо. – Оглянулся на женщину: – Рыцарей много?

Та кивнула:

– Оч-чень…

Все же годы, проведенные в эстонской веси, дали о себе знать.

Рачко выскочил через заднюю дверь, ведя коня в поводу и стараясь не шуметь. Уговаривал не ржать и коня. Но тот попался спокойный, голоса не подал, шел, едва перебирая ногами и дожевывая на ходу свое сено. Рачко с ужасом подумал, что если лошадь и по дороге пойдет так же резво, то, пожалуй, быстрее выйдет пешим.

А Мужило, напротив, бросился во двор, надо было отвлечь рыцарей от удиравшего друга. Неподалеку бился Домаш Твердиславич, он не стал гоняться за скотиной, потому с лошади не слезал и бился за троих. Но силы были неравны. Обычно сторожи, встречая большие силы неприятеля, в схватки не ввязывались, спешили отойти и предупредить своих. За тем и отправлялись на разведку, а вот тут так глупо попались! Против Мужилы тоже оказался конный рыцарь. Биться пешему с конным всегда тяжело, тем более если тот закован в железо, а при тебе ни щита, ни копья, один только меч, без которого воин и спать не ложится. Но просто так Мужило не дался, первому рыцарю с ним сладить не удалось, новгородец бился выхваченным из невысокого тына колом. Конечно, кол слабое оружие против крепкого рыцарского меча, но если им размахивать ловко, то становится хорошим помощником твоему собственному мечу. Резкий выпад колом по глазам лошади, незащищенным броней, и та встала на дыбы, всадник едва удержался в седле, потерял время, успокаивая кобылу, опуская ее. А Мужило уже отскочил за большой стожок в стороне двора. Рыцарь метнулся за ним, но стожок разом полетел под ноги лошади: как мечут стога, Мужило хорошо знал, знал и как его легко повалить. Силушки хватило, как и смекалки. Запнувшись на сене, запутавшись в нем ногами, кобыла снова едва не сбросила всадника.

– Ага! – довольно заорал Мужило, швыряя в рыцаря подвернувшуюся под руку кадушку. Следом в голову лошади полетела лохань с разведенным для скотины пойлом. Кобыла мотнула головой, шарахнулась, стараясь уберечься, и всадник, наконец, вылетел из седла.

– Ага! – снова завопил Мужило, добивая упавшего рыцаря колом по ведру на голове. Понятно, что не убил, но зато оглушил надолго. Но на него уже наседали двое. Тяжелый бой продолжался. Во всех дворах, на улице русские, погибая, старались отдать свои жизни подороже. Уже пал Кербет, порубили рыцари и Домаша Твердиславича, попадали убитыми многие, а освободившиеся от схватки рыцари спешили на помощь своим добивать остальных.

Рачко выбрался к ручью быстро и теперь спешил по льду, раздумывая, стоит ли вести за собой лошадь и не будет ли скорее без нее. Ручей действительно вился вдоль дороги. За поворотом Рачко решил попытать счастья и осторожно выбрался из кустов. Тихо, то есть не тихо, слышно, что в веси идет бой, но на дороге никого.

– Ну, пойдем, – потянул он коня. Тот послушно засеменил следом, даже не пытаясь вырваться или сопротивляться. Ну что за лошадка! На ней бы детей малых катать!

Но бежать и тащить за собой коня нелепо, Рачко все же взобрался на спину лошади и чуть пришпорил ее бока, решив не обижать послушного коника. Тот вдруг шустро засеменил.

– Э, да ты еще и бегать умеешь? – изумился Рачко. – Ну, тогда давай быстрее.

Он тут же убедился, что спокойный конь умеет не просто бегать, а нестись галопом. Едва удержался на спине без седла. Ай да конь!

В стан безоружным, с одним мечом у пояса, на чужой лошади без седла только с поводьями примчался Рачко. С ходу, едва успев остановиться возле воеводы, закричал:

– Рыцари! Много!

Из шатра выскочил и князь, на ходу прилаживая кольчугу.

– Где?!

– В деревне Хаммаст. Наши там почти все полегли. Засада. А немцы лагерем чуть дальше стоят.

Князь кивнул воеводе:

– Сторожу вперед!

Через некоторое время в лагерь примчались еще трое, чудом спасшихся. Слова Рачка подтвердили, немцы стоят огромным лагерем, в бою погибла почти вся сторожа, Домаш Твердиславич тоже пал.

Князь спешно собрал совет. Хмуро оглядел воевод и тысяцких.

– Твердил сторожам, чтоб в бой не ввязывались и себя не выдавали, не устереглись. Теперь надо думать, где бой принимать будем.

– Так ведь, княже, враг близко, скоро и встретим.

– Здесь не годится, лес вокруг. Куда они идут? Почему пошли вокруг озера?

Снялись с места быстро, разведка уже донесла, что немцы, перебив русскую сторожу, из лагеря пока не ушли, так и стоят, но тоже готовятся выступать.

– Они должны нас заметить и пойти за нами. Подразните, чтобы поняли, куда мы идем.

– А если немец вдруг в обход Псковского озера двинется?

– Нет, там Псков, и Изборск за спиной не оставит, не его уже. Пусть решат, что мы их испугались. Нам на озеро надо, только сначала посмотреть, где биться будем.

Это означало, что князь поверил Вятичу, твердившему, что битва должна произойти на льду Чудского озера, там удобней всего. С точки зрения остальных, тащиться на уже начавший подтаивать лед откровенная глупость, потому что вражин лучше бить прямо у леса на большом поле. И чего князя на озеро тянет?

Чудское озеро

К озеру, как ни спешили, подъехали только к вечеру. Несмотря на это, князь Александр отправился сам смотреть места.

Вятич сделал мне знак и последовал за Невским. Наверное, это выглядело нелепо, но сотник действительно мотался за Невским, а я следом, как привязанная. Куда ж без меня‑то? Князь не возражал.

Место, выбранное Невским для боя, удивило многих, лед уже покрыт водой, скользко, чего бы не встать вон на поляне или вообще ближе к Пскову, а то и за его стенами, так надежней, и Псков враг за спиной ни за что не оставит. Но у князя были свои соображения, и никто не посмел возразить.

А теперь вот Ярославич поехал на ночь глядя знакомиться с окрестностями. К чему?

Берега у озера довольно крутые, заснеженные и даже обледенелые. Но лед держал хорошо, а я точно помнила, что он должен быть слабым и провалиться. Князь, видно, тоже помнил:

– Нужно поискать такое место, может, и найдем…

Из меня поперло боевое вдохновение:

– Конечно! Там есть какая‑то Узмень.

Невский знаком подозвал к себе стоявшего чуть поодаль дружинника, несколько слов, тот кивнул и метнулся прочь.

– Сейчас приведет человека, который тут все знает.

Человек пришел основательный, кряжистый, словно дуб, борода лопатой, тулуп расстегнут, шея голая.

– Тебя как кличут‑то?

– Дак Еремеем.

– Еремей, озеро и округу хорошо знаешь?

– Знаю, как не знать.

– Есть на нем места со слабым льдом?

Мужик поскреб не как все затылок, а шею под бородой лопатой, крякнул:

– Есть одно место, только оно больно близко у нашего берега.

– Где?

– На Узмени.

Я чуть не заорала:

– Ну вот же!

Князь был спокойней:

– Покажи.

– Это можно, только там осторожней надо, место больно гиблое по весне. Сиговицей зовут.

Что‑то знакомое, но что именно, я не поняла.

– Чем?

– Речка там Желча в озеро впадает, речка больно быстрая, льдом сверху затянуто, но лед тонкий, ежели чуть потеплеет, так и проломиться может.

Немного погодя мы уже скакали по направлению к Узмени. Узменью оказалось просто узкое горло озера.

Вятич догнал нас почти у места:

– Ну?

– То что надо, и речка подо льдом, и сам лед непрочный.

– Думаешь, получится?

– А как же?!

Но все оказалось не так просто…

Когда Еремей мотнул головой в сторону скалы неподалеку от берега: «Вот он, Вороний камень», – я замерла. Ей-богу, своими глазами видеть то, что потом войдет в историю, дорогого стоит. Не пирамиды или собор Василия Блаженного, а вот этот Вороний камень, возле которого будут разбиты ливонские рыцари. Приглядеться стоило.

Вороний камень оказался не камнем, а небольшой скалой, над которой и впрямь гнездилось несметное количество ворон. Я пыталась вспомнить, улетают ли вороны на зиму в теплые края, и, видно, так задумалась, что Вятич даже обеспокоенно вгляделся в мое лицо:

– Чего?

– Слушай, а вороны в теплые края улетают?

– Ты что, сдурела? Ворону на снегу никогда не видела, что ли?

Мне самой стало смешно, представив себе ворону, отчаянно машущую крыльями где‑нибудь над Африкой, я хрюкнула в кулак. Хорошо, что этого не заметили остальные. Всех отвлекли те самые вороны, их черные стаи при нашем приближении взмыли вверх, с карканьем кружа над озером.

Снег вокруг камня был весь усеян птичьим пометом. Гумус, однако…

– Все, дальше нельзя, там Сиговица.

Еремей показывал в сторону не слишком широкого прохода между скалой и берегом:

– Вон там подо льдом Желча.

Если честно, то меня захлестнула волна разочарования, эта самая Сиговица была с противоположной от рыцарского берега стороны. Как можно заманить туда рыцарей, не попав на это гиблое место самим? Ни встать позади тонкого льда, ни поджидать врага на берегу, ни просто пробежать опасное место самим невозможно.

Получалось, что эта самая Сиговица – ловушка скорее для русских, чем для рыцарей. Разве что позволить им перейти озеро, а потом попытаться вытащить на лед? Но берега вокруг довольно высокие и обледенелые.

Куда ни кинь – всюду клин. Неужели те, кто отрицал разгром рыцарей на льду Чудского озера, правы?

– Вятич, что делать?

В моем голосе откровенное отчаянье, все слишком плохо, чтобы на что‑то надеяться. Завтра вот здесь будут рыцари, хорошо обученные, прекрасно вооруженные, готовые растоптать своей железной пятой рать князя Александра, если тот рискнет принять с ними бой.

Но ведь рыцари и правда не пошли дальше ни на Псков, ни на Новгород. Что же могло произойти в таком безнадежном положении?

– Может, их подкупить?

– Чем, обещанием светлого будущего, если оставят русские земли в покое? Или ты собираешься летать во сне и царапать им физиономии, как Батыю?

Но через несколько мгновений мы поняли, что присутствуем при рождении какого‑то нового замысла у великого полководца.

Пока я с тупым отчаяньем оглядывала крутые обледенелые берега Чудского озера и Вороний камень с его несметным количеством орущих пернатых, князь Александр смотрел на те же места совсем иным взором.

– Как глубоко на Сиговице?

– Рослому мужику с головкой будет, но не больше.

– Ничего, рыцарям хватит. Если они сами и на земле без помощи встать не могут, то в ледяной воде и подавно.

Князь подозвал к себе Вятича, я потащилась следом, куда ж без меня?

– Как, говоришь, они наступают?

– Свиньей, – я влезла поперед батьки, но этот «батька» стерпел.

– Настя верно говорит: свиньей, тараном.

– Это я ведаю, видел. А дальше?

– Таран врезается в ряды противника, рассекает их пополам, а потом разворачивается и охватывает со всех сторон. К этому времени кнехты подходят.

– Кто?

– Настя, я тебе потом объясню.

– Нет, давай сейчас, мне тоже послушать не помешает.

Вятич с удивлением смотрел на спрашивающего князя, мне простительно, но неужели Александр не знает, кто такие кнехты?

По чуть хитроватому прищуру Невского мы поняли, что знает, и даже очень хорошо, просто ему нужно что‑то продумать вслух. Неужели придумал?!

Я плохо знала события Ледового побоища, только помнила, что побили рыцарей на льду Чудского озера, а еще как те тонули в полной амуниции, потому что под ними проломился лед. В старом фильме это эффектно, хотя и наивно показано. Там рыцари все грубые и глупые, а судя по рассказам Вятича, это вовсе не так.

Но я, когда смотрела тот фильм с несколько староватым актером в роли Невского, ломала голову: почему под рыцарями лед ломался, точно тонкий пластик, а под нашими нет. Получалось совершенно нелогично, наши как‑то преодолевали эту самую гигантскую полынью и гнались за недобитыми остатками рыцарского войска.

И все‑таки они должны были провалиться со всем своим умом и снаряжением под лед вот этого озера, причем не позже как завтра, потому что послезавтра они перемахнут мимо озера дальше на Псков, тогда их обратно на лед фиг выманишь.

Решено, топим рыцарей завтра поутру. Но Узмень в моем понимании для данной озерно-полевой наступательно-оборонительной операции категорически не подходила. И Вороний камень тоже, разве что натравить на рыцарей всех ворон сразу, предварительно подмешав в корм слабительное? Интересно, такое Вятич может?

Конечно, спрашивать у него не стала, тем более мой муж уже стоял рядом с князем, чертившим на снегу какой‑то план. Это была схема атаки рыцарского войска. Я вспомнила картинку из учебника истории про «свинью» и «таран». Вот оно.

Впереди три самых сильных и тяжелых рыцаря, за ними шеренга из пяти рыцарей, потом семи, девяти и так далее, все время расширяясь. Позади рыцарей пешие кнехты – их оруженосцы, они налегке. По бокам и позади кнехтов снова рыцари уже послабее. Построение сильное и гениальное.

Таран начинает движение медленно, чтобы успевали пешие, постепенно ускоряются, недалеко от рядов противника рыцари отрываются от пеших, действительно «разрезают» массу войска противника, как нож масло, пополам, вклиниваясь в ряды чужой конницы, выскакивают в тыл и окружают со всех сторон. К этому времени подходят и кнехты, ввязываются в бой, а дальше дело техники.

Даже я, страшно далекая от военной тактики и стратегии (не считать же таковой участие в партизанской войне против Батыя?), восхитилась гениальностью действий рыцарского войска. Все просто и результативно, противостоять тяжеловооруженным всадникам практически невозможно, «разрежут» почти любые ряды противника, пройдут насквозь и окружат.

Против такой гениальной тактики требовалось придумать что‑то еще более гениальное. Неужели Невский сможет? Нет, ну какая дура, почему я внимательно не изучила Ледовое побоище! Чтобы иметь возможность подсказать князю?! А Вятич тоже хорош, он‑то мог подсказать, чтобы почитала!

Но князь обошелся без подсказок, он смог, этот совсем еще молодой князь, почти мальчишка, смог! Видя, как на глазах рождается хитроумнейший план будущей битвы, я чуть не прослезилась. Пусть заткнутся те, кто твердит, что ничего не было, что Невский просто согнал на лед толпы мужиков с рогатинами и этой крестьянской массой задавил десяток рыцарей!

Когда на снегу в основном уже был начертан план сражения, Вятич вдруг добавил:

– Берега бы водой полить и сани сзади поставить.

– Сани зачем?

– Чтоб ни на берег выскочить не могли, ни вообще к нему подобраться.

– Верно говоришь, тогда им один путь – на Сиговицу, а нам того и нужно!

Когда совещание на месте будущей битвы было закончено, князь, оглянувшись, вдруг старательно стер схему ногой. Правильно сделал, мало ли какая ворона подглядит… Вдруг здесь воронье ученое или вообще подкуплено западными агентами и завтра гадить начнет на нас, а не на врагов? Эх, нет рядом Анеи, она бы привычно протянула: «Во дурища-а…»

Мы уже ехали обратно, когда князь вдруг обернулся назад и задумчиво покачал головой:

– Не стану завтра конницу впереди ставить.

– А кого? – князя не понимал уже собственный воевода. Кого можно выставить против тяжеловооруженных рыцарей, не мужиков с рогатинами же?

– Пешие полки встанут.

– Не выдержат, уступят или полягут все.

– А и не нужно выдерживать. И погибать тоже, надо предупредить, чтобы до последнего не бились, задержат – и ладно. Одни задержат, другие…

– А не лучше, чтобы проскочили прямо на Сиговицу?

– Кнехты должны успеть подойти, иначе их перебить не сможем. А конные дружины, моя и Андрея, из засады сзади ударят, чтобы пути к отступлению не осталось. Вот тогда им на Сиговицу вырываться и придется.

Мы с Вятичем переглянулись. И еще кто‑то может оспаривать гениальность Невского? И правда, как заставить рыцарей полезть на тонкий лед? Только заманив их туда и отрезав путь назад.

Я снова и снова прокручивала в голове план, придуманный князем Александром.

Идея была проста, как все гениальное. Невский придумал то единственно возможное, чтобы свести на нет самую сильную сторону рыцарской атаки.

Тяжеловооруженные рыцари разрезают ряды противника, как нож масло? Что ж, пусть разрезают. Но встретит удар не конница, а пешие полки. Их задача просто замедлить движение рыцарей, подержать, пока подойдут их пешие. Когда ввяжутся в бой кнехты, сзади ударят конные дружины из засады, перекрыв путь к отступлению.

Но я пока не понимала одного: как заставить рыцарей, даже замедлив их движение, все же полезть на лед Сиговицы? Невского спрашивать не стала, было заметно, что Вятич все понял, расспрошу его.

Вятич действительно понял, он чертил мне на снегу схему:

– Вот смотри, рыцари пойдут оттуда, здесь Вороний камень, здесь та самая Сиговица. Вот здесь встанет… – Вятич чуть притормозил и вдруг стал говорить чуть погромче, – конница, она справится с рыцарями в два счета. У князя Александра Ярославича сильная конница, а как только ударят, тут и наши пешцы подоспеют рыцарей бить!

Я в изумлении таращила на Вятича глаза, чего это он? Невский говорил совсем о другом! И вдруг тихое сквозь зубы по‑английски:

– Настя, молчи, нас подслушивают.

Нет, молчать я не стала, наоборот, восторженно заорала:

– Все, п…ц рыцарям! Их конница князя Александра разобьет, как детей!

Вятич с трудом сдержал улыбку при виде моих шпионских усилий. Действительно, подслушивавший нас человек, я тоже его заметила, скользнул прочь, словно и не было рядом. Но уже через десяток секунд Вятич кивнул в сторону удалявшегося всадника:

– Что и требовалось, помчался рассказывать фон Вельвену, как юный глупый князь Александр собирается воевать против рыцарей своей конницей. Пусть думают, что так и будет.

– А ты давно заметил этого?

– Еще с утра, он за нами даже к камню мотался, только стоял поодаль в снегу.

– Как же я не видела?

– Ты много чего не видишь, как оказалось.

– Чего, например? – мне не хватало только упереть руки в бока, все остальное уже было: ехидный тон, ехидный взгляд, вызов в голосе.

Вятич сгреб меня в охапку, шепча на ухо:

– Совершенно не желаешь замечать, что я хочу еще и дочку.

– Ты… ты…

– Не ограничиваться же одним сыном?

– Ни в коем случае! Вот рыцарей побьем – и тогда пожалуйста!

– Об этом я и хотел с тобой поговорить. Настя, у нас сын, и ты должна его сберечь. А потому…

Он мог не продолжать, потому что я и без слов прекрасно поняла, что мой дорогой муж имеет в виду. Под его носом немедленно оказалась мои пальцы, сложенные в кукиш.

– А вот это видел?! Чтоб я, боевой офицер, сидела на берегу, поджидая, пока принесут известие о разгроме рыцарей?!

– Ну, это я уже видел. Слушай, боевой офицер, а как насчет того, что ребенок может остаться сиротой?

– А ты разве разучился заговаривать обереги?

– Против рыцарей? Да еще и связавшись с тобой?

Да, это уже, честно говоря, мне нравилось мало, я так привыкла, что неуязвима благодаря стараниям Анеи и Вятича, что попросту перестала воспринимать возможность погибнуть или быть раненой. Но меня так просто не возьмешь.

– Ничего, ведь рыцарей‑то побьют, а я буду осторожней.

– Угу, так я тебе и поверил.

Вятич перестал меня уговаривать, и это мне не слишком понравилось.

– Вятич, я буду биться.

– Угу.

– Что ты задумал? Меня не остановишь.

Внутри росла паника, вдруг ему придет в голову в самый решающий момент отправить меня (или нас с Федькой) в Москву?! Я ему этого не прощу!

– Не смей отправлять нас с Федькой в Москву!

– Чего? Я всего лишь хотел сказать князю Александру, чтобы не допускал тебя на озеро.

Ну, это уже легче, это не колдовство, с этим мы справимся… Князю Александру будет не до меня. Теперь главное, чтобы Вятич не догадался о моих тайных замыслах.

Так и есть, догадался, поднял мою голову за подбородок, вгляделся в лицо:

– Что задумала?

Я поняла, что нужно играть в открытую.

– Вятич, – постаралась, чтобы мой голос звучал как можно убедительней и задушевней, – я все равно в бой пойду, даже если для этого придется зубами перегрызть веревки…

– Какие веревки?

– Ну, если тебе придет в голову меня связать.

Муж сокрушенно вздохнул:

– Самым умным было тебя вообще сюда не переправлять.

– Жалеешь?

И снова мне не хватало только рук, упертых в бока.

Он просто помотал головой:

– Просто хочу, чтобы ты выжила и не была сильно ранена.

– Тогда объясни толком, что же действительно будет происходить и как мне лучше себя вести. Только не говори, что лучше сидеть здесь и ждать, это я уже слышала!

– От кого, я вроде такого не советовал?

– Не успел посоветовать.

– Это точно, получил кукиш под нос.

– А не говори чего не надо. И даже не думай!

– Ладно, воительница, слушай.

Вот теперь пошел совсем другой разговор. Вятич рассказывал, что задумал Невский.

Тяжелую конницу встретит не дружина князя, а конное и пешее ополчение. Постараются максимально задержать, чтобы завязли, пока не подойдут кнехты.

– Полки правой и левой руки?

– Да, и Большой. Им достанется больше всего.

Что он там увидел на моем лице, не знаю, но, кажется, Вятич умел уже не просто читать, а предугадывать мои мысли, потому что, раньше чем мысль определилась в моей буйной головушке, муж уже возражал:

– Тебя там не будет! Ты у нас в конном строю хорошо бьешься, пойдешь либо с князем Александром, либо с другой стороны с князем Андреем.

– А ты?

– Я буду с конницей сзади, Невский попросил.

– Это как сзади?

Оказалось, что главного Вятич пока не договорил. Как бы пешие ни держали, конницу им не удержать, да это и не нужно, она должна пройти строй насквозь, только много медленней, чем обычно. Там натолкнется на наши конные ряды. И им не выдержать, слишком мощный натиск, но позади нашей конницы под самым берегом будут стоять обозные сани. Я не стала спрашивать, зачем, уже поняла. Берег обледенел, если его еще и полить водой, то на коне не выскочишь, значит, если рыцарская конница пройдет и через нашу тоже, ей одна дорога останется – на тонкий лед Сиговицы!

Последние слова мне хотелось просто кричать. Вот она, гениальная задумка Невского! Не нашими силами просто разбить тяжелую конницу рыцарей, ее ослабят и направят в нужное место. Я вспоминала берег, ай да Невский! Там узко, никуда не повернешь, обычный ход с проскакиванием насквозь и разворотом и приведет рыцарей в гиблое место.

– Пусть проскакивают.

Я так удовлетворенно кивнула в ответ на свои мысли, что Вятич рассмеялся:

– Чапай разрешил?

– Вятич, Невский гений.

– А ты сомневалась?

– Ни-ни!

Вернувшись в лагерь, князь Александр снова спешно собрал совет. Спросил, как дошли, покивал, выслушивая ответы, и принялся объяснять.

Немцы идут свиньей, ее главная сила в первом ударе. В голове пять самых сильных рыцарей, в следующем ряду уже семь, дальше девять и так остальные. Получается, с боков тоже не возьмешь, следующий ряд прикрывает по бокам предыдущий. Следом конные, а потом и пешие кнехты, а по бокам и сзади снова рыцари, но уже в меньшем количестве и не так вооружены. Главная сила свиньи в первом ударе. Тяжелая конница, где не только рыцарей, но их коней из‑под брони не видно, рассекает ряды противника, как нож масло, выдержать силу этого железного тарана попросту невозможно. Рыцарь отлично вооружен, хорошо обучен и знает свое дело. Значит, надо сделать так, чтобы эта свинья увязла по уши.

Князь оглядел своих соратников, объяснял подробно, ему хотелось, чтобы люди поняли замысел и вели свои полки разумно, а не просто по приказу. Тогда и биться станут со смыслом, толковее.

– Думаю, биться начнем завтра с рассветом. На ночь крестоносцы не пойдут. Потому до рассвета полки надо успеть расположить так, – Александр рукой подозвал всех ближе к себе. – Здесь встанет Передовой полк. Твой, Миша. На себя первый удар примите, знаю, что погибнете, но не в гости приехали. – Голос князя был суров, сейчас он говорил о гибели сотен людей, как о деле решенном. Но что мог поделать Александр? Только сказать правду.

Миша ответил:

– Не сомневайся, Александр Ярославич, не подведем. Пока хоть один на ногах держаться будет, не пройдет немец.

Тот поморщился:

– Это ты зря. И немец пройдет, не с ополчением перед такой грудой железа устоять, да и стоять до конца не надо. Ни к чему, чтоб вы все гибли. Только задержите.

– Как это? – не понял уже не только Миша, но и другие. Только Гаврила Олексич, ездивший с князем к Вороньему камню, молчал. Он уже знал придуманный Александром Невским план.

– Ударите в лоб, замедлите их движение и чуть разойдетесь в стороны, давая пройти дальше. Там встретит немцев большой полк. На чело основная тяжесть, вам держаться дольше всех, пока за конными рыцарями в бой пешие кнехты не вступят. И тоже после чуть отойти в стороны, чтобы врезались в нашу конницу, что за вами стоять будет. Мыслю, что к этому времени рыцари свою скорость потеряют, биться с ними легче станет. Позади конных еще и санные обозы поставим, чтобы совсем задержать движение. Мне нужно, чтобы вся свинья в бой вошла. Тогда по бокам конные полки из засады ударят.

Сотник Алекса осторожно поинтересовался:

– А если все же прорвется немец насквозь?

Князь усмехнулся:

– Пусть рвется, мы ему еще и дорогу укажем. – В ответ на недоуменные взгляды принялся объяснять, как и где построить полки. – За Вороньим камнем – Сиговица, это гиблое место для людей, лед тонкий, не выдержит. Потому нам туда отступать нельзя. А рыцарь пройдет, так и пусть идет. Здесь крутой берег, ни взобраться, ни развернуться. Бой тяжелый будет, рыцарь в броню закован так, что и глаз не видно. Тяжел, оттого мощен. Но мощен лишь пока на коне и в строю. Разбей строй – и биться будет легче. Это первое. Второе – упав, сам подняться не может, оруженосец помогает. Значит, пешцам объяснить, что бить рыцаря прямо не стоит, латы хорошей стали, только меч или топор тупится. И кони закованы. Пусть в дело идут крючья, их много заготовили. Сбивать с коней, пусть валяются. А кнехтов не подпускать! Главное, чтоб не лезли в лоб, свои жизни без толку положат и их не заберут. Мечами с рыцарями биться только конным, у них щиты крепче и мечи с копьями большие.

Князь еще долго объяснял, как вооружены рыцари, приемы их боя, напоминал и напоминал, что главное – заставить увязнуть в бою весь строй, чтобы можно было напасть по бокам и сзади.

– Княже, а ну как немцы наше построение разведают?

– А для того вперед выставим лучников и арбалетчиков. Их задача не подпустить разведку и первые отряды к себе близко. Бить из дальних луков. Твоя забота, Михеич, – повернулся Александр к седому бывалому новгородцу. Тот кивнул:

– Справимся.

– Очень‑то не старайтесь, латы стрелой не пробьешь, их и меч не всегда берет.

Невский встал:

– Ну, пора к людям, объяснять задачу каждому полку. Вечером молебен отслужим и утром бой.

– Думаешь, прибудет немец до утра?

Князь фыркнул:

– Уже рядом! Да только и они после перехода сразу не полезут. Ночью строиться будем. С вечера только санные обозы надо поставить, чтоб ненароком самим в Сиговицу не угодить.

До утра перетаскивали сани, конница и пешие занимали свои места. Конечно, никто не знал всего замысла, тысяцкому и сотникам просто было сказано, чтобы не держали рыцарей до последнего, да и вообще поменьше головушек клали, достаточно того, что просто задержат. Сотники возмущались:

– Да мы, Александр Ярославич, жизней своих не пожалеем за ради победы!

– Вот и я о том же. Ни к чему жизни класть, ни к чему. Нам нужно, чтобы их пешие успели подтянуться, пока конница в наших рядах волошкаться станет. По сигналу немедля расступаться, пропуская рыцарей дальше.

– Это как?! – ахнул Степан Рябой. Лицо ражего детинушки и впрямь было покрыто, но не оспинами, а следами от каких‑то мелких ранок, потом я узнала, что это его осы так отделали, еле выжил.

– А так! Пусть они на Сиговицу проскочат, там и потонут.

Мгновение было тихо, потом Степан вдруг ахнул:

– Так мы у самой Сиговицы встаем, чтобы туда лыцарей загнать?!

– А ты чего думал?

Степан смущенно полез под шапку в затылок:

– Дык… ты, князь, прости, мы чего удумали… что ты нас перед Сиговицей ставишь и санями обозными загородил, чтобы нам от тех лыцарей бежать некуда было.

– Вас? Да ежели бы я вам не доверял, разве повел сюда из Новгорода? Нет, в Сиговице рыцарям самое место, только пока об этом знать никто не должен, а то вчера разведчика одного уже видели…

– Поймали? Убили? На березе вздернуть!

Голоса вразнобой, но одинаково возмущенные. Князь усмехнулся:

– Нет, выпустили.

– Как?!

– А услышал он то, что нам нужно, потому и своим передаст так же.

– Ты, Александр Ярославич, меня прости, может, я чего скажу, что ты и сам знаешь…

– Говори, говори, Степан, любой совет приму.

– Дык… это… надо и на льду заслон дальний поставить, чтоб до самых наших рядов вражина ничего не понял.

– А ведь верно! Ай да Степан. Миша, выбери лучников посильней, чтобы подальше вышли и любых лазутчиков били на подходе.

– Ага, – оживились и другие сотники, – и обрядить их во что белое, чтоб на снегу неприметны были.

Увидев уходящих с рассветом по льду в сторону рыцарей лучников, одетых в белые полушубки, я даже рассмеялась: камуфляж, однако.

Лучники действительно не подпустили больше никого к нашим позициям до самой рыцарской атаки, но фон Вельвену это и не нужно, от нескольких лазутчиков он уже знал, что князь то ли совсем глуп, то ли просто еще мальчишка – выставил против тяжеловооруженных рыцарей пешие полки, а свою конницу вообще спрятал за скалой.

Рыцари с удовольствием хохотали:

– Он просто готовит себе возможность отступления!

– Верно, жить‑то хочется. А в бою вдруг какая‑нибудь лошадь лягнет…

Андреас фон Вельвен был не столь уверен.

– Но ведь князь Александр хитростью победил шведов на Неве.

– Этих‑то? Да их только ленивый ребенок не победит!

Что‑то настораживало опытного фон Вельвена в предстоящем столкновении. Ему не хотелось называть этот бой ни сражением, ни битвой. Если все так, как донесли разведчики, то есть князь Александр действительно поставил впереди пешие полки, а часть конницы спрятал за ними, да к тому же сам решил укрыться за большой скалой неподалеку от берега, то очень похоже, что он ни на что не надеется. К чему тогда принимать бой, можно же просто уйти? Совесть не позволяет? Он молод, совсем молод, говорили, что ему нет и двадцати. Конечно, его тезка Александр Македонский в таком возрасте уже был полководцем, но не всем же Александрам повторять судьбу Великого.

Андреас фон Вельвен даже подумал предложить новгородскому князю мировую на своих условиях и, пожалуй, даже сделал бы это, но остальные были настроены решительно, у них просто руки чесались надрать уши молодому князю, рискнувшему выступить против опытных рыцарей, да еще и как выступить, притащив на лед простых мужиков с рогатинами!

В ночи сани увезли куда‑то, дружинники дивились: Ярославич что, санями от немцев загородиться хочет? Но сотники на них покрикивали, мол, не ваше дело, князь лучше знает, чем и от кого городиться. Когда же поутру, еще до восхода, вышли строиться на лед перед Вороньим камнем, оказалось, что сани стоят позади. Кто‑то даже обиделся:

– Чтоб мы не бежали?

Воевода Гаврила Олексич, что оказался недалече, объяснил:

– То, дурья башка, чтоб в них немец завяз и дальше двинуться не смог.

Ратники ошалело смотрели на воеводу:

– Чего это там немцу делать, мы ж перед ним стоять будем?

Пришлось объяснять про Передовой полк, Большой полк и конницу с засадой, про сани и Узмень с Сиговицей.

В результате вокруг захохотали:

– А и побьем же мы сегодня их свинью, и хрюкнуть не успеет.

Гаврила Олексич рассердился:

– Бить свою бабу будешь, если живым домой вернешься! А немец так силен, что очень многие не только до своих баб не доберутся, но и конца битвы не увидят. Помните главное для вас: в лоб не бить! Князь прав, только оружие тупить об их броню. Стаскивать с коней крючьями, валить и бить по голове, чтоб себя не помнил. Главное – свалить, он без чужой помощи на коня не вернется, да и просто не поднимется. А бояться их не след, кровь у немца такая же, как и у всех остальных, и вытекает так же. Выстоим первое время – победим, а убоимся, то проиграем.

Предрассветный туман совсем скрыл другой берег. Туман с утра съедает снег быстрее, чем дневное солнце. И лед становится рыхлым. Это и плохо, и хорошо. Плохо, потому как лед может подломиться, а хорошо именно поэтому. Рыцари тяжелые, под ними в первую очередь и подломится.

Князь о чем‑то разговаривал с двумя невесть откуда пришедшими людьми, что‑то среди новгородцев воевода таких не видел. Он чуть постоял в стороне и уже решил идти проверять построение, как Невский позвал к себе.

– Слушай, что говорят. Немцы стоят лагерем там, где мы и рассчитывали, нас увидели, судя по всему, поутру нападут. Делают пока все, как мы хотели. – И вдруг усмехнулся. – Еще бы потонули в Сиговице, совсем меня порадовали. Проверь, все ли сыты, никто не болен, и главное, оружие. Напомни про то, что Переднему полку биться до последнего не надо. Передовому тоже, а то я их знаю, падут все ни за что.

Услышавшие это пришлые смотрели раскрыв рты. Такого приказа они точно никогда не слышали. Не биться до последнего! А как же тогда победить рыцарей?!

Рассветные лучи застали русских уже на льду, выстраивались один полк за другим. Перекликаясь меж собой, новгородцы и ладожане, псковичи и изборцы занимали свои места. Дружины, которые привел князь с собой из Низовской Руси, были конными, их выстраивал сам Александр.

Вятич настоял, чтобы я была в конной дружине самого князя Александра. Появление женщины на коне среди бывалых всадников произвело на них не слишком приятное впечатление, послышались насмешки. Но тут же нашлись трое, кто видел меня в бою на Неве, оборвали насмешников, мол, ты еще так повоюй, как эта баба! К тому же я держалась в седле не кулем и на всякие там глупые хихиканья не обращала ни малейшего внимания.

В конце концов, на такое чудо, как вооруженная баба на лошади, да еще и при полном боевом вооружении, коситься перестали. Стало не до меня…

Вятич был где‑то там в конных рядах, стоящих за Большим полком. За него я была почти спокойна, поскольку уверена в непробиваемости его оберега. Вятич ни погибнуть, ни быть смертельно раненным не может, как и я. Конечно, я помнила его слова, что оберег помогает, только если ты сама не суешь голову под меч, но понимать, что он у тебя есть, дорогого стоит.

Однажды я спросила у Вятича, нельзя ли наговорить тысячи оберегов и раздать в дружине, чтобы была неуязвимой для врагов. Муж внимательно посмотрел на меня и вздохнул:

– Настя, тот, кто наговаривает оберег, отдает на него часть своей силы. Иногда большую часть. Вспомни, что случилось, когда ты отдала свой оберег Евпатию Коловрату.

Я поморщилась:

– Фи, какой‑то шрам на лице!

– А если бы это была не щека или рядом не оказался Андрей?

Конечно, жаль, что обереги нельзя делать промышленными партиями, оставалось только биться самим. Ладно, сами справимся.

Другой берег тоже готовился к решающей битве.

Вице-мастер ордена Андреас фон Вельвен размышлял, глядя в сторону русского берега. Против него посмел выступить этот мальчишка? Разбив глупых шведов неожиданным наскоком на берегу Невы, он возомнил, что теперь может тягаться с самим Ливонским орденом? Ничего, сегодня будет не просто бит, а уничтожен! Вельвен уже разгадал намерение русского князя дать бой, как несколько лет назад его отец на берегу Эмбаха. Тогда русы успешно побили орден. Но фон Вельвен не так глуп, чтобы повторять ошибки предыдущих рыцарей. Он не позволил Александру добраться до Эмбаха, вынудил уйти на лед озера. На Неве взошло солнце Александра, сегодня Андреас фон Вельвен решил его закатить.

Вельвен, сидя на своем огромном коне, оглянулся. Вокруг уже собрались, ожидая построения, лучшие рыцари ордена. Андреас медленно поднял свой великолепный шлем и надел его. За ним последовали остальные. Каких только шлемов не было у рыцарей ордена! И в виде огромной бычьей головы, длинные рога которой завивались назад, и в виде птицы – орла или коршуна, украшены распростертыми крыльями, когтистыми лапами, просто рогами, даже фигурками всадников или ощерившихся друг на друга псов… Фантазия не знала предела! Это даже удобно, рыцаря можно легко узнать по шлему, даже сзади под плащом никогда не спутаешь двух братьев-близнецов, потому как шлемы у них разные.

Убедившись, что все готово, вице-мастер отдал приказ, и на лед тотчас поскакал знаменосец со знаменем ордена, развевающимся на ветру, туда, где должно начаться построение огромного клина, которое часто называли свиньей. Андреас скосил глаза на главного герольда ордена, уже поднесшего к губам знаменитый горн Фоле, про который говорили, что с ним ходили в бой войска Карла Великого. Щеки герольда надулись, казалось, готовые лопнуть. Звук полился не сразу, сначала стало тихо-тихо. Но когда сигнал был дан, все вмиг ожило, зашевелилось, огромная людская и конская масса принялась выстраиваться, приобретая четкие очертания страшного в своей силе клина.

С русского берега почти сразу откликнулись их трубы. Вельвен усмехнулся – точно петухи перед рассветом перекликаются.

Клин строился четко и быстро, долгие годы тренировок и учебы превращали рыцарей не просто в великолепных, а в послушных, четко выполняющих любую команду воинов. Дисциплина в ордене всегда была на высоте. Это не шведский разброд под началом Улофа Фаси, здесь никто не удерет, не бросит товарища и тем более знамя, чтобы спасти себя! Пока поднято знамя полка, ни один рыцарь не сделает и шагу назад, потому что в таком случае он будет из ордена с позором изгнан, лишен всех владений и умрет с голода отверженный всеми. Об этом помнят все рыцари. Они хорошо знают и другое – в случае победы их ждет богатая добыча. А еще они презирают смерть. Война, битва для рыцарей просто любимое дело, а что притом можно и погибнуть, об этом не думается. Только бы не получить рану, которая сделает беспомощным, не могущим сесть на коня и держать в руке меч. Вот этого рыцари боялись гораздо больше смерти, а потому бились до конца и очень жестоко. Врага не следовало ранить или испугать, враг должен быть убит! В этом залог победы.

А в сегодняшней победе ни Андреас фон Вельвен, ни кто другой из рыцарей не сомневались. По сообщениям разведчиков, еще вчера изучивших войско князя Александра, там больше всего новгородских ополченцев, годных только быть убитыми в первом наскоке или взятыми в плен. Вельвену, встречавшемуся с новгородским князем, когда тот еще совсем юным играл свою свадьбу, было почти искренне жаль красивого мальчишку, но жизнь есть жизнь, сложи князь оружие добровольно, вице-мастер, пожалуй, и выкупа за него не стал бы брать, подарил жизнь так, с позиций своей силы. Но теперь участь князя решена, он поднял меч против ордена и будет уничтожен. Вельвен отдал приказ: князя Александра в плен не брать.

Кто‑то из рыцарей даже посмеялся:

– Как мы должны узнать, тот князь или нет? Не станешь же у каждого спрашивать, не Александр ли он, заглядывая под забрало!

Вице-мастер усмехнулся:

– Убивайте всех, не ошибетесь.

– А как же выкуп?

– Лучше взять все их земли, чем удовольствоваться простым выкупом за их князей. Когда мы войдем в Новгород, некому будет выкупать своего князя!

Ответом на столь удачное замечание был дружный хохот. И правда, у кого брать выкуп, если вся Новгородская земля и этот богатейший город будут принадлежать ордену? Не с самих себя же?

Но сейчас рыцарям было не до смеха, нужно уничтожить войско новгородского князя и всех, кого он привел себе на помощь от остальной Руси, тогда Русь окажется совсем беспомощной и от нее можно будет рвать такие куски, какие только сможешь проглотить. А проглотить орден мог много…

Ну что ж, это даже хорошо, что глупый молодой князь Александр решился вывести против ордена все свои силы, если их разбить в одном бою, дальше сопротивляться будет некому. Так легче и проще поставить под железную пяту ордена всю северо-западную Русь.

Главная битва жизни

Русский берег уже построился, Передовой полк стоял, переминаясь с ноги на ногу, за ним чело – Большой полк, сзади, как и говорили вечером, конники, за ними санные заслоны. По бокам, старательно скрываясь от дальних врагов за прибрежными кустами, стояли конные дружины со всей Руси. А за Вороньим камнем засада – малая дружина князя Александра, которую тоже не должны видеть до поры. Ее задача нанести последний решающий удар. Чтобы немцы чего не разглядели раньше времени, далеко вперед выдвинулись лучники и арбалетчики. Они будут держать на отдалении любых сделавших попытку приблизиться до того, как свинья не наберет скорость, тогда остановиться или повернуть немцам будет уже попросту невозможно.

С Вороньего камня, словно оправдывая его название, поднялась огромная стая ворон и почти молча направилась в сторону рыцарей. И только там вдруг принялась каркать. Все замерли, каждому подумалось, что вороны о чем‑то предупредили. О чем? Что с той стороны несется черная стая падальщиков? Или о том, что там беда? Александр понял, что пора подбодрить людей. Построились давно, это немцы запаздывают, русские переминаются с ноги на ногу. Скоро устанут, расслабятся, а этого делать нельзя. Немцы такого не простят, у них хватка железная.

Князь поехал вдоль выстроенного войска. На коне сидел, как всегда, прямо, голову держал гордо. Каждый полк приветствовал отдельно, каждому сказал свои слова. Смотрел на ополчение и понимал, что многих видит в последний раз. Еще вчера многое было людям сказано, обещано в случае гибели не забыть семьи, славить героев по всей Руси. Новгородцы верили, они помнили, как возвращались после победы на Неве и рассказывали остальным, что князь и впрямь не забудет. Для человека это тоже важно – знать, что твои родные не будут пухнуть с голоду оттого, что ты голову сложил, всю Русь защищая.

Подъехал к всадникам во главе с братом князем Андреем. Братья обнялись, князь Андрей вздохнул:

– Свидимся ли еще?

Александр возразил:

– Мы победим! С нами Бог! За нами правда!

Объехав и поприветствовав всех, князь вернулся к Вороньему камню.

Оттуда он будет следить за началом битвы, а потом, когда все пойдет как надо, тоже вступит в бой, нанося решающий последний удар.

Со скалы видно, как вдали строился, приобретая четкие очертания, немецкий клин, как он начал медленное, очень медленное движение в сторону русских. Это действительно было устрашающее зрелище, на что и рассчитывали рыцари, испугать противника еще до того, как начнется бой, – дорого стоит. Печатая шаг, так, чтобы пешие кнехты внутри строя успевали идти, а не бежать, иначе выдохнутся раньше времени, рыцари приближались к Вороньему камню. Скоро наступит момент, когда всадники оставят своих кнехтов и перейдут на рысь, все ускоряя и ускоряя движение. Ничего, что пешие отстанут, когда клин пробьет, сомнет ряды противника, кнехтам будет чем заняться, их дело добивать поверженных, а еще помогать рыцарям, если вдруг кого‑то из них постигнет неудача вроде падения с лошади.

Казалось, от движения огромной массы людей и лошадей, закованных в броню, дрожал сам лед.

Когда‑то мне казалось, что ничего страшнее вала ордынской конницы нет. Когда тысячи черных всадников на невысоких лошадках несутся на тебя, пусть и не слишком быстро, но в таком количестве, что выглядят ошалевшим осиным роем, появляется жуткое желание просто удрать. И оставаться на месте или вообще скакать вперед заставляет только усилие воли либо понимание, что просто ждать гибели глупо.

Но теперь оказалось, что страха‑то я и не видела…

Когда от противоположного берега в нашу сторону начала двигаться рыцарская свинья, мы раньше почувствовали ее движение, чем толком разглядели. Берег вдали сначала просто четко обозначился, его полоска стала черной, потом эта чернота расширилась, потом еще… А потом вдруг ощутимо дрогнула земля под ногами, вернее, лед. Ой, ма… не начал бы трещать раньше времени.

А может, так и было, лед треснул еще на подходе рыцарей и никакой большой битвы не происходило? Ведь есть же историки, утверждающие именно это. Нигде на дне Чудского озера не нашли никаких залежей железа, значит, рыцари там не тонули? Там – это здесь.

Мысль мне понравилась. Если рыцарских доспехов на дне не осталось, значит, они вообще не тонули. Следовательно, не подходили к нашему берегу, не были на Узмени, на Сиговице… Может, лед треснет перед ними там вдалеке, и они удерут, испугавшись одного этого? Хорошо бы…

Мысль была попросту трусливой, я совсем не хотела воевать, снова кого‑то убивать, быть раненой или ранить самой. Вот кто звал этих рыцарей сюда? Какой‑то князь, которого псковичи давным-давно прогнали? А как же демократия? Пусть сами уж решают, кого им князем признавать, без помощи всяких рыцарей, тем более их свиньи. По моему мнению, свинье самое время повернуть назад перед треснувшим льдом. Я прислушалась, не трещит ли лед действительно.

Нет, треска льда не слышно, зато хорошо слышно само движение мощного клина. Вдруг меня осенило: все верно, они должны доехать до середины и провалиться там! Потому и доспехов не нашли, глубоко, и илом затянуло! А как же Сиговица? Для красного словца. Уверенность в этом росла, конечно, когда клин начнет ускоренное движение, слишком мощный топот множества тяжеловооруженных всадников провалит лед обязательно, и нам тут останется только принимать тех, кто успеет проскочить. Таких будет немного, основная масса останется либо барахтаться в ледяной воде там вдали, либо повернет обратно. Поэтому и говорили, что потери у рыцарей невелики…

Но лед проламываться под врагами пока не желал, а свинья движение не прекратила, напротив, она его ускорила. И вот теперь мы уже видели этот страшный клин и совершенно явственно ощущали мощь движущейся на нас массы. Она больше не была черной, напротив, на рыцарях белые плащи с крестами, а на конях белые попоны, но от этого не становилась менее страшной. И это для нас, стоявших в засаде, на лошадях и привыкших к боям. А каково мужикам с рогатинами и крюками, которые в первых рядах?

Ни проваливаться, ни возвращаться обратно, ни вообще снижать скорость атаки рыцари не собирались. Биться все же придется. Почему‑то упорно возвращалась мысль о том, куда девалась груда железа, двигавшаяся на нас. Если Невский прав и они потонут на Сиговице, то где вот это все, что пока размеренно колышется на спинах мощных коней и через десяток минут, перейдя на рысь, приблизится на расстояние для удара мечом?

Почему‑то казалось, что если не найду ответ, то и битва будет проиграна. Мысли метались в голове, как тараканы при включенном свете. Сравнение было нелепым, но я продолжала маяться. А клин уже начал ускорение… Да уж, такие и правда пройдут насквозь любого войска, как нагретый нож сквозь масло. Попыталась успокоить себя: ну и пусть пройдут, им уготовано место на Сиговице, чтоб там и потонули. Еремей говорил, что на Сиговице не слишком глубоко, всего‑то с головкой будет, но рыцарям и этого хватит. Главное, их на Сиговицу выма… Я даже не додумала эту мысль, как меня осенила следующая: вот куда девались доспехи! Сиговица мелкая, уже весной, когда потеплеет окончательно, местные жители попросту вытащат их! Железо, тем более такое качественное, как на этих уродах, закованных от макушки до… ну, в общем, лошадям по пояс, всегда в цене. Все правильно, жители окружающих весей растащат отсюда доспехи с утонувших рыцарей, потому и не найдут потомки на дне Сиговицы кладбища крестоносцев!

Почему‑то от понимания этого стало весело, словно решенный ребус с отсутствием в двадцать первом веке железа на дне Чудского озера сам собой означал нашу победу в этом страшном бою. Я облегченно выдохнула: ну, теперь можно и биться. Жаль, Вятич этого не знает, ему бы тоже было легче.

Но понимание, что Ледовое побоище все же будет именно побоищем, рыцарей со льда не убрало и в ворон не превратило. Их предстояло еще крошить в капусту, выманивать на лед Сиговицы и топить, топить, топить, не бросая никаких спасательных кругов! При этом железные болванчики и наших тоже немало искрошат и потопят.

Вообще‑то, глупо было обзывать рыцарей болванчиками, принижая их боевые достоинства, но сказался бабский подход, если противника обозвать, бить его как‑то легче. Про «легче», конечно, пришлось быстро забыть, хотя наш полк ввязался в бой нескоро.

На русской стороне стало совсем тихо тишиной кануна битвы – давящей, тяжелой, грозной. И в этой тишине, туго натянутой, как тетива лука, готовая сорваться смертоносным полетом стрелы, грозовой тучей двигались по снежной белизне всадники. По мере их приближения стал слышен топот конских копыт и бряцанье железа на рыцарях и их конях. Немцы ехали медленно, мерно покачиваясь в седлах в такт движению. Белые накидки с крестами занимали все больше и больше места, покрывая, кажется, все озеро от одного берега до другого. Свинья показывала свою силу, еще не приблизившись к противнику. От такого кто хочешь испугаться может. Среди русских послышались замечания:

– Не торопятся…

– Да уж, не спешит хряк поганый…

– А как их бить?

В ответ усмехнулись:

– А как хряков бьют? Топором да посильнее.

Смех был нервным, понятно, что немногие увидят завтрашний день, но позади Новгород, позади была Русь.

Князь крикнул что было сил, понимая, что чуть позже за грохотом оружия не будет слышно:

– С Богом, братья! Остановим эту немецкую свинью! Пора ей на бойню! С нами Бог!

На русские полки по покрытому первыми весенними проталинами льду озера катилась сплошная железная стена, все ускоряя свое движение. Впереди клина двигались сплошь покрытые доспехами рыцари на таких же увешанных защитой конях. Уже сейчас стало понятно, что их не удержать, что первые ряды просто погибнут. Митяй, стоявший с луком перед Передовым полком, чтобы метать стрелы еще до начала сражения, усмехнулся:

– Их разве стрелой прошибешь? Пороки бы сюда!

Воевода подумал о том, что новгородец прав, камнями бы хорошо побили. Внутри клина издали угадывались пешие, тоже вооруженные до зубов. Миша пытался напомнить стоявшим рядом, что надо сбивать немцев наземь, они тогда беспомощны. А коней бить по ногам, где нет защиты.

– А чего это у них за ведра на головах?

– А чтоб бить удобней было! По шелому всегда ли попадешь? А по такому ведру грех промазать!

Голоса у шутников были чуть дрожащие, нервные.

Стрелы, выпущенные в огромном количестве и с одной, и с другой стороны, ничего не дали, они скользили по доспехам, броне, щитам и пропадали, как вода в песке. Тогда Митяй сообразил наметить в знамя, которое колыхалось на ветру над массой рыцарей. Стрела попала в древко, знаменосец, не удержав, выронил его. Это вызвало бурю восторга в рядах русских. Но долго радоваться не пришлось. Воздух вдруг взорвал звук труб, играющий начало атаки. Клин перешел на рысь. Окованные железом страшные копья разом опустились. Первые ряды русских тоже ощетинились сотнями копий, тоже двинувшись вперед. Правильно, принимать на себя такой удар, просто стоя в ожидании, – значит заведомо его не выдержать и погибнуть. Если уж гибнуть, так лоб в лоб!

За топотом многих ног и грохотом железа едва ли кто‑то расслышал клич: «Бей хряка!», но этот призыв был, ответило на него многоголосое: «Бей!», и Передовой полк бросился на сшибку с врагом.

С ходу налетев на этот ряд, закрытые броней всадники врезались в передовой отряд. Началась страшная сеча. Был слышен лязг железа, крики людей, стоны раненых, конское ржание, ругань, помогавшая и той и другой стороне… Казалось, все смешалось в одну большую кучу. Но это только казалось, рыцари, несмотря на хаос, уверенно продвигались вперед, подминая под себя один за другим ряды Передового полка.

Отскочившие в стороны лучники не разбежались, откинув в сторону ненужные в такой схватке луки, они тоже взялись за мечи и топоры. Вот тут пригодилась учеба князя Александра, когда он заставлял пахарей и рыбаков, мостников и усмошвецов, кожемяк и многих, многих других по много часов махать и махать боевыми топорами, неустанно твердя, что латных немцев хорошо берут только секира и крюк. Действительно, брало хорошо. Стащенный со своего коня наземь рыцарь становился совсем беспомощным, да только попробуй его стащи, он же не сидит и не ждет! К себе не подпустит, мечи в руках огромные, двуручные, копья тоже длиннющие. Большинство рыцарей уже обломали свои копья о русские доспехи и щиты, а потому взялись за мечи, удар которых рассекал щиты и шлемы.

Митяй, схватив багор, выискивал себе глазом, кого бы подцепить. Рядом оказался спиной здоровенный рыцарь на вороном коне. Что конь вороной, можно догадаться только по едва видным из‑под брони ногам. Для начала новгородец рубанул именно по этим ногам. Конь подсел от боли, всадник едва удержался в седле, но Митяй не стал ждать, пока он выправится и порубит мечом кого‑нибудь из русских, подцепил крюком за железяку и с силой потянул на себя. И едва успел отскочить от груды падающего сверху железа. Кажется, рыцаря и добивать не было надобности, сам побился, но Митяй для верности все же долбанул по его ведру рукоятью секиры. И тут увидел зубастую немецкую палицу, подвешенную у пояса рыцаря. Тот не успел ее применить.

– Добре! – усмехнулся новгородец и применил палицу сам, переломав ногу следующему коню. Главным было заметить, чтобы не попали в тебя и не оказаться под падающим рыцарем или его конем. Немало народу погибло именно так – под рухнувшими подбитыми лошадьми в полном тяжелом облачении. В следующий раз, врезав палицей или подцепив немца крюком, Митяй кричал:

– Поберегись!

Хотя сам понимал, что этого крика никто не слышит. Вокруг стояли грохот, скрежет, крики и ругань. Очень скоро и сам Митяй испытал силу рыцарского оружия, ему расколотили щит и сильно поранили бок. Но уползать зализывать раны новгородец не собирался, руки целы, значит, можно бить рыцарей дальше. Ноги держат, значит, надо стоять против проклятых, не поддаваясь.

Но не поддаваться не получалось, слишком сильна была лавина, захлестнувшая Передовой полк. Он начал отходить, вернее, расступаться, пропуская всадников и встречая идущих вслед за ними пеших. Митяй отошел вместе со всеми, жалея, что бросил где‑то лук. Зады рыцарских лошадей оказались без брони, и то верно, иначе как же… хвост по надобности поднимать? Быстро сообразив это, новгородцы принялись бить животных по таким уязвимым местам. Митяй тоже не пожалел рыцарской булавы, еще подберет, швырнул ее в зад ближайшему коню. Тот от боли резко вскинулся, и всадник вылетел из седла. Ноги рыцаря все еще были в стременах, и он, пытаясь выпутаться, в конце концов повис на одном стремени, свалив и коня тоже. Но Митяй этого уже не видел, некогда смотреть, как падают, вокруг слишком много тех, кто желает свалить и уничтожить тебя или твоего товарища.

Рыцарская лавина пробила Передовой полк и врезалась в Большой. Вряд ли тому было легче, ведь их вооружение уступало рыцарскому. И все же на какое‑то время ливонцы завязли в массе Большого полка. А остатки Передового уже встречали пеших. Кнехты тоже бежали не абы как, стараясь держать ровный строй. Они еще были при полном вооружении, тогда как многие русские и щиты потеряли, и мечи затупили, и копья изломали. Но новгородцы хватали оружие поверженных врагов, брали его из рук погибших товарищей и бились, бились, бились. Зато в отличие от тяжеловооруженных рыцарей кнехты защиту имели более легкую и обучены были несколько хуже. С такими ополчению справиться легче.

Илия стоял в составе Большого полка, дожидаясь, когда и до них докатится страшная лавина. Тошно выжидать, видя, как гибнут от страшных ударов товарищи Передового полка. Большой полк встретил врагов достойно, бились так, что забывали самих себя. Но и тут стали отступать. Услышав, как зовет отходить, расступаясь, Сбыслав, которого он помнил как знатного воина еще по Неве, Илия содрогнулся. Что же это? Испугались? Нет, по лицу Сбыслава не заметно, бьется, да только и впрямь уходит влево. И многие другие тоже. Норовят пропустить всадников чуть вперед, больше нападают сзади да по бокам. Но ведь так немцы и до края дойдут, совсем уж немного осталось.

И тут Илия вдруг понял! Берег! Там же берег! Немцам будет некуда деться! С удовольствием кивнув Сбыславу, он тоже чуть подался в сторону, уступая путь огромному всаднику, который тут же едва не порубил его. Выругавшись во все горло, как делали многие, ведь кричи не кричи, все одно никто не разберет, Илия рубанул того же всадника сзади по крупу лошади. До него самого не дотянуться, больно высоко сидел. Лошадь лягнула, новгородец ударил еще раз, только теперь ей по ногам, норовя переломить колено. Конь рухнул на подбитую ногу, рослый рыцарь слетел с него и сам же оказался под собственным конем. Но даже в таком положении умудрился ударить мечом оказавшегося рядом ладожанина Тетерю. Ополченец упал, заливаясь кровью. Илия со злостью опустил на голову лежащему рыцарю свою секиру, сила удара была такой, что шлем разломился пополам, а голова под ним треснула, как орех под обушком.

– Будешь знать! – с удовольствием заявил Илия и повернулся к следующему. В этот миг чей‑то чужой меч опустился на его собственную голову, и новгородец повалился рядом с ладожанином, заливая снег вокруг алой кровью.

А клин свиньи уже прорезал Большой полк и тут замедлил свое движение. Под самым обрывистым берегом озера среди обледенелых на холодном ветру камышей его удар приняла конная дружина русских. Нашла коса на камень. Подрастерявшая силу и скорость рыцарская волна столкнулась с русскими всадниками, вооруженными и защищенными не хуже. На русских не было огромных доспехов, зато их щиты, копья и мечи вполне стоили рыцарских. Бой продолжался, но ливонцы упорно рвались вперед. Русские чуть разошлись в стороны, пропуская передовые ряды свиньи. Тогда стало понятно, куда заманивали немцев отступавшие русские. В своем всесокрушающем движении рыцари-всадники вдруг уперлись в берег озера! Обрывистый обледенелый берег не давал возможности пройти дальше, хотя бы для того, чтобы развернуться и броситься обратно. Немцы наткнулись на естественную преграду, как и задумывал князь Александр. С боков на них давили русские конники и пешие. Под берегом конное воинство ордена оказалось зажатым в плотной массе пеших и конных русских. Крутясь на месте без возможности повернуть коня, рыцари один за другим летели вниз, будучи стащенными огромными крюками, которые специально столько дней ковали Пестрим с товарищами. Более странного положения у крестоносцев еще не было. Нелепо крутясь на одном месте и отбиваясь от наседавших пеших с простыми дубинами и баграми в руках, рыцари не только потеряли свое боевое преимущество, но и попросту не знали, как выбраться из уготованной им ловушки!

Семен Рыжий радовался, как малое дитя, когда удавалось свалить очередного немца. Добивать он оставлял другим, хотя большинство тяжеловооруженных немцев и добивать не приходилось – оставались лежать беспомощной грудой на льду, страшно мешая остальным. Новгородец уже понял, что сквозь свои шлемы рыцари мало что видят, особенно по бокам, крикнул об этом приятелю Кондрату. Вряд ли тот разобрал что‑то в грохоте, который стоял вокруг, но заметил, как цепляет вражин Семен, стараясь подобраться сбоку, кивнул и сделал то же самое. Одно плохо, в такой толчее невозможно было выбрать удобное место, даже широко размахнуться и не задеть при этом кого из своих тяжело.

Рыцари окончательно завязли в массе отчаянно, не жалея самих себя, бьющихся русских. Кнехтам не удавалось прийти на помощь своим рыцарям, которых они должны попросту поднимать с земли в случае падения. Какая уж тут помощь, если самих бьют? И кнехты тоже завязли. Свинья полностью втянулась в бой. Рыцарский боевой строй, всегда легко пробивавший, буквально, как нож масло, разрезавший любые выставленные против него войска, вдруг потерял свою ударную силу!

Вице-мастер ордена Андреас фон Вельвен недовольно морщился, красивой победы не получалось. Вместо впечатляющего прохода сквозь войска противника рыцари почему‑то завязли. Что они там топчутся? Ведь эти русы не смогли даже выставить против рыцарства настоящую конницу, то, что есть там сзади, и конницей‑то назвать нельзя. Разве настоящие всадники станут прятаться за спинами пеших? Вот она, славянская глупость! – радовался вице-магистр. Конницу надо пускать впереди, чтобы она рассекала ряды противника, а не держать ее про запас до того времени, когда битва уже будет проиграна. Хотя о русском князе Александре и идет слава как о победителе шведов на Неве, но ему просто повезло, что шведское войско возглавляли такие бестолочи, как Биргер и Улоф Фаси. С ливонцами он просчитался, это тебе не морские разбойники, которых на берегу бить легче! Андреасу было даже чуть жаль, что русский князь поймет это слишком поздно, как бы ни старались русы, в пешем строю отбиваясь от наступавших рыцарей, их песня спета. Против конных отрядов должны выступать вооруженные конники. Вице-магистра раздражало только то, что бой слишком затянулся, в самом исходе он не сомневался. А кстати, где сам князь русских? Что‑то его не видно. Рассказывали, что конник неплохой…

И тут на Вороньем камне запели трубы. В засадных полках им ответили рожки и бубны. Справа и слева по железной свинье ударила конница русских. Это шли отряды конных дружин новгородцев, ладожан, суздальцев! Один из них возглавлял брат князя Александра Андрей Ярославич. Вот такого рыцари не ожидали, не имея возможности ни развернуться, ни перестроиться, ни даже просто отойти, они отчаянно отбивались от наседавших русских. Теперь уже не рыцари-крестоносцы навязывали ход боя, как привыкли делать всегда, а князь Александр со своими полками. Крестоносцам пришлось подчиниться его задумке.

Не в силах просто слушать, что там за камнем происходит, я стояла в стременах. Там Вятич, и, хотя я верила в силу оберега, волнение не отпускало, причем собственная безопасность как‑то не волновала вообще, словно я действительно неуничтожимая.

Это мне волнительно, а каково князю, который не может ни выскочить вперед раньше времени, ни опоздать тоже. Невский не отводил глаз от торчавшего на самой вершине Вороньего камня Степана и еще одного дружинника, которые, прячась за выступами, видно, ждали какого‑то момента. Я знала какого – когда в бой втянется вся свинья, чтобы можно было ударить с флангов, отсекая самую грозную ее часть от кнехтов. Рыцарей должны загнать на Сиговицу, а кнехтов просто побить как можно больше.

Но шли минута за минутой, а сигнала не было. Да что эти кнехты на прогулку, что ли, вышли?! Или, увидев, что их хозяевам не удалось с ходу пробиться сквозь русские полки, остановились в раздумье, не драпануть ли загодя? Все могло быть… Ну и пусть бегут себе, нам проще будет бить рыцарей.

Но вот с камня подали какой‑то знак, и следом князь махнул рукой своему трубачу. Трубач чуть приподнялся в стременах, поднес нечто вроде большого рожка ко рту… Ну и кто в таком грохоте услышит эту трубу? Главное, чтобы услышали в полку князя Андрея, а они с другой стороны Узмени. Но все было предусмотрено, может, и не услышали, но увидели отмашку нашего дозорного, потому что два конных полка братьев-князей выскочили из засады одновременно. Наверняка это смотрелось эффектно, только наблюдать было некому, все при деле – крошили друг друга, как только получалось.

Князь Андрей Ярославич несся на вражин в первом ряду с копьем наперевес. Он столкнулся с рыцарем, еще не потерявшим в бою даже копья. Видно, опытный вояка попался. Немец отбил удар князя Андрея, и не сносить бы тому головы, но сзади на рыцаря обрушилась секира пешего новгородца, стаскивая с коня. Рыцарь покачнулся, и его копье прошло мимо головы князя Андрея. В следующий миг ловкий рыцарь уже ни с кем не бился. Второго удара князь ему сделать не позволил. Конные отряды русских рубили подрастерявших боевой пыл немцев.

Мы выскочили прямо в тыл втянувшимся в бой легким всадникам и пешим кнехтам. Никак не ожидавшие этого кнехты, те, что были на конях, закрутились, то ли пытаясь понять, как теперь вести бой, то ли просто прикидывая, куда быстрее и безопаснее удирать. Лично мне показалось, что больше второе. Теперь уже кнехты вынуждены были отбиваться от наседающих всадников противника. По всему месту боя разнеслось:

– Князь с нами! Князь Александр Невский биться выехал!

Вот уж кому-кому а кнехтам совсем не хотелось погибать под русскими мечами за Ливонский орден. Немалую часть их составляли датчане, соотечественники которых попросту бежали с поля боя на Неве, решив, что класть жизни за чужую славу не стоит. Так же поступили и многие кнехты на Чудском озере. Вместо того чтобы спасать своих упавших на лед рыцарей, они бросились спасать свои шкуры.

Легкие всадники, не закованные в броню рыцари, с ними можно биться, как с монголами, это я уже умела. Вспомнить боевой опыт дружины Евпатия Коловрата. Да и своей собственной рати пришлось биться быстро. Собирались или не собирались драпать «нах вест», то есть обратно на запад, конные кнехты, неизвестно, но жизнь свою они ценили дорого. В этом пришлось убедиться уже метров через десять за Вороньим камнем.

У попавшегося мне под руку кнехта лошадь вовсе не была покрыта защитным панцирем, а с такими лошадьми я знала, как справляться. Мое копье врезалось бедной кобыле в круп, и та рванула в сторону, увлекая хозяина в гущу боя. Я только успела заметить на его груди нечто вроде буквы «Т» – треугольный крест и довольно хмыкнула: «Сержант». Это действительно был знак сержанта Тевтонского ордена.

Но тут же пришлось мысленно ахнуть, потому что лошадь утащила за собой и мое копье. Нужно срочно доставать из ножен меч. Ничего, это мне даже привычней. Следующей жертвой была уже не лошадь, теперь под руку попался пеший оруженосец со смешной железной шляпой на голове, я понимала, что это шлем, но уж очень он походил на перевернутое гнездо! На щите у него крест с расширяющимися концами (надо потом спросить у Вятича, что это значит), а на шлеме и одежде тоже сержантские знаки. Начальство, блин, хоть и невеликое…

Это начальство почему‑то до сих пор не потеряло и не поломало свою длиннющую пику. Для кого бережет? Сейчас мы ему эту пику укоротим. Пику укоротить не пришлось, сержант вцепился в нее, как клещ в жертву, и орудовал довольно ловко, отбиваясь от наседавшего на него нашего дружинника. Я быстро прикинула, что на нем под шляпой кольчужная сетка, потому шею не перерубишь, сверху шлем, на груди и спине кольчуга, впереди щит, да еще и пикой размахивает вполне разумно. И все же слабое место нашлось, может, и не по правилам, но я, наклонившись с седла, просто ударила его по локтевому сгибу, и пика упала вместе с рукой… Вот так лучше, не для кнехта, конечно, а для нас.

Мы бились, как черти, прекрасно понимая, что второго раза не будет. Рядом со мной сражался знаменосец. Вот кому приходилось тяжело, в самом начале боя его охраняли два приставленных дружинника, но один уже погиб, а второй оказался где‑то далеко. Отбиваться от кнехтов одной рукой, изо всех сил стараясь удержать на весу знамя. Оно не должно упасть ни в коем случае, потому что это вызвало бы почти панику. Если учесть, что знамя уперто в правое колено и правая рука соответственно занята, то отбиваться приходилось щитом в левой. Понятно, почему знаменосцы так часто гибли в бою…

Нет уж, я вам не дам убить нашего знаменосца! Знамя с золотым львом, вставшим на задние лапы, будет реять до конца битвы.

Я стала единственным защитником знаменосца. Поняв, чем я занимаюсь, тот что‑то крикнул в знак благодарности, я только кивнула, ладно, потом сочтемся.

Ох и много оказалось этих самых кнехтов! И все почему‑то хотели не просто жить, не просто удрать на свой берег, они желали по пути кого‑нибудь убить, особенно сильные нападки пошли на наше знамя. Может, мне показалось, но было впечатление, что все кнехты, развернувшись на запад, поперли именно через наш участок фронта! Пулеметик бы… или хотя бы пару гранат…

– Ну… по‑че-му, блин! По-че-му нельзя, – я орала это, разя мечом тех, кто пытался дотянуться до знаменосца, – просто удрать?! Да куда ж вы, сволочи, лезете?!

И вдруг… Я не всесильна, и находилась со стороны знамени, но чья‑то пика пробила уже и без того едва державшийся щит знаменосца, а заодно и его кольчугу. Тот только успел прохрипеть: «Знамя…» – падая на шею своего коня.

Я успела подхватить древко, и стяг князя Александра лишь на миг склонился, тут же выпрямившись. Теперь мне предстояло защищать этот стяг. Но у меня не было ни нарочно сделанного упора у седла, ни такого же у стремени, мало того, чтобы взять древко себе, я вынуждена просто перерубить ремень, помогавший поддерживать его. Этот ремень был перекинут петлей через шею знаменосца, но даже посмотреть, жив ли бедолага или ранен, возможности не было.

И думать тоже некогда. Вот когда снова выручила моя леворукость! Наверное, в тысячный раз за время своего пребывания в тринадцатом веке я добрым словом помянула свою способность биться мечом обеими руками. Оружие быстро перекочевало в левую руку, меня в отличие от знаменосца защищать некому, предстояло отбиваться от наседавших кнехтов не столько за саму себя, сколько за стяг в моих руках.

Если за себя я могла драться как лев, то за знамя вполне способна порвать на куски все рыцарское войско вместе с их железобетонной амуницией и конями тоже! Что я там орала, как материлась, не помню, но подозреваю, что даже у оказавшихся рядом лошадей уши вяли. Мне было плевать на душевные страдания четвероногих, да и двуногих тоже, я орала, на кого‑то наскакивала, даже сбивала с ног…

И сколько это продолжалось, тоже не помню.

Вдруг… я уже однажды переживала такое, когда ты видишь, что приближается наконечник копья, понимаешь, что уже ни уклониться, ни отбить не успеешь, а значит, просто погибнешь. Тогда на Неве меня спас Тишаня, одним ударом превратив такое древко в обломок. Теперь рядом его не было, а наконечник метил не просто в меня, он двигался прямо в глаз!

– А вот это конец…

Не знаю, успела я только подумать или все же сказать, положение дел это не меняло. Конечно, как и следовало по законам жанра, время остановилось или почти остановилось, замедлившись до полного безобразия. Мелькнула еще одна мысль: скорей бы уж…

И… наконечник остановился всего в нескольких сантиметрах от моего глаза, словно наткнувшись на невидимую преграду! Этого хватило, чтобы резко наклониться и, в свою очередь, врезать обидчику, из‑за которого я чуть не отправилась на тот свет, мечом. Он уже был мертв, а я все рубила и рубила теперь уже его лошадь. Все‑таки страшно побывать на волосок от гибели и чудом избежать ее. Вот именно, чудом, потому что ни по каким физическим законам нормального, обычного мира копье остановиться просто не могло. Значит, сработала моя защита, сработал оберег!

Ага! Вот вам! Я неуничтожимая! Кураж от сознания этого попер такой, что я, кажется, и древком знамени сшибла с коней парочку легких всадников.

– Ага, гады! Получили?! А вот еще! И еще! И еще! И все вам, вам, кому же другому? Мало?! Щас добавлю! Ща-ас я вам…

Но им было уже не до боя, отрезанные от тяжеловооруженных рыцарей и совершенно неожиданно оказавшиеся в окружении, кнехты прилагали неимоверные усилия, чтобы из него вырваться и удрать восвояси.

До Соболичьского берега довольно далеко, и бежать надо по льду, залитому талой водой. Не спасали никакие специальные шипы на подошвах башмаков, кнехты скользили, падали, поднимались и снова бежали. За одним из них несся, размахивая дубиной, Пестрим, на бегу страшно ругаясь. Рыцари-крестоносцы еще упорно сопротивлялись, но тысячи кнехтов уже устремились обратно через озеро.

Вице-магистр понял, что ситуацию пора спасать, иначе рыцари попросту окажутся без поддержки против невесть откуда взявшейся конницы русских. Навстречу ему за каким‑то кнехтом бежал рус, размахивая оружием. Вельвен сначала сразил труса кнехта, а потом и русского. Не оглядываясь на упавших воинов, он бросился в гущу боя, пытаясь заставить вернуться прежде всего пеших. Но тут произошло ужасное. Панике поддались и прославленные рыцари ордена. На лед одно за другим падали боевые орденские знамена! А сами рыцари тоже бросились удирать. Далеко не все, очень многие бились до конца, но все больше казалось, что количество русских увеличивается, на одного рыцаря их по нескольку десятков. Вельвен не сразу сообразил, что это из‑за того, что все больше крестоносцев не на своих конях, а попросту беспомощно валяются на льду, не в силах подняться, даже не будучи убитыми! Битва была позорно проиграна!

Паника в рядах рыцарей стала почти всеобщей, ради спасения они сбрасывали с себя все, что могли. На лед летели боевые рукавицы, сорванные с головы шлемы, даже щиты и мечи! Латы снять на бегу невозможно, потому догнать рыцаря, уносившего ноги без коня, несложно и добить его безоружного тоже. С каким удовольствием русские крошили головы своим врагам, принесшим столько горя на русские земли! Их же собственные шипастые булавы и впечатывались в немецкие черепа.

Добежать до Соболичьского берега просто невозможно, и даже пробиться сквозь вооруженных русских тоже не получалось, и тогда рыцари, кто на конях, а кто и без, бросились к устью реки Желчи. До берега рукой подать, но русские почему‑то не очень стремились догнать противника. Казалось, спасение близко, рыцари прибавили шаг, побежали уже массово, буквально рванули к спасительной полосе суши за камышами. И тут… Псковичи всегда помнили, что не только в апреле, даже в начале марта на лед Сиговицы ступать нельзя! Река Желча, впадая в озеро, основательно подмывала лед у своего берега, и он бывал крепким только в очень сильные морозы. Потому князь Александр с той стороны даже полки не поставил, Желча давно превратила толстый слой льда в тонкий, а глубина у берега немалая. К грохоту сталкивающихся клинков добавился и сильный треск. Казалось, начался ледоход. Вокруг меня в испуге оглядывались на берег Желчи, а я, сообразив, что произошло, заорала что было мочи:

– Лед под Желчью дрогнул! Сиговица провалилась!

Не все поняли что это, но все поняли другое – бежавшие на берег рыцари попросту начали один за другим уходить под лед! Пешему отскочить и то трудно, а уж конному тем более. Ни остановиться, ни просто выбраться из стремительно растущей полыньи рыцари не могли, а потому успешно булькали, пуская пузыри и отчаянно вопя. Русские немного отвлеклись на происходящее на Сиговице, и части рыцарей и кнехтов удалось тем временем бежать на Соболичьский берег. Их преследовали какое‑то время, даже смогли нескольких убить, но потом погиб еще один из ладожан, слишком далеко отошедший от своих, на него набросились сразу трое рыцарей, и русские вернулись обратно, добивать оставшихся у Вороньего камня. Но и там бегство было полным. Остановило рыцарей только то, что лед не просто пошел трещинами, а попросту провалился. Большое количество тяжеловооруженных рыцарей выбраться на берег не смогло. Немцы шли на дно быстро, даже не успев крикнуть: «Помогите!» Хотя все равно спасать никто не стал бы. Русские жалели только доспехи, но никак не врагов в них.

Конные, поняв, что у этого берега делать больше нечего, бросились вдогонку за удиравшими на другой. До самого Соболичьского берега гнали немцев, и били, били, били, не жалея. Пусть надолго, навсегда запомнят, что воевать русских нельзя!

Бой закончился, к тому же вот-вот начнет смеркаться…

Рыцари кто утонул, кто беспомощно валялся на земле, не в силах подняться, кто все же успел удрать. Их кнехты тоже частью погибли, частью оказались плененными, частью бежали.

А на поле боя новгородцы, ладожане, суздальцы, переяславльцы, владимирцы уже собирали своих раненых и убитых. Кому можно, помогали сразу, кто двигаться сам не мог, того везли на щитах, несли на руках, собирая в одно место, чтобы отправить в Псков. Практичные новгородцы принялись стаскивать в кучу рыцарей. Они цепляли крючьями беспомощно барахтающихся немцев и тащили по льду как санки. Никоня, раненный, но не желавший ни убрать оружие, ни уйти отдыхать, наскоро перевязал кровоточащую голову куском, оторванным от подола собственной рубахи, и принялся вместе со всеми собирать оружие и битых рыцарей. Их связывали по трое-четверо и усаживали рядком. Митяй, увидев, что один из рыцарей пытается освободиться от пут, погрозил ему пальцем:

– Но-но! Я тебе! – И зачем‑то объяснил Никоне: – Во дурак! Убьют ведь.

Никоня, зацепив крюком за шпору на ноге, тащил здоровенного рыцаря, совершенно не желавшего подчиняться такому насилию. Немец барахтался, пытаясь подняться, как мог отбивался от новгородца. Тот с трудом справлялся с беспокойным пленником. Приглядевшись, Митяй расхохотался:

– Ты его хоть переверни, мордой же вниз тащишь!

Никоня тоже глянул внимательней, стукнул по шлему, пытаясь определить где у этого ведра перед. Рыцарь отозвался, он действительно лежал на животе. Никоня чуть подумал и махнул рукой:

– И так сойдет!

Латы загрохотали по льду дальше. А немец, похоже, смирился, он уже не брыкался, болтался в своей броне, как ведро с гвоздями.

Русские поспешно собирали брошенное оружие, доспехи, связывали меж собой пленных, выстраивая их для путешествия в Псков. Задерживаться было нельзя, вот-вот тронется лед и наступит весенняя распутица. Русское войско, тяжело груженное добычей и обремененное пленными, двинулось к Пскову.

Князь Александр собрал у себя воевод, тысяцких и сотников. Прежде всего разыскивал глазами тех, кого хорошо знал и кем дорожил. Брат Андрей жив и даже не ранен, хотя бился отчаянно смело. «Потом поругаю за безрассудство», – подумал князь. Недосчитался и кое‑кого из тысяцких, и сотники не все, воевода Миша ранен, но жить будет, нет многих знакомых по первому походу на шведов людей. Но он знал, что так будет, был готов к этому. И все равно больно и жалко. Сам князь тоже ранен, но легко, от рыцарского меча спасла кольчуга, да еще ловкость любимого коня, вовремя метнувшегося в сторону, точно почуявшего опасность для своего хозяина. А может, и правда чуял? В бою конь со всадником одно целое, жизнь обоих от обоих и зависит.

Тысяцкие уже пересчитали людей, теперь рассказывали, у кого сколько погибло. Больше всех пострадал, конечно, Передовой полк и чело. Это было понятно, но русичи взяли дорогую плату за свои жизни. Погибло много рыцарей, много взято в плен. Огромное количество доспехов, оружия, кузнецам работы хватит на год. Князь, поговорив о людях, распорядился:

– Пленных не добивать, отправим в Новгород.

– Зачем они тебе? – чуть сморщился князь Андрей. Ему совсем не хотелось тащить эти груды железа так далеко.

– Из доспехов вытряхнуть, связать и вести в Новгород следом за собой. Пусть все видят, что такое пленный рыцарь. А мы на них псковских заложников выменяем. А рыцарей не посчитали, сколько побито и в плену?

Отозвался тысяцкий Евсей:

– Убитыми, княже, четыре сотни, а раненых не ведаю.

– Сколько? – изумился Александр.

– Четыре, – подтвердил тысяцкий.

Кулак князя резко опустился на наспех сооруженный в шатре стол. Не выдержав, доска треснула. Все даже вздрогнули. Глаза Андрея беспокойно впились в лицо брата, чего это он? Неужели мало? Нет, глаза вон как блестят.

– Разбили ливонцев! Разгромили! – Видя, что никто не понимает, пояснил: – Их всего‑то было восемь сотен! А мы половину положили!

Меня все же пару раз крепко приложили, болела рука, снова многострадальный бок, уже получавший свое в боях с ордынцами, и голова. Но знамя я так и не выпустила, даже когда все закончилось. Сползла с коня и уселась прямо на лед, потому что ноги не держали и перед глазами все плыло. Сидела, привалившись к чему‑то, но крепко сжимая в руках драгоценное древко, нет, даже сейчас стяг не должен опуститься, упасть. Тем более сейчас! Это знамя победы.

В голове страшно гудело, явно получила сотрясение мозга. Ладно, пройдет. Правый глаз заливала кровь… Что это, моя? Нащупав рукой рану, я убедилась, что она не смертельна, скорее большая ссадина, которая сильно кровила. Наверное, я размазала кровь по лицу, потому что ко мне наклонился какой‑то мужик:

– Что, девонька, ранена? Пойдем, помогу до телеги добраться.

Я помотала головой, отчего перед глазами замелькали черные мушки:

– Нет, я немного посижу и встану. Пройдет…

– Давай, стяг‑то заберу. Или сама князю отдашь?

Только тут я сообразила, что до сих пор крепко сжимаю древко стяга. Во какая героиня – так и не дала ему упасть!

Голова постепенно стала проясняться, и сразу возникла мысль о Вятиче. Этот герой погнал рыцарей до самой Риги и поэтому до сих пор не разыскал меня?

Чуть посидела, соображая, что надо подниматься, потому что сижу попросту в большой луже на льду. Вдруг стало по‑настоящему тревожно из‑за Вятича. Где это он? Я была совершенно уверена, что погибнуть муж не мог, у него наверняка настолько сильный оберег, что если уж меня не смогли укокошить эти громилы с ведрами на головах, то его тем более ни один меч не возьмет.

– Настя, – я подняла голову на голос князя Александра, он показал своему оруженосцу, чтобы тот взял у меня стяг, и чуть смущенно крякнул: – Вятич там…

«Там» означало телеги, на которые грузили убитых! Что?! Мушки перед глазами разлетелись в стороны сами собой и больше не посмели показываться, в одно мгновенье я оказалась перед санями, на которых поверх еще кого‑то действительно лежал Вятич.

– Вятич!

У меня перехватило дыхание. Это не мог быть Вятич, но это был он. Лицо белое, в нем ни кровинки, дыхания не видно. Я вцепилась в мужа, как сумасшедшая, принявшись трясти его, как грушу:

– Не смей подыхать, слышишь?! Не смей помирать! Если ты умрешь, я придушу тебя собственными руками!

Я орала что‑то несусветное, и наплевать, что думали обо мне вокруг. И вдруг… нет, мне не почудилось, что‑то действительно дрогнуло.

Я сползла на снег, вглядываясь в такое дорогое лицо и пытаясь найти в нем хоть какой‑то признак жизни.

– Вя… тич, миленький… – рыдания душили, крупные слезы невыразимого горя текли по щекам, руки дрожали… – не умирай… Мы с Федькой не сможем без тебя… не умирай… не умирай, родной…

Руки гладили и гладили его лицо. И снова мне показалось, что я что‑то чувствую.

– Он жив, не смейте его хоронить, он жив!

– И-и… девонька, столько крови потерять, кто ж тут выживет? – вздохнул какой‑то ратник.

– Не смейте увозить его! Я не отдам! Я выхожу.

– Чует что? – сокрушенно покачал головой второй. – Давай на эти сани, и сама садись тоже, вон еле на ногах держишься, вся в крови.

Они помогли мне переложить Вятича, по‑прежнему не проявлявшего никаких признаков жизни, в другие сани, и возница щелкнул кнутом:

– Я тебя поскорее в деревню отвезу, тут неподалеку есть. Там в тепле согреешься, а завтра и похоронишь своего милого…

– Никого я хоронить не буду! Он жив, – в моем голосе было столько уверенности, что мужик только покосился на бесчувственного сотника.

– Ну и ладно, ну и хорошо.

Я всю дорогу держала голову Вятича в своих руках, чтобы не сильно трясло, мысленно умоляя:

– Ну хоть какой‑то знак дай, если ты жив. Хоть вздохни, дрогни ресницами…

Но сколько ни прислушивалась, дыхания не чувствовала.

В деревне привезший меня мужик сокрушенно кивнул на нас с Вятичем:

– Твердит, что жив.

Хозяева небольшой избушки на самом краю оказались людьми понятливыми, они согласились пригреть до утра не только меня, но и моего погибшего мужа.

Вятича перенесли на лавку, мне сказали, чтобы брала все, что в печи есть, не чинясь, а если что надо, так звала соседей. Обещали завтра отправить своего мальчонку за знахаркой, она в соседней деревне живет, что в стороне.

– Ноне поздно уже, лесом не пройти…

Я только кивнула. Какая знахарка, если Вятич не выживет сам, то ему никто не поможет…

Русские дружины покидали поле боя со славой и полным удовлетворением. Рыцарская свинья нашла свою погибель на льду Чудского озера.

И снова полководческий талант молодого князя помог ему справиться с теми, с кем, как считалось, справиться невозможно. Главная сила тарана стала его слабостью, Невский сумел воспользоваться даже такой проблемой, как подтаявший лед. Этот бой вошел в историю как Ледовое побоище, несмотря на многие старания потомков принизить и размах, и значение этой победы. Потомки не всегда благодарные и не всегда честные, но князю тогда было не до памяти на долгие года, он одержал победу над сильнейшим врагом, не погубив отцовских дружин, не оставив Русь без защиты.

На подходе к Пскову даже чуть забеспокоились: от ворот к ним двигалось множество народа. Оказалось, встречают псковичи с крестным ходом, с иконами и хоругвями. Просто раненых привезли в город побыстрее, чтобы залечить раны. Вот они‑то и рассказали о битве, о таланте князя Александра Ярославича, который смог разгадать замысел немцев и перехитрил их!

От городских ворот проехали сразу к собору Святой Троицы на торжественный молебен. За князем до города шли связанные меж собой веревками рыцари. Головы опущены, бредут еле‑еле… Псковичи смотрели на это поверженное воинство и не могли поверить, что перед ними совсем недавно грозные, закованные в броню, жестокие воины. Были, правда, и такие, что все равно смотрели свысока, презрительно. Но на них никто не обращал внимания. Главными были победители и, конечно, молодой князь.

После торжественного молебна и поминания каждого из погибших по новому обычаю именем-отчеством псковитяне собрались в Кроме. Толпа долго не могла успокоиться, все выкрикивая и выкрикивая слова благодарности князю Александру, хотя у многих, особенно именитых горожан, на сердце лежал тяжелый камень. Их дети оставались в заложниках.

Поднявшись на помост, Александр вскинул руку. Толпа затихла, этому князю готовы внимать затаившись. Голос Невского загремел на всю площадь. Не слышавшие раньше его голоса псковитяне даже чуть растерялись.

– Рыцари грозили нам рабством, но сами оказались в плену. Мы наказали их за спесь и презрение к другим народам. Слава ратникам новгородским, суздальским, псковским, ладожским и вечная память павшим в битве!

Псковитяне с готовностью прокричали славу, но оказалось, что это не все. Александр Ярославич продолжил уже не совсем приятное для хозяев города.

– Не едины вы с Новгородом, а в единстве наша сила. Вы же захотели сами по себе. Потеряли все, подвели всю землю Псковскую под ливонцев, малых детей отдали в заложники и не освободили! Как же спать спокойно могли?!

Опустив головы, слушали эти слова князя псковитяне, справедливый упрек. Князь показал в сторону плененных рыцарей:

– На них обменяем ваших детей и многих других пленников. И запомните эту минуту! Чтобы она удержала вас от сговора с любым набежником.

В Новгород примчался гонец. Он был забрызган весенней дорожной грязью по самые уши, но улыбался так, словно только что родился. В воротах его не стали задерживать, потому как на ходу показал княжий знак. Только крикнули вслед:

– Что?

Тот, не оборачиваясь, ответил:

– Побили немцев! Совсем побили-и-и… – голос гонца разнесся по всему Новгороду точно эхом. Люди выскакивали из домов, выглядывали из ворот, передавали друг дружке радостную новость.

Пока гонец доскакал до дома посадника Степана Твердиславича, весть успела, кажется, облететь город. Посадник обедал, но когда его тиун крикнул, что гонец от князя, то бросил все и сам выскочил на крыльцо.

Гонец стоял посреди двора, счастливо улыбаясь: приносить такие вести приятно.

– Степан Твердиславич, князь велел передать: побили мы немцев, как есть побили!

Степан переспросил:

– Псков взяли?

– Да Псков давным-давно взяли! И Изборск тоже! А немцев побили на Чудском озере в пух и прах!

Потом ему пришлось несколько раз подробно рассказывать о битве. Понимая, что так будет, князь Александр отправил гонцом дружинника, стоявшего рядом с ним на Вороньем камне и видевшего начало боя собственными глазами. Горику не пришлось перевирать, сам все видел.

А на Торговой стороне уже вовсю гудел вечевой колокол, созывая новгородцев на радостный сбор.

Степан Твердиславич даже прослезился:

– Дай я тебя расцелую за такую весть!

Он притянул к себе за уши перемазанную голову дружинника и смачно трижды поцеловал его.

– Пойдем, людям расскажешь!

Тиун усмехнулся:

– Твердиславич, ему бы умыться с дороги, да поесть небось…

– Давай, – согласился посадник, – только быстро!

– Это мы мигом, – пообещал гонец. Тиун уже подгонял его к выходу:

– Иди, иди, там тебе ушного нальют, небось давно горяченького не ели?

– Не… почему? – возразил дружинник. – С нами же бабы пошли, так они всех кормили, кого могли.

– Только кормили? – лукаво поинтересовался тиун.

– А это уж кого как! – усмехнулся гонец, старательно смывая с рук многодневную грязь.

Немного погодя тиун уже тащил его сквозь густую толпу, уговаривая горожан расступиться:

– А ну разойдись! Гонца же княжьего веду!

Все, кто слышал, теснились, с уважением пропускали вперед, обсуждали:

– Гляди какой! Красивый…

– А молодой…

– Дружинник, что ли?

– Князя небось недавно видал…

Молодым Горик, конечно, был, а вот красивым вряд ли, но сейчас он казался новгородцам самым красивым, ну разве что после князя Александра Ярославича. С тем никого и сравнивать нельзя.

Горик охрип, весь день по сотне раз пересказывая, как строилась немецкая свинья, как шла, печатая шаг, как потом рыцари перешли на рысь. Как не испугались русские пешцы, как пропустил Передний полк сквозь себя эту лавину. В этом месте слушатели ахали. И о челе говорил, и о конных, что позади стояли, и даже о санях. Вот про сани пришлось тоже объяснять, и про берег, в который свинья уперлась. К концу дня каждый новгородец в подробностях знал замысел боя князя Александра Невского, то, с каким упорством бились русские и как провалилась свинья немцев. Вывод был у всех один: такое придумать мог только наш Невский! Лучшего воина во всей Руси не сыщешь! Да что там Руси, в мире! На том и порешили.

Посадник сообразил отправить своего человека к княгине, чтоб тоже рассказали, понимая, что гонца от князя еще долго не выпустят из толпы новгородцы.

Княгиня ахнула, прижав руки к сердцу. Ее глаза блестели ярче дорогих каменьев, какими торгуют персидские купцы.

– А когда же они назад будут?

– Скоро уж, решили поторопиться, чтобы в распутицу не застрять.

– Успею ли? – забеспокоилась Александра.

– Что? – не понял дружинник.

– Да нет, ничего, это я свое. Спасибо за добрую весть. – И бросилась к сынишке, которого внесла в горницу нянька. – Васенька, наш папа победитель! Он возвращается!

Повезло князю, хорошая у него жена! – подумал дружинник и вдруг решил, что у него не хуже.

А княгиня спешила закончить вышивку на новом кафтане. Золотое шитье украсило алый кафтан князя для вот таких праздничных минут. Все следующие дни княгиня сидела над шитьем день и ночь. Вышить успела.

Яркое солнце слепило глаза, как‑то вдруг сразу просел и растаял снег. На прогалинах появились первые цветы – подснежники. На деревьях сразу набухли почки, вот-вот появится первая зелень. Вместе с людьми радовалась и матушка-земля, радовалась избавлению от проклятого для русичей врага.

В Новгород торжественно въезжало войско, которое князь Александр Ярославич увел на Псковскую землю. Звонили колокола всех церквей, но, перебивая остальных, подавал свой голос большой вечевой колокол, созывая новгородцев на встречу любимого князя, который возвращался не просто с победой, он разгромил войско, считавшееся непобедимым. Но сейчас ни один новгородец не сомневался, что иначе и быть не могло.

Александр ехал впереди на белом коне, сзади выстроилась вся дружина, со всевозможными предосторожностями везли раненых, которые не могли идти сами. За ними шли обозы, доверху груженные оружием и броней. Последними вели связанных рыцарей. Многие из них были ранены, шли босыми, но почему‑то даже сейчас их не было жалко.

Вокруг слышались насмешки:

– Смотри, говорили, что возьмут нашего князя руками, а сами еле ноги волочат.

– На что их сюда тащить, перебили бы и все…

– Не-е… их на наших обменяют.

– Откуда наши у рыцарей, мы ж с ними еще не сшибались?

– Псковские дети там.

– Детей в заложники брать?! Креста на них нет!

Кто‑то в ответ засмеялся:

– Теперь уж точно нет, посрывали рыцарские кресты с их тел.

На вечевой помост поднялся князь Александр Невский. На нем алый кафтан, весь расшитый золотом, на ногах красные сапоги, на плечах алое же корзно, тоже богато расшитое и скрепленное золотой фабулой на правом плече. Парадную одежду жена приготовила заранее, ждала любимого мужа. Рядом стоял князь Андрей Ярославич, позади воеводы и тысяцкие, герои нынешнего дня. Бояре в сторонке, не их величают.

Посадник шагнул вперед и громогласно объявил:

– Господин Великий Новгород! Слава князю Александру Ярославичу Невскому!

Вечевая площадь и весь город отозвались криком:

– Слава!!!

Гремели долго, не давая посаднику продолжить. Первым не выдержал сам князь, чуть подвинул посадника и крикнул на всю Торговую сторону:

– Новгородцы!

Толпа враз притихла, раскрыв рты. Молодой князь отличался зычным голосом, мог перекричать даже очень большую толпу, но сейчас этого не требовалось, все замерли, ловя каждое слово любимого ими Ярославича.

– Немец разбит наголову! Не скоро сунется на наши земли! А сунется, то еще побьем! Пусть запомнят навсегда: кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет! На том стоит и стоять будет Земля Русская!

Ответом ему был просто рев, от крика дрогнули, казалось, сами стены Детинца. К людским голосам добавился звон колоколов.

Новгород праздновал победу над Ливонским орденом, победу над врагами своей Родины.

Ливонский орден уже летом прислал в Новгород именитых послов для ведения переговоров. Возглавил его Андреас фон Стирланд, который еще через четыре года станет ландмейстером Ливонского ордена. Ливонские рыцари с поклоном просили мира, согласившись на все условия Новгорода. Они вернули все захваченные земли и Новгородской и Псковской земель, согласились возвратить всех заложников и пленных, прося только отдать обратно своих рыцарей. Просьба была уважена, договор подписан. Правда, без князя.

Нет, Новгород не выгнал своего любимого Александра Невского, тот сам отъехал во Владимир по просьбе отца – Великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича. Князь Ярослав уезжал по вызову Батыя в далекую Золотую Орду и просил сыновей повидаться до отъезда.

С князем Александром Ярославичем Невским успел встретиться Андреас фон Стирланд. По возвращении в Ливонию он сказал своему окружению:

– Прошел я много стран и видел многие народы, но не встречал ни такого царя среди царей, ни такого князя среди князей.

Словам опытного воина и умного человека стоит доверять.

Беда

Но я всего этого не видела и не слышала, для меня не существовали ни Псков, ни Новгород с их восторженным ревом. Мой любимый муж, единственный человек на Руси, который знал, кто я и откуда, лежал без признаков жизни. Но я не верила в его гибель, вот не верила, и все тут.

Хозяева избушки, куда нас пустили, решили оставить страдалицу наедине с погибшим, уйдя к соседке, потому мне никто не мешал разговаривать с Вятичем. Я принялась укорять его:

– Ну как ты можешь? Как ты можешь умереть, оставив нас с Федькой одних? Мы и так столько времени были без тебя. Вятич, миленький, ну очнись, ну открой глаза! Вятич… Любимый, я не смогу без тебя, твой сын не должен вырасти безотцовщиной… Милый, родной, ну ты же сильный, ты все можешь, очнись!

Что еще и сколько твердила, не знаю, только когда дверь избы вдруг открылась и в нее шагнул одетый в одну-единственную рубаху с большим посохом в руках седой старик, я не удивилась. Вятич погиб, а все остальное неважно. Какая разница, во что одет старик, притом что на улице пока снег?

Но вскользь глянув на вошедшего, я почти сразу подняла голову снова. Это был тот самый волхв, который когда‑то беседовал со мной на болоте у эрзя. Теперь я метнулась к старику:

– Как вы могли допустить?! Он не мог умереть, не мог! Лучше я, чем он!

Старик сделал успокаивающий жест, и я, подчинившись, уселась к ногам мужа.

– Никто не лучше. Он просто отдал свою защиту тебе…

Вмиг я поняла все. Вспомнился момент, когда уже занесенное копье рыцаря каким‑то неведомым образом не только не пробило мне голову, но и вообще скользнуло в сторону, словно наткнувшись на невидимое препятствие. У меня осталась только головная боль. В ту минуту я решила, что это сработал мой оберег, даже удивилась, насколько он оказался сильным, защитить меня от прямого удара с близкого расстояния…

А вот теперь выяснилось, что к моему оберегу просто добавился Вятичский, и именно это погубило моего мужа. Вятич ценой своей жизни спас мою?

У меня оборвалось все внутри. Одно дело знать, что муж погиб, и совсем другое понимать, что этому ты обязана собственной жизнью.

– Ничего нельзя сделать?

В моем голосе было столько горя, что дрогнуло бы, наверное, даже сердце гранитного памятника, если у памятников есть сердца. Старик вздохнул и тоже присел на краешек скамьи. Его тонкая, жилистая рука взяла руку Вятича.

– Послушай меня внимательно. Он еще не перешел через Калинов мост в тот мир. И перейдет ли, зависит от твоего решения. – Волхв жестом остановил мой вопль. – Помолчи, это не решается так просто. Отдав тебе защиту, он ослабил свою и пострадал. Вятич может очнуться, но он уже не будет прежним…

Что‑то в голосе старика заставило меня испуганно прошептать:

– Что случится?

Почему‑то пришла на память сказка про Русалочку.

– Он забудет нас с Федькой? Не узнает?

Хотелось спросить: «Разлюбит?» – но говорить этого я уже не стала.

Старик молчал. Я решилась:

– Пусть. Если Вятич будет жить, то пусть даже живет с другой, лишь бы был жив!

– Ты готова вынести даже это?

На мгновение я запнулась, но лишь на мгновение. Горько, конечно, но понимать, что он погиб по моей вине, вообще невыносимо.

– Да, согласна. Пусть любой живет, только живет.

– Нет, он не забудет тебя и не станет жить с другой. Но ему будет невыносимо тяжело. Ты готова терпеть?

– Чтобы облегчить страдания Вятича? Готова.

– Настя, все его дела должна будешь доделать ты. И на тебя ляжет вся тяжесть и его, и твоей собственной жизни. Подумай.

Он ничего не понимает в жизни, этот старик! Что такое тяжесть, если Вятич будет жить?

Видно, поняв мои мысли, старик покачал головой:

– Это не решается так сразу, Настя. У тебя есть время до утра, чтобы подумать. И тебе, и, главное, ему будет очень тяжело, понимаешь? Ты даже не представляешь, насколько тяжело.

– Но он будет жить? Вятич сможет все преодолеть, вы не знаете Вятича…

– Мы знаем Вятича, но преодолевать придется не столько ему, сколько тебе. Давно, почти пять лет назад ему советовали не приводить тебя в Козельск. Он не послушал, дорого платил за возможность видеть тебя рядом, но теперь платить придется тебе. Готова? Не спеши, подумай… Мы можем просто отправить тебя обратно в Москву. С сыном. Постепенно ты забудешь и эту жизнь, и Вятича…

– Забыть?! Я здесь была счастлива, как нигде! Нет, если я могу вытащить его даже ценой собственной жизни, я вытащу. Не надо до утра, я готова.

– Такую цену никто платить не заставит, но тебе и ему придется очень трудно. А еще сейчас ты решаешь не только за себя, но и за него. Запомни это, ты решаешь за него, значит, всегда должна быть за него в ответе.

Господи, какие загадки, неужели нельзя сказать по‑человечески? И хватит уже меня пугать!

Кажется, последние слова я произнесла вслух. Старик почти устало кивнул:

– Хорошо.

Мне показалось или Вятич чуть вздохнул? Почти оттолкнув старика, я метнулась к губам мужа слушать. Так и есть, он слабо дышал, это не ошибка, Вятич дышал!

Я оглянулась, чтобы восторженно поблагодарить старика, и… изба была пуста. Правда, на столе стояла чашка с каким‑то питьем, которой раньше не было. Если бы не она, я точно решила бы, что свихнулась.

Взяв чашку, осторожно поднесла ее к губам Вятича. Приподняла голову и тут поняла, что глотнуть он пока не сможет. Решение пришло мгновенно: был оторван чистый кусок у рукава рубахи, смочен в жидкости, и ею смочены губы сотника. Губы чуть дрогнули, я смочила еще…

К утру Вятич уже дышал вполне сносно, хотя пить еще все равно не мог. В те, без преувеличения, счастливые часы меня абсолютно не беспокоило упоминание о последующих трудностях. Мой еще вчера считавшийся погибшим муж дышал и даже закашлялся, когда я выжала слишком много влаги на его губы. Мой Вятич был жив, при чем здесь какие‑то трудности?! Любые трудности преодолимы, если он рядом. У Федьки есть отец, а у меня любимый муж!

Хозяева избы обомлели, поняв, что вчерашний мертвец ожил. Пришедшая знахарка и вмешиваться не стала, посмотрела на Вятича, потом на меня и помотала головой:

– Сама справишься…

– Может, его попоить чем, чтобы очнулся скорее?

Старуха кивнула на стоявшую на столе плошку с жидкостью:

– У тебя есть.

Я не успела возразить, что там мало, потому что, переведя глаза на плошку, убедилась, что, хотя всю ночь поила из нее Вятича, уровень жидкости не понизился.

– Часто давать?

– А как попросит пить.

– Он скоро очнется?

– Как все будут в силах, так и очнется. Не бойся, он будет жить, его не пустили за Калинов мост.

– Какова плата?

– То не меня спрашивать…

В себя Вятич не приходил целую неделю, но дышал и даже в беспамятстве просил пить… Я поила.

Золото с шеи и серебро с доспехов позволили жить в избушке все это время, хозяева обихаживали нас с мужем, как могли, лишних вопросов не задавали. Потом я поняла, что постаралась в том числе и знахарка, запретив спрашивать чего не нужно. Крещеные жители деревни боялись знахарку куда больше, чем местного священника.

Шел день за днем, Вятич лежал пластом, стонал в беспамятстве и не собирался открывать глаза. Я почти не спала всю эту неделю, вдруг ему что‑то понадобится? Больше всего боялась ночей, почему‑то казалось, что в темноте он снова может перестать дышать.

Дважды приходила знахарка, смотрела, кивала и уходила, все так же молча.

В тот день я, видно, настолько умаялась, что в конце концов просто задремала. Проснулась от слабого голоса:

– Настя…

– Вятич, миленький, ты пришел в себя?! Я здесь…

Я еще не успела договорить последнее слово, когда все мое существо пронзило страшное понимание: вот оно, то, о чем говорил старик! Вот она плата за жизнь Вятича. Платой была… его слепота! Мой муж, глядя на меня широко раскрытыми глазами, пытался найти на ощупь…

Чтобы не заорать от ужаса, я закусила тыльную сторону ладони зубами. Взять себя в руки удалось быстро, но неимоверным усилием воли. Он не должен видеть моего страха. Видеть… само слово теперь звучало насмешкой. Мелькнула мысль, что это ненадолго, просто Вятич очень слаб, я постараюсь создать ему все возможные условия, я выхожу… Конечно, я выхожу!

Моя рука легла на его руку.

– Я здесь. Что у тебя болит?

– Все. Больше всего голова и глаза. Настя… я ничего не вижу…

И снова мне понадобилось сумасшедшее усилие, чтобы ответить как можно спокойней:

– Я знаю. Это ненадолго, просто ты сильно пострадал, думали, вообще погиб, но ты вот выкарабкался.

Он внимательно прислушивался к моей речи. Разве можно обмануть Вятича? И все же мне удалось, легче всего обмануть того, кто желает быть обманутым, он поддержал мой приступ оптимизма:

– Конечно, сильно ударили по голове, вот немного отлежусь, и все пройдет.

– Ты сильно‑то не шебаршись. Есть хочешь?

– Пока нет, только пить…

– Тут старик оставил питье, думаю, нарочно для тебя…

– Какой старик?

Вот черт, проболталась! Или, может, так лучше? Пришлось сознаваться:

– Тот, что был на болоте у эрзя, помнишь? Если бы не он, я не знаю, как справилась.

– Что он сказал?

– Что ты будешь жить.

Фальшивая бодрость в моем голосе могла обмануть кого угодно, только не Вятича.

– Что будет платой?

– Какой платой? Ты будешь жить!

– Понятно, я останусь слепым…

– Ты будешь жить!

– Ты за меня так решила?

И тут я разозлилась:

– Я так решила за нас. Нас троих, понимаешь? Тебя, себя и Федьку. И не смей возражать!

Он отвернулся, закусив губу. Я схватилась за спасительную мысль:

– Он ничего не говорил про слепоту, просто сказал, что будет трудно. Вятич, он ничего про слепоту не говорил!

– Я слышу…

– Так, давай переживать будем потом! Если бы ты знал, как мне было плохо от одной мысли, что ты погиб! Если бы ты только знал, каково это – знать, что ты погиб, спасая меня! Вятич, если бы ты не выжил, я бы тоже умерла.

– А Федька?

– Князь воспитал бы.

– Мы победили?

– А то! Ты что, историю забыл, что ли? От удара память отшибло?

– Нет, помню. Настя, я посплю немного, слабость…

– Конечно.

Мне вдруг стало смешно.

– Вятич, ты лежал трупом, а я трясла тебя, как грушу, требуя, чтобы очнулся, потому что нам без тебя не жить, представляешь? Хорошо, что здесь нет дурдомов, отправили бы.

Он только слабо улыбнулся в ответ.

Глядя на снова впавшего в беспамятство мужа, я думала о том, что все самое страшное все равно позади. Страшно было, когда он действительно лежал трупом, а теперь, пусть и слепой, он жив, а остальное приложится.

Конечно, я зря думала, что все наладится так просто. Было тяжело, так тяжело, что и представить себе невозможно, но я ни разу не пожалела о выбранной судьбе. Даже слепой Вятич лучше, чем погибший.

На следующие три года я попросту выпала из жизни Руси, политической жизни, благо ситуация позволяла. Князь Александр успешно гонял по границам литовцев и неугомонившихся рыцарей, но больших сражений или нападений не было. Батый притих в своем Сарае, вернее, пока ставке, Сарай-Бату он построит позже.

Вятич категорически отказался возвращаться в Новгород, не желая, чтобы кто‑то знал о его беде.

– Настя, ты езжай к Федьке сама. Живите там, а возле меня просто оставь кого‑нибудь в помощь.

– Я тебе надоела?

– Ты с ума сошла?

– Вятич, я не спрашиваю, почему ты не хочешь возвращаться домой, твое право, но почему ты гонишь нас с Федькой?

Его голос стал глух и едва слышен.

– Я не гоню, просто ты молодая красивая женщина, к чему жить рядом с…

– Ну вот, добавь еще «калекой»! Никогда не думала, что ты увлекаешься мелодрамами.

– Я серьезно. Тебе еще многое предстоит…

И тут я начала на него орать:

– Прекрати растекаться соплями! Ты мужик, а не слюнтяй, и ты не калека! Калека это когда с башкой не все в порядке, а у тебя голова на месте. А ну возьми себя в руки! Зрение никогда не вернется, если будешь сидеть и ныть.

– А если не буду, то вернется?

Язвительностью он просто пытался защититься. Мне до смерти хотелось прижать его голову к груди, гладить волосы, целовать его слепые глаза, но я не могла себе этого позволить. Если сейчас начать жалеть Вятича, то он никогда не найдет себя. Я не задумывалась, что вообще будет дальше, сейчас казалось самым важным вселить надежду в него, а потому фыркнула, как кошка:

– Если не будешь – да!

И сама замерла. Я обещала столь уверенно, что муж затих, явно пытаясь осознать мои слова. Только бы не спросил, кто это обещал, тогда придется врать про старика.

Пришлось.

– Тебе это сказали?

– Да!

Семь бед – один ответ. Лучше соврать, чем каждый день видеть, как он занимается самоедством.

Как же было трудно следующие годы!

Мы все же не сразу вернулись в Новгород, сначала поселились в той самой веси неподалеку от Пскова.

Деревня полунищая, одни деды да бабки с малыми детьми. Кто‑то из мужиков погиб, кто‑то от безысходности ушел в город на заработки, кто‑то был пленен. Женщин тоже много попало в плен и не вернулось… Тоска, кругом тоска.

Помочь некому, Вятича я о помощи просить просто не могла. Не только потому что слепой, он и слаб был очень. Приходилось все самой. Но меня куда меньше беспокоили сбитые в кровь пальцы, нывшая спина, немилосердно болевшие ноги. И даже собственное неумение что‑то делать по дому, например, доить корову или печь хлеб. Печь топить я научилась в Рязани, а вот остальное…

В доме у Анеи в Козельске все делали холопы, в Новгороде тем более. Меня очень беспокоило отсутствие рядом Федьки. Маялась, маялась и однажды присела рядом с Вятичем, примостившимся на завалинке. Я выводила его туда погреться на весеннем солнышке.

– Вятич, ты как себя чувствуешь?

– Ничего.

– Я тебя оставлю на несколько дней?

Он явно напрягся, но промолчал.

– За Федькой съезжу. А может, наоборот, мы поедем в Новгород?

– Нет!

– Почему?

– Ты езжай, а мне нужно силы восстановить, иначе так и останусь слепцом пожизненно.

Я даже замерла от таких слов. Интересно, эта уверенность, что слепота не на всю жизнь, результат моих заверений или он про себя что‑то знает? Вятич чуть усмехнулся:

– Я знаю, что тебе сказал старик. Настя, ты езжай в Новгород, вам там легче будет. Скоро Анея с Лушей вернутся. А я уж тут как‑нибудь… Езжай.

– Где ты, там и я. Уж если из Москвы сюда перебралась, то здесь ты от меня не избавишься.

– Езжай за Федей…

Я обрадовалась:

– Я быстро, только схвачу Федьку и обратно, ладно? Я к тебе кого‑нибудь пристрою, чтобы помогли в это время.

Он согласился, но то, как Вятич это сделал, заставило меня насторожиться. Слишком покорным был мой муж, он что‑то задумал. Вдруг я поняла:

– Надеешься удрать, пока я буду ездить? Не выйдет, дорогой. От меня никуда не денешься. Разве что в Москву, – я вздохнула, – вот переправляться не умею, а здесь на Руси я тебя найду. Запомни это: найду! И не вздумай осложнять мне жизнь, прячась по медвежьим углам.

Если бы знать, насколько окажусь права…

Я действительно пристроила к Вятичу толкового мужика, правда, без одной ноги, но зато с руками, головой и, главное, глазами. Твердо наказала не спускать с моего мужа этих самых глаз ни днем ни ночью, чтобы не вздумал удрать, и уехала.

Перед отъездом еще раз поговорила с мужем:

– Вятич, я тебя очень прошу, не наделай глупостей, пока я буду ездить, я вернусь, слышишь, обязательно вернусь, и если тебя не будет здесь, отправлюсь искать с Федькой на руках.

Он молчал, и по тому, как молчал Вятич, я поняла, что глупостей наделает. Ладно, справлюсь и с этим, но Федька должен быть с нами. Может, присутствие сына заставит Вятича взять себя в руки?

Все же за последние недели я явно отвыкла от городской жизни… При этой мысли стало смешно: что я называла городской жизнью? А какая тогда моя московская на двенадцатом этаже на шумном проспекте? Сумасшедшая, в этом я была уверена совершенно точно.

В Новгород я мчалась как угорелая, словно за мной гнались все оставшиеся в живых рыцари сразу. Завидев спешащую всадницу, воротные в Новгороде даже перепугались:

– Чего это?

Я махнула рукой:

– Все в порядке, я по своим делам спешу.

На дворе у владыки Спиридона мне очень обрадовались, с визгом выскочили девки, принялись разглядывать, как какую‑то невидаль, ахать…

– Федя где?

– Да вон он.

Сын тоже появился на крыльце, одной рукой крепко держась за подол своей любимицы Анюты, а другой так же крепко прижимая кота. Большой рыжий кот, как и сам Федя, никогда не позволявший насилия над собой и плативший за малейшее неудобство страшными ранами от когтей, почему‑то обреченно-спокойно висел в руке у малыша. Стало страшно, вдруг кот опомнится и располосует Федю? Но я тут же поняла, что если такое и было, то сынуля справился со строптивцем своими силами, котяра явно смирился с нелегкой участью Федькиной игрушки.

Вообще, мое дитя все больше начинало походить даже не на меня или Вятича, а на вождя краснокожих из одноименного фильма. Хорошо, что в Новгороде не водятся львы и тигры…

– Федя…

Сын выпустил полуживого кота из рук, бедолага тут же пустился наутек, причем ползком, чтобы не быть замеченным в побеге, и направился ко мне. Конечно, я подскочила к ступенькам раньше, чем он оказался внизу сам, но помощи не потребовалось. Федя ходил, но только там, где ровно, а доковыляв до ступенек, чадо ловко «перетекло» в положение древнейших предков, то есть на четвереньки, и так же ловко сползло по ним ко мне в руки.

– Федечка… – я целовала румяные щеки сына, обливаясь слезами.

Домашние расценили мои рыдания по‑своему, они топтались вокруг, не решаясь спросить. И все же Дмитро, немного покряхтев для изображения своих сомнений, решился:

– Настя… говорят, Вятич погиб?

Я вскинула глаза, обвела всех внимательным взглядом, нет, их сочувствие не было формальным, они действительно переживали вместе со мной гибель мужа и отца моего ребенка.

– Нет, он жив.

– А чего же не приехал?

– Он в веси под Псковом, я туда же поеду. Я за Федей, чтоб всем вместе быть.

– А…

Похоже, то, что Вятич жив, дворню обрадовало, а вот предстоящий отъезд озадачил. Кому из них собираться со мной? Мамка Феди, сенные девки – это понятно, а из холопов кто? Дмитро так и спросил. Я покачала головой:

– Никто, вы все останетесь здесь ждать возвращения Анеи и Луши.

– Да как же это?! – всплеснула руками Анюта. Я ее прекрасно понимала, потому что свою жизнь без вот этой ракеты на двух ножках она не представляла, хотя та и была беспокойной.

Но вспомнила нашу покосившуюся избушку, а главное, то, что Вятич обязательно удерет, и его придется искать по белу свету, повторила:

– Только мы с Федей, и завтра утром.

Меня грела надежда, что если смотаюсь быстро, то Вятич просто не успеет совершить задуманное, а в его замыслах я не сомневалась.

– Ахти!

Снова всплески руками, аханье и оханье…

Чуть попозже я отправилась к владыке Спиридону поговорить. Тот, видно, уже все знал, подивился:

– Что ты задумала, девонька? Почему в Новгород не возвращаетесь? Почему спешишь?

– Он слепой, владыка. И не хочет, чтобы его здесь таким видели.

– Мало ли в Новгороде слепцов?

– Да не в том дело, боюсь, пока я за сыном езжу, не удрал бы дальше.

– Куда удирать, если без глаз?

– Вятич может…

– К князю пойдешь?

– Нет, некогда. Анея с Лушей вернутся, расскажите про нас, только я и сама не знаю, где мы будем…

– Настя, а может, тебе его оставить в покое? Пусть поживет сам, может, отойдет душой и вернется?

– Нет, если останется один, то не отойдет. Он ослеп, меня спасая. Я не могу его бросить. Да даже если бы и не так, все равно не смогла бы. Выживем, много тех, кому еще труднее.

– Ой, девонька, какой груз на себя взваливаешь.

Мы выехали с Федей рано поутру на следующий день. Федька послушно сидел передо мной, а в поводу шла вторая лошадь. Правда, ее загрузили так, что для заводной она уже никак не годилась. Напрашивался хоть проводить Живач, но я отказалась, надо привыкать все делать самой, теперь помощи ждать неоткуда.

Я опоздала где‑то на день…

Как и ожидала, в Терешкине Вятича не было. Проштрафившийся охранник только разводил руками:

– Не знаю, как и утек‑то. Мужик тута ночевал вроде, с ним, наверное…

– Вроде! Наверное! Я о чем просила? Не спускать глаз ни днем, ни ночью. Где его теперь искать?

– А ты чего дите‑то привезла?

– Тебя не спросила! – от души огрызнулась я. Ну что за придурок, трудно было недельку посторожить, что ли? – Откуда хоть мужик тот?

– Не знаю…

В Терешкине никто не видел, в какую сторону они пошли, потому как вышли до рассвета, а дороги не просто в четыре, а в целых пять сторон. Вернее, четыре вполне приличные для тринадцатого века, не особо проезжие, но на ощупь искать не надо, а пятая почти лесная.

Я задумалась. Вопрос стоял как у Остапа Бендера с Кисой Воробьяниновым: за каким зайцем погнаться. Мужик был с телегой, потому увезти Вятича могли довольно далеко. Хотя, рассказывали, что телега разбитая, а кобыла едва живая, но он мог потом просто пересесть на другую. И все равно Вятич фигура приметная, тем более слепой, таких замечают особо. Значит, надо проехать по каждой из дорог, расспросить в двух-трех деревнях по пути, может, видели…

Следующие два дня я с ребенком моталась по этим самым дорогам и весям, приставая ко всем и каждому по поводу слепого мужа. Везде разводили руками. Никто не видел Вятича ни пешим, ни на телеге, ни верхом.

В очередной раз вернувшись к началу пути, то есть в Терешкино, я сидела, размышляя, что делать дальше. Хозяйка избы, что когда‑то приютила нас с умиравшим мужем, подошла предложить, чтобы пока оставила хоть Федю.

– После приедешь и заберешь. Не бойся, не обидим.

Я вдруг рассмеялась:

– А пока буду ездить забирать, Вятич снова удерет.

Добродушная Матрена тоже рассмеялась:

– И то правда. А чего бегает‑то?

– Обузой быть не хочет.

– И это правда… Как жить‑то будешь, коли найдешь?

– Пока не знаю, надо сначала найти.

– Я гляжу, вы не из простых. Чего тут оказались?

– А ты не помнишь, как с озера привезли? Куда дальше ехать было?

– Помню. Нас тогда соседи ой как ругали, мол, мертвяка на свою лавку пустили, как теперь сами спать станете? А у нас после того дите вон зародилось…

– Поздравляю.

– Чего?

– Рада, говорю за вас.

– А… чудная ты.

– Не там ударение ставишь, не чуднАя, а чУдная.

– Чего? – снова не поняла Матрена.

– Давай спать, мне завтра рано отправляться.

– Куда ж теперь?

Я пожала плечами:

– Одна дорога осталась, по ней поеду, а потом даже не знаю…

– Да она лесная вовсе, езжена мало, как бы не заплутать. И весей там раз, два и обчелся.

– Не заплутаю, а проверить все равно надо.

– Езжай уж.

Дорога оказалась действительно лесной. Ехать по ней одной с ребенком было жутковато. Вокруг тихо, только птичий пересвист, стук дятла да шум ветра в вершинах деревьев. Это когда‑то, когда только попала в тринадцатый век, мне казалось, что лес кишмя кишит живностью, теперь настолько привыкла, что никого не замечала.

Четыре года назад я все лето провела в лесу. Но была не одна, а стояла даже во главе своей рати, пусть маленькой и плохо обученной, но рати. Только со мной был Вятич, множество помощников, если чего‑то не знала я (а это сплошь и рядом), подсказывали, советовали, в конце концов, можно было просто подсмотреть.

Теперь никого, кроме Феди, подсказать некому, подсмотреть не за кем, никто не выручит, никто не спасет в случае беды. И погибать или вообще попадать в беду я не имела права, со мной ребенок. Одно дело ехать по проезжей дороге, где хоть какое‑то движение, и совсем другое по лесной, малоезженой и малохоженой.

Вдруг меня осенило: есть те, кто знает, где Вятич! Нужно только потребовать, чтобы помогли его найти.

Я остановилась и вдруг громко, на весь лес спросила:

– Где он? Куда он ушел?

В ответ только птичьи крики.

– Вы слышите меня? Где Вятич?

Нет, те самые старики в белых рубахах приходить на помощь не спешили. Вот всегда так, когда они до смерти нужны, не дозовешься. Меня вдруг взяло зло.

– Думаете, не найду? Отступлю, брошу все? Нет! Не хотите говорить, не надо, я найду сама, даже если для этого придется облазить все веси и весь лес вокруг!

Войдя в раж, я орала уже в полный голос:

– Я найду его, чего бы мне это ни стоило! Найду и вытащу из слепоты, слышите?!

Кто знает, сколько еще продолжалась моя истерика, если бы не заплакал перепуганный Федька.

Сняла ребенка с лошади, с трудом успокоила, потом привязала лошадей, решив, что сегодня дальше не поеду, просто потому, что не знаю куда.

Все равно я уже не боялась леса, знала, как в нем выжить, пусть не вообще, но хотя бы несколько дней.

Федьке очень понравился костер, он все норовил подложить туда веточки, и пару раз я едва успевала подхватить свое чадо, чтобы не полыхнуло вместе с веточками. Наконец Федор угомонился и заснул, а я еще долго сидела, глядя в звездное небо и размышляя.

Помощи ждать неоткуда, я одна, со всех сторон одна. Вятич не желал принимать мою помощь, а я – чью‑то другую. Но я не желала не из гордости, а потому, что хорошо понимала: приведи я с собой даже только Живача, Вятич замкнется в себе совсем.

Как же мне трудно с тобой, Вятич! Но без тебя еще труднее, а потому я буду искать, найду и буду рядом, хочешь ты того или нет. А вот когда ты прозреешь (почему я была в этом уверена, не могла бы и сама сказать), тогда решишь, быть нам вместе или нет.

Почти до утра я размышляла. Тихо потрескивали ветки в костре, спокойно пофыркивали лошади, это хороший знак, что никаких хищников рядом нет, наверху в черном небе перемигивались звездочки. Им все видно, они‑то должны знать, где мой муж? Вспомнился пушкинский сказочный царевич Елисей, спрашивавший у ветра, солнца и кого там еще… Может, и мне спросить? Я вздохнула: не ответят, Вятич с ними в сговоре.

Глупый сговор против меня. А кто у него еще, кроме нас с Федором?

Так, хватит сантиментов, пока я искала откровенно глупо, просто моталась по округе, и все. А надо искать со смыслом. Он просто не мог успеть далеко уйти, и по лесу ходить тоже не мог, как бы ни был прозорлив Вятич, а в лесу без глаз никуда.

В глубине души я прекрасно понимала, что если старик решил помочь Вятичу от меня отвязаться, то мне никогда не найти мужа, потому что и глаза ему могут вернуть, и по лесу провести так, что у слепого ни один сучок под ногами не хрустнет. Но думать об этом не хотелось, иначе можно совсем потерять веру.

Нет, лучше сразу попробовать применить логику. Четыре дороги я уже проверила, дойдя по каждой до ближайшего селения, нигде слепца не видели. Оставалась вот эта пятая, вообще‑то, с нее бы и начать, потому что вела в глушь. Но я решила, что в глушь слепой Вятич не полезет. Неужели полез? Кто‑то же его провел?

Ладно, утро вечера мудреней, завтра узнаем, потому как за лесом еще одна весь, так мне сказали.

Неподалеку жалобно ухнула сова, заскрипело под ветром старое дерево… Стало не по себе, пламя костра только раздвигало, но не прогоняло мрак вокруг. Конечно, и костер, и мы с Федей, и лошади внутри заботливо очерченного мной круга (пришлось вспоминать заговоры, которыми пользовался Вятич), но все равно жутковато. Тем более небо быстро затягивали тучки, они уже закрыли, словно съели все звездочки. Не хватало мне только дождя! Дождь потушит костер, и станет по‑настоящему страшно.

И вдруг я рассмеялась. Если это нагоняют на меня ужас те, кто не хочет нашей с Вятичем встречи, то зря стараются. Устроили, блин, проверочку на вшивость! Не на ту нарвались. Я упрямая, они даже не представляют себе, какая я упрямая…

Я принялась вспоминать, как вообще впервые попала в тринадцатый век. Москва, моя фирма, ссора с Андреем Стариковым… все это казалось таким далеким и ненужным. А что нужно? Нужно понять, куда и как мог уйти Вятич, тогда найду его наверняка.

К утру погода основательно испортилась, потому пришлось поторопиться, чтобы не мокнуть под дождем, который явно намеревался занудить надолго.

Этой лесной дорогой, видно, пользовались редко, она основательно заросла, но была еще видна. А не зря ли я еду? Попыталась прислушаться к внутреннему голосу, но интуиция упорно молчала. Ладно, хоть не требует, чтобы я повернула обратно, и то хорошо.

Скоро повеяло жильем – печным дымом и навозом. Значит, весь недалеко.

Избы действительно вывернули на пригорке за полями. Деревенька маленькая, но придорожная, тем и ценна. В деревне к нам с сыном приглядывались не то чтобы неприветливо, но как‑то нерадостно. На вопрос, не проходил ли слепец, ответили, что был такой. А с кем шел и куда? С Кузьмой, что из Волкова. Это деревня, что в самом конце дороги, то есть следом за этой еще одна – Козлово, а потом и Волково недалеко. Давно ли шли? Ехали они на телеге дня три назад…

Почему и зачем вез с собой слепца Кузьма, не знал никто. Но мне это уже было неважно. Там впереди деревня Волково, где мог быть Вятич или тот, кто увел его из нашего временного пристанища. Если понадобится, я мужику меч к горлу приставлю, чтобы рассказал все как на духу.

Эти самые Козлово и Волково оказались вовсе не рядом, до них еще ехать и ехать. Федька даже устал в седле, пришлось несколько раз останавливаться, причем я уводила коней в лес, чтобы, если вдруг кому придет в голову напасть, как когда‑то напали на нас с Вятичем и Тишаней, то не застали врасплох.

Мысли о том, что с Вятичем сделали что‑то плохое, я старательно гнала от себя, он не так прост, его даже слепым не возьмешь.

Наконец за очередным поворотом показались избы Козлова. В этой деревне я останавливаться не собиралась вообще, просто потому, что уже накрапывал дождик и вообще вечерело… Но и здесь мне подтвердили, что волковский Кузьма три дня назад и впрямь со слепцом ехал, а чего вез, неизвестно. Вроде как Пятачихе сказал, что тот слепец лечцом раньше был да заговоры знает. Свой лечец, даже слепой, всегда пригодится.

Лечец, значит? Я тебе покажу лечец! Забраться в такую глушь… к черту на кулички… спрятаться от нас с сыном за лесами… алиментщик несчастный!

Почему‑то от мысли об алиментах мне стало смешно. Но смеяться не стоило, потому что морось перешла в откровенный дождик, норовя промочить нас насквозь, а Волково все не появлялось ни за каким следующим поворотом. Я уже устала себя убеждать, мол, вот сейчас еще сто двадцать шагов, и оно будет видно. Почему сто двадцать, не знала, но честно отсчитывала. Мысль о том, почему деревне дано такое название, старательно гнала, лучше не думать…

Федю укачало, и он сладко заснул, привалившись ко мне всем тельцем. Бедный ребенок, какие у него ненормальные родители! Один бегает по лесам, а другая таскает по тем же чащобам неизвестно зачем. Я осадила сама себя: как это неизвестно? Очень даже известно: ищем блудного папашу.

И вдруг меня пронзила страшная мысль: а если там не Вятич?! Мало ли слепцов на свете, даже умеющих лечить? Но я все равно должна проверить, даже если это не он, начну поиски сначала.

Деревня, как и следовало ожидать, открылась вдруг. Совсем небольшая, с десяток изб, из которых половина нежилых, лес вокруг стеной… Несмотря на то что избы раскиданы как попало, улочка у деревни все же имелась. То есть присутствовало то, что когда‑то было улочкой, благо посередине траве еще не удалось совсем заглушить вытоптанную ногами и копытами, выезженную колесами полосу. Но это ненадолго. Ну ни фига себе, куда забрался!

Цокота копыт не получалось, но не заметить посреди совершенно пустой улочки двух лошадей со всадницей невозможно. Я спешилась, осторожно придерживая Федю, чтобы не свалился. Бедный ребенок продолжал спать, даже потеряв надежную опору в виде материнского тела. Ко мне повернулись мужчина и женщина, стоявшие у колодца, видно, единственного на всю деревеньку.

Поздоровавшись, я спросила, где живет Кузьма. Глаза у мужика, и без того настороженные, стали совсем колючими.

– Ну, я Кузьма.

– Ты слепца приводил три дня назад из Терешкина?

– Ну, привозил.

Хотелось спросить: а без «ну»?

– Где он?

– А тебе к чему?

– Вятич мой муж, а вот это, – я кивнула на клюющего носом Федьку, – его сын.

– Иди ты…

– Вятича ранили на Чудском озере, он ослеп, а от меня хоронится, чтобы не быть обузой. Он здесь?

Теперь в глазах у Кузьмы откровенно читалось: ну и баба! Но он продолжал упорствовать:

– Здесь‑то здесь… Он лечец… Он мне руку вправил вывихнутую.

– Он много что может.

– Я мыслил, в деревне хоть такой лечец будет, а то вовсе в глуши пропадают. Его вон в избе Матрениной поселили, сообща договорились кормить, поить…

Женщина вздохнула:

– Только не ест ничего, все сидит и сидит, в стену уставившись. Первый день хоть на солнышко выползал, а ноне и вовсе не появлялся. Я вчера заглянула – сидит на лавке молча.

– Где Матренина изба? Не бойтесь, я его забирать не буду, но надо к жизни вернуть.

– Надо, ой как надо, а то ведь ровно мертвяк какой, страшно даже.

– Он не мертвяк, он очень хороший человек.

Матренина изба шедевром архитектуры не была, да и двор тоже. Видно, здесь никто не жил, потому что двор зарос травой, а дверь, хоть и не скрипела, поддалась с трудом, словно забыв, как надо открываться.

Подхватив спящего сына на руки, я кивнула Кузьме, чтобы расседлал лошадей, и пошла в избу.

Избушка небольшая: печь, две широкие лавки, на таких вполне можно даже спать, стол и какой‑то короб вроде сундука…

Вятич сидел на лавке, прислушиваясь. Его поднятое лицо выражало беспокойное ожидание. Несмотря на полумрак в избе, я прекрасно видела это напряжение, оно было невыносимо беззащитным, потому что человек чувствовал, что должно произойти что‑то важное, но не знал, чего ждать от этой открывшейся двери.

Я не стала его окликать, просто села рядом. Села, потому что ноги не держали, столько сил потрачено, столько мучений вынесла, столько отчаянья испытала… Прекрасно понимала, почему он это сделал, но и он должен понять меня, мне же так тяжелее.

– Подержи ребенка, чтобы не проснулся.

Вятич осторожно принял у меня из рук Федьку и примостил его поудобней на коленях. Я заметила, что муж вдыхает нежный детский запах, уткнувшись в волосы малыша. Вот-вот, пусть поймет, от чего чуть не отказался.

Чтобы не разреветься, я вдруг принялась приводить в порядок жилье. Вятич сидел молча. Он не мог видеть, что я делаю, но прекрасно слышал.

На столе стояла небольшая кружка молока и лежал кусок хлеба… Ни то ни другое не тронуто. Женщина сказала, что ему приносили вчера, значит, решил голодом умориться? Наскоро разобравшись с тем, что есть в избушке, вернее, убедившись, что нет ничего, кроме воды, я добрым словом помянула дворню, нагрузившую провизией вторую лошадь. По крайней мере на пару дней нам хватит, а там будет видно.

Вятич сидел никакой. Ни-ка-кой! Как заставить его очнуться, как встряхнуть? Как заставить жить?

Вышла во двор, убедилась, что кони обихожены, а вещи сложены на небольшом крылечке, я огляделась в поисках Кузьмы, но никого не заметила. Нелюбопытный народ в Волково, однако… Ладно, может, это и к лучшему.

Выложенная на давно не скобленный стол снедь умопомрачительно пахла, но Вятич не проявил никакого интереса. У меня даже мелькнула жуткая мысль, что у него какая-то форма шизофрении, бывает, когда человеку становится вдруг все безразлично. Нет, только не это!

И все же Федьку из рук он выпустил с заметным сожалением. Малыш сладко посапывал, не подозревая, что происходит вокруг.

Уложив спящего Федора на лавку и старательно подоткнув со всех сторон, чтобы не упал, пока мы будем ужинать, снова присела рядом с мужем, за все время не произнесшим ни слова. Господи, он хоть не онемел вдобавок?! Я не знала, что говорить, как убеждать, просить, умолять… не знала, что делать, может поэтому просто провела рукой по его волосам, потом еще раз и, прижавшись к плечу, тихонько поинтересовалась:

– Здесь лучше?

Он уткнулся в мои волосы, почти простонал:

– Зачем ты меня нашла?

– Я тебя предупреждала, чтобы не осложнял мне жизнь. Вятич, мы одно целое, где ты, там и мы, потому не бегай больше, пожалуйста. Хочешь, я рожу тебе дочку?

– С ума сошла?

– А когда-то хотел…

Он явно смутился.

– Дворовые с тобой?

– Нет, мы одни.

– Как одни? А как же вы…

– Вот и я говорю: не осложняй мне жизнь.

Нет, дочку я после той ночи не родила, но это чистая случайность…

Я все выдержу!

Единственное, что я умела по хозяйству, – растапливать печь. Научилась этому в Рязани перед самым приходом Батыевых головорезов. Все остальное пришлось осваивать здесь самостоятельно, даже безо всяких советов со стороны. Народ в Волково оказался совершенно не любопытный, за весь следующий день даже просто поглазеть на нас никто не пришел. Надо же? Чего это они, такие деликатные или пофигисты? Лучше бы первое, потому что припасы быстро закончатся, а есть что-то надо. Да и просто научить меня печь хлеб тоже не мешало бы.

Ладно, если гора не идет к Магомету, то Магомету следует поднять задницу и пошевелить ножками…

Я пошевелила. Солнце было высоко в небе, когда я, оставив Федьку на Вятича, отправилась по соседям. И тут поняла, почему не видно любопытных глаз возле нашего почти повалившегося забора. Из всех соседей в деревне оказались только Кузьма и та самая женщина.

– А где остальные?

– А кто? – удивилась женщина. Я подумала, что надо спросить, как ее зовут, не сообразила поинтересоваться вчера. – Еще в два дома скоро вернутся, и все. Кому жить-то?

Ну, забрался Вятич в глушь!

Но сейчас меня меньше всего волновало отсутствие оживленного общества для общения и куда больше то, что завтра, в крайнем случае послезавтра мне свою маленькую семью кормить будет просто нечем. А впереди вообще-то зима. Интересно, как они собирались кормить Вятича, куском хлеба и кружкой молока в день?

Единственную соседку звали Незваной, а крещена она была (что мне удалось выяснить не сразу) Марией. На мое робкое предложение называть ее Машей, женщина вытаращила глаза:

– Чего это? Незвана и есть Незвана.

У Незваны нашлись два потрясающих качества: она действительно была не любопытна (иногда даже слишком) и умела все, то есть абсолютно все. Наверное, это потому, что никто за нее в такой глуши ничего делать не станет, все надо самой.

А еще у Незваны обнаружилась восьмилетняя дочь, что тоже кстати, потому что доверять все время живчика Федьку слепому Вятичу опасно. Но и сидеть с сыном сиднем я тоже не могла. Дочку Незваны-Марии звали Жалей. Ну и имена, одно другого нелепей.

Незвана вдова, мужа деревом привалило два года назад, мучился бедолага три дня, прежде чем помер. Кузьма в Волково мужик не единственный, но еще две семьи тоже мужским обществом не богаты. Незвана вздохнула:

– Перевелись мужики на Руси, что ли?

Вообще она оказалась бабой доброй и толковой, только ей не понять, как можно чего-то не уметь. А еще просто некогда возиться с такой бестолочью, как я. Это я поняла сразу, потому по возможности к бабе не приставала, почему-то стесняясь. Кое-чему меня научила Жаля, научила мимоходом, но в основном пришлось осваивать жизненно необходимые умения самой.

В следующие дни я старательно изображала из себя деревенскую бабу, пытаясь успеть все и ничего не успевая. Как они умудрялись жить в таких нечеловеческих условиях?

Конечно, в чем-то помогала бабкина учеба, когда в ранней юности выезжала в Рязань «подышать воздухом», а бабушка вывозила меня еще и в деревню на пару недель. В результате я белый гриб от мухомора отличить могла. Пригодились и наши с Лушей походы по лесным тропинкам, все же сестрица хоть и городская жительница (Козельск вам не Волково!), но лес знала. А за грибами далеко ходить не пришлось, они просто под ногами за первым же кустом. Окрестности Волкова кишмя кишели всякими лесными дарами, собрать которые легко, но их еще и обрабатывать надо. К тому же грибной суп без добавок не сваришь, пусть не картошка, но хоть репка или морковка должны быть. А где их взять, если сеять надо было весной, а сейчас лето?

Незвана помогала чем могла, но могла она немногим, у нее тоже хлебца чуть, только огородом да рыбалкой жила. Рыбалка выручала и меня тоже, когда от рыбы в воде не протолкнуться, то даже такая рыбачка, как я, способна наловить на уху. Но это лето, а что зимой? К тому же Федька ребенок, ему молоко нужно. То, что стояло в кружке на столе, оказалось козьим. Нет, я прекрасно понимала, что козье молоко полезней коровьего, но вот пить его никогда не могла. Оставленное Незваной, конечно, скисло, женщина принесла еще, и я осторожно предложила напиток Федьке. К моему изумлению, ребенку понравилось! Но это не выход, не может же Незвана все время поить Федора своим молоком, да и творожку бы тоже не мешало… Интересно, а из козьего молока творог делают?

Но где возьмешь ту же козу? Меня осенило: а Козлово на что, не в честь горных козлов же оно названо? Оказалось, в честь семьи Козловых, которые деревню и основали. Но коза там нашлась, ее привели на веревке, неимоверно упирающуюся, животному, видно, совершенно не хотелось переселяться к такой неумехе, как я. Козу я прозвала Манькой, изумив бывшего хозяина и сильно насмешив Жалю, и принялась угощать всякой всячиной, чтобы задобрить. Манька мой кусок хлеба съела, но добреть не собиралась, на траву смотрела почти свысока и то и дело наклоняла голову, явно демонстрируя готовность защищать свою честь при помощи рогов.

– Ах ты, дура рогатая!

Дело в том, что хозяин сказал правду, коза была весьма дойная, ее вымя просто распирало от молока, но отдавать ценный напиток лично мне Манька не собиралась. Я заподозрила, что именно из‑за вредности сей рогатый шедевр и уступлен пришлой странной неумехе за весьма сходную цену.

Ну, и что с ней делать? Первая же попытка пристроиться к вымени, чтобы подоить, привела к тому, что подставленная бадейка была строптивицей опрокинута, а на меня снова наставлены внушительные рога. Я сидела прямо на полу, сбитая вредным животным с ног и чуть не плакала. Как с ней справиться? Попросить Вятича, чтобы подержал, пока буду доить? Но я вспомнила, что в стрессовых ситуациях животные вообще теряют молоко. К тому же воевать с козой всей семьей просто смешно.

Ладно, если не удается найти подход с одной стороны, зайдем с другой.

– Мань, – я принялась разговаривать с козой, как с человеком, то есть проникновенно и безо всяких окриков вроде «стой, зараза!», – у тебя же вымя болит от молока. Давай, я помогу? Ты пойми, мы теперь одна семья, доить тебя буду я. Конечно, я не мастерица это делать, но научусь, ты уж потерпи, а?

Коза внимательно слушала и рога больше в мою сторону не выставляла.

– Давай договоримся, я помогу тебе, а ты мне. У тебя есть козленок? Ну, хотя бы был? А у меня сынишка есть. Федька. Знаешь какой смешной? Ему бы молочка… Дашь? И тебе легче будет…

Ведя столь задушевную беседу, которая со стороны точно показалась бы полным бредом, я спокойно подошла к вредине, погладила ее, подсунула к морде пучок травы и присела, чтобы еще раз попытаться заполучить молоко.

Ласково провела по вымени, снова погладила бока. Манька стояла, настороженно прислушиваясь к моим прикосновениям. Почувствовав, что ей приятно, я гладила и гладила. А потом принялась доить. И ничего, от моей неловкости коза все же нервно переступала ногами, но терпела.

Закончилось все полной глупостью, обрадовавшись, что выдоить, пусть и не до конца, Маньку удалось, я отставила бадейку от греха подальше в сторону, потом взяла рогатую морду в свои руки и… от души поцеловала ее в нос:

– Спасибо, Маня! Я тебя люблю.

Коза настолько ошалела от такого обращения, что даже не дернулась. Интересно, что будет завтра? А вообще, как часто ее доить-то надо? Ладно, спрошу у Вятича, может, знает?

Молоко в дом я несла с видом победительницы. За что и поплатилась. За что я зацепилась ногой уже в избе, не знаю, но после торжественного вопроса: «Кто хочет молочка? Я тут надоила», – я вдруг полетела носом вниз. На пол не рухнула, но большая часть с таким трудом добытой жидкости оказалась пролитой! Грохнув с досады бадейкой, в которую доила, по столу, я расплескала еще.

Конечно, Федьке остатков вполне хватило, но как же было жаль разлитого, добытого с таким трудом!

Вятич осторожно поинтересовался:

– Сама доила?

Я махнула рукой, словно доить коз мое любимое занятие еще с детского сада:

– А в чем проблемы?

– Не боднула?

Мне стало смешно, я могла обмануть кого угодно, даже Маньку, но не Вятича, он прекрасно понял, почему так долго длилась дойка.

– Вятич, мы с ней договорились, только вот надолго ли.

– Если договорились, то надолго. Животные своих привязанностей не меняют.

Манька действительно дальше вела себя лучше некуда, правда, на следующий день у нее обнаружился другой перекос. То ли после поцелуя, то ли просто из‑за задушевной беседы, но коза твердо решила, что я принадлежу ей и только ей, а потому во дворе не подпускала ко мне никого, даже Федьку. Понимая, что просто не угляжу за ревнивой врединой и ребенок может пострадать, я снова присела перед козой:

– Маня, вот это мой козленок, понимаешь? И его надо не бодать, а беречь. Ему твое молочко, кстати, очень нравится. Да-да, хвалил от души.

Как мог хвалить Манькино молоко полуторагодовалый Федька, коза не поинтересовалась, но уже не косилась на ребенка, как на врага. Так, Федора признали, теперь очередь за Вятичем. Эта рогатая бестия могла навредить и мужу тоже, ведь он не видел угрозы.

– А вот это, – я показала на Вятича, – мой… мой козел. И его надо слушаться. Я, например, слушаюсь…

Я говорила тихо, почти на ухо Маньке, но Вятич расслышал. Когда внушения животине закончились и консенсус достигнут, муж тихо рассмеялся:

– За козла спасибо, а вот чтобы ты меня слушалась, что-то не припомню.

Но прокормить нас Манька не могла, даже если бы пожертвовала собственной жизнью. Рыбалка и даже охота (я вспомнила, что владею и луком тоже) давали пропитание, но впереди зима, об этом я вспоминала все чаще и чаще…

Следующие месяцы нас спасало умение Вятича лечить людей и мой неистребимый, как оказалось, жизненный оптимизм.

Волково, да и Козлово жили натуральным хозяйством, им мои куны и резы в золотом и серебряном исполнении были ни к чему, быстро осознав это, я еще и предлагать не стала, чтобы ни у кого не появилось желания заполучить их силой. Нет, нападений я не боялась, мечом владеть не разучилась, но убивать или просто калечить кого-то вовсе не хотелось. Не стоило давать людям повод быть сволочами, лучше дать повод помочь.

Волково хоть и дальняя деревня, но по другую сторону небольшого озера, что неподалеку, нашлась еще одна – Вязники. Добраться в Вязники можно было, только переправившись на лодке, но там как‑то быстро узнали, что в Волково появился лечец.

Первым пациентом оказался малыш с вывихнутой ручонкой. Его привезли на лодочке через озеро из Вязников. Вятичу не стоило особого труда понять, что мальчонке пытались вправить ручку своими силами и сделали только хуже. Неловкий «дерг» привел к дикой боли, от которой ребенок уже был в полубессознательном состоянии. Хорошо, что в Вязниках оказался непоседливый Кузьма, которому где бы ни бывать, лишь дома не сидеть, как я поняла. Он-то и заверил всех, что слепой лечец из их деревни вот точно такой вывих вправил ему лично враз!

Конечно, никто не стал уточнять, что за вывих был у Кузьмы, ребенка подхватили и привезли к нам.

– Настя, нужен лубок и длинные полосы ткани.

Для лубка, насколько я понимала, могла подойти толстая кора, а вот с тканью напряженка… Ткацкого стана у меня в избе не было, а если бы и был, то бесполезно. Но задумываться я не стала, запасная рубаха превратилась в требуемые полосы довольно быстро. Ладно, потом что-нибудь придумаю взамен. В конце концов, у меня эта еще не расползается.

Через полчаса ребенок уже лежал на лавке, только тихо постанывая. Его ручка в локте была возвращена на место, уложена в согнутом положении в спешно сооруженный лубок и туго примотана.

Глядя вслед счастливым родителям, уносившим чуть позже свое чадо, я подумала, что скоро перед нашим домом выстроится очередь из пациентов.

Так и вышло, и это пошло нашему материальному положению явно на пользу. Уже на следующий день пришли те самые папа и мама, чей ребенок оказался первым пациентом Вятича. Они притащили здоровенный короб со всякой всячиной, в том числе и тремя новыми рубахами для всей нашей семьи. В коробе нашлись мука, пшено, солонина, соль, какие-то семена… Хозяйский взгляд родителей малыша сразу заметил явный перекос в нашем житье-бытье, а потому все доставленное оказалось весьма полезным.

В следующий месяц благодаря пациентам мы обзавелись двумя курицами и петухом, получили хомут для лошади, хорошие грабли, косу, серп и еще кучу всякой всячины для хозяйства. А еще сало, мед, драгоценную соль, муку и много крупы. Жить стало вполне сносно, но наши проблемы никуда не делись. Конечно, мужик, чью жену Вятич избавил от здоровенного нарыва (вернее, избавляла я под чутким руководством мужа, потому как он не видел ни женщину, ни ее нарыв), наколол много поленьев, оставалось их только поколоть помельче, чтоб в печь влезли, но я понимала, что и это будет трудно.

Я выбирала поленья помельче и пока как‑то ухитрялась топить ими, а ведь впереди зима… Здесь не купишь машину дров, не закажешь баллон газа. Чтобы просто истопить баньку, хотя она и была у Матрены крохотная, требовалось не только много воды, но и немало дров. Воду я без конца таскала либо из колодца рядом с домом, либо из речки, к которой приходилось спускаться по довольно крутой тропинке. Там же проходила и стирка.

С раннего утра до самой темноты я крутилась как белка в колесе, хотелось запастись хоть чем-то в зиму, я носила и носила ягоды и грибы, которые сушились на веревках во дворе и приступке печки. Конечно, приходилось оставлять Федьку на Вятича, не тащить же ребенка с собой в лес. Я очень переживала, помня, что с этим электровеником не могла справиться толпа дворовых девок, а теперь приходилось одному слепому Вятичу. Но наше чадо проявляло чудеса понимания момента, Федька словно чувствовал сложность положения, стоило мне оставить малыша на отца, как он превращался в паиньку, слушаясь Вятича беспрекословно. Но как только возвращалась я…

На нашего ребенка переезд в глушь повлиял положительно, крепкий, здоровый младенец и раньше не страдавший дистонией или разными там аллергиями, теперь вообще стал крепышом, к тому же уверенным, что все во дворе должны подчиняться ему, а он сам отцу. Ну, иногда ради разнообразия матери. И, конечно, быстро постарался показать всем, кто в доме, вернее во дворе, хозяин.

У Федора произошел конфликт с петухом, присвоившим такое право себе, а потому не признававшим его за мальчишкой. Но если я взяла строптивую Маньку уговорами, то мое чадо никого уговаривать не собиралось. О конфликте мне рассказала Незвана. Когда петух попробовал атаковать малыша, Федька умудрился ухватить наглеца за шею, и только вмешательство самой Незваны спасло пернатому жизнь. Теперь петух сначала выглядывал во двор, чтобы убедиться, что там нет Федора, и только потом робко выходил поклевать что-нибудь. А еще он перестал петь, что было досадно.

Я решила, что пора налаживать отношения Федора с хозяином курятника.

– Федя, у петушка красивый гребешок… и хвостик красивый…

В глазах моего чада читалось явное недоумение: ну и что?

– Раньше он кукарекал, а теперь нет. Знаешь почему? Он тебя боится. Пойдем, скажем петушку, что ты на него не сердишься, чтобы он снова песенки пел?

Ребенок кивнул.

Несчастный петух, только завидев своего обидчика, забился куда подальше, вытащить его из‑под куриного насеста удалось не сразу. Сердце у бедного красавца билось так, что я усомнилась, не придется ли мне спешно варить суп после таких сеансов примирения – петух явно был в предынфарктном состоянии.

А когда Федька еще и протянул руку, чтобы погладить его по головке, глаза у несчастного пернатого попросту закатились, а он сам повис дохлой тряпкой. Но когда выяснилось, что душить еще раз Федор его не собирается, а очень даже наоборот, можно сказать, предлагает дружбу, петух чуть ожил. Окончательно убедившись, что жизнь вне опасности, он вообще попытался вырваться у меня из рук. Ах ты ж хитрюга!

Я заподозрила, что петух возомнит себя победителем и война между ним и Федей вспыхнет с новой силой. Оказалась неправа, но не по поводу сознательности и самомнения петуха, а в том, что с Федором воевать пернатому было просто опасно. Стоило ему снова проявить свой гонор, как Федя попросту погрозил прутиком, не оставляя никаких сомнений, что в следующий раз спасительница может и не успеть. Петух принял главенство мальчика и больше не перечил.

Постепенно мои старания стали давать хоть какой-то результат, я уже кое‑что умела и кое‑что успевала. Ничего, тяжело в учении – легко в бою…

Господи, в каком бою?! О боях-пожарищах, о друзьях-товарищах и не вспоминалось даже.

Нет, об одной подруге я вспоминала часто, настолько часто, как только у меня выдавалась свободная от попыток наладить жизнь минутка. Конечно, о Лушке. Как там она в Швеции? А может, уже вернулись в Новгород? Интересно, отпустил ли с ней сына Биргер? Насколько я помнила этого круглоголового, он такой же крепкий орешек, как вон Вятич. Его сын это его сын, он скорее Лушку отпустит, чем ребенка.

Надо же как распорядилась судьба… Луша была моей главной наставницей, когда я вдруг обнаружила себя вместо Москвы в Козельске, да еще и в тринадцатом веке. Она подбила меня сбежать в Рязань, и в результате мы едва не погибли в лесу, если бы не Вятич, наши косточки давно сгнили на берегу Жиздры. Потом она честно ждала меня из Рязани и из рейда по тылам Батыя, ругалась на ордынцев с городских стен, а потом… вышла замуж за моего несостоявшегося жениха. Только вот Андрей погиб, а их с Лушей сынишка умер, едва родившись.

Потом в неравной схватке с Батыем погибла я сама, очнулась в Москве и добилась, чтобы Вятич снова взял меня в тринадцатый век. А потом мы отправились в Швецию разваливать коалицию против Новгорода…

Сначала сделали все, чтобы Биргер не ходил на Новгород, когда он все-таки пошел, не послушав добрых советов, в бою на Неве я лично постаралась, чтобы он был ранен в лоб (не нарушать же собственных обещаний?), а моя сестрица в это время рожала от него дитенка. Ну не совсем в это, но это уже не важно.

Мы никогда не были с Лушей соперницами и тем более противницами. Я любила свою двоюродную сестричку, такую беспокойную и полную жизненных сил, и очень радовалась, что мой Федька удался, кажется, в нее.

Неудивительно, что из той прежней, новгородской и козельской жизни я чаще всего вспоминала ее…

– Вятич, – моя голова лежала у него на плече, а рука охватывала туловище, словно для того, чтобы не исчез во сне (с него станется…), – почему я так часто вспоминаю именно Лушку?

– Она думает о тебе.

– Ты так считаешь? Как там они с Анеей? Может, уже в Новгороде?

– Хочешь съездить посмотреть?

– Нет!

Мне не слишком понравилось, как Вятич спросил, словно подозревал меня в желании удрать. Но ведь я ни разу не давала повода для такого подозрения, наоборот, всегда бодра, весела, энергична… Этакий массовик-затейник на древнедеревенский лад. Может, слишком затейлива? Надо немного угомониться, временами энергия, вроде так и прущая из меня, даже самой кажется фальшивой, а что уж говорить о все понимающем и замечающем Вятиче?

Оставалось надеяться, что он все же не замечает.

Но однажды я совершенно позорно сорвалась. То ли устала настолько, что перестала соображать, то ли просто выдохлась, но пострадал ребенок.

Федька ленился не только ходить сам, он еще и говорить не желал, понимал все, но умудрялся обходиться всякими «у», «ы» и словом «папа». С тем, что он это слово произнес первым вместо обычного для всех детей «мама», и я смирилась, но когда даже в Волково сын продолжал звать папой всех подряд, включая меня, начала бороться. В конце концов, пора бы уже и «мама» сказать!

– Федя, скажи «мама».

– Папа.

– Федя, это кто? – я показывала на сидящего Вятича.

– Папа, – с удовольствием сообщал малыш.

– А это кто? – я тыкала себя в грудь.

Чуть подумав, Федька снова произносил «папа».

Я решилась на другой эксперимент, показав на петуха, поинтересовалась:

– А это кто?

– Петя.

Ах ты ж вредина! Петуха, значит, мы готовы величать по имени-отчеству, а родную мать продолжаем называть папашей?!

– Федя, я кто?

Глазенки сына стали растерянными, мне бы остановиться, но меня уже понесло:

– Кто?

– Папа…

– Ах, ты не хочешь меня звать мамой? Тогда я тоже не буду звать тебя Федей…

Я уже не могла остановиться, хотя понимала, что несу бред. У Федьки задрожали губешки, и он был готов разреветься, мать отказывала ему в своей любви! Я успела притормозить и продолжить фразу иначе, чем начала:

– …я буду звать тебя Федька-вредина! Ты моя любимая вредина!

Я пыталась тормошить ребенка, все свести к игре. Удалось, он забыл о моих требованиях, постепенно расшевелился, испуг в глазах прошел, сын рассмеялся. Зато долго не могла успокоиться я. Хуже всего, что Вятич слышал этот разговор и все прекрасно понял. Я чувствовала себя отвратительно, словно побитая собака, которая приползла просить прощения у хозяина.

Муж молчал. Лучше бы он обругал меня последними словами, я бы согласилась, но он ничего не говорил, не укорял за сына, не обвинял, и это было куда тяжелее. Что делать, оправдываться самой? Но в чем? Я вроде даже исправила собственную глупость…

Мне было так тошно, что горло перехватило от беззвучных рыданий. Федя уже спал, Вятич тоже лег, но, видно, просто лежал. Чтобы не разреветься в доме, я вышла на крыльцо, а потом ушла к Маньке и долго сидела там, заливаясь слезами. Было невыносимо горько и обидно за судьбу, за такие мучения. Говорят, на судьбу нельзя обижаться, но я обижалась. За что, чем провинился Вятич, чем провинилась я? Человеку не дается больше испытаний, чем он способен выдержать, но к чему испытывать на прочность столько времени?

Росла обида на мужа, я все понимала, ему тяжело, он не хочет показываться слепым, беспомощным, не хочет ничьей жалости и сочувствия… Он всегда был сильным и теперь выглядеть слабым не желает. Но что делать мне? Сколько же я могу? Я не ванька-встанька, чтобы подниматься и подниматься после каждого удара. Бросить Вятича я не помышляла, но так жить тоже невыносимо…

Я больше не могла… у меня просто больше не было сил ни на что… Хотелось только одного: лечь, раскинув руки, и лежать долго-долго… бездумно, забыв обо всем…

Но в доме меня ждали маленький сын и слепой муж, а потому не только лежать, раскинув руки, но и долго сидеть я не могла. Мало того, я должна поддерживать их, делать вид, что все хорошо, я не имела права срываться так, как сделала это сегодня… Господи, дай мне сил!

Выревевшись, умылась в кадушке, в которую собиралась дождевая вода, и отправилась в дом. Вятич сидел у входной двери. Я не стала ничего спрашивать и ничего объяснять.

– Пойдем спать.

– Ты устала. Ты просто сильно устала…

– Да, но это дела не меняет.

Сказала и пошла в дом. В конце концов, даже стальная пружина имеет предел прочности.

А утром началась уже привычная суета: печь, коза, стирка, еда…

Через два дня ребенок назвал меня мамой, видно, Вятич все же научил, но это уже не обрадовало, боясь сорваться, я пореже общалась с Федькой, который время от времени смотрел на меня испуганными глазенками. Дети могут чего-то не понимать, но чувствуют они прекрасно…

Постепенно снова вошла в роль заводного болванчика, бодрого, неунывающего, жизнерадостного… И только я знала, как же это тяжело…

Заканчивалось лето, уже полетели по ветру первые тонкие паутинки, стало прохладно ночами, птицы слетывались перед дальней дорогой… Все готовилось к зиме, и мы тоже.

Я издали осторожно наблюдала, как Вятич пытается колоть дрова. Для начала он убедился, что Федька сидит смирно на своем месте и под топор не полезет. Для этого малышу поручено сторожить какую-то курицу, чтобы ни с места, была именно там, куда поставили. Привязанная за лапу курица отчаянно кудахтала, словно ее уже ощипывали для супа, эти вопли страшно мешали, но Федор держал веревку цепко, внимательно следя за действиями отца.

Вятич пристроил на большую колоду полено, примерился топором, занес его и… я-то видела, что полено перевернулось, а он нет. Колун прочно засел в колоде, а полено скатилось на ногу самому Вятичу. В другое время я бы расхохоталась, а сейчас чуть не заплакала. Слепой Вятич еще не привык действовать без зрения и не скоро привыкнет. Горло перехватило от отчаянья и боли. Я ничем не могла ему помочь, и жалеть тоже нельзя. Он мужик, он привык быть впереди, быть защитником, быть самым сильным и умелым. А теперь приходится во всем полагаться на куда более слабую жену.

Будь мы в Новгороде, таких проблем не возникало бы, там дрова накололи бы холопы, за Федькой приглядели сенные девки. Но Вятич упорно не желал возвращаться, и я не понимала почему.

Чтобы он не врезал топором и себе, пришлось выйти из укрытия.

– Эй, мужички, я вам ягодок принесла.

Федька в обнимку с курицей только завопил:

– Мама!

Вятич обернулся, видно, прикидывая, видела ли я его старания.

– Малина в этом году была отменная, а вот черники немного.

– Это почему?

– А ягоды либо черные, либо красные. Ничего, зато моей любимой бруснички много. Вятич, ты любишь моченую бруснику?

– Не знаю.

– Давайте, я вам ягодки дам. Федька, оставь в покое курицу, она никуда не денется, иди сюда. Подставляйте ладошки, а еще лучше ротики. А ну, кто первый?

Я бодрилась, иначе нельзя. Но мне было неимоверно тяжело – вода, дрова, весь дом и Федька с Вятичем в придачу.

Вечером я попыталась вытащить топор из колоды, но силища у моего мужа была в руках немалая, тот засел намертво. Нашла топорик поменьше и наколола немного дров, но делать это на самом краю колоды неудобно, а просить Вятича, чтобы вытащил колун, не хотелось. У меня страшно болели руки и ноги, ныла спина и неимоверно хотелось спать, а оставалось еще столько дел, что возиться с дровами и топором не стала, решив, что завтра разберусь.

Думать о том, что дрова нужны не только сейчас, но и на зиму, причем во много большем количестве, не хотелось вовсе. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Просить о помощи в веси не у кого, мы забрались в неимоверную глушь.

Я уже набрала полешек в руки и развернулась к дому, когда увидела вышедшего Вятича.

– Ты чего не спишь?

– Колун в колоде забыл.

– Да ладно, завтра вытащишь…

Он вытащил и вдруг присел на колоду:

– Настя, надолго тебя хватит?

– Ты о чем?

– Я идиот…

Я чуть не ляпнула, мол, какое верное замечание!

– …чему ты научилась за последнее время? Топить печь, доить козу, жить жизнью русской деревни… Почему ты не уйдешь?

Я даже опешила:

– Куда?

– Ну, в Новгород.

– Потому что ты не захотел туда возвращаться.

– Настя, живи своей жизнью.

Я примостилась на колоду рядышком:

– Вятич, что происходит?

И тут его впервые за много дней прорвало:

– Неужели ты не понимаешь, как тяжело быть обузой, знать, что все свалилось на тебя, а я бессилен помочь?! Да, я слепой, я не вижу, но я же понимаю, как тебе тяжело, тебе, выросшей в Москве!

На мгновение повисло молчание. Потом прорвало уже меня, но мой голос был совершенно спокоен:

– Все сказал? А теперь послушай. Если ты понимаешь, что мне тяжело, то почему бы не вернуться в Новгород или хотя бы в Псков? Я буду там, где ты, а потому делай выводы.

Он сидел прямой, напряженный. И мне вдруг стало невыносимо жалко такого сильного и мудрого человека, оказавшегося в положении зависимого и не желавшего это положение признавать. Я встала, взяла в ладони его лицо и вдруг тихо добавила:

– Дурак, ей-богу! Тебе от меня не отделаться, притащил когда-то сюда, теперь терпи. Пойдем в дом?

Он только кивнул, видно, не в силах вымолвить ни слова.

Но уйти нам не удалось, вернее, удалось, но не сразу, потому что от забора, едва державшегося на прогнивших столбах, раздался знакомый голос:

– Эй!

Я обомлела:

– Тишаня! Ты откуда здесь?

Во двор действительно входил наш давний приятель. За время нашего знакомства парень ничуть не уменьшился в размерах, он по‑прежнему вполне мог задеть притолоку лбом, имел полторы косые сажени в плечах, бычью шею и пудовые кулачищи. Только теперь он заматерел, став огромным мужиком.

– Я эта…

Я даже рассмеялась: Тишаня, как всегда, весьма велеречив, он и грабил меня примерно с такими же выражениями, когда мы встретились впервые.

– Я к вам эта…

– Проходи, эта!

– Чего?

– Иди в дом, говорю!

Вятич рассмеялся вместе с нами.

Конечно, приход Тишани разбудил Федора. Но сын не капризничал, он только молча разглядывал невиданную диковину – здоровенного дядьку, смущенно топтавшегося у двери.

– Ты чего встал? Вон рукомой, вон рукотер, мой руки, садись к столу. Голодный?

Могла бы не спрашивать, когда это Тишаня бывал сытым? Только в первые четверть часа, отвалившись от обильного стола у Анеи.

Пробасив: «Ага», он действительно пристроился с чугунком каши, наваренной на два дня, умял ее всю, добавил хлебца с молочком и, сытно крякнув, утер рот тыльной стороной ладони.

– Хороша каша…

– Это у нас Настя хозяйничает…

– Чего, сама, что ли?

– Больше некому, – развела я руками. – А ты куда идешь-то?

– Дык… сказал же: к вам эта…

Я подозрительно уточнила:

– А Илица?

Парень вздохнул:

– А ну ее.

– Поссорились, что ли?

– Ага. Бывает баба как баба, а бывает хуже черта в юбке!

И так проникновенно, с таким чувством это было сказано, что мы с Вятичем расхохотались.

Тишаня для меня был выходом из положения, обладающий огромной силищей, он просто не умел сидеть без дела. На следующий день все дрова были переколоты, воды наношено столько, что хватило бы на три бани, забор подправлен, колодец вычищен, а сам парень сидел рядом с Вятичем на солнышке и рассказывал о событиях в Новгороде.

Как муж продирался сквозь его «дык» и «эта», не знаю, но беседа текла рекой. Спать Тишаня предпочел пока на сеновале, где было старое сено. Оглядев наше немудреное хозяйство, он только покачал головой:

– Тут делов да делов…

– Делайте, – согласилась я.

Они действительно стали делать вдвоем. То, что для меня представляло огромную проблему, у Тишани с помощью Вятича решалось легко и просто. За неделю наш двор стал похож на вполне крепкое хозяйство. Меня удивило то, что они отремонтировали хлев, старательно вычистив, словно собирались поставить туда пару лошадей и добавить еще корову. Нет уж, с меня хватало и козы.

Зиму мы пережили, зарабатывая где фельдшерством и даже акушерством (было и такое), где подрабатывая просто в соседней деревне, как сделал Тишаня, а где и питаясь одним молоком и дичиной. Но не мерзли и не ныли.

Тишаня, сидя долгими вечерами возле едва тлевшей лучины за починкой упряжи, плетением сети или другой работой, озвучивал грандиозные планы на будущее. По его словам получалось, что весной вся округа будет вспахана и засеяна им лично. А еще построен большущий сеновал, курятник…

– Тишаня, зачем тебе большой сеновал?

– А куда ж коровам сено запасать?

– Каким коровам?

– Ну, будут же коровы…

Лично меня интересовало другое: Вятич уже ожил, он довольно ловко двигался в пределах дома и двора, дальше в лес не ходил, конечно, но все же… С Федькой управлялся так вообще ловко. И даже лапти на ощупь плести научился. Он до конца жизни здесь сидеть собирается? Хотелось спросить: не пора ли в люди? Или мы счастливо состаримся в этой глуши?

Нет, мне очень нравилось в Волково, красиво, не загажено, слов нет, но на Земле, и на Руси в частности, есть другие места и даже города, Вятич об этом забыл? Новгород, например… А еще есть князь Александр Ярославич… ордынцы… Батый…

Если честно, то это было так далеко, словно в другом мире. Где-то там воевали рыцари, ордынцы, князья. А нашей задачей было успешно поставить силки, наловить рыбы, накосить сена, протянуть до нового урожая запасы муки… Иногда мне казалось, что так и надо, но иногда все внутри вставало на дыбы.

Мы в Волково больше полугода, скоро весна, там пойдут заботы такие, что думать страшно, Тишаня полон планов и идей, и я ничуть не сомневалась, что он будет вкалывать от рассвета дотемна, стараясь объять необъятное. Я тоже буду вкалывать, стирая руки в кровь, чтобы было что поесть в следующую зиму. Научусь ткать и прясть, доить не только Маньку, но и корову, запомню, когда сажать огурцы, а когда репу, буду так же ловко выхватывать из печи готовые хлеба, как это делает Незвана, окончательно превращусь в простую деревенскую бабу… А что, у меня уже многое получается.

И все?

Я, кажется, напрочь забыла о том, что существует Москва, хотя однажды во сне объявила, что у меня снова зависла аська и вообще Инет дурит. Но забыть, что в Новгород вот-вот вернутся мои дорогие Анея с Лушей, не могла. И заговорить с Вятичем о возвращении тоже. Несколько раз чувствовала, что он готов завести разговор сам, но подгонять не стала, а он не решался. Почему? Его устраивала жизнь здесь? Наверное. Ладно, пока потерпим…

Пришла весна, она была дружной, яркой, со звонкими каплями с сосулек, с ручьями, непролазной грязью и нежными первыми листочками. Как мы радовались и травинкам, пробившимся на свет, и раскрывшимся почкам, и вернувшимся птицам! Сейчас я прекрасно понимала древних, для которых первые свидетельства возрождающейся жизни были самым большим подарком. Даже я, прекрасно понимавшая, что никуда весна не денется, потому как приходит из‑за наклона земной оси, радовалась прилету птиц так, словно они действительно принесли смену времени года на своих крыльях.

Снег, как всегда, сначала сошел на пригорках и открытых солнцу местах, потом потек ручейками из больших сугробов, а потом и вовсе расплылся огромными лужами. Вот интересно, почему одни и те же лужи, но настолько разные осенью и весной? Осенью, особенно поздней, когда вот-вот скует все вокруг морозом, а ветер без устали треплет последние сиротливые листочки на деревьях, и лужи темные, грязные. Весной, даже если холодно, по утрам на мелких лужицах лед и ветер студеный, все равно весело. С чего бы? Вятич смеялся надо мной: выдумщица, какая разница, какие на дворе лужи – скучные или веселые, все одно – вода и вода, холодная и мокрая, другой не бывает. Но я видела, что он со мной согласен.

Одно плохо: Вятич был по‑прежнему слеп, и улучшений не предвиделось. Неужели на всю жизнь? Конечно, люди живут слепыми, но то люди и где-то далеко от нас… Человеку всегда кажется, что самое плохое именно его не должно коснуться, если произойдет, то уж точно не с ним или его близкими, и как же тяжело понимать, что случилось именно то, чего не хотелось бы вовсе!

Когда подсохло, Тишаня и впрямь взялся осваивать округу. Вот теперь я осознала, что Волково когда-то было немаленькой деревней, то, что мне казалось лугами и полянами, в действительности являлось заросшими полями. Корчевать их не пришлось, а вот трава на этой пашне поднялась выше головы, скорее покос, чем пашня. Но Тишаня, пустив пал и три дня неотступно дежуря, чтобы пожар не перекинулся на лес или деревню, наконец приступил к пахоте. Силища у мужика была такая, что он умудрялся за день уморить двух наших лошадей, если честно, не привыкших к работе на земле, все же одна была моей боевой, а вторую я взяла на подворье владыки Спиридона, но на ней явно никто никогда не пахал. Бедолаги сначала даже не могли понять, чего же эти ненормальные от них хотят.

Тишаня все вздыхал, что нужно было оставить ту, на которой приехал он сам (мы ее обменяли в Вязниках на овец), но я прекрасно понимала, что ничего не лучше, его кобыла была ничем не опытней наших.

Вятич возился с Тишаней в поле, а Федьку я держала при себе на огороде. Тишаня быстро раскопал мне чуть ни полгектара, смущенно разведя руками:

– Вот… сажай…

От объемов предполагаемых посадок мне стало дурно, но пришлось осваивать, потому думать и переживать весной оказалось просто некогда. Утром меня будил петух, вечером валилась на лавку и засыпала, забыв поесть…

В эти дни мы с Вятичем испытали настоящее потрясение. Оказалось, что наш Тишаня вовсе не так прост и косноязычен, просто обычно он смущался самой необходимостью разговаривать с кем-то. А вот когда дело коснулось выражения его затаенных мыслей… Тишаня продемонстрировал прямо-таки литературные таланты.

Произошло это нечаянно, он сидел за работой и незаметно для себя втянулся в рассуждения. Мы с Вятичем замолчали, внимая его сентенциям.

– Всему свое время, его всякому пахарю знать надо. Это человек всю жизнь постигает – когда посеять, чтоб зерно не попало в стылую землю и не погибло там, не отдав своей силушки новому колосу. Но и чтоб поздно не оказалось, не то не успеет вызреть, от осенних дождей пропадет на корню. Когда сжать, чтоб новое зерно налиться успело, но не посыпалось с колоса в землю при первом ветре, тоже наука. Рано сожнешь – урожай погниет, потому как сырой будет, поздно – осыплется…

Лично я просто обомлела. И это говорил Тишаня, из которого обычно, кроме «дык» и «эта», слова не вытянешь! Мне бы помолчать, но я ахнула и испортила всю малину, Тишаня мгновенно осознал ситуацию и замолчал.

– Продолжай, продолжай, интересно же!

Но момент был потерян, сколько ни бились, больше заставить Тишаню столь проникновенно рассуждать не смогли. Наверное, он так говорил потому, что мысли давнишние и потаенные, много раз думанные-передуманные высказывал, из души сия песня лилась, а в песню своим хрипом влезла! Было неимоверно жаль, зато я теперь точно знала, что за внешностью Алеши Поповича, который против Тугарина Змея, и за косноязычием скрывается истинный поэт.

А еще, что для Тишани дороже всего земля, ему города и битвы не нужны, он на земле хозяин. Ну куда такого в Новгород? А здесь Тишаня был просто счастлив, счастлив работой, возможностью пахать без устали, зная, что сможет собрать урожай и никого не надо грабить, как когда-то пытался меня…

Пошли первые ягоды… Первой созрела янтарная морошка на болоте. Болотце было высохшим, потому ходить туда не страшно, мы отправились с Жалей, прихватив и Федьку. Он ехал у меня на закорках, старательно пряча лицо, когда я покрикивала: «Поберегись!» На обратном пути пришлось ребенка подвесить за спину в большой плат, потому что держать Федю, притом что в двух руках по корзине с ягодами, трудно.

Намаялись, устали как собаки (причем здесь собаки, они за ягодами не ходят!), но шли довольные. Морошка хороша в варенье, будет что упаривать… Незвана просто не знала, что такое сахар, в Волково он не водился, но уваривать ягоды умела на славу, в этом я убедилась лично, отведав ее заготовок.

Но самое потрясающее меня ждало в собственном дворе. Там стояла чужая телега, а на чурбачке сидела… Илица и, нимало не смущаясь, чистила корешки для варева!

– Ой, Настя, а я тут без тебя хозяйствую. Ты уж не серчай.

– С чего серчать? За Тишаней приехала?

Мне было очень жалко отпускать такого толкового помощника, да и сам парень внес в наш унылый быт какое-то разнообразие. А теперь снова одни и снова все самой… Сам виновник появления Илицы топтался рядом, смущенно косясь на меня.

– Не… я, если можно, тут у вас… я осталась бы…

Мою физиономию развезло от уха до уха:

– Можно.

– Правда? – обрадовались в два голоса, явно помирившиеся супруги.

– А почему же нет? Только надо избу расширить…

– Не надо, – Вятич чуть хмыкнул. – Им хватит, а мы с тобой уедем в Новгород в дом Илицы.

– Ага, у меня хорошая изба, довольны будете.

Очень даже хотелось съязвить, мол, раньше до этого догадаться никак? Но я промолчала, жизнь в Новгороде разительно отличалась от жизни в этой богом забытой веси, однако главным сейчас было не это. Вятич решил вернуться к нормальной жизни? Нет, не московской, а новгородской? С чего бы? За последнее время я научилась с недоверием относиться ко всему, что происходило вокруг. Слишком часто жизнь подбрасывала мне такие загадочки, после которых хотелось в лучшем случае взвыть, а в худшем повеситься. Но я не выла и не вешалась. То, что нас не убивает, делает нас крепче – это про меня! Я теперь была такой закаленной, что ничем не проймешь.

И все же решения Вятича вернуться испугалась. Даже очень тяжелая жизнь в Волково стала привычной. В принципе, тяжелой она была только физически, морально после появления Тишани я почти отдыхала. Вот до него было трудно, а когда косноязычный «чевокальщик» появился в нашем дворе, все изменилось. Они с Вятичем работали на пару так, что любо-дорого глядеть, мой муж больше не сидел сиднем, уставившись в никуда, он все время был при деле, что, как известно, очень помогает от глупых мыслей. Просто я не могла вовлекать Вятича в свои дела, а там, где он пытался делать сам, получалось не ах и приносило только страдания. Вместе с Тишаней ему куда сподручней.

– Илица, а как ты нас нашла?

– Про деревню, где ты Вятича выхаживала, ты сама рассказала дворне. А дальше просто.

Да уж, дальше просто, не каждый год через столь неприметную деревню проходит столько приметных особ. Сначала я с умиравшим Вятичем, потом я же, разыскивавшая своего сбежавшего слепого мужа, потом Тишаня, которого не заметить тоже трудно…

Я не решалась задать еще один вопрос: с какой стати она вообще приехала? Илица явилась на повозке, запряженной хорошей лошадью, сама повозка доверху нагружена домашним скарбом. Куда она ехала-то?

Жена Тишани, видно, и без слов поняла, рассмеялась:

– А я без своего Тишани помаялась, помаялась и поехала его искать. А заодно и вас тоже.

– А если бы не нашла?

– Нашла… – махнула рукой Илица, словно на Руси найти пропавших людей так же просто, как гриб под кустом в конце лета.

Мы решили ехать в Новгород. Несколько следующих дней я «сдавала дела» Илице, показывая и показывая, что успела освоить сама. Проблемы начались, как я и ожидала, с Маньки. Возмущенная появлением подле меня новой персоны, коза устроила настоящий бунт. Но Илица уговаривать ее по моему примеру не стала, взяла хворостину и объяснила, что в случае пререканий пустит на мясо, потому как молока не пьет.

Вот я всегда знала, что Манька животина умная, куда умнее многих двуногих, мнящих себя вершиной эволюции, она быстро усвоила урок и покорно выполняла все требования новой хозяйки.

– Мань, я не могу взять тебя с собой, ты уж не обижайся. А Илица она хорошая, только не перечь, и все…

Манька гордо отвернула морду в сторону, всем своим видом демонстрируя, что с предателями общаться не желает вовсе. Я толкнула козу в бок:

– Да ладно тебе… Смотри, какую я морковку принесла? Первая в этом году. Хочешь?

Вредина даже глазом не повела, продолжая смотреть в сторону. Я вздохнула:

– Ну, если не хочешь, придется курам покрошить.

Допустить, чтобы первая тоненькая, нежная морковка досталась зловредному петуху, Манька не могла, не вынеся такого издевательства, она все же потянулась за угощением. Я гладила и гладила свою строптивицу, откровенно жалея, что завтра доить ее буду уже не я.

Если честно, то уезжать из ставшего за несколько месяцев почти родным Волково было жалко, но и оставаться там глупо. Мы прощались с Незваной и Жалей, обливаясь слезами. Федька категорически не желал расставаться с вредным петухом, явно вознамерившись тащить пернатое сокровище с собой. Никакие уговоры, что петушку без курочек будет скучно и что он не вынесет дорогу, не помогли. В конце концов махнула рукой Илица:

– Да заберите вы его с собой!

Пришлось брать.

Душевно провожал нас Кузьма, ради такого случая даже не поехавший на какое-то торжество к куму (откуда у него в каждой деревне по куму?). Но дальше всех шел Тишаня. Уже перед самым Козловом он наконец внял моим просьбам возвращаться, встал, смущенно потоптался и заявил, как всегда, весьма косноязычно:

– Вы эта… вы, ежели чего… того… приезжайте.

Я фыркнула:

– Лучше вы к нам.

Мы уехали на телеге Илицы, запряженной моей боевой лошадью. Вятичу пришлось что-то объяснять оскорбленной таким отношением кобыле, но выхода у нас не было, это маленького Федю я могла везти перед собой верхом, Вятича так не посадишь, а дорога неблизкая… Телегу немилосердно мотало из стороны в сторону, потому что дорогой то, что связывало Волково с остальным миром, назвать можно только условно.

Ладно, выбрались, правда, в знакомом нам Терешкино пришлось менять колесо. Пока меняли, вокруг собралась вся деревня, прибежала и Матрена со своим дитем. У нее была хорошенькая девочка. Увидев нашего румяного, крепкого Федю, Матрена радостно завопила:

– Вот, жених для моей Светелки!

Сын страшно обиделся, углядев в этом покушение на свою свободу, пришлось говорить, что тетя просто видела его ма-аленьким-маленьким, поэтому радуется, что он так вырос. Убедить не удалось, Федька остался при своем мнении.

И снова нам махали вслед руками, снова скрипели тележные колеса (дегтя в Терешкино не нашлось), снова по сторонам дороги стеной стоял лес… и впереди было еще много верст, но мне казалось, что все страшное и тяжелое уже позади. Удалось не просто выходить Вятича, но и вернуть его к жизни, он захотел к людям, это было хорошо.

Новые заботы

В следующей за Терешкино деревне мы сменили телегу на… двух монгольских лошадок. Получилось это неожиданно и очень кстати.

Ехать на телеге очень тяжело, я сполна оценила такое гениальное изобретение, как рессоры. Когда тебя мотает из стороны в сторону и немилосердно трясет, потому что колеса попадают в ямы, выход один – встать и идти рядом, держась за телегу. Но ни для Вятича, ни для Феди это было невозможно. И никакое подстеленное сено не спасало от разбитости. Я пыталась либо ехать с ними за компанию, сидя на передке телеги, либо вообще вести лошадь под уздцы, но толку было мало, уже к концу дня мои мужички оказались едва живы от тряски и болтанки.

И тут… эти два мохнатых чуда паслись на обочине. Не привыкшие ни к какому уходу, лошади заботились сами о себе, а потому не обращали на людей никакого внимания. Но хозяин был явно неподалеку. Меня мгновенно осенило: монгольские лошади бегут медленно, но неустанно, они рысят, не тряся хозяев, а потому в седле можно не то что дремать, а попросту спать! Монголы, кстати, так и делали. Это значит, что Вятич сможет держаться, а Федю я посажу к себе.

Решено, нам нужна монгольская лошадь!

Но хозяин, живо сообразив возможную выгоду, заартачился, решив сбыть обеих сразу. Я мужика понимала, эти лошади пахать не будут, не приучены, и вообще в хозяйстве мало на что годятся, это, если так можно выразиться, «ездовые» лошади. Зато нам они подходили как нельзя лучше.

Пришлось купить обеих, причем явно по завышенной цене.

– Настя, что ты делаешь?

Вятич снова был беспомощным, а потому особо осторожным.

– Покупаю нам лошадей.

– Конезавод решила организовать?

– Это монгольские лошади, Вятич. На них поедем.

– Свою оставь, мало ли что…

Он был прав, от своей не стоило отказываться. Так мы и двинулись вперед: мы с Федей на моей, а две монгольские следом на длинном поводе, одна с тюком барахла за спиной, на второй Вятич. Беспокоилась я зря, лошадей уже приучили к командам по‑русски, бежали они медленно, но ровно, двигаться стало куда удобней. Мало того, на первой же остановке я перегрузила поклажу на собственную лошадь, страшно ее этим оскорбив, а сама тоже села на спину монгольской. Теперь впереди трусила я, за мной Вятич, а позади очередная бывшая боевая Слава везла наш немудреный скарб.

Уже имея опыт общения с разного рода желающими поживиться чужим добром, я на всякий случай продемонстрировала хозяину лошадей свое боевое умение. Сделать это пришлось, потому что заметила несколько нездоровый блеск в его глазах при виде денег за ненужных ему животных. Вот один из усвоенных мной уроков: не хочешь, чтобы тебя грабили, не давай людям повода для этого. Честное слово, древние правы, положив на видное место то, что можно украсть, мы совершаем не меньший грех, чем сам вор, потому что создаем условия для греха.

Я не создавала, словно между делом для разминки ловко «скосила» саблей пару веток, а потом птицей взлетела на спину лошади. Конечно, без седла страшно неудобно, но пришлось сделать вид, что привыкла.

Седла купили там же, потрясенный моей разборчивостью, хозяин вынес два отменных седла из загашника и продал недорого. Я торговалась отчаянно вовсе не потому, что не было денег, а потому, что не желала, чтобы думали, что у меня их много.

Деньги, кстати, привезла Илица. Вообще, с ее появлением в нашей глуши у меня были связаны смутные подозрения, по поводу которых я все же пристала к Вятичу.

Вот с чего это он вдруг решил вернуться? Столько времени сиднем сидел, потом даже ожил и привык, а тут за несколько часов, которые я отсутствовала дома, передумал. Такая поспешность была крайне подозрительной, как и решение Илицы отправиться невесть куда разыскивать своего беглого супруга. Я тоже разыскивала, но это совсем другое дело. Я оставила Вятича слепого и в Новгород ездила за Федей, а она? Мужик просто сбежал невесть куда, можно было разыскать и обнаружить его у другой бабы, тогда как? Да и просто разыскать… Ты поди найди это Терешкино.

Чем больше я думала над странными метаморфозами, тем больше понимала, что дело не чисто, вернее, без вмешательства кое‑кого не обошлось…

Оказалась права. Вятичу пришлось признать, что Илице помог тот самый старик. Ну ни фига себе! А просто к нам прийти было нельзя?

– Нет, ей тоже нужна помощь.

– Она тоже… наша?

– Ты скоро во всех будешь видеть попаданцев? Нет, она не наша, но ей нужен Тишаня, а еще ей, как и ему, нужен сумасшедший размах. Пусть перепахивают на пару округу.

– И что такого сказал старик Илице, что она подхватила юбки и двинула за тридевять земель искать милого и нас заодно? А еще лучше, признайся, что такого он сказал тебе, что ты вдруг решил вернуться?

Вопрос, что называется, не в бровь, а в глаз. Или в лоб. Такой, что не отвертеться и не уйти. Пусть попробует не ответить, я не болванчик, чтобы меня вот так испытывать, не держа в курсе дела! Вятичу не отвертеться.

Вятич уходить от ответа не стал, он просто усмехнулся:

– Сказал, что тебе пора…

– Мне? Мне пора? Куда пора, Вятич, и почему это сказано Илице, а не мне самой?

– Это сказано не Илице, а мне. В качестве передаточного звена я тебе не гожусь?

Я просто рухнула на лавку:

– Что он тебе сказал?!

– Сказал, что тебе пора двигаться дальше. Батый вернулся в Нижнее Поволжье.

У меня перехватило дыхание, мой заклятый, смертельный враг совсем рядом с Русью, а я доила козу в Волково?! Вятич уловил мое состояние безошибочно:

– О, встала на дыбы. Да, Батый снова на Волге, но убивать его ты не пойдешь.

– Нет, пойду, еще как пойду, дорогой! Вот отвезу вас с Федей в Новгород и пойду!

Вятич тут же улегся на лавку, заложив руки за голову:

– Тогда я никуда отсюда не двинусь.

– Силой отвезу.

– Попробуй.

Нет, он не потерял своих способностей, даже ослепнув. Я почувствовала, как ноги сами собой принесли меня на лавку рядом с ним. Конечно, если когда-то со мной легко справлялась Воинтиха, то уж Вятичу это сделать вообще не вопрос.

– Справился, да? Справился? Вятич, миленький, но если сказали, что мне пора, значит, я должна что-то делать!

– Не что-то, Настя, а то, что нужно. Вот этого я боюсь больше всего, что ты начнешь размахивать мечом перед носом у Батыя и попросту погибнешь. Если ты не дашь мне слово, нет, даже поклянешься самостоятельно, без совета не предпринимать ничего, то я действительно не двинусь дальше с места.

Я все поняла, он торчал в Волково сначала, чтобы, отчаявшись из‑за трудностей, я бросила все и уехала в нормальную жизнь в Новгород, а потом, чтобы не делала этого, боясь моей самодеятельности. Да уж, у Вятича, помимо трудностей из‑за слепоты, немало таковых из‑за моего боевого характера.

– Я тебе обещаю, что не полезу на рожон.

– Ты не станешь предпринимать ничего, не посоветовавшись.

– Не стану.

– Федькой поклянись.

Это была самая жестокая клятва, которую он мог с меня потребовать. Поклявшись ребенком, я все выполню.

– Ну?

– Клянусь.

Мы двинулись дальше, но состояние у меня было несколько… эйфорическим, что ли. Как боевая лошадь, заслышавшая звук полковой трубы, я была готова ринуться в бой против Батыя! Сдерживали только Федя и Вятич.

В Новгороде нам обрадовались, но ни Анеи, ни Луши дома не оказалось, они не вернулись. Пока не вернулись – считала я. Вятич не возражал.

Ему снова трудно, уже привыкший к размерам двора и дома, научившийся ловко находить все, что нужно, на ощупь и поэтому двигавшийся без моей помощи, он снова в ней нуждался. К тому же дворня не сразу осознала, что не все можно говорить вслух, не все спрашивать, вести себя осторожней. Вятич замкнулся в себе, и у меня снова начались переживания. Бывали минуты, когда мне казалось, что лучше бы не возвращаться.

Выходом оказался переезд в дом Илицы. Там мы были одни, без множества сочувствующих, но ненужных глаз. Я все же взяла двух женщин и двух холопов, потому что тянуть куда больший, чем в Волково, дом сама не смогла бы. Это очень странно – покупать себе слуг, поэтому, приведя двух парней и женщину с девушкой, я сразу объявила:

– Так! Вы свободны, захотите уйти, можете это сделать, но поживите хотя бы немного, нам нужна ваша помощь.

Ошалевшая от такого заявления челядь топталась с ноги на ногу, не решаясь сделать ни шагу. Пришлось подбодрить:

– Ни уходить, ни оставаться не заставляю. Места в доме всем хватит. Условия два: не мешать Вятичу и не испортить мне Федьку.

Окончательно сбитые с толку слуги предпочли взяться за работу, это привычней.

Жизнь в Новгороде наладилась куда быстрее, чем в Волково, все же здесь привычней, а для любых нехваток существовал богатейший торг.

Через несколько дней пришел человек от князя Александра. Невский, узнав о нашем появлении в Новгороде (интересно, от кого?), приглашал к себе.

Мы поехали. Невский действительно был нам рад.

– А мы ведь думали, что ты погиб.

– Настя выходила.

– Жена у тебя боевая, и сама билась, как добрый дружинник, даже знамя спасла. За что тебе отдельный поклон, не мог поблагодарить, потому как не знал, где ты.

Вятич внимательно слушал, о гибели знаменосца и моем поведении он ничего не знал, это было понятно, мне не до того, да и вспоминать бой, после которого муж остался слепым, тоже не хотелось. Теперь пришлось вспомнить, но сюрпризы нашлись не только для Вятича, и я немало узнала о геройском поведении мужа во время битвы на Чудском озере.

– И ведь все произошло, как вы говорили!

Невский на мгновение задумался, да ус покусал, потом тихо поинтересовался:

– Еще чего знаете?

– Много что, только это нескорый разговор, князь.

– Хорошо, приеду, поговорим. Вы почему не у владыки на дворе? Худо ли там?

– Нет, там все хорошо, просто слишком велик двор, пока все упомнишь, чтобы ходить споро, много времени пройдет…

Князь рассмеялся, но его голубые глаза остались серьезными.

– Александр Ярославич, где Батый?

Голубые глаза глянули на меня твердо, так и есть, я угадала, почему они не смеются!

– Из Европы вернулся, почему-то до конца не пошел. Как бы на нас не повернул.

Я напряглась. Это несколько лет назад я могла повести рать, вынуждая Батыя гоняться за мной, но тогда я была просто знаменем и сидела под крылышком Вятича, а как теперь? Из Вятича воин плохой, из меня без его помощи тоже. Нет, я могла, конечно, биться и делала это вполне прилично вон на льду Чудского озера, но самостоятельно проводить военные операции против Батыя, конечно, не способна. Повести в атаку или снести башку кому-нибудь – это одно, а воевать против всего Батыева войска – совсем другое.

Может, с князем? Пока я размышляла, не позвать ли Невского на святой бой за Русь против Батыя, он продолжил:

– Отец к нему ездил, дары возил…

Кажется, у меня отпала челюсть. Вот те на! Я тут планирую войсковые операции, прикидываю, как рать собирать, а они этому гаду подарки возят?!

Наверное, я бы что-нибудь такое ляпнула, но муж прекрасно знал, чего от меня ждать, сжал локоть так, что потом образовался синяк. Зато помогло, я придержала язык.

Это оказались не все сюрпризы. Князь Ярослав Всеволодович не только сам съездил в ставку Батыя, но и отправил сына Константина с дарами в Каракорум. Хан дал отцу Невского ярлык на Великое княжение, а Константин должен был привезти подтверждение из Каракорума.

Чтобы что-то спросить, я поинтересовалась:

– А рыцари?

Теперь глаза князя заблестели довольно.

– А что рыцари? Просят мира, вернули всех пленных и заложников, забрали своих, обещают больше не нападать, – он хмыкнул, словно говоря о чем-то, в чем не сомневался ни на минуту: – Да только веры им нет. В любой день готовыми надо быть. А еще литовины то и дело нападают. Побить бы всех разом, так ведь их на Чудское озеро не выманишь, наскочат отрядом и уйдут в леса. Все пограничье замучили.

Уже перед уходом я вдруг поинтересовалась:

– Александр Ярославич, а ты к Батыю поедешь?

Даже не глядя, поняла, как напрягся Вятич.

Князь покачал головой:

– Я нет. Батый в Новгороде не бывал, его не брал, я ему не подвластен. Да пока и не требует…

Я чуть не ляпнула, что это ненадолго, помня, что именно Невскому и придется кланяться и даже ехать в Каракорум. Может, совместными усилиями удастся избежать этой унизительной процедуры? Может, меня именно за тем вытащили из Волково на свет божий, чтобы вмешалась? Но, вспомнив о своей клятве жизнью сына, я придержала язык, ладно, дома у Вятича спрошу.

Вообще, это было странно – князь вел беседы со слепым сотником и его женой как с равными. И хотя Невский вообще не чурался самых разных людей и был прост в общении, все равно эти разговоры с женщиной могли привлечь ненужное внимание. Я хорошо помнила по прошлым годам, что предателей и подлецов много везде. Хороших людей, правда, куда больше, но и о плохих забывать нельзя, иначе они о себе так напомнят…

Князь обещал приехать для разговора без лишних ушей и глаз, но получилось у него не скоро, все же пришлось основательно погонять литвинов, применив даже жестокость. Рассказывали, что князь Александр даже приказал привязывать пленных к хвостам лошадей и пускать их вскачь к своим обратно с обещанием, что так будет с каждым, кто посмеет сунуться на русские земли. Иногда быть жестоким полезно, нападения на пограничье на время прекратились. Люди радовались: хоть какая-то передышка.

Пока князь воевал со всеми подряд, мы просто жили.

На мое возмущение по поводу подарков Батыю и в Каракорум Вятич усмехнулся:

– Вот потому и требую, чтобы ты сначала думала, а потом рот открывала. Что тебя беспокоит?

– Да как же можно возить дары тем, кто столько русских земель в пожарища превратил?! Вятич, неужели им Рязань простить?

– Ты все слышала, что говорил Невский? Про рыцарей тоже? И про литовцев?

– Да что рыцари?! Им врезали по первое число, теперь не сунутся.

– Чтобы не сунулись, нужно, чтобы понимали, что Невский рать наготове держит. А если они будут знать, что он с Батыем воюет или все полки к югу стянул, то почему бы не выступить? Это чудо, что они тогда одновременно с Батыем не напали, а когда опомнились, хан уже сам в их землях был. Ты знаешь, что тевтонцы даже были отозваны от Псковских земель с перепугу?

– Так что же получается, куда ни кинь – всюду клин?

– Да, так. И сейчас Ярославу Всеволодовичу и самому Невскому важнее время выиграть, чем с двумя сразу в драку ввязаться. А еще придется определяться, с кем и против кого дружить.

Не выдержав, я фыркнула, как кошка.

– С Батыем!

– Да, с Батыем.

– Не выйдет, – ехидство из меня так и лезло, – потому что я его убью. Не с кем дружить будет.

Вятич только вздохнул:

– Поживем – увидим…

Мы жили, только вот видеть Вятичу не приходилось, он по‑прежнему был слеп. А в остальном текла нормальная жизнь, Федька учился говорить. Долго молчавший ребенок, как и следовало ожидать, начал тарахтеть без остановки. И конечно, у него обнаружилась масса смешных вывертов.

Наш сынуля почему-то глотал первые буквы слов. Выглядело это так.

Я начинала:

– Гуси вы…

– …уси, – продолжал сын, старательно кивая головой.

– Красные…

– …апки!

– Где вы…

– …ывали?

– Что вы…

– …идали?

– Мы видели…

– …во‑ока, – делал страшные глаза Федя, ни разу в жизни волка не видевший. Я вообще подозревала, что, встретившись с хищником, наше чадо полезло бы таскать его за хвост. Федька категорически не знал чувства опасности, все собаки округи сторонились этого вождя краснокожих, о котах и говорить нечего.

– Украл он…

– …усека…

– Да самого…

– …осева…

– Да самого…

– …то-остава…

Вятич тоже рассказывал ему какие-то сказки, причем Федя периодически озадачивал меня требованием: «Как папа!» Хуже всего, что Вятич, как и я, часто не мог вспомнить, что он там придумывал, а на новые выдумки Федька возмущался:

– Не так!

Какой Батый?! Зачем нам Батый, когда тут столько восторга с ребенком?!

У Вятича появилось много новых знакомых, которые частенько подсаживались к нему на завалинку обсудить текущий момент. Иногда мне было просто смешно наблюдать, как, крякая через слово, какой-нибудь местный дедок вроде шолоховского деда Щукаря разглагольствовал о политике и, естественно, о том, что раньше все было иначе и лучше.

– Ты послушай, что он говорит, – Вятич кивнул в сторону пришедшего побеседовать Глеба Михайловича.

– Что случилось?

Приятель Вятича, любивший порассуждать, крякнул, зачем-то провел тыльной стороной ладони по усам и чуть смущенно объявил:

– У монголов их главный хан Угедей помер…

Он говорил так, словно нечаянно, но всем на радость лично пришиб этого самого Угедея вчера на охоте. Я пыталась сообразить, что это значит.

– И… что?

– Так ведь там теперь новый хан будет.

– Батый?

Вятич усмехнулся:

– Ишь, размечталась. Батый не слишком силен для этого. То есть силен, конечно, но не настолько, чтобы Каракорум под себя взять, а главное, он очень далеко и от него мало кто там зависит.

По серьезному тону, которым говорил Вятич, я уже поняла, что тут не все так просто, как обычная замена одного хана другим. Понятно, что это всегда проблемы, борьба группировок; там где власть, всегда так, что при ханах, что при демократах. Но чем это могло грозить Руси? Наверное, чем-то грозило, если Вятич вдруг озаботился.

– Князя Ярослава в Каракорум вызвали.

– Это еще зачем?

– А я говорил, что просто так не вызывают!

Глеб Михайлович местный политконсультант. Правда, его мало кто, кроме Вятича, слушает, никто не принимает во внимание его политические прогнозы, а зря, потому что он совершенно верно оценивает ситуацию и его прогнозы точны. Надо подсказать князю Александру, чтобы пригляделся к мужику, толковый же. Хотя уж очень языкатый, правду-матку прямо в глаза режет, невзирая на личности, а это не нравится даже положительным князьям вроде Невского. Что ж, недостатки бывают и у великих, в этом я уже убедилась. Нет, речь не о нас с Вятичем, а о князе Невском.

А Глеб поговорить любил… вернее, порассуждать. И знал все обо всех, кроме разве нас с Вятичем. Вот и сейчас он принялся делать выводы из собственного сообщения.

– Кто в Каракоруме власть возьмет?

Мне вдруг стало смешно, мы в своем двадцать первом веке полагали, что во времена оно вести распространялись со скоростью пешехода и никому в голову не приходило вести рассуждения на тему политики, тем паче чужого государства. Послушали бы Глеба, поняли, что политтехнология не вчера родилась.

– Кто?

– А… вот это и задача! А знаешь, отчего этот Угедей помер?

– Не знаю.

Хитрющие глазки Глеба говорили, что уж он-то знает что-то такое, отчего я просто рухну. Вятич, видно, уже слышавший новость, усмехнулся.

– От пьянства.

– Так уж и от пьянства? У них же запрещено вино пить?

– У кого это? – вытаращил на меня глаза Глеб.

– Ну… у этих… монголов…

Я уже не была уверена в своих познаниях монгольского быта. Но мне всегда казалось, что у мусульман распитие спиртных напитков запрещено Кораном. Разве не так? Хорошо, что не успела поинтересоваться, Вятич опередил:

– Это у мусульман запрещено, Настя, а у монголов пока нет.

– Спился, значит?

– Не… башкой о косяк стукнулся по пьянке.

– О какой косяк, у них же юрты?

– Он хан, и у него не юрта, а дворец, – Глеб втолковывал мне, как неразумному дитяти.

– Глеб, вот скажи мне, откуда ты все знаешь? И про монголов, и про рыцарей, и про всех остальных.

– Про рыцарей от Вятича, а про Угедея от купцов. Зря князь купцов не слушает, больше них никто не знает. Караван пришел.

– Откуда, из Каракорума в Новгород?

– Нет, сначала из Китая в Хорезм, оттуда в Сарай, потом…

Глеб подробно описывал путаный маршрут торговых караванов, а у меня закралось сомнение:

– И вот это все один караван?

– Не… один купец рассказал другому, тот третьему, тот дальше…

– Ага, и переврали при пересказе каждый понемногу.

Глебу стало очень обидно за купцов, даже надулся.

– Купцы не врут. Чего им про ханов врать-то?

Логично, про ханов врать ни к чему, это не про свой товар.

Услышав такую сентенцию из моих уст, собеседник снова обиделся:

– Ты, Настя, не с теми купцами зналась, видать. Купцы вообще не врут. Нельзя, один раз обманет, навек доверие потеряет.

А вот это верно, нет, не про обман и доверие, а про не тех купцов! Я точно общалась не с теми, в мое время в торговле принцип прямо противоположный: «не обманешь – не проживешь». Это потому, что купцов извели, осталась одна торговля, в ней обманывают одни, те, что ближе к поставкам, а отвечают другие, те, что ближе к потребителю.

От размышлений о несовершенстве современной мне торговли отвлекли размышления Глеба о новом хане Каракорума.

– Сказывают, там борьба идет между вдовой Угедея Туракиной и ее министрами, даже прогнала кое‑кого. Ух и свирепая баба, сказывают…

При этом имени у меня всколыхнулось что-то внутри, воспоминание явно было связано с чем-то не слишком хорошим. Вот как плохо не знать историю.

– Угедей вроде внука вместо себя завещал, а она сына норовит посадить, Гуюка поганого.

– Кого?

Это имя я знала хорошо, мы знатно досадили тогда Гуюку до Козельска, а потом и возле города тоже покоя не давали. Именно Гуюку я собиралась отправлять золотую пайцзу Батыя с рассказом о тавре на… некотором месте. Батый с Гуюком как кошка с собакой, и если теперь Гуюк будет Великим ханом, то Батыю крышка!

Расклад с приходом к власти смертельного врага Батыя лично меня устраивал вполне. Очень даже устраивал! Чем хуже Батыю, тем лучше мне.

– Туракина – мать Гуюка?

– Да, пока нового хана не выбрали, она всем заправляет. Вон князя Ярослава Всеволодовича, отца нашего князя Александра, к себе вызвала. А зачем?

У меня ухнуло все внутри. Вспомнила, откуда знакомо имя. Это Туракина отравила князя Ярослава в Каракоруме! Ах ты ж змея! Неужели в мире нет приличных людей? Только я вообразила, что нашла соратницу по борьбе с Батыем, как выяснилось, что это та самая гадина, что собственноручно преподнесла отцу Невского отраву на пиру. Нет, с такой я даже против Батыя сотрудничать не хотела. Обойдусь.

– Нельзя князю Ярославу туда ездить, опасно.

Пусть сама свой яд пьет, я даже князю Александру скажу, чтобы отсоветовал отцу в Каракорум отправляться.

– Вот и я говорю, что опасно. Так нет ведь, едет!

– А куда он денется? – это Вятич. – Если не хочет снова увидеть под стенами Владимира тумены Гуюка, то поедет. И подарки дарить будет, и кланяться. Нет сейчас сил, Настя, одному от монголов и от Европы отбиться.

– Может, к папе римскому съездить, его усовестить?

– И что ему сказать? Давайте вместе бить Батыя? Он ответит, как князю Галицкому, мол, давайте, вы бейте, а мы за вас молиться будем. Можем даже корону даровать, только учтите, что тот, кто наш король, во всем подчиняется папе, а папа как дал корону, так и отобрать может или от церкви отлучить, как императора Фридриха.

– А если крестовый поход против монголов организовать?

– Объявлял уже. Только Батый наплевал и побил всех доблестных христиан с крестами и без, вместе и поодиночке.

– Так что, сильнее зверя кошки нет? Батый самый страшный?

Глеб Михайлович смотрел на меня во все глаза, явно не привык, чтобы женщина разговаривала на такие темы, да еще и так вольно. Но мне было наплевать, я должна понять, что можно изменить в истории Руси, если это вообще возможно.

– Вятич, ты хочешь сказать, что у Невского один выход – дружить с Батыем?

– Да не дружить, зачем он сдался, а заключить союз, чтобы не быть размолотым двумя жерновами. Если хоть этот жернов остановится, он сможет удержать второй, вернее, зная о союзе русских с монголами, те же ливонские рыцари просто не рискнут напасть.

– Добровольное признание ига?

– Знаешь, иногда лучше откупиться, чтобы не отобрали все вместе с самой жизнью.

И все равно я не могла принять вот такое добровольное подчинение Батыю!

– Лучше я его все-таки убью.

– Придет Гуюк.

– И что?

– Да то, что Батыя знаешь как зовут? Саин-ханом, Светлым ханом. А Гуюк прославился своей жестокостью и зверствами.

От возмущения у меня даже перехватило дыхание.

– Нашел светлого хана! Это с каких пор гадов ползучих стали светлыми звать?! Да по нему не просто международный трибунал плачет, для него электрический стул самый легкий приговор!

– Все сказала? А теперь чуть‑чуть послушай. За пять лет до взятия монголами Киев переходил из рук в руки семь раз, и каждый раз дочиста грабился, а жители либо истреблялись, либо уводились на свои земли. Кем, Настя? Своими же русскими князьями. И Рязань Великий князь Юрий Всеволодович сжег дотла, предварительно выгнав оттуда жителей. Твои отец с бабкой, между прочим, именно так все и потеряли, оказавшись нищими во Владимирских землях.

– Зачем?

– Что зачем?

– Сжег зачем?

– А чтоб не возвышалась и его силу признала.

– Ну и признали бы.

– Так они, Настя, признали, но князь решил на всякий случай сжечь, чтобы потом не отказались. Знаешь, сколько таких примеров привести можно? Думаешь, князь Ярослав Всеволодович лучше? Или Александр Ярославич не так поступать будет? Просто ему еще не доводилось…

– Ну и что ты хочешь сказать, что Батый лапочка, и ему орден дать?!

– Я хочу сказать, что из двух зол выбирают меньшее, а уж из многих зол тем более. Сейчас Невскому, да и его отцу с Батыем лучше дружить и платить монголам дань. Придет время и Дмитрия Донского тоже…

– Это кто? – осторожно поинтересовался Глеб.

Я махнула рукой:

– Герой, который монголов побьет!

– Когда?

Пришлось опомниться, вздохнуть:

– Ох, не скоро…

– Откуда ты все про будущее знаешь?

– Есть у меня приятель один, советуюсь.

– Так чего ж ты заранее про этих аспидов не предупредила?

При одном воспоминании о Рязани у меня взыграло все внутри.

– Это я не предупреждала?! Да я в Рязани почти на площади об этом орала.

– И чего, не послушали, что ли?

– А то!

– Ох, беда, русские всегда так. Вот и меня тоже никто не слушает, иногда думаю: может, и не говорить ничего?

Я буркнула:

– Может…

Разговор закончился ничем, но после ухода Глеба я получила от Вятича по полной программе, как, собственно, и ожидалось. Разве можно вот так открыто обсуждать то, чего еще никто не знает?

– В поруб захотелось? Никакой владыка Спиридон не спасет.

– Вятич, ну не могу я молчать, когда судьба Руси решается.

– Рот себе зашей, но молчи. Дело делай, а не с Глебом болтай. Он завтра кому-нибудь скажет, что Настя все про будущее знает, тебя и спросят строго.

Я понимала, что Вятич прав, во всем прав, но ничего поделать с собой не могла.

Одно радовало: Вятич все-таки очнулся. Несмотря на свою слепоту, он стал думать не о том, что обуза, а о том, что делать дальше.

– Ты помнишь, что будет дальше?

Пришлось честно сознаваться, что нет. Помнила только о том, что князя Ярослава в Каракоруме отравит эта самая Туракина, потом туда же поедут Александр с Андреем, но вернутся живыми. А еще, что Невский побратается с сыном Батыя Сартаком. Тот вроде даже христианином станет.

Вятич, выслушав мои исторические сентенции, кивнул:

– Не все так, но похоже. Не думаю, чтобы это Туракина травила князя Ярослава, ей ни к чему.

– Это почему же? Он Великий князь Руси, главный…

– Настя, прикинь размеры Монгольской империи и размеры Владимирской Руси. Тем более Ярослав уже признал свое подчинение Каракоруму, даже сына туда отправлял. Нет, там что-то не так, ханше проще найти у него какую-нибудь провинность и казнить в назидание остальным.

– Какую, он наверняка осторожен?

– Запнулся ногой о порог, не так принял ту же чашу… Нет, об отравлении писал только папский посол Карпини. Не их ли рук дело?

– Тогда надо сказать князю Ярославу, чтобы держался от этих послов подальше.

– Надо, только не получится, ведь их обязательно будут селить и за столом сажать рядом. Монголам наплевать на европейские разборки. Не Ярослав, так другой будет, лишь бы дань платил. К тому же Ярослав Всеволодович ставленник Батыя, а этого хана в Каракоруме любят не больше тебя.

Клянусь, на мгновение мне стало Батыя… жаль! Чтобы задавить это непривычное чувство, я взъерепенилась:

– Нет, Вятич, это ужасно! Из-за какого-то Батыя должен гибнуть отец Невского! Это несправедливо и увеличивает вину Батыя, между прочим!

– Думаю, у Батыя и без князя Ярослава вины хватит, чтобы быть тобой проклятым, а вот посоветовать отцу Невского держаться подальше от Карпини действительно надо. Это можно сделать через владыку Спиридона. Тяжко старику, но что поделаешь, если на его годы такое выпало.

У наших ворот остановился возок. Ну, возок и возок, мало ли кто ездит мимо и даже приостанавливается, но меня почему-то просто снесло с крыльца навстречу… Лушке!

Наверное, это смотрелось дико: две взрослые женщины с визгом бросились друг к дружке в объятья. Челядь изумленно замерла, но нам было наплевать. Луша вернулась, моя Луша со мной! Живая, здоровая, улыбающаяся…

Я только крикнула в сторону дома:

– Вятич, Луша с Анеей!

Тетка, выбираясь из возка, критически заметила:

– И не только…

Действительно, третьим был серьезный крепыш примерно Федькиного возраста. Племянник!

Я как полоумная вцепилась в малыша и принялась его тормошить:

– Тебя как зовут? Ну, скажи, как тебя зовут?

Бедный ребенок, перепугавшийся из‑за наскока ненормальной тетки, молчал.

– Луш, он по‑русски не понимает? Не говорит?

– Все он понимает и говорит. Испугался просто. Яном его зовут.

Ян действительно не вынес моих измывательств и с ревом уткнулся в подол матери. Луша, смеясь, гладила его по светлой головке:

– Ну, чего ты испугался, чего? Это твоя тетя Настя.

Ситуацию разрулил Федя. Он подошел, скептически оглядел ревущего двоюродного братца и вдруг протянул ему деревянную лошадку:

– На.

К нашему изумлению, тот взял.

– Пойдем, у меня еще есть…

Мы стояли и, раскрыв рты, наблюдали, как послушно топает за Федей его новый друг. Никогда не замечала за Федькой поползновений раздавать свои игрушки первым встречным, скорее напротив – мое чадо четко различало свое и не свое. Видно, почувствовал, что Ян не чужой.

– А твоего как зовут?

– Федей. В честь отца.

Анея кивнула, на глазах у нее выступили слезы, все же она очень любила брата, хотя и ругала его. Я в очередной раз подумала, что у меня классная тетка!

– Чей, Биргера?

Я могла бы и не спрашивать, потому что Федькину лошадку несла в руках точная копия Биргера – такая же круглая голова с любопытными, вопрошающими глазенками.

– Да.

– А как же он отпустил?

– А он не отпускал, мы сбежали.

– Луша! А он войной не придет за сыном? – Я лихорадочно пыталась вспомнить, не было ли второго похода у Биргера на Русь. Блин, кажется был! Надо немедленно спросить у Вятича…

Сам Вятич уже появился на крыльце, он стоял, как всегда, чуть приподняв лицо и прислушиваясь. Федя подвел к отцу Яна и деловито представил:

– Это Ян.

Вятич безошибочно протянул руку малышу и… тот спокойно пошел к незнакомому дядьке. А от меня шарахнулся, как от зачумленной! И где в этой жизни справедливость? Почему к Вятичу просто липнут все дети, собаки, даже волки, а меня собственный сын папой звал?

От размышлений о несправедливости меня отвлекла Анея, она осторожно кивнула в сторону Вятича:

– Совсем не видит?

– Угу…

– Ну, пошли, поговорим. Настя, а мы к вам. У вас поживем, если приютите.

– Конечно!

Мой вопль снова напугал малыша, Ян беспокойно оглянулся, но рука Вятича нашла его головку, и ребенок отвернулся.

– Настя, ты своим криком Яна перепугаешь.

И это Лушка, которая раньше вопила в три раза громче меня! Что с людьми материнство делает… Правда, не со всеми, я как была бешеной, так и осталась. Нет, теперь мне начало казаться, что я как раз была такой, какая сейчас Луша, а стала такой, какой она была раньше.

Напрочь запутавшись в раньше и теперь, я потащила мать и дочь к крыльцу:

– Конечно, у нас, дом вон какой, всем места хватит…

Потом Анея объяснила:

– Мы приехали к Спиридону, да владыка болен, ему не до нас, не хотелось стеснять. Челядь отпустила, кто у владыки остался, кто ушел, это их дело.

Потом мы допоздна сидели, рассказывая и рассказывая о событиях своей жизни за последние годы. Одну тему деликатно обходили: слепоту Вятича. Он заговорил сам:

– Я теперь калека, слепец. И если бы не Настя, жить не смог, она меня из‑за Калинова мосточка вытащила, она и ведет дальше.

Я смутилась:

– Да ладно тебе… Вернулся ты сам, и живешь тоже. Давайте я вам лучше расскажу, как я козу впервые в жизни доила…

Снова мы смеялись, снова рассказывали о забавных происшествиях, перебивая друг дружку.

Я заметила, как Анея похлопала Вятича по руке, что-то тихо сказав. Тот повернул к ней лицо, переспросил, тетка повторила. Я была почти уверена, что обещала, что он прозреет. Вятич усмехнулся, но усмешка эта была совсем не веселой. Похоже, сам муж в такое уже не верил.

А меня все-таки беспокоило то, что Яна увезли тайно. Сестрица с теткой принялись рассказывать, как им удалось обмануть бдительного Биргера.

Они жили в одном из имений королевского зятя, супруга которого почему-то спокойно отнеслась к такому положению дел. Анея быстро взяла все в свои руки и навела там такой порядок, что сам Биргер ахнул.

Их с Лушкой страсть вспыхнула, как костер из сухостоя, и погасла, как искры от этого костра на ветру, оставив сына. Может, потому Ингеборг и была так спокойна?

Анея рассказывала, а я почему-то маялась, словно пытаясь вспомнить что-то важное. Нет, не про устройство новой мельницы в имении королевского зятя и не о том, как должна работать ткацкая мастерская… Я пыталась вспомнить что-то из своей прежней московской жизни, но связанное с Биргером…

И вдруг меня осенило!

– Ян – это имя для Новгорода? А как его звали там?

– Яном, – откровенно удивилась Луша. – В Новгороде разве я бы его так назвала? Андреем был бы. Я и перекрещу здесь.

Я вспомнила, в Стокгольме, когда я была там в двадцать первом веке, нам говорили, что у Биргера был незаконнорожденный сын, и звали его как‑то вроде Григория… Грее… Грегерс, вот! Грегерс, а не Ян.

Видно, я произнесла имя вслух, потому что Анея усмехнулась:

– Ты про Грегерса? Это не Лушин сын.

Так… значит, у нашего героя незаконнорожденных детей пруд пруди?

– Не пруд, конечно, но есть, – смеялась тетка. – Главное, что он нам позволил уехать.

– Как это позволил, а разве вы не сбежали?

– Настя, ты Биргера совсем забыла?

– Да нет, помню еще этого круглоголового живчика.

– Такой мог чего-нибудь не знать или проглядеть?

– Не мог.

– Вот и я так думаю.

Луша на Анеины слова не отреагировала никак, просто сидела и смотрела. Бедная моя сестрица, муж погиб, этот роман как‑то мимо прошел, ладно хоть сын остался…

Но Лушка себя несчастной не считала. Я тоже не считала. Ни ее, ни себя. У нас мальчишки, да еще какие!

Теперь вставал вопрос, как жить дальше, то есть не где или чем заниматься, а в принципе. Я, конечно, горела желанием свернуть шею Батыю, это никуда не делось, Лушка страстно желала мне помочь, а Вятич с Анеей только головами качали, правда, каждый по своему поводу. Анея, видно, понимала, что ей придется воспитывать обоих внуков, а Вятич, дивясь моей, нет, теперь уже нашей неразумности.

Трудный выбор

Гонец, прибывший в Новгород, был мрачен. Выдохнул только одно: «Князь Ярослав Всеволодович…» – и все стало ясно. Невского он застал у владыки, князь только что после всенощной, в Святой Софии частый и желанный прихожанин…

Александр, выслушав это известие, словно окаменел. Отец, уезжая в Каракорум, ничего хорошего не ждал, так и вышло. Отравлен ханшей Туракиной…

Следом прибыл еще один гонец из Каракорума. Приказ Туракины был жестким: прибыть в Каракорум, чтобы получить владения отца! Гонец очень торопился, но от Монголии до Новгорода не близко, пока добрался, стояла уже зима. Ехать туда, где отравлен отец, чтобы последовать за ним? У Александра взыграло ретивое! Почему он должен ехать? Новгород под Батыем не бывал, и его земли татары не топтали, а после отца Великим князем по лествичному праву должен стать не он, а дядя Святослав! Даже если в Каракоруме удастся уцелеть, свои же не признают такого главенства. Противопоставлять себя всей Руси? Ради чего, чтобы ублажить татар?!

И князь не поехал! Открыто не подчиниться приказу из Каракорума не рисковал даже Батый, а тут просто русский князь, даже не Великий?! Александр объявил, что пока не похоронит убитого отца, никуда вообще не двинется!

Тело привезли во Владимир в апреле. Прекрасно понимая грозившую опасность, князь приехал из Новгорода не просто со своими придворными, а с большой дружиной, словно показывая всем, что у него есть чем защищаться в случае нападения! Он не делал ни единого выпада против Батыя, ничем его вроде не провоцировал, он просто не подчинялся! Вообще-то это было рискованно, потому что большинство князей, включая сильного Даниила Галицкого, в Сарае уже побывали, и подчеркнутое нежелание выполнять приказы становилось опасным. Брат погибшего Ярослава Святослав Всеволодович, ставший новым Великим князем, качал головой:

– С огнем играешь, Александр…

– Как смогу Туракине этой в глаза смотреть?!

Но когда тело отца привезли во Владимир, сопровождавший погибшего Ярослава дружинник Зосима, улучив минутку, шепнул молодому князю:

– Не все так, как говорят. Не сама Туракина его убила, и боярина Федора Яруновича винить станут, не верь. Может, и он ханше что дурное про князя сказал, да только самого боярина на это подбил монах один… Вот кого бояться надо.

– Что за монах?

– Из тех, что и вокруг тебя ходят, к папе склониться уговаривают.

Договорить не удалось, поймав недобрый взгляд какого-то рослого татарина, сопровождавшего тело отца, Александр сделал знак Зосиме, что после поговорит. Но и после тоже не удалось, исчез Зосима, словно и не было его. Сколько ни дознавались, ничего не вызнали. Князю стало не по себе.

Он сидел в отцовских покоях в темноте, чтобы никому не были видны злые мужские слезы. Отец погиб, вокруг темно, откуда и от кого ждать следующего удара – неясно. Но что-то подсказывало Александру, что не от Батыя исходит опасность. Тогда откуда, из Каракорума или… Он вспомнил слова Зосимы о монахе. Какое отношение имел монах к отцу?

Из Сарая пришел очередной вызов от Батыя, кажется, хан начал терять терпение. Андрей объявил, что если брат не может, то поедет он!

– Отцовской судьбы боишься? Я поеду!

Сначала Александр согласился, но когда Андрей уже отправился к Батыю в Сарай, вдруг тоже засобирался. Епископ Спиридон принялся отговаривать:

– Достаточно, князь, и одного твоего брата, к чему обоим рисковать?

– Негоже получается! Словно я за его спиной прячусь. Если с меня спрос, то и отвечать мне. – Александр вздохнул. – А к Батыю все одно ехать придется… Лучше уж сейчас, пока не обозлился окончательно.

Князя снова не было в Новгороде, но теперь по очень печальному поводу – из Каракорума привезли тело отравленного там Ярослава Всеволодовича! Произошло то, что должно произойти, гонец не успел предупредить…

Да… Туракина оказалась именно такой, какой мы ее считали. Вятич был со мной не согласен: и без ханши хватало кому отравить. Князь Ярослав в Каракоруме вовсе не величина, чтобы его вот так тайно… так поступали с родственниками, с теми, кого побоялись бы открыто уничтожить. Искать отравителей надо вокруг Туракины, это не она…

Сказав такое, Вятич явно испугался, потому что я могла запросто отправиться в Каракорум делать именно это – искать виновных в гибели отца князя Александра.

– Настя, это означает только то, что в Каракоруме нужно быть предельно осторожным, это надо внушить Невскому, ему же предстоит туда ехать. Хорошо хоть не скоро.

– А если сделать, чтобы вообще не ездил?

– Дай-то бог…

– Но ведь Невского не отравили?

– Нет.

– А пытались?

– Ну, откуда же я знаю? Его уже вызывали в Каракорум, рискованно тянуть дальше, а что делать, даже не знаю. Одно хорошо – Невский пока не «засветился» рядом с Батыем, потому что князя Ярослава убрали наверняка именно из‑за такой дружбы.

Мне было плевать, по каким соображениям отравили Ярослава Всеволодовича, главное, что убили, мерзко, подло… А теперь требуют туда же Александра.

– А почему его, ведь, насколько я помню, наследовать Великое княжение должен не Невский?

– О… мы стали разбираться в лествичном праве?

– В чем?

– Право на Руси такое – лествичное. Я тебе когда-то рассказывал. Власть наследует старший в роду. А старший сейчас не Александр, а его дядя Святослав Всеволодович. Он стар и слаб, в Сарае и в Каракоруме прекрасно понимают, что самый сильный из князей – Александр, потому и делают ставку на него. А теперь попробуй угадать с трех раз, что будет, если князь примет чью-либо сторону.

– То есть если Невский договорится с Батыем, то его в Каракоруме укокошат, как отца?

– Ну, может, и не так, но опасность есть…

– А если встанет на сторону Гуюка, то Батыевы тумены будут под Новгородом раньше, чем он вернется из Каракорума?

– Ну вот, ты стала неплохо разбираться в реалиях тринадцатого века.

– Вятич, но это же куда ни кинь – всюду клин! Вот блин!

Я даже не заметила получившейся рифмы, не до нее.

– И что делать?

– Пока князь ведет себя идеально, он умудряется находиться посередине, только надолго ли хватит Батыева терпения?

Снова этот проклятый Батый! А Вятич его еще и защищает.

– Значит, надо убить Батыя поскорее.

Слова Вятича, что вместо Батыя будет другой и расклад сил не изменится, я просто пропускала мимо ушей.

Убить, убить, убить! Ни о чем другом больше слышать не желала и думать не могла. Вятич просто боится за меня лично, а потому не желает этого организовывать. Хорошо, я не пойду на проклятущего Батыя войной, не стану вызывать его на бой, не стану разорять его ставку, надо просто придумать, как убить хана тем же ядом. Если можно отравить князя Ярослава, почему нельзя Батыя?

К тому же старик сказал, что мне пора действовать.

Я бушевала:

– Князь Александр решил ехать к этому узкоглазому уроду! Шведов не испугался, рыцарей не испугался, а перед Батыем поджилки затряслись?!

– Настя, угомонись.

В отличие от Анеи Лушка меня поддержала:

– Неужели и правда поедет?! После того как они князя Ярослава убили?

Я не понимала Невского, как через много лет его не понимали потомки. Ну как же можно договариваться с тем, кто превратил в развалины столько городов, кто привел на Русь убийц, на чьей совести столько человеческих жизней?! Неужели князь Александр действительно испугался? Он, не боявшийся ничего ни на Неве, ни на Чудском озере, испугался яда? Будет кланяться проклятому Батыю?

Мое возмущение было тем нелепей, что я прекрасно помнила, что поедет и будет. Конечно, не ползать на коленях или кланяться, но договариваться, это точно. И договорится, даже побратается с сыном Батыя Сартаком. А потом будет Неврюева рать, когда на Русь снова пойдут тумены Батыя наказывать князя Андрея за противостояние с Александром. Знала, что так должно быть, но в глубине души верила, что это ошибка летописцев.

И вдруг оказалось, что нет, князь решил внять требованиям хана и ехать в Сарай.

Я чувствовала себя оскорбленной в лучших чувствах, значит, и Невский боится, значит, он такой же, как все? Нет, я помнила князя и по событиям в Новгороде, и по Неве, и по Чудскому озеру. Он не такой, он не боится.

Мгновенно созрело решение: я должна убить Батыя раньше, чем князю Александру придется преклонить перед этим гадом голову! Правильно, для того меня и оставили в живых на льду Узмени, чтобы я отправила на тот свет это отродье.

Лушка не очень поняла смены моего настроения, я вцепилась в нее, блестя глазами:

– Луша, я убью Батыя, чтобы Невскому не пришлось перед ним унижаться!

– А я?

Я не раздумывала ни мгновения:

– Ты тоже убьешь.

– Мы убьем его дважды?

– Для него и сотни раз мало!

– Согласна.

Я помчалась к Вятичу, сообщать о нашем с сестрицей решении избавить землю-матушку от ползучего гада по имени Батый целых два раза, причем буквально завтра, чтобы Невскому не к кому было ехать. Как мы это будем делать, не думалось. Из нас с сестрицей полез козельский кураж, который ни к чему хорошему привести не мог. Но мы закусили удила.

Вятич даже не стал слушать:

– Настя, перестань, ты же взрослая женщина.

Я обомлела.

– Ну и что?

– Время партизанских рейдов закончилось, понимаешь? И вы с Лушей ничего не сделаете, вас даже в ставку не пустят, а уж к Батыю тем более.

– Но нельзя же сидеть и чего-то ждать.

– Нельзя, но к Батыю вы сами не поедете.

На меня накатило упрямство, я понимала, что он прав, никто нас к Батыю не подпустит, но не возражать не могла. Вовсе не из желания сказать или сделать что-то против, а от отчаянья. Так тошно когда-то было в Рязани, когда я предупредила, а они просто не услышали, даже не стали слушать!

– Нет, поедем, поедем!

– Хочется героически погибнуть? Что-то я не помню в летописи упоминания о твоей гибели…

– Можешь смеяться сколько угодно, а мы поедем в Сарай и убьем Батыя.

Муж с досадой отшвырнул в сторону лапоточек, который плел кому-то из мальчишек. Он был слеп и ничего не мог со мной поделать. А я закусила удила, понимала, что поступаю глупо, но поделать с собой ничего не могла.

Я снова стояла перед трудным выбором. Мне предстояло решить, что делать. С одной стороны, понятно, что сидеть и ждать у моря погоды нелепо, тем паче что моря здесь не имелось, с другой, чтобы что-то предпринимать, я должна быть свободной, хотя бы относительно свободной. Понятно, что новую рать я собирать не буду и за Батыем гоняться по степям тоже, прошло время воинских подвигов. Наступило дипломатических, вернее, тайной дипломатии.

Но меня по рукам и ногам связывали два моих любимых человека – сын и муж. И даже сына я знала на кого оставить, хотя сердце кровью обливалось при одной мысли, что если со мной что-то случится, Федька останется сиротой. А Вятича?

Мало того, у нас с мужем снова начинался разлад. Несмотря на все свои страшные клятвы не предпринимать ни шага, не посоветовавшись с ним, я откровенно стала заниматься самодеятельностью. Вернее, не так, я слушала, что говорил Вятич, вроде даже советовалась, но это было формально. Даже не видя выражения моего лица, когда пытался что-то внушить, Вятич понимал, что я его не слышу, просто присутствую рядом, и все.

Подозреваю, что у него снова начал развиваться синдром ненужности, обузы. Он уже знал, что все остальное предстоит делать мне, что он может лишь дать совет, к которому я не прислушаюсь, что висит гирей на моих ногах, заставляя сиднем сидеть на месте, когда ситуация требует действий. Еще чуть – и монголы отравят и князя Александра тоже. Этого допустить я никак не могла.

С каждым днем становилось все труднее, и конца этому не предвиделось. Его вернули к жизни из небытия, с Калинова моста, потом я сумела не позволить ему скатиться к существованию, он стал пусть и не прежним, но снова сильным, а теперь вот возвращался в это состояние. Вятич хорошо понимал, что, занимаясь им, я не смогу ничего сделать в помощь князю Александру, но еще тяжелее ему было сознавать, что я не слушаю и запросто могу погибнуть, а остановить свою буйную супругу он не в состоянии. Это когда-то из болота меня можно было вытащить, а вот спасти от яда, стрелы или просто от хана Батыя сейчас он не мог. Мог только посоветовать, как спастись, но как раз советы я и пропускала мимо ушей. Понимала, что нельзя этого делать, но пропускала…

Мы все реже и реже разговаривали, потому что без конца внушать мне, чтобы была осторожней и не лезла на рожон, глупо, мне запросто могло надоесть, а вести беседы ни о чем только для приличия тоже нелепо. Мой муж со страшной скоростью отдалялся от меня, и я не знала, что делать. Самым умным было просто поговорить, но я знала, что он скажет, а осторожничать не желала, твердо веря в свое предназначение – убить Батыя – и в свою неистребимость.

Видно, наступил момент, когда ждать беды из‑за моего ослиного упрямства стало невыносимо…

В тот вечер Вятич сначала долго возился с Федькой, пока тот попросту не заснул у него на руках, отнес его в постель и долго сидел, гладя сына по головке, будто стараясь запомнить его тельце… Со мной был особенно ласков и нежен, и целовал больше обычного, и обнимал горячей, а вот дальше дело не пошло, словно он сам себе поставил какой-то заслон. Что это? Мой муж никогда не тормозил в последний момент.

А уж когда он вдруг сначала приник долгим, будто прощальным поцелуем к моим губам, а потом встал, сказав, что ему нужно выйти, я заподозрила неладное.

– Куда?

– Ну, Настя… не пойдешь же ты со мной?

Я ничего не сказала, но следом скользнула. Вятич явно уходил тайком! Куда это он собирается идти без шубы и шапки? Стало страшно, вдруг сейчас скользнет за ворота, а там давно ждет возок… и где я тогда буду искать своего мужа? Это вам не Волково или Терешкино, это Новгород, здесь исчезнуть и отсюда выехать можно запросто. Это въехать сложнее, посмотрят, пускать или нет…

Но Вятич уверенно направился не к выходу из дома – к малой горнице, стоявшей пустой на случай гостей. У меня тревожно забилось сердце. Что там? Сразу вылезла идиотская мысль, что вешаться в горнице не на чем. Может, со стариком встречается? Тогда и мне туда же, хватит в прятки играть, пусть напрямую со мной беседы ведет!

Половицы в доме холодные, а я разута, но вернуться за обувью даже не подумала, осторожно пробежала на цыпочках до самой двери. Если будут слышны голоса, значит, старик там. Даже ухо к двери приложила, но в горнице было тихо, а мне становилось все тревожней. Не выдержав напряжения, я потянула дверь на себя. Всегда терпеть не могла скрипевшие половицы или двери, потому в моем доме никогда ничего не скрипело. Дверь поддалась легко и бесшумно, меня можно было только увидеть или услышать внутренним слухом, который у Вятича развит как ни у кого другого.

Но он не услышал. Вятич стоял ко мне спиной, подняв руки вверх, и что-то бормотал себе под нос. Маленькая свечка в углу оставляла большую часть комнаты в темноте.

Я все мгновенно поняла: он явно пытался «перейти».

– А нас с Федькой не возьмешь?

Вятич резко обернулся на мой голос. В его слепых глазах блестели слезы, скупые мужские слезы… Я понимала, насколько трудно далось ему такое решение, и понимала, почему он его принял, но позволить осуществить не могла. Слепой Вятич, напрочь отвыкший от суматошной Москвы XXI века, будет там не просто не в своей тарелке, он погибнет, несмотря на все технические приспособления.

– Настя, ты справишься сама. Теперь справишься. А я буду лишь обузой.

Конечно, по законам жанра мне следовало начать укорять его, мол, что ты, какая обуза?! Но это была бы фальшь, а фальшивить с самым дорогим человеком я не могла.

Просто подошла, тихо провела по его щеке:

– Вятич, мне нужна твоя помощь, очень нужна. Я могу справиться с Батыем, а как справиться с собой? Не бросай меня, нас с Федькой.

– Хочешь переправиться со мной?

В его голосе напряженное ожидание. Что ты там обо мне думаешь, сотник Вятич? Боишься, что я спасую, что поведусь на возможность перейти вместе с тобой и сыном, забыв о том, что я нужна здесь?

– Нет. Сядь, поговорим.

Он присел. Я помнила, что люди, которые ничего не видят, во много раз лучше слышат, а уж Вятич тем более. Потому любую фальшь в голосе он услышит сразу, но я не собиралась ничего скрывать от любимого человека.

– Мне трудно, очень трудно, и я никакая не героиня. Но я не могу вернуться, ни с тобой, ни без тебя. Не могу, пока не сделала главного – не убила Батыя.

– Настя, ну дался тебе этот Батый! Пусть живет.

Совершенно не задумываясь о том, что делаю, я сунула мужу кукиш под нос:

– А вот это видел?! Или Батый, или я!

Чуть сдуру не добавила: «Выбирай!»

Вятич рассмеялся, впервые за много последних дней и ночей рассмеялся:

– Это я видел и хорошо помню, как выглядит. Слушай, воительница, не устаю повторять: убив Батыя, ты ничего не добьешься.

– А как я должна чего-то добиваться? С запада рыцари, с юга этот гад, а я посередине буду сидеть и ждать, пока они сообща погубят Русь?! Нет, ты мне скажи, ты это советуешь?!

– Узнаю свою буйную подругу, – пробурчал Вятич. – Так, а теперь серьезно. Я буду тебе помогать, но только если ты станешь поступать осмысленно.

– Это как?

– И нечего корчить подозрительные рожи. Ты должна понять одно: теперь ты главная, а не я. Значит, придется все взять на себя.

– А ты, значит, будешь сидеть и ждать? Ладно, выкладывай свои соображения, я послушаю.

Он притянул меня к себе, даже оказать сопротивление не успела, вот тебе и незрячий, такой кому хочешь шею свернет!

– Настя, ты не просто послушаешь, ты подумаешь, и хорошо подумаешь, прежде чем сделать хоть один шаг. Помочь некому, я только советчик. И погибать ты тоже не имеешь права, потому что у тебя есть Федька.

– И ты.

– Ну, и я, конечно.

– Хорошо, клянусь думать, думать и еще раз думать. Говори.

Русь зажата в тисках – с одной стороны монголы, с другой Ливонский орден. Он разбит, но это ненадолго, слишком много желающих поживиться богатством русских земель. Стали поднимать головы литовцы, чуют, что Новгороду не до них, то и дело разоряют приграничные земли. Шведы тоже вспомнят, что не всегда их предводители получали копьем в глаз… И биться на два, а то и три фронта даже князь Александр не сможет. В этот раз то ли что-то не стыковалось, то ли вообще не договорились, но рыцари опоздали, потому что напади они в 1238 году, когда Батый почти дошел до Новгорода, князь Александр почти ничего не смог бы противопоставить ни шведам, ни тем более Ливонскому ордену.

Это я прекрасно понимала и без Вятича.

Но у них не заладилось, и это спасло северную Русь. Пока спасло, а что дальше? Батый вернулся из Европы на нижнюю Волгу в район Астрахани и будет там. Ливонцы пока тоже притихли, но всем ясно, что это ненадолго, как только очухаются, так и полезут снова.

Куда бедному русскому податься? Подаваться, конечно, никуда не надо, но надо решить, как либо перессорить между собой Восток и Запад, либо с кем-то подружиться против кого-то. Выбор страшный, но делать его князю Александру, да и не только ему, придется. Мы-то с Вятичем уже знали, какой выбор сделает Невский, за этот самый выбор его столько раз обольют грязью потомки! Конечно, князь далеко не ангелё он бывает до глупого жесток и легко «заводится» там, где можно бы и перетерпеть, но лично я была готова простить ему очень многое за полководческую гениальность.

Но ратные подвиги князя позади, насколько я помнила, теперь предстояли только дипломатические. И неизвестно, что труднее.

В Орде противостояние, с одной стороны Гуюк, выбранный Великим ханом, пусть и при противодействии Батыя, но все же законно. С другой – сам Батый. Если бы один не трогал другого, то они могли бы существовать каждый сам по себе, но они смертельные враги, оскорбившие один другого, а потому будут драться, как скорпионы в банке, до конца, до полного истребления.

Хуже всего, что я этой же банке оказалась и Русь. Один смертельный укус мы уже имели – в Каракоруме погиб князь Ярослав Всеволодович.

Ни открыть эту банку, ни выбраться из нее мы не можем. Остается либо ждать, когда укусят, и погибнуть, либо… Второй выход был прост, как логика идиота: нужно помочь одному из скорпионов.

– А если тот, которому поможем, нас и укусит?

– Тоже возможно, но может и не укусить. Так хоть какая-то надежда есть…

Оставалось выбрать того самого скорпиона, которому следовало помогать.

Ну, этот выбор я для себя сделала несколько лет назад: кому угодно, только против Батыя! Я готова лично покусать его, чтобы сдох!

Вопрос Вятича меня ошарашил:

– Почему?

– Как это почему? За Рязань, за Козельск, за все-все!

– Настя, я не прошу тебя прощать Батыя, ему нет прощения. Я прошу подумать и взвесить реальность на данный момент. Что мы имеем?

– Холодный пол и насморк.

Вятич рассмеялся:

– Понял, пойдем к себе.

Да уж, лучше у себя, там печка натоплена и на полу большая медвежья шкура… Но я не собиралась почивать ни на каких перинах, требовалось продолжение, причем пока не объятий, а рассуждений. Что объятья будут потом, я не сомневалась.

– Продолжай меня убеждать.

– Настя, а на сей раз ты меня слышишь?

– Я всегда слышу.

Это была ложь, все это он много раз мне уже говорил, и про скорпионов, и про банку, только я пропускала мимо ушей. Пришлось вздохнуть:

– Сейчас слышу.

– Надеюсь… Я тебе сейчас еще раз расскажу о положении дел, а ты решишь, какого скорпиона выбирать.

Гуюк там, в Каракоруме, там и будет. Он Великий хан, к этому стремился, для него Русь где-то далеко и не слишком важна. Если и нужна, то только против Батыя.

Батый здесь, в Сарае, то есть недалеко, для него Русь очень важна, потому что иметь противника под боком, притом что нужно воевать с Великим ханом, а они обязательно будут воевать, опасно.

А на западе рыцари, которые хоть и просили вечный мир, но соблюдать его не будут, как только позволит ситуация. И Гуюка они не испугаются не потому, что он слаб, а потому, что между ними и Гуюком стоит Батый. А вот Батыя боятся.

Теперь подумай, кого больше бояться нам самим. Помочь Гуюку – значит вступить в конфликт с Батыем, который, напоминаю, рядом. И второй раз его в лесные чащи мордвы не заманишь и тавро не выжжешь. И если он решит наказать Русь, то на западе сразу воспрянут духом, забыв уроки Невы и Чудского озера. И Батыю это будет на руку.

А если помочь Батыю?

Ты хорошо знаешь: Орда берет дань с тела, но не трогает душу, им наплевать, какой ты веры и веришь ли вообще. А вот орден подчиняет все, все, понимаешь, делает полными рабами, им русские не нужны. Ты меня знаешь, я не хожу в церковь и не молюсь, как все, но я не хочу, чтобы закованные в железо уроды диктовали мне веру. Им тоже все равно, в кого мы верим, им нужно, чтобы мы платили налоги их епископам и папе римскому.

Так вот, если орден будет знать, что мы помогаем Батыю, то едва ли сунется на наши земли хотя бы пока.

Вот и думай, прав ли князь Александр и кого из скорпионов надо уничтожать.

Моя реакция была мгновенной:

– Обоих!

Сначала было тихо, потом Вятич просто расхохотался:

– Ты неисправима. Ладно, подумаешь, потом скажешь.

Я уселась на постели.

– Нет, ну правда, почему бы не убить их обоих? Отравлю к чертовой матери!

Вятич со смехом потянул меня к себе:

– Иди сюда, отравительница несчастная!

Конечно, мне было уже не до всяких там Гуюков с Батыями, пусть поживут до завтра, у меня нашлось до утра другое занятие…

– Вятич, мне нужно ехать с князем Александром.

– Зачем?

Все он прекрасно понимал, но не спросить не мог.

– Пора напомнить Батыю о себе.

– Настя, ты думаешь, что говоришь? Погубишь и себя, и князя.

– Прежде чем принять Невского, Батый должен узнать, что погубить меня ему не удалось, то есть он должен поверить в мое бессмертие.

– А если он решит проверить еще раз?

– Не думаю…

– Собираешься еще раз попытаться расцарапать ему лицо или поставить новое тавро?

– Ни то ни другое. Кто меня столько времени убеждал, что Батыя лучше иметь в подсобниках?

– Неужели прониклась?! И в какие же подсобники ты собираешься брать Батыя? Кирпичи класть или оружие себе носить, как кнехта?

– На фиг он мне сдался. Я его рожу как вспомню, руки чешутся вцепиться, но сознаю жестокую необходимость договариваться даже с этим гадом, только бы против рыцарей.

– Теперь против рыцарей. Ты уж определись, с кем ты и против кого.

– Я против всех, кто воюет с Русью, и за тебя!

– И на том спасибо. Ладно, теперь серьезно. Ехать тебе к Батыю очень опасно, и напоминание о себе передавать тоже. Тут надо хорошенько подумать, чтобы не наломать дров, не навредить князю Александру тоже.

– Чего думать? Надо отправить ему с дарами стрелу с куском голубой ткани, как сделали когда-то, и все!

– Настя, кто обещал сначала думать?

– А что?

– Это действительно будет «все»! Причем не только тебе, а сначала князю Александру.

– Почему?

– Подарить хану стрелу – означает, дорогая, вызвать его на бой. Думаешь, он станет вспоминать, кто ты такая? Нет, может, и вспомнит, но сначала перережут горло Невскому, потом спустят полосами твою драгоценную шкуру, и только потом Батый поахает, что сначала надо было тебя предварительно помучить.

От столь «радужной» перспективы мне стало откровенно не по себе. Нет, я вовсе не боялась быть наструганной кусочками, но вдруг поняла, что и правда могу навлечь беду на князя и на Русь вместе с ним. Вятич почувствовал мои сомнения:

– Осознала хоть чуть?

– Да.

– Настя, ты не злись, Восток действительно дело тонкое, вон за убийства послов расплачиваются целые города и страны, за угрозу хану тоже может дорого заплатить Русь. Поэтому я твержу, что сначала надо десять раз подумать и взвесить, только потом что-то делать.

Я вскочила, почти забегала по горнице:

– Правильно, все правильно! Вот скажи мне, почему ты все видишь заранее и все понимаешь, а я, как дура, сначала делаю, а потом соображаю?

– Какая самокритичность!

– Нет, правда, Вятич, ну почему ты такой весь разумный и правильный, а я такая балда?

Он чуть смутился, пробурчал:

– Я не разумный, еще какой неразумный. Если бы не ты, меня давно бы на свете не было. Просто мне нечем заняться, кроме как думать, вот и думаю…

Я не успела удивиться этим словам, как муж огорошил меня следующими:

– А вообще, ты вовсе не обязана брать все на себя и действовать.

– Как это? Сказали же…

– Здесь только твоя воля. Можешь отказаться, никто тебя не тронет. Откажешься, будешь просто жить, как живут все остальные люди. Здесь ли, в Москве ли, неважно. Настя, ты можешь просто ни во что не вмешиваться, ни во что не влезать, это твое право. Даже сейчас твое право.

Я задумалась. И правда, чего я во все лезу? Забрала бы в Москву Вятича с Федькой, подлечила супруга, увезла куда-нибудь в провинцию в хорошенький домик на берегу симпатичной реки, но обязательно со всеми удобствами, научила сына играть в компьютерные игры и забыла про этого Батыя и всех остальных дураков напрочь.

После бурной деятельности против монгольского хана я уже возвращалась домой, что заставило меня так рваться обратно? Я могла честно ответить: Вятич. А если бы он остался в Москве? Нет, ни он, ни я не остались бы, потому что сидеть там, зная, что творится здесь… Но здесь еще много столетий будет твориться черт-те что, как же быть? Наверное, если бы я близко не соприкоснулась тогда с судьбой Рязани и Козельска, просто судьба Руси меня едва ли так задела. Ну, иго… ну, татарское… или монгольское? Или просто ордынское? Какая разница?

Но когда своими глазами увидишь сожженный город, который совсем недавно был живым, когда на твоих глазах погибает невинный маленький человечек, которого ты уже пригрела и спасла и который поверил в спасение, когда остаешься единственной выжившей… не мстить нельзя. И как‑то мало думается о том, кто из князей виноват в такой беде.

– Нет уж! Если я здесь и в моих руках возможность хоть что-то исправить, я это сделаю. И ты мне поможешь.

Мне показалось или Вятич все же с облегчением вздохнул?

И вдруг я замерла, он всегда умел скрывать свои мысли, но сейчас они меня волновали мало. Я словно впервые увидела своего мужа. Для меня он всегда был Вятичем, за спиной которого можно спрятаться, ласковым… любимым… разумным… каким угодно. Но я просто не замечала его внешности.

– Ты что, Настя? Что?

– Какой же ты у меня красивый…

– Что? – кажется, он не мог поверить собственным ушам.

– Если бы ты знал, какой ты красивый, Вятич!

Это действительно была настоящая русская красота. Они так похожи с князем Александром! Большие голубые с переходом в синь глаза, русые, чуть вьющиеся волосы, такая же бородка, брови вразлет и красиво очерченные губы… губы, перед которыми я никогда не могла устоять… Никогда… но только сейчас разглядела их форму, их…

Мне было плевать на всех Батыев вместе в Гуюками, Туракинами или монголами вообще!

Он это понял…

Но когда позже моя голова лежала на его плече и мои пальцы осторожно касались его губ, словно проверяя, не стали ли они еще красивее (куда уж больше?), я вдруг неожиданно даже для себя заявила:

– А Батыя я все равно убью!

Горницу огласил смех Вятича:

– Маньячка! Я всегда говорил, что связался с маньячкой! Ну что с тобой делать, а?

– Поцеловать.

– Это само собой…

К Батыю в Сарай

Мы придумали, какой подарок отправить хану.

Когда Вятич вдруг показал мне ту самую золотую пайцзу, которую я когда-то отняла у Батыя, я долго не могла поверить своим глазам:

– Откуда она у тебя?

Вятич только пожал плечами. Ясно, колдовские штучки…

– Это та самая, ее сберегли для нас.

– Старик снова приходил? Почему он разговаривает только с тобой, словно меня и нет?

– Приходил? Он никуда не уходил, чтобы возвращаться. Перестань ломать голову, воспользуйся помощью. Только для такого подарка и упаковка нужна особая. Сходите, купите на торге.

Мы с Лушей отправились на торг, я решила ради такого случая найти самую красивую коробочку, да еще и алой ленточкой перевязать…

Мне всегда нравился новгородский торг, вот где можно увидеть все и сразу. Вернее, это сразу растягивалось на несколько часов. Конечно, если просто так не болтаться по рядам, а ходить осмысленно, то найдешь куда скорее, вся торговля идет тематически, но разве можно не поглазеть?

На торге, как всегда, стоял немолчный шум, каждый или предлагал свой товар, или приценивался к чужому. Вот купец пересыпает из ладони в ладонь зерно, пытаясь доказать длинному, на первый взгляд нескладному мужику, что там много шелухи. Хозяин спокойно следит за толстым, точно колода, гостем. Чем дольше тот веет зерна руками, тем они чище. Оба давно поняли, что купец заберет все по хозяйской цене, ему уже пора уходить, долго торговаться нельзя. Теперь только идет борьба упорства, устоит перед натиском покупателя продавец, получит хорошую цену, а нет, так потрет гость руки и посмеется сам с собой над глупым хозяином. Нет, устоял, ударили по рукам как спрашивал, сделал купец знак крупному парню с угрюмым лицом, тот легко подхватил куль с зерном, взвалил на спину и засеменил бегом к берегу. Сам покупатель остался на месте, зорко выглядывая вокруг – сторожил еще два куля. Продавец зерна припрятал за пазуху что получил и направился в сторону, где предлагали свои товары ковали. Я только улыбнулась – наберет железа кованого, вот и весь торг, вся прелесть почти натурального обмена. Продал – купил – снова продал…

Кого и чего здесь только не было! Русские купцы развешивали и раскладывали скору, мех искрился на солнце, переливался, манил запустить в него пальцы, прижаться щекой.

Греки предлагали ткани, тонкие, почти прозрачные. Осторожно выкладывали на яркое сукно драгоценные камни, брали их толстыми пальцами с рыжими волосками на верхних фалангах, поворачивали, чтобы побежали от граней солнечные зайчики во все стороны. За игрой света завороженно следили не только раскрасневшиеся на морозе боярыни, но и купцы с севера. Женщинам хотелось, чтоб купили, а купцы прикидывали возможный барыш от перепродажи.

В другом ряду продавали выделанные кожи, пахнет кисло, но очень знакомо. Кожи вымочили в специальной закваске, чтобы они стали какая мягче, а какая, напротив, тверже крепкого дерева. Это большое умение – выделка кож, кожемяками Русь всегда славилась. А вот то, что из кож сделали – конская сбруя, ремни, даже усмошвецы сидят с сапогами, только нет ни тулов для стрел, ни щитов, обшитых крепкой кожей. Такой товар в другом месте, там все больше толпятся дружинники, оглядывают брони, щиты, натягивают, пробуя силу, луки, гнут над головами звонкие мечи, любуясь игрой переливов по булату… Там одни мужчины, женщины туда не ходят, но только не я. Меня ноги сами несли к щитникам да латникам, засмотрелась на кольчугу, которая просто играла на солнце. Ажурная, как паутинка, но сразу видно, что крепка, не всякий меч пробьет.

Луша опасливо озиралась, толкаться среди рослых крепких мужиков, которые не желали замечать присутствия двух женщин, разговаривали громко, хохотали грубо. Я потащила сестрицу дальше, конечно, она у нас к оружию и грубостям не приучена…

Коробочку мы купили, еще приглядели мальчишкам игрушки и вдруг… такой голубой цвет я видела только однажды – это был цвет плаща князя Романа, того самого, который сделал меня под Козельском главой рати. На мгновение замерев, я бросилась к купцу, расталкивая всех на своем пути. Лушка едва поспевала, отчаянно вопрошая:

– Ты чего? Ты чего, Настя?

Голубой ткани у купца было много, куда больше, чем на один плащ, он мог безо всякого убытка отрезать мне с полметра, как раз осталось бы еще кому-то. Но хитрый тип уловил мой сумасшедший интерес к этой ткани и принялся отрицательно мотать головой, мол, нет-нет, только всю или ничего! Куда он денет остальное?

– Сколько стоит?

Он загнул цену раза в три. Дальше последовала сцена, которую наглец наверняка запомнил надолго, если не на всю жизнь. Я подбросила ему монету и, пока ловил, успела вытащить из ножен саблю. Привычка иметь с собой оружие укоренилась у меня, кажется, на всю оставшуюся жизнь (надеюсь, она будет долгой). Это, конечно, не боевая, но вполне годная для того, чтобы вспороть его толстое брюхо.

Увидев блестящую сталь перед собой, купец сначала совершенно отчетливо икнул и даже чуть присел, а потом раскрыл рот, чтобы заорать на весь торг, мол, грабят! Но сделать это мы ему не позволили, я ловко откромсала небольшой кусок ткани и спрятала его в рукаве. Сабля с легким шипением исчезла в ножнах.

Лушка ехидно посоветовала так и не заоравшему купцу:

– Рот закрой, ворона нагадит…

Мы удалялись гордые своей победой над жадным купцом, ожидая окрика или хотя бы его вопля. Не закричал. Вообще-то, денег, что я ему кинула, хватило бы на приличный кусок, куда больше того клочка, что я отрезала, потому обвинить меня в воровстве или порче товара он не мог.

Нас догнал какой-то новгородец, видевший всю сцену, восхищенно блестя глазами, он хохотал:

– Ловко вы его! Вот ловко!

Мужик говорил, а я смотрела на пряжку его пояса. Луша при этом озабоченно разглядывала меня, понимая, что дело не совсем в порядке, если я так странно себя веду: то рву куски ткани, которую можно просто купить, то вперилась в пряжку на поясе у человека, пряжку вовсе не такую уж красивую или богатую… Сестрица не успела поинтересоваться, какая муха укусила меня с утра, как я вдруг ткнула в пузо мужику и попросила:

– Продай?

– Чего? – опешил тот.

– Пряжку от пояса продай.

– Чего это? – мужик тоже усомнился в моих умственных способностях, даже пряжку рукой закрыл.

Чтобы он не успел слинять от такой чокнутой, я достала деньги и снова предложила:

– Весь пояс продай. Мне именно такой нужен.

Может, бедолага и драпанул бы, но вид серебряного кружка, именуемого гривной, обездвижил его напрочь. Я повертела монетой перед носом и поинтересовалась:

– Продашь или у другого поискать?

Видеть перед собой сумму, на которую поясов можно было купить на половину Новгорода, и упустить только из‑за собственной нерасторопности мужик, конечно, не мог. Его пояс тут же перекочевал в мои руки. Но я оторвала пряжку и вернула пострадавшую деталь наряда владельцу:

– Остальное забери.

Если до того момента он еще сомневался, что я не в себе, то тут сомнения исчезли как дым. Выхватив у меня из рук пояс, бедолага исчез в толпе еще быстрее, чем его сомнения по моему поводу.

Теперь пришел черед Луши:

– Настя, ты чего?

– Луша, я не сошла с ума. Смотри, точно такой плащ был у князя Романа. А потом у меня. Такой кусок мы посылали Батыю в знак, что я жива.

– Ух ты! – Лушка вспомнила наши рассказы о войне с Батыем. Но оставалась еще пряжка и потрясенный новгородец.

Я подбросила на руке пряжку:

– А вот точно такая, вернее, обломок, была там, где мы ставили тавро хану. Пряжкой ставили, больше нечем было.

Луша смотрела на меня с явным сомнением:

– А я думала, вы все врали про тавро…

– Было такое, было! И вот это будет подарком хану с напоминанием обо мне, о нас.

– Осталась стрела?

– Нет, Вятич прав, стрела – это вызов, а вызывать его сейчас я не могу. Очень хочу, но не могу. Главное, чтобы вспомнил.

Вятич, услышав о моей задумке, согласно кивнул:

– Умнеешь, старушка…

Луша возмутилась:

– Какая она старушка?!

– А кто же вы, как не старушки?

– Да нам всего…

Лушка не успела договорить, Вятич захохотал:

– Вам не всего, а уже. Это мне всего.

– Да ты старше нас!

Я понимала, в чем дело, и только тихо посмеивалась, сейчас скажет, мол, мужчине всегда всего, а женщине всегда уже. Так и есть, сказал. Лушка чуть подумала, потом фыркнула, как кошка, видно, решив, что Вятич ничего не понимает в женщинах.

Сначала Александр Ярославич и слушать не хотел о том, чтобы я ехала в Сарай вместе с ним. Слишком серьезной и опасной была поездка. Но Вятич о чем-то долго беседовал с князем, и тот согласился. Мне Вятич сказал, что все, что нужно, Невский знает, чтобы я не распускала язык там и оповещала весь белый свет о наших с Батыем взаимоотношениях. Я и без этого понимала, что опасно, причем не только для меня, но и для Невского.

Но дополнительным потрясением для князя оказался факт, что вместо одной беспокойной барышни ему придется везти двух – Лушка категорически заявила, что если не поедет она, то я тоже не поеду! Почему на это согласились Вятич и Анея, для меня так и осталось загадкой. Но, вспомнив их тандем перед Рязанью, я поняла, что далеко не все знаю о тетке.

Убедиться в этом пришлось быстро. Анея умела командовать всеми мужчинами, попадавшими в ее поле зрения. Когда-то подчинялся мой отец в Козельске. Вятич вот там и здесь, подчинялись князья и епископ Спиридон, подчинился на этот раз и князь Александр. Чем его взяла тетка, не знаю, только он покорно вздохнул и согласился взять еще и мою сестрицу.

Провожая нас в Сарай, Вятич попросил одно:

– Настя, вернись живой сама и не погуби никого другого, ладно?

Я только вздохнула:

– Как получится…

Рука мужа резко притянула меня за шею, он буквально зашипел:

– Нет, ты сделаешь, как я прошу! Твой ненужный героизм никому пользы не принесет. Ты будешь осторожна, слышишь?! Ты! Будешь! Осторожна! Очень осторожна, Настя!

Потрясенная таким обращением, я только сдавленно пискнула:

– Хорошо.

Отпуская мою шею, Вятич сокрушенно вздохнул:

– Так я тебе и поверил…

Компания у нас подобралась занятная. С князем ехали опытные люди, не раз бывавшие в дальних краях и готовые ко всяким неожиданностям, в том числе и неприятным.

Мы уже знали, что у Батыя побывали, кроме Ярослава Всеволодовича, несколько князей, и для Михаила Черниговского все закончилось бедой. За отказ «поклониться кусту», то есть пасть ниц перед идолами, он был казнен, причем зверским способом – забит насмерть на виду у остальных. Единственный попытавшийся заступиться боярин последовал за князем.

Я знала и другое – Михаила Александровича забили точно так же, как убили в Киеве у него на глазах монгольских послов. Посол личность неприкосновенная, их нельзя убивать ни при каких обстоятельствах, можно нахамить, отправить обратно без ответа. Но только не убивать. Послам даже прощались оплошности, которые стоили бы жизни гостям. Михаил Черниговский скорее поплатился жизнью за это, чем за нежелание кланяться.

Побывавший у Батыя перед этим князь Даниила Галицкий никому не кланялся, кроме Батыя, конечно, но убит не был, напротив, принят с честью, хоть и злой (под ней имелось в виду угощение кумысом, честно сказать, не самое большое оскорбление).

Как-то встретит Батый князя Александра? С отцом говорил почти ласково, хотя и свысока, но ведь Ярослав Всеволодович приехал сам, а Невского пришлось семь раз приглашать! Последнее приглашение выглядело уже как откровенный приказ с угрозой: «…один ты не желаешь приехать…»

Что мог противопоставить Невский? Дружину с собой не потащишь, разоружат по дороге и положат рядками в траву еще на подходе к степям. Потому особенно обвешиваться оружием не стали, скорее лишь для защиты от всяких лихих людей, которые за время войн забыли, что можно жить мирной жизнью. В составе свиты Невского охраны было немного, к тому же все ехавшие, включая меня и Лушу, умели держать меч в руках. Всадники скорее изображали почетный эскорт (мне тут же пришло в голову, что по «четным» эскорт, а по «нечетным» Батыя душить?).

Но были в окружении Невского и весьма занятные личности вроде… я даже не поняла статус Чекана – слуга не слуга, показалось, что князь взял его с собой, чтобы скучно не было. Ну а если не скучно, то это обязательно рядом с нами с Лушкой. Как и следовало ожидать, Чекан оказывался всегда возле меня. С Лушкой они были как два близнеца – сентенции по любому поводу от солнца в небе до лошадиного чиха. Хохот не смолкал.

Немного погодя мне даже стало казаться, что сопровождающие как‑то плавно перетекают от князя к нам.

А если уж сводились Чекан и Лушка… расслабленных смехом, нас можно было брать голыми руками. Я сделала вывод, что полководцы зря не используют такой метод подрыва сил противника – обучить Чекана монгольскому языку и забросить в тыл. Через неделю ставка вымрет от хохота сама…

Но Чекан монгольского не знал, потому пока болели животы у нас. К тому же он умудрялся просто притягивать к себе самые различные ситуации, от которых мы падали со смеху. Князь даже предупредил Чекана, чтобы тот к Батыеву шатру не смел приближаться, потому что хохотать рядом с ханом смертельно опасно, можно не успеть объяснить, что ты не над ним.

Стало труднее, когда пошли степи. Здесь на солнышке снег сошел раньше, уже даже подсохло, но холодный ветер норовил выдуть из‑под одежды, кажется, не только тепло, но и саму душу из тела.

Солнце появлялось из‑за горизонта и как‑то сразу выкатывало на самый верх; оно стояло там яркое, выбелив даже само небо, редкие облака, даже не облака, а просто напоминание о них, проносились где-то так высоко, что никакой тени не оставляли вовсе. Сейчас холодно из‑за ветра, зимой наверняка тоже, а как же летом?

Луша, видно, думала о том же, она покачала головой:

– Нет, не хотела бы я жить в степи… И чего они в ней хорошего находят? Куда же лучше лес, река, даже болото.

Чекан не вмешаться в разговор не мог:

– Болото-то чем лучше? Ни пройти, ни проехать.

– По болоту только глупый пройти не сумеет! – Лушку хлебом не корми, дай с кем-нибудь не согласиться. – Не лезь в трясину, и все. Зато сколько на болоте ягод! А вот здесь где ягоды? Ну, где?

Чекан огляделся, словно в весенней степи можно было действительно найти ягоды, видно, не нашел и согласился:

– Нету здесь ничего. А все равно для степняка его места самые лучшие. Вот они говорят, что в лесу жить невозможно, там, мол, за деревьями простора не видно…

Они еще долго обсуждали преимущества лесной жизни перед степной, сошлись на том, что степнякам вот эта их лысая равнина потому дорога, что они нормальной жизни в лесу не видели. Только набегами и бывали, а во время набега из‑за каждого куста стрелы ожидать можно, да в болоте завязнуть. А вот если бы они пожили с годик, да увидели лес в разное время года… Вот тогда и посмотреть, что скажут!

Я подумала, что степнякам было бы куда труднее, чем даже мне в Волково. А кто-то из дружинников князя, услышав такие предположения двух словоохотливых сочувствующих степнякам, возмутился:

– Чего говорите-то! Еще пригласите степняков к нам в леса, чтоб им понравилось!

Первой сообразила Луша, она тоже рассмеялась:

– И то, не хватает нам таких гостей! Их пригласишь, а они и останутся.

На одной из стоянок, когда до ставки Батыя оставалось уже недалеко, князь собрал всех сопровождающих и предложил послушать тех, кто там уже побывал. Особенно советовал запомнить запреты. Правильно, лучше, если люди сразу знают, что можно, а чего нельзя.

Нельзя было многое. Нельзя наступать на порог жилища, это карается смертью. Нельзя неуважительно отзываться о Потрясателе вселенной Чингисхане. Нельзя мочиться в ставке. Нельзя мыться или мыть руки в реке.

Некоторые «нельзя» вызывали у Чекана бурный протест:

– А где мочиться-то?! Ежели по‑большому надобно? Они что, вообще не гадят, что ли?! Если держаться, то за неделю так подопрет, что после не выковыряешь!

– Выйди за пределы и там садись.

– А ежели приспичит?!

– Потерпишь.

– А где мыться, если в реке нельзя, они не моются?

– Вообще-то не часто, но если нужно, то набирают воду в кувшин и поливают на себя. В проточной воде мыться нельзя, это оскорбляет реку.

– Во дураки!

Дураки не дураки, а учитывать привычки хозяев пришлось…

Не раз в ставке бывал дружинник князя Ярослава Середа.

Он в основном и рассказывал об обычаях, и дорогу показывал тоже. Особенно досаждал ему со своими вопросами и замечаниями, конечно, Чекан. Серьезный, седой воин смотрел на Чекана всегда с легким презрением, мол, взяли балаболку, как бы горя с ним не хлебнуть…

Наконец наше путешествие подошло к концу. Почему-то при этой мысли мне стало не по себе. Нет, я вовсе не желала, чтобы Сарай стал последним прибежищем лично в моей жизни. Дома в Новгороде меня ждали сын и муж, и Лушин Андрюшка тоже без матери тосковал небось… и у князя Александра детишки и жена есть… да и у остальных тоже.

Когда Середа показал рукой вдаль на темные силуэты каких-то огромных стогов сена, занесенных снегом: «Сарай» – Чекан даже не сразу понял:

– Это чего, скирды такие, что ли?

– Это столица Батыева! Не вздумай там что худое про город сказать, обратно не вернешься.

– А стена крепостная где?

– Нет, не нужна она.

Скирды оказались просто кибитками, снятыми с колес и поставленными на землю.

Стены и впрямь не было. Много чего не было, не было посада, ставка начиналась как‑то сразу, только по краю шли кибитки, не слишком новые, часто даже ветхие. Между ними бегали, несмотря на холод, ребятишки, увидев княжий поезд, бросались следом, кричали «Урус! Урус!», дразнились, натравливали на конных собак. Середа сразу предупредил, что собак убивать нельзя, научил как крикнуть, чтоб отстали. Хорошо, что научил, помогало.

Поставив свои шатры и обустроившись там, где нам показали чиновники хана, то есть рядом с шатрами уже приехавшего туда князя Андрея Ярославича, мы решили походить по самой ставке, посмотреть, как живут монголы. Середа сказал, что за сохранность вещей можно не бояться, у степняков украсть – позор, потому если и стащат что, то только пришлые. Но мы уже углядели немало таких, видно, Батый набрал с собой народа всякой твари по паре, по Сараю мотались весьма подозрительные личности… Пришлось оставить охрану.

Князь и Середа предупредили, чтобы были осторожны, поодиночке не ходить, лишнего не болтать и в споры не встревать. Пока не привыкли, можем запросто обидеть кого, расхлебывай потом.

Нам с Лушей оказалось даже проще, чем в Новгороде, здесь никого не удивляли женщины в мужской одежде, с оружием и лошадьми, видно, ордынки действительно были на равных с мужчинами.

Посмотреть в Сарае было на что, здесь шумел торг ничуть не меньший, чем в Новгороде, только мы были глухими, потому что ни единого знакомого слова. Чужой мир, чужой язык, чужие обычаи… Мы старались крутить головами во все стороны, чтобы не пропустить чего интересного. Особенно трудно пришлось моим любопытным приятелям.

Чекан тронул меня за локоть:

– Глянь, чего это?

Я глянула, это был всего-навсего верблюд. Старый, облезлый, шерсть после линьки клочьями, один из горбов окончательно завалился на бок, то ли кормили плохо, то ли поили не вдоволь. Но даже облезлость и явное отсутствие хоть какого-то ухода не уничтожили презрительного спокойствия и надменности животного. Его глаза не смотрели вниз, язык медленно гонял во рту жвачку, а нижняя губа отвисла, словно все, кто был вокруг, недостойны даже его плевка.

Хотя насчет плевка я, пожалуй, поторопилась, потому что он последовал. Нет, слава богу, не в нас. Верблюду, видно, надоел неопытный погонщик, и животное ответило доступным ему способом.

Чекан обомлел, наблюдая, как утирает зеленоватую пену с лица хлипкий мужичонка в рваном халате. Куда такому справиться с большущим животным.

– Чего это? – потрясенно повторил Чекан.

– Верблюд.

– Кто?

Ясно, верблюды табунами (или стаями, как у них там?) в Новгород не заплывают, а если такое и бывало, то сам Чекан в это время отсутствовал в какой-нибудь загранкомандировке, вроде вот этой, только в западном направлении.

– Животное такое, очень выносливое, ест и пьет редко, грузы большие перевозит, только вредное очень.

Косясь на надменного плевальщика, Чекан согласился:

– И то… лучше не подходить.

Я была вполне согласна, память об эпизоде из «Джентльменов удачи» с верблюдом Васей всегда заставляла меня держаться от этих горбатых подальше даже в зоопарке. Но Чекан так загляделся на надменное двугорбое облезлое чудо, что налетел на какого-то носильщика, в свою очередь, заглядевшегося на хихикающих женщин. Тот толкнул еще одного и… В результате ДПП (дорожно-пешеходного происшествия) наш любопытный бедолага оказался облитым и обсыпанным. Следующие пять минут мы покатывались от смеха, наблюдая, как с несчастного Чекана пытаются соскоблить что-то вроде дегтя и муки.

Носильщики страшно перепугались, все же испортили дорогую одежду, видимо, знатного господина, но князь Александр кинул им монету:

– Идите, он сам виноват.

Одежду сменили, а вот деготь в волосах долго не поддавался никакому вычесыванию. Чекан, не позволяя выстригать, ходил с полосатой башкой, приводя в изумление всех его видевших. Черные в Сарае были, белые имелись, сивые тоже, а вот полосатых явно не наблюдалось, ну нехватка у них полосатых, хоть плачь.

Я попробовала успокоить бедолагу, заявив, что не один он в полоску, даже лошади такие бывают.

– Иди ты? – забыв о собственных несчастьях, изумился любопытный Чекан.

– Да, в черно-белую полоску, зебрами зовут.

– Это их чего же, красят, что ли?

– Нет, мамы такими рожают.

– Какие мамы?!

– Зебрины, ну, зебры-мамы.

– А…

Не знаю уж, чего он там себе понял, но уже на следующий день я услышала, как Чекан рассказывает какому-то чужестранному купцу, что у него дома в пруду полным-полно полосатых зебр. Купец, едва ли что-то понимавший по‑русски, таращил на Чекана глаза, а тот хватал его за рукав халата и настаивал:

– Не веришь? Во такие! – руки расходились в разные стороны, показывая почти натуральные размеры зебры, рукав высвобождался, но стоило купцу чуть отодвинуться, как рука Чекана возвращалась на место, пальцы снова захватывали ткань халата и повествование продолжалось. – А поют заразы как… – глаза Чекана мечтательно закатились, словно он не в силах описать словами испытываемый восторг от сладкоголосых зебр, – по весне. Ага.

Купец осознал главное – у этого странного уруса есть что-то такое, от чего стоило закатить глаза. Ему можно верить, таких волос не было ни у кого. Реакция купца после осознания столь важного факта, как наличие у Чекана чего-то малодоступного другим, была мгновенной, он поинтересовался стоимостью, причем сделал это жестом, понятным всем, что в двадцать первом, что в тринадцатом веке.

Теперь Чекан оказался в замешательстве, которое длилось всего мгновение. Он почти презрительно помотал головой и даже рукой махнул, мол, у тебя столько нет. Это привело купца в неистовство, теперь уже он вцепился в рукав Чекана, уговаривая продать хоть одного, страдалец так и показывал, поднимая грязный палец и заглядывая строптивому русскому в глаза, мол, хоть одного. Но новгородец не поддавался, в тот момент он был так похож на надменного верблюда, что мне на миг показалось: сейчас плюнет.

– Чего это он?

Не я одна наблюдала за Чеканом, князь тоже прислушался, пытаясь понять, о чем ведет речь с чужаком его слуга. Я, не выдержав, прыснула в рукав:

– Купцу поющих зебр из пруда торгует.

– Кого?!

– Я ему рассказала, что есть такие полосатые лошадки в черно-белую полоску, зебры.

– А при чем здесь пруд?

Дольше терпеть я не могла, прыснув снова: «Это ты, князь, у Чекана спроси» – поспешила прочь, чтобы не позорить полосатого вруна на весь Сарай.

Не знаю, вмешался ли князь, но купец Чекана дожал-таки, тот, видно, пообещал пару голосистых зебр по сходной цене… Ко мне врун подошел почти бочком:

– Насть, слышь, а где эти твари водятся?

– Какие? – я старательно сделала круглые глаза, словно и не подозревая, о чем пойдет речь.

– Ну, которые как я, в полоску.

– Далеко… очень далеко…

– Че ж делать? – Рука Чекана полезла привычным для русского жестом в его блондинисто-деготные волосы.

– Обещал кому?

– Ага. Купец, зараза, настырный попался, продай да продай, весь день хвостом ходил.

– А ты бы ему не врал про поющих в пруду зебр.

– Я ж думал, он не понимает.

– Ты хоть задаток не взял?

– Не, хватило ума. Только обещал, как в Новгород приедет, показать и подарить одну такую.

– Скажешь, что улетели по осени в теплые края, а обратно не вернулись.

– Из пруда-то?

– А почему петь можно, а летать нельзя?

По заблестевшим у Чекана глазам я поняла, что предложенный выход ему понравился.

– Ну и голова у тебя, Настька.

– Естественно.

– Чего?

– Проехали.

– Куда?

– Вперед в светлое будущее.

Хорошо, что рядом не было Вятича, иначе получила бы разнос за словесную самодеятельность. Вот понимала же, что нельзя так разговаривать, а язык срабатывал раньше, чем мозги.

Ночью мне снился Чекан, летящий во главе косяка верблюдов и орущий: «Весной споем!» Кажется, я орала в ответ: «Только АВВА!»

Лично мне не нравились явно подпортившиеся отношения братьев-князей. Помня их боевую дружбу, я дивилась нынешней прохладе. Неужели это из‑за власти? Два Ярославича, два брата не только кровных, но и боевых, что иногда бывает куда серьезней. В Сарае держались если не враждебно, то уж отчужденно. Смотреть было горько, хотелось крикнуть: «Что же вы?!»

Я убеждена, что если этот мир придумал Господь, то дьявол изобрел власть в нем. И не огонь с водой или медные трубы самое страшное, а вот эта возможность властвовать над другими, возможность, за которую отдают свои души даже самые сильные и мудрые. Искушение властью самое сильное искушение в жизни. Обидно, если князь Александр его не выдержит.

А такая опасность была, ведь, войдя в доверие к Батыю, князь мог получить ярлык на всю Русь в обход законного дяди князя Святослава Всеволодовича, и кто знает, как повернуло бы… Невский и так был самой значительной фигурой в Северной Руси (а в Южной – Даниил Галицкий), а возможность подмять под себя еще и растерзанный Киев ставила его на недосягаемую для остальных высоту. Как же хотелось, чтобы князь просто вернулся в Новгород, словно именно этот строгий город мог оградить нашего Ярославича от мирских соблазнов!

Хотелось вернуться, но пока приходилось ждать вызова к Батыю, а потом и вовсе неизвестно чего.

Через день Чекан, зачем-то загибая пальцы, пересказывал, что именно у «этих безбожных» не так. Получалось много.

Одеты все одинаково, что мужчины, что женщины, сразу не поймешь, кто перед тобой.

– Как же ты понял?

– Ха! У них бабы работают! Нет, правда, все бабы делают, и кибитки ставят, и поклажу грузят, и кизяки таскают, и детей рожают…

– Так детей и у нас тоже бабы.

Чекан махнул рукой, от потрясения, которое испытал в этом необычном городе не городе, было не до смеха.

– А мужики слабые, ежели его с коняки ссадить, так совсем хилый. Занимаются только тем, что воюют, охотятся и коней мучают.

– С чего ты взял, что мучают?

– Ага, жилы ему режут и кровь пьют. – Заметив, что многих едва не вывернуло от такого сообщения, он стал рассказывать о другом, да тоже не слишком приятном: – И топят кизяками.

– Чем? – поинтересовался впервые столкнувшийся со степняками Еремей.

– Говном сушеным. Подбирают по степи, сушат и жгут!

– Вонять же будет!

Чекан лишь руками развел, как бы смущаясь, мол, я же говорил…

– Это не город, это пока ставка, город будет после, когда для хана дворец построят. Слышь, Александр Ярославич, у них и бабы в седлах сидят не хуже мужиков. Может, потому конница такая большая?

– Я не слышал, чтобы кто-то их в бою видел.

Чекан вздохнул:

– Может, дело не доходит…

Вообще, рот у Чекана не закрывался все первые дни, он делился и делился впечатлениями, столь необычной и временами неприемлемой казалась жизнь в Орде. Бедолага маялся, увидев, сколько на невольничьем рынке красивых необычной восточной красотой женщин, а еще какие красивые побрякушки можно купить задешево. Вот бы привезти своей Свитанке, небось сразу перестала бы смотреть свысока. Я слышала, как князь приказал купить для Чекана несколько украшений поярче, только пока ему самому не говорить.

Потрясение бедолага испытал, когда понял, что женщины, которые стайками стояли, кутаясь в накидки на ледяном ветру, были просто-напросто продажными, их любовь не так уж дорого ценилась. Но не стоимость отпугнула Чекана, любовь за деньги показалась бедолаге совершенным преступлением. Ну, за подарки еще куда ни шло, женское сердце от подарков тает, как и сопротивление, но чтоб за монеты, да еще и не себе, а вон тому противному жирному уроду с торчащей вперед бороденкой в засаленном халате?! От понимания неправедности местной жизни (хотя ему объясняли, что это вовсе не признак именно Сарая, везде в торговых городах так) Чекан чуть не полез рвать за грудки сутенера, пришлось напомнить строгий приказ князя ни в какие разговоры не вступать, и уж тем более своих порядков не наводить.

Середа, узнав о ярости Чекана, возмущался, мол, давно говорил, что эту балаболку нельзя брать с собой. Все вопросы были сняты, как только Чекан своими глазами увидел, как казнили чужестранца, нарушившего какое-то правило.

– Чего это? Это вот за то, что за кусты не убежал, а за юртой помочился?! Ну…

У него не нашлось слов, чтобы выразить свое возмущение, но, встретившись с жестким взглядом князя, Чекан как‑то сразу осел и только со вздохом пожал плечами:

– Чего ж… нельзя так нельзя… Мы ж тоже не позволили бы…

А что именно не позволили, не придумал.

Но еще через пару дней Чекана уже не интересовали ни украшения, ни даже продажные женщины, он увлекся другим.

– Александр Ярославич, может, и нам ихних коняк прикупить, а?

– Зачем, своих мало? Да и не нравятся они мне, низкие, медленные…

Чекан мотал головой, не в силах высказать свое изумление.

– Так ведь какие животины! Эти безбожники своих коняк не кормят!

– Как это? Скотину не корми, она же сдохнет.

– Во-от!.. Это другая сдохнет, а сей конь сам себе еду найдет! Ага, раскапывает под снегом остатки прошлогодней травы. Так это же не все, они своих лошадей доят, а еще… – лицо Чекана передернуло, как от огромной мерзости, – кровь у них пьют.

Это князь видел и сам, коня повалили на землю, видно, подрезали жилу, и один за другим приникали к разрезу ртом, когда поднимали головы, вокруг рта было красно от конской крови. Александра едва не вывернуло, когда понял, что делают, но как осуждать чужие обычаи?

Кони действительно не только не требовали еды и заботы, но кормили и одевали своих хозяев, конь давал молоко, кровь и мясо, после своей смерти кожу и шерсть, его не требовалось даже ковать, копыта низкорослых лошадок были тверже подков. Вот и крутил головой от восхищения Чекан. Но князь отказался покупать лошадей, своих достаточно, напротив, даже нескольких подарили позарившимся ордынцам.

Батый не спешил беседовать со строптивым коназем урусов. Он тянул время не зря, люди хана исподтишка следили за Искандером, слушали его разговоры, наблюдали за тем, как ведут себя братья по отношению друг к другу…

Прошло немало дней, прежде чем хан решил, что старшего из братьев можно допускать к себе…

Наконец пришел вызов, Батый назначил встречу. Сначала требовалось одарить не только самого хана, но и его жен, наложниц, советников и еще много, много кого. Это было сделано, не зря мы тащили столько барахла и побрякушек. Нужные люди вызнали все, что понадобится, подсказали те, кто уже бывал в Орде, в том числе советники Ярослава Всеволодовича, потому подарками мы запаслись. Особенно ханшам нравились меха и побрякушки.

День встречи настал, с утра все были в мыле от приготовлений, начистились, надраились, что твоя палуба в ожидании адмирала. Блестели, как медные котелки.

Князя предупредили, что к хану пойдет только он, но мы с Лушкой все равно увязались следом. Я еще и еще раз повторяла князю Александру, что он обязательно должен напомнить обо мне и попросить Батыя обратить внимание на поднос и открыть шкатулку.

– Ты мне можешь объяснить, что там?

– Вот выйдем от хана живыми, объясню.

– Хан звал только меня.

– Скажи обо мне, позовет и меня тоже.

– Почему ты так уверена?

– Говорили же, что у хана к нам с Вятичем, а особенно ко мне, отдельный интерес.

Слова про отдельный интерес князь едва ли понял правильно, но махнул рукой:

– Тут самому бы выжить.

– Если Батый увидит то, что на подносе, он не посмеет тебя тронуть. Есть у нас с ним одна тайна, князь, потом расскажу. Главное, чтобы подарки дошли до его глаз.

Наконец за князем пришли посыльные.

– С богом! – Александр Ярославич размашисто перекрестился.

Я обратила внимание, что монголов это вовсе не коробило, хочешь – крестись, хочешь – молись Аллаху, кому угодно, только не нарушай в их ставке их правила поведения.

Слуги несли за нами большие короба с приготовленными подарками хану. Когда приблизились к Батыевым шатрам, Александр едва заметно усмехнулся – это были шатры венгерского короля, захваченные при набеге и, видно, так понравившиеся хану, что взял себе. Богато расшитые полотна дополнительно украшены какими-то золотыми вышивками, наверху развевался стяг самого хана. Вокруг центрального шатра неглубокий ров, словно обозначение места, на той стороне стража. К входу вела дорожка, вдоль которой по обеим сторонам стояли свирепого вида монголы в рысьих шапках. Сразу за ровчиком по обе стороны дорожки в землю воткнуты два больших копья, от одного к другому натянута веревка, получалось вроде ворот. За копьями два костра. Тоже верно, когда-то предки руссов верили, что Огонь-Сварожич защитит от дурных намерений, покажет, если кто рядом с недобрыми мыслями.

Пока ничего поганого или колдовского не требовалось, меж костров пройти – что же в том обидного? Сначала по дорожке понесли короба с дарами, стоявшие рядом с кострами женщины, волосы которых заплетены во множество косичек и увешаны всякой всячиной, внимательно следили, чтобы не вспыхнул огонь сильней, показывая недоброе. Нет, горел ровно. Теперь сделали знак князю Александру Ярославичу, чтоб остановился и подождал, когда позовут в шатер. Остальные стояли в стороне, к хану допускали только одного князя.

Князь стоял спокойно, высокий, прямой, невозможно красивый, блестя на солнце золотыми пряжками и кольцами легкой кольчуги, которую надел просто ради обозначения своего статуса воина. Все понимали, что такого не согнешь, даже не сломаешь, его можно убить, но нельзя унизить. И даже у кебтеулов, неподвижно застывших у входа в ханскую юрту, шевельнулось сожаление, что такой красавец и опытный воин (а многие знали о блестящих победах молодого коназа урусов) найдет свою смерть из‑за нежелания кланяться вопреки своей вере.

В шатер унесли дары коназа Искандера, вдруг у Батыя будет хорошее настроение, и он решит простить молодому урусу непослушание? Текли томительные мгновения, показавшиеся всем часами…

Высоко в небе стояло солнце, кружила какая-то птица, дул легкий ветерок, было так хорошо и покойно. Но это у природы, а люди напряжены до невозможности. Я не могла стоять рядом с князем, мы были в стороне, стараясь вообще не попадаться на глаза его охране. Я просто издали видела, как напряженно выжидает Невский.

Внутри росла уверенность в том, что если Батый что-то сделает с Невским, то я нарушу все свои обещания Вятичу, ворвусь в ханский шатер, перебив всех его кебтеулов, и лично растерзаю хана, как бульдог тряпичную куклу, даже если при этом сдохну от вони. И пусть тогда делают со мной все, что хотят, вернее, смогут. За Невского я вполне могла уничтожить всю ставку, а заодно и половину войска.

Секунды тянулись со скоростью часов. Даже птица в небе махала крыльями так, словно двигалась в замедленном кино. Никакое понимание, что ожидание события неимоверно растягивает время, не спасало от нервной трясучки.

Хану принесли дары коназа урусов, строптивого коназа, который приехал в ставку только после седьмого вызова и наплевал на грозные приглашения Туракины в Каракорум. И хотя Батый прекрасно понимал, что ничего не сделает с коназом Искандером, потому что такого лучше иметь в союзниках, а не врагах, он понимал и другое: Искандеру все равно надо дать понять, кто хозяин. Батый не собирался заставлять Искандера проходить унизительные для урусов поклонения огню и кусту, но это на людях, а в шатре пусть поклонится как положено – четырежды. Это будут видеть только сам хан и самые близкие, зато покажет, насколько хан стоит выше коназа.

Дары были богатыми, этих урусов сколько ни разоряй, у них в закромах все равно найдется чем одарить. К тому же город Искандера с длинным, непроизносимым для хана названием не был разорен. Это богатый город, который будет давать богатую дань… Хан даже зажмурился при мысли о том, сколь богатыми будут меха, каким обильным поток золота и серебра, какие красивые девушки появятся в его шатрах и шатрах его людей…

Когда Батый открыл глаза, его дыхание просто остановилось! Некоторое время он даже не мог глотнуть вставший поперек горла ком. На золоченом подносе перед ним под откинутой красивой тканью лежал… обрывок голубой ткани!

Хан снова закрыл глаза, борясь с желанием потрясти головой, открыл, но ткань никуда не девалась. Там же на подносе оказалась красивая резная коробочка. С трудом справившись с собой, Батый сделал знак, чтобы открыли. Крышку он поспешно захлопнул сам, потому что внутри лежала его собственная пайцза, которую страшная женщина отобрала тогда в уруском лесу, и… какой-то обломок, форму которого хан узнал бы и на ощупь, потому что он повторял форму с трудом выведенного шаманкой тавра у него в верхней части ягодицы!

И снова хан несколько мгновений сидел потрясенный, не в силах вымолвить ни слова. Только многолетняя привычка никак не выдавать своих мыслей позволила и на сей раз их скрыть. Батый снова закрыл глаза и постарался успокоить дыхание и собраться с мыслями.

Получалось, что та женщина жива или есть люди, которые все знают. И эти люди связаны с Искандером. Может, потому коназ так уверен в себе и спокоен? Рука сжалась в кулак, словно пытаясь заочно придушить кого-то. Еще мгновение – и Батый приказал бы убить Искандера и всех, кто приехал с ним. Нет, убить он всегда успеет, пусть сначала Искандер объяснит, что это за люди…

Напряжение достигло предела, еще чуть, и сама сорвалась бы к шатру, даже понимая, что добежать не дадут, убьют на подходе.

Вдруг из шатра показался какой-то согнутый старичок, он сделал знак кебтеулам и…

О господи, неужели нельзя быстрее?!

Охранник, почти чеканя шаг, направился в сторону князя. Он шел как на параде, а я изводилась от ожидания. Это я, мне мало что грозит, а каково Невскому, который и выдать своих переживаний не может?

В самый ответственный момент я умудрилась снова отвлечься на птицу, которая, видно, решив, что в стане ей добыча не светит, полетела прочь. Опустив глаза на шатер, я увидела, что князь уже идет вслед за кебтеулом к шатру. Пришлось просто закрыть руками рот, чтобы не заорать на всю ставку: «Йес!» Хан, зараза, решил не придираться и не заставлять Невского ползать между его кострами перед его божками, хотя сказал же Спиридон, что возьмет княжий грех на себя, если тому придется унижаться.

Князь Александр скрылся в шатре, и снова потекли неимоверно долгие и страшные минуты. Выйдет ли, что ему скажет Батый? И главное для меня – увидел ли стрелу и понял ли, от кого она? Конечно, понял, только чем это обернется? Может, мы зря рискнули отправить стрелу с дарами Невского, лучше было бы послать ее отдельно, чтобы не подставлять под возможный удар князя?

Нет, пока князь Александр выйдет, я успею поседеть, и никакой деготь не справится потом с этой сединой. Разве можно так нервничать? Вятич сказал бы, что теряю энергию со страшной силой. Но не терять никак не получалось, все же в шатре у Батыя князь Александр и его жизнь в опасности!

Невского не заставили кланяться идолам или прыгать через пламя костров, а просто пройти между ними не слишком оскорбительно. Но когда входил в шатер, советник тихонько подсказал:

– Надо четырежды пасть ниц перед Саин-ханом, так положено.

Ладно, это перетерпим, в конце концов, мы тоже любим поясные поклоны. Невский поклонился как положено, то есть четырежды опускался с корточек почти в положение лежа и возвращался обратно. Хан остался доволен, но особо за тем, чтобы князь распростерся ниц, не следил. Его явно интересовало что-то другое.

– Почему долго не шел? Почему в Каракорум не едешь, когда тебя зовут?

Голубые глаза князя твердо глянули в карие глаза хана:

– Мой город никто не завоевывал…

У Батыя во взгляде появился стальной блеск, это было мгновение, когда жизнь князя висела на волоске и без послания со стрелой и пайцзой. Но Невский успел продолжить раньше, чем хан отдал какой-либо приказ.

– …вот в Каракорум и не ехал. А с тобой, хан, хочу жить в мире, потому пришел не по требованию, а по своей воле.

В юрте повисло напряженное молчание. Пара советников из тех, кто терпеть не мог урусов вообще и вот этого заносчивого коназа, не желавшего лизать подошвы монгольских темников и оставшегося непокоренным, тем более, уже мысленно потирали руки, предвидя жуткую смерть наглеца. Другие, кому вопреки его непокорности коназ нравился, сокрушенно подумали о том, что молодой уруский правитель по неразумности слишком горд и потому ныне потеряет голову…

– Говоришь по‑кипчакски?

Александр не только понял вопрос, но и спокойно ответил:

– Говорю.

Батый знаком отослал советников и толмача и, дождавшись, пока не слишком довольные таким поворотом дел помощники удалятся, так же знаком подозвал Невского к себе ближе и показал, чтобы тот сел с корточек нормально на подготовленную скамеечку. Пусть низко, особенно для рослого князя, но все же не на корточках, отчего уже заметно затекли ноги даже за пару минут.

По тому, как внимательно следил Батый за удалявшимися советниками, было понятно, что он вовсе не желает, чтобы подслушивали.

– В Каракорум зря не едешь, опасно.

Невский только вздохнул:

– Некогда мне, с запада рыцари и литовцы то и дело наползают. Если уеду, совсем осмелеют. Это к тебе можно быстро добраться, а до Каракорума сколько времени ехать надо, и сколько обратно.

Батый едва не усмехнулся при мысли, что обратно, может, и не придется. Ему нравился этот голубоглазый красавец-коназ, было очень жаль отдавать такого на растерзание Гуюку и его людям. Но и не ехать Искандеру тоже нельзя, действительно слишком опасно, причем не только для коназа, но и для хана.

– Только нападений от вечерних стран боишься? Езжай спокойно, они не нападут.

– Почему ты так уверен, Саин-хан?

– Потому что будут думать, что в это время на них могу напасть я.

Невский удивленно поднял на Батыя глаза:

– Ты хочешь снова идти на Европу?

Хан не совсем понял слово «Европу», пришлось пояснить:

– …на вечерние страны? Зачем?

– Я не буду на них нападать, но они будут думать, что могу это сделать. В вечерних странах должны знать, что ты мой мирник. Побратайся с Сартаком, у него мать вашей веры…

Снова глаза князя изумленно уставились на хана. Вот уж чего никак не мог ожидать Невский, так это предложения побрататься с ханским сыном! Это означало стать названым сыном и самого Батыя. Но не будет ли это означать полного подчинения хану? Батый понял сомнения князя, усмехнулся:

– Я не пойду на твои земли, и Сартак не пойдет. Но твои враги будут знать, что ты его анда, значит, он может защитить твои земли в случае нападения, если тебя нет дома.

Меньше всего защиты князь Александр Ярославич ожидал от Батыя! А кто от той защиты защищать станет? С трудом сдержавшись, чтобы не спросить, он кивнул:

– Я подумаю, Саин-хан.

И вдруг тихий вопрос:

– Где эта женщина?

Александр вздрогнул, говорить о присутствии Насти в ставке было очень опасно, Невский уже понял нешуточный интерес хана к присланному Вятичем с Настей по тому, как хан время от времени бросал взгляд на поднос. Но сама Настя наказывала в случае такого вопроса ее не скрывать, сказать, что здесь, и даже устроить встречу.

– Она здесь. И хочет прийти к тебе.

Несколько мгновений, пока молчал Батый, были для Невского пыткой, что последует за столь необычной реакцией хана? Неужели то, что рассказывали слепой Вятич и его странная жена, правда?

– Приведи. Сейчас приведи.

Если честно, то сам Батый не знал, зачем это ему, что он хочет спросить у таинственной женщины. Просто желал убедиться, что она жива. Жива после того, как он сам видел ее смерть и то, как она возносилась вверх? Это могло означать только то, что женщина бессмертна, и пытаться приказывать свернуть ей шею или поломать позвоночник бесполезно, снова воскреснет. Неужели это его судьба? Тогда что ей нужно?

По знаку хана в шатре снова появился один из советников, приказ ему был коротким и выполнялся, как всегда, мгновенно, советники тоже хотели жить…

Щупленький старикашка говорил по‑русски вполне сносно, он шустрым козликом доскакал до нас на своих кривых ножках и выдохнул единым порывом:

– Саин-хан зовет тебя.

Не на ту напал, я начала с вопроса:

– Где князь Александр Ярославич?

– Коназ Искандер у Саин-хана…

Очень хотелось поинтересоваться, живой ли, но вместо этого я поправила:

– Не Искандер, а Александр Ярославич Невский.

Наглость, конечно, потрясающая, все же я у них в ставке, и моя собственная жизнь, можно сказать, висит на волоске, ерничать вроде ни к чему. Но если уж пропадать, так с музыкой. Прежде чем мне успеют поломать позвоночник, я обязательно заору на всю ставку, мол, у хана на заднице тавро в виде буквы «Н»! И Батый должен понимать, что я вполне могла сказать об этом не одному Невскому, а то и вообще отправить кого-нибудь к Гуюку с таким «приятным» сообщением. Впервые мелькнула мысль, не зря ли мы отдали ему пайцзу?

Но думать некогда, советник, изумленно оглядев столь наглую представительницу урусов, только сделал знак следовать за ним. Правильно, нечего вступать в теоретические споры с нижестоящими. Кто я для него? Так себе… Ладно, если выживу, я тебе еще покажу столь наглое пренебрежение моей личностью! Надо запомнить этого старикашку, чтобы не нагадить потом по ошибке кому-нибудь другому. Говорят, мы, европейцы, для них все на одно лицо. Но и они для нас тоже, а халат вполне можно переодеть. Вот как его запомнить, разве поставить тавро еще и этому?

Обругав себя дурищей, я двинулась за советником. Поползновения Лушки отправиться за компанию пришлось пресечь в корне. Хватит и одной жертвы. Если придется.

Меня тоже не заставили ничему кланяться, хотя лично мне было бы совершенно наплевать. А вот порог юрты я переступила старательно, даже дома всегда интуитивно соблюдала этот обычай – не наступать на пороги. Стариков надо мной смеялся, считая это мелкой дурью, а вот теперь пригодилось.

В шатре царил полумрак, сразу вспомнилось мое посещение такого же шатра во сне. Конечно, не совсем то, но очень похоже. Не знаю, ходили ли вообще к хану вот такие гости, как я, вряд ли, но к моему появлению внутри советники отнеслись спокойно. Судорожно вспомнив, что должна делать, кажется, четырежды пасть ниц и подняться, но не выше корточек, чтобы не возвышаться над ханом, я… просто низко, до земли, вернее, устилавших землю ковров, поклонилась, с трудом сдержав свой язык, чтобы не сказать: «Привет!» И никаких ниц! Обойдется. За ним должок, обещал не преследовать, а сам загонял до смерти.

Хан молча смотрел на меня, не видя никаких поползновений приветствовать хотя бы кивком, не говоря уже об ответном поклоне, я спокойно уселась на скамеечку рядом с Невским.

– Ну что у вас тут?

Князь Александр ответил тоже шепотом:

– Хотел видеть тебя.

Я уставилась в лицо Батыю. Он хотел меня видеть? Ну вот она я, как видите, жива и даже вполне здорова, не считая нывшего всю ночь зуба.

Хан что-то спросил, Невский ответил. Оказалось, Батый интересовался, говорю ли я по‑кипчакски. Конечно, по‑кипчакски я не говорила, но когда мне очень страшно, из меня начинает лезть нечто такое…

– Парле ву франсе? Шпрех ин зи дойч? Ду ю спик инглиш?

– Настя, ты что?

– Спроси его, говорит ли он по‑английски?

– По-каковски?

Хану надоела наша приватная беседа шепотом, и он снова сделал знак удалиться советнику, а князю приказал:

– Будешь толмачить сам.

Я махнула рукой:

– Пойдет.

Батыя явно изумляло мое поведение, а пусть знает, что я его не боюсь! Бояться действительно было глупо, забравшись в пасть крокодила, нелепо бояться его хвоста. Теперь уж что будет, то будет. Хотелось бы остаться живой, а еще лучше невредимой. И тут все мои умения крутить клинками девятки или пинаться ногами в ухо ни при чем, здесь воля Батыя, а значит, наш с ним моральный поединок.

Поединок начался с весьма саркастического замечания хана:

– Я могу тебя убить.

Вот ведь гад, а! И это после всего хорошего, что я для него сделала. Могла ведь и придушить тогда, но оставила жить, а он меня, кстати, убил, подлец этакий. Хотелось сказать: «А я тебя опозорить» – но я лишь пожала плечами:

– Ты уже делал это, и что?

Мы старательно не смотрели в глаза друг другу, словно понимая, что это станет заключительным аккордом.

Хан не дрогнул.

– Чего ты хочешь?

Он ожидал, что уруска потребует уйти с их земель или сделать Искандера каким-нибудь большим военачальником…

Мне было наплевать, чего ждал Батый, я ответила то, зачем, собственно, притащилась в его ставку:

– Я хочу тебе помочь.

И все же хан первым глянул мне в глаза, даже выражение лица чуть изменилось:

– Помочь?

Вот теперь был поединок взглядов, но на моей стороне оказалось то, что он никак не понимал моих намерений. Я столько времени гонялась за ним, и вдруг речь о помощи…

– Против Гуюка.

Не знаю, сколько длился наш перегляд, но я тоже не моргнула, выдержав долгую, ну очень долгую паузу. Хан отвел глаза первым. Слабак, я еще в детстве в «гляделки» всегда выигрывала и театральную паузу держать тоже умела.

– Я не боюсь Гуюка, – впечатляющей усмешки у Батыя не получилось. Нет, он не боялся Гуюка, но война с Великим ханом означала войну между монголами.

Невский был потрясен тем, что хан ведет разговор с молодой женщиной о своих отношениях с родственником. Теперь князь уже верил, что Настю с Батыем связывает нечто большее, чем просто Рязань, слишком необычной была эта беседа, расскажи кому, не поверят. Но князь Александр прекрасно понимал, что никому ничего рассказывать не будет, в этом залог и его собственной жизни, и жизни тысяч и тысяч русских. Тайна хана и загадочной женщины должна остаться тайной.

– Он твой смертельный враг.

Снова повисла пауза, но теперь уже без искр из глаз, Батый смотрел просто вперед.

– Что можешь сделать с Гуюком ты?

– Отравить, – я пожала плечами так, словно досадуя, что приходится по три раза на дню травить всяких там Гуюков дихлофосом. Или мелок против тараканов лучше? Черт его знает, чем Гуюки травятся наверняка, так чтоб и копытами дрыгнуть не успел. Надо было у Вятича спросить, может, у него цианистый калий припасен на такой случай? А что, одна ампула с ядом в котел – и вся монгольская элита под корень!

Я так увлеклась размышлениями о способах бескровного истребления монгольского генералитета, что чуть не пропустила следующие слова Батыя. Теперь хан смотрел на меня и без надменного выражения:

– Зачем ты хочешь помочь мне?

Ответ был предельно честным (а чего скрывать?):

– Потому что Гуюк еще хуже.

Удивился, кажется, для начала князь Александр, за ним Батый. Некоторое время хан разглядывал меня, словно пятигорбого верблюда, плывущего брассом, потом шатер вдруг огласил его смех! Смех оказался каким-то чуть булькающим, но вполне сносным, я даже начала думать, что этот хан не так уж и плох. Нет, он, конечно, гад еще тот, но Гуюк вполне может быть куда хуже. Говорят, что Гуюк просто безжалостный зверь. А этот жалостливый, что ли?

Резко оборвав собственные попытки разобраться, кто из монголов лучше, а кто хуже, потому как эти размышления могли привести к непредсказуемым последствиям, я снова вперилась в ханскую рожу, пусть только попробует возразить!

Нет, он не возразил, отсмеявшись, Батый вздохнул:

– Тебя не подпустят к Гуюку.

– А ты на что?

Наверное, Невский переводил несколько иначе, все же я не слишком почтительно обращалась к «Светлому хану», мне-то наплевать, а князь норовил чуть подправить. Но Батый и по самому тону понимал эти поправки, мои глаза смотрели уже откровенно нагло, я знала, что он на крючке и не сорвется. Поверив в мою неистребимость, Батый должен был возлагать большие надежды на мою помощь, я помнила слова Вятича о том, что хан одинок, у него мало друзей и даже союзников. Иметь такую неуничтожимую, как я, весьма полезно. Хану ни к чему знать, что моя неистребимость осталась в прошлом, пусть верит в нее, так будет легче и ему, и мне.

– Я помогу тебе.

Хан отвернулся, давая нам возможность выйти, не пятясь задом. Я сообразила не сразу, напротив, такое поведение показалось невежливостью, но князь уже тянул меня за руку прочь из шатра. Но уже почти у выхода я все же обернулась:

– Хан, никто ничего не узнает, если ты не тронешь русских земель…

Невский перевел, было видно, как вздрогнул хан, как чуть склонилась в знак согласия его голова. Но сам он не обернулся, видно, все же боялся, чтобы мы не споткнулись через порог.

Не споткнулись, но, выйдя наружу, я вдруг поняла, насколько перенервничала за это время. Оказывается, хамить хану в запале – это одно, а осознать, что столько времени находилась на грани жизни и смерти, – совсем другое.

Князь молчал, видно, переживая весь ненормальный ни с какой точки зрения разговор снова.

Мы так и дотопали до наших, а там я лишь беззаботно махнула рукой в ответ на вопрос Лушки:

– Поговорили! Ничего мужик, договориться можно…

– Настя, как ты собираешься травить Гуюка?

Это Невский спросил тихонько, почти шепотом, потому что даже у стенок юрт и ветра есть уши.

– Князь, ты же поедешь в Каракорум?

Тот вздохнул:

– Придется, видимо…

– Вот и я с тобой.

Теперь встряла Лушка:

– В Каракорум?!

– Нет, Гуюк нарочно приедет сюда, чтобы я ему тут подсыпала яд в шампанское!

– Во что?

– В еду, блин!

– В блины?

– Можно и в них. А лучше прямо в рот и закрыть, чтоб выплюнуть не смог.

Луша с сомнением покачала головой, ей явно не верилось, что Гуюк позволит напичкать себя ядом и молча будет его глотать.

Надо действительно ехать в Каракорум, пока он сам не притащился к нам с новым войском. Может, удастся съездить без князя? В том, что не удастся без Лушки, я ничуть не сомневалась. Только бы не влюбилась там в этого Гуюка. Не то никакой смертной казни по приговору суда потомков не получится.

А я вообще имею право выносить этот приговор? Что-то слишком рьяно вмешиваться в историю стала. Забыла у Вятича спросить, как этот самый Гуюк умер, может, с верблюда там упал или змея укусила, как Вещего Олега? Или с перепою, как его папаша? А что, цирроз печени тоже подходящий повод… Только долго, нам некогда ждать, пока он там загнется от пьянства, побыстрей бы.

Дальше начались лично мои мучения, потому что приходилось сидеть и ждать. Чего? У степи погоды.

Шли неделя за неделей, Батый познакомил братьев со своим сыном Сартаком и старался, чтобы они подружились, но когда отпустит домой, не говорил. Александру надоело, и он попытался узнать через Сартака. Тот замотал головой:

– Тебе в Каракорум нельзя, Туракину отравили, но там Гуюк. Они с отцом ненавидят друг дружку, и Гуюк ненавидит всех, кто с отцом. Сиди пока.

– Да я не собираюсь в Каракорум, домой пора, дела есть…

– Я поговорю с отцом…

Видно, поговорил, потому что Батый снова позвал к себе, но не в шатер, а на охоту, туда, где их подслушать трудно.

Они сидели на разостланном прямо на земле ковре и пили кумыс, к которому Александр довольно легко привык. Верные нукеры стояли достаточно далеко, чтобы ничего не слышать, но достаточно близко, чтобы никого не подпустить.

Глаза Батыя впились в лицо молодого князя:

– Я не верю, что твоего отца отравила Туракина-хатун. Она, конечно, женщина, а женщины все подвержены страстям, но Туракина умная женщина, у которой страсть никогда не мешала делу. Ярослав был нужен и мне, и Туракине. Это не она.

Хан замолчал, но что-то в его молчании было такое, что заставило и Ярославича не проронить ни слова, Батый словно не договорил и пока прикидывал, стоит ли вообще договаривать.

Александр уже понял, что монголы народ особенный, с ними торопиться и пустые слова произносить никак нельзя. Он не зря молчал, Батый заговорил сам:

– Будешь в Каракоруме, не пытайся вызнать кто, сам обратно не вернешься. Понимаю, что горько, но терпи, если выжить хочешь.

Ярославич понял, что удостоился особой заботы и откровенности Батыя, и в знак благодарности склонил голову:

– Сделаю, как советуешь, хан.

– Будь осторожен с твоими единоверцами, подозреваю, что их вина во многом. Иди.

Все, больше Батый не желал говорить ничего, и настаивать не стоило. Александр, коротко кивнув, поднялся. По отношению к тем, кого уважал, хан первым поворачивался спиной, не заставляя ползать задом наперед, так и с Александром.

Невеселым получился разговор, понятно, что Батый знал много больше, чем говорил, но Александр понимал и другое: если сам не сказал, то допытываться не стоит. Предстояла трудная поездка в Каракорум без малейшей уверенности вернуться живым.

– Пока возвращайся домой, в Каракорум поедешь позже, я скажу когда. Только будь осторожен и дома, не сделай лишнего…

О чем это он? Но князь уже знал, что Батый ничего не говорит зря, надо прислушаться.

Наконец, когда я уже была готова сама рвануть в шатер к Батыю и хорошенько потрясти его за воротник расшитого халата, чтобы проснулся, от хана передали приказ: возвращаться в Новгород и ждать.

Чего это я, интересно, должна ждать? Он что, тупой, что ли? Ну, тормоз несчастный, ему предлагают помощь против смертельного врага, и кто предлагает, я, которая осталась жива после того, как у него на глазах погибла!

Вятичу я, вернувшись, так и сказала:

– Дурак твой Батый, даже спасать не хочется.

– Не спасай.

– Шутишь?

Муж пожал плечами:

– Ну, если не хочется.

– Ага, а завтра Гуюк соберет войско и попрет сначала на Сарай, а потом и на всех, кто на стороне Батыя! И что, снова его у Игнач Креста останавливать? Гуюк знаешь какой мерзавец!

– А ты откуда знаешь?

– Слышала, рассказывали.

Я вдруг принялась читать Вятичу лекцию о том, что Батый, хоть и самый сильный из ханов Орды, но стоит несколько в стороне. Смешно, но остальными улусами правят женщины – вдовы бывших ханов. Самая приличная у них мать Мунке Сорхахтани-беки. С этой теткой, по слухам, можно договориться добром, она не склонна рвать на части и резать крупными ломтями. И она на стороне Батыя, в отличие от той самой Туракины.

Я говорила много о чем, вываливая все, что успела узнать в ставке. Пока наш Чекан лазал по рынку и вынюхивал про обычаи, я предпочитала разбираться в политической ситуации в Каракоруме. Помогло, теперь была подкованной, как никто.

Вятич внимательно выслушал мою сбивчивую речь и кивнул:

– Молодец, многое узнала. Упустила только одно: папских посланников. Это самая опасная сила для тебя и князя Александра.

– Да, крутился там один гаденыш, Плано Кар…

Я замерла, подавившись собственными словами. Вятич хмыкнул.

– Вятич, это был Плано Карпини! Как же я сразу не сообразила?

Тот самый Карпини, что рассказал об отравлении князя Ярослава Всеволодовича. В ту минуту я ничуть не сомневалась, что это именно Карпини и сделал!

– Невскому нельзя ехать в Каракорум, пока жив Гуюк. Это смертельно опасно. Снова отравят и на Гуюка свалят, или на Сорхахтани вон, чтобы всех перессорить.

– Он не может не ехать, Настя. Это приказ, такое не обсуждается, иначе действительно тумены Гуюка будут здесь.

– Значит, я должна опередить.

– Кого?

– Всех. Так, мне пора обратно к Батыю, и пусть помогает добраться до Каракорума как можно быстрее.

– Может, пообедаешь сначала, воительница?

– Смеешься? А зря, все серьезно. Гуюк может уничтожить Батыя.

– Что-то я не пойму, ты его защищать собралась, что ли?

– Хватит ерничать, ты же прекрасно понимаешь, что Батыя нужно спасать.

– Понимаю, Настя, только это слишком опасно. А потому ты никуда не поедешь.

Еще полгода назад я бы фыркнула, мол, тебя не спросила, теперь я хорошо знала, что иногда сначала лучше согласиться, отступить или сделать вид, что отступаешь… Но Вятича обмануть не удалось.

– И не разыгрывай из себя послушную овечку. Отпустить тебя с князем Александром в ставку я мог, но одну и в Каракорум нет.

И снова я подивилась себе, я не стала канючить, ныть, уговаривать, просто по‑деловому поинтересовалась:

– Ты можешь предложить другой выход?

– Не знаю, надо подумать.

– Ну, думай, только не долго.

– Ты куда торопишься?

– Гуюк может прийти.

Вятич трижды сплюнул и постучал по дереву, хотя стучать по чему-то другому было просто проблематично, пластика вокруг не наблюдалось.

Из истории мы знали, что Невский поедет, но Гуюка в живых уже не застанет, будет иметь дело с его вдовой Огуль-Гаймиш, тоже бабой противной, да еще и шаманисткой к тому же.

– Вятич, а ты не помнишь, как там умер этот Гуюк?

Вятич нахмурился. Почуяв, что дело нечисто, я настаивала:

– Как?

– Был отравлен непонятно кем и неизвестно как. Только это вовсе не означает, что именно тобой!

– Ни-ни, как ты мог подумать?! Я и яд вещи несовместимые! Никакого отравления, я его придушу.

– Когда ты станешь серьезной, а? Сына скоро женить, а мамаша как дитя малое.

Вятич был прав, я по‑прежнему чувствовала себя той самой девчонкой, что дурачилась вместе с Лушкой, и взрослеть не собиралась. Так легче.

У нас больше не было разногласий с мужем по поводу убийства или спасения Батыя. Я приняла его точку зрения, что из двух зол иногда приходится не только выбирать меньшее, но это меньшее еще и защищать, чтобы не было хуже.

И снова выбор

Пока мы ездили в Сарай к Батыю, в Новгороде тоже произошло немало интересного…

В начале весны к князю Александру Ярославичу прибыли странные гости, назвались легатами папы римского Иннокентия IV, говорили, что привезли буллу для герцога суздальского Александра.

– Чего?! – вытаращился на них толмач Михайло, которого спешно позвали на княжий двор. Сам князь уже отбыл сначала во Владимир, а потом вместе с братом Андреем в Сарай, Батый позвал, видно, что-то случилось. – К какому герцогу?! У нас отродясь таких не бывало! Ошиблись, может, вам в Литву надо или в Швецию? Проводить?

– Нет, мы к князю Александру с посланием от папы Иннокентия IV.

Михайло чуть не сказал: «А по мне хоть пятого» – но вовремя сдержался. Выглядели эти легаты по крайней мере смешно. И как в таком виде можно отправляться в путь да еще и по Руси?! Одеты легко, видно, промерзли за дорогу как собаки, под черными широкополыми шляпами женские платы, чтобы уши не отвалились, черные одежды оборваны, зато гонору…

Толмач развел руками:

– Нет князя Александра, уехал в Сарай к Батыю. Придется подождать, когда вернется. Проходите пока в дом.

Конечно, гостей обогрели, накормили, позвали в баню, но те не пошли, пришлось притащить большую бадью в комнату и нагреть воды в котле. Эти два дурня мылись, по очереди залезая в бадью, а потом поливая сверху водичкой из ковшика. Беда не в том, что наплескали по полу, а в том, что и не вымылись вовсе, разве только мочалом по телу повозили!.. Нет чтобы веничком да с парком, а потом в холодную водицу и снова веничком!.. В общем, новгородцы решили, что легаты дурни, а потому ничего путного вообще сказать не могут.

Но так решили слуги, а вот владыка Спиридон, к которому Михайло срочно отправил весточку о странных гостях, решил иначе. Он прислал для разговора своего помощника Далмата, сам отговорившись недугом. Далмат латынь знал хорошо, ему и толмач ни к чему, и поспорить сможет, если что.

Спорить не пришлось, странные гости назвались кардиналами Гемонтом и Галдом, сообщили, что присланы от римского папы к князю Александру, как самому сильному из русских князей (Далмат мысленно усмехнулся: знают о гибели Ярослава!) с буллой от папы Иннокентия, продолжающей переписку с отцом князя Ярославом Всеволодовичем.

– И о чем же переписывался князь Ярослав с вашим папой? – подозрительно прищурил глаза Далмат. Он не стал говорить, что владыка Спиридон обязательно знал бы о такой переписке. Но легаты только плечами пожали, а ответили уклончиво:

– Про то не ведаем. Но уже в Каракоруме князь Ярослав давал согласие на объединение церквей и подчинение Русской церкви Латинской.

Далмат едва сдержался, чтобы не заорать, что Ярослав Всеволодович не мог такого сделать.

– А откуда сие известно?

– Князь Ярослав вел переговоры с францисканским монахом Плано де Карпини…

И снова едва сдержался Далмат, понятно, за это князь и поплатился жизнью!

– Переговоры-то вел, да откуда известно про его решение?

– Плано де Карпини рассказал.

Ясно, что вранье все, хотелось сказать, что не мог князь дать такое согласие без совета с архиепископом, но снова Далмат сдержался.

– А скажите-ка мне, может, император Фридрих вдруг приказать Латинской церкви перейти в подчинение Греческой?

– С чего это?! – взвился Гемонт. – Латинская церковь не подчиняется императору, напротив, сам император подчиняется папе римскому!

– А кто вам сказал, что это мог сделать князь Ярослав с Русской?

У обоих легатов вытянулись лица, поняли, что попались в простую ловушку. И правда, не князю решать, переходить Руси под Латинскую церковь или нет. Конечно, слово князя не последнее, но прежде слово пастырей, отцов церкви, а их-то и не спросили.

– Нам нужна встреча с князем Александром!

– Где ж я вам его возьму, коли он в Сарай отправился?

– Значит, и нам туда.

Далмат ругал себя, что поторопился встревать в спор с легатами, надо было выманить сначала все, что можно. Но делать нечего, кивнул:

– Скажу владыке, чтоб помог вам до Сарая добраться. Если только распутицы не испугаетесь.

– Что есть распутица?

– Грязь по колено, попросту говоря!

– О, грязи на Руси не по колено, а выше!

– Ишь ты! – фыркнул слышавший беседу Михайло. – У них словно меньше!

Легатов пришлось собрать в дальний путь в Сарай. Они торопились, но новгородцы оказались хитрее, повезли бедолаг дальней дорогой, а Михайло поспешил без крюков и промедлений. К моменту появления двух кардиналов в Сарае князь Александр знал, кто и зачем едет.

Известие о том, что отец дал согласие на объединение с Латинской церковью, повергло его в шок.

– Не верю! Чтоб отец с рогатыми договаривался?!

Михайло плечами пожал:

– Об этом, князь, только их монах твердит. А как теперь вызнать?

Брат Андрей Ярославич блестел глазами:

– Саша, объединиться с Европой, чего же лучше?! Что же мы одни остались против всех!

– Ты лед Чудского озера забыл, что ли?! Нашел друзей – рогатых! Их в гости позови, они на твоем дворе как у себя дома расположатся!

– То рыцари были, а если папа Иннокентий им запретит на Русь налезать, то можно будет жить спокойно!

– Запретит налезать, говоришь?.. – Александр о чем-то задумался.

Прав слепой Вятич, ох как прав. Слепец (хотя ведь не всегда был таким), а видит куда больше зрячего. Иногда князю казалось, что Вятич видит не только то, что есть, но и то, что будет. Говорил же, что нельзя ездить отцу в Каракорум, плохо закончится, так и вышло… И про шведов на Неве он тоже верно предупреждал, и об Узмени на Чудском озере. Князь боролся с желанием пойти к Вятичу и потребовать, чтобы рассказал все, что знает. Останавливало только понимание, что это грешно, человек не должен знать своего будущего.

Но Вятич не похож ни на какого пророка. Просто сотник, который служит, вернее, служил, не просто князю, а всей Руси. И все же князь Александр Ярославич чувствовал необычность этого человека, к тому же его не чурался епископ Спиридон, а тот нутром чуял дурных людей. Кто же ты, сотник Вятич?

Определившись со своими намерениями, я начала готовиться, вернее, готовить меня стал Вятич. Ежедневно он подолгу внушал и внушал то, что следовало знать, прежде чем отправиться в столь далекий, а главное, опасный путь. Через неделю я была под завязочку напичкана всякой полезной информацией, от истории монголов до душевных качеств ханских вдов. Я не стала спрашивать, откуда сам Вятич знает о том, что Сорхахтани очень разумна и добра, а Огуль-Гаймиш якшается с шаманами, кто ему сказал о пристрастиях старшего брата Батыя. Знает – и знает, а теперь вот и я буду знать…

Меня интересовало другое: как я их понимать-то буду? Или знание монгольского в меня тоже заложат в один прием сеансом гипноза? Но Вятич был спокоен, потому я не волновалась.

Зато именно мое спокойствие возмутило мужа.

– Ты все продумала?

– Почти…

– Уверена?

– Ну да, – я только пожала плечами. Оружие готово, деньги есть, подарки тоже, лошади хорошие, что еще?

– Настя, меня рядом не будет. И никого другого для подсказки тоже. Тебе придется все решать самой и из всех ситуаций выбираться тоже самой. Вот как ты с ними разговаривать собираешься?

– Я думала об этом, но ты спокоен, я решила, что ты уже все придумал.

– Вот то-то и оно! Нет меня, нет, понимаешь?! Сама! Настя, все сама! От переводчика до потника под конским седлом. Я помочь не смогу и подсказать тоже. Чего сейчас не продумаешь, решать придется среди чужих людей.

Это был хороший урок, пришлось, забыв о том, что за мной есть пригляд, снова пересмотреть и продумать все заново. Пригодилось…

– Я поеду с тобой.

– Нет.

Но Лушка даже возражать не стала, она для себя все решила, и сопротивление бесполезно. Однако я была кремнем.

– Ты останешься дома, потому что есть два маленьких мальчика, которые не могут жить сиротами.

– У них есть Вятич и Анея.

– Слепой Вятич, заметь. И с тремя мужиками, требующими ухода, Анее не справиться.

– Справлялась же, пока мы ездили.

– Мы ездили в Сарай, Луша, а не в Каракорум. Это далеко, но не… – я чуть не ляпнула «смертельно», опомнившись, произнесла: – слишком.

Лушка настаивала и настаивала, но я была непоколебима, точно зная, что должна ехать одна. Когда стало невмоготу, пришлось привлечь Анею. Тетка умела разговаривать со всеми, Луша перестала проситься в Каракорум.

Зато меня собирали, как в последний путь. Они готовы были нагрузить пару возов одной снеди, не считая целого каравана из повозок с разным барахлом. Я спокойно наблюдала за нешуточными приготовлениями к дальней дороге моих близких, а потом вдруг поинтересовалась:

– Вы куда переезжать-то собрались?

– Мы? Никуда.

– А это что?

– Это тебе в дорогу.

– Анея, ты решила накормить всю Батыеву ставку? Но они не едят того, что ты предлагаешь. А одевать кого будем, тут, пожалуй, не на одних Батыевых хватит…

– Ладно тебе, пригодится! – почти обиделась тетка.

– Ну ты же разумная женщина! Кто весь этот караван охранять будет? Его же разграбят за первым поворотом. Скажи, чтобы разбирали, я воин и поеду налегке.

Собирал меня Вятич, он, конечно, не видел, но мы оговорили каждую мелочь.

Свою лепту внес и князь, приславший подарки для хана, а также дружинников для охраны и, главное, толмача. Карим владел несколькими языками, и на него можно положиться. Это очень хорошая помощь, потому что я не понимала ни по‑монгольски, ни по‑кипчакски, а доверять их толмачам опасно.

Карим сказал, что поедет со мной в Каракорум. Вятич тут же увел его для приватной беседы, они что-то очень долго обсуждали, видно, муж что-то рассказал, потому что после разговора Карим смотрел на меня с заметным любопытством.

– Что ты ему сказал? Надеюсь, не про Москву?

– Про тавро тоже не говорил. И ты молчи, это слишком сильный козырь, чтобы о нем знал еще кто-то.

Это произошло в последний день перед моим отъездом…

– Настя… трава зеленая…

Вятич сидел на солнышке, чуть щурясь. Федька играл рядом.

– Зеленая.

– А сарафан на тебе темно-красный…

И раньше, чем я успела подумать, что бы это значило, он совершенно безошибочно протянул в мою сторону руку, подзывая к себе:

– А ты у меня красивая…

В другое время я бы фыркнула, мол, кто бы сомневался, но сейчас насторожило другое – глаза у Вятича как‑то изменились. И само выражение лица тоже! То есть раньше лицо было все время приподнято, не имея возможности видеть, он прислушивался, потому шея даже чуть вытянута вперед. А сейчас… Нет, он не только слышал меня, он меня видел! Он меня определенно видел!

– Вятич… ты… видишь?…

– Да, Настя, вижу! Не все, лицо расплывчато, но вижу!

– Вятич, миленький! – я орала еще что-то, целуя его глаза, щеки, снова глаза.

Федька смотрел, смотрел на вопящую мать изумленными глазами, а потом вдруг с ревом принялся отталкивать меня от отца, видно, решив, что я его обижаю. Но теперь я уже целовала по очереди того и другого:

– Федечка, папа прозрел. Он видит, понимаешь, видит!

Конечно, ребенку это было непонятно, зато мы с Вятичем просто плакали. Из теперь уже не из слепых глаз мужа катились слезинки, а я так вообще ревела в три ручья.

Вдруг меня осенило:

– Ты только не смотри на солнце, не смотри, слышишь! Не перегружай глаза!

– Настя, ты чего? Зачем я буду смотреть на солнце?

Вятич видел, он больше не был беспомощным, не был обузой, он снова стал прежним Вятичем. Ну, не совсем, конечно, прежним, но все-таки…

Конечно, я бы очень хотела, чтобы Вятич поехал со мной, но об этом не могло быть и речи. Мы понимали, что зрение восстановилось, потому что мы что-то такое искупили, а еще, чтобы я могла ехать спокойно.

Мы постарались, чтобы прощание не было слишком долгим и слезливым. Прощаться всегда тяжело, а когда дома остаются самые дорогие тебе люди и ты не знаешь, увидишь ли их еще раз…

– Я вернусь! Вы слышите, я вернусь!

Вятич фыркнул:

– Кто бы сомневался.

И почему-то именно вот этот ответ, а не заверения, что «обязательно», «несомненно», вселил в меня уверенность, что действительно вернусь.

В низовьях Волги куда жарче, чем в Новгороде, а Батый от самой реки ушел в степь, его в Сарае не было, пришлось разыскивать, поэтому пока добрались, не то что семь, семь раз по семь потов сошло. В Сарае у Батыя трон и множество бездельников вокруг, на лето он выезжал на пастбище с куда меньшей толпой ненужных людей, потому и чувствовал себя куда лучше и свободней.

Жарко, душно, тошно, очень хотелось плюхнуться с разбегу в пусть и теплую, но все же воду реки, поплавать, лучше бы в купальнике… Но об этом не то что мечтать, вспоминать нельзя. Из воды бы не вышла.

Господи, как они могут париться в толстых халатах круглый год? Вообще, в тринадцатом веке для меня проблемной была не зима с ее стужей и ледяным ветром, а лето. Лен прекрасно впитывал пот, в нем легко и приятно, но я все равно мучилась от жары, а здесь в степи тем более.

Чтобы не закипеть или не наделать глупостей, я занимала голову ребусами на темы окружающей жизни.

Все-таки Вятич научил меня одному – думать. И не только думать, прежде чем что-то сказать, думать вообще. Размышлять, сопоставлять факты, делать выводы.

Мы в двадцать первом веке настолько привыкли получать уже обработанную информацию, что этого даже не замечаем. Интернет соберет, Интернет проанализирует, Интернет проинформирует. Без него, как без рук, без глаз, без головы. И мало кто задумывается, что за дрянь там выложена, кто ее выложил, как подал, кому выгодно, чтобы мы увидели именно эту информацию, а не другую, чтобы прочитали именно эти новости, сделали именно эти выводы… Нет, Интернет не промывал мозги, он их загружал, остальное просто выходило само собой.

Здесь у меня не было почти никакой информационной базы, никто не выдавал жвачку из сведений, не подсовывал готовые выводы, думать приходилось собственной головой. Занятное оказалось дело! Я и дома дурой не слыла, но как же часто ловила себя на том, что направление размышлений, а то и сами выводы мне ненавязчиво уже подсказаны новостийными каналами, заголовками статей или репортажей, самой тематикой передач и сообщений. Это удобно, далеко не все меня интересовало настолько, чтобы в этом копаться, а тут предлагают готовое, проглотила и побежала дальше.

Да и некогда заниматься долгими размышлениями о других, своих дел всегда было невпроворот.

А тут у меня масса свободного времени. Это когда я с рассвета дотемна крутилась как белка в колесе в Волково, мне некогда было думать. В седле, тащась в Сарай, а потом еще и по степи в поисках Батыя, я переосмыслила многое, и начала почему-то с гибели в Каракоруме князя Ярослава Всеволодовича. Словно чувствовала, что если разгадаю эту загадку, то многое смогу понять в жизни Орды, а это поможет совершить задуманное.

Что мы знали о смерти князя Ярослава? Только то, что сообщил странный монах Плано Карпини. Те, кто ездил с князем, как‑то вдруг последовали за своим хозяином либо делали вид, что ничего не слышали и не видели. Предательство, конечно, но как их укорить? Жизнь дорога каждому.

Скользкий, как угорь, монах сумел втереться в доверие к Туракине – регентше, правившей Империей после смерти Угедея до избрания Гуюка. Монах видел, как ханша собственноручно подала еду и питье русскому князю, после чего он слег и через семь дней умер.

То, что Ярослав Всеволодович был отравлен, сомнений не вызывает, его тело посинело и распухло. А вот все остальное вызывает очень большие сомнения. Кому была выгодна эта смерть? Уж Туракине совершенно нет. Провинился чем-то Ярослав Всеволодович? Но таких просто убивали, а не травили тайно, монголы чувствовали себя достаточно уверенно, себя в столице, чтобы наказывать открыто.

Что же произошло там, в Каракоруме, и почему свидетелем тайного убийства оказался только францисканский монах? Не приложил ли к этому руку добродушный толстяк Плано Карпини? Дело в том, что Ярославу Всеволодовичу давно предлагалась дружба с Латинской церковью, похоже, что он к таковой склонялся, но крестовые походы на Русь, которые пришлось отбивать и самому князю, и его сыну Александру, заставили Ярослава изменить решение. Кажется, в Каракоруме Ярослав противостоял не ханше Туракине, а скромному францисканскому монаху.

Скажи русский князь хоть слово Туракине или новому Великому князю о попытках Карпини склонить его на союз с папой, монах и до своей кибитки не дошел бы. Похоже, Карпини просто опередил, возможно, руками русского боярина Федора Яруновича, как упоминают летописи. Подбросить ненавидевшему все западное боярину сведения о том, что князь Ярослав после возвращения поставит Русь под руку Латинской церкви в противовес собственному сыну Александру Ярославичу, уже не раз бившему рыцарей, не слишком сложно. Убить князя сам боярин, может, и не мог, а вот рассказать обо всем той же служанке Туракины, запросто.

Как все сложно…

Но к тому времени, когда хан нашелся, вернее, мы смогли его найти, я, кажется, понимала расклад в Каракоруме, да и на Руси тоже. Это хорошо, это поможет мне разговаривать с ханом на равных.

Я осадила сама себя: вот нахалка, кто он и кто я. Нет, мы равны, но только потому, что он может то, чего не могу я, а я знаю то, чего не знает он. И я действительно буду не убивать, а спасать хана. Если бы мне кто-то сказал об этом еще полгода назад, в глаза бы плюнула. Тогда казалось: я и Батый на земле несовместимы, я из Москвы вернулась, чтобы его убить, а теперь спасала!

В моем отношении к Батыю изменилось только решение, вместо «убить» стало «спасти», в остальном я вовсе не питала к хану никаких симпатий, напротив, стала ненавидеть его еще больше. Спасать того, кого ненавидишь, это, конечно, круто. И лишний раз доказывало, что в нашей жизни ничего невозможного нет.

Хан не стал меня выдерживать, позвал к себе сразу, только получив очередной голубой лоскут. Чтобы его передать, пришлось подкупить одного из неприметных советников. Я долго пыталась вспомнить, не тот ли это старикашка, которому я мечтала нагадить, но так и не вспомнила. Нет, они, конечно, разные, но все на одно лицо.

С собой пришлось взять Карима, потому что князя Александра не было, а по‑кипчакски я не понимала. Как и хан по‑английски. Полагаться на его переводчиков вовсе не хотелось. Батый, видно, понял мою озабоченность, согласно кивнул, разрешая подойти и Кариму. Тысячу раз предупрежденный, что переводить нужно возможно точно, но вежливо, бедолага все же тупил. Я не ерничала, не хамила, мне не было необходимости показывать свою силу и свои безграничные возможности, а потому разговор состоялся короткий, но емкий.

– Куда ты торопишься?

– Пора, Саин-хан. Зимой может быть поздно.

– Почему?

– Против тебя выступит сила…

Он подумал, потому спокойно произнес:

– Я дам тебе пайцзу. Что еще?

– Сообщи обо мне Сорхахтани, чтобы она понимала, что я не враг.

– Ты рискуешь…

Я чуть не ляпнула про риск и шампанское, но сдержаться на сей раз удалось уже легко (расту над собой!).

– Иначе нельзя.

– Ты помогаешь коназу Искандеру?

– Всей Руси.

– Почему я должен помогать тебе?

Нет, он определенно тормоз! Прошлый раз, можно сказать, полдня объясняла, что спасаю его от Гуюка, а он снова завел ту же пластинку! Или это проверка? Нечего мне тут контрразведку разводить, не хочешь спасаться, не надо, пропадай с музыкой или без. Без тебя найдется кому править.

А вот это была мысль! Гуюка, конечно, все равно следовало грохнуть, но ведь и Батыя спасать ни к чему, почему Вятичу не пришло в голову, что ханом может стать тот же Мунке или еще кто-то? Может, и пришла, но Батый сейчас удобней?

Ладно, об этом я подумаю на досуге, если отправлюсь в Каракорум, то этого самого досуга по дороге у меня будет хоть отбавляй.

– Потому что я помогаю тебе.

– Поедешь через десять дней. Сорхахтани предупредят. Будь осторожна, надо опасаться не только Гуюка.

– Я знаю. Страшнее те, кто подсказал отравить князя Ярослава?

Наши глаза встретились, хан промолчал, но я поняла, что права. В мозгу полыхнуло: ну ни фига себе! Получается, что спасать Батыя нужно не столько от его двоюродного братца, ставшего Великим ханом, сколько от скромных людей в монашеских рясах? Так кто кого завоевал? Тумены Батыя Европу или незаметные люди папы римского Великую Империю и ее столицу Каракорум?

Или я не права и просто накручиваю страшилки?

Я понимала, что показать сможет только сама жизнь, а мне предстояло окунуться в круговорот уже не боевых, а настоящих шпионских закулисных страстей. И цена поражения там не рана или плен, а только смерть. Стало не по себе, трудно, когда враг невидим. Однако выбора у меня не было, ввязалась, теперь оставалось только действовать.

«Силой вечного Неба. Покровительством Великого могущества. Кто не будет относиться к сему указу Бату-хана с уважением и благоговением, потерпит ущерб и умрет!»

Пайцза, выданная мне Батыем, позволяла спокойно ехать до самого Каракорума. Только спокойно ли?

Осенний ветер без устали тащил по степи обрывки даже не желтой, а грязно-бурой травы, истоптанной тысячами ног и копыт. Он приносил запахи степных трав, горчил полынью и еще чем-то, чего я не знала. Эта горечь приносила облегчение, потому что было уже невыносимо вдыхать скотский запах, вонь горящих кизяков, конского и людского пота.

Ровная, как стол, степь расстилалась впереди. Резво перебирая ногами, бежали неутомимые монгольские лошадки. Сначала было смешно ехать на этих почти пони, но постепенно мы привыкли, оценив их способность бежать и бежать, не останавливаясь, целый день.

Мы не могли надолго задерживаться, чтобы дать отдохнуть коням, я спешила к Сорхахтани-беги, матери Мунке вдове Толуя, как говорили, самой разумной женщине на свете, чтобы помочь ей СПАСТИ БАТЫЯ…

Content

Наталья Павлищева
Невеста войны. Ледовое побоище

Возвращение блудного мужа

На вечерние страны

На Восток…

На Запад…

Чудское озеро

Главная битва жизни

Беда

Я все выдержу!

Новые заботы

Трудный выбор

К Батыю в Сарай

И снова выбор