Валяев Сергей

Миллионер

Роман

Там, где оканчивается государство, там начинается человек…

Ф. Ницше

I

Кажется, в свои первые четыре года жизни я сделал закономерный и банальный вывод: деньги — зло. Умненький такой пиноккио Славчик Мукомольников из тушинской окраины нашей любимой столицы. Почему так решил? Скорее всего, по причине родительских ссор, которые возникали акурат два раза в месяц: 5 и 20. Помню, когда начиналась перепалка между родными людьми, я делал вид, что занят игрушками и липким леденцом, но при этом с интересом наблюдал за семейным раздраем.

Поначалу пропахший потом, металлом, дешевым молдавским вином и пирожками с местными котятами, отец приплясывал вокруг матери, держа в руке веер из разноцветных бумажек. Мать смеялась и весело пела:

— Ай-лю-ли! Денежки мои!

— Ох-хо-хо, нетушки-хушушки, — хохотал отец, крутя пролетарские кукиши. — Мои-мои!..

Это был странный, постоянно повторяющий пляс взрослых, превращающихся в радостных кривляк. И все из-за цветной, нарезной, пропитанной воском, бумаги?

После праздничного ужина родители начинали её делить. И я чувствовал, как в дом заплывает гнетущее облако лиха. Мать плакала, отец бил кулаком по столу и говорил громкие, некрасивые слова. Оба менялись так, будто их лица обливали кислой кислотой.

Защищая себя, я начинал хныкать. Мать хватала меня, прижимала к себе, и я чувствовал луковой запах страха. Испуг матери и её попытки защититься ребенком бесили отца: он издавал рык и… все зависело от степени опьянения и душевной его утомленности. Или ник пьяным темным ликом в салат оливье, или валился всем телом на пол, или хватался за топор. Последнее случалось крайне редко. Топор был дедовский, огромный, с натруженным, ладонями отшлифованным топорищем. Он лежал в коридорчике, являясь, видимо, нашим домашним охранительным орудием. Очень удобно он валялся для хмельной отцовской руки. Почему мать не убирала топор неведомо, и однажды мы с ней чуть не лишились своих мелких жизней. Мать, держащая меня на руках, успела закрыть дверь в комнату, да неосторожно прислонилась к косяку. Я же лбом упирался в доски и лезвие топора, пробив некрепкое дерево…

Наверное, меня спас Спаситель: грубый металл оцарапал лишь мою ангельскую щеку. Дальнейшее помню плохо — оказавшись на полу, нырнул под тяжелую панцирную кровать, где и спрятался от шумного и яростного мира взрослых.

Впрочем, все эти народные игры родителей только укрепляли мою ненависть к цветной бумаги. И однажды, улучив момент, когда возникла очередная семейная стыка, я стащил несколько ассигнаций со стола и разорвал их в клочья. «Зло» в клочья — видимо, это был мой первый осознанный и решительный поступок. Мать плакала, пытаясь склеить бумажные лоскутки, а отец хохотал:

— Молодец, пацан! — и метал меня к потолку, как тарелку с салатом. Так и дальше действуй, Вячеслав. Что деньги? Говно! Они всегда есть, только места надо знать. И тогда праздник всегда будет с тобой! Ищи и обрящи, еть`мать нашу!

Не знаю, о чем я думал, летая под потолком, но это отцовское наставление хорошо запомнилось.

И поэтому мое отношение к деньгам легкое, как дыхание дрыхнувшей под боком прелестницы. То есть к девушкам в койке я тоже отношусь легко и даже легкомысленно. Вот она есть, раскрасавица, а вот её нет. И что? Мир перевернулся. Ничуть. Кто ищет, то всегда находит рельефную территорию, куда можно воткнуть вешку. Это я к тому, что раньше учился в горном институте, и проблем с мечтательницами сыскать золотоносную жилу в моих штанах не возникало.

Потом я переломал все свои алебастрово-практиканские кости в Алтайском крае, свалясь в тридцатиметровую расщелину в состоянии, как пишет медицина, тяжелого опьянения, что, впрочем, и спасло меня от более крупных неприятностей, если смерть, считать неприятностью; так вот, малость расгипсовавшись, переполз в институт культуры имени. Н.К.Крупской.

Не знаю, как насчет культуры, но девичий цветник там цвел, точно душистые орхидеи в сочинские чумовые ночи. Явление вечной молодости и красоты необыкновенно вдохновило меня и так, что через месяц я скинул гипсовый панцирь, представ перед девичьим коллективом во всей своей красе.

Через полгода активных физических соитий («О, русский секс! Бессмысленный и беспощадный!») я был поставлен перед следующими фактами бытия: а) женитьба на девушке по имени Вика; б) срочная женитьба на девушке по имени Лика; в) сверхсрочная женитьба на девушке по имени Ника; г) смерть профессионала в области отечественной культуры.

И действительно, о какой культуре могла идти речь, когда три лучшие подружки решили женить меня в одночасье, заявив, что ждут от меня детей. Я задумался — и крепко. Какие, простите, дети? Что за подозрительная история? Да, я романтичен и бегу любить женщин, как боевой конь галопирует при звуках походного марша. Однако разве можно доверять племени, ужасному по сути, и прекрасному по форме? Не хотят ли подруги наказать меня, сукиного кота, узнав, наконец, о том, что я един в трех лицах? Пришлось прикинуться валенком. Это было нетрудно: прикинуться. И надеяться на время.

? Женюсь,? сказал я Вике.? Конечно, родная,? сказал Лике.? С удовольствием,? сказал Нике.

Вспомнив армейские навыки, три месяца провел во всевозможных засадах и выяснил, что роль «живота» у подружек играли подушки. Да-да, такой вот примитивный трюк для доверчивого романтика. В конце концов, мне удалось поймать Вику-Лику-Нику в бассейне, где они барахтались в свое удовольствие.

— Ой, — сказал я им. — А где же животики у наших бегемотиков?

И получил исчерпывающий ответ на малопонятном языке племени суахуили, который, впрочем, был мне частично знаком по слову «мать».

Короче говоря, определенный этап моей жизни закончился успешно: я имею вольное одиночество, двухкомнатную квартиру от родителей, три десятка кактусов, оставшиеся от матери, четырех приятных во всех отношениях любовниц и гуманитарную проблему: где добыть столько материальных ценностей, чтобы их хватило, как для персонального, так и для коллективного процветания.

Вопрос, над которым билось человечество не одно столетие и над которым мучаюсь я, Слава Мукомольников, тридцатитрехлетний оболтай.

Оболтай — так меня называл отец, когда находился в хорошем расположении духа. А находился он в нем, когда хорошо пил. А пил он практически всегда, пока его печень не разрушилась, как город от войны. Отец помер в больнице, утащив в морге трехлитровую бутыль спирта, кою работники мертвецкой приготовили для напряженной встречи праздника весны и труда. Его смерть до того огорчила пролетариев патологоанатомического отделения, что они категорически отказывались румянить счастливчика, убывшего в мир иной с содержимым их посудины. Пришлось ублажать трех выпивох из покойницкой очередным ящиком водки.

— Вот за что я люблю людей, — нарезал колбасные шайбочки начальник смены по фамилии Коноплянников, — так за их умение признавать ошибки. Дал маху — повинись. И тогда — никаких проблем.

Действительно, все проблемы исчезли: отца пропитали сладковатым по запаху формалином, удерживающим труп от разложения, а на вредное лицо наложили румяна, отчего отчий лик приобрел черты благородно-донкихотовские.

— Вот на человека хоть похож, — сказал бальзаматор Стеценко, обтирая руки от формалина. — Теперь можно и вжарить за упокой души.

И мы вжарили — и отлично это сделали, находясь, между прочим, в окружении бездыханных, и от того бессловесных тел. Они, прикрытые простынками, лежали на оцинкованных тележках и своими сухими конечностями, на коих висели бирки, сперва нервировали меня.

Приметив это, мои новые друзья посмеялись: мертвых не бойся, а вот живых опасайся, Славик. С этим было трудно спорить, и мы подняли стаканы за наше полноценное житие. Через час меня повели по мертвецкой с ознакомительной экскурсией, поскольку я дал согласие подрабатывать в качестве мойщика трупов.

— Дело нехитрое, брат, — объяснял Коноплянников с чувством собственного достоинства. — Предмет должен быть чистым. Клади в мойку и шлангом полощи, как хозяйка мороженую куру.

Я частично протрезвел и признался, что работа в покойницкой меня не вдохновляет по эстетическим, скажем, причинам. Посредники между жизнью и вечностью пожали плечами и сказали, что душевные волнения тут ни к чему, а добрая деньга рубится хорошо: народец наш уважает всякий труд и копеек не жалеет, чтобы благопристойно отправить в последний путь самого близкого. Однако я был непреклонен: материальная сторона интересует меня, как покойника свежая кладбищенская яма.

— Разве счастье в деньгах? — воскликнул в хмельной горячности.

— А в чем? — удивились те, кто проводил со мной приятный вечерок.

— Счастье, — сказал я, — когда живешь в согласии с самим собой.

Меня подняли на смех: живи, кто не дает, если, конечно, умеешь питаться святым духом.

— Я верю в себя, друзья мои, — и залил пищевод общенародным фальсифицированным пойлом.

— Ох, не зарекайся, — крякнули мне под руку, — дорогой ты наш человек.

— Ничего, — куснул колбасную шайбу, — прорвем… — и подавился.

Меня хватили по спине, — и я удачно отхаркался, не придав значение этому малому недоразумению в мертвецкой.

Да по прошествию времени понял, что это был знак — знак самоуверенному оболтаю. Через три месяца безутешная мать последовала за отцом, и я остался один. Поминки съели последние сбережения, и однажды поутру я обнаружил в койке очередную целительницу тела и не приметил на столе ни одного цента. Что ничуть не изменило моего отношения к деньгам. Они — зло, вот они есть вот их нет. И что? Мир перевернулся? Ничуть. Но питаться святым духом я ещё не научился, и пришлось, грызя гранит науки, искать места, где можно было малость нарвать материальных ценностей.

Кем я только не работал: косильщиком лужаек на даче у нашей примадонны эстрады Живой Легенды (ЖЛ), монтером в ДЭЗе № 69, секьюрити в борделе на Якиманке, донором спермы в Первой градской, мойщиком посуды в ресторане «Арагви», грузчиком мебели в магазине «777», танцовщиком в баре «Голубая луна», воспитателем в женском общежитии ЗИЛа, продавцом в секс-шопе на третьей линии ЦУМа, забойщиком скота на Микояновском комбинате, водолазом на пляже в родном Серебряном бору и так далее.

Надо ли говорить, что каждая такая работа обогащала меня не столько материально, сколько духовно. В том смысле, что я редко задерживался на месте больше месяца. В чем же дело? А все просто, как полет звездолета к кольцам сардонического Сатурна. Те, кто нанимал меня, совершал одну и ту же ошибку: покупая мое время и раб. силу, были уверены, что приобретают и душу. Глупые и наивные люди, считающие, что все в этом срамном мире измеряется звонкой, как пишут газетчики, монетой.

Не буду говорить о климактерической Живой Легенде подробно, потому что уважаю чувства миллионов почитателей её таланта.

Одно дело жизнь на сцене, а второе — на дачной территории в два га., огороженной бетонным забором. То есть однажды взбалмошная и стареющая звездная бестивида завела баранчика, похожего на её же молодого супруга. А его надо было кормить — барана, разумеется. И пришлось нанимать косильщика лужаек, чтобы витаминной травки для кучерявого скота было всласть.

Как известно, не имей сто рублей, а имей одного друга — хорошего. К счастью, таких приятелей у меня пруд пруди. В силу моего же общительного характера и бронебойного желудка. А ничто так не укрепляет мужскую дружбу, как веселая попойка. Впрочем, Васечка Сухой не пил, а был моим «братом» по нашему тушинскому полубандитскому детству и отрочеству. Когда подрос, то своими габаритами и дурью, напоминал тепловоз, пыхающй на окраинных рельсовых путях. И неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба геркулеса местной шпаны, да на счастье был замечен тренером по вольной борьбе. И пошел в гору наш Васечка и так, что через несколько лет подвигов на матах стал мастером спорта международного класса. И пока я два года с доблестью защищал рубежи родины, бегая с псом Алым по палящим пескам пустыни Каракумы, мой друг-ратоборец покорял сияющие олимпийские высоты. Потом пока я лазил по алтайским каньонам, падая в их расщелины, Сухой без проблем закончил Физкультурный и занялся бизнесом, торгуя водочными и табачными изделиями. Разумеется, его деловые связи были обширны, как просторы нашей отчизны. Васечку знали все: от паразитирующих политиков до оптимистичных бандюг, включая современных эстрадных горлодеров.

Так вот, волею прелестного случая, я оказался нанят газокосильщиком к той, которая поет и дает народу посплетничать о своих достоинствах и недостатках. Кстати, она давно уже толком не пела, что не имело никакого принципиального значения: по-прежнему была любима публикой и ненавистна тем, кто продолжал вспахивать зябь непритязательного песенного поля России.

Естественно, на работу меня нанимал управляющий ЖЛ, саму примадонну я не имел счастья видеть, что ничуть не огорчала меня по причине полного отсутствия слуха. В мои обязанности входило: стрижка английских газонов и японских кустарников, а также рыхление клумб с китайскими розами и кормежка кавказского бараша по прозвищу Fill. Как говорится, любвеобильная дружба народов и животных на среднерусской полосе.

Признаться, работа была не пыльная и напоминала санаторно-курортные будни: мадонна частенько отсутствовала и вся обслуга занималась тем, что била баклуши. Само собой возникло мужское сообщество из трех человек: меня, повара Евтюхина и охранника Мурмулиса.

После убытия ЖЛ в столицу наш тихий триумвират удалялся в пристроечку, где находилось стойло для барана и там, на скошенной мной же мураве, примащивался в свое полное удовольствие. Холодная, как Сибирь, водочка, духовитая закуска, задушевные беседы под лучами вечного светила, пробивающего через открытые оконца, что может быть приятнее?

— Хорошо сидим, — говорил рыжий латыш Мурмулис. — Как в детстве.

— За детей, — поднимал стакан Евтюхин, усами похожий на запорожского казака, — но растущих на чужих грядках жизни.

— Вот только про детей не надо, — хныкал я. — Ни о каких.

Сотоварищи смеялись, зная мои прошлые проблемы, и мы продолжали праздник, который всегда с нами. И вот однажды к нам присоединился молодой муж ЖЛ. Каким ветром его задуло в пристроечку, трудно сказать. Видно, хотел проведать родное одноименное животное.

Мы ему, человеку, обрадовались и налили стакан, чтобы баловник фортуны был ближе к нуждам собственного народа. Через четверть часа мы клялись в вечной любви. На все это безобразие взирал баран Fill, с философской меланхоличностью пережевывающий травянистую жвачку.

Трудно сказать, в какую дурную головушку пришла мысль постричь несчастную тварь, но она пришла, эта мысль, и с ней надо было что-то делать.

— Смастерим стрижку Филлу, — сказал Евтюхин, — но художественную.

— К-к-какую? — решил уточнить молодой муж ЖЛ.

— Художественную, — повторил охранник Мурмулис. — Чтобы красиво. Будет типа п-п-пуделя.

— Типа п-п-пуделя! Тогда давайте! — разрешил супруг примадонны. Мамочка любит, чтобы красиво.

Мы выпили за Мамочку, которая не только типа пела, но и хорошо кормила нас, обормотов, и я взялся за садовые ножницы, поскольку других под рукой не оказалось. Почему именно я взялся стричь животное? Так решил коллектив: баран та же лужайка, только на ножках. И это было верно в принципе, но неверно по сути. Животное вредничало и не желало выступать в качестве пуделя, хотя я и старался придать Fill`у художественный вид.

— Это кто? — спросили меня, когда я закончил мучения.

Я хватил стакан водки и более внимательно осмотрел тварь дрожащую:

— Это пудель, — признался, — но в шкуре овцы.

— Интересно, — задумались мои товарищи. — А где баран?

То есть выпили мы много, но друг друга понимали плохо.

— Это надо побрить, — предложил я тогда. — Модно и снимем все вопросы.

— Давайте, — махнул рукой утомленный нашим обществом супруг ЖЛ. Ма-ма-мочка любит, чтобы модно.

Как мы все вместе брили барана, то история отдельная. Во-первых, мы залили ему в глотку бутылку водки для общей анестезии, во-вторых, все разом сосредоточились, а в-третьих, проявили гуманность и цирюльничали исключительно немецкой электрической машинкой «Brayn».

— А-а-атличная работа, ребята, — после сказал муж ЖЛ, лобзая от умиления пудельного барашку. — Пойдем-ка мы с ним, голеньким, Мамочку встречать, — и они отправились к воротам, где весело клаксонил «Линкольн» цвета белой вишни из самой сапфиро-островной Jаpan.

Через несколько минут все участники конкурса красоты узнали о себе много нового. И особенно я, как закоперщик всенародного праздника. Выяснилось, что ЖЛ тоже человек, хотя и женщина. То есть великая прима нашей большой колхозной эстрады прекрасно владела ненормативным арго, где словцо на «ядь» выступало лишь в качестве цементирующей связки. Поскольку я был закален армейскими буднями и командирами, то выдержал высокоинтеллектуальный смерч с достоинством, правда, посмел возразить:

— Мамочка, зачем так убиваться? — мял в руках мягкую шерсть. — Польза, однако, есть.

— Какая, блядь, польза?!

— Паричок можно смастерить.

— Паричок, блядь?! — гневалась от всей души. — Кому?!

— Если хотите, то вам-с, — шаркал ногой, Ж/Легенде-с.

Не знаю, что послышалось нашей любимой из любимых, обожаемой из обожаемых, бриллиантовой из бриллиантовых, но праздник жизни для меня закончился. Секьюрити Мурмулис, вмиг осволочившийся от воплей ЖЛ, вытолкал косильщика лужаек из эдемского местечка.

И пришлось тому идти в монтеры ДЭЗ № 69. Пополнив дружный коллектив разгильдяев, я оказался в их первых рядах. Так посчитала начальница домоуправления Орёл Татьяна Ивановна. Была она женщиной приятной наружности и, если смотреть сзади, то габаритами походила на корму знаменитого «Титаника», что вызывало естественное восхищение у тех, кто понимал в судостроение и дамской красоте. За глаза мы называли домоуправительницу «Боцманом» — за милый прокуренный басок, крепкую поступь и командирскую решительность.

— Сидите, голуби, — говорила она, когда проникала в диспетчерскую. Баклуши бьете, негодяи, а ну быстро на территорию, я сказала. — И наш коллектив, мирно лакающий самогонную брагу из города-героя Волгограда, присланного по случаю, вмиг распадался. — А Мукомольникову остаться.

Я оставался, понимая, что меня ждут трудные испытания. Дело в том, что гражданка Орёл питала слабость к сильному полу и, пользуясь своим служебным положением…

— Славик, — предупреждали дворники, — Боцман на тебя глаз положила.

— И что?

— А то, — смеялись бражники, — выполняй команды командира производства и будешь, как сыр в масле.

Я делал вид, что не понимаю о чем речь. Уж больно квадратен, скажу так, был «командир производства» и потом: не нравятся мне дамы с крашеными волосами цвета переспелой абрикосины, плюхнувшейся на асфальт.

Когда начинаю общаться при праздничных свечах с подобной барышней, то у меня начинаются колики и возникает неудержимое желание стравить торжественный ужин в её декольте, удобное для таких вот рвотно-радостных мероприятий.

То есть я хочу сказать: нет некрасивых женщин, а случается мало водки. Если же её много, то возникает другая опасность, которая может привести к вышеупомянутой аварийной ситуации. И поэтому стараюсь избегать свиданий с крашеными дурочками, использующих, повторю, свое служебное положение.

— А Мукомольникову остаться, — услышал и понял, что сука-судьба вновь испытывает меня.

И оказался прав: Татьяна Ивановна решила якобы поменять электрическую проводку в своей квартире. А кто у нас монтер? Слава у нас монтер и, утверждают, хороший монтер. Мастер, не так ли? И оплата труда мастеру будет надлежащая. Я без энтузиазма улыбнулся, предчувствуя трудный вечер при свечах, насыщенный электрическими разрядами.

Решив, что пять бутылок родной достаточно для работы в экстремальных условиях, я прибыл в гости. Надо ли говорить, что хозяйка встречала мастера во всеоружии: смешок, легкий говорок, шелковый халатик, из которого выступала пышная грудь, желтеющая веснушками, как поле весенних ромашек. Эти пятна дамского увядания окончательно добили меня. Пока хозяйка мандовошилась на кухоньке, я открыл чемоданчик монтера и бутылку водки. Заглотив для душевного равновесия пол-штофа, я рявкнул не своим голосом:

— Где тут проводка, Боцман?

— Проводка, ха-ха, — смеялась начальница. — Ах, шалунишка, — и несла блюдо с жареным судаком, томящимся под мокрой зеленью. — Мы поменяем пока люстру. — И указала глазами на короб. — Венецианское стекло. Обращаться осторожно, — предупредила, — мой мальчик.

«Мой мальчик» — от этой ласки я совсем потерял голову и снова приголубил бутылку. После чего установился такой приятный душевный миропорядок, что никаких проблем с новой люстрой не возникло. Они возникли позже, когда я подвесил это звенящее чудовище под потолок и когда начался наш праздничный ужин. При венецианских огнях.

Приятная во всех отношениях Татьяна Ивановна, выпив стопочку и закусив королевским судаком, потянулась ко мне для благодарственного поцелуя за труд. От её губ в рыбьем жиру мой нервный организм дернулся на стуле, который шаркнул в стену и так, что прекрасно-гребенная бренчащая люстраида обвалилась вниз, как хрустальная мечта земной бабы о неземной любви.

Такой вот казус, похожий на кактус в жилистой попе папуаса. Да, неприятно. Неприятно, когда мечта превращается в явь с битым фальшивым стеклом из немытых Мытищ. Однако ведь это не повод ненормативно визжать, топать боцманскими ногами и считать работника первым разгильдяем среди многих. Короче говоря, меня не простили за правду и уволили по статье 33. 4. Гаденькая такая статейка: «Систематическое пьянство на рабочем месте».

Спрашивается, где справедливость и душевная признательность за приятный вечерок? Увы, не всякая дама отдает себе отчет за свои проступки, руководствуясь лишь мудаковатыми инструкциями и животными инстинктами. Но я простил её, грезу всех дворников и сантехников. И устроился работать в борделе на Якиманке. Без чернильной записи в трудовой книжке.

Работенка случилась веселая и с высоким прибытком. Время было мутное, и публичные дома цвели, будто палочки Коха в брюшине смертельно больного. Славная наша милиция ловила бабуль, торгующих петрушкой, полезной для потенции, и руки её не доходили до пунктов приема сперматозоидных клиентов, прущих в бордель, как нерестная рыба на острые камни.

Мои функции были просты: в случае необходимости снимать неплатежеспособного клиента с «товара». Другими словами: ломать кайф халявщикам. Как известно, на халяву и уксус сладкий. А что говорить о сосудах, наполненных до краев уксусной эссенцией? Это я о кралях, прибывших из нищей, но рафинадной Украины на заработки. Девять херсонских девок были как на подбор: губасты, дебелы и на формы аппетитны. Но главное было их достоинство — ум, вернее, отсутствие его. Красавицы были глупы, как куры на шампуре, что ничуть не мешало им возбуждать клиентов до полного их изнеможения.

— Ах, мои станочки, — любил приговаривать хозяин заведения Нодар Майсурадзе, умеющий ценить женскую жертвенность во благо общего дела. Старание и труд все перетрут, — шутил, когда принимал новенькую на работу, — но это к тебе, краса, не относится. Как поработаешь, так и полопаешь. Старайся, и я не обижу, вах.

И не обижал, кстати, понимая, что куриц, несущих золотые яйца, нужно холить, лелеять и беречь. Именно на меня и была возложена деликатная миссия беспокоить клиента, когда его время кончалось. Как говорится, кончил — не кончил: слазь! Но многие держались до последнего. И это понятно: кому не хочется урвать молодого спазматического счастья сверх нормы. Порой приходилось буквально за ноги тащить строптивца из будуара, где он придавался липким утехам. Как правило, конфликты решались миром или зуботычинами, и все были довольны. Правда, однажды случилась неприятность. Ходил к нам депутатик Садур, бойкий такой, похожий характером и лицом на старорежимную калошу. И любил он поскандалить.

— Я ещё не кончил! Безобразие! Я — депутат Думы, я вас — на рудники!..

— Дед, ты уже час за бесплатно елозишь, — резонно возражал я. — Плати и никаких проблем.

— Наша партия заплатит, — пыхтел тот на пышнотелой девахе, жующей от скуки сочное полтавское яблоко. — Уважьте старость, у меня было трудное детство, я три года провел на поселениях в Мордовии, там было холодно, голодно…

— Ладно, — вздыхал я. — Как депутату, постоянному клиенту и поселенцу, тебе полагается скидка. — И обращался к трудовой девушке. — Эллочка, отправь деда к звездам.

И та как-то раз возьми и постарайся: и депутатик Садур околел, успев, между прочим, испытать чувства астронавта, приближающего на пиздолете к планете Благости SIV-7052000.

А кто будет платить — в широком смысле — за эти хамские полеты в вечность? Понятно, что крайним оказался я.

Не сделал бы депутату скидку, жил бы тот во славу нашего отечества, голосуя кнопками за лучшую народную жизнь. А так пришлось мне покрывать убытки борделя на пышные похороны народного избранника и срочно увольняться по собственному желанию.

Вот и делай после этого людям добро.

Впрочем, веру в доброе я не потерял и отправился сдавать свое внутреннее богатство в Первую градскую. А почему бы и нет? Молод, здоров, оптимистичен и без комплексов. Любимая родина нуждается в стратегических биологических запасах, могущих восстановить её былое величие и мощь. Да и оплата труда недурна: можно пригласить очередную возлюбленную в едальню «Елки-палки» вкусить продукта из народного картофеля.

Встретили меня люди в белых халатах со сдержанным пессимизмом, мол, совсем руки не оттуда растут у молодца, коль решил зарабатывать на жизнь таким вот динамичным образом.

— Это мое хобби, — признался я, — с тринадцати лет. — И добавил несколько слов о родине, нуждающейся в стратегическом биологическом резерве.

На меня посмотрели, как на активного членовредителя, и отправили сдавать анализы. Через час у меня возникло впечатление, что меня готовят к космическому полету в качестве подопытной дрозофилы. О чем я и сказал старенькому эскулапу с подвижным личиком капризного ребенка.

— Это очень серьезное мероприятие, молодой человек, — ответил лекарь. — Мы отвечаем за будущие поколения. Если мы хотим иметь на улицах одних идиотов…

— А сейчас их что, мало? — спросил я, вспомнив нашего тушинского дурачка Илюшку Шепотинника.

— Много, — согласились со мной. — Но через одного. Так что, если хотите помочь отчизне, терпите.

И я терпел — миленькие медсестрички-вампиры через стеклянные трубки тянули из меня кровь, потом выдали баночку из-под майонеза и удалили в комнатку, где на стенах висели малохудожественные картинки из старых журналов. Глянцевые красотки времен расцвета ГДР улыбались мне, как родному.

Я скрипнул зубами и… через неделю был принят в доноры. Правда, скоро выяснилось, что в этом деликатном деле имеется издержка. А именно: двухнедельное воздержание перед тем, как…

Месяц я терпел такое глумление над своим оранжерейным организмом, а потом махнул рукой: интересы страны, конечно, превыше всего, да индифферентность моя начинает вызывать подозрение у любимых. И когда одна из них задала мне досадный вопрос, связанный с цветом летнего неба, я, взревев, сутки доказывал свою мужскую, скажем так, привлекательность.

После чего неделю мыл и бил посуду в ресторане «Арагви». Месяц ломал мебель в магазине «777». Несколько ночей плясал в стриптиз-баре «Голубая луна», где от общего отвращения коцнул огромный аквариум с плавающими педерастами. Шесть недель трудился, не покладая рук и кое-что еще, в женском общежитии ЗИЛа, пока меня не выгнали взашей за аморальное, как раньше писали в советских газетах, поведение.

Потом декаду продержался в секс-шопе — там, среди фаллических предметов, я окончательно разуверился в таком понятии, как любовь.

На мясокомбинате вместе с ветеранами отметил первый день работы и так, что меня вырвало на державного директора, который делал обход хозяйства, интересуясь производственными показателями.

На станции же ОСВОД в Серебряном бору я вместо того, чтобы спасать синих утопленников, флиртовал вовсю с хихикающими русалочками… Ну и так далее.

И теперь я имею то, что имею: вольное одиночество, двухкомнатную квартиру, три десятка кактусов, четырех любовниц со складками жира на животах и неровно бритыми подмышками…

Стоп, Слава, говорю я себе, во-первых, повторяюсь, во-вторых, надо держать удар, а в-третьих, меня искал Вася Сухой с неким деловым предложением.

Последняя встреча наша случилась именно в Серебряном бору, когда я пустил ко дну водолазное снаряжение и по этой причине начальник станции в сердцах негодовал на берегу:

— Слава! Лучше бы ты, блядь (три раза), сам утоп! Разве можно так работать, спустя рукава?! Без снаряжения и не думай вылезать! Или плати много!..

Я нырял в мутной и холодной субстанции, проклиная собственное разгильдяйство, когда услышал рев фордовского мотора. На берег выкатывал танковый джип с тонированными стеклами и блатными номерами 666.

Потом из внедорожника выбрались братки, бритые затылки которых утверждали, что мир развивается по пути совершенства. Потылица, похожая на армейскую походную обувку, разве не само совершенство?

Не знаю, как бы развивались события, но среди прибывших был мой друг. Вася Сухой, хохотнув и уяснив причину моего полоскания в грязной речке, открыл свой кожаный «лопатник»:

— Сколько, командир?

Старенький начальник станции ОСВОД от неожиданного дружелюбия братков потерял дар речи и только таращился на веер из вечнозеленых ассигнаций.

— Заработано непосильным трудом, — проговорил мастер спорта по выбиванию капиталов. — Но мы проводим благотворительную акцию, — и вырвал несколько купюр, — в поддержку отечественного производителя, — и кивнул на меня, вылезающего на берег. — На, держи, отец, бабки, и не держи зла на Славика, он такой, какой есть.

— А какой я есть? — и запнулся.

Такое со мной происходит крайне редко: либо когда вижу в небе НЛО, либо когда вижу на земле прекрасную незнакомку.

В данном случае я делаю стойку и смотрю на девушку во все глаза, чтобы уяснить для себя её внутреннюю суть. Увы, я ещё живу детской надеждой в то, что встречу самую единственную…

— Ну, шо тут нечисто так, — открыла рот красавица, и я вернулся в нашу навоженную действительность.

Была б моя воля, запретил барышням открывать рот — только во время приема пищи и оральных утех. А так — молчать, сучки! Тогда, быть может, мир наш был бы куда гармоничнее.

Однако вернемся на замусоренный берег Москвы-реки, но милый и теплый, откуда, как позже выяснилось, и стартовал я — стартовал в жизнь, незнакомую и бушующую евроазиатскими страстями, так похожими на латиноамериканские.

Пока же я млел под родным солнышком, как букашка на ромашке, и было мне хорошо. Позолоченный купол далекой церкви, утопающей в лесном массиве, напоминал о великой силе Провидения, благодаря которой мы вместе собрались именно в этот день и в этом месте.

Как я понял, мастера спорта прибыли отдохнуть на лоно природы после трудных соревнований по отстрелу конкурентов. Был разведен мирный костерок, потянулся уютный дымок, появился шашлычок из барашка, — не из Fill`a ли?

— Ну, чего, брат, идти к нам, — сказал Вася Сухой, когда я ему помогал тащить резиновые коврики для помыва, — работать.

— Не, — зевнул я. — Не люблю крови.

— Какая кровь? — обиделся мой друг. — Мы не беспредельщики. Мы договариваемся.

— А это что? — указал на завалявшуюся гильзу. — Хороший аргумент при тарах-барах?

— Веня, козел! — рассвирепел мой друг. — Иди сюда! Сколько говорить: подчищай за собой, — и кинул предмет раздора в сторону увальня с трапециевидной башкой, где прятался маленький орешек мозга.

Боец молча поймал гильзу, сплющил её пальцами и запулил в речку, навеки схоронив вещественное доказательство. Мой друг развел руками: сегодня случилась нетипичная история, а так — мирные переговоры, как на женских Женевских озерах. То есть период деления территорий заканчивается и начинается новая эпоха — эпоха стабильности и порядка.

— У нас не может быть порядка, — заметил я.

— Почему?

— Мы идем своим путем, — и уточнил, — развития. — И рукой изобразил в воздухе замысловатую загогулину, похожую на византийскую вязь.

— Ша, — сказал Вася. — Обломовщина кончилась, начинается штольцовщина.

— А ты хорошо учился в школе, сукин сын, — посмеялся я. — Ишь, какими аллегориями заряжаешь.

— Жизнь лучший учитель, — проговорил мой друг. — И даже идиот от неё здоровеет.

Тут мы вспомнили о нашем дворовом дурачке Илюшке Шепотиннике. В детстве и отрочестве он жил под нашей защитой. Почему мы с Сухим взялись его опекать, сложно объяснить. Наверное, двор наш был дружен и каждый, в нем проживающий, имел гарантию на силовую заботу. Или мы видели в Илюше человечка, отмеченного Божьим промыслом? Трудно сказать. Как трудно сказать, когда начала прогрессировать его болезнь.

Хотя имею подозрение, что все началось в тот жаркий июльский денек, когда наша шумная дворовая компания переместилась на ж/д станцию Беговая. Там тушинская шпана развлекалась тем, что прыгала с чугунного моста на крыши проходящих электричек и поездов.

Самый шик был в том, чтобы сигануть на скорые, уходящие в неведомую васильковую даль, прогарцевать на них километров сто, а потом вернуться к утру с обветренной рожей, в синяках, но с блуждающей улыбкой победителя. Тогда всем нам было лет по десять, и мы толком не понимали, что есть болезни головы.

Илюша был дурак, но наш дурак, и относились мы к нему почти как к равному. Дети беспощадны в своем простодушии. Краски детства не имеют оттенков. Мы не понимали, что наши игры — игры со смертью.

Нет, чувство страха гнездилось в наших манголо-татарских тельцах (в районе солнечного сплетения), особенно, когда они готовились к прыжку на спину ревущему металлическому зверю, да никто из нас никогда не признался бы в подобной квелости. Безумные игрища голодранцев, уверивших в свою безнаказанность. Мы гневили Бога, но до поры до времени ОН был за нас.

В тот летний денек все было как всегда: мы гроздьями повисли на заброшенном мосту в ожидании транспортных средств. И пока мы ждали и щебетали, выяснилось, что с нами увязался Илюша. Обычно за ним присматривала старшая сестра, а тут по какой-то причине не уследила.

Шепотинник сидел на просмоленной шпале и пускал слюни, глядя перед собой. С виду ничем не отличался от нас. Разве что, присмотревшись, можно было отметить некую неловкость в движениях и некий взгляд, обращенный в себя. Говорил Илюша короткими фразами, повторяя их до бесконечности. Он походил на игрушку с плохим механизмом, который постоянно клиняло. Тогда мы, конечно, знать не знали, что есть такая болезнь со странным названием «аутизм» и поэтому нам казалось, что Шепотинник придуривается — и хорошо придуривается.

— А пусть Илюха прыгнет, — предложил кто-то из нас. — Может, шарики за ролики зайдут, и будет он у-у-умненьким, как буратино.

Мы посмеялись — и забыли. Тем более из далекого-далека конвульсировал пропыленный скорый. Наши мартышечные тела приготовились для десантирования. И когда вибрирующий состав затянуло под мост, мы посыпались на крыши вагонов, как град на головы пляжных людей. Потом, пластаясь на грязной дрожащей кровле, я увидел: Илюшка падает с моста и делает это плохо — вялый мешок с сырой требухой. Я понял, если его снесет на рельсы…

— Ты что, идиот?! — орал, когда оказался рядом с ним. — Держись, дурак! — И увидел на его лбу рваную рану, набухающую кровью. — Допрыгался, космонавт, — и куском своей рубахи залепил повреждение. — Больше так не делай. Понимаешь…

Не понимал — лежал на крыше, улыбался и смотрел пустоцветным взглядом на мир, плывущий навстречу: на ржавеющие ангары, на прокопченные мастерские, на серые заборы, исписанные напрасными призывами, на пирамиды песка, на цистерны с нефтью, на жилые дома, притомленные шумом железки, на готическое здание Ярославского вокзала, возникающее, как мираж…

Миражи счастливого детства. Конечно, я не прав, считая, что именно тогда болезнь, спровоцированная падением, решительно разрушила мозг моего друга.

Позже узнал, что на эту болезнь не действуют ни климат, ни уровень жизни, ни формы государственного правления. Считается, что четверо из каждых десяти тысяч — аутисты. Нетрудно вычислить, что сегодня в мире их около двух с половиной миллиона.

Об этой болезни раньше говорили мало — что можно сказать оригинального о психической хвори? Потом за дело взялись киношники. Фильмом «Человек дождя» они настолько популяризовали эту болезнь, что только ленивый не знает о ней. Впрочем, сами аутисты о своей популярности не догадываются: их отношения с миром складываются трудно. Или вообще не складываются.

Известно, что с ума сходят поодиночке, как и умирают. Это положение как нельзя точно подходит к аутизму. И хотя аутисты ни в коем случае не сумасшедшие, ведут они часто очень похоже… Одни медлительны и спокойны. Другие — агрессивны. Одни все время разговаривают. Другие — молчат. И не потому, что не умеют говорить — не хотят. Не хотят говорить. Не хотят смотреть в глаза. Не знают чувства страха — никакого. Собаки, машины, огонь, вода, высота — никаких отрицательных чувств. Ужас у них вызывает только общение с людьми. Некоторым аутистам визуальный контакт причиняет физическую боль. Другие болезненно реагируют на звук. Например, поход в туалет — проблема. Шум воды приводит аутиста в состояние паники: он корчится, словно от боли, плачет. А пожалеть нельзя: телесного контакта аутисты боятся не меньше.

Аутизм условно делится на четыре группы. Первая — самая тяжелая. Дверь в мир, в котором живут несчастные, крепко закрыта, да ещё приперта с внутренней стороны чем-то невыносимо тяжелым. Открыть её невозможно.

Вторая группа — аутисты, у которых наблюдаются проблески сознания. Их можно хоть чем-то заинтересовать, хоть на минутку выманить за дверь собственного мира. Например, конструктором «Лего», кубиками, доской Сигена (доска с углублениями, в которые нужно вставлять резиновые цифры).

Аутисты 3-4-ых групп интересны потому, что именно они, как правило, проявляют способности, которые потом эксплуатируют в Голливуде. Рэймонд Бэббит («Человек дождя») помнил, кто в каком году выиграл матч на первенство НБА, знал наизусть телефонный справочник и мог в уме вычислять квадратный корень любого четырехзначного числа. Маленький Саймон («Восход Меркурия») с первого раза расколол код секретной системы ФБР. И это не преувеличение. Судя по статистике, 10 % аутистов обладают выдающимися способностями, в то время как среди обычных людей этот показатель меньше 1 %. Никакого ясного объяснение этот феномен не имеет. Никто не знает, почему одни аутисты запросто решают сложнейшие математические задачи, в мельчайших подробностях копируют Рембрандта и могут сразу по памяти воспроизвести фугу Баха, а другие (около 50 %) по развитию ничем не отличаются от олигофренов.

Общее что объединяет аутистов — они терпеть не могут беспорядка и обожают все приводить в состояние стабильной системы. Собирая пазл, они составляют не картинку на стену, а создают замкнутую систему. Именно страсть к упорядочиванию сближает аутистов с компьютером, который не заглядывает в глаза, не трогает за руку, не пристает с глупыми вопросами. Он такой же, как они.

Те аутисты, кто способен к самоанализу, не скрывают, что большую часть времени думают на каком-то особенном компьютерном языке, описать который они, впрочем, не в состоянии. Способности к программированию у аутистов бесспорные: им ничего не стоит выучить за два дня новый компьютерный язык, просто изучая исходные коды приложений. Задача для обычного человека практически неразрешимая. Именно поэтому аутистов стали широко использовать в компьютерных фирмах. К примеру, у Билла Гейтса, по разным данным, до 20 % персонала — аутисты.

Говорят, аутистом был Альберт Эйнштейн.

Конечно, обо всем этом я узнал только тогда, когда возникла необходимость получше разобраться в болезни друга детства. Но все это было потом. А пока мы сидели с Васей Сухим на сухом родном бережку и мимоходом вспомнили о Шепотиннике.

— А где он сейчас мутит? — спросили меня. — В психушке?

— Дома, — ответил я.

— Представляю, — покачал головой мой товарищ, — какие шоу пристраивает сестре.

— Нет, он тихий, — посчитал нужным возразить. — Его в больничке хорошо закололи. Ходит, как тень.

Мой собеседник хныкнул и вырвал из кармана несколько кредиток:

— Передай на витамины.

— Спасибо, благодетель.

— Не юродствуй, — клацнул челюстью Сухой, — я же от всей души.

— Душа у тебя, Вася, от слова «душить», — посмеялся я. — Если такой добрый, найди мне новую работу.

— Опять?! — возмутился. — Сколько можно, черт! У тебя, вижу, руки растут из жопы.

— Неправда, — пощупал себя. — Все как у людей.

— А барана кто побрил под Котовского? Депутатика в борделе замочил? Посуду в «Арагви» бил? Я?

Я привычно развел руками: рок играет мной, как мандолинист на мандолине. Образ мандолиниста, бренчащего на мандолине фугу Баха, окончательно расстроил моего товарища, и он посоветовал мне лечиться электрошоком в доме печали имени Кащенко, из которого выгнали Илюшу по причине его общего выздоровления.

— Ты хочешь сказать, что я более идиот, чем он? — обиделся я.

— Именно так, — Вася взял шампур с мясом. — Я тебя начинаю бояться.

— Не верю, — огрызнулся я. — Может, руки мои и растут не оттуда, зато голова…

— А что голова?

— Ума палата.

Мой друг поперхнулся мясом от такого хамского утверждения, крякнул от огорчения и, кинув одежды, нырнул в речку, чтобы там, в глубоководном штиле, отдохнуть от дурака на берегу.

Его надежды на то, что я уйду, несолоно хлебавши, не оправдались. В этом смысле, я всегда добиваюсь своей цели. Какая бы она ни была. Маленькая или большая. Пустая, или до космических высот. Такое свойство моего вредоносного характера. Коль втемяшу что-нибудь в голову, умру, но попытаюсь мечту воплотить в жизнь.

Конкретной грезы у меня не имелось, однако почему-то был уверен: мой друг запустит меня на орбиту новых авантюр. Откуда такая вычура взялась, право, не знаю. Возможно, от мысли, что случайных встреч не бывает, и, если мы столкнулись на этом магическом бережку, то и последствия этой встречи должны быть самые удивительные.

Жаль, что я не ясновидец. Был бы им — бежал с того чарующего бережка, как от холеры. Увы, признаков ясновидения, как и признаков крупного ума, не замечалось, о чем я, естественно, не знал и поэтому по-прежнему терся на родном солнышке, не ведая горького горя, и ждал мокрого Сухого, чтобы повторить свою просьбу о трудоустройстве.

— Сидишь? — помрачнел тот, выходя из реки, как бог древнегреческого эпоса. — Вот настырный, как гвоздик в туфле, — играл мышцами и трицепсами. — Что с тобой делать, зануда?

— Терпи, — брякнул я, — и помоги своему ближнему.

— Иди в бригаду.

— Не. Я ещё жить хочу.

— А мы что делаем?

— Вы ходите по лезвию ножа,? не был оригинальным.

— А ты хочешь и рыбку съесть и на сучок сесть? — обиделся Василий.

— Кстати, я на нем сижу, на сучке, — заметил я. — А вот рыбку палтус я бы покушал.

Мой товарищ по счастливому детству выматерился на всю округу, пугая вяленьких, как вобла, старушек на лавочках, и высказал мысль о том, что нахала в моем лице проще пристрелить, хотя и жалко пулю. Я отвечал, что человека надо любить таким, какой он есть, и не обращать внимания на его недостатки, которые, при благоприятном ходе событий, превращаются в достоинства. Василий понял, что разговаривать со мной у него нет никаких интеллектуальных сил, и капитулировал:

— Черт с тобой! Но в последний раз! Предупреждаю!

После чего мы по-братски обнялись и на том порешили: он — ищет, я жду.

И через недельку дождался. Вернувшись из булочной, где на последние копейки прикупил тортик «Вафельный», узнал от миленькой губастенькой Жанночки, любительницы медового минета, что меня по телефону искал какой-то Вася, который в грубой форме, козел такой, потребовал, чтобы я ему перезвонил — срочно.

Я взялся за телефон, а рыжая девушка за вафельный тортик. Вот за что люблю всех своих любимых, так за их естественность. Будет рушиться весь миропорядок, а им хоть бы что: вспахивают постель, как пахари пашню, потом грызут черствый тортик, а после болтают глупые безделицы:

— Ты меня любишь?

— Люблю, — рычу и перебираю цифры на аппарате.

— А как любишь?

— До гроба, — вру. — Черт, занято.

— Дурачок, я свободна, — стряхивает с губок крошки. — И вся твоя.

Делать нечего: извлекаю на свет Божий свой личный кляп — и болтушка умолкает. И я могу заняться делом. Наконец, слышу в трубке знакомый голос:

— Ну?

— Гну.

— А это ты, барбос, — радуется Сухой. — Есть работенка не пыльная, но ответственная.

— Это кем?

— Трейдером.[1]

— Кем?! — и неосторожно дергаюсь. — А-а-а! Больно же!..

— Чего? — удивляется мой друг. — Чем там занимаешься, пельмень?

— Споткнулся.

— Травишь, спотыкач, — хохочет собеседник. — Небось, свою душу заложил в чужую пасть?

— Ближе к делу, Вася, — требую я.

— А ты… дальше от тела.

— Иди к дьяволу! — ору я. — Кто такой трейдер или я за себя не отвечаю!

Посмеиваясь, товарищ коротко излагает суть: тот, кто торгует на валютном рынке — торгует своими деньгами. Услышав такое объяснение, я нервничаю: у меня нет грошей, последние потратил на вафельный тортик.

— Любовь к бабам и сладкому погубят тебя, Слава, — говорит полукриминальный друг. — Через час жду у барахолки ЦСКА. Постарайся быть один.

— Ты о чем? — делаю вид, что не понимаю.

— Без любительницы вафель, — отвечает. — А то тебя знаю: всегда путаешь дело с телом.

Я нечленораздельно мычу: садистка миндального минета добивается того, что мое тело и моя душа уносятся к звездным россыпям, о которых так мечтал в пыльной обывательской Калуге великий Циолковский.

Правда, после несколько мгновений прекрасный полет прерывается, и астролетчик вынужден вернуться на грешную землю, где его ждут текущие проблемы.

Впрочем, проблема одна — деньги. Вернее, их отсутствие. От мировых войн, революций, экономических депрессией до семейных скандалов — во главе угла все они, проклятые.

Человечество только и занято тем, чтобы добыть для счастья, как можно больше нарезанной бумаги. Правда, одному индивидууму не хватает рублика на бутылку с бесланской водочкой, а другому миллиона для скупки всей алюминиевой, скажем, промышленности. Но это уже мелкие детали нашего шишковатого быта.

Я принимаю душ и рассуждаю о том, сколько конкретно тугриков мне нужно для гармоничного развития своей нестандартной личности.

Думаю, вечнозеленый «лимончик» меня бы устроил. Оторвал бы на распродаже бронированный лимузин и катал бы плюшевых шлюшек по столице. Туда — обратно: тебе и мне приятно.

Эх-ма, мечты идиота! Жизнь тебя, Слава, не учит: за все надо платить. И плата эта — куски твоей клочковатой души.

— Я хочу с тобой, — капризничает губастенькая толстушечка.

— Там стреляют, — отмахиваюсь. — Поехали, если не хочешь больше жить и любить.

— Я тащусь, — не верит, но вспоминает, что её надо ехать на дачу в Тырново, где надо травить дустом гадов на огороде.

Чмокнув доверчивую дурочку, покидаю её общество и тороплюсь в подземку, удобную для перемещения по жаркому городу. Скрежет и вой электропоезда напоминает мне наши детские игры. Однажды я вырвал Васю, сломавшего ногу при неудачном падении, из-под стального боя скорого. И мы, лежащие на гравии замусоренной насыпи, нервозно посмеялись, когда поняли, что наши тела могло размолотить до кровавых до шариков. Не тогда ли укрепилось наше братство?

Барахолка у комплекса ЦСКА встречала всякого страждущего спортивными призывами укреплять силу, ловкость и мастерство. Тысяча и тысяча «спортсменов» сдавали нормы ГТО, носясь меж торговыми рядами. Над толпой провисал дугой гул всеобщего жора. Новые времена — новые песни.

Своего товарища обнаружил на стоянке у новенького БМВ цвета серебристого истребителя СУ-29. По самодовольному виду Васи Сухого я понял, что именно он приобрел чудо немецкого автомобилестроения. Чтобы испортить праздник другу, я напомнил ему о себе воплем, что тоже хочу такую.

— А это видел, — скрутил кукиш перед моим носом.

— Неконструктивный жест, брат, — заметил я.

— Говори нормально, трепло, — буркнул Сухой, осматривая машину. Работать надо и будет булка с маслом.

— Так я готов, — шаркнул ногой, — к труду.

Мой товарищ скептически покосился на меня, мол, знаю твой, сукин сын, энтузиазм, исчезающий при первой же нескладности, да делать нечего: дал слово — держи.

По его утверждению, меня ждут великие дела и большие деньги, при одном условие: закрыть рот, отщелкать глаза до щек и открыть уши, то есть молчать, смотреть и слушать. И тогда автомобильчик у меня в кармане. Будет — быть может.

— Не люблю я эти гробы на колесах, — плюхнулся на переднее сидение.

— А что любишь?

— Дзюдо, — кивнул на плакат, где два борца находились друг перед дружкой в кимоно и в уважительной позе ресторанных халдеев.

— «Не бойся перемен, к тебе прийдет победа», — напел мой приятель. Сейчас все пошли в дзюдо, — ключ в замке зажигания выразительно хрустнул. И ты тоже научись делать подсечку, и будешь в порядке.

— Подсечку? — не понял.

— В широком смысле этого слова.

Горячий мир барахолки сдвинулся и замелькал кислотными красками. Мой друг был прав: наступили новые времена, где подсечки, броски через бедро, удушающие приемы и захваты играли решающую роль.

Период дуркового романтизма Большого тенниса закончился, наступил период холодного расчета и голого практицизма. Глупый винно-водочный гуляж уступил место сдержанному юмору и мелким глоткам из фужеров, наполненным минеральной водой с полезным кальцием.

— И куда мы? — решил поинтересоваться перемещением в пространстве.

— На биржу, — последовал ответ. — Валютную.

— Я думал, шутишь.

— Скоро будет не до шуток, — как-то недобро ухмыльнулся Сухой, — тебе.

— Не пугай, — заелозил я. — Моя нервная система и так расшатана, как столб.

— Меньше надо трахаться, остолоп, — нравоучительно говорил водитель, выкручивая рулевое колесо. — Ты трахаешься, как кролик. Бесконечно трахаешься ты. С кем попало трахаешься ты…

— Заткнись, паразит! — заорал, не выдержав глумлений над своими принципами, заключающими в том, что любить надо всех дам, которые цветут, когда их… ну понятно о чем речь. — Какое это имеет отношение к делу?

— Самое прямое, балбес, — огрызнулся приятель. — Если займешься делом, то должен прекратить крольчатничать.

— Такого уговора не было, — возмутился. — Предупреждать надо.

— Вот я тебя и предупреждаю.

— Не. Я не согласный. Без баб-с.

— Выбирай: или бабы, или бабки.

Я задумался: проклятая наша жизнь, складывающая так, что постоянно надо выбирать. Хотя выбор этот небогат, как золотовалютные запасы Центробанка.

— Первое я вижу невооруженным глазом, — указал на тротуары, где чахнули без мужской ласки цветы, скажу красиво, удовольствий. — А где второе?

— Сейчас отслюнявлю, — хныкнул Сухой, — штуку баксов.

— Отслюнявь, — сделал вид, что не понимаю шуток.

— Ага. Думаешь, не знаю твоей мечты?

— Какая такая мечта?

— Прикупить десяток шлюшек и… — Произнес голосом германской порнозвезды, участвующей в массовой групповухе: — «О! Dast in fantast»!

— Идиот! — не выдержал я. — Моя мечта: купить ТТ и пристрелить тебя, как собаку.

— Найди, — кивнул на бардачок, — и пристрели.

Я порылся в мини-багажничке с азартом вышеупомянутой собаки, и обнаружил оружие для ближнего боя. Не газовый ли, пошутил, чувствуя в руке знакомую ребристую рукоятку.

— Пульни — узнаем, — посоветовал водитель.

И произошло то, что должно было произойти — раньше или позже. Для двоих придурков, скопившихся в одном авто.

Первый дурак посоветовал, второй последовал совету. Меня выручила армейская привычка. Будь на моем месте лохматый лох — быть трупу с простреленным черепом. А так — ничего страшного: негромкий хлопок и знакомый запашок гари.

— Ну, нет слов, — промычал Василий Сухой после того, как осознал, что его новенькая игрушка получила пробоину.

— А зачем слова? — нервно хихикнул я. — Сам виноват.

— Козел! — взъярился товарищ по счастливому детству и таки разразился лихорадочной тирадой о том, что он никогда в жизни не встречал такого вот умника, с которым опасно и вредно находиться не только в одной машине, но и в одной стране.

— А дырочку можно заклеить, — тыкнул указательный палец в пулевое отверстие. — Маленькая она.

— Не ковыряй, сволочь! — рявкнул Василий с мукой на квадратном лице и задал вопрос в экспрессивной форме. Смысл которого заключался в том, что он не понимает, зачем связался со мной.

— Без меня скучно, — заключил я. — А так весело. Да?

— Третьего не хватает, — заскрежетал зубами Сухой, — для полного счастья.

— Кого?

— Илюши.

И был прав: когда мы собирались вместе, то дурь перла из нас, как редис на огороде в Тырново. Мы запускали Илюшу на улицу, и его задавленный видок провоцировал многих бездельников, кои начинали к нему приставать. Почему бы ни утвердиться, унизив самого слабого? И когда наступала критическая фаза для нашего дурачка, появлялись мы, тушинские гладиаторы и с чувством справедливости начинали молотить врагов. Чаще всего они превосходили нас числом, но не умением. Главное, как я понял тогда, иметь веру в свои силы.

Зажигай, кричали мы друг другу и кулаками утверждали свои понятия о добре и зле. И что теперь? Нас призывают жить по закону, а мы не слушаем и живем по понятиям — своим.

— Так я не понял, — выбирался из автомобиля, припарковавшегося у здания бывшего кинотеатра, — где моя куча бабок?

— Слушай ты, — плюнул Василий себе под ноги и будто выматерился, трейдер! Здесь дела серьезные — это тебе не барана брить. И поэтому веди себя прилично.

Я хотел возразить, мол, видели мы ваш валютный рынок с дилерами и трейдерами во сне цветном, да, глянув на помрачневшего приятеля, решил придержать лиловый свой язык. Как бы его часом не отхватили — в профилактических целях.

Стиснув зубы, поплелся за товарищем, уверенно ступающим по парадной лестнице валютной биржи (ВБ). Секьюрити в черном камуфляже признали Василия за родного и сообщили, что господин Брувер на месте.

— А кто такой Брувер? — поинтересовался я.

— Гуру, — буркнул Василий.

— В каком смысле?

— Узнаешь.

Лапидарность моего товарища удивила: что за сдержанность в чувствах? Не действует ли на него отрицательно атмосфера учреждения, похожего на министерство по промыванию мозгов, то бишь Печати, где делами заправляют пасмурные пропойные посредственности.

Евроремонт, приглушенные краски, строгие лица клерков, торопящихся по коридору, официальные девушки в костюмчиках от Кроликова, — все это настораживало. Клепать деньги надо весело, а здесь, как в похоронном бюро «Светлый путь». О чем я и сказал — о своих первых впечатлениях. Вася Сухой меня не понял, будто мы говорили на разных языках:

— Какой «Светлый путь»? Прекрати бредить, Слава?

— Весело, говорю, надо делать бабки.

— Бывает и весело, — ощерился, — особенно, когда продуваются в пух и прах.

— Как это?

— Обыкновенно. Как на скачках. Вот квартира есть — вот её нет. Дача есть — уже нет. Приехал на авто — убыл на своих двоих. Ну, и так далее.

— И так далее? — задумался и посчитал нужным напомнить, что квартирка у меня пролетарская, дачку как-то не срубил, машина ещё собирается на конвейере АЗЛК.

— Не суетись, — поморщился товарищ. — Тебе будет дан шанс стать миллионером, а как ты этим шансом…

— Каким миллионером? — завредничал я. — Рублевым или валютным?

— Это как получится, — передернул плечами мой собеседник. — Кстати, сделай умный фейс, — остановился у двери, похожей на сейфовую.

— Вася, иди к черту, — обиделся я. — Как дам сейчас кейсом по фейсу.

— А за базар ответишь, — и, наконец, открыл проклятую дверь. — Исаак Исаакович?

— А, Васечка, проходи, — раздался веселенький голос с легкой ленинской картавинкой. — Жду-с.

За дубовым столом замечался маленький, с куцыми ручками лыс, но с огромным лбом интеллектуала. Не родственник ли он великому вождю всего мирового пролетариата?

Я хотел об этом спросить, да вовремя вспомнил наставление друга и промолчал, изображая важность собственной персоны. Тем более господин Сухой представлял меня, как человека, которому можно доверять.

— Друг Васечки — мой друг, — проговорил лыс, тряся мою руку, как куст боярышника. — Рад, Вячеслав, что ряды людей дела пополняются.

— Да уж, — не знал, что и говорить, обращая внимание на экран монитора, где ползала цветная диаграмма.

Господин Брувер, проследив за моим взглядом, посчитал нужным объяснить, что это есть начало всех начал трейдера: диаграмма движения валют на мировых рынках.

— Неделька учебы и можно делать ставки, Вячеслав, — посмеялся Исаак Исаакович. — Сейчас мы передадим вас в руки Лиры… Прекрасная специалистка, — утопил кнопку на селекторе. — Лира Владимировна, на минуточку…

Я оживился — душевно. Именно специалистка ВБ мне необходима, как воздух. Почувствовав мое тайное волнение и трепет в членах, мой товарищ продемонстрировал тренированный кулак, мол, и не думай, негодник, мечтать о барражирующих полетах в койке. Пришлось смиренно закатить глаза к потолку и сделать вид, что меня вчера кастрировали.

Мечта заработать миллион неожиданно потускнела, как пятак в синильной кислоте. Донхуановские ощущения полностью захватили меня: а вдруг сейчас повстречаю прелестницу своих напряженных сновидений?

Надежды не оправдались: Лира Владимировна оказалась милой мымрочкой в годах. У неё было коралловый скелетик, высушенное личико с усиками и тростниковые ножки.

Позже узнал, что она была заслуженной женой господина Брувера и считалась лучшим специалистом ВБ. Второе меня ничуть не удивило специалисты всякие нужны, а вот что касается первого?

Какая может быть страсть меж картавящим лысом и лесной усатой кикиморочкой? Впрочем, зачем унижать человеческое достоинство тех, кто тебя приветил. Не так ли, гамаюн проклятый? (Гамаюн — это птица, которая своим сладким гадским пением может убаюкать кого угодно.)

— Лирочка, наш новый ученик Слава, — указал на меня Исаак Исаакович. За недельку пройдет самые трейдеровские азы, а там как Бог даст…

— И сколько у Славы, — доброжелательно улыбнулась Лира Владимировна, на счете?

Пока я, удивляясь, изображал бровями «домик», услышал голос Сухого:

— Десять.

Разумеется, тут же хотелось задать вопрос: десять рублей или долларов, да вовремя спохватился, вспомнив, что молчание есть червленое золото. Мое дело малое щеки дуть и делать вид, что умен, точно рыжий американский миллиардер и компьютерный гений Гейтс.

— Молодец, — похвалил после мой товарищ. — Не подвел. Во всяком случае, не задавал глупых вопросов.

— А десять чего? — спросил я, наконец. — На счете, — и уточнил. Моем.

— На твоем счете, — с выражением произнес Василий, — десять тысяч долларов.

Надо ли говорить, что, услышав такое, я потерял голову и почувствовал себя теневым и тучным толстосумом. Перед моим мысленным взором за секунду промелькнули песчано-золотые острова с воздушными бунгало, колкими кипарисами и вангоговскими аборигенками с кокосами до пупа.

Что может быть прекраснее своего острова в океане?!

Трезвый и напряженный голос друга прервал чудное видение:

— Эй, прекращай грезить. Что за слабоумная улыбочка? — И объяснил, что эти трахоматозные доллары находятся на электронном банковском счете, с которого нельзя взять ни цента «живых» денег.

Я ахнул, скрывая чувство гробового разочарования. Вот так всегда: ждешь искрящегося праздника в ресторации с шампанским и шишковатыми ананасами, а тебе тыкают в подсобку пустячного существования, где обливают с ног до головы блевотными помоями.

— Что за сучьи игры?! — взвился я. — Почему это нельзя прихватить несколько соток зелененьких…

— Такие условия, — спокойно ответил Вася. — Если не согласен, прикроем лавочку. И потом, — удивился, — ты, дружище, так возмущаешься, будто это твой личный капитал?

— А чей? — по-бабьи взвизгнул, окончательно потеряв ум.

Добрый спонсор с укором глянул на меня и решил не вступать в полемику. И был прав: кто спорить с неимущим болваном, которому дали шанс выйти в приличные люди, а он вовсю кочевряжится и делает вид, что есть пупок земли.

Прощает меня только одно: увлекся! Когда человек месяц голодает, а затем, оказывается, скажем, в вагоне с тушенкой из корейской собаки, то, о каком трезвом разуме может идти речь?

Весь этот некрасивый эпизод произошел уже после того, как меня провели экскурсией по ВБ. Понятно, что экскурсоводом выступала Лира Владимировна, излагающая суть новой для меня проблемы по-деловому и спокойно.

Во-первых, выяснилось, что название «Валютная биржа» — название условное, точнее будет: электронные торги валютой в Мировой Сети Банковской Системы (МСБС), то бишь существует Система, проверенная временем, действующая по принципу природной паутины. И эта электронная паутина прочно окутала весь наш земной шарик. Передовое человечество, равно как и современные ростовщики и нувориши, шагают в унисон с научно-техническим прогрессом. Деньги — это горючее средство для жизнедеятельности людишек и поэтому требовалась эффективная система, способная «перекачивать» чудовищные финансово-силосные массы. Благодаря мировой «паутине» МСБС эта проблема отныне решается элементарно: одним нажатием клавиши.

Плюх — и, скажем, миллиарды из снежной холодной Оттавы за чудное мгновение перелетают в жаркий Стамбул, где жарят кофе и курят кальяну.

Плюх — и весь кредит МВФ, выделенный на погашение российских долгов доверчивому мировому сообществу, отправляется с аэрофлотским присвистом на личный счетик № 400000400000000666 в женьшеневую Женеву.

Плюх — и золотой телец, подкованный искусниками в городе Москва, галопом мчит в стойло банка города-героя Нью-Йорка.

То бишь, как я понял, главное в этом головоломном и развеселом дельце, оказаться в нужном месте, в нужное время и на нужной кнопке.

— А тут такая кнопка есть? — позволил задать бестактный вопрос, когда мы с Лирой Владимировной вошли в странный зал, похожий на школьный класс.

— Можно найти, если хорошо поискать, — улыбнулась, как родному.

Это утверждение меня необыкновенно вдохновило: черт подери, где она, волшебная кнопа, немедленно дайте её, утоплю до самой крышки канализационного люка! К счастью, мой немой глас остался незамеченным: в зале царила деловая прохладная обстановка. На десятках столах находились мониторы, а за столами — неестественные люди. Их неестественность заключалась в том, что они пялились на экраны дисплеев, будто там демонстрировали горяченькую, как пончики, порнуху с берегов ртутного Рейна.

Ничего подобного, господа! Вместо нарумяненных немецких поп горбатились все те же проклятые диаграммы. Они напоминали то ли хрустальные хребты нравоучительного Непала, то ли подмосковную изгородь из колючего боярышника, то ли зыбкие пески Каракумов, знакомых мне не понаслышке.

Позже, когда началась моя трудовая деятельность на ВБ, я вспомнил этот образ: зыбкие пески. Как показала жизнь — очень даже верное сравнение. Почему? Об этом лучше после.

Итак, в зале, повторю, сидели три десятка крепких чудаков и, как бараны после цивилизованной стрижки, таращились на ворота в мир мировой торговли валютой, то есть на экраны. Я не выдержал и задал очередной «детский» вопрос: что они все делают?

— Следят за движением валют, — последовал ответ Лиры Владимировне. Это их хлеб, Слава, — и добавила. — И твой. Быть может.

После небольшой вступительной лекции я понял: все, что происходит на ВБ, старо, как мир.

Принцип обогащения прост — проще песочного кулича, который любит лепить пока лояльная к власти малышня. Главное, чтобы водился первоначальный капитал для игры на ВБ. Откуда он берется? Это никого не интересует, хотя кто-то правильно заметил: «За каждым крупным состоянием кроется злодейство».

Однако сейчас другие времена: никому нет дела скольких старушек-процентщиц, выражаясь языком нынешних высших государственных сфер, ты замочил в сортире — есть лишняя штука «зелени», пожалуйста, рискуй.

Полное твое право, завоеванное на баррикадах постсоветской демократии, похожей, правда, на плохо управляемую климактерическую дуру, да речь не об этом. А речь о том, что каждый гражданин нашего отечества, отёчного от экспериментов худой власти, может стать миллионером. Другими словами: грести всякую разную деньгу совковой лопатой и делать все, что душа пожелает.

Во-первых, нажраться, как свинья, во-вторых, прикупить замок в испанском предместье Коста-дель-Злупа и там нажраться, как свинья, в третьих, забить евроремонт в замке испанского предместья Коста-дель-Злупа с кроватью, взмывающей при помощи особого устройства к ночному небу с алмазными, естественно, звездами и, глядя на них, вечных, нажраться, как свинья, в-четвертых… все то же самое только нажраться, как свинья, с какой-нибудь вспыльчивой каталонкой Хуанитой, которая от ревности чикнет апатичный член nev`russian под самый под корешок… Кр-р-расота! Искрящихся впечатлений на всю оставшуюся хроменькую жизнь.

Те, кто уверен, что вместе с высоким званием «миллионер», он обретет неземное счастье, заблуждаются. Ветошный миллион вырвать из пасти жизни-суки всякий сможет, а вот как сохранить человеческое обличье и легкую душу?

Вопрос вопросов, над которым ломало голову не одно поколение. Однако не будем о печальном. Скажу лишь одно: миллионер — это призвание. Как артист не состоится без таланта, данного свыше, так и миллионер без помощи небес — мешок со скрипящей брюквой.

Хотя подозреваю все эти проблемы мне не грозят — не грозят по определению. Нет у меня никакого призвания, кроме как транжирить нарезную бумагу с водяными знаками. Попытки друга детства прибить меня к прибыльному делу всего лишь желание отвязаться…

Хм, останавливаю себя, виртуальные десять тысяч вечнозеленых это ведь не шутка праздного ума. Когда-то они были «живыми», их мяли сотни рук по всему миру, покупая, предположим, американские биг-маги, итальянскую пиццу, пирожки с рязанской капустой, французских портовых шлюх, японских гейш, курских распутниц, китайские фонарики, кубинский сахар, орловских рысаков и так далее, а затем волею случая поношенные ассигнации сбили в пачку, замаркировали банковской лентой и отправили в бронированное хранилище для выполнения новой задачи.

И теперь мы имеем то, что имеем — 10 000 $, которые никак нельзя потревожить трудовыми руками и нюхнуть пролетарской насопыркой. Жаль. Как говорится, а счастье было так близко. И, вздохнув по этому поводу, я вновь обратился к изложению старательной и положительной Лиры Владимировны.

По её словам, здесь на бирже, как нельзя лучше воспроизводится поговорка: «Каждый человек — кузнец своего счастья». Основа любой торговли: купить товар как можно дешевле, продать как можно дороже.

В нашем случае мы имеем «деньги» в качестве товара. И каждый участник действующих олимпийских состязаний на бирже, прежде всего, заинтересован в том, что получить хорошую маржу.

Маржа — это разница между покупкой и продажей. И чем больше она, тем слаще жизнь трейдера — кузнеца собственного слюнявого фарта.

Словом, тот, кто владеет опытом, знаниями, интуицией или, скажем, ясновидением, может рассчитывать на удачу. Порой случаются легендарные виктории, когда счастливчику удается сорвать крупную жирную курлыку с неба, но, как правило, трейдеры предпочитают синицу в руках. Маленькая маржа маленькие заботы. Большая маржа… без комментариев.

— А риск — благородное дело, — ляпнул я на такие правильные слова.

— Да? — глянула на меня Лира Владимировна, будто впервые услышала такую верную поговорку.

— Ну… в смысле, — засмущался. — Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — был снова весьма и весьма не оригинален.

— Пить нам ещё рано, — проговорила «экскурсовод» по ВБ. — Будем учиться конкретной работе, — и указала рукой за мою спину. — Мая, будь добра!

Я непроизвольно оглянулся и… как восторженно выразилась одна дама, якобы сама кропающая криминальные романы, похожая на сальную очковую змею: «Люди! Любите друг друга — это такое счастье!».

Услышав этот истерический вопль из уст бородавчатой особы, меня повело из койки, где я валялся с очаровательной потаскушкой из пыльного Мелитополя, и повело так, что пришлось босиком шлепать к унитазу, чтобы стравить поздний лангетный ланч. Вот что значит волшебная сила слова! И любительница классического балета и спазматического минета любимому супругу из ОБХСС (б) была абсолютно права: «Люди, волки позорные! Любите друг друга — это такое счастье! Или пасть порву!»

Короче говоря, оглянувшись, увидел её, единственную и неповторимую. Увидел ту, о которой мечтал всю жизнь, елозя на мясистых, как кубанские помидоры, девках и угорая от их паленых запахов. Увидел ту, кто за одно мгновение ока вернула мне вкус к жизни.

Хотя и находился я пока в состоянии близком к коматозному, не чувствуя ни себя, ни окружающего мира. Моя душа воспарила из бренного тела и, усевшись на рожок люстры, как птица гамаюн на ветку, принялась с интересом наблюдать за происходящим.

— Добрый день, — сказала незнакомка, похожая на солнечный ветер. — Я Мая, — и протянула руку, похожую на коловращение солнечного ветра на майской улице.

— А я… — запнулся молодой человек, похожий на уличный мусорный бак. (Проклятье! Не может быть, но, кажется, я позабыл даже, как меня зовут!)

— Это Слава, — вмешалась Лира Владимировна. — Наш новенький. Мечтает стать миллионером и пить шампанское…

— Похвальное стремление, — усмехнувшись, проговорила девушка, мельком глянув на меня, точно солнечный ветер на мусорный бак по той причине, что руку я ей жал, как красный пролетарий пролетарке перед ударным трахом в кузнечном цеху.

— Слава интересуется кнопкой, — улыбнулась Лира Владимировна, которой можно заработать этот миллион. Поучи уму-разуму юношу, Маечка.

— Хорошо, — просто ответила та и указала на стул. — Садитесь, Славик.

«Славик» — с ума сойти! Какие чувства испытываешь, когда твоя мечта, воплощенная в явь, находится на расстоянии протянутой руки?

Умопомрачительные!

Было такое впечатление, что в Стамбуле очередное землетрясение и московскую почву с толсторылыми червями покачивает. Или на меня обрушилась рожковая люстра и капитально дала по психастенической потылице? Или это стрела развратного Амура вонзилась мне чуть ниже пояса, отчего я окаменел, как алтайские горные породы.

Таких противоречивых чувств я не испытывал давно, никогда я их не испытывал, черт возьми! Меня бросало то в арктический холод вечности, то в каракумский жар маеты. Боже, дай мне силы пережить эти невнятные мгновения, и я буду самым прилежным твоим рабом!

— Что с вами, Слава, — услышал голос, — вам плохо?

— Хорошо, — выдавил из себя фрикадельку признания.

— Наверное, вчера был праздник, — хныкнула девушка. — И не только с шампанским?

— Не помню, — буркнул, решив решительно отрезать прошлое раз и навсегда.

К черту пошлые свальные вечера с хлюпающими безднами и нечеловеческим воплем мессалин среди ночи. К дьяволу животные совокупления, не приносящие ничего, кроме раздражения и чувства потери. К бесу ненасытное стремление к пустоте прозябания!

Да здравствует полнокровный мир настоящий и великой любви! Хватит чадить — да будет пламя, в котором сгорят наши счастливые души…

И тут я себя останавливаю: Слава, говорю, ты что, окончательно охамел на голову? Что за бисквитная пышность слога? Что за краснобайство и бойкот великого и могучего? Так напыщенно думают только олухи в психлечебницах после интенсивного лечения бензолом. Остановить, и оглянись по сторонам, тушинский придурок.

Посмотри на ту, от которой ты стал тупее барана Живой Легенды. Тебя можно стричь и брить до красных до лейкоцитных шариков, — и ты будешь счастлив.

Пойми, рядом с тобой красивая сучка, мечтающая лишь об одном, чтобы её хорошо отодрали в курилке. Ее скрытая страсть: палить эгоистические длинные сигаретки «Voig» и чувствовать палящий fuck во влажном междуножье, как выразился всегда модный стихоплет, любитель мексиканской текилы, поношенной жены (богомерзкой стервы) и тлетворных девственниц из деревеньки Переделкино.

И тут я себя останавливаю: Слава, говорю, ты что, окончательно охамел на голову? Зачем тянешь руку к острым коленям чудесной и неповторимой? Убери немедленно лапы, тушинский негодник! Тебя опять занесло, как плешивого верблюдовидного депутата Думы на импортном снегоходе. Ты хочешь загнобиться в синий лед подмосковного озера, и ушибить больно шейные позвонки?

Однако знай: тебя, маленького поца, не будут лечить полезным швейцарских воздухом, как его, Поца с большой буквы. Успокой душу, дыши ровно и внимательно слушай ту, о коей грезил всю свою ералашную жизнь.

Впрочем, думаю, нужно нарисовать портретик своей мечты, чтобы другие поняли мои экзальтированные чувства.

Во-первых, Мая была молода, как молода может быть барышня в свои двадцать лет, во-вторых, была изящна, как может быть изящна молодая барышня, в-третьих, была гармонична, как может быть гармонична молодая изящная барышня…

Тьфу! Нет, это не портрет любимой, а пустое гамаюнство, родной ты мой. Будь проще и конкретнее, пачкун художественным словом.

Не напоминает ли твоя современница прекрасную диву с картины великого Боттичелли «Весна»?

Девушка эпохи Возрождения с длинными развивающими волосами как бы рвется в наше могильное будущее, а лицо её целеустремленно и красиво вечной красотой.

М-да, от избытка чувств-с уже заносит в иные эпохи. Нельзя ли взглянуть на Маю трезвыми глазами, проклятый нервопаралитик начала ХХI века?

Носик у неё римский, не так ли? Или рязанской картофелиной? Цвет глаз? То ли синий, то ли зеленый, то ли желтый? Непонятно. Губы тонки и капризны, как у столичной высокомерной девицы? Скулы, — не салют ли из стойбища Золотой Орды?

Однако надо отдать должное матушке-природе — она объединила весь этот раскардаш в целое, гармоничное и приятное для глаз. Во всяком случае, для моих.

— Слава, вы слушаете? — спокойный голос девушки возвращает меня в суету ВБ.

— Весь, — вру, — внимания.

— Вот ваше рабочее место, — указала на один из столиков, где находились предметы, необходимые для срочного приобретения миллиона «grin» в личное пользования: дисплей, телефон, ксероксный аппаратик, стопочка бумаги и дешевенькая авторучка.

— А где кнопка? — пошутил я.

— Какая, — удивилась, — кнопка?

Я напомнил, мол, та самая, на которую можно нажать пальчиком и сбить с чистого небосклона ВБ хотя бы несколько сотенок с мордастеньким, но выдающимся государственным деятелем USA.

Девушка доброжелательно улыбнулась мне, как миленькая медсестра больному, разбитому параличом, и указала на телефон:

— Вот ваша кнопочка, Слава.

— Не понял? — вскинулся я.

— Анатолий, вы свободны? — обратилась моя спутница к скромному клерку, скучающему за соседним столом. — Будьте добры, Кожевников, азы нашего дела нашему новому игроку, — указала на меня, как на восковой экспонат из музея мадам Тюссо. И передала специалисту листочек бумаги. — Здесь номер брокера и пароль, — услышал странные слова.

А, услышав, хотел от возмущения клацнуть челюстью, мол, что за дела, господа, пинаете меня друг дружке, будто кожаный мяч, да Мая уже удалялась прочь.

Боже, как она удалялась! Гордо и независимо она удалялась. А фигурная её попа, обтянутая в узкую юбку, вызывала такие положительные чувства, что я почувствовал необычный прилив сил во всех своих членах.

О, дайте-дайте мне точку опоры, — и я переверну мир вверх тормашками! Все! Первый миллион ($) трачу исключительно на солнечный ветер по имени Мая. Покупаю яхту с парусиновыми парусами и скрипучими бортами, чтобы вместе с весенней возлюбленной рвануть в южные широты Тихого океана, где в синей синьке робеют коралловые острова…

— Слюни подбери-ка, — добрый совет возвращает меня в банальный и пыльный мирок, в коем, если и дуют ветры, то фальшивые — из кондиционеров.

— Уф, — говорю я, — жарко у вас.

— Нормально у нас, — понимающе ухмыляется Анатолий Кожевников. — Не ты первый, не ты последний, — продолжает со значением.

— Ты о чем? — раздражаюсь.

— Я об игре, — уходит от темы, меня волнующей. — Сколько на твоем счете?

— Десять, — рявкаю я.

— Это хорошо, — садится за мой стол с невозмутимым бесцветным лицом кастрата, включает ПК — и пока компьютерная машина загружается, я борюсь с желанием взъерошить белесый чубчик своему оппоненту.

Ну, не нравятся мне такие бледные юноши — их внутренняя суть бескровна, как может быть бескровна только спирохета, ползающая по кишечным каналам жизнерадостного покамест человека.

Бледные люди не способны на душевный порыв, способный закружить их в безумном танце расточительства.

Они не будут рвать волосы на голове во гневе, узнав, что жена ушла к другому; наоборот, они будут тихо радоваться такой неожиданной удаче и делить серебренные столовые ложки, вилки и прочее трухлявое барахло.

Когда они совокупляются, то совершают это с арктической стыдливостью и в кромешной тьме, чтобы не дай бог страстная снегурочка не увидела воочию его одиннадцатисантиметровую сосулю.

Они не играют в азартные игры, а если это таки делают, то испытывают нечеловеческие муки, скрывая их за маской полярного безразличия.

— Вот, пожалуйста, — проговорил такой вот «полярник», указывая на экран дисплея, где высветился знакомый мне график, похожий вершинами и впадинами то ли на кардиограмму загибающего в дугу сердечника, то ли на великолепные алтайские отроги.

— Благодарю, — буркнул я, стараясь придать лицу неглупое выражение.

— Пока не за что, — ответил невозмутимый «педагог» и принялся объяснять, что моя главная и единственная задача следить за движением этого графика, чтобы в минуту счастливого прозрения совершить выгодную сделку.

— Счастливого прозрения — это как? — поинтересовался со сдержанностью зоопаркового орангутанга, перед которым так любит толпиться шумная толпа странных двуногих тварей.

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, — ответил Анатолий, — у самого синего моря. — И поднял трубку телефона без наборного диска. — Первая проверка. Номер, — глянул на бумажный листочек, — сто семнадцатый. Пароль: «Братск». Да. Спасибо, — опустив трубку, снизошел к объяснению: оказывается, каждый трейдер, хозяин счета, имеет прямую связь со «своим» брокером, находящимся в Банке; именно через этого брокерного человечка и заключаются все валютные сделки. — Твой номер: 117. Пароль меняется каждую неделю. Называешь номер, пароль и, пожалуйста… начинаешь работать по котировкам.

— А на хрена, — удивился я, — этот брокер?

— Законы писаны выше, — поднял глаза к потолку мой новый друг. — Есть такие дилинговые центры брокеров, а у нас дилинговый центр трейдеров, вытащил из кармашка безрукавки пачку сигарет: — Куришь?

— Балуюсь.

— Перекурим, — предложил. — Янки пока дрыхнут, — и рынок тоже, объяснил. — Ближе к вечеру закаруселит, — и уточнил, — быть может.

Я понял, что мы опять в заложниках у самодовольных сытых яппи, трахающихся исключительно через пластмассовые презервативы, и поэтому нужно расслабиться и получать удовольствие. От нашей жизни, вулканизирующей от процессов, случающихся на другой стороне земного шарика.

Чистенькая курительная комната была пуста и у нас появилась возможность поговорить в неофициальной, так сказать, обстановке. В основном изъяснялся господин Кожевников, а я был при нем, издавая больше нечленораздельные междометия. Надо отдать должное моему собеседнику — он изъяснялся куда доходчивее, чем в операционном зале. Скука исчезла с его малахольного лика, он оживился, словно табачный яд оживил его организм до беззаботного состояния. Опытный трейдер сам себе задавал вопросы и сам на них отвечал.

Кто твой главный враг, пытал меня, и пока я мысленно старался сыскать недруга в стенах валютной биржи, получал ответ:

— Твой враг — брокер!

— Брокер?

— Он самый, сучок! Спрашиваешь, почему? Отвечаю: он стрижет тебя, как барана.

— Как барана, — повторил эхом, вспоминая свое анекдотическое трудовое прошлое.

— Именно, — пыхал сигаретой. — К примеру, ты решил заключить сделку. А там, — снова указал глазами на потолок, — сидит этот попка и говорит: «Котировочки у нас чуток другие, чем у вас на графике. Мы сейчас работает по Бельгийскому банку». То есть он срезает в свою пользу, скажем, два пункта. Много это или мало? Все зависит от ставки. Если играешь на «куски», то много. Вообщем, всех кормит маржа. Угадаешь её — цветешь, как роза. Не угадал — вешайся.

— Перспективы, — крякнул я.

— А ты не рискуй, — радостно проговорил Анатолий, будто я уже спустил в сточные воды МСБС все свои трудовые сбережения. — Будь бдителен, выдержан и сер. Никому никаких советов по котировкам. Помни, каждый умирает в одиночку. Все благородные порывы побоку. Если я в ступоре, молча радуйся, что это не ты. Не выказывай никому никаких сочувствий. Жалость — унижает. Твоя цель: клепать деньги!

Я шумно вздохнул от такого прагматичного инструктажа: черт побери, что за оскал капитализма? А где наши истинно-славянские порывы души? Что за беспощадный материализм? Где игра свободного ума, господа? Неужели будем жлобно жаться в опаске потерять монетку? Разве счастье, повторю, в деньгах? Все эти вопросы я благоразумно решил не задавать коллеге, поскольку был уверен — буду неправильно понят.

Никак не буду понят — пока мы с ним находимся в разных понятийных, выражусь так, категориях. Тот, кто рискует своими медными копейками, мыслит совсем иначе, чем тот, кто базарит чужое серебро. Мое ироничное и безмятежное отношение к происходящему объясняется просто: я — залетная птаха, случайно проносящаяся над малознакомым пространством. Моя мечта сладить миллион долларов — мечта люмпен-пролетарского хама, когда-то хорошо попорченного государством, где каждый гражданин имел равные права во всенародные революционные праздники на палку салями финского производства, на полкило колбасы из сыктывкарского картона, на жестянку дальневосточной кильки в собственном соку, на бутылку водки из прикаспийской нефти и на коробку конфет столичной фабрики «Рот-фронт».

Что же теперь? Все то же самое — только за все надо платить: как за отечественный, синий газ с полуострова Ямал, так и за кусок розовой аргентинской телятины с одноименным танго в ресторане «Яма». А не пригласить ли на экзотический танец любимую девушку, спросил я себя, и предлог имеется: рождение валютного спекулянта.

— А что Мая, — поинтересовался я, — давно на бирже?

— Работает, — пожал плечами трейдер. — Зря делаешь стойку, критически осмотрел меня, — на нее.

— А что такое? — обиделся. — Я гарный хлопец, — руками потрухал рубаху, очевидно, вырванную из верблюжьего заднего прохода, облепленного колкими колючками каракумской пустыни.

— Таких, — усмехнулся Анатолий, — валом, — и уточнил, — хлопчиков.

— А я не боюсь конкуренции, — вспыхнул. — Пусть победит сильнейший.

— Ну-ну, — окислился лицом многоопытный игрок на поле жизни. — Рискни, а я посмотрю.

— Только покажи, как хапнуть миллион, — гнул свою линию, — чисто конкретно. Дерзнем!

— Сейчас?

— А что нам мешает? Сыграем на тысчонку, — горячился, — мою, разумеется. Чтобы я понял процесс, так сказать, добычи…

— Не жилец ты у нас, — признался господин Кожевников, туша сигарету. Сгоришь в атмосфере за неделю, помяни мое слово.

— Зато будет красиво, — отмахнулся с нетерпением. — Ф-ф-фырк! Видел, как горит комета?

— Откуда ты такой, — сокрушенно покачал головой бесцветный человек, на просторах нашей родины?

— Из тушинской закраины, — признался я. — Не бойся, дружище, позволил себе фамильярность, — прорвемся к звездам. И не только к ним.

Знаю, что моя простота порой доводит людей уравновешенных до белого каления. И я понимаю: кому может понравиться нахальство, цветистость слога и откровенные глупости? Никому, кроме тех, кто меня знает с лучшей стороны. К сожалению, наилучшая сторона моя скрыта от постороннего взгляда, как оборотная сторона стыло-осповой Селены. Однако к ближнему надо относиться с христианским терпением и уважением.

Я сказал «с терпением», вашу мать, а кто не понял, оторву все, что можно оторвать! И «уважением», мать вашу, я сказал! И тогда, возможно, мир будет куда лучше, чем он есть на самом деле. Человеку надо прощать его недостатки и выискивать достоинства, как шеншиловые обезьянки выбирают друг в дружке блудливых, но питательных вошек.

Проще говоря, мой новый друг и коллега сдержал все свои чувства, чуть, правда, дергая бескровной аристократической щекой, и мы вернулись в операционный зал, прибывающий в унылом ожидании всеамериканской побудки.

Кто — как, а к янкам я отношусь с всею любовью, на которую только способен. Я их люблю, как миллионы мужей обожают своих тщеславненьких жопастеньких тещ, проживающих в стыдливом далеком далеко, откуда ни вертолетом, ни пароходом, ни на ветвистых оленях нельзя добраться в гости к доченьке, единственной кровинушке. И чем больше расстояние, тем крепче любовь к маме.

Такое положение вещей касается и тех, кто жирует в USA. Вместо того, чтобы бежать на валютную биржу некий задрипанный и рыжеватый, как баржа, Джо Й. Вольфсон, кряхтя, залезает на силиконовую жену свою и начинает её штурмовать в позе медведя коалы. А, как известно, эти коалы, обожравшиеся газовой кока-колы, очень даже неторопливы. И что теперь: весь трудолюбивый люд должен ждать, когда закончится штормовой процесс на водном матраце?

Простите-простите, мы так не договаривались, герои американской мечты. Вы, звездно-полосатые, значит, построили рай на земле, а другие — что? Должны сосать лапу вашему североамериканскому злобному и смрадному гризли? Даже ваша мордатенькая Моника не пошла на такое, выбрав совсем иной объект для своего слюнявого обожания. Так что остается вас, зажиточных и благополучных, отправить на fuck, чтобы жизнь вам медом не казалась.

И с этой верной и принципиальной установкой мы с Анатолием сели за дисплей, где по-прежнему графила напряженная диаграмма.

Будем работать по четырем валютам, решительно заявил трейдер, щелкнув клавишей на клавиатуре. И я увидел, как экран разделился на четыре равных квадрата — красный, синий, зеленый и желтый. И в каждом этом квадрате пульсировала своя диаграмма.

— Зеленый цвет, — спросил я, — это баксы?

— Нет, доллар у нас — это деньги, — отвечал бывалый игрок. — Все расчеты через него, остальные же валюты — товар. Зеленое поле — швейцарский франк. Красное — ЕВРО, синие — фунт стерлингов. Желтое…

— … японская иена, — догадался.

— Специалист, — цокнул языком Анатолий. — Посмотрим, что мы имеем? — И уставился на экран так, будто впервые увидел порнозвезду Lulu во всей её пышно-вагинальном плутовстве.

Я, было, заскучал, отмечая, однако, краем глаза, что графики продолжают жить своей напряженный и невнятной для меня жизнью: то ползут вверх, то опускаются вниз.

Повторю, возникало впечатление, что некая невидимая сила перемещает мировые валюты то на «вершины» невидимых гор, то в глубокие «впадины» невидимых расщелин.

Как несостоявшийся горняк, я заинтересовался этими подозрительными тектоническими процессами. Японская иена дорожает, ответил тертый валютный спекулянт, а ЕВРО наоборот — дешевеет. Покупаем ЕВРО, выступил тотчас же я с инициативой. А зачем? Потом загоним, радовался я, показывая всем своим самодовольным видом, что мы тоже щи, чай, хлебаем не лаптями. Смысла нет, передернул плечами мой коллега, если повезет, вытянешь два пункта. И сколько это живыми деньжатами, загорелся я, точно комета в слоеных слоях земной атмосферы.

— Ну, баксов сто, — получил ответ. — При удаче, конечно. С одного лота.

— Лот — это как?

Четверть часа трейдер терзал меня следующими выкладками: оказывается, Банк под мою тысячу подставляет так называемое «плечо», то есть суживает игрока сто тысячами $, виртуальных, конечно, поскольку по правилам ВБ один лот как раз столько и должен стоить.

— Сто? — ахнул я, теряя голову. — Значит, если я кину свои десять тысяч, — сделал вид, что считаю, — это будет миллион баксов? — И добавил решительно. — Надо кидать!

— Кидают палки, — фыркнул Кожевников. — А здесь делают ставки, товарищ.

— Какая разница, — горячился. — Риск — дело благородное. И пить шампанское будем ведрами.

Не меняя бледного выражения лица, искушенный игрок поинтересовался: имеется ли у меня справка? Какая справка, удивился я. С круглой печатью, позволил себе осклабится, из дурдома.

— Не, — признался. — А что?

— Я ещё жить хочу.

— Живи.

— Сомневаюсь я, — и объяснил, что не проблема метнуть на рынок несколько тонн силосной массы, проблема в другом — выжить после того, как спалишь их в топке МСБС.

— Как это? — возмутился я. — Спалишь? Ты же специалист?

— И советую не рисковать. Зачем? Лучше клевать по зернышку, чем подавиться алмазом, — указал на экран. — Советую для учебного процесса поиграть с английским фунтом. Валюта стабильна, надежна, как монархия в Великой Британии.

У меня не было слов — они попрятались, словно алмазные камешки от саха-якутских старателей. Что же это получается, господа: сидеть конфузной курой на курортном насесте ВБ и клевать годами по малой монетке? Нет, так мы ещё долго не построим нашего процветающего капитализма!

— На ЕВРО десять, — рявкнул я. — И баста!

— Хорошо, — невозмутимо проговорил Анатолий и поднял трубку телефона. — Сто семнадцатый. «Братск». Котировочку по ЕВРО, пожалуйста.

И пока мой коллега вел переговоры с невидимым, но жмотным, как он утверждал, брокером, мое внимание привлекла мелкая суета в углу операционного зала. Кажется, кому-то сделалось дурно, и к нему спешила бригада медиков, ангеловидных из-за цвета халатов и невозмутимых блеклых лик.

Неожиданно один из них (грузный, в роговых очках, с пузатеньким саквояжем из каштанового нильского крокодила) придержал шаг и… погрозил мне пальчиком, качая гирево-гипократовской головой, мол, что же ты делаешь, игрец тушинский?

Что такое?! Я дернулся всем нервным организмом, едва не упав со стула, после чего обнаружил, что в зале ничего чрезвычайного не происходит. Более того, никакой бригады ангелов нет в природе. Нет её — и все тут.

Слава, что происходит, спросил себя, не успел ты начать свою активную валютную деятельность, а уже вовсю галлюцинируешь?

Ба! А не предупреждение ли это мне, баловню судьбы? Конечно же, предостережение, чтобы я прекратил дурку ломать! Разумеется, Василий Сухой мне самый лучший друг, да, подозреваю, даже он не поймет моего столь стремительного кидалово! Тормози, балбесина, пока не поздно и пока целы твои колченогие конечности.

— Стоп! — желчнул во всю свою глотку. — К матери такой-то это ЕВРО!

— Что?!

— Передумал я!

— А процесс уже пошел, — двинул в усмешке лицевые мускулы проклятый валютный фигляр.

— Как это пошел?! — вскричал, обращая внимание публики к своей вздыбленной персоне. — Куда пошел?!

— Туда, — хладнокровный игрун указал глазами на экран монитора. Смотри, Слава, от твоих тугриков рынок ка-а-ак понесло, ай-яя.

Правда была в этих словах: на разноцветном экране начинала происходить некая чертовщина: графики валют ползали с такой скоростью, будто агрессивные солитеры в заду засранца, случайно тяпнувшего пургена вместо лечебной хлорированной водочки.

Видимо, на моем лице отразилась такая нечеловеческая желудочная боль, что господин Кожевников не выдержал и признался, что пошутил.

— Как это? — снова возопил я, чувствуя, что жизнь возвращается в мой несуразный организм.

— А так пошутил, — повторил хороший человек и отличный знаток своего дела, поясняя, что графики зажили, потому что сытая Америка, наконец, пробудилась; мои же жалкие грошики никакой роли не играют в мировом спекулятивном процессе, а главное, они, эти десять тысяч dollars, недвижно покоятся на моем счете.

— Ах, ты не играл! — вскинулся. — Почему? — возмутился.

— Иди ты… — не выдержал моих сумасбродных глумов трейдер Анатолий. Была б моя воля… — и, отмахнувшись от безнадежного чудилы, вернулся на свое рабочее место, чтобы там клепать и клепать звонкую монету.

Мне хотелось сказать все, что я думаю, о его шуточках, да вовремя придержал язык. Кто виноват? Только ты сам, сукин сын: мало того, что вляпался в темную историю, так ещё и порешь горячку, торопясь подставить шею под ножи электронной гильотины МСБС. Зачем спешить, родной? Сиди и смотри — смотри и сиди. Куда? Да на экран, болван, где совершается великое таинство мировой валютной спекуляции. Зачем? А чтобы разгадать главную капиталистическую тайну: как из ничего получить что-то. Из ничего — что-то? Не над этой ли отгадкой бьются лучшие умы нашего миропорядка, равно как и те, кто сейчас находится рядом со мной?

Вновь окинув взглядом операционный зал, я пришел к выводу, что основную группу трейдеров составляют игроки, предпочитающие клевать по зернышку. На их лицах лежала печать каждодневной рутиной работы. М-да, с таким могильным настроением черта с два разгадаешь секрет МК — мирового капитализма! Надо что-то делать? Что?

Я вылупился на экран с выражением близким к выражению нашего милого дворового идиота Илюши Шепотинника, когда тот глазел в одну точку. Что он там, в этой запредельной точечной бесконечности, видел, сказать трудно. Хотя думаю, ему было куда легче, чем мне. Он жил по своим больным законам и мог видеть то, что хотел. А как быть со мной, трезвеннику, находящемуся в жестких рамках этой проклятой МСБС?

Около часа я пялился на экран, пытаясь уловить закономерность в движении диаграмм. Куда там? Хотя мне показалось, что каждая валюта несет в себе черты своей нации. Скажем, фунт стерлинг практически не менялся, схожий поведением на высокомерного британского лорда с гнутым лорнетом. Японская иена наоборот — то падала вниз, то поднималась до немыслимых высот, напоминая о хитрых и строптивых самураях. ЕВРО обладала, как бюргерской невозмутимостью, так и мафиозной горячностью итальянцев. А швейцарский франк, всячески подчеркивая свою нейтральность и независимость, тем не менее, близко повторял движение ЕВРО.

Играть или не играть? Я покосился на телефонный аппарат, точно на кусок взрывоопасного пластита с зарядом. Если подниму трубку, то начнутся необратимые процессы, последствия которых трудно предусмотреть. Или лучше сидеть и ждать, как охотник в засаде, верную котировку? Черт знает что?! Ожидание смерти — хуже самой смерти. Плюнуть на все и пойти ва-банк?! Пан или пропал?!

Мои муки прекратила Мая, возникшей доброй феей из воздуха. Дежурно поинтересовавшись делами, присела рядом, закинув ногу на ногу. Ах, какие это были ножки! Ноги в прозрачных колготках цвета южной антальской ночи! Была б моя воля… Воли не было, равно как и деньжат, чтобы проявить эту самую волю.

Потом я почувствовал тонкий запах дорогих духов и понял, что такую барышню не удивишь приглашением на богемские богатые Багамские острова.

— Какое настроение? — свела губы в улыбчивое сердечко.

— Боевое, — брякнул я. (И половое, добавил про себя.)

— Это хорошо, — и удивилась: почему я играю сразу по четырем валютам? Такое позволяют себе только многоопытные трейдеры? — Кто насоветовал? — и выразительно посмотрела на невыразительного Анатолия, занятого исключительно своими проблемами.

— Я сам, — с убеждением проговорил. — Играть так на миллион, любить так королеву.

— Миллион уже в кармане?

— Пока нет, — скромно притупил взор.

— А что так?

— Хочу понять главный закон буржуинов, — признался.

— Какой такой закон?

— Как из ничего сделать что-то, — руками обвел пространство вокруг себя, изображая холщовый мешок, набитый банковскими брикетами.

— Есть оптимальная система разумных рисков, — ответила на это девушка и пояснила, что именно по этой системе и трудятся большинство трейдеров.

— Клюют по зернышку, — прекрасно понял я.

И поинтересовался, играем ли мы хоть какую-нибудь роль в мировом валютном процессе?

Сдержанно улыбнувшись, Мая ответила, что никакого значения наша бурная деятельность не имеет — для мирового валютного сообщества. Тогда зачем мы тут все собрались, удивился я.

— Слава, это такая же работа, как печь пироги и тачать сапоги, последовал незамысловатый ответ.

— Пирожку пирожок рознь, — буркнул я. — Как и сапог сапогу.

— О чем речь? — не поняли меня.

Я бы ответил, да толком сам не знал, отчего смущена душа. Быть может, не нравилось ощущение того, что мы все копошимся в беспредельно глубокой бездне, где нет, и не будет ни одного проблеска солнечного света. Мы рождены в этой зловонной выгребной яме, и все попытки вырваться из неё обречены на неудачу. Свободные горы с хрустальным холодным воздухом нам только снятся. Пробуждаясь, мы вновь оказываемся в гниющей жиже повседневности. Такова люмпеновская доля кишащих тварей? Но кто установил эти законы бытия — законы низших двухмерных планет? Не мы ли сами порождаем их, страшась вырваться из границ, предписанных Высшей волей.

— Так о чем речь? — повторила вопрос Мая, высветив на экране график одной валюты — ЕВРО.

— Пустое, — отмахнулся я. — Хочу жить красиво, — и промолчал: — И умереть талантливо.

— Все хотят жить красиво, — проговорила девушка моей мечты и посоветовала открыть позицию: прикупить лот валюты Европейского сообщества. — Низкая котировка, — указала пальчиком на график. — Сегодня ниже не будет.

— Неужели? — засомневался я.

— Хозяин — барин.

— А что потом?

— Посмотрим, как сказал слепой.

Я понял, что выбора у меня небогат: либо рискую и после приглашаю длинноногую грезу на вечерне-искрящиеся танго, либо сижу дутым сычом в гордом одиночестве до скончания века.

Через минуту невидимый, но паршивый (судя по визгливому голосу) дилер получает по телефону указание прикупить на тысячу реальных долларов трейдера № 117 энное количество европейских евриков.

— А теперь что? — нервничаю, внутренним зрением видя, как в никуда слетает листва с «моего» долларового счета.

— Все будет хорошо и даже лучше, — загадочно отвечает Мая. — Смотри и учись, — и признается, что она хочет одного, чтобы я прошел все этапы большого пути маленького (начинающего) трейдера. — Видишь, — снова обращает мое внимание на экран, — котировочка пошла вверх, а это значит…

— … надо снимать бабки!

— Щас, — перекинула левую ногу на правую: о, какие это были ножки!.. Надо ждать высшего подъема и в этой высшей точки закрывать позицию.

— Закрывать позицию?

— Продавать, — объяснила, — валюту. И закрывать свою котировку.

— А как угадать высшую точку?

— Вопрос правильный, — кивнула. — Нужен опыт. Интуиция. И отрешенность.

— Отрешенность?

— За порогом биржи оставь все свои проблемы: семью, детей, любовниц и проч. Может, тогда почувствуешь себя частицей МСБС. А это даст возможность повысить коэффициент удачи.

— Семьи нет, детей нет, любовниц… — запнулся, — тоже нет. Где же удача?

— Не там её ищешь.

— Что?

— Прекрати пялиться на мои ноги, — улыбнулась улыбкой стервозной коброчки. — Все внимание на экран.

Я ощутил, как краска стыда заливает мою пролетарскую физиономию, попорченную тушинским драчливым детством. Последний раз я сгорал от стыда, когда в семь свои лет лазил смотреть голых теток в бане. Они были жирно-безобразны и походили на гуттаперчевых диковинных зверей. Мы глазели на них во все глаза через открытые окна, словно желая разгадать загадку интереса дядек к уродливым телам теток.

Потом одна из них, бегемотиха, приметив нашу юную ватагу, ничего умного не придумала, как влезть на оцинкованную лавку и продемонстрировать нам свой огромный, похожий на сдутый шар, зад. Затем она выгнулась и я увидел…

М-да. Наверное, мне повезло, что я родился в рабочей простой советской семье, любой иной буржуазный барчук тут же бы потерял интерес к себе и жизни, увидав неприглядное, поросшее жестким курчавым мраком око беспредельной жути.

Тем временем события на ВБ развивались по своим законам, ведомым специалистам, и неизвестным таким простакам, как я. Линия графика ЕВРО медленно тянулась вверх, будто её выводила некая неуверенная детская рука.

— Может… того, — первым не выдержал я, — закрываем позицию.

— Минут через десять, — ответила Мая.

— Почему?

— Мне так кажется.

«Кажется» — что за веселенький способ заработать миллион? Сомневаюсь я, что с такими душевными установками можно оторвать от мирового капитала даже пятак.

Я ошибся: когда мы закрыли позицию, выяснилось, что за час моей нервотрепки нами честно заработано 30 пунктов. Сколько-сколько, не понял. Около трехсот долларов. И что, их можно получить, не верил своему счастью.

— Разумеется, — и девушка пригласила следовать за собой.

Я это сделал со сдержанным энтузиазмом, понимая, что меня хотят провести дорогой, скажем так, удачи. Конечно, сумма мала, да главное положить в здание воздушного замка первый реальный кирпич.

Покинув операционный зал, мы деловым шагом ступили в коридор. Его пол был затянут ковролином по цвету приятным для глаз. А какой у нас самый симпатичный цвет, повышающий адреналин в крови? Правильно — зелененький. И поэтому передвигались мы по коридору с хорошим настроением. Во всяком случае, будущее для меня обрисовывалось самыми радужными красками, где вышеупомянутый цвет преобладал.

Решив, что настал мой звездный час, я поинтересовался, чем занята вечером моя милая спутница? Не желает ли провести его в приятном обществе молодого человека-с? Девушка глянула на меня, как парижская графиня на клошара, выползающего из-под копыт королевской кареты. Этого мимолетного разящего взгляда хватило, чтобы я понял свое место, находящееся, очевидно, между замусоренным железнодорожным полотном и тырновским нужником. Мои переживания по поводу безответной любви прервал голос Маи:

— Вечером я учусь.

— Где? — спросил невольно.

Девушка обучалась в финансово-экономическом институте, и этот факт меня необыкновенно взбодрил. Учеба — причина уважительная. Лучше конспектировать бух. учет, чем прожигать молодую жизнь в злачных местечках.

— А на каком курсе? — терзал спутницу.

— На третьем, — и спросила: — Это тебе интересно?

— Должен же знать, с кем имею дело, — нашелся.

— Ох, чудило, — одобрительно качнула головой. — И как тебя сюда занесло?

— Ветром, — ответил. — Майским, — промолчал.

Дальнейшие события, связанные с получением трех кредиток, мне тоже понравились — понравились своей простотой и четкостью, хотя и не без ущерба для моего богатого внутреннего мира.

— Леночка, посмотри № 117, - попросила моя спутница, когда мы прибыли в банковское помещение. — Наш новый трейдер, — указала на меня. — Грезит заработать миллион.

— Похвальное стремление, — по-доброму усмехнулась Леночка, похожая на пухленькую голубоглазую куклу из магазина «Детский мир».

— Слава, — шаркнул ногой.

— Очень приятно, — смазливая барышня пальчиками щелкала по клавиатуре. — У нас миллионеры идут через одного, — пошутила. — Так. Двести девяносто долларов пятьдесят пять центов. До миллиона далеко. Будем брать?

— Будем, — горячился я, — брать. А миллион потом.

— Пожалуйста, — проговорила Леночка. — Назавтра. — И, увидев мое общее остолбенение, объяснила. — Такой у нас порядок.

— Леночка, — выступила моя добрая фея. — В виде исключение. А то наш друг до завтра не доживет.

Всем своим разболтанным видом я подтвердил, что так оно и будет наложу на себя руки. От нетерпения мацнуть банковские билеты, присланные нам в благотворительных целях по ленд-лизу.

Кукольная банковская прелестница выразительно вздохнула, мол, что с вами, несостоявшиеся миллионерами, делать и произвела необходимые расчеты на своем ПК.

— В кассу, — выдав металлический жетончик, указала на дверь, обороняемую двумя военизированными автоматчиками.

— Я здесь подожду, — сказала Мая. — Надеюсь, найдешь дорогу обратно.

— Если не пристрелят, — тоже отшутился.

Через несколько минут я испытал настоящий шок. Таких глубоких чувств я давненько не переживал — и вот, пожалуйста.

Нет, меня не пытались пристрелить. Более того, миловидная женщина средних лет с сиреневыми по цвету глазами, походившая на постаревшую кинозвезду отечественного кинематографа Н. Ф., была предупредительна и улыбчива.

Правда, находилась она за бронированным, подозреваю, стеклом, что ничуть не мешало нашему производственно-прозаическому общению.

— Новенький, — приняла через щель жетончик.

— Трейдер, — сдержанно кашлянул я, словно стесняясь этого высокого звания халявщика.

— Желаю успехов, — манипулировала на клавиатуре, смотря на экран монитора. — Двести девяносто долларов…

— … и пятьдесят пять центов! — поспешил я и потерял дар речи.

Почему? Дело в том, что мой взгляд, наконец, упал на стол кассира. И когда это произошло, то я ощутил, как земля уходит из-под ног.

Известно, к деньгам мое отношение равнодушное, как бальзаматора к трупу. Но, оказывается, есть и этому предел, после которого наша психика начинает ломаться, повизгивая от неприятных чувств, точно передавленная дворовая псина.

В чем же дело? Я увидел долларовые брикеты, упакованные в полиэтиленовую пленку. Эти брикеты валялись на столе, словно кизяки на хозяйственном дворе. Протяни руку — и возьми. Нет, хуюшки. Не успеешь протянуть руки — как протянешь ноги. Такая диалектика нашего мира, жестокого и несправедливого.

— Распишитесь, — услышал голос кассира и увидел листочек, выползающий из бронированной щели. — В получении. А сумму прописью…

— Спасибо, — сдавленно прохрипел, выводя каракули. — Пару миллиончиков-то, — кивнул на брикеты, — есть?

— Ага, — пожала плечами бухгалтер-кассир. — Бумага.

Я заставил взять в руки и себя, и «бумагу», мне причитающую: две сотенки, одну полсотенки и четыре импортных червончика.

— Копейки не нужны, — сделал барский жест рукой.

— И мне не нужны, — приветливо проговорила Н. Ф. — Бери-бери, копейка — рубль бережет, а цент — доллар.

— Золотые слова для миллионера, — прохрипел, — будущего. Рад был познакомиться, — раскланивался.

Мне улыбнулись напоследок, как публика спотыкающемуся коверному, и предупредили, чтобы я играл, да не заигрывался, поскольку судьба любит выверты творить с теми, кто теряет голову.

Да, голову я потерял — и не от суммы, каковую зажимал пучком тырновской петрушки в потном кулаке, а от перспектив завладеть кизячным брикетом, спрессованным до 1 000 000 $.

— Ты в порядке? — спросила Мая, обратившая внимание на мою некую общую ажитацию организма.

Я продемонстрировал зажатый кулак, где топорщились птичьими хвостами grin`ы, и заявил, что собственными глазами видел цель своей жизни. И объяснил, что имею ввиду. Мое признание не вызвало никаких восторгов у Маи — она эти миллионы каждый день видит, но больше тех, кого с сердечными приступами и повышенным давлением выносят на носилках. От тотального проигрыша.

— А я видел бригаду скорой, — признался, — да решил, что почудилось.

— Чудес на бирже не бывает, — строго выговаривала девушка, когда мы уже возвращались по коридору. — Заруби себе на носу. Я тебе показала успех, а неуспех плетется за тобой.

Я непроизвольно оглянулся, тем самым, рассмешив спутницу. Доверчив, как ребенок, заметила и протянула руку:

— На сегодня хватит игры. — И неожиданно посоветовала: — Не напивайся, как сапожник, а лучше прикупи grindar`а.

— Чего?! — был далек от моды, как турист в Гоби от водоема.

Выяснилось, что это такая современная обувь, практически не изнашиваемая. Продается бутиками, что в центре нашей белокаменной.

И пока я, переступая от конфуза в разбитых кроссовках, приходил в себя от такого «семейного» совета, девушка пожала мою безучастную пролетарскую лапу и удалилась прочь.

Я похлопал глазами ей вслед, чувствуя, что наши отношения, безусловно, строятся — и строятся каким-то странным образом. Что это все значит? Не втюрилась ли она сдуру в экзотического малого, не имеющего даже приличной обувки. Так порой случается в сказках, когда принцесса выходит замуж за простолюдина. Но мы-то проживаем не в сказке, и далеко не в сказке. Я бы сказал, где мы проживаем, но лучше промолчу.

Задумавшись, вываливаюсь из здания ВБ, как черт из церковной печи. И кого же я вижу на автомобильной стоянке? Правильно — лучшего друга Василия Сухого, матерящего у своей новой игрушки БМВ.

— Застопорила, сука, — объясняет. — И ни в какую.

— Ехай на трамвае, — шучу.

— Ехай, — плюет в сердцах, — сам на нем.

— Я не могу бросить друга в беде, — ёрничаю.

— Сияешь, как медный таз в солдатской бане, — замечает товарищ, заглядывая в мотор авто с выражением детской обиды. — Замочу в сортире, если брак кинули.

— Вызови «ангелов», — предлагаю я.

— Летят, козлы, — отмахивается рукой, где был зажат сотовой телефончик. — У тебя, вижу, дела куда лучше моих?

— Почти три сотни взял, — показываю мятые ассигнации. — Спасибо друг за все.

— Вот и делай после этого людям добро, — задумывается Василий.

— Ты о чем? — нервничаю.

— Что-то прибывает, что-то убывает, — пинает колесо, как футболист рефери. — Это я про добро.

— Все будет хорошо и даже лучше, — вспоминаю Маю, указывая на пикапчик ярко-оранжевого цвета с надписью на борту и номерами телефонов для бедствующих автомобилистов.

Дальнейшие события напоминали анекдот о тупоголовых новых русских, одним из коих и являлся мой любезный друг. Два моложавых, куражных и энергичных «ангела» в оранжевых куртках прыгнули из своего автомобильчика и задали всего один вопрос:

— Что такое?

— Не заводится, — забухтел Василий. — Падаю за руль, кручу зажигу, а она, зараза, шпрехает не по-нашему и… стопорит.

«Ангелы» молча и понимающе переглянулись, потом один из них тиснулся на водительское место, перетянул себя ремнем безопасности, и… мотор заработал, не буду оригинальным, как часы.

Мать честная, ахнул я, ишь, как издеваются над нами, лапотными, импортные автомобилестроители: не накинул ремешок — электронный голосок сообщает об этом безобразии и… отключает систему передвижения.

Верно, Василия позабыли предупредить об этом, и вот стоит он, как русский богатырь в голом поле, открыв рот, ничегошеньки не понимая. А уж когда разъяснили закавыку, так кучеряво выматерился, что вся цивилизованная Германия покрылась стыдливым румянцем, как непорочная Гретхен при виде обнаженного меча рыцаря.

— Ну, сучье племя, — ругался мой друг, когда мы уже катили по городским улицам. — Все, как не у людей. Разве так жить можно? Проще надо быть.

— Куда же проще, — рассмеялся я. — Живем, точно в пещерном веке. Вот зачем заставил «ангелов» отключить систему безопасности?

— А мне так удобно, — буркнул Сухой. — Без ремней и всех прочих хрендей.

— Почему?

— Возьмутся стрелять, а я весь в ремнях?

— Железная логика, — согласился. — Немец этого обстоятельства не предусмотрел.

— Ты о чем?

— Что БМВ будет танком ходить.

— Что нам во здравие, германцу капут, — находчиво ответил Василий и вернул меня к теме дня: — Значит, говоришь, оторвал три сотни?

— Да, — насторожился. — А что?

— Делится надо, — растопырил пальцы. — Чисто конкретно, братан.

— Шутишь?

— Шучу, да если бабки хорошие пойдут — пополам.

— Тогда все проиграю, — возмущенно подпрыгнул на сидении.

— А я тебе голову на жопу поменяю, — обнародовал приговор. — Дружба дружбой, а мы живем в обществе. — И спросил: — В каком мы обществе живем?

— В бандитском?

— В справедливом.

— В к-к-каком? — от удивления принялся заикаться.

— В обществе, где все делится по справедливости, — и, не обращая внимания на мои противоречивые чувства, развил мысль о том, что условия нашей сделки очень выгодны для меня. — Я могу и две трети прибыли взять, сообщил. — Но ведь не беру, а помогаю тебе найти себя же.

Я выматерился и потребовал, чтобы мой собеседник прекратил валять ваньку и делать вид, что для него копейки дороже дружбы. А тебя, сукин сын, надо держать в ежовых рукавицах, на это резонно заметил Василий. Почему держать в ежовых рукавицах? Так ты, разгильдяй, устроен, и поинтересовался: посетил ли я Илюшу Шепотинника с гуманитарной помощью?

— Не посетил, — признался, — еще.

— Почему?

— Был занят.

— Чем же?

— Не твое дело, fuck.

— Факай-не факай, а бабами ты был занят.

— И что — нельзя?

— А Илюша умирает голодной смертью, — и уточнил. — Быть может. — И выказал подозрение, что я уже промотал бабки Шепотинника на своих пиявочных баб.

— Илюха — это святое, — решил не спорить с неприятными и категорическими утверждениями, касающихся моих женщин. И предложил: — А давай делить прибыль на троих? Это будет справедливо, по-моему.

— А почему бы и нет, — покосился на меня друг детства. — Дружбанам всегда надо помогать.

— Золотые слова, — подвел итог нашей беседы и пообещал посетить семейство нашего болезненного товарища. — Тормозни-ка у Александра Сергеича, — попросил, когда наш БМВ медленно перемещался в механизированном потоке у памятника А.С. Пушкину, скорбно склонившему курчавую голову свою от осмысления, что Россия так и осталась чумазить на закраине просвещенной цивилизации.

— Зачем? — поморщился. — Свидание, что ли?

— За гриндарами я, — вылезал из машины.

— За чем?!

Я оставил вопрос без ответа — ударил дверью и, махнув рукой на прощание, смешался с летней выходной толпой.

Надо начинать новую жизнь, господа, — и начнем мы её с модной обувки, как того требует свежие ветры перемен.

Нырнув в арку, где висел рекламный щит магазина ХХI века, я прошел по переулочку, заставленному машинами. Переулочек был известен тем, что здесь по вечерам укрывались от нашей доблестной милиции шлюшечки Тверской. Своим героическим и страстным желанием доставить радость страждущим они напоминают мне красных передовиц первых лет пятилеток, с энтузиазмом перевозящих на тачках тонны грунта во славу сталинской индустриализации.

Нынче другие времена — и на потоке индустриализация сексуальных утех. Выбирай — не хочу. И кого хочешь, и куда хочешь и как хочешь. Как говорится, капитализм — на марше. Теперь купить можно все: тело, колбасу, книгу, водку, душу, дом с кипарисом, веру, оружие, наркотики, обувь…

И не ревматические ботинки за 16 руб. 75 коп., от вида которого не хотелось жить никогда. Помню, были такие у меня в счастливом отрочестве. Месяц я пытался их разбить, футболя все, что попадалось под ноги, — разбил только через год. То есть к любым башмакам я отношусь с равнодушием, близким к чувству ненависти. Ношу их до безобразного состояния, пока не ощущаю голой пяткой горячий асфальт или холодные айсберги осенних луж.

Но когда замечание делает любимая, тут выбирать не приходиться. И поэтому в модный бутик, где роком громыхает динамик, захожу с легким сердцем. И что же вижу? На стеклянных стеллажах обнаруживается обувка, которую можно встретить только на демонстрационных прилавках Парижа, Мадрида, Токио и Нью-Йорка. Не подозревал, что обычные носильные вещицы могут быть превращены в произведение искусства.

С дурным предчувствием приблизился к оранжевым мощным ботинкам, похожим на башмаки клоуна. Бирочка с ценой утверждала, что гаерский предмет тянет на 100 у.е.[2]

Ё`, сказал я себе, вспоминая славные советские 16 рублей 75 копеек. Ну и цены у вас, девчонки, обратился к продавщицам с модельными фигурками и таким же личиками. Зато вещь, ответили они, тупя вздор на мои кроссовочки. Я понял, что теряю последнюю свою мужскую привлекательность, и, указав на клоунские ботинки, спросил:

— Это гриндара?

— Это гриндара.

— Беру, — и взял башмак в руки. — А почему такой тяжелый? — удивился.

— А в носочке свинцовая бита, — улыбнулись мне.

— Свинцовая бита?

— Да.

— Зачем?

— Модно, стильно, надежно, — последовал рекламный ответ. — Берем?

Надо ли говорить, что из бутика я вывалился в новых шузах цвета каракумских песков во времена засухи. Этот цвет мне был хорошо знаком по армейским, напомню, будням, когда мы с псом Алым носились по барханам в поисках вражеских лазутчиков.

Конечно, цвет ночи более подходит к нашим серым сырым европейским будням, да я решил идти до логического конца. Как правило, миллионеры люди оригинальные и чудные. Надеюсь, в этих боевых башмаках (свинец удобен в любых драках) я сумею преодолеть все препятствия к заветному окошку, где победителю выдается миллионный брикет цвета весенней лужайки, где гуляет солнечный ветер счастья.

Я усмехнулся: красный слог — враг твой, Слава. Будь реален, как бегущий в никуда, сапфировый ж/д рельс и тогда, быть может, фарт улыбнется тебе, тушинский мечтатель.

Перемещаясь по любимому городу в гаерских башмаках, чувствовал, что вместе с ними я приобрел некое преимущество перед публикой, меня окружающей. Трудно сказать, какое это было преимущество, подозреваю, самое примитивное. В случае необходимости, я мог пнуть ботинками любого гражданина, и ему было бы больно, а мне нет. Правда, желающих получить награду что-то не находилось — от меня шарахались, как от прокаженного. Видимо, мой модный видок вызывал правильные чувства о моей стойкой самобытности и яркости нрава.

У театра имени К.С. Станиславского, закрытого на летний сезон, но открытого для жаждущих набить брюхо театральными тефтелями и тяпнуть грамм двести дурковой водочки, я приметил такую жизненную картинку: трое моложавых, но спившихся рокеров в рваных грязных куртках из кожи мамонта маялись от общей неустроенности и крепкого личного похмелья. Один из них норовил зайти в элитный ресторанчик при театре, чтобы, видимо, поправить здоровье, его же друзья сиплыми голосами предупреждали его:

— Ты куда, придурок? Там, нас уже били?!

Я добродушно посмеялся, проходя мимо: не знак ли это мне, новоявленному игроку на преющем, с колдобинами поле жизни? И как часто случается, отвлекся от этой здравой мысли, хотя последующие события, где я частенько балансировал на гране между жизнью и смертью, не раз возвращали меня к этому светлому летнему деньку, когда я был легок, свободен и беспечен.

Будущее мне казалось по цвету таким, как небо над головой безоблачным. И даже праздничный гам, толчея и гарь главной столичной улицы не могли сбить меня с пружинистого шага человека, уверенно прущего в новый мир.

Я шел и был уверен в себя, как никогда. Хорошо, что мы не знаем своего будущего. Это дает нам веру в бессмертие. А когда человек верит в собственную вечную жизнь, то готов на любое безрассудство, переходящее в клинический случай буйного помешательства.

II

Посещать больных никто не любит. Правда, многие делают вид, что им это очень даже приятно — покупать разные плодовые соки, крупных копченых кур, обливные пряники, наливные яблоки, а после переть на край земли, чтобы быть облаянным нянечкой или медсестрой, которым нет дела до чужих душевных мук. Родной человек, лежащий в многоместной палате, где гуляют запахи общего отхожего места и дешевой общественной пищей, встречает сырым лицом, перекошенным от вынужденной улыбки счастья, мол, как я рад вас, дорогие мои, видеть, чтобы провалиться вам со своей скверной курой, витаминизированным фуражом и фальшивыми соболезнованиями.

Я беру типичный пример вынужденной благотворительности, когда все находятся в полном умственном здравии и понимают, что надо жить по законам общества. А как быть, если тот, кого ты навещаешь, хвор на голову — и крепко хвор.

В свое время Илюша Шепотинник лежал в знаменитой психлечебнице имени Кащенко, и мы с Васей его посещали, своего приятеля детства, разумеется. Надо ли говорить, что более печального зрелища придумать трудно. И понять невозможно, зачем в одном месте собирать несколько сот дурачков? Аура в больнице была такая свинцовая, что я после неделю ходил, будто придавленный невидимой тяжелой болванкой. Тогда я окончательно убедился, что человеческая психика самая хрупкая, как ракушки на морском побережье, по которым бродят неосторожные отдыхающие. Почему человек разумный превращается в плодово-овощное пюре? Подозреваю, это никому неведомо, хотя медицина веками ломает голову над этой проблемой.

Впрочем, не буду гамаюничать по этому поводу, поскольку глубокий дилетант в этом врачебном вопросе. Скажу лишь одно: если Бог хочет кого наказать, то лишает прежде всего разума.

Вот только за что Творец проделал это с Илюшей? Нет ответа. И вид у нашего выросшего дружка такой, что ходить вместе с ним в присутственные места весьма проблематично. Детство скрывало его болезнь — теперь это тридцатилетний оболтай с младореформаторским, то есть идиотическим, выражением на лице, искривленном пожизненной судорогой. Глаза запали в пазы глазниц и похожи на ртутные бегающие шарики. Взгляд бессмыслен, как у деревянной куклы. На безвольном подбородке прорастает неприятная щетина. Губы крупны и мокры. Шмыгающий нос. Бессвязная речь. Движения ломки. Кому такой красавчик понравится? Первая мысль при встрече: как бы этот психопат не трахнул булыжником по темечку. Вторая — убраться бы от него подобру-поздорову. Третья: рожает же земля российская таких уродов. И так далее. О каком человеколюбии может идти речь? А ты вот приласкай страшилу, прижми к груди, облобызай в слюнявые его уста, накорми от пуза, да поговори по душам. Насчет последнего проблемы, а все остальное вполне возможно. Однако надо признать, что даже я слаб к подобной вселенской гуманности. Может, поэтому не торопился навестить друга детства, перебравшего в ближнее Подмосковье — Люберцы.

Я помог семье Шепотинник с переездом в частный домик по улице Ф. М. Достоевского, который, утверждают, тоже болел головой — страдал эпилепсией. Лидия, старшая сестра Илюши, решила, что её больному братцу лучше и спокойнее будет жить в собственном дворике, и обменяла тушинскую квартирку на пригород. Я дивился Лидии и её мужественному жизнелюбию. Сколько себя помню, она занималась только Илюшей — и делала это самоотверженно, с неким отречением. Естественно, личная жизнь её не сложилась, да и не пыталась она эту жизнь обустроить. Хотя была мила, весела, конопата и без лишних иллюзий по поводу своего будущего.

В наши семнадцать лет у нас даже случился беглый перетрах, когда мы весной сдали Илюшу в дом печали для профилактического лечения. Старшие Шепотинники, тихие старички с вечно виноватыми улыбками, к тому времени убыли в мир иной, и Лидия взяла на себя все заботы по дому. Поскольку росли мы вместе, то отношения наши были скорее семейные, и я принимал сестру Ильи, как члена большого дворового сообщества. Кроме братских, я не испытывал никаких иных чувств. Да, и какой может быть амур после визита такого веселенького заведения, как лечебница для умалишенных? Но мы вернулись в Тушино, и Лидия пригласила меня поужинать. Тогда мы вовсю изображали взрослых, и на столе появилась бутылка водки. Молодая хозяйка переоделась в ситцевое платьице, из коего выросла, и принялась хозяйничать у плиты — жарила яичницу с салом. И я, сидящий за столом, вдруг обратил внимание на её выносливые ноги и сформировавшуюся тугую попу. Я протянул руку и пощупал их с любопытством:

— Лидка! А ты ничего, — сообщил таким тоном, будто говорил о добротном пальто.

— Прекрати, — шлепнула меня по рукам и рассмеялась.

— Ну, правда, Лидок, ты красивая.

— Ешь, горе мое, — поставила на стол сковороду с шумной глазуньей. Потом аккуратно разлила по стопочкам водку. — Выпьем за нас, чтобы жилось нам сладко, как в сказке.

— За нас, — повторил я, — и нашу сказку.

Водка сняла вместе с одеждами последние помехи, и через час мы оказались в постели. Опыта сексуальных утех у меня было мало, да природа оказалась толковой, и делала за нас нашу же работу. Помимо этого долгие просмотры порно сыграли свою положительную роль. И случилось то, что и должно было случится: после бестолкового елозания по упругому, вибрирующему стану с плотными грушевидными грудями, я, наконец, проник в святая святых девичьей чести, словно упористый искатель приключений в пещерку с несметными богатствами.

Мне кажется, я испытывал такие же чувства восхищения, как и путешественник, бродящий меж алмазных горок и сундуков, набитыми золотыми дукатами.

«Хождение» по пещерке продолжалось недолго — неожиданно случился конвульсивный вулканический выборос, и я оказался завален искрящимися алмазами и золотым дождем. Мой первый вопрос, после того, как вернулся в серую реальность, был странен:

— А ты не девочка, что ли?

— Я мальчик, — засмеялась Лидия. — А в чем дело?

— Интересно, кто первый?

— Догадайся сам.

— Васька, что ли?

— Кто ж еще, — была спокойна, точно обсуждалось упражнение по геометрии о равнобедренных треугольниках.

Ощутив себя обойденным на крутом повороте, спросил с обидой, чем же он хорош, наш общий дружок? Он сильный, последовал безмятежный ответ. А я какой, удивился. А ты славный, Славчик-мальчик, поцеловала в щеку и поинтересовалась: хочу её ещё или поспим? Я пожал плечами и отправился снова искать между женскими напряженными ногами сказочные сокровища.

Мы сохранили добрые отношения, похожие на родственные, и я всячески старался помогать Лидии в её заботах по дому и уходу за Илюшей. Ей было тяжело, поскольку болезнь брата прогрессировала из года в год, и он окончательно превратился в вышеупомянутую малоприятную фигуру, для которой городская квартирка превратилась в тюремную камеру.

— Пусть Илья поживет на природе, — сказала Лидия, однажды найдя меня по телефону. — Поможешь с переездом?

И теперь маленькая семья Шепотинник живет на отшибе общественно-государственного обустройства, будто находясь на малообитаемом островке, где есть все, чтобы выживать в условиях капиталистического сегодня: огородик, подворье, куры, петух, поросенок Фру и собака Палкан. Сама Лидия крутится, как может: утром разносит почту, днем торгует в соседнем продмаге, вечером убирает в дирекции завода по производству жаток. При этом умудряется присматривать и за хозяйством, и за братом. Илья у меня, как дерево, смеялась, главное, иногда его поливать. По её рассказам переезд для младшенького дался очень тяжело. Ведь перемена обстановки для аутиста смерти подобна. Но постепенно братец притерпелся, и теперь целыми днями сидит на веранде и собирает пазлы. Как говорится, хочешь сделать аутиста счастливым — подари игру, где требуется усидчивость и феноменальная аккуратность.

Помня это, нашел в «Детском мире» сборно-разборный пазловый парусник из сотни пластмассовых деталек. Это сложная конструкция, предупредила продавщица, сколько вашему мальчику лет? Три годика, буркнул я. Рановато будет, заметила объемная тетенька в фирменном халате. Ничего, ответил, он у меня гений сборки. И, покидая отдел игрушек, посмеялся про себя: увидела бы любезная лабазница моего «мальчика», без всяких сомнений, испытала бы самое большое потрясение в своей жизни.

И вот я уже выхожу из прохладной подземки в летний денек, где шумно, пыльно и жарко. Такое впечатление, что народные массы первопрестольной спешно отбывают в её пригород — автобусами и микроавтобусами, такси и частными машинами, электричками и вертолетами, один из которых, стрекоча, вспахивает небесные поля.

— Куда, командир? — накручивает ключи на пальце водитель, похожий упитанными щеками на американского бобра в заводе реки Миссисипи.

Я отвечаю, и мы сходимся в цене. Плюхаюсь в экспортную «Ладу», нагретую сочным солнцем. «Бобер» включает радио — из динамиков рвется модная невротическая песенка, о девушке, которая уже созрела. Пыльная площадь остается в стороне — выезжаем на трассу.

— День рождения? — водитель кивает на праздничную коробку, где над морскими волнами мчит мускулистый парусник. — Сколько пацану?

Будто все сговорились, хныкаю я про себя, но отвечаю: три года.

— Ч-ч-человек, — цокает «бобер» и начинает сказ о своем четырнадцатилетнем чаде и раздолбае.

— Три года — это возраст, — говорит с завистью. — Взял на руки, отшлепал, и никаких проблем. А с моим паразитом, что делать? Возраст трудный, дурной, кислотный. В голове одни опилки и клей. На днях водки нажрался в лоскуты. Я ему за это в лоб, а он из дому! Не жизнь — полеты во сне!..

Слушая эти разглагольствования, я глядел на поля, дрожащие в дымке полдневной жарыни и думал о том, что мы все больны (мы — человечество). Мы больны неизлечимой болезнью. Она гнездится где-то в наших мозговых полушариях, разъедая их ржавчиной порока, сладострастия и вседозволенности. Миром правит похоть, ненависть и зависть. Никто не хочет терпеть и быть послушным Богу. Люди убивают себе подобных с таким азартом и такими ухищрениями, что только диву даешься нездоровым фантазиям человеческого ума.

А не являемся ли мы неудачным опытом нашего Великого Создателя, не предусмотревшего того, что ЕГО подобие может выйти из-под контроля? Или мы есть отбросы некой сверх-Цивилизации, наблюдающей за нашим болезнетворным распадом? Черт его знает!? Или это просто игра природы, изначально зараженной агрессивным геномом, недавно открытым учеными?

Ведь должно быть объяснение этому барахольному бардаку, происходящему на планете, именуемой Земля. Миллионы из нас пока выдерживают войны, хаос, бессмыслицу, мор и разложение, но многие уходят в другие миры, параллельные нашему. Возможно, аутизм есть спасением для таких чувствительных натур, как Илюша?..

— А недавно представляешь, что мой Илюха учинил? — голос человека за рулем малолитражки снова привлекает мое внимание.

— Илюха?

— Ну, мой оболтус, — поясняет водитель. — Илья. Так вот, мать убирала его комнату и под кроватью кучу гондошей обнаружила. Чуть в обморок не хлопнула, маманя наша, — рассмеялся. — Я своего за шкирку: вот какие уроки мастеришь с девчонками, негодяй? А он: это я сам тренируюсь, папа, нам по ОБЖ задали. Предмет, оказывается, у них в школе такой — Основы безопасности жизнедеятельности. Ха! Весело живем!..

Посмеявшись, поговорили о проблемах нового периода полураспада великой империи, которую когда-то все планетарное сообщество уважало, а теперь стыд и срам — держит за банановую страну третьего мира. Как шутят по радио: «Не ту-у-у страну назвали Гондурасом». Не пора ли шарахнуть по янки, горячился водитель, похожий, напомню, на американского бобра в заводи реки Миссисипи, пусть вкусят нашего цезия, полезного для здоровья.

— Зачем? — не соглашался я. — Они и так не живут, а мучаются.

— Хорошие мучения, — удивился водитель. — Жируют как в раю. По «ящику» такие санта-барбары показывают.

— Рекламируют свой гадкий образ жизни. А за доллар любой американ удавится.

— И мы теперь удавимся. Какие времена, какие нравы.

— Не, — снова не согласился я. — Мы пропьем — и доллар, и два, и сотню, и тысячу, и, если надо, миллион…

— А зачем миллион-то?

— А чтобы душа открылась и никогда не закрылась.

— Это мы любим, — выразительно щелкнул себя по шее. — Душевность наша национальная черта.

— Душа и душить у нас рядом ходят, — заметил я. — Кажется, приехали?

За стеклом пылил провинциально-индустриальный городок, построенный ещё в тридцатые годы общего иступленного трудового оптимизма. Чугунный памятник Ленину на площади напоминал об эпохе коммунистического идиотизма, старое здание завода по производству сельхозмашин намекал об эпохе сталинской гигантомании, стеклянно-бетонная коробка бывшего здания райкома вышла из эпохи хрущевского волюнтаризма, а стальная стелла с ракетой, убывающей к неведомым галактикам, вылетела из эпохи брежневского застоя. Признаков же нового времени полураспада практически не было: несколько торговых палаток цвета кислотного дождика и рваные глянцевые плакаты, призывающие выбирать достойного кандидата в мэры города.

Через несколько минут машина закатила на улицу имени Ф.М. Достоевского, похожую изгибами и выбоинами на высохшее русло речки. Частные домики таились за высокими заборами и среднерусской растительностью. С ленцой забрехали собаки. В мусорной куче копались драные куры. Как в деревне, проговорил водитель, остановив авто у ворот, на которые я указал, не скучно жить? Танцуем и поем, ответил я, на грядках жизни, и вырвал из кармана мятые ассигнации:

— Как договаривались. Плюс Илюхе на мороженое.

— Спасибо, — осклабился. — Передам на презервативы! Безопасность прежде всего, — подмигнул. — Твоему пацану тоже удачи!..

И на этой оптимистической ноте мы расстались: вихляющая малолитражка удалилась прочь, а я тюкнулся в калитку. Она была открыта — репейный Палкан гавкнул для порядка, да, почуяв уверенный хозяйский шаг, умолк. Небольшой дворик лежал в послеполуденной неге. На веревках обвисало белье. В тени сарая лежали куры, в самом сарае похрюкивал невидимый поросенок. Зной, покой, запах разнотравья. Хорошо, если не знать, что этот прекрасный мир незнаком человеку, находящемуся на летней веранде.

— Привет Илюша, — поднимаюсь по лестнице. — Лидии нет? А тебе подарок, — подхожу к столу, за которым сидит аутист, перебирающий костяшки домино.

— Ыыы, — узнав, улыбается перекошенной улыбкой. — Слава хороший. Слава молодец. Слава Славе. Слава не слива, слива не Слава. Где слива? Слива сладкая. Как сладкая? Сладкая как сахар? Сладкая как сироп? Сладкая как мед?

Со стороны казалось, что нездоровый человек несет околесицу. Отнюдь. В словах Ильи всегда была своя логика. Зная его с младенческих ногтей, я без труда вникал в корневую суть тарабарщины. В данном случае, мой друг хотел сливы и очень удивлялся, почему её нет.

— Слива на кухне, сейчас принесу, — сказал я. — Смотри, какой кораблик, — указал на парусник, изображенный на коробке. — Смастеришь? Вытащил плотный пакет. — Работай, парень, — высыпал на стол пластмассовые пазлы. — Нравится?

— Ыыы, — протянул ломкие руки к новой игрушке. — Море, белый пароход, чайки. Чайки — птицы. Птицы кричат. Птицы летают, а люди нет. — Перебирал детали. — Почему люди не летают? Чехов — гений. Он выпил бокал шампанского и умер. Нельзя пить шампанское, а слива сладкая. Как сладкая? Сладкая как сахар? Сладкая как сироп? Сладкая как мед?

— Достал ты меня сливой, — проговорил я. — Пойду, поищу.

В доме наблюдался идеальный порядок, будто в краеведческом музее, где проходила экспозиция: «Быт россиянина начала ХХI». Все вещи были функциональны: горка с посудой, стол, кровати, стулья, швейная машинка и так далее. На стене в рамках висели фотографии — глянцевый привет из прошлого. Правда, иногда возникает впечатление, что на этих фотках не мы, счастливые, а некто другие из иной совсем жизни, осветленные надеждой и верой в свою уникальную неповторимость. Увы, время сожрало и надежду, и веру, и любовь, оставив только их жалкие ветошные ошметки. Мы вытираем свои стареющие души этим грязным тряпьем и считаем, что живем.

Я зашел на кухню. Она была чиста, как провизорская. Лишь скулящие мухи нарушали эту чистоту. Впрочем, на них тоже была найдена управа: свисающая клейкая лента крепко принимала аппетитные тушки.

Я открыл холодильник и обнаружил в банке сливы. Вывалив в тарелку фруктовые эллипсоиды цвета сиреневых сумерок, помыл их. Бросил одну фруктовину в рот — задумчиво её переживал, как верблюд каракумскую колючку. Возникло странное ощущение, будто я уже проживал эти мгновения: стоял у окна, смотрел на летнее подворье и жевал сливу? Де-жевю? Не случился ли некий временной слом, и я оказался в стране, проживающей по сталинскому летоисчислению.

Радостный лай пса вернул меня в действительный мир — по дорожке шла Лидия, нагруженная хозяйственными сумками. Я поспешил на помощь, обратив внимание, что женщина заметно сдала — похудела и поблекла. Прежние жизнелюбивое блистание в глазах угасло, вместо него — тлеющие угли притомленных зрачков.

— Привет, Славик, — передала сумки. — Давно ждешь?

— Нет, — ответил, заметив, что так себя гнобить нельзя.

— А, — махнула рукой. — Я на себе крест поставила.

— Прекрати, — возмутился. — Начинаем новую жизнь.

— Но в этой жизни мне места нет, — проговорила с обреченностью жертвы.

— Все будет хорошо, — стоял на своем, идя за Лидией к дому, — и даже лучше.

— Как Илья? — прервала мои оптимистические уговоры.

— Собирает парусник и просит сливы.

— Парусник?

— Подарок, — объяснил я, и мы, наконец, зашли в кухню.

— Сейчас покушаем, — сказала Лидия, опускаясь на табурет.

Я обратил внимание на её руки: вены набухли и неприятно синели.

— Не болеешь? — насторожился.

— Не знаю, — вздохнула. — Жарко, устала.

— Вот, — сказал я, выуживая из кармашка рубахи банковские билеты оf America. — Тут шесть сотенок: пять васькиных и одна моя, но будет больше.

— Больше? — спросила со странным равнодушием.

— Даст Бог, буду миллионером, — похвалившись, принялся рассказывать о своих успехах на валютной бирже. — Главное, чтобы удача скалилась, и все будет хип-хоп.

— Ты, как ребенок, — нарезала хлеб. — Вы с Ильей чем-то схожи.

— Чем это?

— Догадайся сам, — слабо улыбнулась. — Он блаженный, ты блаженный.

— Мать, реальных денег гору можно набрать, — не унимался. — Я сегодня три сотни взял за час. Прикинь, да?

— Помоги лучше, — указала на кастрюлю с бодро-булькающим борщом. Неси на веранду.

Я понял, что в лице Лидии не нахожу благодарного слушателя и, цапнув кастрюлю, потащил её туда, куда мне указали. Странные эти женщины, рассуждал на ходу, капитала нет — плохо, капитал есть — тоже плохо. Если когда-нибудь разгадаю тайну этого бабьего племени, то это будет равноценно отгадыванию закона движения валюты.

— Будем жрать, — сообщил новость человеку, ковыряющемуся в деталях парусника с видом ученого мужа из Обнинского ядерного центра.

Илья не обратил на меня никакого внимания, счастливчик, не вникающий в проблемы нашего бурного настоящего. В государстве, где люди всегда были винтиками и шпунтиками, счастливыми могут быть только дети или идиоты. Мысль, мною где-то вычитанная, и с которой я полностью согласен. Хотя дети вырастают и теряют счастье, как хмельной ночной прохожий мелочь: дзинь-дзинь-дзинь! И нет больше зазвонистого счастья, остался лишь бой погребального колокола. А по ком звонит колокол? Правильно — он звонит по тебе, винту в государственной Системе. Колокольный бой требует, чтобы ты был, как все. В противном случае, свернут резьбу и выбросят на свалку.

В этом смысле, моему другу детства повезло — он живет там, где нет новообъявленной диктатуры закона. «Диктатура закона» — занимательный новояз. От него прет кислыми запахами кровавого нашего прошлого. Хруст костей — приятная муз`ыка для тех, кто мечтает сделать свой народец абсолютно счастливым.

«„Я служу, ты служишь, мы служим“, — так молится здесь лицемерие властвующих, — и горе, если первый господин есть только первый слуга!»

Не о нашем ли текущем политическом моменте эти слова, произнесенные в начале ХХ века? История имеет свойство повторяться, и, кажется, мы возвращаемся на круги своя? Если ошибаюсь, то, слава Богу? А если — нет?

… Обед наш проходил в обстановке трудового подъема масс: мы с Ильей махали ложками, как добрые работники лопатами на скотном дворе. Правда, Лидия почему-то ела мало, и на это обстоятельство я обратил внимание:

— В чем дело, мать? Болит что? К врачу иди.

— Пойду, — проговорила. — Через неделю.

— А что такое?

— На обследование, — указала на младшего брата. — А вот что с ним делать?

— Ты серьезно? — не поверил.

— Не знаю. Смотреть будут, — вздохнула. — А вот с Илюшей как быть?

— Пусть у меня поживет, — предложил.

— Нельзя его оставлять одного. Надолго.

— Ничего, он у нас почти нормальный, — отмахнулся. — Побрить, постричь, приодеть — и в общество, где много красивых женщин. Так, Илья?

И что я услышал в ответ? Я услышал такое, что искренне удивился его разумным речам:

— Когда вчера взошла луна, я думал, что она собирается родить солнце: какой широкой и тяжкой лежала она на горизонте. Но она оказалась лгуньей со своей беременностью: и я скорее ещё поверю в человека на луне, чем в женщину.

Создавалось впечатление, что Шепотинник не сам говорит, а цитирует чью-то думку, верную по существу. Что это с ним, поинтересовался я, раньше такого не было? Эволюционирует, ответила Лидия и объяснила, что на Илюше недавно применялся новый метод врача Карлова. Какой такой метод? Старшая сестра моего друга толком не знала — знала, что связан этот метод с лазерным, кажется, излучением.

— Понятно, — сказал я. — Илья — подопытный кролик.

— Все мы кролики, — заметила Лидия.

С этим утверждением трудно спорить. У большинства населения возникает именно такое впечатление, когда государство травит его псиными стаями законов, похожими на издевательство над здравым смыслом. Не болваны ли эти законы стряпают? Вроде нет? Хотя порой, кажется, что именно бронебойные на голову остолопы их сочиняют во вред всему обществу? Зачем это делают? А чтобы всем «кроликам» страны было удобнее пристраивать «собачий» гон.

Коль бы знал, что эти мои абстрактные рассуждения, скоро приобретут конкретные контуры, то не сидел бы так вольготно на летней веранде в кругу приятном, а дал бы такого стрекача в какой-нибудь жмыховый Жопинск, что только пятки сверкали. Нет, сидел и наслаждался провинциальным предвечерним покоем. Недурно, что мы не знаем своего будущего. Всегда имеется иллюзия удачного сотворения своей жизни на подобие библейской.

… В город родной приехал уже в сумерках. По возвращению некая тревога овладела мною, как это бывало на границе, когда наш боевой наряд обнаруживал на полосе подозрительные следы, и было непонятно, кто посмел нарушить наши святые рубежи, то ли случайный зверь, то ли намеренный враг? Мы пускали по следу псов Алых и галопом мчались по следу, обливаясь потом и мучаясь неприятными чувствами неопределенности.

Чаще всего тревога оказывалась ложной: дикие велюровые верблюды бродили, где им вздумается, и высокомерно не признавали границ. Но порой шла группа, как мы их называли, «духов», перетаскивающая на обтерханных кораблях пустыни тюки с дешевым афганским опиумом-сырцом. Как правило, эти группы не оказывали сопротивления, но однажды случился бой, где я потерял двух товарищей. Тогда мы были слишком самоуверенны — за нашими спинами стояла великая, боеспособная держава, и поэтому позволили беспечность, обернувшейся бедой. Бой был скоротечен, и я помню чувство недоумения на следующий день: где двое из моего подразделения? Почему их нет рядом со мной? И вспомнил — они лежали в песке, и кровь на этом пламенеющей сыпучей поверхности запеклась мгновенно, будто это была вовсе не кровь, а нитрокраска. Я бы мог оказаться на месте своих товарищей, но свезло, и теперь, когда катит лихо, у меня возникает отчетливое чувство беспокойства.

В чем дело, спросил себя. Откуда ждать неприятности? Это связано с моим новым трудовым делом на валютной бирже, или — с семейством Шепотинник? Не страшно терять деньги, страшно терять людей: их невозможно вернуть из мира теней. Следовательно, мои тревоги связанны с Лидией. Она больна и, подозреваю, что самой скверной болезнью нашего века — раком. Если она уйдет от нас, то Илюша обречен, поскольку потеряет главную опору. Да, он живет в другом мире, но не настолько, чтобы не заметить потерю основодержащего человека. Что же делать?

Мои размышления прерывает телефонный звонок — это рыженькая Жанна, девушка без комплексов и трусиков. Она капризничает и требует продолжения love story. Я отнекиваюсь: устал и завтра трудный день. Какой день, не понимает. Трудный, Жаннэт. Прекрати, смеется крашенная кралечка, что я тебя, бабский угодник, не знаю? А что такое? Ты слишком занят собой, чтобы думать о других, ты слишком любишь себя, чтобы любить других, стало быть, у тебя, поганец, появилось новое увлечение?

— Угадала милая.

— И кто она?

— Она?

— Ну, твоя новая пассия?

— Дурочка, — смеюсь, — моя последняя страсть: делать деньги.

— Фи, как пошло! Ты же романтик, Мукомольников!

— Я трейдер, — отвечаю.

— Зачем материшься? — обижается глупыша, и на этом наш ночной разговор заканчивается.

Я посмеялся: никто не верит, что я могу начать новую жизнь, где буду клепать монеты, как санкт-петербургский Монетный двор. Ну, и пусть. Главное, самому верить в это, как Сын Божий верил в человечество.

Правда, ОН плохо закончил свой мирской путь — люди, которых ОН любил, распяли на кресте, как слишком самобытную личность. Не ждет ли меня, прошу прощения, похожая участь? И с этой еретической мыслью проваливаюсь в топь потных и смятенных сновидений.

Недобрые предчувствия не обманули меня. День не задался с самого начала: я проспал и забыл дома бирку на биржу, где значилось мое конкретное Ф.И.О. Возник неприятный инцидент: я рвался на свое рабочее место, чтобы осуществить сокровенную мечту о миллионе, а два бойца в хаки махали перед моим носом резиновыми дубинками и требовали, чтобы я убрался подобру-поздорову.

— А где господин Брувер? — орал я, норовя выхватить резину из рук старательных секьюрити. — Он меня знает — и знает с лучшей стороны. Ищите, козлы, или я за себя не отвечаю!

В конце концов, последовал приказ невидимого, но бруверного руководителя, и я был пропущен в здание ВБ. Не без потерь с моей стороны один из ударов охранника был таки удачен для него, конечно, и левую руку мою у локтя неприятно ломило. Однако что такое физическая боль по сравнению с душевной — ничто. Моя добрая фея по имени Мая отсутствовала, и это заставило меня решительно потерять голову.

Ах, так, взбеленился, я тут маюсь, пялясь на экран с хреновыми диаграммами, а она, может, тискается с преуспевающим бой-френдом, потешаясь надо мной, доверчивым тушинским лопухом?

Я так нервничал, что обратил на себя внимание Анатолия: проигрываешь, что ли, поинтересовался он с энтузиазмом серийного убийцы.

— Выигрываю, — гаркнул.

— Пережди, — спокойно посоветовал. — Видишь, что делается?

Это я видел — создавалось впечатление, что на экране отражается температура холерного больного: она скакала с иезуитской непредсказуемостью. Например, только я хотел приобрести иены из страны Восходящего Солнца, как они взмывали в цене, точно наши сатанинские СС-20 в звездно-полосатые небеса США.

Потом котировка резко падала — я тянулся к телефону, чтобы произнести нужные слова и обогатиться по самые уши, ан нет, снова катастрофический подъем в заоблачную ввысь.

Черт, что происходит, взорвался я, когда в очередной раз на экране нарисовалась бессмысленная по движению загогулина. И мне, дуралею, объяснили: рынок реагирует на неожиданную тяжелую болезнь премьер-министра Japan — мировые валютные воротилы играют по крупному, а нам, мелочи пузатой, лучше пока не мешаться и ждать своего малого базарного фарта.

После этого сообщения я, наконец, обратил внимания, что мои коллеги поголовно валяют ваньку и глядят на экраны, как домохозяйки пялятся на санта-барбарский пыл под знойными пальмами.

Так, сказал я себе, мало того, что мы уже близко с Гондурасом по общественно-экономическому развитию, но клятые империалисты хотят ещё заставить нас хлебать кипящее дерьмо из мировой параши.

Ну, погодите, сказал я им, брюхатым держимордам, сейчас я вам покажу кузькину мать!

Разумеется, я был не настолько патриотичен, чтобы кидать в топку буржуазных игрищ свои кровные денежки. (Кровные — это для красного словца.). Просто мне захотелось доказать некоторым, что я тоже не лыком шит. Три «зелененькие» сотни — это тьфу, подачка для люмпена в драных кроссовках, однако теперь он в новых свинцовых башмаках, и сознание его дерзко изменилось — изменилось от понимания, что никто, кроме его самого, не исполнит мечту о миллионе в свободно конвертируемой валюте; впрочем, дело даже не в этом плевом миллионе — дело в обретении истинной свободы, о которой в державе вечного рабства и поголовной нищеты, большинство граждан не имеют никакого понятия.

Бедными проще управлять — они невольники на притопленном корабле с развивающимся трехколерным флагом и агрессивной командой надсмотрщиков. Кнут во все времена удобный предмет для государственной власти. Хотя и сладкий пряник припасен для самых послушных. Кнут и пряник — что может быть действеннее для тех, кто родился в рабстве, и не знает такого понятия, как свобода?

Миллион — своего рода фенька для меня, доказательство того, что я существую в предлагаемых условиях нашего лапотного капитализма; и существую легко и свободно.

Миллион — причуда души моей, притушенной житейскими ситуациями, как лампочка в коммунальном коридоре.

Миллион — это символ свободы, о котором грезят миллионы и миллионы несвободных людей.

Словом, коль взялся за гуж, не говори, что не дюж. И, вспомнив эту народную пословицу, я решил действовать, как велит моя интуиция, девица, признаться, капризная и часто вздорная. А что делать? Опыт у меня отсутствует, равно как и девушка Мая…

Последнее обстоятельство меня вновь распалило, как среднеазиатское светило железную кровлю казармы, и я, цапнув телефонную трубку, заорал:

— Сто семнадцатый, блядь! «Братск»! Открываем котировку! На иену, блядь! Пять кусков!..

И что же услышал в ответ:

— Ы, — сказал дилер, воспитанный, очевидно, в книжном Кембридже… и бросил трубку.

Я обозлился: что такое, какие такие игрища масонов мы имеем, почему котировка не принимается? Хотел эти вопросы задать триперному дилеру, а в трубке — мертвая тишина. На мои возмущенные вопли обратил внимание главный менеджер Попович, похожий серым костюмом и пористым сытым ликом на сановника средней руки.

— В чем дело, молодой человек? — задал вопрос с инфекционной ухмылочкой.

Я объяснился, сдерживая чувства, мол, так и так, совсем охромел на голову мой дилер — телефонные трубки кидает, кидалово. Минуточку, проговорил господин Попович и убыл в неизвестном направлении. Ничего себе порядки, возмутился в голос, не дают миллион загрести — почему?

— Лишние слова у тебя, братец, — ответил Анатолий Кожевников.

— Какие такие слова?

— Кумекай.

— Никаких слов не говорил, — упорствовал. — Все, как учили.

— А словцо на «б».

— На «б»? — вспомнил. — Ну и что? Это для связки, чтобы лучше принималось и понималось. Мы что, на дипломатическом приеме в посольстве Гондурас?

— Мы на валютной бирже, — уточнил Анатолий, не принимающий моего тонкого юмора. — А здесь свои законы, — и объяснил, что все, так называемые, лишние слова, а тем более нецензурные, являются признаком плохого тона и непрофессионализма, а тот, кто их произносит в МСБС, выводится из игры.

— Не может быть, — не поверил. — Как тогда работать, господа? — И хотел развить мысль о силе русского крепкого слова, берущего города, да опять появился главный менеджер, который полностью подтвердил слова трейдера. — Ничего такого не говорил, — я решил держать удар. — Это все дилер. Не то он услыхал, гад.

— Не шали, мальчик, — погрозил пальцем менеджер. — Я прослушал запись.

— Запись? — открыл рот.

— Именно. Работай в рамках приличия, — и удалился с достоинством, как человек, содеявший доброе дело на благо мировой валютной мамоне.

Удивленный, обратился к Анатолию: неужели это правда, и наши дурные треньки по телефону пишут на магнитофон? Такова практика, пожал плечами тертый трейдер, чтобы не возникало никаких недоразумений.

Было над чем задуматься — ВБ приоткрывала свои тайны, и они мне не нравились. Я почувствовал, что нахожусь в зоне повышенной опасности, где на меня, независимого субъекта, направлено внимание чудовищного монстра с огромным жирным и неподъемным животом, набитым не только силосным денежным фуражом, но и переломанными, окровавленными судьбами тех, кто польстился на золотое блистание благоденствия, похожее на обманные миражи в пустыне. И что теперь делать? А делать нечего, надо забивать себя в рамки, как выразился один из халдеев великой Мамоны, и надеяться на то, что сможешь одолеть чудище, вырвав из его зубастой пасти кус счастья 999-й пробы.

Смиренный, как миссионер, восходящий за христианскую веру на костер полинезийских каннибалов, я взялся за телефонную трубку.

— Сто семнадцатый. «Братск».

— Да, — услышал знакомый голос дилера, которому хотелось сказать все, что я думаю о проблемах валютных операций и человеческих отношений.

— Котировку по Йемен, — потребовал, добавив к собственному удивлению, — пожалуйста.

— 108,54, - раздался механический голос.

— Продаем пять лотов, — проговорил я.

— 108,54. Пять лотов на продажу, — повторил невидимый дилер. — Так?

— Так, — клацнул челюстью.

— Котировка принята, — и, услышав этот бесстрастный голос куклы, я задал себе естественный вопрос: что ж ты делаешь, проклятый трейдер? Что ладишь, чудило и мудило в одном рабоче-крестьянском лице? Тебе, что, дурень стоеросовый, жить надоело?

Разве не видишь, что иена катит вниз, точно лимонные по цвету япончики на салазках со священной своей горки Фудзиямы? Разве не ноет твоя легкоранимая душа? Разве не чувствуешь, что пиздец, подобно темному печенегу, близко подбирается к твоему лагерю, где беспечно пылает домашние огнище?

Все прекрасно видишь ты, сумбурный, как музыка гениальных композиторов Шостаковича и Прокофьева. Ты видишь, как твоя хрустальная мечта о миллионе разбивается чугунным молохом вселенского золотого тельца, и колкие осколки надежд брызгают в разные стороны.

Почему тогда не предпринимаешь мер, туполобо уставившись на экран? Подними телефонную трубку и закрой котировку, сволочь! Нет, сидел и смотрел, точно завороженный, на линию, ползущую книзу со странной настырностью.

Боги! Мог ли я знать, что в эти минуты какой-то несчастненький и маленький по росту премьер-министр с далекой островной Japan окочурился самым неприятным образом.

Неприятным — прежде всего для меня, потому что я остался жить, а ему, почившему в бозе, было уже все равно. То есть его проблемы закончились, а мои только-только начинались.

Вернее, проблемы возникли по всему миру: видимо, некий гадкий мировой олигарх с лилейной болонкой в руках решил сбить курс иены для личного обогащения.

Сука империалистическая, зачем, спрашивается, ему ещё миллиарды и миллиарды? На содержание бледно-благовонный болонки, что ли? Ну, нет слов от такого хамства. Была бы у меня под рукой лапочка СС-20, я бы нашел, по ком трахнуть для собственного душевного успокоения.

Если бы я только знал, что на самом деле происходит с графиком движения японской иены? Оказывается, стерва-судьба сыграла с малоопытным игроком невозможную шутку. Это была самая черная шутка в моей жизни. Такой извращенной выкрутасы нельзя было представить даже в самом кошмарном сне. Вот что, значит, не суйся в воду, не зная брода. Я нарушил главную заповедь любого дела: сначала изучи азы его, а уж потом действуй.

Итак, в чем же дело? Как все здравомыслящие люди, я был уверен, что коль линия диаграммы валюты ползет вниз, то, следовательно, дело худо, а коль летит вверх, то дела прекрасны. Согласитесь, в этом есть своя кремниевая логика. И, руководствуясь ею, я, болван всех времен и народностей, сидел перед экраном и ждал, когда иена прекратит падать.

Когда-нибудь она, гейша, прекратит падение, убеждал себя, и начнется её рост. Главное, переждать эту «воздушную яму».

Я настолько жил своими переживаниями, что никакого внимания не обращал на цифры, меняющиеся на закраинах графика. Все внимание — на линию, которая, как проклятая, продолжала заземляться.

В момент её высшего падения почувствовал, что мне дурно, будто вокруг меня выкачали кислород, оставив лишь угарный углекислый газ. Теперь я прекрасно понимал тех, кто падал в банальный бабий обморок — спустить за полчаса пять тысяч $, это надо сильно постараться, господа.

Господи, взмолился, дай мне силы пережить эту трудную фазу, и я буду любить людей, терпеть этот чертов миропорядок, и кротко трудиться на благо всего общества.

И ОН услышал меня, будто находился за моими скуксившимся от напряжениями плечами: линия графика, родная, неожиданно поползла вверх. Я почувствовал прилив сил, потянуло свежим ветерком, окостеневший скелет принялся расправляться, как каракумская колючка после энергичного полива.

Нет, все-таки жить в этом подлунном мирке можно, перевел я дух, несмотря на капризы фортуны, она благосклонна ко мне. За это ей отдельное спасибо — спасибо, что тянет йодную иену все выше и выше. Еще немного и я выйду на плюс. Ну же — есть! График валюты переполз через центральную линию и принялся продвигаться к небесам, радужным от цвета импортных ассигнаций.

Ай, да я — ай, да молодец, прыгал на стуле от вида приближающейся виктории. Вот так надо работать, трейдеры всякие! Я вам всем докажу, что… И тут произошло то, что произошло.

— Добрый день, — услышал за спиной голос девушки Маи. — Как дела?

— Отлично, — не оборачиваясь, кивнул на экран. — Катаюсь, как на горках. Вниз вверх! Уф! Хорошо! — С удовольствием потер руки. — Видишь, как иена прет. — И похвастался. — У меня пять лотов на продажу. Это сколько выходит грин-то?..

Милая не ответила, мне показалось, что она тихо ушла, не желая разделять мою детскую радость. Потом услышал:

— Слава, что ты делаешь? — её голос был неприятно-сдавленным. — Ты понимаешь, что делаешь?

— А что?

— Закрой котировку.

— Почему это? — возмутился. — Смотри, как выигрываю.

— Ты проигрываешь, Слава, — повторила по слогам. — Про-игры-ва-ешь!

— Мая, прекрати шутить, — топнул ногой. — График лезет вверх…

— И что?

— Значит, я побеждаю.

— Дурачок, — проговорила таким голосом, будто я был безнадежно болен на голову и на все остальные оранжерейные органы. — Котировка по иене обратная.

— Как это? — и почувствовал, что потолок операционного зала, осыпается на меня, как песчаный бархан на зазевавшегося туриста в панаме.

Через минуту все закончилось — долгожданная победа обернулась поражением с привкусом горького пепла от пожарища. От такого подлого удара любой бы потерял веру в себя. Любой!

У меня возникло впечатление, что я таки угодил в дробилку гигантской Мамоны, которая с особым цинизмом прокрутила мою жалкую душевно-телесную плоть и выплюнула обратно через свой наждачно обдирочный зад.

Все объяснялось просто: котировка некоторых валют, в том числе и йены, обратная. То есть график этих валют зеркально отличается от графика движения «нормальных» валют, как-то фунт стерлингов, ЕВРО, швейцарский франк. Если график вверх — это V, график вниз — швах! Это у нас, просвещенных европейцев. А там, где восток? Правильно, все через известное, вышеупомянутое, обдирочное место.

Возникает вопрос: кто виноват? Почему мне не сообщили о таком принципиальном положении вещей?

Это же уму непостижимо, рвал волосы на своей голове, узнав, что, когда мой график находился на самом как бы «дне», я владел около 15 (пятнадцатью) тысячами долларами.

Такая вот ужимка моего трейдеровского несчастливого жребия. И самое обидное: катила ведь феерическая пруха, а я, как последний поц, сидел в углекислом облаке своих негативных чувств. Если бы умел плакать, зарыдал бы в голос, проклиная собственное разгильдяйство и самоуверенность. Нет правды на земле, нет её и на — ВБ!

— Ничего страшного, — успокаивала Мая, изучив досконально ситуацию. Ты в минусе всего на три тысячи.

— «Всего» на три, — пыхнул и взорвался: — А где тебя черти носили? Не могла раньше прийти, что ли?

— Я пришла, — потемнела глазами, — когда пришла.

— Ну… иди дальше, — сорвался, ощущая себя отвратительным, потным и полым, как мяч, проткнутый ржавым гвоздем дурных обстоятельств.

Она ушла — ушла, чтобы не возвращаться никогда, а я остался сидеть перед экраном, где по-прежнему петлял проклятый график.

У меня появилось желание купить бутылку водки и проспиртовать душу до состояния кунст-камерного двухголового младенца из экспериментальных времен великого костоправа Петра I.

Пить или не пить? Исконный вопрос русского человека. Жизнь наша такая, что быть трезвым это уже героизм. Думаю, надо тяпнуть для душевного равновесия грамм двести, закусить их колючими шпротами и снова идти на штурм валютной цитадели.

Я предлагаю Анатолию Кожевникову пообедать, признавшись, что хочу залить дымящие головешки своей неудачи.

Трейдер соглашается, предупредив, что он, как и слон, ведет трезвый образ жизни. Тогда я задаю естественный вопрос: если бы у него случилась такая вот диковинная история?..

— И что?

— Налакался бы?

— Со мной такое не может произойти, — строго проговорил господин Кожевников, — в принципе.

— Не о том речь! — выходили из здания ВБ, которую охраняли, напомню, ретивые секьюрити. — Толя, прости, — и обратился к одному из коренастых охранников, схожему обвислыми щеками и выпученными глазками на брутального бульдога. — Ты, дядя, меня ударил больно, — и предупредил. — За мной должок.

— Иди отсюда, чудак, — человек-собака картинно поигрывающий резиновой дубинкой, выразился куда энергичнее, но смысл передаю верно.

— Я предупредил, — произнес. — И за базар отвечаю.

— Прекрати, Слава, — тянул меня за руку Анатолий. — Делать нечего?

Я понимал, что опускаюсь на один уровень с мудаковатым малым, для которого огреть литой резиной гражданина есть высшая услада, однако ведь надо сдерживать таких вот ретивых вояк. В противном случае, не получая должного отпора, они начинают утверждаться в своей силе, а это в свою очередь ведет к тому, что из кокона цвета хаки может вылупиться воинственный хам с великодержавными устремлениями уравнять всех по своему незначительному росту.

Как известно, малый рост вождей сыграл в истории нашего государства печальную роль. И если бы вовремя остановили дефективного и капризного Вовочку (симбирского), то мы бы не имели, то, что имеем.

— Не трогай Вовочек — это святое, — сказал мой осмотрительный спутник, выслушав пространные речи о том, что зло нужно выжигать каленым железом и мгновенно.

Я посмеялся: живем, точно на краю действующего вулкана, и постоянно ждем, когда он, тлеющий, рванет рубиновой краснозвездной магмой, сжигающей все на своем пути.

Господин Кожевников плохо понял моего иносказательного слога, и я ему объяснил, что имею ввиду.

Мой товарищ посерел, как асфальт, по которому мы топали, и принялся оглядываться по сторонам, словно ожидая, что сейчас подкатит современный черный «воронок» и нас закатают в казематы за (якобы) антикремлевский треп.

— Анатоль, будь проще, — потребовал. — На то и власть, чтобы её поносить. Она, сука, должна быть ещё лучше и думать о человеке.

— Никто о нас думать не будет, — ответил трейдер. — Кроме нас самих.

— Слова не мальчика, но мужа, — согласился я, и мы, вернувшись к волнующей нас обоих теме, как взять золотого тельца за рога, наконец, прибыли к праздничному «Русскому бистро».

По утверждению моего спутника, здесь кормили сносно и даже поили — по конфиденциальной договоренности. Это было кстати — и весьма кстати в свете последних событий, минорных для меня.

Мы сели за столик в углу зала, выкрашенного в цвет флегматичного фламинго, и к нам немедля подступила барышня в кокошнике. Улыбнувшись ей по-родственному, господин Кожевников попросил сладить обед на двоих плюс двести граммов водочки.

Через пять минут мы хлебали общепитовский, горячий борщ, закусывая его правдоподобными пирожками, и говорили о наших текущих делишках. После употребления вовнутрь горькой я расслабился, и весь трагикомический анекдот, со мной случившийся на валютной бирже, уже не казался таким черным. Мир приобрел привычные радужные очертания — природное чувство оптимизма, окропленное сорокоградусным бальзамом, побеждало.

— Нет, ты прикинь, сижу на «пятнашке» и весь, как хер в заморозке, думаю, проигрываю, — посмеивался. — Полный аншлюс! И ты, Анатоль, хорош, вспомнил. — Почему не посмотрел, что я там колдую?

— Не принято, — меланхолично отвечал трейдер. — Я же говорил: каждый умирает сам.

— Ладно, будем живы, — опрокинул стопочку. — Эх-ма, это все она!..

— Кто?

— Мая! — опустил кулак на мягкий пирожок, мной надкушенный.

— Почему?

— Толком ничего не объяснила, — и задал вопрос, насыщенный скабрезным сарказмом: — И вообще, что это за фигура такая на бирже? Ходит… вся такая, — и уточнил, — ходит, как у себя дома.

— Дома она и ходит, — прожевал Анатолий.

— Да, дома она ходит, конечно, — не понял я. — И на бирже ходит, как дома.

— Слава, — терпеливо проговорил мой собеседник. — Мая — внучка господина Брувера, и для неё наша биржа — дом родной.

Я подавился распроклятым пирожком с мясом пестрой коровы, и едва не отправился вслед за премьер-министром из Japan собирать лепестки цветущей вишни в голубом (по цвету) и воздушном парадизе.

Сильные удары по спине и водочный компресс для бунтующего горла выручили: я отдышался, и смог продолжить свой бреющий полет над грешной землей.

— Как внучка?! — вскричал, пугая любителей отечественной кухни. Этого не может быть?

— Почему? — удивился Анатолий. — Очень даже может быть.

— Она же такая… — не находил слов, — красавица. А Брувер… э-э-э… плешивый дромадер!

— Дромадер — это кто?

— Верблюдов так называли на границе, — посчитал нужным объяснить. Старых и смрадных.

— Господин Брувер — уважаемый человек, — сдержанно прервал меня трейдер.

Конечно, я вел себя отвратно и гнал такую бессмысленную дурку, что оправдывает меня лишь трудное детство и последние события, надломившие мою самородно-стержневую суть.

Подумаешь, Мая — внучка г-на Брувера, милого, кстати, старикана, похожего на дядюшку из авантажно-теплого Тель-Авива. Главное, чтобы она не была дочерью олигарха, для коих наступают трудные грозовые времена. Кажется, их скоро собираются вешать на столбах через одного, а это неприятно в первую очередь для родных и близких, озабоченных фамильным имиджем.

— Беру все слова обратно, — покаялся. — Семейство Бруверов — это тоже святое. Хотя мы с Маей поссорились, — пьяно шмыгнул носом. — Я её обидел. Как я мог её забидеть, радость свою?!

— Слава, ты лучше на биржу не ходи, — сказал многоопытный игрок, намереваясь покинуть мое общество.

— П-п-почему?

— Это чревато.

— Какое это, право, неприятное слово «чревато», — несло меня по колдобинам мелкого загула. — Разве я не прав?

— Прости, мне надо идти, — возложил на столик ассигнацию с осенне-лиственной подпалиной.

— Я плачу, — барским жестом отмел купюру. — Не волнуйся за меня, дорогой друг. Посижу один — подумаю. Я люблю одиночество.

— И водочку, — покачал головой человек, правильный, как параграф закона о налогообложении всего нашего неплатежеспособного населения.

Когда старший товарищ покинул мое навязчивое общество, я позволил себе заказать ещё двести, чтобы думалось ещё позитивнее. Воистину, ничего страшного не случилось, брат. Ты жив-здоров и в модных желто-свинцовых шузах. Что ещё нужно для счастья? Деньги — мусор, и зол ты был не потому, что проиграл три ничтожных куска «зелени», а потому, что выглядел в этой истории полным кретином. Кретинизм, доведенный до абсурда, что может быть плоше?

К сожалению, ты не сдержал удара суки-судьбы и позволил проявить слабость, оскорбив хамством Маю. Девушка ведь выручила тебя, простофилю. Если бы не она…

Я поежился от мысли, что мог слить в бездонную бочку МСБС все свое виртуальное богатство. Друг детства, уверен, меня бы не пристрелил, да крепко бы задумался о моей профпригодности в этой жизни. Зачем огорчать товарища, выказавшего доверие, лишними дубильными думками? Так что я должен быть благодарен внучке господина Брувера по гроб, как говорится, жизни.

Необходимо срочно вернуться на ВБ, решаю я, и покаяться перед Маей во всех грехах. Она поймет меня и простит. Почему? Потому, что я — хороший и в ботинках, приобретенных по её доброму же совету.

Вперед-вперед, трейдер из тредйеров! Вперед к своей хрустально искрящейся мечте! Вперед — и нет силы, способной тебя застопорить!

Вывернув все карманы, расплатился за активный обед и петляющим шагом направился к месту своей трудовой деятельности.

Первое, прошу прощение; второе, повторяю утренний подвиг; третье, приглашу Маю в чайхану «Учкудук», разумеется, если получится фокус по обращению виртуальных гульденов в реальные рубли. Поскольку в моем кармане прыгает лишь вошь на аркане.

Был ли я пьян? Безусловно, нет. Нет и нет, утверждаю это с полной ответственностью. Я свою наркомовскую норму прекрасно знаю — три бутылки водки. Тяпнув их, я только тогда начинаю чувствовать мир, как огромный торжественный океанский лайнер, покачивающийся на опасных арктических барашках. Что наша жизнь? Праздничное плавание на «Titanic», который раньше или позже тукнется с айсбергом и уйдет камнем в синюю бездну вечности, увлекая за собой пассажиров, надеющихся до последнего мига своего на чудо. Увы, в этом смысле чудес на свете не случается: на нашем Корабле жизни шлюпки не предусмотрены. И пока мы плывем, необходимо получать все радости от этого недолговечного круиза, несмотря даже на тревожную качку.

Так как свою норму по приему счастья я не выполнил, то мир вокруг меня был стабилен и непоколебим, как наша херувимная девка-демократия, которую все властные кобели хотят поиметь, да она никому не дается.

Был ли я пьян, повторю вопрос ещё раз. Нет, конечно. Нет и нет. Я был трезв, как двугорбый дромадер в каракумских солончаках. И оттого чувствовал себя превосходно: котировки заказаны, господа, отступать нельзя, да и некуда.

Вперед-вперед, только в борьбе с прожорливой и ожиревшей донельзя Мамоной можно обрести себя, не так ли?

И с этой положительной установкой прибываю к зданию биржи. Надо ли говорить, что моя сеча с секьюрити, похожим на бульдога, была предопределена свыше. Увидав меня, праздничного, как шумная первомайская демонстрация, охранник окончательно взбеленился. Он тут мается, словно бобик на хозяйском дворе, а некто жрет литрами вкусное зелье и живет в свое удовольствие.

— Пропуск, козел! — рявкнул Бульдог, поигрывая любимой дубинкой из резины, как иллюзионист булавой.

— Нет проблем, козел! — и, легко перемещаясь, саданул противника по ноге — саданул своей, обутой, напомню, в ботинок цвета солнечного первомайского шарика, но с весомо-свинцовой примочкой.

Сказать, что брудастый мой оппонент взвыл, это, значит, ничего не сказать. Он заорал благим матом. Он вопил как недорезанный. Он плясал от боли, точно педерастический Нуриев, танцующий на подмостках Ла-Скала. Кажется, он плохо кончил, мастер советского балета и клозетного минета: AIDS — он и в Париже AIDS.

Понятно, наш секьюрити не имел никакого отношения к хореографии, однако па выделывал самые бодрые, матерясь почем зря. Его напарник тоже решил поучаствовать в смотре народного творчества и замахнулся дубинкой замахнулся на меня. Я отклонился от резинового предмета и нанес удар ногой в пах врага, обесточив его навсегда в качестве сперматозоидной особи.

— В следующий раз убью, — пообещал двум неудачникам, хныкающим на ступеньках парадного подъезда, и отправился в операционный зал, где два десятка мечтателей пытались воплотить свои ночные грезы в дневные слезы радости.

К сожалению, мне не дали работать — только включил ПК и глянул на экран, где извивались в муках графики валют, как появился тошнотворный главный менеджер Попович:

— Господин Брувер просит вас зайти.

— Зачем?

— Просит вас зайти.

— А я работаю.

— Исаак Исаакович просит зайти.

— А Лира Владимировна?

— Что Лира Владимировна?

— Тоже просит зайти?

Главного менеджера заклинило: он привык, что все трейдеры прыгают перед ним, как цирковые лошади на опилках арены цирка, а тут какой-то грошовый игрок фонтанит досадными запахами и возмутительным поведением.

— Вы пьяны, Мукомольников, — поморщился зануда.

— Я не пьян, — поднимался со стула. — А выпимши, — заправил рубаху в джинсы. — Это две большие разница, как говорят в Одессе. Исаак Исаакович у нас кто? Одессит? Если одессит, то поймет мой то-о-онкий юмор.

— Идите уж, — крякнул господин Попович, страдая от невозможности пнуть меня в мой же жилистый зад.

— Всем спасибо, — шутливо кланялся трейдерам, сиропно улыбающимся мне. — Встретимся, господа, в следующей жизни. В другом месте. Например, в чайхане «Учкудук». Там, говорят, шашлык из кошечек… пальчики оближешь!

Вот такую милую чушь я нес, чувствуя, что мои часы на бирже сочтены. А если это так, то уйти надо красиво, чтобы запомниться многим надолго, а, может быть, и навсегда.

Тут надо признаться, по дороге к ВБ, я позволил себе пополнить энергетический, скажем так, запас. Другими словами, я посетил ещё два приятных заведения нашего родного общепита. Спрашивается, на какие шиши я шиковал? Отвечаю: на заначку, о которой я вспомнил, когда пришел её последний час.

Привычка у меня была такая ещё с детства: складывать «лишнюю» денежную бумажку в четвертушку и прятать её в маленький кармашек джинсов до лучших времен. И забывал о ней абсолютно, будто отшибало память ударом копыта дромадера. Вспоминал о заначке только в крайних случаях, когда наступал известный час Х.

В такой час мозги мои просветлялись до состояния лампы дневного освещения, и я добывал из кармашка четвертушку для последующего удовлетворения своих личных питейных потребностей.

Словом, праздник всегда был со мной, чем я и воспользовался, бредя не спеша на валютную биржу. Два раза по двести — согласитесь, это далеко до моей нормы, и поэтому я никак не был пьян, а был выпимши, о чем я и признался всему белому свету.

И мне не было стыдно, господа. Я залил пожар души своей трейдеровской: иметь «пятнадцать» в плюсе, чтобы потом оказаться в минусе «три» — это суперигра суперигрока! Такой подъем и такое падение не каждому удается!

Мертвая петля Мукомольникова — так бы я назвал свои виражи под железобетонным небе ВБ, господа! И пережить такие перегрузки очень трудно. Невозможно их пережить без кратковременного роздыха, господа.

Примерно такую речь в свою защиту я подготовил для господина Брувера, когда вышагивал в его кабинет.

Исполнительный директор биржи ждал меня там — и ждал ни как сына родного. Старенькое личико его было кислым, будто Исаак Исаакович вместо высокотоксичного бензина хлебнул разбавленного водой керосина.

— Ох, Вячеслав-Вячеслав, — начал сокрушаться, пригласив меня, правда, сесть. (Чтобы я не упал?) — Как же так, Вячеслав! Второй день на бирже и уже столько проблем?

— Никаких проблем, Исаак, ик, Исаакович, — и уточнил. — У меня.

— Голубчик, у вас проблемы, — загорячился, — у вас.

— Какие же? — завредничал я.

— Вы о них сами прекрасно знаете!

— Ничего не знаю, — валял дурака.

— Нет, знаете!

— Не знаю!

Неизвестно, сколько бы мы, таким образом, пререкались, да затрезвонил телефон, похожий на кремлевский аппарат времен великого, но маленького по росточку Сталина. Исполнительный директор биржи цапнул трубку и внимательно выслушал сообщение.

— Ну вот, — обратился после ко мне, — у одного охранника перелом ноги, у второго — разбито яичко.

— Дорого яичко ко Христову дню, — глубокомысленно заметил я.

— Что вы этим хотите сказать? — взвился г-н Брувер.

— Ровным счетом ничего.

Как говорится, беседа не складывалась. У меня возникло впечатление, что, мой собеседник повязан невидимыми путами. Ему хочется сказать все, что он думает обо мне, пропойном мерзавце, ан нет, не может сказать. По какой причине? Воспитание не позволяет или обстоятельства? Кто вы такой, Исаак Исаакович? Не фукс ли вы, родной, исполняющий чужую волю? Почему терпите нетрезвого молодчика и не гоните в шею? Два объяснения вашему поведению: либо Мая замолвила словечко, либо пацаны моего другана Сухого чисто конкретно заступились за меня.

Старенький еврейчик так нервничал, что я его пожалел. Негоже пользоваться счастливой ситуацией и прикрываться ею, как ватным одеялом во время пылкого акта любви.

— Исаак, ик, Исаакович, — покаялся я. — Больше такое не повторится. Пить и бить в стенах биржи больше не буду.

— Как это прекрасно! Прекрасно, что вы, Вячеслав, это осознали, прослезился мой собеседник. — Мы ещё поработаем вместе. Я знаю, сегодня у вас был трудный день. Это и моя вина. Но теперь никаких недоразумений! Никаких! Мы в одной упряжке!..

На этой волнующей ноте общей любви и братства мы расстались. Закрыв дверь кабинета исполнительного директора, я спросил себя: кто-нибудь, блядь, скажет, что происходит? И не получил ответа, поскольку рядом никого не оказалось. Все делали деньги — и думать не думали обо мне.

Ощутив общую усталость и беспризорность, я поплелся по коридору. Желание снова кормить своими неудачами прожорливую Мамону отсутствовало. Искать девушку-мечту тоже не хотелось. Зачем? Чтобы поинтересоваться странным поведением её дедушки?

Думаю, на сегодня я вволю наколбасил: был бит и бил сам, проигрался в пух и прах, назюзюкался, как покойный родитель. Не пора ли перевести дух в привычной домашней обстановке?

У парадной двери дежурила новая пара опричников ВБ, не обратившая на меня никакого внимания. Видимо, я был настолько уныл, что добивать неудачника не имело смысла — сам околеет, как все тот же дромадер в каракумских песках.

Эх, не вернуться более в те ясные деньки армейской службы под чужим калящим коптильным солнышком. Тогда все было понятно, как устав караульной службы. По вечерам мы хлебали холодный компот из азиатских кишмишов и, заспыпая под хрип пыльных верблюдов, мечтали о гражданке. И, конечно, не подозревали, какая ждет нас овощная окрошка из страстей-страстишек мирного времени.

Выпав из ВБ, как птенец из готического гнезда, я задержал шаг в нерешительности: то ли пехать пехом, то ли поездить на подземки, то ли ловить частника на колесах? Автомобильный сигнал привлек мое внимание — в приземистом спортивном «пежо» цвета знамени СССР (б) находилась… Мая. Удивился ли я? Скорее нет, чем да. У нас ведь любой гражданин может надыбить добросовестным трудом на такую модную и быстроходную таратайку.

— Красиво живем, — сказал я, чувствуя себя кумачовым пролетарием.

— Живем, как можем, — ответила. — Подвезти?

— Да уж я сам, — заартачился, — ножками.

— Садись-садись, — потребовала. — Поговорить надо о делах наших скорбных.

Когда женщина просит… Я плюхнулся на сидение и буквально утонул в его комфортабельной коже. Побарахтавшись, угнездился и, наконец, почувствовал себя малость буржуазным капиталистом.

— Прошу прощения, — буркнул.

— Разит, как от бочки, — фыркнула. — Когда пьешь, закусывай, товарищ.

— Да, закусывал я, — простодушно принялся оправдываться. — Пирожками.

— С чем? С мурзиками?

— Банально и не смешно, — и взорвался. — Прекрати издеваться! У меня трудный день, понимаешь, был.

— Знаю, — выруливала автомобиль на проспект. — И поэтому хочу подсластить пилюлю.

— Что сделать?

— Держи, — и кинула на меня конверт, почтовый, но без марки.

— Что это?

— Компенсация. За моральный и материальный ущерб.

В конверте майскими листочками зеленели купюры, цвет которых так радует сердца современных россиян. Я повторил вопрос: что здесь?

— Не видишь? Тысяча «зелененьких».

— За что?

— За красивые глаза, — ответила, раздражаясь. — Говорю же, компенсация. Я тоже виновата во всей этой истории с йеной.

Еники-беники, ели вареники, вспомнил я считалочку и сказал:

— Прости, я привык давать, а не брать, — и уточнил, — у женщин.

— Ты о чем?

— Подачки мне не нужны, — как отрезал. — Я сказал, буду миллионером, им и буду. И баста, — красивым жестом киногероя кинул конвертик на заднее сидение.

— Ты что, — скривила красивые губки, — дурак?

— А ты внучка господина Брувера, — ответил нелогично.

— И что из этого? — спросила после заметной паузы. — Нельзя быть внучкой?

— Внучка внучке рознь, — весомо заметил, — равно как и дедушка дедушке.

— Прекрати бредить, — занервничала. — Что этим хочешь сказать?

И меня прорвало, как плотину во время грязевого потока в горах. Основной смысл моей обличительной речи заключался в том, что на ВБ существует круговая порука — рука руку моет. Как моет? Этого ещё не знаю, но уверен, там, где налажен тотальный контроль за валютными операциями, нетрудно придумать некую комбинацию, с помощью которой можно рвать денежные куски изо рта зазевавшихся лохомудров, таких, как я, например.

Мог ли подозревать, что эти мои бацилловые слова затрагивают самую щекотливую тему и самую опасную зону в Системе валютных баталий.

Я находился в начале пути, однако прирожденное чувство приспособляемости к всевозможным житейским условиям подсказывало, что игра в МСБС может быть нечестной — и сильно нечестной.

О какой чистоте идет речь, коль дело касается денег. Даже самый святой человек на планете не выдержит испытаний серебреными сребрениками. А если выдержит, то исключительно по своим меркантильным соображениям, как это сделал И. Христос, выполняющий Божественную миссию.

Надо отдать должное Мае — она не устроила бабьей истерики, а, притормозив автомобильчик у стандартного светофора, открыла дверцу:

— Топай, умник!

— Благодарю, — улыбнулся ей, неопределенной от гнева. — Я сам хотел выходить. — И, вывалившись из ромбического «пежо», пожелал: — Передай привет дедушке и бабушке!

У-у-у — как «пежо» стартовал, будто принимал участие в соревнованиях на приз газеты итальянских коммунистов «Unita». Не успел проморгаться, как спортивное авто оказалось вне моей видимости.

Ну и хорошо, осмотрелся по сторонам, всюду Москва, всюду жизнь и как-нибудь доберусь до своей тушинской окраины. Хотя Мая со мной поступила весьма некрасиво, как белая барыня с чумазым чернорабочим, отказавшимся от её щербетных щедрот. Ничего, и на моей улице будет праздник. И, утешая себя, таким образом, я поплелся к станции подземки.

Каждому свое, кому — легкий ветерок в окно авто, а кому — бомжатный запашок в вагоне метро. И почему я решил сыграть роль романтического героя неромантического времени? Тысяча $ мне бы сейчас не помешала. Не помешала бы? Нет, поступил так, как посчитал нужным. Поступок не имеет толкового объяснения, да чувствую, что прав: зачем миллионеру оцинкованный цент? Вопрос, который можно оставить без комментариев.

По возвращению домой будущего рокфеллера ждала новая, но привычная неприятность. Я выматерился: е`род, точно сегодня не мой день. И, засучив рукава, принялся решать проблему — мой универсальный унитаз засорился и запах стоял такой, хоть святых выноси.

Вот так и живем — по горло в дерьме (в широком смысле этого слова). Живем и не знаем, что нас ждет завтра: то ли кропление живой водой из святого источника, то ли брызги общественно-политического говна.

Поутру меня разбудил танковый гул — не очередной ли пук путча мы имеем? Нет, новая власть крепко держала державный скипетр, и гнобила тишину двора грязная ассенизаторская машина. Наш старый дом был всем хорош, да иногда прорывало канализацию, и возникала проблема, которую я попытался вчера решить самостоятельно. Не решил — и отправился спать на балкон. И теперь, глядя на работу специалиста в робе, сказал себе: Слава, даже откачка говна требует профессионализма, а ты влез в незнакомое дело, как турист на верблюда. Влезть-то он влез, а вот как слезть? Насколько известно, этим обстоятельством пользуются плутоватые бедуины: за бесплатно сажают любителей путешествий меж горбов, и только за хорошую плату ссаживают обратно на землю. И мне тоже надо опуститься на грешную земельку — мечта о миллионе великолепна, она греет душу, однако есть объективные законы развития натуры, правдивые и ароматные, как отходы человеческого бытия. От них никуда! И прежде чем предаваться мечтам, изучи дело, куда собираешься погрузиться с головой. Не поленись — и тебе воздастся сторицей! Топай в библиотеку и найди нужные книги по проблеме. Но прежде позвони по телефону г-ну Сухому и задай несколько вопросов по ВБ.

Что и делаю: набираю номер и долго слушаю продолжительные гудки. Надеюсь, моего друга не пристрелили на слете ОПГ, как не оправдавшего доверие коллектива? Хотя, кому сейчас легко — трудно всем. И выживут в новейших условиях нового кровавого передела только самые мобильные по уму и по делам своим.

Так что, вперед, трейдер, в библиотеку, где на стеллажах пылятся книги по интересующей тебя проблеме. В детстве я любил бегать в районную библиотечку, и читал книжки взахлеб, особенно о пограничниках и шпионах. Теперь вот иду изучать вопрос, который настолько далек от интересов незатейливой публики, насколько я отдален от себя, маленького тушинского гавроша.

Библиотека встретила знакомыми запахами пыли, покоя и консерватизма. Желающих с утра читать современное макулатурное чтиво в кислотных обложках не наблюдалось, только в читальном зале сидели три нравственных пенсионера, изучающих, кажется, основы марксистско-ленинского чучхе.

Две работницы книговыдачи удивились, улицезрев молодую и активно-агрессивную персону перед собой. Еще больше подивились, когда я попросил найти материалы по проблемам Международного валютного рынка. Поиски были продолжительны, но в конце концов в моих руках оказались следующие книги: 1) «Теория спекуляции на валютном рынке», 2) «Малая энциклопедия трейдера», 3) «Биржа — как стать миллионером».

Судя по названию, это было то, что требовалось для желающего теорией подковать свои малоопытные мешкотные мозги.

Садился за стол читального зала с добросовестной целью прочитать все от корки до корки. Естественно, первая книжка, которую я открыл, была о том, как стать миллионером. Если пишут такие труды, значит, это кому-то нужно. И мне — нужно. Однако каково было разочарование, когда, пролистав страницы, обнаружил огромное количество алгебраических уравнений и всевозможные цветные диаграммы. Еще в школе я ненавидел точные математические науки, и понять мои чувства было нетрудно. «Теория спекуляции…» и «Малая энциклопедия…» тоже походили на учебники алгебры и геометрии вместе взятые.

Я ухватился за голову, трещащую по врожденному шву: ничего себе тридцать три испытания на прочность серого вещества. Разве можно так делать, господа? Где ваше милосердие к тому, кто десять лет мучился в средней школе? Эх-ма, нет таки счастья!..

Оставлял библиотеку с чувствами обманутого человека: поманили к высотам светлой надежды, а завели в торфяные болота отчаяния. Да, миллион просто так не прикатит в руки, как ржавый велосипедный обруч, который мы в детстве гоняли по рытвинам.

Вздыхая, поплелся на биржу, проверив наличие пропуска, так как регулярно бить охранников есть непозволительная роскошь даже для меня.

Город благоденствовал в благодушном лете и его большинство жителей ведать не ведали, что некто среди них одержим маниакальной идей разбогатеть на эфирном валютном фу-фу. Счастливые люди, позавидовал, у них привычные заботы: ходить каждый день на работу, расти бедламных бэбиков, смотреть рекламу прокладок по ТВ, собирать единоличный урожай огурцов на дачных участках и верить, что жизнь удалась.

Я бы с удовольствием пополнил молекулярные ряды соотечественников, да, к сожалению, слишком эгоистичен и живу исключительно в свою усладу. За это меня осуждают все прелестницы, с которыми меня сводила судьба. Раздвигая ноги, они тотчас же пытались задвинуть меня на полку, похожую на холодный стол в мертвецкой. Да по какому праву!

Перепехон — ещё не повод строить иллюзии по созданию благополучной ячейки общества. Я такой, какой есть, и меня либо надо принимать, как аксиому, либо посылать туда, откуда весь наш род людской вышел. А вышел он известно, откуда — из праздничного парадиза, где согрешили Адам и Ева, первые трахальщики нашего ссученного миропорядка.

Словом, родные мои, любите меня таким, какой я есть, и вам, повторю, воздастся! Кажется, эти слова уже были говорены однажды две тысячи лет назад, что ничуть не умоляет их значения.

На валютной бирже по-прежнему шел активный процесс обогащения одних и процесс обнищания других. Те, кому госпожа-удача улыбалась, скалился сам со сдержанным превосходством над обстоятельствами, а те, кто не ладил с фартом, находился в напряженном состоянии бесконечного ожидания чуда.

На мое явление никто не обратил внимания, будто это не я вчера дебоширил, разве что Анатолий Кожевников потукал пальцем себя по лбу, мол, голова не бо-бо? Я отмахнулся — пока живу, и включил ПК. Зачем? Поскольку находился в состоянии критического отношения к самому себе. Похмелье действовало самым странным образом: я, словно прозревал, видя и свое несовершенство, и несовершенство окружающей среды. Все-таки трезвый образ жизни не по мне: краски померкли, как после проливного дождя, энтузиазм масс иссяк, душевный порыв сдулся, точно презервативный шарик.

О каком миллионе твои мечты, чудило? Тут бы на подземку взять хотя бы несколько монет. Или на бутылку пива? Вот именно — дернуть бы народного ячменного, чтобы снять общее притомленние организма.

Эх, терпи, дружище, ведь дал слово г-ну Бруверу не пить и не бить. Остается терпеть и, как другие трейдеры, полагаться на диво дивное.

С этой установкой вывел на экран четыре валюты: фунт, франк, иену и ЕВРО. Господи, помоги произвести верные котировки, ТЫ же обо всем ведаешь, неужели трудно помочь подобию своему в моем лице?

Подозреваю, моя молитва до НЕГО не дошла, заплутав в бюрократической небесной канцелярии. Никакого озарения не чувствовал — возникло впечатление, что, моя голова набита опилками с арены цирка, а душа скисла в мутном растворе собственного безверия.

Нет, решил, надо бороться с обстоятельствами, как с дурным характером любимой. Была — не была: фортуна любит сильных, уверенных и рисковых. Смажем-ка мы по раскормленной морде МСБС размашистым ударом!

И я, цапнув трубку телефона, даю дилеру четыре котировки по четырем валютам — по одному лоту каждая котировка. То есть на кон я выставляю сразу четыре тысячи долларов. А почему бы и нет? Если мне суждено выиграть, выиграю, и наоборот… Где наша не пропадала?!

Часа через два я понял, что и сегодня не мой день. Так в настоящей жизни случается: снаряд дважды попадает в воронку, где сидит недотепистый тёпа, уверенный, что такой казус с ним уж никогда не произойдет. Ан, нет происходит, черт подери! Происходит такой кавардак в невидимой Международной Сети Банковской Системы, что остается только развести руками и подсчитать убытки.

Четыре тысячи долларов исчезло с моего счета, как корова языком слизала. Я произвел необходимые расчеты и задумался о своей жалкой участи.

Если мой друг Вася Сухой захочет меня пристрелить, то будет абсолютно прав. Хотя частично и сам виноват: дружба дружбой, а деньгами сорить не надо. Увы, игрок в моем лице оказался не состоятельным, и с этим фактом трудно спорить.

— Сколько? — поинтересовался Анатолий, когда я стал выбираться из-за стола, и меня при этом мутило так, что хотелось вытравить ранний завтрак на голову главного менеджера. — Видок у тебя, брат, ещё тот.

— Четыре, — промычал я.

— Крутой man, — восхитился опытный трейдер и посоветовал устроить мне завтра на ВБ прощальные проводы.

Я обиделся: никаких проводов, буду играть до победного конца. Именно «конца», позлословил господин Кожевников, видимо, выигрывающий свою малую закономерную толику.

Плюнув на все и всех, я покинул ВБ, чтобы в тишине соседнего городского парка подумать, как жить дальше. На островке природы находилось летнее кафе с пластмассовыми столами и разноцветными стульями. Холодное пиво и сухая тарань — лучшее средство от хандры. Приняв во внутрь целебное зелье, я почувствовал, что жизнь продолжается: травка зеленеет, солнышко блестит, деревья от ветерка шумят, собаки лают… Хорошо! Плохо лишь, что на моей шеи гирей висит должок в семь тысяч $. Спрашивается: мне было плохо, я умирал от голода и холода, по лавкам плакали дети, а жены требовали купить шиншилловое манто? Черт знает что? Не было забот, да захотелось красиво жить, чтобы пасть смертью храбрых.

— Разрешите бутылочку?

Я обращаю внимание на странного человечка — лицо интеллигентное, однако одет бомжевидно, в поношенную одежду. Фигура согбенная, жалкая, готовая при любом недовольном цике провалиться сквозь землю. Мое состояние благодушное, поскольку понимаю, как никогда, что от сумы и тюрьмы…

— Бери, — говорю.

— Я подожду, — отступает, виновато улыбаясь и указывая на вторую посудину.

— Садись, дядя, — указываю на стул цвета синьки. — Если хочешь пивка, пей.

— Спасибо, не употребляю, — укладывает под ноги старую сумку.

— А как расслабляешься?

— Думаю.

— Думаешь? — смеюсь. — О чем?

— Обо всем, — разводит руками. — О мире. О себе. О людях. О парадоксах нашей жизни.

— О парадоксах — интересно?

— Я же доцент физико-математических наук, — признается и уточняет. Бывший научный сотрудник НПО «Вымпел».

— Ракеты мастерили, что ли?

— Двигатели, — шаркает ногами в парусиновых тапочках, крашенными, по-моему, мелом. — Потом мы попали под конверсию, и пришлось выживать в новых условиях.

— Собирать бутылки?

Мой собеседник горько смеется: нет, поначалу он, Алексей Павлович Ребрин, волею проклятого случая решил испытать судьбу игрой на валютной бирже.

— Где? — поперхнулся я пивом.

— На валютной бирже-с, — кивнул головой на здание, парадно розовеющее фасадом за парковыми кустами и деревьями.

Ничего себе встречи-расставания, ахнул про себя, что это все значит? Не предупреждение ли это дурню в моем лице? Выслушай исповедь неудачника, сидящего перед тобой, и сделай выводы.

Я оказался прав: однажды, когда рушился привычный миропорядок, Алексей Павлович задумался о будущем. Тогда в стране широко шагал российский капитализм, расцветая всевозможными АО, ТОО, ЕБО и прочими компаниями по выемке лишних деньжат у народонаселения, мечтающего разбогатеть в одночасье. Глуповой люд ломился в огромных очередях, да в трескучие морозы, чтобы срочно освободиться от своих кровных капиталов. Зачем дуракам деньги — они нужны умным.

— Я знал, это обман, — рассказывал доцент свою житейскую историю. Чистейшей воды обман. Производство падает, а проценты растут, как на дрожжах? Не смешите, господа хорошие, — погрозил пальцем. — Общество развивается по математическим законам, это я вам говорю…

— И что дальше? — сбил эмоциональный взбрык бывшего НТРовца.

До поры до времени семейство Ребриных держалось на плаву, потом начались скандалы: два сына росли, и требовались вложения для их университетского обучения. По совету тестя, царство ему небесное, Алексей Павлович обратил внимание на дело, связанное с операциями на валютном рынке. Изучив проблему, доцент понял, что шансы на выигрыш здесь самые перспективные. Проведя несколько бессонных ночей, научный работник даже вывел формулу успеха. На его взгляд, каждая валюта имела свое математическое основание — непреложное, как формула Fеrma. Например, английский фунт не может упасть ниже определенной ценовой шкалы. Другими словами, если игроку не выходить из «коридора» движения валют, то имеются неплохие шансы на регулярный прибыток.

— Не рисковать! — вскричал господин Ребрин. — И действовать строго в соответствии с высшими математическими законами…

— Курица по зернышку клюет, — сказал я. — Подозреваю, ваша формула не сработала?

— Работала, — горячо запротестовал сборщик бутылок. — Работала, молодой человек, три года — положительное сальдо. Звезд с неба не хватал, это правда, но дети учились, хлеб кушали с маслом, а жена отдыхала в Анталии.

— И что же произошло?

— Произошло?! — возгласил бывший трейдер, забывшись. — Простите, сбился на нервный шепот, объясняясь: после известного дефолта имени г-на кирнутого на голову Израэля биржа повела себя ужасно и бессмысленно. Было такое впечатление, что некая разрушительная сила проникла в Систему и нарушила все её целесообразные законы. — Я начал проигрывать, молодой человек, — с болью в голосе проговорил Алексей Павлович. — Мне бы переждать. Но это подобно болезни. Пребываешь, как будто под гипнозом. Веришь, что вот-вот выиграешь и… — протер тыльной стороной ладони слезившийся глаз. — Я заложил машину, потом дачу, потом квартиру, потом… все! — Развел руками. — Я бы и супругу дорогую заложил-с, — засмеялся мелким сатанистским смехом, — да она сбежала к лавочнику Дюдюку — Дюдюку, представляете? — Взялся за сумку. — И теперь я имею то, что имею. Ничего не имею. У вдовушки проживаю, женщина она добрая, аккуратная, жалеет… — и протянул руку к пустопорожней бутылке. — Можно?

— М-да, — промычал я.

— Я видел, вы из биржи выходили, — поднялся на ноги. — Там нечестно играют, скажу ещё раз. Посмотрите на меня и на господ Бруверов, и почувствуйте разницу, молодой человек, — отступал, — но я вам ничего не говорил. Там страшные люди, страшные, — округлил глаза. — Желаю здравствовать, — и пропал в теплых пыльных кустах.

Что все это значит, Слава? Случайная встреча с горемыкой или закономерное предупреждение, посланное тебе свыше? Машину и дачу я ещё не заложил — их просто нет, а вот квартира есть. Как бы её не лишиться? А после обитать на свалке, собирая утильсырье и цветные металлы. Перспективы самые радужные. И все почему? Нечестная игра — вот в чем дело. И кто главная фигура в этой нечестной игре? Господин Брувер или кто другой?

Последняя моя встреча с исполнительным директором биржи показалось мне странной. Так не разговаривают с пролетарским хамом — извинительным тоном. Будто не я колотил опричников ВБ, а меня молотили по коленной чашечки и выше.

Что за казусная история? То ли разбираться, то ли махнуть рукой и убыть в неизвестном направлении, чтобы безвылазно жить в погребе деревни Тырново. Хлебать домашнее кислое винцо, шишкастить в попку рыжую молодочку Жанночку и верить, что жизнь случилась.

Хуюшки — это не по мне, господа. Лучше погибнуть в окопах биржи, да с твердым убеждением, что явил миру истину.

Пожалуй, начнем наши боевые действия… с друга детства. Если Вася Сухой доходчиво объяснит, что братва держит ВБ, то я постыдно удалюсь на тырновские просторы, чтобы вместе с жопастенькой Жанночкой молиться над своими несбывшимися мечтами о миллионе.

Ежели в деле замешана местечковая «коза ностра» во главе с г-ном Брувером, то имеются вопросы, касающихся и его самого, и милой Маи, и меня, молодца.

По телефону нахожу своего товарища. Он тренируется в ЦСКА, и я вынужден снова тащиться туда. В здоровьем теле — здоровый дух, банально шутит Василий при нашей встречи и демонстрирует бицепсы.

— Ну, как дела на бирже? — наконец проявляет интерес. — Слышал, тебя били.

— Бил я, — скромно уточняю.

— А чего так? Проигрался?

— Проигрался, — подтверждаю. — В пух и прах.

— Шутишь?

— Какие могут быть шутки.

— И все промотал? — не верит.

— Нет, не все, — вредничаю. — Три ещё осталось. Тысячи.

— Проще тебя, растратчика, пристрелить, — задумывается Василий. Меньше будет проблем.

— Это не выход из положения, — и без лишних подробностей рассказываю о своих подозрениях относительно поведения господина Брувера. — Такое впечатление, что он меня боится, — делаю заключение.

— Дурачок, — смеется Сухой. — Он меня боится, а вернее — уважает.

— За что?

— За ум, конечно, — дурачится. — И силу.

— То есть вы держите биржу под своей «крышей»? — пытаюсь уточнить.

— Как ты, право, выражаешься, — морщится. — Топорно выражаешься, — и читает короткую лекцию о том, что в новых условиях между интересующими сторонами заключен долгосрочный договор о сотрудничестве. — Биржа сама по себе, мы сами по себе. Но двадцать процентов от прибыльных сделок наши.

— Ваши? — спрашиваю. — А кто вы такие?

— Группа товарищей, — смеется, — из мира спорта.

— О, спорт — ты все! — иронизирую.

Василий не понимает меня — в том, что я просадил вверенные капиталы, беда только моя: играть надо головой, а не жопой, дружище мой ситный.

— Нечистая там игра, — стою на своем, но сидя в БМВ.

— А доказательства имеются?

— Пока нет.

— Тогда о чем базар?

— О том, что хочу разобраться в ситуации.

— Ну, и разбирайся, — удивляется Сухой. — В чем проблема?

— Я ещё жить хочу, — признаюсь, — вдруг выйду на группу товарищей из мира спорта.

— Прекрати, — с досадой проговаривает мой товарищ. — Тары-бары начинаются, когда дело тянет за сотню тысяч…

— Рублей?

— Долларов, балда, — смеется. — Так что, спокойно ковыряйся в своем дерьме.

Я огрызаюсь, заявив, что ещё не вечер. Блажен, кто верует, хлопает меня по плечу Василий и напоминает, что многие мечтают о миллионах, а копеечку забывают вернуть.

— Верну копеечку, — клятвенно обещаю. — Только кинь ещё копеечку, протягиваю руку, как нищий. — Мы не местны-ы-ые…

— Зачем? Пить-гулять?

— Для оперативно-розыскных мероприятий.

— Для чего? — открывает рот и портмоне.

Я излагаю свои планы на ближайшее будущее, и получаю пять импортных кредиток в долг.

— Верну, — снова обещаю.

— Верится с трудом, — хныкает мой друг. — Все-таки думай больше башкой, а не…

— Понял, чем, — обрываю. — Ты уже об этом говорил.

— А-а-а, тебе, малахольному, говори, не говори, — и вспоминает. Кстати, о малахольных. Как там Илюша?

Я рассказываю о своей последней поездке: у Лидии проблемы со здоровьем, возможно, какое-то время придется опекать нашего товарища детства.

— Во! — хохочет Василий. — Полный отстой. Парочка ваша будет лучше всех.

— Сам такой, — огрызаюсь.

— Возьми Илюшу на биржу, — шутит. — Он циферки любит, знаешь.

Я чертыхаюсь: ничего смешного нет — у людей беда, а он шутки шутит. Шучу не со зла, отвечает на это Василий, а потому, что люблю вас, дурачков, и желаю только добра; если надо ещё помочь семейству Шепотинник, поможем.

— Эх, Вася-Вася, — вздыхаю, — разве счастье только в деньгах?

— И в них тоже, — обнимает за плечи. — Прости, у меня встреча на Охотном ряду.

— Стрелка, что ли?

— Балбес, — садится в авто. — Встреча с депутатским корпусом.

— Какие люди! — выбираюсь из машины, щелкаю каблуками.

— Между прочим, — обращает внимание на мои новые башмаки. — Ты в них похож на придурочного придурка из Кащенко. Лучше носи лапти, лапоть, — и, довольный собой, нажимает на акселератор.

Серебристо-истребительное авто летит прочь, а я стою на месте и кричу проклятия. Трудно сдерживать себя, когда тебе, пусть даже в шутку, советуют трепаться по жизни в лаптях.

Не буду оригинальным, если скажу, что жизнь имеет свойство ломать наши планы. Я не шутил, заявив, что хочу провести оперативные мероприятия на ВБ. Меня не покидала мысль, что история, связанная с японской йеной, когда я невозможно как лопухнулся, должна иметь продолжение. Случайная встреча с горемыкой Ребриным подтвердила мои опасения, что игра на бирже идет нечестная. Ежели всё там находится под электронным контролем, то нетрудно сделать деньгу на дураке, который, выигрывая пятнадцать тысяч $, не догадывается об этом. Почему бы ни закрыть его (мою) котировку, когда график находится на высшем взлете? А потом открыть, когда начался его спад. Возможно такое? Думаю, да. Конечно, сумма для плутов, не ахти какая, да главное — принцип. Принцип облапошивания таких простаков, как я. Мой друг Сухой прав: ходить мне в лаптях до скончания своего века. Однако что-то не хочется променадить в вечных обалдуях.

И поэтому план моих действий был самый решительный — взять на прихват господина Брувера. Нет, я не собирался бежать в его кабинет с дедовским топором и воплями, где мои кровные?

Не хотелось, и пытать Маю вопросами о том, почему она хотела навязать мне десять сотенок? Требуется одно: понять механизм по отъему народных сбережений, а будет понимание — будут действия.

Но ранним утром раздался телефонный звонок, и мои планы резко изменились: надо было ехать в Люберцы. Ночью у Лидии случился тяжелый приступ, и медицина требует, чтобы она неотложно легла на операцию. В противном случае…

— Буду, — сказал я и на частном автомобиле срочно потарахтел в елово-сосновое Подмосковье.

Лидия была плоха, как может быть плох труп: лежала на тахте, испуганная и обескровленная. И боялась не за себя — за Илюшу, который не понимал происходящих событий и, сидя на веранде, складывал из пазлов парусник.

— Прости, — говорила. — Язва, — смотрела на двух молоденьких и равнодушных врачей «скорой», — они говорят, язва. Через неделю буду в порядке.

— Да-да, — отвечал я. — Не волнуйся: Илья со мной.

— Спасибо, — пыталась улыбнуться. — Ты хороший.

— Держись, родная, — помогал укладывать на носилки. — За брата не беспокойся, будет, как принц персидский.

— Соседей попроси, — говорила торопливо, — чтобы за хозяйством посмотрели. Деньги там, в трюмо.

— Мать, отдыхай, — требовал. — Разберемся.

Наконец карета «скорой помощи» убыла в областную больницу, и я перевел дух, не понимая, какие серьезные проблемы возникают предо мной.

Известно, что аутисты не любят перемен. Они начинают нервничать и выкидывать коленца. Пока я договаривался с соседкой Петровной по хозяйству, Илюша вел себя спокойно, потом начались сборы, и он заныл, покачиваясь:

— Белый цвет. Белый цвет — плохой цвет. Цвет больницы. Цветы цветут на могилах. Почему цветут цветы на могилах? Белые цветы цветут, и отцветаю, как люди. У смерти белый цвет. Смерть, смерть, смерть — вот история человека!

— Не каркай, — оборвал я его, кидая в сумку носильные тряпки. Хочешь, покатаемся на машине? Сделай доброе дело.

— Остерегайтесь добрых и справедливых, — жил своими представлениями. Они охотно распинают тех, кто изобретает себе свою собственную добродетель, — они ненавидят одинокого.

— Ладно, философ, — отвечал я на это. — Тебя все любят. Давай собирайся. Нас ждут великие дела.

— Удел дела делать дело, — нес тарабарщину. — Иным людям ты не должен подавать руку, а только лапу. И лапа эта должна быть с когтями.

— Вот это правильно, — посмеялся я. — Дашь руку, протянешь ноги. Такие вот времена, брат. Давай-давай веселее. Лидия говорила: тебя профессор Карлов онормалил, так что не придуривайся.

— Илья — не дурак. Дураки — не мы. Мы — не рабы. А кто мы? Мы кто? Кто? Вопрос интересный?

— Так, — осматривался, — берем твои любимые игрушки и вперед!

Надо ли говорить, что мои благие намерения не были оценены по достоинству. Когда я нашел частника на старенькой «Волге» цвета асфальта, Илья заартачился и понес ахинею, из которой следовало, что он не может рисковать поездкой на автомобиле такого цвета.

— Почему? — взбеленился я. — Чем тебе серенький не по душе?

— Серые будни, серые облака, серые мысли, серые носки, серая краска…

— Заткнись, сумасброд! — рявкнул я. — Вот так и живем, батя, расплачивался с водителем «Волги» за ложный вызов.

Тот хлопал глазами и ничего не понимал, потом, посчитав, что золотая молодежь развлекается неким изощренным способом, выматерился и убыл на своем транспорте цвета серых рабочих дней. И я прекрасно понимал его чувства, равно как и свои.

— Ну и какой цвет вас устроит, товарищ пельмень? — ерничал я. Розовый, красный, синий. Какой?

— У Славы ботинки, — говорил на это Илья. — Ботинки хорошие. Ботинки желтые. Ботинки, как солнце. Солнце люблю. Оно теплое, как ромашка. Ромашка желтая. Ромашку люблю…

— Можешь не продолжать, — и, оставив любителя дневной звезды и полевых цветов на попечение соседки Петровны, отправился на поиски нужного автомобиля — нужного по цвету.

Черт знает что?! Чем занимаюсь? Кому расскажи, не поверят, что я выхожу на трассу с одной целью — задержать машину цвета солнечной ромашки. Кто бы мне объяснил, что происходит в голове у моего друга, недоделанного природой.

При удобном случае найду профессора Карлова и потребую, чтобы он крепким током излечил Илюшу от вредных привычек диктовать условия другим.

Четверть часа я, как последний дурак, метался по скоростной трассе, пытаясь поймать автомобиль цвета моих башмаков. Многие машины тормозили, но я делал вид, что ищу на обочине утерянный кошель с миллионом родных рубликов. Не объяснять же каждому встречному причину своего странного поведения?

Наконец, мне повезло: подкатил «жигуленок» веселенького оптимистического цвета. Водитель Витек с модным рыжим чубчиком оказался дембелем, и принимал гражданскую жизнь с восторженностью идиота. Ему было все равно, кого перевозить и куда, и мы быстро договорились.

— А служил я под Уссурийском, — рассказывал мой новый знакомый. — В войсках дяди Васи. Наш девиз: «С неба, об землю и в бой!».

— ВДВ, — понял я. — Десантура.

— Ага. Служили под местечком Кремово. Дыра — дырой, но весело. С кремовыми молодками кувыркались. Они за стакан спирта такие кульбиты крутили.

— Повезло, — и тоже коротко рассказал о своей службе в каракумских песках, где были только миражи, отцы-командиры, ослы и верблюды.

И мы ударили по рукам: «Зеленые фуражки и голубые береты — дружба навек!»

— Если замочить кого в сортире, — сказал Витек, — это всегда, пожалуйста.

— Все может быть, — согласился я. — Не живем, выживаем в борьбе за правое дело.

— Наше дело правое — мы победим! — посмеялись, подъезжая к частному домику.

Несмотря на то, что Илья был в принципе нормален и вел себя хорошо, он таки произвел впечатление на бывшего десантника. Витек округлил глаза и таращился на Шепотинника, как детишки пялятся на невидимую зверюшку в зоопарке. Илюша уже сидел в салоне машины и бормотал нечто запредельное:

— Гуси-лебеди летят. Почему они летят? Они птицы. Гуси-лебеди птицы? Почему они птицы? Потому, что летят. Они летят. Куда они летят? Птицы куда летят? Летят куда птицы?..

— Ничего себе, — проговорил водитель, укладывая сумки в багажник. — Он совсем… того… — и употребил словцо, которое так любят использовать воздушные ратоборцы, когда приземляются больно на копчик или какие другие части своего тренированного тела.

— Ему уже лучше, — отвечал я. — Не обращай внимания, Витек. Это он так переезжает, то есть перелетает, как гуси-лебеди. Живет своей жизнью и, возможно, счастливее нас.

— Счастливее?

— Во всяком случае, не знает, в каком говне мы гомозимся.

— Не, — покачивал квадратной головой с рыжим чубчиком мой новый товарищ. — Так жить… не за какие коврижки.

— У каждого свои коврижки, — позволил философский афоризм. — Ну, будем здоровы, — сказал соседке Петровне, вышедшей нас провожать. — Не волнуйтесь — мы ещё вернемся.

— Чего уж мне, — вздыхала сердобольная старушка. — Вы уж Илюшу-то не обижайте. Он — Богом помеченный. Нельзя блаженных обижать, — и перекрестила нашу машину.

Это я заметил, когда наш «жигуленок» запружинил на местных колдобинах, и посмеялся, вспомнив, как соседи поначалу застращались Илюшы, как чумы. А теперь такая любовь, заметил я, к помазаннику Божьему.

— Не, вроде нормально сидит, — посмотрел в зеркальце заднего обзора Витек. — Глаза-то какие синие?

— У кого? — не понял я.

Оказывается, у моего друга детства были глаза цвета васильковых летних небес. Илья полулежал на сидении и вполне здравым взглядом смотрел на плывущие кучевые острова с рафинадными архангелами.

У меня возникло странное чувство, что земной человечек общается с некими эфирными силами, нами невидимыми. А если наш Шепотинник действительно есть проводник этих сил? Мы же по причине ущербности своей не принимаем знака, данного нам свыше.

Не знаю, к чему бы привели меня подобные рассуждения, да начинался угарный город. Вместе с Витьком мы костерили «каскадеров» и «чайников», петляющих по столичным трассам, а Илюша вновь понес свою ахинею, как христарадник котомку.

Родной двор встречал привычным пролетарским духом — время тикало обеденное и, казалось, что все жильцы жарят картошечку, чтобы употребить её вместе со сдавленной в бочках заржавелой селедочкой и хлороформной водочкой.

— Вот так и обретаемся, Витек, — прощался с бывшим десантником, обменявшись телефонными номерами. — Это тебе не Кремово, брат.

— Кремовые пирожные вредно много жрать, — пожал мне руку. — Не пропадай, погранец!

— Если какая катавасия, — пообещал, — найду.

— Люблю полеты наяву, — засмеялся и, сев в драндулет, крикнул искренне: — Илюха, будь здоров!

Тот сидел на лавочке и был занят тем, что складывал разорванную газету, словно силясь восстановить прошлое. Естественно, на пожелание быть здоровым не обратил внимания, как нарумяненный покойник не проявляет интереса к добрым словам бывших сослуживцев-завистников спокойно спать вечным сном.

В квартире Илья повел себя нервно — принялся ходить по комнатам и бормотать абракадабру, из которой следовало, что здесь ему не нравится. Я решил не обращать внимания на его демарш, хотя желание заехать в лихое ухо появилось и крепло с каждой минутой.

По возвращению из кухни, где готовился обед, обнаруживаю все ту же картину: Илюша вышагивает по комнатам с лицом одержимого ходока, мечтающего о золотой медали, и недовольно бубнит:

— … у времени в плену. Нет времени — нет плена. Пленники времени это не пленники эпохи. Какая эпоха? Эпоха смотрит своими глазами, сверкающими молниями. Она не хочет убивать, а только мучить, мучить! Для чего меня мучить, ты, злорадное неизвестное божество!..

— Хватить бредить и бегать, — гаркнул я, — олимпиец! Иди жрать!

Мой вопль привел счастливчика в чувство — он сник и послушно, как маленький ребенок, побрел в кухню.

— А, говорят, ничего не понимаешь, — соскребал в тарелки яичницу. Все понимаешь. Мозги напрягай — и порядок. Знаешь, как дрессируют зверей? Голодом, — и развил мысль примером из жизни цирковых мишек, которым давали мед только после того, как они научились выделывать танцевальные па, похожие на па мной упомянутого однажды балетно-клозетного балеруна.

Неведомо, понимал меня Илья или нет, однако свое не лепетал, а старательно заталкивал жареные куски пищи в перекошенный свой рот. Зрелище было на любителя — да я был профессионалом (по жизни), и поэтому никаких отрицательных эмоций не испытывал.

— Так, родной, — продолжил. — Я тебя люблю любовью брата, но это не значит, что позволю сидеть на моей шее и болтать ножками. Сейчас закуплю харча на неделю, дам тебе пазлы — и живи в свое удовольствие. А у меня своих проблем выше крыши и ещё выше. Понимаешь?

— У иного жизнь неудачна, — ответил мой друг детства. — Ядовитый червь грызет его сердце…

— Ты это о чем? — сглупил, позабыв, с кем имею дело.

— Так пусть он следит за тем, чтобы тем удачнее была его смерть.

— Ну, началось, — заскучал я. — Кто о чем, а мужик о бабе в бане.

— Слишком многие живут и слишком долго висят на своих сучьях. Пусть бы пришла буря и стряхнула с дерева все гнилое и проточенное червями.

— Красиво излагаешь, сукин сын, — заметил я. — А говоришь, дурак. Если ты такой, тогда кто мы такие?

И не получил ответа — какой может быть ответ в подобной светской беседе двух олухов. Один из нас был таким от рождения, а второй (я) делал все, чтобы, подобно глупому червю, проникнуть в питательное яблоко, висящее на дереве ВБ. А если это дерево сгнило и плоды его тоже сгнили, и получается, что я мечтаю питаться гнилью? Да отступать некуда — вот в чем дело. Каждый должен пройти свой путь: от счастливого босоногого рождения до закономерного тления в парусиновых тапочках, крашеных в мел вечности.

… В соседний универсам отправился с легким сердцем и тележкой на колесиках. С легким сердцем, поскольку Илья заснул сном малого ребенка, а тележка требовалась для перевозки пищевых продуктов.

Этот вид транспорта ненавижу: он вихляет под ногами, а ржавые колеса скрипят, как скрипка великого Страдивари в блудливых руках любителя баяна.

В магазине я задержался. В молочно-колбасном отделе трудилась Ирочка Фирсенко, моя первая школьная любовь. Лет десять назад она была девочкой-конфеточкой, но уже тогда умела работать ротиком получше передовых ударниц с Тверской.

Такое вот у неё было народное призвание: слабела от мужского члена, проводника слюняво-спазматического счастья. Еще в школе пользовалась заслуженным успехом и могла на переменке в укромном, правда, местечке посладить минетом жизнь везунчику, притомленному от бесконечных уроков.

Помню, на выпускном вечере мы перепились и затащили Ирочку в спортивную раздевалку: три мальчика и одна девочка. И что? Ровным счетом ничего — все остались довольны: девочка мальчиками, проявившим коллективную выдержку и персональную стойкость, а мальчики девочкой, ненасытно глотающей молодое семя, как теплый кисель из лесной ягоды.

Конечно, время изменило романтичную девушку, превратив её в деловую хваткую женщину, да не изменилась привычка расточать ласки тем, кто не боялся её сладких уст. Я не боялся — и, когда в том была нужда, приходил к бывшей однокласснице в отдел, чтобы пополнить холодильник отечественными колбасными изделиями и вспомнить нашу хватскую молодость.

— О, Славочка, — обрадовалась и теперь. — Запенсионерил, пионер?

— Ты о чем?

— Да, старые пердуны этими тележками затрахали!

— А жизнь-то как?

— А что наша жизнь — сказка, — рассмеялась, облизывая накрашенные губы. — Тебя, милок, отоварить по полной нашей программе?

Я догадался, о какой культурно-развлекательной программе идет речь, и принялся было отнекиваться, мол, времени нет: ждет меня дома Илюша Шепотинник, тот, который накрепко некрепок на голову.

Ничего, подождет, отмахнулась плутовка и, дав задание молоденькой продавщице заполнить тележку продуктами на сто американских рубликов, потащила меня в подсобку, где вкусно пахло мукой, колбасой и какими-то восточными пряностями.

— А мышей нет? — почему-то поинтересовался я.

— Есть, — отвечала Ирочка, — и я даже знаю, в какой норке она прячется, — заставила меня плюхнуться на тугой мешок с сахаром, прибывшим, если судить по чернильному клейму, из южного города Николаева. — Вот наша мышка, — сказала потом. — Нет, это не мышка, это уже слоник с хоботом. Ну, как наш слон трубит?..

И через минуту мир для меня изменился — будто я переместился в другую реальность и в другую эпоху. Я увидел мощных боевых слонов Индокитая, рвущихся на поля сражений. Я услышал звон малиновых колоколов и удары военных барабанов. Я удивился людям, миллионами входящим в священную реку Ганг.

Потом ощутил необыкновенную легкость в теле — моя душа ещё выше воспарила над пыльной планетой, и я усмотрел заснеженные горы Непала и пагоды в них, где молились своему невозмутимому многорукому Богу верующие в краповых хитонах.

После увидел: далекие горы приходят в движение, словно в них начинаются вулканические процессы. Над их чистыми маковками закурился дымок, превращающийся с каждой секундой в гигантскую дымовую завесу.

Наконец, чудовищная огненная магмы вырвалась наружу, и моя парящая душа от этого великолепного зрелища буквально завизжала, захлебываясь от сладострастного пароксизма неземного наслаждения.

… По возвращению на грешную землю обнаружил себя с голым задом, провалившимся в мешок с сахаром. Проклятая мешковина оказалась недоброкачественной и треснула, когда мы с Ирочкой елозили на ней. Было очень смешно — не мне.

— Можешь чай более не сладить, — смеялась работящая женщина. — Надолго запомнишь мою любовь — цукорную.

— Вот именно, чувствую себя цукатом, — пытался привести себя в порядок.

— В следующий раз на красном перце, — продолжала шутить и смеяться баловница. — Или на черном! Ха-ха!

К счастью, на этом наше беглое амурное свидание заканчивается. С наполненной доверху сумкой на колесиках и переполненными чувствами прибываю в дом родной.

Еще на лестнице слышу телефонный перезвон и вопли Илюши Шепотинника, который до ужаса не любит подобного механического вторжения в свою жизнь.

Чертыхаясь, оставляю тележку у двери и бегу к аппарату. Кто там ещё по мою душу?

— Это Мукомольников? — слышу женский, неприятный и официальный голос. Я отвечаю — да, я — это я. — Очень хорошо. То есть ничего хорошего, конечно.

— В чем дело? — нервничаю.

— Лидия Ивановна Шепотинник вам родственница?

— Родственница, — вру. — Дальняя.

— Вы знаете, — говорит невидимая тетка таким тоном, будто участвует в праздничном шоу, — она умерла.

Я не понимаю информации, и поэтому переспрашиваю с нечаянно-циничным удивлением:

— Как это умерла?!

— Умерла во время операции, — слышу. — Запущенная форма рака пищевода. Наши врачи сделали все, что могли.

— Спасибо, — и отвечаю на какие-то вопросы, связанные с погребением. Оказывается, ритуальные услуги можно комплексно организовать в ООО «Лаванда», которое находится при областной больнице. — Удобно, соглашаюсь. — Всего хорошего, — заканчиваю разговор.

Возникает странное чувство, точно мне снится сон — дурной сон, где проистекают такие мимолетные события, что не успеваешь не только их пережить, но и осознать.

Лидия умерла. Почему умерла? Как это умерла? Еще утром была жива? И умерла? Не может быть?

И ловлю себя на мысли, что задаю эти вопросы в знакомой мне последовательности и понимаю, что в каком-то смысле повторяю своего сумасшедшего друга детства.

Вероятно, когда ты растерян и напуган, начинаешь задавать себе самые примитивные вопросы, на которые нельзя получить толкового ответа. Не получая простого ответа на простые вопросы, начинаешь сходить с ума. Почему? А нарушена логическая связь: задан вопрос, но не получен ответ.

Лидия умерла. Почему? Ответ — болела. Если бы не болела — не умерла. Запущенная форма рака, сказали. Врачи сделали все, что могли, сказали. И я на это ответил — спасибо. Как я мог в подобном случае произнести «спасибо»?

Дело в том, что я, очевидно, воспитанный человек. И даже в таких случаях благодарю за новость. Оказывается, можно оставаться любезным даже тогда, когда тебе сообщают о смерти близкого. Почему? Нет ответа на этот вопрос, как нет больше Лидии. Еще утром она верила, что вернется, теперь день — и она уже никогда не вернется. Мы остались одни, я и младший её брат. Вот в чем проблема — остались одни, как потерявшиеся дети на шумной городской улице. А это уже совсем другая жизненная ситуация — для меня.

Признаться, не люблю брать никакой ответственности. Все мои конфликты с милыми барышнями исключительно из-за этого. Они хотят чувствовать себя со мной, как за каменной стеной. А какая может быть стена из камня в государстве, где класс сильного пола унижен и практически уничтожен на корню; нет, мы ещё способны ухаживать за любимыми — подавать им меховое пальто, переносить через лужи, платить за вегетарианский ужин, но все это, надо сказать правду, до первого траха.

Взяв неприступную крепость, скажем так, рыцарь теряет к ней интерес такова его эгоистическая природа. Как говорится, любовь любовью, а домашние тапочки врозь.

Я строил отношения так, чтобы не быть никому обязанным, и вот такой неприятный и печальный оборот дела. Лидии все одно — её уже нет, а мы остались жить, и у нас, подозреваю, будет много проблем.

— Хватит блажить, — говорю я тому, кто куда счастливее меня. — Вот тебе пазлы — собирай кораблик.

— Дырка от бублика? Или бублик с дыркой? Кто найдет дырку от бублика? — бормотал Илюша, усаживаясь за стол. — У нас есть дырка от бублика? Дырка от бублика? Или бублик с дыркой? Дайте мне бублик…

— На, — высыпал пластмассовые пазлы на стол. — Будь умненьким. Я скоро вернусь.

— Ыыы, — заныл Илья, словно соглашаясь со мной, и потянулся к игрушке.

Оставив на всякий случай соседу Павлову ключ от квартиры, я помчался на частной машине в люберецкий район, где находилось погребальное ООО «Лаванда». Еще утром мечтал заработать миллион, а теперь мои мысли заняты совсем другим.

Парадоксальна наша жизнь. Не знаем мы своего будущего. И слава Богу, что не знаем. Проснувшись, тешим себя надеждами на удачный денек, а к вечеру уже торопимся в прозекторскую, чтобы уладить все формальности.

Областная больница находилась под малахитовой Малаховкой. Кажется, раньше здесь была барская усадьба, потом к ней пристроили несколько панельных корпусов и окружили территорию бетонным забором, дырявым от времени.

Без труда нашел типичное одноэтажное здание, прячущееся в плотных деревьях и кустарнике. На стене была прибита вывеска с намалеванным лютиком. На лавочке курили два работника мертвецкой с пропойными гладиаторскими рожами. У порога лежала собака, похожая на пьяную привокзальную бабу.

— Мужики, — обратился к пролетариям покойницкой. — Где тут оформляют похороны?

— Погребения-с, — поправил один из работников и крикнул в открытую дверь. — Лаванда Обхуиновна?! — И мне: — Кто ушел-то?

— Куда ушел? — не понял.

— Туда, — ухмыльнулись мои собеседники, дергаясь костлявыми плечами к небу.

— Сестра, — солгал, чтобы снять все вопросы.

Наконец из прозекторской выступила тяжелая бой-баба с такой размалеванной физиономией, что у меня возникло впечатление — участвую в постановки японского театра «кабуки».

— Какая Ф.И.О.? — вопросила дама и оценивающе глянула на меня, как таджикский бай на афганского раба.

Я прекрасно понял этот взгляд и, назвав фамилию усопшей, вырвал из кармана пять американских ассигнаций:

— Лаванда Обхуиновна, чтобы без проблем?

— А какие проблемы? — заулыбалась та, как полная южная луна. Контингент у нас спокойный. Еще не один не убежал, — пошутив под одобрительный смешок мужичков, пообещала организовать вывоз тела Шепотинник Л.И. и погребение его на местном кладбище в самых лучших традициях: сосновый гроб, еловые венки, белые тапочки…

— Белые тапочки, — повторил я и покинул общество веселеньких стервятников, впрочем, не осуждая их: каждый кормится, как может.

Итак, самая главная проблема текущего дня была практически решена завтра в полдень похороны. Мое оптовое приобретение продуктов оказалось весьма кстати. М-да. Устроим поминки с теми, кто знал Лидию. Эх, Лидия-Лидия! Как же так? Эх-ма, жизнь наша! И устремляюсь на очередном частном авто в город, уже темнеющим в смурых сумерках.

Что и говорить, день выдался сумасбродным. Такое впечатление, что некая мрачная сила решила испытать меня на прочность. За что такая честь? Не ведаю, да знаю, что удары рока надо держать. В противном случае, теряется всякий смысл делать вид, что живешь.

Позже выяснится, что этот день был печальным, но и самым спокойным в моей продолжающейся молодой жизни. Этого не знал и поэтому чувствовал себя разбитым и утомленным.

Шаркая по сбитым ступенькам лестницы родного дома, вновь услышал телефонный трезвон в квартире и нервные вопли Илюши. Что за проклятие, взвился я, когда-нибудь этот наглый бедлам закончится или нет?

У двери страдал с ключами старенький сосед Павлин Павлинович Павлов, по прозвищу Павиан Павианович из-за пористой краснознаменной рожицы, похожей понятно на что.

— Чегось не открывается, мил человек?

— Сейчас, батя, — хрустнул ключом в замке и завалился в прихожую. Павлиныч, иди на кухню, — успел крикнуть, — помянем Лидию. А ты не ори, как ненормальный, — обратился к страдающему Илье и вырывал трубку из аппарата. — Да?!

— Добрый вечер, — услышал голос и узнал его.

«Добрый вечер» — это надо было так попасть в масть, но сдержал свои бушующие чувства:

— Я слушаю, Мая?

— Я бы хотела с тобой встретиться, Слава.

— Зачем?

— Поговорить.

— О чем?

— Не хами.

Вечная борьба противоположностей: принцесса и нищий. Но почему принцесса мечтает о встрече с голодранцем? Какие на то причины? Покувыркаться на панцирной кровати? Нет. Поговорить по душам? Нет. Поведать некую страшную тайну? Вот это возможно.

— Хорошо, — говорю я, — приезжай ко мне.

— Лучше встретимся в ресторане «Метрополя», — говорит так, будто приглашает кушать пирожки с тушканчиками на углу Тверской и Ямской.

— Прости, — говорю не без пафоса, — у меня серьезные причины, чтобы сегодня быть дома.

— Какие причины? — голос, где звенит на морозе ультрамариновая сталь.

Я отвечаю на этот вопрос — и девушка после коматозной заминки интересуется адресом.

— К нам в гости прибудет принцесса, — сообщаю новость Илюше. — Веди себя хорошо. Договорились?

Тот увлечен пазлами и не обращает на меня внимания. Я топаю на кухню, где хозяйничает сосед Павлов: рубит колбасу на колесики и режет на куски черный хлеб:

— Лидия, вправду, померла?

— Павлиныч, этим не шутят, — открываю бутылку водки. — Давай, помянем рабу Божью, — наполняю стаканы. — Хорошая она была.

— Господи, вот дела какие, — морщится сосед. — А как же Илья теперь?

— Спроси, что полегче, батя, — и заглатываю водку — и пью её, как воду.

Как ответить на вопросы, которые пока не имеют ответа? Остается только жить и верить, что жизнь сама найдет идеальное решение.

Скоро знакомое мне спортивно-буржуазное авто закатывает в наш пролетарский дворик. Я же сижу на балконе и по телефону обзваниваю всех, кто знал Лидию.

— Какое несчастье, — говорят люди, — такая молодая. Как же так? Почему?

Я отвечаю дежурными фразами и чувствую раздражение от общей бестолковости и слезливости. Такое впечатление: живые от дум, что тоже когда-нибудь падут питательными брикетами в землю, приходят в ужас и теряют последний ум.

Тем временем из авто выходит девушка Мая — она легка и модна. Осматривается, как звездолетчица, попавшая на незнакомую и опасную планету. Беспардонным окриком привлекаю её внимание — указываю рукой на подъезд. Чувствую: во мне корежится скверненький тушинский люмпен с множеством комплексов, да ничего не могу с собой поделать.

— Привет, — открываю дверь аристократической особе. — Проходи и знакомься — Павиан… э-э-э… Павлин Павлинович, а это Илюша. Так мы живем, — говорю вызывающе. — И так живет большинство граждан России.

— Прекрати, гражданин России, — морщит носик. — И что в этом хорошего?

Я не успеваю ответить — на авансцену выступает Илья Шепотинник, артист театра имени себя. Осмыслив, что перед ним новый незнакомый человек, он принимается гримасничать, как обезьянка на плече укротителя, и городить зоофилософскую белиберду:

— Птица страус бежит быстрее, чем самая быстрая лошадь, но и она тяжело прячет голову в тяжелую землю; так и человек, который ещё не может летать. Тяжелой называется у него земля и жизнь: так хочет дух тяжести! Но кто хочет сделаться легким и птицей, тот должен любить самого себя.

— Не обращай внимания, — сказал я на это. — Это младший брат Лидии. Аутист. Видела фильм «Человек дождя»? Псих, но с выдающимися способностями. Пазлы, например, собирает за раз.

— Молодец, — похвалила Мая, правда, глядя на того сострадательно.

— Ничего, привыкнешь, — успокоил и указал на кухню. — Мы тут с Павианом… э-э-э… Павлинычем… Конечно, не ресторан «Метрополя», но прошу: чем богаты, тем рады.

Неглупый сосед понял, что он лишний на этом празднике жизни и удалился домой отдыхать на тахте из бывшего ГДР.

Я и Мая сели за столик под абажур и уставились друг на друга, будто принимали участие в ТВ-программе для крайних дебилов «Моя семья».

— Я хочу поговорить с тобой, Слава, — наконец сказала девушка. — И наша беседа строго конфиденциальна. Если, конечно, хочешь мне зла…

— Не говори загадками, — потребовал. — Что случилось?

Первое мое желание после того, как выслушал девушку, было самое экстремистское: приобрести пуд тротила и взорвать ВБ к чертовой матери. Второе — напиться и забыться. Третье — напиться, а после застрелиться. В чем же дело? Все просто — как я и догадывался, игра на бирже шла нечестная. Во всяком случае, меня сделали на пятнадцать тысяч долларов. Кто? Тот, кто контролирует всю работу валютной биржи. Конкретных имен Мая не знала.

— Разузнаем у твоего деда, — горячился. — Он-то, наверняка, имеет сведения?

— Слава, я же просила, — укоризненно качала головой. — Это не игры в бирюльки. Дед — официальный директор и ведет «белую» кассу.

— Следовательно, имеется неофициальный директор, — сделал вывод, — и «черная» касса?

— Есть, да не про нашу честь, — и открыла дамскую сумочку. — Давай рассуждать трезво, — покосилась на бутылку водки. — Предположим, в том, что случилось, моя вина наполовину, — вытащила твердую пачку банкнот. — А за все надо платить. Здесь семь с половиной тысяч долларов.

— А была раньше тысяча? — вредно заметил. — Почему?

— По кочану. Бери, пока дают.

Я наполнил стакан водкой, залил её в свой запальчивый организм, хрумкнул малосольным огурчиком и гордо сообщил, что не нуждаюсь в подачках.

— Ну, нахал, — возмущаясь, всплеснула руками. — Сколько тебе надо?

— Миллион, — икнул я.

Увы, вечеринка не удалась — Мая вздохнула, молча покрутила пальцем у своего виска, затолкала денежную пачечку в сумочку и удалилась, как дама высшего света из грязного борделя. И правильно сделала — таких дураков на свете всего двое: я и мой друг детства.

Оба мы живем иллюзиями и вполне счастливы, плутая в своих заблуждениях, как в зарослях цепкого терновника, веточки которого, помнится, кроваво впивались в лоб сына Божьего, распятого за грехи человеческие.

ОН терпел — почему бы и нам не потерпеть? Вера дает свободу, ибо верить значит быть правым.

Утром я решал единственный вопрос: брать на кладбище аутиста или нет? С одной стороны — надо, с другой — поймет ли Илья то, что будет происходить? Какое ему дело до смерти старшей сестры, коль живет в придуманном мирке? Потом решил: надо таки взять с собой, чтобы все было по-людски.

Обнаружив в шкафу малоношеный костюм отца и чистую рубаху, предложил Илюше. Тот, умытый и побритый, приоделся и стал походить на вполне нормального гражданина своего больного отечества.

— Класс! — сказал я. — Теперь с тобой, дружок, можно выходить в свет. Только постарайся больше молчать. Молчание — золото. Ты меня понял? Вижу, что понял. Тогда — вперед!

ООО «Лаванда» во главе с одноименной колоритной руководительницей сдержали слово — никаких проблем не возникло: к двум часам по тихому полудню все было закончено.

Провожать Лидию пришло несколько бывших одноклассниц, помятых мужьями и жизнью, и тушинские соседи. Вася Сухой обещался приехать, да так и не вырвался из капкана своих бандитско-деловых побоищ.

Покойная походила на куклу, и казалось, что, если её поднять из короба гроба, то откроет глаза. Павлин Павлинович Павлов сказал несколько слов у могилы — трафаретных, как кладбищенские таблички, размытые дождем. Илья стоял рядом со мной и никаких чувств не испытывал. Очевидно, он даже не понимал сути происходящего? А если понимал, почему смотрел на мертвую старшую сестру с равнодушием пня? Видимо, в его, аутистском, мире не существовало такого понятия, как смерть.

Потом могильщики замахали лопатами, и скоро образовался холмик из буро-мокрого глинозема. Его прикрыли венками, установили металлическую табличку с фамилией и цифрами, обозначающими год рождения и год смерти. Никогда не подозревал, что подобное может происходить так буднично, спокойно и как-то по-домашнему.

На ритуальном автобусике мы вернулись в город, шумный, загазованный, нервно пульсирующий автомобильными потоками.

Поминки прошли на скорую руку — дела и заботы уходящего дня беспокоили живых куда больше, чем чужая нетленность.

— Как будем жить дальше? — спросил Илью, когда к вечеру остались одни. — Изреки этакое… вечное?

Аутист сидел за столом и перебирал пазлы, как хозяйка крупу. Услышав обращение, отвлекся от занятия, глянул на меня философским оком и проговорил:

— Вы смотрите вверх, когда жаждете возвышения. А я смотрю вниз, потому что возвышен.

Я был уставшим, нетрезвым, смотрел, кстати, перед собой, и поэтому не обратил должного внимания на эти слова. Впрочем, в любом другом состоянии не обратил бы внимания на эту запредельную заумь. Мало ли что мелет малый из параллельного мира? Я просто плюхнулся на кровать и уснул сном праведника, уверенного в незыблемость привычного хода вещей.

III

Новый день начинался с привычных звуков под окном — в нашем дворе находилось пять металлических мусорных контейнеров, выкрашенных в ядовитый зеленый цвет. Они стояли внутри трех высоких кирпичных стенок, напоминающих крепостной форпост, и все это местечко обзывалось жильцами просто помойка.

Если бы я владел высоким красным слогом, то непременно сочинил бы поэму про эту помойку. Поэма о помойке — это в духе нашего времени!

О, какие только здесь страсти не бушевали: опрятные пенсионеры писали письма в Правительство об антисанитарных условиях проживания и получали галантерейные отписки, съемщики ходили в пикеты, требуя выставить баки вон со двора, люди мира (бомжи) устраивали меж собой космические войны за право первыми ковыряться в блевотно-питательной массе и старом хламе.

А сколько раз общественная параша горела, чадя удушающими продуктами горения. Пожарные расчеты заливали её водой и с проклятиями уезжали до следующего подлого подпаливания. Дворники РЭУ любили её обустраивать, мажа кирпичные стенки в гашеную известь, а сами контейнеры — в вышеупомянутую едкую зеленку. А по ночам молодежь, гогоча, метала пустые бутылки в баки, где хороводились влюбленные коты и кошки.

Словом, без помойки жизнь нашего двора была бы скучна и буднична. Помойка — наше все, сказал бы современный поэт и был бы прав.

Однако главное действо происходило ранним утром, когда жильцы дрыхли в счастливых грезах. Два раза в неделю приезжал мусоросборщик — механический монстр с лебедкой и платформой. Рев мотора, удары металла о металл, высокопрофессиональный мат, — это поднимало лучше всех будильников мира.

Именно так и начинался новый день, который стал для меня и моего друга детства стержневым в нашей дальнейшей судьбе. Правда, этого мы с Ильей не знали, и поэтому вели себя как обычно. И привычно.

Бегемотно зевая, я поначалу отправился в ванную комнату, затем на кухню, где наблюдался хозяйственный ералаш, напомнивший о вчерашних поминках.

Эх, Лидия-Лидия, что же нам, оставшимся на льдине бытия, делать? Вопрос вопросов — да делать нечего: надобно дальше плыть в бурлящем океане нашего мироздания.

После завтрака порыскал по всем карманам и обнаружил, что имею дефолт имени себя. Плохи наши дела, объявил Илюше, глядящему детскую программу по телевизору, надо топать за миллионом; надеюсь, ты не против?

Через минуту выяснилось: аутист против — и очень даже против.

Только начал закрывать входную дверь на ключ, как он заблажил не своим голосом. Как ревет дикий вепрь в сухостойно-запущенном лесу, думаю, никто не знает, однако догадывается. Вот примерно так и горланил мой болезненный друг, который неизвестно, что удумал своими разжиженно-гречневыми мозгами.

Что делать? Моя отборная матерщина не произвела на аутиста никакого впечатления, равно как и интеллигентные здравые речи о том, что у каждого из нас есть свои обязательства: у меня — зашибать денежки на наше общее пропитание, у него — строить из пазлов парусник и болеть головой себе на здоровье.

Тщетно. Проще было уговорить вредного дромадера не харкать в морду отцу-командиру, чем просить Шепотинника быть тише воды, ниже травы. Нет, ходил по комнатам и плел словесную запредельную околесицу:

— Простор — это он, это он! Клином в небо поднялись высоко! Вольному воля — на пути широком. И летят они не только днем, но и ночью. Видел кто-то не во сне — воочию.

— Вольному воля?! — гаркнул я. — Понятны ваши устремления, товарищ. И принял решение: — Тогда собирайся: полетим клином на валютную биржу. Они, таких, как ты, ещё не видели — пусть увидят, чтобы жизнь медом не казалась.

Тогда не понимал, что само провидение толкало нас на ВБ, и поэтому был весьма раздосадован дерзким поведение аутиста. Однако, вспомнив ко всему прочему дурацкие шутки Василия Сухого, посмел принять такое вот принципиальное решение. Действительно, почему бы и не взять Шепотинника с собой? Когда спокоен и молчит, производит впечатление достойного члена общества. Конечно, не гангренный маркиз де`Сад во фраке, но для нашей отстойной глубинки сойдет.

Через час два будущих миллионера, проживающих у общественной хлорированной параши, вышли из парадного подъезда панельного дома имени Н.С.Хрущева.

Над их головами катило светило полуденной звезды, и будущее казалось безоблачным — оно таким казалось мне.

Что же касается моего спутника, он тоже находился в хорошем расположении духа: улыбался перекошенным ртом и синел глазами, будто незабудка в русском поле.

На очередной малолитражке мы без проблем и приключений добрались до здания валютной биржи. Илья вел себя хорошо, и водитель ни о чем не догадался: мало ли странных типов перемещается по городу.

Проблемы возникли у двери биржи. Я ткнул под нос секьюрити свою бирку с Ф.И.О. и хотел пройти вместе со своим другом детства.

— Отвечаю за него головой, — заявил я.

— А мы отвечаем за порядок, — сказали опричники, — головой, — и вспомнили, что намедни один мерзавец покалечил их добросовестных коллег.

Скромно умолчав о своей роли в этой боевой истории, я вспомнил о Василии Сухом. Молоденький охранник позволил фамильярно посмеяться, мол, знает он только Васьк`а Мокрого из Марьиной рощи, да более опытный его напарник насторожился, и через минуту вопрос был решен положительно: гражданин Шепотинник И. И. обрел право временно находиться на валютной бирже.

— Тут, брат, можно хапнуть миллион, — говорил я, вышагивая со смиренным аутистом по коридору, — если очень постараться. Ты только не мешай. Сиди, смотри и думай свое. Договорились?

— Сиди, смотри и думай, — повторил. — Думай, смотри, сиди, проговорил в обратной очередности.

— И не мешай, — напомнил и признался: — Я и так чувствую себя, как камикадзе.

— Но возвратится узел причин, в котором я запутан, — забубнил на это Илюша, — он снова создаст меня. Я сам принадлежу к причинам вечного возвращения.

Я согласился: все возвращается на круги своя, точно так же, как я воротился на свое место — и мы заступили в операционный зал.

Сказать, что на нас ни обратили внимание, нельзя. Обратили. Особенно главный менеджер Попович, который поспешил поинтересоваться моим спутником.

— Во-первых, это мой двоюродный брат, — врал я, — во-вторых, утверждал, — он выдающийся консультант по мировым валютам, а в-третьих, промолчал, — где мои пятнадцать тысяч баков,[3] приятных, как дымок благовоний? — И включил ПК.

— Мукомольников, — кислился г-н Попович, — право, вы ведете себя, как на одесском привозе.

— Простите, — садился за стол, — нам надо работать. Не так ли, Илья Иванович?

— Ыыы, — опустившись на стул, мой друг детства устремил взгляд на экран дисплея, где уже высветились цветными квадратами диаграммы движения «основных» валют.

— Что мы имеем? — спросил я, тоже всматриваясь в графики. — Черт знает, что имеем, — сознался. — Синий квадрат — это фунт стерлинга, почему-то принялся растолковывать. — Красный — ЕВРО, зеленый — швейцарский франк, желтый — японская иена. Понятно?

— Све-то-фор, — по слогам проговорил Илья. — Красный — нельзя, желтый — ждать, зеленый — идти.

— Молодец, — кивнул я. — Верно суть уловил.

— Зеленый — идти, зеленый — идти, зеленый — идти, — закачался, точно в трансе.

— Эй, — занервничал я. — Ты это чего? Мы так не договаривались? Сиди, смотри и думай…

— Зеленый — идти, зеленый — идти, зеленый — идти, — продолжал.

— Куда идти? — заскрипел резцами.

— Зеленый — идти…

— Да, иди ты сам…

К счастью, мне на помощь пришел Анатолий Кожевников, обративший, разумеется, внимание на столь колоритного «консультанта».

— Кто это?

— Не видишь.

— Вижу, — хмыкнул. — Блаженный человечек.

— Вот и блажит, — развел руками. — Что делать?

— Может быть, советует прикупить швейцарский франк? — предположил опытный трейдер. — Ситуация неровная, да можно рискнуть.

— Ты о чем, Анатоль? — взбрыкнулся. — Он же совсем… того…

— Того-не того, а франк у вас на зеленом поле. И ситуация по нему перспективная, это я тебе говорю.

И я сдался: по левую руку меня терзал трейдер трейдеров, по правую сумасшедший друг, и оба они, словно сговорившись, трендили обо одном и том же. Как тут не пасть?

Черт с ней, этой темной игрой, решил я, проиграю, так проиграю. Пусть меня вместе с желтыми ботинками режут на куски, да лучше скоро закончить эти танталовы муки, чтобы упиться до состояния горения угарной помойки. Довольно мнить себя великим игроком, Мукомольников! Твой удел жалок — сбор бутылок в пыльных кустах жасмина.

И, скалясь усмешкой висельника, поднял трубку и молвил:

— Сто семнадцатый! «Братск»! Покупка швейцарского франка. На всю сумму, которая на счете.

И услышал знакомый равнодушный голос невидимого дилера:

— Сто семнадцатый. Покупка швейцарского франка. Десять лотов. Подтверждаете?

— Да, — ответил, не задумываясь над тем, что услышал.

И только, кинув трубку, вопросил со сдержанной яростью: Слава, еть` твою мать, что происходит?! Какие десять лотов? Откуда десять? Десять лотов — это десять тысяч долларов. У тебя же на счете было три? И как удар молнии — озарение: Мая! Ну, конечно, она! Воплотила таки в жизнь свою боготворительную цель, тиснув семь тысяч баксов на мой счет. И не предупредила! И я, кажется, вляпался по самые свои лилово-фиолетовые гланды?

Я почувствовал, что мне трудно дышать и глотать, будто мрачная сила забила в горло мое кол. Раньше горемыку сажали на осиновый колышек, чтобы тому думалось лучше. Нынче времена более цивилизованные, да ощущения те же самые — неприятные.

Прохухукать десять тысяч за десять минут — это надо хорошо постараться, выхухоль ты эдакий!

Проявив недюжинную силу воли, я заставил себя посмотреть на график, корчащийся в зеленом квадратном пространстве. Будем держатья до последнего, господа! Умирать, так красиво!

Тем более, если рассуждать трезво: пока ничего катастрофического не происходило. И даже наоборот: мы прикупили десять лотов по самой низкой цене, а сейчас (с каждой секундой) франк поднимается, как на дрожжах, точнее не скажешь. Хотя сам график опускается вниз, поскольку швейцарский франк, как и японская иена, у нас «обратная» валюта. Да, теперь я стреляный воробей, и меня на мякине не проведешь.

— Мы, кажись, чего-то выигрываем, — сообщил аутисту, продолжавшему пялиться на экран с любопытством неразумного дитяти. — Видишь, уже двадцать пунктов наших. Вот только бы закрыться вовремя, — по-пролетарски шмыгнул носом. — Может, того… знаешь, когда котировочку прикрыть?

Естественно, друг детства не ответил и продолжал глазеть на разноцветные квадраты. Я присмотрелся к нему и неожиданно увидел, как его физиономия из размытой и глуповатой неожиданно преображается в лик умного и целеустремленного эксперта валютной биржи, г-на Вл. Ник. Ор.

Не поверил бы этому, да как тут не верить собственным, блядь, глазам.

Мне вдруг показалось, что я сильно свихнулся: разве могут происходить такие приметные перемены с тем, кто не может правильно перемножить дважды два.

Что же это делается? Неужели мой спутник по этой шалой жизни облучился неприметными лучами ВБ до такой степени, что окреп на голову до состояния классического ученого из сибирского атомного центра Снежинск?

Пока я таким образом рефлексировал, с графиком швейцарского франка творилось невероятное: валюта била все рекорды по взлету.

Шестьдесят пунктов… семьдесят… восемьдесят… девяносто… сто пунктов… сто десять… сто двадцать…

Боже, такого не может быть?! Я чувствовал, что от невероятности происходящего и напряжения, пол подо мной качается, точно верхняя палуба уже упомянутого мной «Titanic».

Вот-вот, как бы не напороться на смертоносный айсберг, и только об этом подумал, как услышал тревожный голос аутиста:

— Зеленый кузнечик прыг-прыг, зеленый кузнечик прыг-прыг, зеленный кузнечик прыг-прыг.

И, осененный догадкой, цапнул телефонную трубку и заорал во всю глотку:

— Зеленый кузнечик!.. Тьфу! Сто семнадцатый! «Братск»! Закрываемся по швейцарскому франку!

— Котировка закрыта, — услышал голос такого родного дилера и только тогда перевел дух.

И когда это делал, то увидел, что франк начинается обваливаться, как снежная лавина в горах Килиманджаро.

— Мать моя честная, — перекрестился я. — Что же это делается?

И словно отвечая на этот вопрос, раздался голос аутиста, который снова находился в состоянии необычного транса, повторяя:

— Вода в море синяя. Вода в море синяя. Вода в море синяя.

Уставившись на график фунта стерлинга, я вопросил:

— Что делаем-то: покупаем морскую воду? — и понял, что ещё несколько таких эпизодов и могу добровольно сдавать себя в руки психиатрической медицине.

— Ыыы, — протестующе заныл Илюша.

— Продаем?

— Вода в море синяя. Вода в море синяя.

Делать нечего — надо играть по правилам, написанными не нами. Если только все происходящее не есть изощренный глум Всевышнего над жалкими попрошайками? Господи, не издевайся над своими детьми, и с этой мольбой я снова взялся за телефонную трубку.

Подозреваю, что мой дилер твердо решил: трейдер под № 117 окончательно лишился последнего рассудка. И был прав, но сдержал свои эмоции и сообщил, что котировка по фунту стерлинга принята.

А котировка эта — была всем котировкам котировка. По грубым подсчетам я выставил двадцать лотов на продажу валюты, устойчивой, как монархия в ультрамариновой Великой Британии.

Для тех, кто клевал удачу по зернышку на ВБ, это было заметным событием. Я шкурой чувствовал, что информация о наших с Илюшей радикальных деяниях растекается по операционному залу и дальше, подобно лечебно-профилактическому газу «Черемуха».

— Родной, — обратился к аутисту, — не подведи.

Тот опять не обратил на слова никакого внимания, впрочем, радуя меня своей общей целеустремленностью и уверенностью. Зорким взглядом хищной птицы мой друг внимательно наблюдал за извивающимся «червячным» графиком (.

Устойчивая, повторю, валюта почему-то начинала дурить — не так резко, как это делал франтоватый франк, но шалила, и шалила в нашу пользу: падала в цене.

Двадцать пунктов… тридцать… сорок… пятьдесят пунктов… шестьдесят…

— Синяя синь синего моря, — услышал напряженный голос Шепотинника. Синяя синь синего моря, — и прекрасно понял его, и сорвал трубку с телефонного аппарата.

После того, как закрылся по фунту, посиневшему от невероятных валютных передряг, решил проверить благосостояние нашего виртуального кошелька. Для этих целей существовала справочная система «Бумеранг». Я знал о ней, да никогда не пользовался. Хотел обратиться за помощью к г-ну Кожевникову, однако услышал голос аутиста со знакомыми интонациями:

— Красная тряпка для быка. Красная тряпка для быка. Красная тряпка для быка.

На сей жертвой потусторонних выдающихся способностей моего товарища стала ЕВРО.

Признаться, сам я находился, точно в бреду. В моих воспаленных мозгах смешался, и прыгающий зеленый кузнечик, и синь синего море, и красная тряпка для быка, и… желтая пшеница, прорастающая на поле. Эта желтая пшеница обозначала японскую иену — и с ней я работал уже на последнем издыхании.

Я потерял счет времени, оно исчезло, и возникло впечатление, что нахожусь в палате, обитой плотной звуконепроницаемой ватой. Я не мог даже представить суммы, образовавшийся в результате убойного талантища аутиста. Словом, находился я в состоянии близкому к состоянию буйного помешательства на почве феномена «очевидное-невероятное».

— Анатоль, — нашел в себе силы. — Надо проверить наш счет в «Бумеранге»? Если тебе нетрудно…

— Минуточку, — ответил господин Кожевников. — Сейчас подойду.

Илюша же выглядел весьма неплохо для человека, частично свернувшего выю капиталистической гидре МСБС. Сидел на стуле с опущенными плечами, глядя в одну точку, точно готовя новое наступление на валютную Систему.

— Умница, — похвалил его и, наконец, посмотрел на часы. — Ого, мы с тобой, брат, в борьбе десять часов! Проголодался? Поужинаем в «Метрополе», — пошутил. — Куплю тебе мороженое, какое захочешь, — фамильярничал, не понимая до конца, с каким природным чудом имею дело.

Понял это позже. Понял, черт подери! И хорошо понял, болван болванов! Понял на всю оставшуюся жизнь, оболтай из оболтаев!

— Что тут у вас? — подошел господин Кожевников. — Гонобобелись вы бодренько, — заметил. — Какая пароль в «Бумеранге» твоем-то?

— «Мая», — потупил взор.

— Лучше не придумать, — опытный трейдер ударил пальцами по клавиатуре. — Посмотрим, сколько нарубили «капусты»?

На экране высветилась классическая таблица, переполненная цифрами. Известно, цифры — мое слабое место, да и устал донельзя, и поэтому, опустив голову, как на плаху, ждал приговора.

И, ожидая его, пялился на свои ботинки — они желтели и напоминали о детстве, когда мы были счастливы, не понимая этого.

Потом услышал над головой всхлип. Именно — хлюпающий всхлип! Что такое? Вздернувшись, увидел Анатолия, который смотрел на экран с лицом человека, выкушавшего банку маринованных поганок. Или мухоморов. Лик трейдера был абсолютно землистым и обострившимся от некоего внутреннего потрясения. Мой коллега ловил воздух ртом, и не мог его поймать, как сачок — бабочку.

— Толя, — удивляюсь, — что с тобой? Не грибочки ли бунтуют? — позволяю своевременную шутку.

Поглядев на меня полоумным и трагикомическим взором, трейдер указывает рукой на экран:

— Сто двадцать одна тысяча, — выдавливает из себя, — пятьсот шестьдесят девять долларов и тридцать пять центов.

— И тридцать пять центов, — задумчиво повторяю я.

— И ещё сто двадцать одна тысяча пятьсот шестьдесят девять долларов, напоминает Анатолий, протирая глаза. — За десять часов. Это не сон? Или сон?

— Сто двадцать одна тысяча! — переспрашиваю и не верю: — Шутишь, негодяй?! Не шути так, убью!

— Какие шутки, — обижается трейдер. — Смотри сам, — указывает на таблицу. — Доллар к доллару! Цент к центу!

— Есть! — ору, выбрасывая руку вверх, как это делают победители олимпийских игр. — Илюха, мы их сделали — хорошо сделали! — Трясу аутиста за безучастные плечи. — Ты гений игры! Мы с тобой!.. Миллион наш будет!..

Естественно, на мое столь возмутительное поведение в серьезном учреждении было обращено внимание. Главный менеджер Попович прискакал, как зеленый кузнечика, ха-ха, взирал на меня, как бык на красную тряпку, ха-ха, а, узнав причину моей неистовой радости, посинел от горя синим морем, ха-ха!

— Дядя Попович, не переживай, — обслюнявил неудачника с физиономией удавленника. — Я тебе куплю чупа-чупсу, чтобы жизнь слаще казалась. — И обратился к коллегам, без должного, надо сказать, энтузиазма реагирующим на мою непритворную радость. — Господа! Всех приглашаю на ужин в «Метрополь»!

— На какие шиши, — прошипел Попович, пытаясь приостановить праздник на моей улице.

— Как это, на какие?! — взвился. — Смотри на экран, чурбанчик! Заработано потом и кровью!

— Их ещё получить, — гнусавил мой недруг, — надо.

Я расхохотался: за свои родные горловину всем перегрызу! Если кто меня не знает, то скоро узнает, это говорю вам я, погранец-поганец! Никто и ничто меня не остановит на нелегком пути к призу в один миллион! Миллион будем — и будем моим! И только моим!

Увлекся, это правда. И вел себя, как пестрый Петрушка на базаре, но ведь не каждый день приваливает такой сказочный фарт! Да, я верил в себя, однако то, что произошло, потрясло меня до самого до основания. Кто из нас не мечтает сцапать жар-птицу за хвост удачи. Все мечтают, да не всякому…

И тут мой пьяный от счастья взгляд упал на Илюшу Шепотинника. Он по-прежнему сидел на стуле — одинокий, убогий, с блуждающей ухмылочкой идиота.

Бог мой, я совсем плох! Ведь это все он — он, мой друг детства! Как мог о нем позабыть, оболтай! Только необыкновенная способность Ильи предугадывать движение валют привело к такой потрясающей нашей виктории.

Винясь, кинулся к аутисту. Не думаю, что он понимал происходящее, но ситуацию постиг я: без Ильи — я никто, точнее, дырка от бублика, о которой он, кстати, намедни лопотал.

— Пойдем, — взял его за руку. — У нас много дел.

Впрочем, дело было всего одно: топать в кассу и обналичить некую сумму, чтобы пристроить пир во весь мир. И что же я узнаю через минуту?

— Касса закрыта-с, — сиропно улыбнулись служивые людишки. — Приходите завтра-с.

Конечно, я не сдержался, виноват. И кто бы сдержался в такой ситуации, когда владеешь несметными богатствами, а в кармане — вошь поет на аркане? Я сказал все, что думаю о порядках в этом валютном вертепе, и потребовал к ответу господина Брувера.

— Или он уже убыл в неизвестном направлении? — бунтовал я. — Как бабки отбирать — все на месте, а как давать…

— Исаак Исаакович ждет вас, — сообщил главный менеджер Попович после того, как я устал вопить, и добавил, что такие вопляки, как я, на бирже долго не задерживаются.

— А ты не пугай нас, басмач, — огрызнулся. — Мы с Илюшей пуганные. И, обняв аутиста за плечи, отправился толковать к исполнительному директору ВБ.

Желание мое сказать все, что я думаю о делах скорбных на бирже, было велико. Огромно оно было, как небо. Однако не хотелось подводить Маю, коя нежданно нам подсобила в неравной битве на валютном поле. И поэтому я решил прикинуться заплатанным валенком, что было совсем нетрудно. То есть перед светлыми симитскими очами господина Брувера предстало два валенка — Илья и я.

— Вас, Слава, можно поздравить, — кажется, Исаак Исаакович был искренен в своих чувствах. — Не каждый день нашим трейдерам удается взять неприятельскую фортецию, — крепко жал наши руки. — Простите, не знаю вашего имени, — обратился к Шепотиннику.

— Ыыы, — ответил тот с радостью полиглота. — Чтобы хорошо было смотреть на жизнь, её игра должна быть сыграна хорошо, но для этого нужны хорошие актеры.

Изречение моего сумасшедшего друга было нельзя как кстати. Жизнь игра, а мы в ней плохонькие актеришки, пытающиеся скрыть свои настоящие намерения. Хотя уж мои желания были, как на ладони.

— Это Илюша, — объяснился я. — Мой брат, — солгал. — Не обращайте внимания, Исаак Исаакович. Он сегодня перетрудился на голову. Трудный денек выдался.

— Но удачный, — захихикал господин Брувер. — Весьма удачный, молодые люди, — взяв со стола лист бумаги, поднес к мелким своим глазам. — Сто двадцать одна тысяча пятьсот шестьдесят девять долларов…

— И тридцать пять центов, — жизнерадостно заржал я.

— И тридцать пять центов, — пожевал губами исполнительный директор, словно кушал мацу.

— А в чем дело, Исаак Исаакович? — насторожился я и посчитал нужным сообщить: мы победили в честной борьбе.

Боже мой, всплеснул руками господин Брувер, разве есть таки сомнения, нет никаких сомнений, вопрос в другом: какую сумму мы желаем получить? Произнеся это, господин Брувер покрылся испариной, словно испытывая физическую немощь. Я пожал плечами и сообщил, что игра продолжается: сто тысяч пусть остается на счете, а прочая мелочь нам нужна для хозяйственных нужд.

После этих слов исполнительный директор заметно ободрился, будто я добровольно вернул ему невозвратный пятилетний долг. Потирая рыжеватые ручки, он сказал, что решение мое самое верное: играть — так играть. Что касается «мелочи», то её можно взять завтра.

— Завтра? — окислился я.

— Таков порядок, — повинился г-н Брувер. — И даже я его не могу отменить. Вы меня понимаете, молодые люди?

Я понимал — не понимал только, как дожить до утра, когда карманы и брюхи пусты. Вот так всегда: вокруг алмазные россыпи, а пять копеек на пирожок с капустой нетуть.

Проклятье! Что делать? Я смеюсь: любезнейший Исаак Исаакович, выручайте — дайте будущему миллионеру несколько рубликов в долг до утра. Нет проблем, суетится директор, открывая напольный сейф.

Поведение его, человека, разумеется, обращало на себя внимание, но не до такой степени, чтобы задуматься над причинами сумятицы плюгавенького босса ВБ. Мало ли что с ним? Может, запор? А я буду делать далеко идущие выводы. Я и не делал, а был занят тем, что благодарил г-на Брувера за пять сотенок любимого всеми россиянами цвета — цвета эпохи расцвета нашего социалистического капитализма.

Биржу мы покинули уже в глубоких сумерках. Огни вечерней столицы встречали нас, победителей. День удался на славу. Гип-гип-ура!

Я чувствовал себя счастливым. Что делать — я дитя своего времени, где количество вощеной нарезной бумаги определяет общественный статус её владельца. И чем больше у тебя такой бумаги… М-да!

— Пойдем, пожрем, — предложил Илье. — Знаю одно местечко. «Елки-палки» называется.

— Ехал грека через реку, — согласился аутист.

— Вот именно: перейдем через мосток, — указал на Москворецкий, выгнутый над искрящейся Москвой-рекой. — А там рукой подать.

Поднявшись на мост, я обозрел столицу полководческим взором. Однажды маленький тушинский шпанёнок дал слово покорить белокаменную. И вот мечта сбывается. Сбудется ли? Трудно сказать.

Будем надеяться, ничто не помешает нам с Илюшей заделаться миллионщиками. И тогда не обстоятельства будут диктовать нам свои условия, а мы — им. Следовательно, свобода ждет нас у входа в мир, где не будет никаких проблем, связанных с рабскими думами о том, как и на что прожить день.

Едальня для блудливого ночного люда встретила нас без должного уважения. Во-первых, были мы без смокинга, трости и котелка, во-вторых, утомлены, как немытые неместные граждане, просящие подаяние в вагонах подземки, в-третьих, наша платежеспособность была под вопросом, в-четвертых, общее выражение лица аутиста, размышляющего о чем-то своем, сокровенном, вызывала оторопь не только у обслуги, но так же у праздной публики.

Единороги безрогие! Можно подумать, что их харчевые хари были лучше? Ничуть.

— Простите, для вас заказан столик? — заступил нам дорогу гибонисто-лысоватый метрдотель с ужимками высокопоставленного чмо Министерства культуры.

— Заказан, — и тиснул в карман его столового фрака кредитку.

— Прошу-с, — расплылся в улыбке.

— Сделай красиво, душка, — сказал я. — Мы с золотых приисков. Намыли малость рыжья, — шутил, хотя был, по сути, прав: разве валютная биржа не есть эльдорадовский прииск? — Хотим потратиться, елки-палки!

У метрдотеля, похожего на макаку, потекли слюни, он щелкнул пальчиками и субтильный официантик провел нас к лучшему столику. Сев за него, как за парту, я огляделся. Зал напоминал русский домик с украинской бричкой на подворье и белорусскими горшками на изгороди. Этакая стилизация под славянское житье-бытье конца ХIХ века, когда дружба меж народами была навек.

«Старатели» в нашем лице заказали графинчик морозной водочки, мясо по-вологодски, салат по-полтавски, картофель по-гомельски и проч. Вели мы себя смирно и окружающие скоро прекратили обращать на нас внимание. Однако с каждой рюмкой у меня поднималась тревога, подобно пузырям сероводорода, пучащимся из недр болота. Что за чертовщина, Слава? Водочка расслабляет, не так ли? А тут все наоборот — зажим жмет мою славянскую душу.

— Хорошо сидим, — говорю своему другу детства. — За наш успех, Илюша! — И, продолжая праздник, начинаю проверять свою интуицию.

Влюбленные парочки меня не интересовали, равно, как я их. Когда люди хотят любить, все остальные проблемы для них уходят на второй план. Особенно можно было бы порадоваться за крупную мадам с пышным бюстом. Она во все глаза смотрела на своего равнодушного молодого спутника (не жиголо ли?) и молотила языком, как крестьянка пшеницу. Дама сладкоголосо сюсюкала, и это утомляло даже меня.

Юнцы и юные девы тоже не представляли опасности. Они кушали винегрет «Краснодарский» и почему-то обсуждали последние сплетни о кинофестивале в Анапе, руководители коего вели аморальный образ жизни, походя трахая актрисуличек в море. И не только их, но и актеров, любителей любить при «голубой луне». А ещё утверждают, что «кина» у нас нет.

Замечались гости столицы, волея случая угодившие в этот прелестный деревенский уголок. Очевидно, они ждали своих поездов, которые вот-вот утащат их в провинциально-нравственную глубинку для бесстрашного и беспримерного проживания.

Не понравилась мне лишь одна персона. Это был моложавый малый интеллигентного вида с внимательными и умными глазами. Походил на бизнесмена средней руки. Его «ежик» выразительно топорщился, как штыки белогвардейских элитных полков, шествующих на верную «красную» смерть. Сказать, что от этой фигуры веяло смертью, нельзя, но холодок её присутствовал, и это я почувствовал. Вот в чем дело — почувствовал.

«Бизнесмен» нервничал, словно ожидая то ли некой роковой встречи, то ли окончания нашего с Илюшей праздничного ужина?

Нет, не дождался нас и вышел вон из общепита. Зря это сделал: я увидел, как два бычьевидных индивида с золотыми цепями встретили его на выходе и проводили к джипу, похожему на БТР.

Бежать и защищать коммерсанта не было ни возможности, ни желания — у меня. Зачем вляпываться в чужую мерклую историю, если своя не за горами? Не является ли этот криминальный эпизод поучительным уроком. Не подает ли судьба мне знак: бди, пограничник!

На этом наш праздник закончился. Все остались довольными: метрдотель чаевыми, крупнокалиберная дама-гренадер своим кавалером, Илюша сдобными пампушками, я — бесланской водочкой и так далее. Не повезло только «бизнесмену», забывшему, наверное, вовремя заплатить «налоги».

Как нынче говорят: заплати налоги и спи спокойно, дорогой друг и товарищ. Мы будем тебя помнить вечно.

Поймав частный драндулетик, мы помчались в наши мирные тушинские края.

Родной двор не подозревал, что в него прибывают миллионеры (будущие): бабульки сторожили подъезды от террористов, молодежь хлебала водочку под модные мотивчик о девочке, которая наконец созрела, хозяйственный мужичок выбивала ковер на ночь глядя, у помойки бранились бомжики, продолжающие делить сферы влияния.

Интересно, как бы они все себя повели, прознав о нашем фарте. Подозреваю, что добрых чувств никто бы не испытал. Зависть к чужому успеху — наша национальная черта: у меня дом сгорел, так и у соседа тоже, куда справнее. Хор-р-рошо!

Так и живем у помойки цивилизации, уверенные, что жизнь наша уникальна и самобытна. То, что мы уникальны в своем великодержавном мудизме, так это не новость. Раньше был марксизм-ленинизм, теперь — мудизм. Главная идеологическая подпитка для власти, терзающая соотечественников с маниакальной ненавистью: то через войнушку кровушку пустит, то бандитский беспредел возведет в ранг национальной политики, то от своевременной международной помощи откажется, когда беда в державе.

Что касается самобытности, то об этом и говорить не хочется. Она так и прет, так и прет, так и прет, блядь, как бурьян на тырновских огородиках.

Ближе к полуночи покой нашего двора был нарушен визгом тормозов авто. Я плавал в дремотном дрейфе и равнодушно подумал: не бандюги ли прибыли по мою святую душу? И оказался прав — в дверь ударил хамский бой звонка. Я воодушевился, как боец перед атакой, и хотел взяться за дедовский топор, да угадал глянуть в окно. Серебристый БМВ сиял под летней пьяной луной, будто небесное НЛО.

Ба! Кто к нам в гости пожаловал — лучшие люди Тушино и его окаемных окрестностей.

Василий Сухой был весел, как может быть весел душегубец в полночь. В руках держал две бутылочной кегли шампанского из провинции Шампань. Улыбался во всю ширь своей спортивной мордуленции.

— Ну, вы даете, пельмени! — переступал порог. — Хапнули сотню кусков и молчат в тряпочку!

— Молчание — золото, — огрызнулся и снизошел до объяснения о том, что живых денег пока нет, но будут поутру. — Однако сотню не беру, предупредил.

— Почему? — удивился приятель, открывая бутылку. — Надо брать и бежать.

— Зачем брать и куда бежать? — не понимал я. — Надо играть до миллиона.

— До миллиона? — запнулся Вася Сухой. — До какого миллиона?

— Вечнозеленого.

— Ты что, баклан? — возопил не своим голосом. — Такое счастье, и два раза подряд?..

Я понял, что товарищ не владеет обстоятельствами нашей с Илюшей победы, считая, что она одержана случайно. Я понял, что никто ещё не владеет секретом этой выдающейся виктории. Я закрыл дверь в комнату, где спал великий аутист, но раскрыл тайну нашего большого успеха.

Ах, надо было видеть Васю Сухого в эти минуты — минуты моего откровенного повествования. Он взмок и потерял лицо. Он не верил ни одному слову. Он решил, что я ёхнулся, общаясь плотно с безумцем. Потом, заглотав содержимое французской бутылки, твердо заявил:

— Хватит гнать дурку, Славчик! Пристрелю, как собаку!

— Стреляй, но факт остается фактом, — и пообещал завтра доказать свои слова, если он лично соблаговолит прибыть на валютную биржу.

— Этого не может быть, — открывал вторую бутылку. — Не может быть. Я говорю.

— У нас все может быть, — ответил. — Во-о-о-н Лидия жила, жила, а потом померла.

— Как похоронили?

— Обыкновенно.

— Я не смог быть, — повинился. — Но помню её. — Поднял к лицу бутылку. — Чтобы земля ей была пухом.

— Я тоже хочу шипучки, — и отобрал пойло для избранных. — Переводишь продукт зазря.

— Зазря, деревня, — передразнил и вернулся к волнующей нас теме: Если все так, как базаришь, — задумался, — то у нас могут быть проблемы.

— Какие проблемы? — хлебнул кислятины. — У нас?

— Разные и всякие.

— То есть?

— Деньги — это деньги.

— Это мои деньги, — позволил заметить. — Сто двадцать одна тысяча… и так далее… включая тридцать пять центов.

— Это наши бабки, родной, — многообещающе ухмыльнулся. — Так, поскреб затылок, — как из говнища-то выход найти?

Я понял, что мой друг детства не желает говорить всю правду о сложившейся ситуации на ВБ. Я тяпнул шампанского и сделал вывод: мало денег — тебе плохо, много — у других голова болит.

— И потом, — заметил. — Мы с Илюшей делали свой бизнес честно. На бирже есть на то документальные зарисовки.

— Ладно, живописец, — проговорил Сухой. — Не болтай про Илюху. Ни-ко-му!

— Не буду.

— Я тебе, конечно, верю, но завтра проверю, — погрозил пальцем. — Ты у нас известный завиральщик.

— Я — завиральщик? — возмутился.

— Если все так, как говоришь, — не слушал меня, — то нашего дурика надо беречь, как зеницу ока.

— Зачем? — не понял.

Василий Сухой потукал пальцем по моему лбу, как по кастрюле, и посоветовал подумать ночью. Прощаясь, заявил, чтобы мы ждали его к десяти утра.

— И без меня никуда, — заявил безапелляционным тоном. — Если не хочешь без башки остаться.

— Вася, ты о чем? — вскричал я.

— О наших делах, — ответил. — Советую, — пошутил, — спать с топором.

Я выматерился в голос, когда полубандит убрался восвояси. Что же это делается, господа? Никакой возможности перевести дух. Такое впечатление, что государству выгодно перекрывать всем нам кислород, как на секретной субмарине, и держать впотьмах, чтобы мы чувствовали глубокую признательность оттого, что нам подают ломтями свежий воздух и разрешают жечь лучину.

Не любят у нас счастливых и удачных — не любят. Счастливчик раздражает всех своим вызывающим вольным обликом. А гениальный уникум вообще вызывает ненависть.

Что там говорил Сухой о нашем аутисте: беречь, как зеницу ока? Как зеницу ока?

Бог мой, конечно же! Мой криминальный приятель, узнав о феноменальной способности нашего общего друга, сразу предположил, что некто попытается взять под контроль дар Ильи Шепотинника. Он же — курица, скажем банально, но верно, несущая золотые яйца.

Еть` твою мать, Слава, мозги твои вовсе заплесневели, коль не в состоянии просчитать на ход вперед свои и чужие действия. Если Система возжелает взять в серьезный оборот нас, то никаких сомнений: от меня останется мокрое место, а Илюшу будут нещадно эксплуатировать, как верблюда в каракумских песках. Таковы реалии нашей бытия: побеждает сильнейший!

А кто у нас сильнейший? Верно — государство. Можно ли с ним сражаться на равных? Не знаю. Дедовский топор хил для этого.

Впрочем, нужны ли мы любимому государству? Оно большое, как айсберг в океане, а мы маленькие, как пингвинчики на нем. Мы находимся в разных мирах, и у каждого из нас свои интересы. Остается только надеяться, что эти интересы нигде не пересекутся.

Скорее, бои местного значения могут развернуться между группировками, желающими завладеть «золотым мальчиком». Именно этот ход нашей местечковой истории просчитал мой друг детства, а ныне криминальный авторитет. Авторитет? Ежели даже он занервничал, то у меня нет слов — одни междометия: в какое же я говно вляпался? Чувствую, в самое ароматное. Такое свойство моего вредоносного характера, и с этим ничего не поделаешь.

А-а-а, пошли все лесом, сказал себе, взяв в руки дедовский топор, любому недругу нить жизни перерублю. Мне терять нечего — не хочу более жить в нищете. Знаю, лучшая защита от неприятностей — это глубокая бедность. Но — довольно! Эта рабская мораль не для меня! Никаких компромиссов. Никаких сомнений. Никаких отступлений от своей выкристаллизованной мечты о миллионе.

«Миллион» для меня приобретает иной смысл — более высокий смысл, смею утверждать. Дело не в обладании бумагой с водными знаками. Дело в праве быть самим собой. Пафосен, как бывшая империя СССР? Возможно. Но это не самое плохое свойство моего характера. Дурно другое: я готов топором размозжить чопорный череп любому, кто встанет на моем пути. И никакой раскольниковой душевной маеты после испытывать не буду.

Поутру серебристая современная пролетка поджидала нас у подъезда. Право, не каждый день удостаиваешься такой высокой чести: использовать криминал в личных целях. О чем я и сказал Василию Сухому. Тот был свеж выбритым обличьем и сдержан в своих чувствах:

— Молчи, трепло. — И поинтересовался. — Как Илюша?

— Не видишь, — открывал дверцу, — лучше всех.

— Ыыы, — радостно улыбался аутист, садясь в салон. — Перестаешь знать людей, когда живешь среди людей.

— Чего это он? — удивился Вася. — Философствует?

— Ума палата, — посмеялся я. — Живет в свое удовольствие.

— И почему я не идиот, — сел за руль наш приятель. — Не было бы никаких проблем.

— А много проблем, — поинтересовался я, — у нас?

Наш криминальный друг выразительно чикнул себя ладонью по горлу, и мы помчались на валютную биржу — помчались с задором бездумцев-фаталистов.

ВБ встречала героев цветами, барышнями в кокошниках, духовым оркестром и лозунгом: «Российский миллионер — лучший в мире миллионер!». Разумеется, шучу, однако некая восторженность к нам присутствовала. Во всяком случае, господин Брувер был любезен, как гюрза в руках змеелова.

— Васечка, всегда тебя рад видеть, — радовался. — У нас большая удача. Это такая удача, я вам скажу. Везет же людям, — хихикал. — Чтобы мне так везло.

Мой друг отвечал, что удача — дама капризная, и он прибыл сюда с тем, чтобы она случаем не взбрыкнула. Исполнительный директор на это говорил, что он всегда готов создать благоприятные условия для мастеров экстра-класса и, если господин Мукомольников сегодня подтвердит свое мастерство, то ему предоставят отдельный кабинет и все необходимые технические атрибуты для более комфортабельной работы.

Я все это слушал, и меня не покидало ощущение, что собеседники ведут диалог вовсе о другом. За общими словами скрывается некий тайный смысл. Какой?

— Надеюсь, касса работает? — вмешался я. — Исаак Исаакович, вы обещали.

— Я держу слово таки, Слава, — оскалился г-н Брувер. — Как договорились вчера?

— Получаем «мелочь», — подтвердил, — и дальше режемся по крупному.

— Он не пропадет в этой жизни, — обратился директор к Василию. — Это я вам обещаю.

— Мы ещё от него наплачемся, — согласился господин Сухой и поправил себя, глянув на аутиста, рассматривающего абстрактную картину на стене. От них.

Что чувствует стабильный нищий, когда в его карман нечаянно закатывается золотое колесико удачи? Наверное, приступ иступленной радости и неверия в чудо? Потом начинаются терзания: почему колесико такое малое по размеру, а нельзя ли по более оторвать счастья. Ах, как не повезло!?. Ну и так далее. Скверен человечек в своих непомерных желаниях, как мордатый червь в могильной яме. И с этим ничего не поделаешь — такова человеческая природа.

Примерно такие же чувства испытывал я, когда снова оказался в кассе валютной бирже. Смазливая кассирочка Леночка ничуть не удивилась, узрев меня:

— За миллионом?

— Чуток меньше, — застеснялся. — Но миллион будет наш.

— Миллионом больше, миллионом меньше, — провела на своем ПК необходимые действия. — Поздравляю, — проговорила без особого энтузиазма. Значит, не все берем?

— Не все.

Жаль, что я человек слова: умом понимал, что надо хапнуть всю сумму и бежать под галантерейные гавайские кипарисы и пальмы, да как тут убежишь? Надо жить под родными березками и надеяться, что тебя не схоронят под ними раньше времени, отведенного Господом нашим.

Надо признать, что мизансцену в кассе я представлял куда ярче, чем это происходило на самом деле. Буднично все как-то случилось, скучно: Леночка отсчитала купюры, заложила их в аппаратик, который с шумом потеребил их, как ветерок листву, потом на нем высветились изумрудные циферки и… пожалуйста, получите и распишитесь.

Две долларовые пачки по десять тысяч, перетянутые тонкой медицинской резинкой, не произвели на меня должного впечатления. И даже более того — я почувствовал горечь разочарования. Почему? Эти две пачки были оскорбительно малы по сравнению с брикетами, запечатанными в полиэтилен и лежащими на столе.

Я сдержал свои отрицательные чувства: Слава, не хами, ты в начале пути и, ежели поведешь себя не дураком, то пара брикетиков будут твои.

— Спасибо, — поблагодарил Леночку. — Завтра приду еще, — пообещал.

— Буду ждать, — дежурно улыбнулась.

И я, заталкивая пачки в карманы брюк, поспешил в операционный зал, где уже находилась наша передовая группа в лице Васи да Илюши.

Застал их обоих нервничающих: аутист смотрел на экран и лепетал, как маленький ребенок, «спортсмен» тоже глазел на дисплей и не понимал дважды, что происходит с графиками и что от него хочет слюнявый психопат.

— Черт, — ругнулся я, — зачем включили ПК?

— Чего включили? — не понял тот, кто рубил деньги из воздуха.

— Персональный компьютер!

— Он работал, — пожал плечами Василий и поинтересовался состоянием Шепотинника. — Чего это он кочевряжится?

Я позволил себе дерзость нагрубить г-ну Сухому, потребовав, чтобы он пересел с моего места и прекратил третировать нашего болезненного друга, понимающего куда больше, чем мы думаем.

— А то никаких миллионов не увидим, — предупредил я, — как своих ушей.

— Ты меня пугаешь, — пошутил Василий, теребя свое ухо, но нашел новый стул и смолкнул, как монах в сергеево-посадской обители во время обедне.

Я же, как и Шепотинник, уставился, на экран, где на разноцветных фонах корчились графики четырех основных валют.

— Как дела, родной? — обратился к аутисту. — Начнем с красненькой?

— У Славы желтые ботинки, — проговорил Илюша. — Желтые ботинки у Славы. Почему желтые ботинки? Желтые — цвет осени. Слава любит золотую осень. У Славы золотые ботинки.

Я прекрасно понял друга и, задав уточняющий вопрос: покупать или продавать валюту, кинул в топку МСБС 100 000 $.

Через два часа выяснилось, что мы выиграли восемьдесят пять тысяч. Выставив 185 000 $ на «синенькое», мы взяли уже сто двадцать пять тысяч.

«Красненькое» принесло нам около двухсот пятидесяти тысяч. Имея общую сумму в 560 000 $, мы бухнули их на «зелененькое» и в 17 часов 35 минут на нашем счете уладилась сумма в 1 000 000 долларов. Плюс ещё 60 000 $.

ОДИН МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ!

Вот она, мечта идиота, воплощенная в жизнь! Вот она, птица счастья сегодняшнего дня! Вот она, удача во всей своей неприглядной красе!

Я испытывал противоречивые чувства: с одной стороны радость, а с другой — легкую, кажется, досаду оттого, что воздушные замок так скоро построен. Что будем возводить дальше, господа?

Позже буду вспоминать этот вопрос, как вопрос человека, позабывшего в минуты отрады, в какой стране и в какое время он проживает.

Наивный и глупый малый, уверовавший, что заслуженное звание «Миллионер России», можно приобрести за просто так: без серьезного кровопускания и появления трупов.

Увы, на 17 часов 35 минут таких мыслей у меня не могло возникнуть. Я был занят тем, что приводил в чувство Васю Сухого. С ним приключился классический удар, когда понял, что на его глазах произошло чудо света.

— Это тебе не хачиков трясти, — смеялся я, — как грушу.

— Грушу? — не проникал в суть моего образа.

— Вот так и сходят с ума, дорогой товарищ, возьми себя в руки, советовал, — Посмотри на Илюшу, он выглядит лучше нас.

Действительно, лицо аутиста в отличие от наших было более осмысленное — одухотворенное оно было. Он улыбался нам улыбкой блаженного, очевидно, радуясь за нас, дураков.

— Спасибо, — поблагодарил его. — Куплю тебе, Илюха, ещё пазлов всяких, — пообещал.

— Ты необыкновенно щедрый, — приходил в себя Вася. — Он остров в океане заслужил, а ты ему пазлы пихаешь.

— «Пазлы» он знает, — обиделся я. — «Остров в океане» — нет.

— Уверен?

— Илюшу понимаю, — ответил я, — как сам себя. — И посчитал нужным уточнить. — Почти.

На этом наш малосодержательный разговор закончился, и я, наконец, обратил внимание на среду, меня окружающую. Во время игры меня не покидало чувство, что к нам притянуто внимание лиц, контролирующих ВБ. Трейдеры в зале тоже находились в напряжении: создавалось впечатление, что все они побросали свои мелкие игрульки и отслеживают наш матч века с МСБС.

— Один и шесть нулей наши, господа, — не удержался и провозгласил счет «матча».

Бурной радости никто из игроков вновь не испытал. Так — улыбки, недоуменное хныканье, покачивание головой, пожимание плечами, мол, черт знает, что делается на валютном рынке, коль такие полудольные квелы куют такое шалое лавье?[4]

В этом смысле, ярким выразителем общественного состояния был господин Кожевников. Убедившись в том, что я говорю правду, и ничего кроме правды, он покрылся пятнами героинового мака и сидел с некрасиво открытой пастью, как у крепкого наркомана в минуты прихода кайфа.

— Эй, — похлопал его по плечу. — А ты не верил, Анатоль. Главное, верить, — назидательно проговорил. — И это только начало, — пошутил привычно, — нашего конца.

Потом перед нами явился главный менеджер Попович. Утром он выглядел этаким фанфаристым фан-фаныч. Он носил себя — не ходил. Он верил в свою состоятельность, как депутат Думы. Что же теперь? Ничего приятно: сдувшийся, подобострастный толстячок с обвислыми бульдожьими брылами. Глянув на меня больными глазами, сюкнул:

— Господин-с Брувер-с ждет-с вас-с!

— Очень приятно-с, — передразнил лакея ВБ, и наша ударная группа отправилась в кабинет исполнительного директора.

Поначалу я не признал Исаака Исааковича. Он и так не был гулливером, а тут ещё убавился ростом, едва замечаясь за столом своим. Мелкое бруверское личико приобрело выражение паническое и страдательное. В чем дело? Неужели наш успех так отрицательно действует на руководящий состав валютной биржи?

— Очень рад, — прописклявил. — Это какие-то чудеса света, — сиропился лыс. — На моей памяти такое не случалось…

— Случилось, Исаак Исаакович, — развел я руками. — И ещё случится. Это вам обещаю.

— Не травмируй человека, — заступился Василий и выразил надежду, что проблем никаких не будет.

— Какие проблемы? — воскликнул директор. — Наоборот, мы предлагаем более тесное сотрудничество. Слава проявил себя выдающемся трейдером и ему все карты в руки…

— Лучше миллион, — выступил я, — в руки.

Услышав мое требование, господин Брувер лишился дара речи — его хватил удар, такое создавалось впечатление. Он смотрел на меня, как на фантом, несущий ему погибель.

— Но мы ещё подумаем, — сказал я, признаваясь, что имеется желание продолжить игру на бирже. — Но шестьдесят тысяч, пожалуйста, пришлите, потребовал, — на мелкие расходы.

— Непременно-с, — выдохнул исполнительный директор, испытывая, очевидно, огромное чувство облегчения. — Мы ещё поработаем, друзья. Отдельный кабинет к вашим услугам, портативный компьютер…

Восторженность г-на Брувера не имела границ, точно он снова возродился к жизни. Что за чертовщина? Об этом я и спросил у Василия, когда мы покинули директорский кабинет.

— А что ты хочешь, — получил ответ. — За пять тысяч рваных рвут на части, а уж за миллион…

— Кто рвет?

— Если будешь трепать языком, узнаешь.

— Прекрати пугать, — возмутился. — Врага надо знать в лицо.

— Первый враг — это ты сам. Скромнее нужно быть, скромнее. А ты орешь на каждом углу.

Я возмутился, мол, ничего подобного, и так скрываю свои чувства, как могу. Плохо скрываешь, отвечал господин Сухой и высказал мысль, что нами могут заинтересоваться несколько структур: организованные преступные группировки, биржевые, государственные и частные.

— Ха! — рассмеялся я. — На один миллион и такая толпа народа?

— Не о миллионе речь, — одернул меня. — О нем речь, — кивнул на аутиста, плетущегося за нами. — Илюша — золотой приз.

Я согласился с мнением товарища, но посчитал нужным намекнуть и о своей скромной роли в этой невероятной истории.

— Понимаю его только я, — заявил. — Чужие здесь не пройдут.

— Значит, приз двухголовый, — подвел итог Василий. — Будем его вдвойне охранять.

— Кого, — не понял я, — охранять?

И узнаю, что у моего криминального товарища далеко идущие планы относительно нас с Илюшей. Мы будем вас защищать, заявляет безапелляционно. Я возмущаюсь: кто такие мы? Мы — это мы, уходит от ответа. Я протестую: не надо нас защищать, мы сами за себя постоим.

— Ты живешь иллюзиями, брат, — предупредил Василий. — Это тебе не барана брить. Предупреждаю: если не принять мер, прольется кровушка. Ваша.

Каюсь, не придал значения этим словам. Был самонадеян, вот в чем дело. И знать не знал, что маховик криминальных деяний вокруг нас уже запущен.

На серебристом БМВ мы с Илюшей вернулись к нашей родной помойки. Оказывается, можно иметь миллион в кармане, а психология нищего не меняется. Эта мысль меня раздразнила: черт возьми, один раз живем! Почему не могу позволить пригласить в ресторан «Метрополь» даму сердца. Кто у нас дама сердца? Сладкоежка Жанночка? Рафинадная Ирочка? Или все-таки мои думы о Мае? Думаю, она наслышана о моих подвигах на бирже? Приглашу на поздний ужин, решаю я, и верну, кстати, должок в семь тысяч американских рубликов.

Распрощавшись с назойливым Василием до счастливого завтра, я накручиваю телефонный номер. Время детское — десятый час. Длинные гудки. Потом голос, мне знакомый, но со странными нотками сострадания.

— Привет, — говорю я. — Тебе удобно говорить?

— Нет, — отвечает.

— Что-то случилось?

— Случилось, — говорит Мая. — Дедушку убили.

— Убили?!

— Убили.

— Где?

— На бирже.

Услышав это, я решил, что шутит. Такая вот глупая сумасбродная мысль: шутит. Но разве можно так шутить? После приходит понимание, что смерть исполнительного директора напрямую связана с нашим успехом. Исаак Исаакович был сам не свой в последнюю нашу встречу — был мелок, суетлив и перепуган. Облегчение получил лишь тогда, когда узнал, что игра на миллион продолжится. Что это все значит? Не был ли прав мой друг Василий, утверждая, что прольется кровушка. Вот она и пролилась. За что ликвидировали господина Брувера? И почему именно на ВБ? И кто? Не оказался ли он слишком лояльным к пришлым дурачкам, нагло обчистившим МСБС? Или его смерть не имеет к нашим проблемам никакого отношения?

Я предлагаю Мае встретиться. Она недоумевает — зачем? Я коротко излагаю: есть подозрения, что её дед пал жертвой неких сил, заинтересованных в том, чтобы взорвать ситуацию, связанную с миллионом долларов.

— Мне бабушка Лира говорила о твоих успехах, — признается Мая, — но я не поверила.

— Почему?

— Такого не может быть.

— Встретимся, — обещаю, — открою тайну.

Хорошо, что женщины любопытны. Несмотря на трагедию, Мая соглашается на встречу: в парке возле её дома.

Я начинаю быстрые сборы. Главный вопрос — что делать с Илюшей? Не брать же его на свидание? Девушка меня не поймет. И оставлять аутиста одного в свете последних событий нельзя. Еще выкрадут, как телевизор. Это так я шучу. Потому, что все происходящее воспринимаю, будто анекдотический случай. Курьез ведь не может закончиться плохо? И, тем не менее, отвожу Илюшу в гости к соседу Павлову.

Тот зевал, шелестел газетой и чесал бока, как павиан. Я тиснул ему, человеку, конечно, сотенку, ввергнув тем самым в остолбенение, и попросил присмотреть за Ильей:

— Часа на три, Павлиныч, — сказал я. — Он любит смотреть рекламу.

— И что?

— Не переключай, пожалуйста, — попросил. — Пусть порадуется жизни.

— А не фальшивая, — вздернул купюру к пыльной лампочке, — бумажка-то?

— Обижаешь, сосед, — уверенно проговорил я. — Из натурального алабамского хлопка.

На этом проблема с аутистом благополучно разрешилась, и я помчался в московскую ночь, теплую и клейкую от приближающегося влажного юго-восточного циклона.

Пока летел на частном авто по столичным дорогам, лучшим в мире, когда их не видишь, то пытался рассуждать на злободневную тему: кто и зачем уничтожил директора ВБ? Неужто не оплатил некую котировку? Интересно, как поступлю я, если возникнет конфликтная ситуация с выдачей некой суммы? Не будем же мы с Илюшей играть на бирже до бесконечности? Надо дернуть миллионов десять и…

Как бы не так! Так тебе и дали брикетов несколько, простак задрипанный. Коль такие страстишки нагнетаются вокруг всего одного миллиончика?

Да, где наша не пропадала! И с этой жизнерадостной установкой выпадаю из машины — выпадаю у памятника эпохи советско-сталинской гигантомании: высотного дома на Красной Пресни.

Здание весомо, огромно и производит впечатление на чувствительных гостей столицы. На фасаде подсвечиваются гранитные фигуры мускулистых рабочих и пышнотелых крестьянок, похожих на монстров, спускающихся с черных небес. Свет в окнах желт и неприятен. Не с крыши ли этого обиталища грешных душ улетал булгаковский дьявол?

Под высоткой темнел маленький парк, где мы с Маей и договорились о встрече. Я сел на лавочку и принялся глазеть в ночное небо, словно желая увидеть падение звезды, чтобы загадать заветное желание.

А какое у меня желание? Заработать ещё один миллион? Нет, это не для славянской души. Играть на деньги — это забава для современных нуворишей и дураков.

Деньг`а никогда не определяла главную суть нашего человека. Вот сейчас в моем кармане десять тысяч долларов, и что? Счастлив ли я до слезного всепрощения и благодушия? Отнюдь. Напряжен и досаден даже на самого себя. А все потому, что нет душевного порыва. Нет страсти. Нет куража, бессмысленного, как русский бунт.

Сижу с десятью баксовыми кусками, как сыч на суку, и не знаю, что делать? Раздать нищим и убогим? Приобрести авто, чтобы влепиться в первый столб. Пойти на Тверскую и прикупить отряд шлюх под личное командование. Не знаю. Такое впечатление, что не готов я к решительным изменениям в своей жизни. Легко хапнуть мистический миллион, говорю я себе, да трудно сбросить чугунный панцирь люмпена. Вот в чем дело, друг мой сердечный.

Я шумно вздыхаю и вижу, как из дубовых парадных дверей появляется девушка. Она легка и подвижна, как ночная птица. У Маи странное незащищенное лицо. Она приближается, и я понимаю — смыта краска. Она садится рядом, и со стороны мы похожи на влюбленную парочку. Жаль, что это не так. Во всяком случае, сейчас.

— Возвращаю долг, — передаю пачку ассигнаций. — Ты очень последовательна в своих действиях.

Мая горько усмехается: проклятые деньги, это они загубили деда. Вся эта работа на бирже есть бесконечная борьба за выживание и непрерывная нервотрепка. Склоки, скандалы и ненависть — вот что такое биржа. Биржа это клоака низменных человеческих страстей.

Я не прерывал девушку, понимая, что ей нужно высказаться, хотя информационной пользы от этой банальной истерики не было никакой. После того, как она чуть успокоилась, я задал вопрос:

— Кто «черный» директор биржи?

— Не знаю.

— Как не знаешь? — удивился.

— Знаю только, что этот человек имеет отношение к чеченской диаспоре в Москве.

Я хныкнул от досады: этого ещё нам не хватало? Неужели ВБ находится под контролем лиц кавказской национальности. Если это так, то дела плохи. Нуреки-чуреки денежки сильно любят, а шутить — нет: за моей же «миллион» нарежут из моей же шкуры сто тысяч шнурков для продажи в соседней нарзановой Назрани.

— Дед последние три дня очень волновался, — сообщила девушка. Говорил, что на бирже многие готовы за пятак мать родную продать.

— Обо мне ничего не говорил?

— Говорил, — вздохнула.

— Что?

— Что дуракам везет.

Я посмеялся: кто бы знал, что старенький еврей так близок к истине. Был. Теперь его нет. И надо понять причину его ликвидации. Касается ли она нас или это стечение обстоятельств?

— А ты на самом деле сделал миллион? — спросила моя собеседница. — Я не верю.

— Проверь, — буркнул.

— А как так получилось?

— Перед тобой, — попытался отшутиться, — гениальный трейдер.

— Кем бы ты ни был, — не верила, — а за несколько дней заработать миллион долларов невозможно.

— Возможно, — проговорил не без самодовольства.

— А ты не хакер?

— Не оскорбляй меня, — запротестовал. — Не хакер я.

— Тогда кто? — пытливо посмотрела.

Передо мной возникла дилемма: говорить прекрасной собеседнице о «золотом мальчике» Илюше Шепотиннике или не говорить? Доверяю я девушке, похожей на солнечный ветер, или подозреваю её в том, что несет она в себе мусор предательства?

Выражаюсь столь изысканно только по той причине, что не знаю, как поступить. Сомнение — проклятье наших капитализированных дней. Как быстро нас отучили от веры и надежды на лучшее.

Впрочем, большинство из нас сами слабы духом и помыслами. Не буду пополнять ряды неудачников, решаю я, и называю причину моих побед на бирже.

Разумеется, Мая не верит. И как можно поверить в такую беспросветную бредятину? Никак нельзя поверить.

— Слава, прекрати издеваться, — обижается. — Наверное, существует технические способы воздействия на движение валют?

— Я имею отношение к технике, как пианист к сверлам, — уверяю. — Дело в человеческом факторе, — назидательно поднимаю палец. — Человек у нас ничто, но иногда случаются исключения.

— Я же видела Илюшу, — рассуждает девушка вслух, — он производит впечатление круглого идиота.

— Круглее не бывает, — соглашаюсь я. — Однако и круг порой превращается в квадрат, — позволил некий философский постулат. — Мы сами плохо знаем, что в наших черепушках квасится, — и развиваю мысль о том, что аутист ненормален для нашего сутяжного мирка, да, может, нормален для мира, нам неизвестного, существующего параллельно.

После этого заявления мы невольно осматриваемся: где ты, этот параллельный мир, скрытый ночной мглой? Ничего не увидели, кроме реальных бомжей, бредущих в неведомую даль.

Их было двое: маленькая спившаяся тетка, похожая узким личиком и длинным носом, на собаку таксу и спившийся долговязый хмыль, похожий малым лбом и долгим шнобелем, на борзую. От них даже на расстоянии несло привокзальной помойкой. И спорили они, кстати, о вокзалах г. Москвы.

— Не пойду я, Людок, на Белорусский. Там меня били.

— А на Казанском меня били, Пашечка.

— А на Курском нас обоих били…

— Ох, били!..

Признаться, глагол «били» они употребляли в более экспрессивной форме, привычной для уха тушинского жителя, но не как для надушенного ушка московской барышни, проживающей в пределах Садового кольца. И поэтому я крикнул:

— Эй, Людок, эй, Пашуля, заткнитесь! А то не дам денежку хорошую.

Собачьевидные бомжики оторопели, уставившись на нас, как на призраков. Должно, не ожидали доброго дела от людей, проживающих в другом мире.

— Д-д-дай, — заикаясь, попросил долговязый и сделал осторожный шаг. Будем молчать, как в могиле.

— Стой, где стоишь, — сказал я. — Уж больно от тебя пахнет, товарищ.

— Прекрати, — поморщилась Мая, поднимаясь с лавочки.

— От тюрьмы да от сумы… — и вытащил сотенку. — Ваша, Паша, но берешь, когда мы отойдем на двадцать шагов. Считай вслух!..

Конечно, я не отличался особой деликатностью, считая, что вправе так поступать с теми, кто пал на дно жизни по собственному желанию, душевной немочи и любви к родной горькой водочки.

Дальнейшие события в парке были смешны и печальны. Когда я и Мая покинули его и вышли на освещенный асфальт, то услышали под темными деревьями визг и рычание: люди-псы мутузили друг дружку, сражаясь за кредитку.

Я посмеялся: очень похоже на то, что происходит на нашей бирже, только там все более цивилизованно. Впрочем, осекся, глянув на спутницу, дела на ВБ пострашнее будут.

— Прости, — сказала Мая, — мне надо идти.

— Я хотел, как лучше, — повинился.

— А получилось, как всегда.

Я приоткрыл массивную дубовую дверь, и девушка исчезла в сумрачно освещенном гранитном подъезде, похожем на склеп. М-да! Свидание Ромео и Джульетты не удалось. Не те времена, не те. Прагматизм шагает по стране, какая может быть романтическая любовь, когда хочется жрать, жрать и жрать: днем и ночью, летом и зимой, утром и вечером, весной и осенью. И все наше народонаселение только этим и занимается: набиванием брюха. Я и сам не прочь существовать с толстой, как барсетка нового русского, мамоной, но этого ведь мало, что чувствовать себя человеком? Не так ли?

Уходя, запрокидываю голову и вижу на штиле высотного здания, рубиновую звезду. Так мне кажется, что там, во влажных ночных облаках, горит рубиновая звезда Давида. Потом понимаю — сигнальные огни, отпугивающие воздушные лайнеры.

Уходя, вижу, как два собачьевидных бомжа торопятся к подземки, где янтарит круглосуточный пункт обмена валюты. Уходя, спрашиваю себя: отчего на душе так досадно, будто что-то происходит помимо моей воли.

Ответ получил скоро — по прибытию в свой родной двор, где творилась некая свето-шумовая вакханалия. Мне показалось, что снимают научно-популярный фильм о нашей помойке. Нет, все было куда серьезнее. У моего подъезда замечались два милицейских уазика с проблесковыми маячками, мелькание коих превращало ночное земное действо в запредельно-космическое. Во всех окнах пылал свет, а жители выглядывали из окон, точно с театральной галерки. Часть публики толпилась на клумбах, пытаясь приблизиться к подъезду, охраняемому милицейскими служаками. Стервозный лай собак дополнял хаос полуночи.

Первая мысль: что-то случилось с аутистом? Но отсутствие карет «скорой помощи» отрезвило меня. Тем не менее, я набежал на службистов с криками, что здесь живу. В это время во двор закатила машина службы «03», и я, ахнув: Илюша! ринулся напролом.

Мой бег по лестнице вверх сопровождался милицейским матом и криками проклятия. На площадке пятого этажа теснились люди, как в форме, так и в гражданской одежде. Разумеется, они обратили внимание на придурка, целенаправленно хекающего по стертым ступенькам.

— Стоять! — рявкнул один из них. — Кто такой?

— Живу я здесь, — с обидой проговорил. — В квартире 19. Что случилось?

— На ловца и зверь бежит, — оживились оперативники. — Тебя, дружище, нам и не хватало, — и взяли меня под белы ручки, как только могут брать представители закона.

Успев приметить краем глаза соседа Павлова, испуганно выглядывающего из своей квартирки, я мимикой лица вопросил: как там Илья? Павлин Павлиныч меня понял и отмахнул: все в порядке. И почему-то перекрестил меня.

Я тотчас же успокоился — главное, чтобы аутист не пострадал во всей этой ночной оргии. Все остальное приложится.

Радовался я рано: сначала мне ударил в нос палевый запах гари в прихожей, потом я увидел в комнате мешок, накрытый простыней… и ещё один мешок…

Не мешки ли это с сахаром, мелькнула нервическая и бредовая мысль, может, Ирочка Фирсенко решила сделать сюрприз и приволокла их в мою квартиру? Или это мешки с гексогеном, и некая вселенская сволочь подбросила мне? Потом понял, что это трупы — рядовые трупы.

Наверное, выражение моего простецкого лица было таким, что руководитель оперативной группы смягчился:

— Отпустите его, — приказал. — Знаешь, кого? — вопросил, когда откинули края простыней с мешочных тел.

Неприятное зрелище: размозженные квадратные затылки и лбы, пробитые пулями. Мозговая каша брызнула так, что заляпала обои и мебель. Спрашивается, кто убирать будет? Я?

— Никого не знаю, — рассматривал незнакомые молодые (типично бандитские) лица. — А что здесь произошло? — поинтересовался со здоровым любопытством.

— Мы бы сами хотели узнать, — сказал руководитель группы, — у тебя.

— Ничего не знаю, — был непритворен — У меня алиби. — И позволил пошутить: — Когда уходил в десятом часу, трупов не было.

— Их принесли вместе с пушками, — тоже шутил руководитель, садясь за стол. — Будем разбираться. Все из карманов и документы на стол, потребовал.

Подлинные мои документы не вызвали никаких эмоций у службистов, а вот доллары в сумме две тысячи восемьсот — воодушевили необыкновенно товарищей в погонах и без. Посыпались, как горох, вопросы: откуда, куда когда, где, с кем, зачем, почему? Я отвечал вполне правдиво, мол, из бывших пограничников, сейчас работаю на валютной бирже трейдером, кое-что получаю, но влачу жалкое существование, врагов не имею, со всеми дружу, алиби стопроцентное — деловое свидание с девушкой Маей, деда которого, кстати, тоже застрелили…

— Где застрелили? — вздернулся руководитель группы. — Здесь?

— На валютной бирже, — прикусил язык.

Нет, язык мой — враг мой! Услышав об убийстве на ВБ, оперативники окончательно потеряли голову и хотели вязать меня, как главного килера страны.

Только часа через два весь этот ночной бедлам закончился. Вызванная труповозка увезли тела, оперативники установили примерную картину криминального события и мою полную к нему непричастность, а я воспрял духом, хотя убирать мозги предстояло лично мне.

— На твоем месте, — сказал руководитель оперативной группы, — я бы свалил в укромное местечко. Идет охота на тебя, трейдер, мать твою трейдеровскую, идет охота.

— Вы так думаете, мать вашу ментовскую?

— Уверен. Дурные деньги ещё никому счастья не приносили, — передал визитку. — Звони, если что.

— Что, если «что»? — завредничал, глядя в бумажную четвертушку. Капитан Горкин Роман Романович, это вы?

— Нет, я — папа римский, — добродушно похлопал по плечу моложавый оперативник с худощавым, плохо выбритым лицом. — Ну, будь здоров! — и пообещал вызвать в качестве свидетеля, если в том будет необходимость.

Ничего себе виражи судьбы, присел на порожке, оставшись, наконец, один. Что это все значит, Слава? Объясни самому себе криминальную ситуацию. Два трупа в собственной квартире — это будет многовато даже для тебя, искателя приключения на собственный зад. Василий Сухой был прав: прольется кровушка — и она льется, как из кухонного крана. Вот только какой смысл во всех этих убийствах? Почему началась резня? Допустим, во главе угла деньги. Ну и что? Нельзя договорится полюбовно? О чем договорится и с кем? Те, кто пришел ко мне в ночные гости, прибыл не с вафельным тортиком, а со свинцовым приветом. Не дать ли деру в Тырново, пока не поздно. Жизнь дороже миллиона долларов? На десять тысяч, припрятанных в унитазе, можно прожить счастливо лет десять, если обитать скромно, как обретается все терпеливое народонаселение.

Мысль о нищей жизни взбесила меня: нет уж, господа, желающие моей смертушки, ни хрена у вас не выйдет. Я, проживающий на родной сторонке, и буду кого-то трусить. Да пошли вы туда, куда ходят получать пиздюлей бомжи Людок и Паша: на вокзалы, напомню, они ходят, и вам, господа во фраках и сюртуках, советую срочно приобретать билеты в далекое далеко, ибо вместе нам не быть на территории, которую вы именуете, РФ.

А если охота идет не на тебя, родной, — на Илюшу она идет. От меня никакой полезной пользы, а вот аутист это золотая жила Клондайка, алмазная россыпи Мирного, нефтяные промыслы Каспия.

Возникает вопрос: кто так умен и находчив, что так быстро дотрюкался о выдающихся способностях моего друга детства. Кто, помимо меня и Василия, знает об этом феномене? Правильно, Мая, но она вне подозрений, как жена Цезаря. Еще кто? Боюсь, что мое вызывающее поведение на бирже вызвало определенные подозрения. Приход аутиста эти подозрения усилили. Тот же опытный трейдер Анатолий Кожевников без труда мог осознать секрет, слыша полубредовые бормотания моего товарища.

Разберемся, решаю я, главное, чтобы не пристрелили раньше времени. И отправляюсь к соседу Павлову, прихватив бутылку водки. Павлин Павлинович меня ждет с нетерпением, несмотря на четвертый час утренней ночи. Он в пижаме и тапочках, похож на перепуганного буржуазного жильца эпохи революционных преобразований.

— Илюша спит, — сообщает и, округлив глаза, повествует о происшествии, которое недавно приключилось на нашей лестничной клетке.

Из его рассказа рисовалась следующая картина: около полуночи он услышал некий тарарам у двери моей квартиры. Удивился — Слава возвернулся? Глянул в глазок: два квадратных молодца вскрывали двери. Он было хотел тренькнуть «02», когда парочка зашла в квартиру, да тут откуда не возьмись ещё двое объявились во-о-от с такими пистолями в руках.

— С глушителями, — понял я.

— И нырк в квартирку, а через минуту скок из нее, и бегом на улицу.

Я задумался: такое впечатление, что приз не поделили две группировки. Не договорились о призовых? Результат этих игрищ известен: два трупа, если не считать исполнительного директора ВБ. Кто лучше меня разберется в данной ситуации? Конечно, господин Сухой. Пусть взбодрится в пятом часу, как петух на деревенском насесте. И я набираю номер телефона, мне известный. В ответ — длинные гудки. Отключил телефон, сукин сын, и дрыхнет в свое телесное удовольствие.

— Давай, Павлиныч, выпьем, — предлагаю, — за то, чтобы пережить нам эти мутные времена.

— Сомневаюсь я, — говорит на это сосед, — но выпить выпью.

— В чем сомневаешься?

— Жили и живем, как в дурдоме, — отмахивается, — где к тому же пожар и заливает водой.

— Ничего, выдюжим, — у меня нет сил спорить, да и во многом прав сосед: многие живут, как во времена всемирного потопа и апокалипсиса.

Мы поднимаем стаканы и, не чокаясь, заливаем лечебное пойло в притомленные организмы. Жесткий мир смягчает линии и краски. Можно ещё пожить в нем и посмотреть, что из этого выйдет.

— А сколько тебе, Павлиныч, надо для полного счастья? — интересуюсь к завершению нашего нечаянного праздника.

— В к-каком смысле?

— В самом прямом: в денежном экви-и-иваленте?

— В ч-чем?

— В денежном и-и-исчислении…

Понимали мы друг друга плохо, но, в конце концов, постигли, что моему соседу для полного счастья нужна тысяча долларов.

— На, — отслюнявил нужную сумму.

— В долг? — икнул мой собутыльник.

— В подарок, — кинул голову на грудь. — За твое мужество.

— За это надо выпить, — и сосед вытащил новую бутылку. — У нас каждый день — подвиг.

Через час я чувствовал себя прекрасно: что наша жизнь — игра, и все мы играем, как можем. Правда, некоторые заигрываются и получают пулю в лоб или в пыльную потылицу. Тут кому как повезет. Мне пока везет и везет по крупному. В соседней комнате спит человек, не понимающий своей цены. У него нет цены — он бесценен. Его гениальный дар предвидеть движение заморских валют не имеет аналогов в истории человечества. Используя его умение, можно наворотить таких дел, что небес станет тошно.

С этой положительной мыслью я засыпаю. И снится сон по теме: будто нахожусь в кассе ВБ, и любезная кассир Леночка выдает мне брикет с заветным миллионом. Я с радостным трепетом раздираю полиэтилен и вижу… кирпич, строительный, белый брус из бетона. В бешенстве, схватив его, швыряю об пол. И кирпич разлетается на мелкие куски, как стекло.

И просыпаюсь на чужой кухне: оказывается, кошмар смёл пустую бутылку со стола моей рукой. Ударившись о ребристую батарею, посудина разбилась. А за окном зарождается новое утро. Что нам новый день готовит, поднимаюсь со стула и бреду на поиски Илюши Шепотинника.

Ориентируясь по мощному храпу, нахожу соседа в гостиной. Счастливая улыбка блажила на его лице. Хоть кому-то повезло в этой скверной истории. Аутист находился в маленькой комнате, бывшей когда-то детской. Время не затронуло эту комнатку: мягкие игрушки, наивные рисунки на стене, стол-парта, учебники второго класса на ней. Все напоминало о Вальке, сыне Павлова. Десятилетний пацан однажды поехал в гости к бабушке под Рязань и там погиб, упав с забора. Странно, помню, как Валька вместе с нами сигал на крыши поездов, и все заканчивалось благополучно. А тут какой-то деревенский забор. Говорят, упал головой на камень. Не повезло. Мать не пережила его гибели, и Павлин Павлиныч остался один, пытаясь законсервировать прошлое в этой комнате.

Я смотрю на спящего Илью. Его дыхание спокойно и ровно. Никакие внешние бури не трогают глубин его души. Снятся ли ему сны? Я вспоминаю свой последний сон — как бы он ни оказался вещим? Не хочется получать отечественный кирпич вместо миллиона импортных бумажек.

Решив не будить вундеркинда, я иду в свою квартиру. Надеюсь, там не объявились новые трупы? К счастью, между ОПГ был объявлен санитарный час, и мои комнаты оказались пусты, но со следами прошедших боев. Чертыхаясь, начинаю заниматься уборкой. Чужие мозги на обоях и мебели высохли и напоминали разваренную гречку. Подозреваю, многим завтракающим согражданам и в голову не может прийти мысль о том, что гречка в молоке, которую они кушают, очень похожа на их же мозги, если их, конечно, выбить горячей пулей. Как говорится, приятного аппетита и здоровья на многие лета!

Меня едва не стошнило во время уборки, когда мокрой тряпкой попытался смыть мозговую крошку. Было впечатление, что хочу затереть собственные больные мозги, расплескавшиеся по случаю из природного котелка.

Бр-р-р! Выбежав на балкон, я заглотал кусок свежего утра и обратил внимание на мощную дворничиху бабу Клаву, махающую метлой у помойки. Твою мать, Слава, сказал я себе: даже миллион не изменил твоего пролетарского миропонимания. У тебя же есть возможность купить рабочее время другого человека и не мучиться с говном повседневности. И в этом ничего нет плохого: каждый делает свое дело. Вот что значит, привычка лезть самому по локоть в бочку с дерьмом.

Через час моя квартира сверкала, как серебряная ложка после воздействия на неё уксусной кислоты. Только слабый запах пороховой гари напоминал о минувших событиях. Усатая баба Клава действовала решительно, как полководец эпохи реформ Павла I, и получила за свой труд, как полководец вышеупомянутого смутного периода в нашей истории.

— Долляры? — поднесла кредитку к глазам. — А родных нету?

— Это лучше, баба Клава.

— Не балуй, — предупредила патриотка, пряча ассигнацию в передник цвета переспелой сливы.

— А вчера ночью ничего подозрительного не видели? — решил попытать счастья.

— Я — не сова, сплю ночами, — ответила со значимостью. — Это вы молодежь за долляры друг дружке головы тяпаете. Эх! — и удалила себя из моей квартиры.

Глас народа, который всегда смотрит в корень происходящих событий. Как бы слова дворничихи не оказались пророческими. Подозреваю, что за миллион мне готовы оттяпать не только головушку, но расчленить всю тушку на мелкие суставы для удобного выброса их на помойку. За что? Нет ответа. Просто такие времена: проще из человека сделать фрикасе, чем с ним договориться. Но о чем ладить с неизвестными, приходящими в гости с ТТ и ПМ? Впрочем, я и сам не хочу договариваться. Быть тряпкой, о которой хотят вытереть ноги? Простите-простите. Дело в принципе. И поэтому, если объявлена война, то я к ней готов, как погранец к ночной тревоге.

Смотрю на часы — девятый час утра. Надеюсь, мой криминальный друг Василий подключил телефон, чтобы узнать последние новости от меня?

— Да? — слышу его голос. — Какая сволочь не спит?

— Сам такой, — отвечаю. — Есть три новости, — сообщаю. — Одна хуже другой.

— Илья жив-здоров?

— Слава Богу!

— Тогда все новости хорошие, — говорит мой товарищ. — Излагай, негодяй.

Я изложил: во-первых, на бирже укокошили господина Брувера, во-вторых, в моей квартире обнаружены два трупа молодчиков, в-третьих, наш миллион, чувствую, превращается в фата-моргану…

— Разберемся, — и предупреждает, чтобы из квартиры мы с Ильей не выходили. — Скоро буду, — обещает.

— Отлично, — злюсь я, — баррикаду возводить?

И не получаю ответа — короткие гудки. Ну, жизнь моя! Трипер-труцер-херцер шишка с перцем первотоц! Разве так можно жить, господа? Вопрос риторический. Кого опасаться? Пусть меня страшатся, всевозможные ОПГ: народный топор лучшее средство в борьбе за правое дело.

Найдя точильный брусок, начинаю острить топор. Расчленю любую тварь, которая потянется щупальцами к моему миллиону. Высокое звание «Миллионер России», повторюсь, надо завоевать в кровавых сечах, таковы законы нашей прекрасной действительности.

Прибывшего господина Сухого встречаю с топором, звенящим от напряжения и желания разрубить врага по самый по крестец.

— Лучше я подарю тебе пулемет, — говорит Василий, выслушав мой рассказ о вчерашних событиях. — А где Илюша?

Я отвечаю, что топор надежнее, наш же друг у верного соседа Павианыча. Никому нельзя верить, предупреждает Василий, прогуливаясь по комнатам. Его поведение меня интригует: он спокоен и деловит, будто прибыл на именины сердца. Такое впечатление, что он знает, куда больше, чем я. Что, полагаю, не удивительно.

— Значит, говоришь, два трупоукладчика? — задумывается.

— Два.

— И никому не говорил об аутисте?

— Никому, — передергиваю плечами.

— А где был вечером?

— Каким вечером?

— Вчера вечером.

— А ты откуда знаешь? — настораживаюсь.

Мой друг усмехается, мол, я все знаю, лапоть, и снисходит до вопроса:

— А ты бы хотел, чтобы я оставил приз без прикрытия?

Я открываю рот: какое ещё прикрытие, черт подери? Боевое, отвечает Василий, поскольку он живет без иллюзий и знает, что таких разгильдяев, как я, надо держать под контролем. Обзывает он меня, конечно, более ебким определением, да я не успеваю обидится, услышав:

— Сто к одному. Бегал к Маечке?

И услыхав это, вдруг осознал полную свою пролетарскую никчемность. Однако не верил, что милая девушка разыграла против меня комбинацию в несколько ходов. Не может быть? Если это так, то отрублю свое мужское достоинство и отправлю в коптильню ресторана «Пекин» для любительниц экзотических кушаний.

— Да, встречался, — признался не без вызова.

— Про Илюшу говорил?

— Сказал, — вздохнул я. — Ну и что?

— Ничего, — спокойно ответил приятель. — Теперь все сходится. Я всегда знал, что с дилетантами иметь дело нельзя.

— Ты хочешь сказать, что Мая подослала трупоукладчиков?

— Я хочу сказать, что нашему миллиону приделали крылья, это в лучшем случае…

— А в худшем? — невольно вопросил.

— А в худшем — охота за аутистом будет продолжаться.

Свое полное непонимание ситуации я не скрывал — не скрывал всем своим дурацким видом. Чувствовал себя отвратно, будто заглотил пенту мочи и занюхал шматом, похожим на сало с голубоватым отливом.

Бр-р-рг! Меня чуть не вырвало на зазевавшегося товарища в новом хлопковом костюме от голубого, как сало, кутюрье де`Сороко. Пересилив себя, задал несколько вопросов, своему приятелю, разумеется. После чего взял топор, чтобы совершить акцию по личному членовредительству. Дальновидный друг отобрал орудие возмездия и утешил тем, что жизнь продолжается. Продолжается? Как жить, чувствуя себя самым последним идиотом из всех идиотов, и зная, что самый даунистый даун умнее тебя во сто крат.

По мнению господина Сухого, ситуация вокруг нашего миллиона сложилась взрывоопасная: «черный» директор ВБ Аслан Галаев, он же вор в законе Галка, узнав о странном обогащении двух пришлых дуриков, решил разобраться в таком анекдотическом казусе: отдавать миллион долларов на сторону, никогда в жизни! Да, очевидно, господин Брувер совершил трагический просчет, решив сыграть свою игру. Какую игру? В игру, где на кону шуршал миллион «зелени». Возможно, он превратил виртуальную сумму в 1 000 000 $ в реальный денежный брикет, да не успел им попользоваться. Его убрали, как не оправдавшего доверия. Дальше в игру заступает краса Мая. Дедушку жалко, да интересы общего дела с вором в законе превыше всего.

— Стоп, — запротестовал я. — Что-то не сходится. Я ей первый позвонил?

— Они обыграли ситуацию в свою пользу, — отвечал Василий. — Когда узнала об Илюше, дала наводку Галаеву, тот прислал двух горных орлов…

— А тут боевое прикрытие, — хныкнул я. — Хитр`о. Как я понимаю, ты с Галкой на дружеской ноге?

— Мы друг друга уважаем, — усмехнулся мой друг, — как две ядерные державы. Но когда гуляют большие капиталы…

Я прерываю товарища: неужели кавказский вор в законе не знал, что мы с Илюшей ходим в дружбанах с ним, представителем славянского спортивного сообщества?

— Вот здесь, как ты говоришь, не сходится, — соглашается мой товарищ. — Разберемся, — и делает предположение, что, быть может, ещё кто-то влез в эту мыльную историю.

Его сомнения бодрят меня, как водка: не так все однозначно! Уверен, Мая даже не подозревает о наших пакостных выводах, касающихся её участия в этом деле. Если не прав, то тогда мне грош цена, как человеку разумному и чувствующему. Довольно наводить напраслину, требую я, пора ехать на встречу с Галаевым и разбираться по существу.

«Спортсмен» соглашается, однако выдвигает условие, чтобы Илью охраняли. И тревожит своих коллег по сотовому телефончику. Скоро появляются два молодца, одетые во все черное, будто пришли с поминок. Их крупные боксерские лица биты и без особого интеллекта. Не они ли дежурили вчера ночью у нашего дома для защиты интересов спортивного общества «ЦСКА»? Если это так, то могу больше беспокоиться о судьбе аутиста.

Наша великолепная четверка вваливается к соседу Павлову, приводя того в ужас. Проснувшийся Илюша сидит на кухне, ковыряясь в тарелке с манной кашей. Вид у него доброжелательный, как у марокканского апельсинового дерева во время сезона дождей.

— Вот этого малого охранять, как зеницу ока, — приказывает господин Сухой. — И потакать всем его желаниям. Он псих, но умный. Так бывает. Да, Илюша?

— Ыыы, — радуется тот, смотря слезящимися глазами на нас.

— Работайте, как вчера, — похлопал друзей по широким, как кровати, спинам Василий, и я понял, что мои предположения были верны.

И поэтому, когда мы помчались по городу на серебристом БМВ, я позволил выдвинуть некоторые претензии своему приятелю.

Во-первых, нельзя ли было предупредить о том, что выставлено боевое прикрытие, во-вторых, нельзя ли было обойтись без трупов в моей квартире, в-третьих, его домыслы по отношению к Мае оскорбляют мои лучшие чувства, в-четвертых, куда мы так убиваемся?

На все это Сухой отвечал: я — известное трепло и говорить такому лишнее не рекомендуется, трупы в квартире — производственная необходимость, Мая — темная лошадка, убиваемся мы на «стрелку», забитую в ресторане «Золотой колос», что на бывшей ВДНХ.

— «Золотой колос»? — переспросил. — А почему не на биржу?

— Там санитарный день, — буркнул Василий, — в связи с безвременной кончиной Брувера.

— Как получать миллион, — недовольно заерзал на сидении, — так санитарный день.

— Думай о вечности, балда, — посоветовал мой друг и предупредил, что тары-бары с кавказским вором в законе могут зайти далеко, и поэтому я должен быть готов к любым неожиданностям.

— Всегда готов, — и оттопырил полу пиджака.

Мой друг покачал головой: во, придурок с топором, и поинтересовался, как я собираюсь действовать против вооруженных до зубов нукеров?

— Это психическое оружие, — сказал я. — Если что, уничтожим врага морально.

— Я тебя боюсь, — пошутил Василий.

Бывшая Выставка достижений народного хозяйства превратилась в торговую точку размером в несколько десятков гектаров. Летняя публика тарабанила коробки туда-сюда с упорством трудолюбивых муравьем, братьев наших младших. Аттракцион «Чертово колесо» с любителями острых наслаждений бесконечно разрезало небесное полотно пополам.

Свободно миновав охрану у ворот, БМВ закатил на территорию выставки. Мелькнули помпезные залы, построенные в 50-е годы, золотились фигурами фонтаны, застыла в бессрочном полете гагаринская ракета «Восток».

— «Золотой Колос», — указывает Василий на здание, выполненное в стиле античного ампир, но с родными гипсовыми вензелями, обозначающими хлеборобное богатство СССР.

Я шумно вздыхаю: золотое времечко было-то, все народы мира нас, ядерно-ракетных, боялись, а значит, уважали, а мы дули водку за 4 руб. 12 коп. на тараканьих кухоньках и поносили власть, считая её в стойком маразме. Что теперь имеем взамен? Водка вся та же — из нефти, а держава по-прежнему гибнет в миазмах духовного разложения и бесславия. Мало того, начались необратимые техногенные процессы распада: тонут атомные субмарины, горят свечами телевизионные башни, падают самолеты и так далее.

Полный ВВП — великий всероссийский пиздец! И как с ним бороться, кажется, никто толком не знает: ни власть беспомощных мелких людишек с лубянисто-льдистыми глазами, ни спивающийся, терпеливый и глуповой народец.

— Прорвемся, — выслушав мое социально-политическое нытье, говорит Василий. — Да, порой хочется выть. Но мы люди — не волки. Учись держать удары, — советует.

— Эх, замочек, мой замочек, потерпи ещё годочек, — вспоминаю я песенку. — Хочу жить в светлом будущем, товарищи.

— Сейчас, — обещает приятель, — поживешь.

Во многом он оказался прав: зал, куда мы заступили, напоминал аэродромный ангар, куда можно было свободно закатить наш звездный хуилет «Буран». С потолков свисали огромные бронзовые люстры, похожие на качели ЦПКиО. Несмотря на утро, эти люстрины пылали тысячами и тысячами ватт. Если и было на планете светлое будущее, то оно наблюдалось именно здесь, на северной окраине столицы.

Зал был практически пуст: желающих отравиться французскими устрицами не наблюдалось. На эстрадном пятачке сексуалили полуголые стриптезерши, тренирующие свои лебяжьи ляжки и жопастенькие фляжки. Я подивился: что за явление по утру, не шишковатый министр ли культуры принимает программу столь высокого искусства?

— Министр у нас Галаев, — усмехнулся мой спутник. — Меценат!

Наконец, я приметил человечка, сидящего за столом в гордом одиночестве. И это хозяин жизни, спросил себя, что за плевок недоразумения на криминальном своде? Такого пыльного гопника можно прихлопнуть одним чихом? Ничего не понимаю? И где охрана? Где бесстрашные нукеры-чукеры, готовые профаршировать саблями любого неверного? А может, вор в законе фаталист, верящий в собственное бессмертие?

Я покосился на Василия, и увидел на мужественном лице бывшего борца такой щенячий восторг от встречи, что, удивившись, споткнулся о ковер. Чтобы не упасть, дернулся всем телом. И сделал это зря. Дедовский топор вырвался из-за моего пояса и…

Не успел глазом моргнуть, а проклятое орудие труда долететь до пола, как все пространство, так мне показалось, ощерилось стволами всевозможных калибров: от раструбных гальских пистолей до гастрольно-цирковых антальских гаубиц. Ничего себе, дружба народов!

У меня появилось желание пасть ниц и с положения лежа осознать всю свою жалкую рабоче-крестьянскую жизнь, прошлую, настоящую и будущую. Впрочем, насчет светлого грядущего возникли большие проблемы. Я почувствовал могильный холод и вспомнил анекдот: заползают два дождевых червя на кладбище. Один другому и говорит: «О, класс! Под каждой крышкой сюрприз!».

К счастью, моя встреча с подземными зверями оказалась отложенной — на неопределенное время. Господин Галаев добродушно хихикнул, мол, что за дурашка с топориком явился под мои смоляные очи, и ресторанное пространство вокруг меня тут же очистилось. А что мой спутник? Он в данной критической ситуации повел себя с равнодушием амебы, которую прижигают кислотой, а ей все равно. Даже не сделал вида, что будет отстреливаться, сволочь!

Пока я (уже без топора, который отобрали) кипел праведным гневом, мы подступили к столу, за коим завтракал скромный герой Северного Кавказа. Сделав широкий жест рукой, он пригласил сесть:

— Мой стол — ваш стол, вах!

Ах-ах, какие манеры, скажите, пожалуйста, сажусь с неудовольствием нищего, приглашенного принцем разделить трапезу. Глянув на вора в законе, понимаю, почему его прозывают «Галкой». Господин Галаев по природе своей черен, как эта птаха. Его мелкое личико птичье, остренькое и быстрое. Глаза холодны, как воркутинский уголек в лаве, и умны, как лекции по сопромату университетского профессора Шухмана. С таким лучше не встречаться на узенькой дорожке, это я говорю не об ученом муже, а совсем наоборот.

— Это Слава, — представляет меня мой же друг. — Я говорил.

— А, миллионщик, — радуется господин Галаев. — Наслышан о подвигах. И переходит к делу. — Какие проблемы?

Какие проблемы? Хороший вопрос. Неужели хозяин биржи и жизни не в курсе всех событий? Непохоже. Значит, хочет услышать мою версию происшедшего.

Через несколько минут я вновь ощущаю себя полным кретином. Хотя чему переживать — это мое постоянное ныне состояние: кретинизм. В чем же дело? Выясняется, что господина Брувера никто не ликвидировал, у него случился сердечный приступ с летальным, правда, исходом. Разумеется, внучка Мая уверена, что дедушку убили, но медицина утверждает другое. О вторжении двух отморозков в мою квартиру господин Галаев сказал:

— Художественная самодеятельность.

— Хороша самодеятельность, — позволил заметить. — Мозги на обоях.

— Главное, не твои, — усмехнулся вор в законе. — Будь проще, Слава, и мир придет в твой дом.

— В каком смысле?

— Зачем нам всем война? — развел руками. — Василий меня понимает.

— Худой мир лучше хорошей войны, — не был оригинальным мой товарищ.

— Вах! Золотые слова.

Кто бы ни согласился с этим классическим утверждением? Согласился и я, да посчитал нужным напомнить о миллионе, мол, желаю получить его немедленно, чтобы дунуть на крабовые Карибские острова. Мое легкомысленное предложение огорчило господина Галаева, он сморщил личико, будто проглотил дикий лимон, пожевал губами, потом назидательно проговорил:

— Деньги должны работать.

Мудрая мысль, о чем и сказал, но при этом посмел заметить, что миллион мой, и я вправе им распоряжаться так, как хочу.

— Чей миллион? — искренне не поняли меня.

— Наш миллион, — проговорил со значением Василий. — Его, — указал на меня, — мой, — указал на себя, — и твой, — указал на вора в законе.

— Как это? — возмутился я. — Один миллион будем делить на троих?

— А зачем делить? — выступил господин Галаев. — Надо умножать наше богатство. У тебя, — указал на меня, — есть золотой ключик от домика, — у меня, — указал на себя, — есть домик, — а у него, — указал на Василия, крыша для домика. Будем жить поживать и добра наживать.

— Какой такой золотой ключик? — решил проверить свои подозрения.

— А вот такой, — скроив рожицу, вор в законе изобразил психически ненормального.

Я хныкнул от огорчения, покосившись на Василия: черт побери, откуда всем известно о нашем аутисте? Мой друг же был невозмутим, как пески в полдень, и мило улыбался чужим ужимкам.

Как бы в такой непростой ситуации поступил человек нормальный? Безусловно, он был бы счастлив такому предложению: рвать 33,3333333 процента от любой суммы. Плюс комфортные условия и гарантии полной безопасности. Но поскольку я падал с крыш ходких поездов, и при этом ни раз бился головой о рельсы и шпалы, то во мне вдруг вскипела пролетарская ненависть к современным нуворишам, мечтающим содрать семь шкур за воздух.

Нет, я свои чувства сдержал, как бедуин вероломного верблюда. Зачем демонстрировать недругам свою слабость? Я выступил с предложением:

— Надо подумать над вашим предложением, Аслан.

Услышав это, вор в законе подавился нежным палтусовым телом. А Василий забыл закрыть рот, и туда залетела золотая оса. Насчет осы преувеличиваю, да картину общего потрясения передаю верно. Кажется, мое нахальство не имело границ?

— А он мне нравится, — сказал после господин Галаев. — Тем, что будет думать.

— Да уж, — крякнул господин Сухой. — Думать он умеет, правда, больше жопой.

— Ничего страшного, — усмехнулся вор в законе. — Все мы будем думать, — внимательно посмотрел на меня, — как нам жить дальше.

— А топорик верните, — потребовал я. — Он мне дорог, как память. — Не люблю, когда меня пугают: в частности, иносказательно.

На этом наша встреча закончилась — каждый остался при своих: вор в законе с танцующими искрящими шлюшками на эстраде, а я с дедовским топором, который мне отдали на выходе из ресторана.

Отсутствие результата — тоже результат. Так я себя утешал, однако, судя по мрачному выражению лица моего товарища, он не разделял моего веселого оптимизма.

— Тебе жить надоело, — задал вопрос, когда мы сели в автомобиль, поганец? — Охарактеризовал меня куда эмоциональнее, да я не обиделся. Зачем обижаться на правильные слова.

— Нет, — честно признался. — Не надоело.

— Так какого же хера ты… — дальше шел такой мутный поток слов, мне мало известных, что я скоро почувствовал себя лингвистом и полиглотом.

— А в чем дело? — валял дурака. — Я же не отказываюсь от сотрудничества.

— Он не отказывается, — взревел от возмущения Василий. — Ты кто такой вообще?!

— Человек, — сипнул, — который имеет права выбора.

— Ничего ты не имеешь, блядь, кроме зеленых соплей.

Право, «зеленые сопли» меня покоробили больше чем «блядь». «Блядь» это для связки, а вот «сопли» — это оскорбление свободной личности.

— А что ты «черного» боишься, — возмутился. — Он тоже из крови и плоти. Топориком тюк меж кавказских миг и… все.

— Нет, я подозревал, что ты идиот, но не до такой же степени, — крутил рулевое колесо Сухой. — Ты знаешь, кто такой Галаев?

— Ну?

— Гну, — плюнул в сердцах. — Теперь понимаю, почему слабоумные такие счастливые, — рассуждал вслух. — Они ничего не знают. А когда ничего не знаешь…

— А что я должен знать? — не понимал. — Объясни, не кричи.

И друг снизошел до того, что изложил историю криминального сообщества, организованного в столице чеченской диаспорой. В советской империи «чечи» вели себя сдержанно: мелкая спекуляция, валюта, золото, квартирные кражи. Словом, весь джентльменский набор, но в пределах здравого смысла. То есть каждая преступная популяция знала правила игры, и старалась их не нарушать.

Потом наступила эпоха (в начале девяностых) передела власти и собственности. Во власть пришли чмокающие щекастые доценты, рыжие ленинградские торговцы гвоздиками, косоглазенькие любители экономического шока и прочая политическо-экономическая гнидная шуша.

Защищенные державной тенью Пахана всех паханов, пропивающего последние свои еловые мозги, они принялись рвать себе куски государственной собственности. Видя такой беспредел «верхов», «низы», естественно, не могли не удержаться от соблазна мгновенного обогащения, и кровушка полилась рекой, где плавали поврежденные мертвые тела, ваучеры имени Ч., бумажки МММ и иной мусор.

Потом началось сращивание государственной власти и криминала. «Чечей» взял под свою опеку один из вице-премьеров по прозвищу «Одноглазый Джек-потрошитель». (Любил он, подлец, потрошить чужие карманы, ох, любил.). В 1993–1994 годах в столице возникло несколько инвестиционных компаний. Они брали у доверчивого населения деньги, обещая их вернуть под 100 000 %, и кидали мешки с цветной вощеной бумагой в костер начинающейся кавказской бойни. Хорошо известно, любая, уважающая себя власть, должна иметь войну, которая, как говорится, все спишет. Именно в это время и появляется наш герой: Аслан Галаев. Он принадлежал к одному из ведущих тейпов, и был к тому же талантливым организатором. Неизвестно, приобрел он звание вора в законе или купил, но факт остается фактом: Галка занял первую ступеньку в иерархической лестнице чеченской диаспоры. Как это удалось? Очень просто: огнем и мечом, если выражаться поэтическим слогом, а также необыкновенной хитростью и умением ладить с теми, у кого под рукой рычаги власти. Одноглазый Джек-потрошитель ходил в самых лучших его друзьях, чуть ли не в кровниках. При необходимости г-н Галаев может поставить в столице «под ружье» около трех тысяч бойцов.

— А это большая сила, — сказал Василий, — с которой нужно считаться. Даже нам, «спортсменам».

— А сколько у нас любителей русской биты? — поинтересовался я.

— На порядок меньше, — получил ответ, — но мы на своей территории.

— И позволяете хозяйничать чужим?

— Мы за дружбу между всеми национальностями, — недобро ухмыльнулся мой собеседник. — К сожалению, надо жить в предлагаемых условиях, а не витать в облаках, — и продолжил познавательную лекцию: сейчас кавказские «друзья» держат игровой и развлекательный бизнес (60 %), проституцию (30 %), наркотики (50 %) и валютные биржи (40 %). Они уважаемые, понимаешь, люди в обществе, один из них даже баллотировался в президенты России в 1999 году. А безголосая и глупая, как курица, дочь прославленной Живой Легенды хорошо просекла ситуацию и выскочила замуж за нукера-чебурека с дамасской саблей.

— Про Живую Легенду лучше не надо, — сморщился я.

— Почему?

— Матерится она, как боцман.

— А зачем брил её барана?

— От переизбытка чувств-с!

— И топор на встречу с вором взял тоже от переизбытка чувств-с?

— А ты не сказал, что нельзя брать.

— Я думал, оставишь в машине. Мозги есть или уже нет?

— Все мозги, — огрызнулся, — на обоях.

Если бы знал, как мои слова отзовутся!

Поначалу обратил внимание на крик сирены, потом увидел цинковую карету «спец. мед. службы», пробивающуюся на перекрестке через автомобильный запор, и пошутил, мол, не в мою ли квартирку вновь прется труповозка? На это Василий сказал, что снаряд дважды не падает в одну и ту же воронку. И был бы прав, живя в другое время и в другой стране.

Мы помчались вслед за машиной спец. службы, и с каждой минутой чувство тревоги, как пишут современные романисты-онанисты словом, овладевало мною.

Главное, чтобы ничего не случилось с Илюхой, зажимал топор меж коленей, кто же это так последователен в своих действиях? Кто нарушает все правила игры на столичном криминальном поле? И действует так нагло уж средь белого дня?

Возле моей пятиэтажки наблюдалось столпотворение: люди, железные кони и просто кони. На парнокопытных гарцевали бравые милиционеры. Детвора кормила рафинадом животных, и те вкусно хрумкали сахаром. Шафранная ленточка ограждала подворотню и убегала в глубину двора.

— Что будем делать? — вопросил, когда мой товарищ припарковал БМВ у соседнего дома, и появилась возможность выйти к такой-то матери из машины.

— Иди, сдавайся, — пошутил Василий. — Но лучше без топора.

— Думаешь, нас снова прессуют?

— Разберемся, — хныкнул. — Если заметут в ментовскую, признавайся во всех грехах, но про аутиста ни слова.

— Почему?

— Без комментариев.

— Почему меня, блядь, заметут? — уточнил вопрос.

— Мне так, блядь, кажется, — рассмеялся мой друг.

Его жеребячий смех вызвал у меня взрыв ярости. Что же это происходит, епц-поц-перетопц? По какому праву меня держат за болвана? Такое впечатление, что участвую в праздничном шоу, где мне определена роль паяца без слов?

— Слов у тебя много, — сказал на это г-н Сухой. — А дела делают другие.

— Какие дела?

— Пах-пах! — пальцем «выстрелил» в невидимую цель. — Все будет о`кей. Это я тебе обещаю.

— О`кей? — взвинтился. — А вот, если Илюху пристрелили, как собаку?

— Как можно пристрелить дух? — удивился Василий. — А ты, родной, топай на голгофу, — открыл дверцу. — И думай о миллионе. Мысль о нем будет тебя бодрить.

— А вот не пойду, — завредничал я.

— Иди, — серьезно проговорил. — Так надо, Слава. — Посмотрел на меня с неким смыслом, ему только известным.

— Кому надо? — смутился я. — Мне не надо.

— Для дела надо, правда.

— Для дела, е` вашу мать, — ругнулся. — Бить больно будут меня, а не вас.

— Бабки на лечение у нас есть, — пошутил. — Ты же знаешь?

— Ничего я не знаю, — выбирался из лимузина. — Если будут дубасить сильно, сдам всех, — я тоже шутил. (А, может, и нет?).

У меня возникло стойкое впечатление: Вася что-то не договаривает; лучший друг и не договаривает? Ну, что за времена такие не романтические, а блядско-казуистические? Не разыгрывается ли некая комбинация, в которой я должен сыграть роль приманки? Готов ли я исполнить роль подсадного крякающего селезня? Чувствую, не готов. Гнутого на голову Илюшу надо беречь, а мной, значит, можно и пожертвовать, подставив под нож карательной системы? Обидно, господа бандиты, обидно. А что делать?

Эх, где наша не пропадала, и я плетусь в сторону подворотни, где стоит, как член правительства перед народом, страж порядка, а рядом с ним зевают зеваки. Приблизившись, вижу в глубине родной подворотни скорчившегося человека. Он лежит на асфальте в позе эмбриона, зажав голову руками, и делает вид, что мертв. Впрочем, мертвее не бывает, если судить по луже темновато-винной крови.

— Куда? — тормозит меня молоденький сержант, держащий в руках шипящую, как гадюка, радиацию. — Не положено.

— Я тут живу, — говорю. — Квартира девятнадцать.

— Не положено.

— А капитан Горкин там? — спрашиваю по наитию.

Сказать, что наш двор был завален трупами, как бревнами, нельзя. Один из неудачников валялся у подъезда, ещё один находился в стареньких «жигулях», прошитых старательными автоматными очередями. Битое стекло скрипело под ногами, и пускало солнечных зайчиков.

Оперативная группа из Петровки, 38 трудилась не покладая рук. Со всех окон выглядывали жители, наблюдающие последствия второго акта то ли трагедии, то ли трагикомедии.

Выход героя (меня) на освещенную сцену двора ни остался незамеченным. Капитан Горкин осклабился мне, как инквизитор будущей жертве, которую необходимо распять за её неправедные убеждения:

— Мукомольников, за мной, — и направился к подъезду.

Я позволил себе вопрос дилетанта, мол, что случилось, Роман Романович?

— Бои местного значения, — ответил капитан. — И все вокруг твоей нехорошей квартиры, Мукомольников. Не зарыт ли там клад?

Я промолчал: не рассказывать же представителю МВД о чудесном даре друга детства. Надеюсь, это не он лежит на ступеньках лестницы с прострелянной черепушкой? Нет, слава Богу, вечно отдыхал незнакомый мне молодчик с бритым и крепко поврежденным пулей затылком. Мозги выплеснулись на стену и походили на кепчуг «Балтимор», который смешно рекламируют два весельчака в ТВ-программе «Городок».

Переступив через того, кто больше никогда в жизни не отведает вышеупомянутой томатной дряни, мы с капитаном поднялись на верхнюю лестничную площадку.

Дверь в мою квартиру была гостеприимно открыта. На пороге возлежала ещё одна бойцовская туша. Это был один из «спортсменов», охраняющий аутиста. А где второй? Где сам Илья? Что за чертовщина? Не выкрали ли наш золотой приз? Не похоже. Во всяком случае, любимых илюшиных пазлов не было на месте, а это значит их, игрушку и человека «взяли» свои.

И сам Сухой был спокоен, как молодой бог, отправляя меня к месту крупномасштабной кровавой разборки.

Подозреваю, что «спортсмены» пристроили западню для неких любителей легкой наживы, прихлопнув одним махом всю неприятельскую бригаду. Если все так на самом деле, дальше буду жить в глуши и бедности. К дьяволу все богатства мира! Лучше каждый день жрать питательную на витамины вермишель и соевые котлетки из окрестных кошек, чем в один прекрасный денек оказаться с кровоточащей прорехою на боку.

Между тем в квартире происходил решительный шмон, выражаясь языком зоны № 9 под Нижним Тагилом. Видно, капитан Горкин дал приказ найти клад, и оперативники старательно рыли землю, вскрывая половицы и протукивая стены.

Работали профессионалы, и скоро из клозетного бочка была извлечена литровая банка, красиво зеленеющая долларовой листвой. Не без торжества её выставили на стол перед моим поникшим носом.

— Что здесь, Мукомольников? — задал лишний вопрос капитан.

— Подкинули, — пошутил я, — соседи.

Распечатав банку и обнаружив сумму в десять тысяч североамериканских рублей, Горкин не скрыл удивления: количество денежно-силосной массы не соответствовало количеству трупов. Наморщив свой милицейский лоб, он сделал вид, что думает, потом приказал продолжить поиски, а у меня спросил: откуда такие излишки у не работающего гражданина России?

— А я работаю, — не без дерзости признался. — На валютной бирже.

— Кем это?

— Трейдером! Я уже говорил. В первый раз.

Высокое звание игрока ничего не объясняло моему оппоненту, и он потребовал растолкований. Пришлось в общих чертах рассказывать о нелегком труде дилеров, трейдеров и прочих штрейкбрехеров. Капитан Горкин меня не понял, решив, что я над ним издеваюсь:

— Хочешь сказать, что эту десятку можно сделать за день?

— И миллион тоже, — ответил я. — Если удача улыбнется, как шлюша с Тверской.

— Паришь репу, паря, — выразился капитан, точно блатной, — в натуре.

Тогда я советую проверить информацию на валютной бирже имени покойного г-на Брувера, и все вопросы сами снимутся, как кожа у земноводных тварей. Горкин ехидничает: валютную статью никто не отменял, и потом: трупы на мне висят, как гири на ногах каторжников.

— Они не мои, — возмущаюсь. — Вообще без понятия, как они здесь появляются?

— Если появляются, значит, это кому-то надо, — разумно замечает капитан. — Владимира Владимировича читал?

— Какого? — решаю уточнить, чтобы не попасть впросак.

— Поэта, который сочинял о звездах. Если их зажигают, значит, это кому-то нужно. Так, кажется?

— Про звезды читал, — признаюсь. — А про трупы не читал.

— Почитаешь, — и указывает на протокол. — Подпиши-ка.

— Не буду.

— Почему?

— Я неграмотный.

— Крестик поставь.

— Руки трясутся. От этого кошмара, — указал на санитаров, укладывающих павшего бойца в черный мешок, неприятно шелестящий, как фольга, с помощью коей хозяйки оборачивают мороженых куриных курв для будущей жарки и последующей жратвы.

Не знаю, чем бы закончилась наша пикировка, да на подмостках современного театра абсурда явилась новая фигура в штатском. По тому, как она взошла на сцену и как надувала плохо бритые щеки, стало понятно начальник всех начальников. Фигура была влажновата от пота, грузновата от лишнего веса, лысовата без части волос, на мир смотрела пучеглазо, как огородное тырновское чучело, и смешно двигала огромными, точно пельмени «Богатырские», ушами. Больше всего меня умилили эти ушки: сквозь них просвечивалось солнце, розоватое, как дамское нижнее белье.

— Разрешите доложить, подполковник Рушалович, — обратился к этой фигуре капитал.

— Докладывайте-докладывайте уж, — надул щеки, как борец Попандопуло жоповую мышцу во время схватки за главный приз сезона 1905 года в цирке г. Одессы.

И пока происходило выездное производственное совещание, я позволил себе порассуждать на тему: государство и мы.

Почему государство привечает таких мудаков, как этот полковник? То, что он мудак, видно невооруженным глазом. Мудак, как и рыбак, виден издалека. Народ смотрит на подобных мудаков и диву дается: наверху одни мудаки. Мудак приходит во власть, и тотчас же ещё больше мудеет, волоча за собой сонм мудаков. И получается: мудак сидит на мудаке, мудаком погоняет, и все они делают мудацкий вид, что управляют нами, народом, а мы их, выдающихся мудаков, почему-то терпим. Почему? Не потому ли, что мудизм, как я уже говорил, есть наша национальная идея, объединяющая все слои населения. Если это так, очень жаль — пропала страна.

Мои переживания за любимую родину прервал барский басок полковника:

— Это ты Мукомольников, что ли?

Мне его тон не понравился, а потом: неужели трудно догадаться, что я это я, и поэтому сказал:

— Я не Мукомольников.

— А кто? — удивился господин Рушалович, глядя на оперативников с тупым выражением барана Fill`а, осознавшего, наконец, себя совершенно бритым.

— Иванов я.

— Кончай ваньку валять, — заступился за руководство капитан Горкин. Он — это он, товарищ Рушалович.

— Ф-р-р-рукт! — побагровел тот от праведного гнева. — Ты, блядь в желтом, у меня пошути! Пошути, блядь в желтом! Я из тебя, блядь в желтом, отбивную котлету сделаю! — Затопал ногами, брызжа слюной. — Де`воляй сделаю! Блядь в желтом!

Я обиделся за свои желтые ботинки — и вообще обиделся; у нас каждый законопослушный гражданин находится под защитой святой для всех Конституции РФ, и поэтому заметил:

— Сам ты, блядь, но в сером. А ещё мудак мудаков. Мудачее тебя, блядь в сером, нет никого на свете.

С моим оппонентом приключился клинический удар; наверное, мало кто ему говорил правду о его достоинствах и таких же недостатках. Покрывшись лиловыми пятнами разложения, подполковник пучил глаза, и, казалось, вот-вот взорвется, как фугасный противотанковый снаряд, начиненный гвоздями и кусками арматуры для удобства смерти тех, кто напорется на эту самодельную изуверскую ловушку. Капитан же Горкин был доволен моим точным определением его начальника, однако всячески скрывал довольные чувства за озабоченным выражением лица:

— Так, отправляйте это чудило по этапу, — приказал двум оперативникам.

Чудило поднялось со стула, а стоящего мудило прорвало, как плотину во время селевого потока в грозных горах.

Подполковник Рушалович орал, будто его посадили на удобный татаро-монгольский кол и проворачивали, как ветерок — флюгер. Из всех душераздирающих воплей я понял одно: меня ждет гниение в казематах и страшная смерть у параши.

Когда меня вывели из квартиры, я почувствовал, что события начинают принимать неприятный оборот. Если Вася играет в русскую рулетку, то мое чело не самая удобная площадка для кучной стрельбы.

И почему я не сбежал под защиту тырновского крыжовника и экспансивной Жанночки. Черта лысого кто меня бы там нашел! Переждал бы горячие денечки в холодном погребе, пока члены ОПГ друг друга не извели с белого света, и порядок! Вот беда: крепок задним умом, как цирковой конь крепок аршиным членом своим и задом.

Мое появление во дворе сопровождалось аплодисментами и театральными криками восхищения:

— Молодец, Слава! — кричала публика. — Бей бандюгов дальше! Житья от них нету! Мы за тебя, родной наш человек! Виват, Россия! Мы победим!

По поводу рукоплесканий, конечно, сладостный брёх, а вот то, что кричали восторженно, это чистая правда. Я почувствовал себя свободолюбивым фрондером и расправил плечи, чтобы крикнуть в ответ, мол, ещё взойдет и над нашей помойкой, товарищи, заря пленительного счастья, да меня затолкали в милицейский уазик, пропахший бензином, кирзой и пылью.

Через несколько минут за грязным и зарешеченным стеклом мелькнул родной дворик с местными достопримечательностями: общей парашей, беседкой и расколоченным столом для игры в настольный теннис. Знать бы, чья подача и какой счет? Впрочем, счет известен: 1: 6 в нашу пользу, не считая подозрительной смерти г-на Брувера.

Кто бы мне объяснил, что происходит? По чьей вине такая кровавая фиеста? Раньше ко всему происходящему относился легкомысленно и даже с малой долей юмора. Однако восемь трупов за сутки — это уже не смешно. Особенно, если их повесят на мою шею. А такой ретивый служака, как г-н Рушалович, сделает это с превеликой радостью и душевным удовольствием.

Проклятье! Что делать? Может, дать деру? А как дать деру — рядом и напротив три бойца с плакатными лицами отличников боевой и политической подготовки. Пристрелят, и ничего им не будет, даже наградят медальками «За мужество IV-ой степени» в геральдическом Георгиевском кремлевском зале.

Снова глянув в окошко, обратил внимание на странное обстоятельство: милицейская камера на колесах направлялась не в центр столицы, а совсем наоборот — за город. Что за епц-перевертоц такой? Петровку, 38 перевели на шоссе Энтузиастов, и забыли сообщить всему обществу потребителей? Как говорится в подобных случаях, бойтесь подделок.

— А куда мы так летим? — осторожно интересуюсь я… — Не в санаторий ли «Волжский утес»?

— Гы-гы, — радуются бойцы моему пророчеству и больше ничего не говорят, бараны в бронежилетах.

— Сто баксов, — совершаю ошибку. — За информацию.

— Баксы, — оживляются трое, точно балерины Большого театра после первых бравурных тактов марша Турецкого. — Покажи-ка зелень, дружбан?

— Сначала информация, — стою на своем, хотя сижу.

— Давай бабки, сука, — один из мародеров замахивается прикладом АКМ.

Я понимаю, что сделал оплошку, и её немедленно надо исправить любой ценой.

— На, — и наношу разящий удар в трапециевидную челюсть.

Второго мародера успеваю садануть локтем в незащищенный кадык, а вот третий лягает меня спецназовским бутсом в пах, а после — прикладом в голову. И звезды зажигаются во мне, как на ночном небосклоне города Сочи.

Ох, верно, сказал поэт Владимир Владимирович Маяковский: если звезды зажигают, значит, это кому-то нужно.

Я почувствовал себя зарождающейся галактикой. И понял всех женщин мира, орущих благим матом при рождении детенышей своих.

И пока я сочувствовал прекрасной половине всего человечества, озверевшие моим вызывающим поведением бойцы плясали на моем теле зажигательный рэп, выхаркивая все, что они думают о хаме и наглеце.

И я их прекрасно понимал: ждешь сотенку, а получаешь удар в должностное рыло. Так и я: мечтал о миллионе, а получаю миллион совсем другого.

Обидно, когда твои надежды рассыпаются в прах. Хотя нужно винить только самого себя: разве можно забывать в каком удивительном волшебном краю мы все проживаем — в краю не сбывшихся надежд. Таков наш удел. И поэтому надо терпеть, и любые пинки власти принимать за благо.

IV

Наши соседи по общему планетарному трехмерному дому — китайцы, которые, кстати, изобрели порох, говорят: не дай Бог, жить во времена перемен. И они правы: такое впечатление, что все мы, жители РФ, попали в гигантский механизм, где крепко ошкуриваются наши жизни. Работает эта государственная машина подавления личности исключительно на энергоемкой гемоглобином крови своих граждан. И мало кому везет вырваться без потерь из этого страшного приспособления державного управления.

…Чувствую знакомый солоноватый запах, и вспоминаю его — кровь. В детстве мы дрались до крови, и этот запах мне хорошо знаком. Детство закончилось, откуда тогда этот запах? Ощущаю боль, она конвульсиями возвращается в поврежденное тело и начинает рвать его на куски. Может, меня выкинули из брюха самолета с десяти тысяч метров и без парашюта? «Парашют оставлен дома, на траве аэродрома»?

Последнее, что помню: грязный, зарешеченный осколок неба в оконце уазика, в котором трое омоновцев старательно и строго выполняли приказ. Чтобы человек лучше думал, его надо тузить бутсами и бить прикладами АКМ.

Подозреваю, я не понравился милицейскому руководству, в частности, господину Рушаловичу и меня решили примерно наказать. Или готовили для беседы по душам? С окровавленным мешком, где гремят кости, проще говорить? И договариваться?

Вместе с болью вернулось и такое понятие, как время. Его не было, когда находился в беспамятном свободном полете. Он происходил в мутноватой и беспредельной субстанции. Не находился ли я в отстойнике, куда попадают проблемные, скажем так, души. Не завис ли в буквальном смысле слова между небом и землей? А вдруг возникла полемика меж лучистым нашим Всевышним и вечным его саркастическим Оппозиционером в кармином кушаке? Спорили-диспутировали-полемизировали, да так и не решили, куда отправить мою грешную душу. И в результате: возвращена она в прежнее место проживания, как дембель домой после армейской службы.

Почему? Думаю, я ещё не сыграл своей главной роли в данной драматической постановке, и великие Демиурги вновь вытолкали меня взашей на освещенные сценические подмостки.

Резкий свет в глаза: две военизированные фигуры, решившие полюбопытствовать моим полутрупным состоянием.

— А ты бодрячок, служба, — смеются. — Подъем, — берут под руки. — Сам ножками топай. Топ-топ, топает малыш, — издеваются.

Тревожа битый скелет, поднимаюсь на ноги. Каморка без окон покачивается корабельным кубриком. Меня подталкивают к умывальнику. Подставляю голову под клювик крана, освежая воспаленные мозги и разбитое лицо.

Пью живую хлорированную водицу и, с каждым глотком наполняясь жизненной энергией, ярюсь от желания мстить. Су-у-учье племя! Растерзаю до молекулярных! до кровавых! до шариков! Разорву в клочья! Раздеру в шматье! Вырву кишки и намотаю на карданный вал своей ненависти-и-и! И-и-их!

Мои враги совершили единственную и непоправимую ошибку: коль начинаешь забивать тушинского оболтая, забивай его до могильной трухлявой доски. В противном случае, он начнет действовать сам, и так, что смерть для многих покажется желанной и несбывшейся мечтой.

— Вперед! — начинается движением: выходим в коридор, он выкрашен в казенный цвет переспелого персика, но кадки с вьющими южными растениями, тематические панно на стенах и полустертые ковровые дорожки утверждают, что это местечко имело отношение к культурному времяпрепровождению и отдыху руководящего состава органов внутренних дел. — Веселее-веселее, — говорят в спину. — И не думай бежать, пристрелим. И нам ничего не будет.

Болваны не понимают, что спешить мне отсюда пока нет смысла, вначале нужно вскрыть тему и глянуть на противника, чтобы точно знать, кто подлежит ликвидации. Зачем брать лишний грех на душу? Каждое убийство уничтожает тебя, как бессмысленные желания бальзаковского аристократического пустоцвета сокращает шагреневую кожу.

Поднимаемся по лестнице. Судя по мглистым сумеркам за окнами, уже вечер. Как известно, официальные следователи после восемнадцати часов прекращают работу, чтобы на скорую руку тяпнуть водочки в кабинетах, закусить её крабовыми палочками и поспешить к женам и любовницам для полуобморочного забытья в подножьях их прелестных влажных двухножьев.

Значит, мы имеем внеурочную работу? Кто у нас такой старательный служака? Лица мне известные или неизвестные? И главное, что им надо от меня? Неужели покушаются на мой миллион? Миллион $ за возвращение в привычную жизнь? Цена хороша, господа, спору нет, да в отличие от заметной телесной немощи мое состояние души, признаюсь, духовноподъемно.

Так я устроен: чем больше бьют, тем злее и сильнее становлюсь. Стервенею, как скунс, брат мой меньший, на коего наступила зазевавшаяся туристка из пихтовой Оклахомы. Зверю до большой до североамериканской пихты, что беда случилась нечаянно: он вгрызается зубами в сапожок дурищи и не отпустит её уже никогда. Только смерть кого-нибудь из них двоих…

М-да. Не будем думать о плохом. Если мои мозги ещё не выплеснули из ведра, которое на плечах, в цинковое, значит, надо жить, размышлять и действовать.

Кажется, мое предположение о санатории оказалось верным. Именно здесь я и нахожусь. В этом окончательно убеждаюсь, когда меня заводят в комнаты номера: люберецкие ковры, мытищинская люстра, казенная мебель производства БССР (б), телевизор «Радуга», холодильник ЗИЛ, плотные ивановские шторы. Не квасные патриоты ли здесь временно проживают? А вот и они — сидят за столом, точно на собственных поминках.

Их двое, молодые, с рыхлыми плечами и со стандартными следовательскими бесцветными лицами. Один из них больше лысоватенький, а второй с рыжеватыми усиками. Увидав меня, переглядываются не без удивления: мол, кто это в гости пожаловал такой красивый?

— Что с тобой, Мукомольников? — интересуется лысоватенький не без участия в голосе.

— Спал, — отвечаю я, — а на меня канделябр… — и емким народным словцом объяснил падение предмета на весь мой неосторожный организм.

— Бо-о-ольшой канделябр, — покачивает головой усатенький. — Как настроение?

— После подсвечника бодрое, — говорю. — Пожрать бы? — Проявляется мой хамский пролетарский характер. — И выпить?

— Молодец, — хвалят. — Почему уверен, что будем пить?

— Если не бьют, значит пьют.

Мои новые знакомые добродушно посмеиваются: малый-то не пропадет, сукин сын. И по телефону делают традиционный заказ: балычок, шашлычок и две бутылки водки. Со стороны кажется, что друзья решили отметить нечаянную встречу под соснами.

— Можешь, меня называть Юрием Петровичем, — представляется лысоватенький. — А его Германом Петровичем, — указывает на усатенького.

— А звание какое? — любопытствую.

— Хорошие люди, — улыбаются. — Хорошее такое звание: хорошие люди.

— И я хороший?

— Ты лучше всех, — смеются.

— Тогда почему на меня шандал упал?

Мои собеседники вновь оптимистически смеются: дружище, не повезло, ты просто оказался не в том месте и не в то время. Под канделябром ты оказался, козлик молодой. Так выпьем же за то, чтобы подсвечники падали только на головы врагов наших!

А почему бы и не раздавить мерзавчика? За упокой души моих недругов, известных и неизвестных. Понимаю, что со мной играют контрастную игру: сначала натолкали пихтовых шишек полную пазуху, повредив ребра, а теперь проявляют уважение-с, сволочи.

Да и хер с ними, со всеми! Буду действовать, как в том анекдоте: чукчу арестовали за кражу золота. Следователь допрашивает, а другой чукча переводит. «Где спрятал золото?» — спрашивает следователь. «Он говорит, что не брал», — переводит переводчик. «Передай ему, что прикажу расстрелять, если не вернет». «Ментя говорит, не скажешь, где золото, стрелять, однако, тебя будет». «Кувшин с золотом под ярангой зарыл», — признается воришка. «Говорит, пусть стреляет, — перевел чукча-полиглот. — Все равно ничего не скажу».

И мне, как чукче, нужно суметь выгодно использовать ситуацию. Главное, чтобы появился шанс. А он есть, это я чувствую всей своей поврежденной шкурой.

Известно, водка — лучшее народное средство от хандры. Классик в интеллигентном пенсне утверждал, что мы любим прошлое, ненавидим настоящее и боимся будущего. Но… выпил стакан — умилился прошлым, хватил второй уже восторгаешься настоящим, хлопнул третий — и счастливо улыбаешься будущему.

И я улыбался, стараясь не слишком задействовать для этого разбитые губы. Мое будущее рисовалось в самых розовых, как женские панталоны, красках. Существующая проблема ценой в один миллион долларов казалась не такой уж неразрешимой. Как любит говорить мой друг детства Вася Сухой: разберемся.

— Ребята, чего вам надо? — решил перейти в наступление. — Хотите сто баксюль, у меня тут заначка… — и попытался даже извлечь из потайного кармашка плотный бумажный квадратик.

— Слава, обижаешь, — проговорил лысоватенький с укоризной. — Мы с тобой по душам говорим, а ты?..

— Как звезда со звездой, — вмешался усатенький, — говорим, а ты?..

— А что я? Готов отдать все, — вывернул карманы, — что у меня есть.

— Мы согласные, — смеются Петровичи. — Иди в нашу команду. Сейчас одиночки не нужны, Слава, — объясняют. — Нужны команды.

— А по какому виду спорта? — делаю вид, что не понимаю о чем речь.

— По самбо, — шутят.

Я не соглашаюсь и говорю, что, если идти в какую команду, то только по дзюдо, чтобы иметь черный пояс и бить морды не только руками и ногами, но и разить врага словом. Ие-е-ех!

А у тебя, друг, губа не дура, хохочут мои собеседники, выбирай: или с нами или против нас? А кто вы такие, задаю естественный вопрос, несмотря на мелкое опьянение.

— Мы — это мы, — отвечают неопределенно. — Вместе будем делать бизнес.

— Бизнес? Какой бизнес?

Через минуту был трезв, как стул, на котором сидел и стол, за которым сидел. Нет счастья в мире: так было хорошо, и на тебе — все заканчивается банально, точно в дешевеньком, как вино, детективном кино.

Конечно, я прекрасно понимал, что за просто так не колотят разум возмущенный прикладами, равно как и не угощают на дармовщину шашлыками из сладкого, вах, барашка и несладкой, ох, водочкой.

Понимать-то понимал, однако, когда услышал предложение своих новых друзей… Впрочем, удивило не само предложение, а абсолютное знание дела. Подозрительная парочка знала почти все о нашей славной троице.

— Какой Ш-ш-шепотинник? — пытался валять дурака. — Не знаю такого?

— Знаешь, Слава, — говорили мне и терпеливо объясняли, что я отлично знаю своего друга детства и аутиста по совместительству. — Миллион вы сделали красиво, — признались. — Он ваш, а дальше работаем вместе.

— А зачем, — удивлялся я, — вместе? Нам и без вас хорошо, ребята.

— А нам без вас плохо, ребята, — скалились. — Обижать вас не будем: тридцать три процента от сумм.

— Тридцать три?!

— А что? — не поняли моих чувств. — Хорошая цифра.

— Тридцать три уже предлагали, — ляпнул.

— Кто?

— Господин Брувер, — догадался ответить на чистом глазу. Исполнительный директор биржи, — и посчитал сообщить, что он уже почил в бозе.

Мое сообщение о кончине Исаака Исааковича не произвело должного впечатление на Петровичей, они только мельком переглянулись и принялись вновь за свою пустую агитацию. Я отнекивался, не понимая лишь одного: откуда им известно об аутисте? О феномене Илюши знали только избранные, выразимся так, судьбой. На кого грешить, скажите, пожалуйста?

— А кто вы такие? — повторил вопрос. — Надо знать с кем вести дело?

И получил обтекаемый ответ: охранно-коммерческая структура «Алмаз», помогающая российским правохранительным органам выживать в трудных условиях недоразвитого антинародного капитализма.

Услышав такое, я догадался, что настоящая история приобретает новый неожиданный окрас: те, кто должен стоять на страже закона, действует методами далекими от идеальных. О чем я не мог умолчать:

— Это ваши люди полегли в моей квартирке, а потом во дворике?

— Это теперь не имеет никакого значения, — ответил Юрий Петрович. — Мы всегда добиваемся своих целей.

— Если это вы, — сказал я на это, — то действовали непрофессионально. Положили стольких зачем? Чтобы аутиста спереть? А он все равно… тю-тю, развел руками. — И даже я не знаю, где он.

— Найдешь, Слава. Захочешь, найдешь.

Я рассмеялся: какого рожна шарить друга детства, чтобы им пользовались некая кирзовая служба «Алмаз»? Почему они, два оригинала, выполняющих чужую волю, решили, что я за бутылку водки продам друзей, и буду трудиться на мифическую коммерческую бригаду? За тридцать, ха-ха, три процента, как за тридцать сребреников?! Илья есть мое ноу-хау, и делиться ни с кем я не намерен.

Эти речи были неприятны моим собутыльникам. Они, значит, всей душой ко мне, а я, скот неблагодарный…

О чем и заявили, предупредив, что мне будет дана ночь на то, чтобы принять правильное решение.

На этом наша праздничная встреча закончилась. Утешало лишь, что набитое пьяное брюхо не требовало к себе внимания. Меня снова отвели в подвальное помещение и я, упав на пружины рассохшегося диванчика, предался размышлениям настолько, насколько позволяли поврежденные мозговые извилины.

Итак, можно подвести предварительные итоги.

Обстоятельства складываются так, что я все больше и больше отделяюсь от денежного брикета в миллион $, как речной утопающий от спасательного круга.

Впечатление такое, что я нахожусь в эпицентре крупномасштабных разборов. Между кем и кем? Вопрос интересный. Не буду говорить о процветающих ОПГ: они всегда могут найти общий язык по данному конкретному вопросу. Тому пример, наша встреча в «Золотом колосе»: посидели, поговорили и мирно разошлись. Никаких геморроев. Никаких трупов.

Они стали появляться после того, как за дело взялась коммерческая структура при внутренних органах. Не бывшие ли «алмазные» ментяги вышли на большую дорогу разбойничать?

Я прав, иначе трудно объяснить, на каком основании оперативная группа при государстве передает подозреваемого в хунто-омоновские лапы? Потом появляются эти странные бесцветные Петровичи с предложением о сотрудничестве? Странно-странно?

Кто же это решил поиграть в «миллион»? Кто, помимо меня, дурака, мечтает о высоком звании «Миллионер России»?

Василий Сухой оказался прав: сделать миллион просто, как нарубить дровец, а вот взять его невозможно! Тут же появляется стая шакалов, требующая своей доли. Современные гиены размножается со скоростью кроликов, и необыкновенно наглеют от безнаказанности, суки!

А не выгодна ли такая ситуация государственной Системе? Зачем ей свободный и самостоятельный предприниматель? Пусть лучше он будет находиться под негласным контролем бригад, выполняющим санитарные функции. В нашей российской фауне всякие звери нужны, а шакалы и гиены тем паче. Так было, так и будет во веки веков, аминь!

Впрочем, в относительно здоровом обществе все было бы куда легче и веселее. Счастливчик получил бы свой еп`аный миллиончик и без проблем убыл бы в любой лимонный реальный край. У нас же убыть с 1000 000 $ можно либо в светлый рай, либо в жаркую преисподнюю. Иного не дано.

В РФ все развивается по законам эпохи первичного накопления капитала, и с этим ничего не поделаешь. Не проще ли смириться и получать свои законные 33,3333333 процента, чем стать в принципиальную позу и послать всех понятно куда. Туда, куда нас посылает государство каждый день из года в год, пока мы от смертельного устатка не протягиваем ноги.

Я протягиваю ноги на старом диванчике и засыпаю с мыслью о том, что новый день мне готовит. Надеюсь, он не будет последним в моей рвотной жизни?

Сон мне приснился тематический: будто оказываюсь на валютной бирже. В коридорах и в операционных залах снуют люди — они безлики и напоминают геометрические функции. Мимо меня проходит девушка Мая, у неё выбеленное мертвое лицо. И белые одежды. Я пытаюсь остановить её за руку и ловлю пустоту. Это меня пугает, и я бегу в кабинет к исполнительному директору. Господин Брувер сидит за своим столом и помешивает ложечкой кофе в чашечки.

— Не желаете-с кофейку, — предлагает с лунной улыбкой, — прелестное кофе с тяжелыми металлами. Выпил и дал дуба, — захихикал, — хорошо, не надо более мучаться.

— Вас отравили, Исаак Исаакович, — догадываюсь.

— Жизнь отравила, Слава, жизнь, — облизывает ложечку, — прошу запомнить: никому не верь. Никому. Даже себе. Я поверил таки, и вот результат, — приближает ложечку к своему симпатичному семитскому сморщенному личику. — Результат плачевный таки, смотри, — и резким движением запускает ложечку в блюдцевидную левую глазницу, где зоркает выпуклое око.

Я кричу от ужаса, видя, как глазной шарик оказывается поначалу в золотой ложечке, а потом плюхается в чашку с кофе.

— Фокус таки, — хихикает одноглазый человечек. — Бойся, мой юный друг, — повторяет операцию уже с правым глазом, — ловкости рук! Ап!

И запускает в мою сторону нечто шарикоподшипниковое, искрящееся — я ору и… просыпаюсь.

Свят-свят! Померещится же такой кошмар? Приподнимаюсь на диванчике и вижу фигуру — это она включила свет в подвальном кубрике, который и разбудил меня, слава Богу.

— Подмажься, — кидает некий пакет в умывальник. — Морду закрась, блядь, а то уж больно распух, как труп.

— А не надо было бить, блядь!

— Сам блядь!

— Да иди ты…

Поговорили на языке великих поэтов и таких же писателей, включая всевозможных современных лауреатных временщиков, слащаво-минетных к длани дающей. И не только к длани.

Словом, грандиозен и могуч русский язык, а вот без многогранной связки на «ядь» никуда.

Подхожу к умывальнику, смотрю на себя в зеркальный сколок и не узнаю. Огромно, безобразно и сине-желто с фиолетинкой то, что есть лицо.

М-да! С такой расцветкой и выразительной пухлостью меня надо выпускать на арену одесского цирка в качестве заморской диковинки.

Или меня хотят представить высшему свету? Не для это ли солнцезащитные очки, которые извлекаю из пакета. Еще обнаруживаю тюбики с белилами, суриком и прочей косметической тюхней. Не без злорадства выжимаю эту духовитую пакость на дверь и ладонью размазываю. Будем жить без прикрас, господа! Мир надо принимать таким, каков он есть!

Начинаю ходить по кубрику — зачем? Несмотря на страшный и, быть может, вещий сон, мой организм отдохнул и требует активных действий. Не будем ждать милости у природы, сами возьмем у неё все, что надо. Лучше, конечно, с топором в руках. Увы, орудие пролетариата осталось в машине моего полукриминального товарища. Значит, надо сладить нечто боевое из подручных средств? Что имеем — умывальник да диванчик? Первое не подходит для этих целей никак, а вот у дивана есть пружины — они стальны, злы и удобны для удавки. Главное, суметь растянуть их.

М-да, ну, ты парень и «гондурас» из страны, которую назвали не Гондурасом. Чтобы разжать их нужна мощь греческого циркового борца Попандопуло.

Обращаю внимание на свои ботинки. Ба! Шнурки! Мои недруги проявили беспечность. Отлично! Теперь один шнурок будет выступать в качестве удавки, а второй с помощью активного трения о пружину делим пополам и… уже имеем два шнурочка.

Проделав эту нехитрую операцию, чувствую себя куда увереннее: убивать голыми руками не приучен, а вот придушить врага…

Не хотелось бы, да неизвестно, как дело повернется. Если меня не обманывает интуиция, то охота за великим аутистом только-только начинается, и будет проходить по всем законам гона. И в этой веселой ловле российского феномена я играю не последнюю роль — роль приманки.

Через четверть часа я становлюсь свидетелем пантомимы в исполнении фигуры, пришедшей за мной. Она неосторожно прислоняется к двери, вымазанной белилами и суриком, и я считаю нужным сказать правду:

— Дядя, у тебя спина белая.

Фигура не верит, потом верит и начинает дергаться, как на ниточках, и материться, как политическая кукла, которую дергают за эти ниточки. Это все забавляет, и я понимаю, что даже приговоренный к повешению имеет право на шутку, полезную для здоровья.

Потом мне сообщают банальную истину о том, что смеется тот, кто смеется последним, и выталкивают из подвального помещения, пропахшего косметикой.

Эх-ма, за окнами блистал новый день: вопили птахи в изумрудной зелени, и сквозь свежую листву прорывалось салатовое по цвету солнце. Эта картинка вечной жизни меня взбодрила: как корявый бурьянок прорастает сквозь бетон атомных станций, так и человек проклевывается из мглистых пещер к сияющим и прекрасным терниям.

В «патриотическом» номере меня встречал капитан Горкин, сидящий за столом, где лежала типовая папка для ведения следственного дела № 000001. Я открыл рот, и вид мой, думаю, был крайне дурацкий. Мудацкий видок был, это точно. Ждал палачей с окровавленными по локоть руками, а вижу старого знакомого и без орудий пыток. Что происходит? Неужели диктатура закона восторжествовала?

— Что это с вашим лицом, Мукомольников? — вопросил капитан и, кажется, тоже был удивлен, но именно моей живописной физиономией.

— Упал, — равнодушно пожал плечами.

— Соломку надо стелить, — назидательно проговорил Горкин. — Ну, ничего, до свадьбы заживет. — И вытащил из папки бумажный лист. Подпиши-ка.

— Неграмотный я, — привычно заныл.

— А без этого не можем освободить.

— Освободить? — ничего не понимал. — Как это освободить? — Глупил. За что освободить?

— Видать, упал ты крепко, — вздохнул капитан и снизошел до объяснения, что за меня хлопотала общественность, и принято решение высвободить меня под подписку о невыезде.

Я был потрясен — что за чертовщина?! Готовился, повторю, к инквизиторским пыткам, а меня отпускают на волю, как птицелов — птичку. Почему? И какая ещё такая общественность? А гора трупов в моей квартире и рядом? А ночное предложение о сотрудничестве с некой охранно-коммерческой структурой «Алмаз»? Неужто спятил до такой степени, что уже не могу отличить радужную реальность от смурых бредовых измышлений?

Все эти вопросы я хотел задать положительному представителю органов, да вовремя спохватился: правду говорить он не будет. Не даны ему такие серьезные полномочия. Подозреваю, ситуация вокруг моей персоны принципиально изменилась, и я должен благодарить судьбу, что именно так произошло.

Впрочем, судьба всегда имеет Ф.И.О., и, узнав имя, пойму движущие силы интриги, закручивающейся, как пружина диванчика, на котором я провел малую часть своей ржаво-пружинистой жизни.

Взяв со стола листочек с официальным извещением о дальнейшем своем поведении, поставил… крестик. Капитан Горкин глянул на меня, как врач перед операцией на потенциального покойника, и сказал, что я плохо закончу жизненный путь — со своими мудацкими шутками.

— А где мои доллары, — завредничал я тогда, — которые в банке, но стеклянной. Реквизированные во время обыска.

— А что был обыск? — удивился Роман Романович.

— Хотите, сказать: не было? — удивился тоже.

— Именно. И по той причине, что не подписал протокола. А нет бумаги нет проблемы.

Я только подивился: ловко работает оперативно-следственная бригада имени подполковника Рушаловича, нам, гражданам, учиться и учиться. И подписал бумагу — от греха подальше. Черт с ними, баксами: Бог дал — Бог взял; главное, свобода встретит меня у входа, а дальше — действовать по обстоятельствам.

— Прекрасно, — сказал капитан Горкин, пряча бумагу в папку. — Советую надеть очки, чтобы не пугать людей, — поднялся со стула. — И ещё один добрый совет: смотри под ноги, чтобы не падать.

— Я могу идти?

— Тебя проводят.

— Не застрелят, — пошутил, — при попытке к бегству?

— В следующий раз, — сказал капитан и крикнул: — Супуксиксис!

Появилась фигура, вымазавшая спину о косметические белила. Я усмехнулся: каждый из нас носит именно то Ф.И.О., без которого его трудно представить: Супуксиксис он и есть Супуксиксис.

— У него спина белая, — сказал я. — И он похож на суповой набор.

— И что? — удивился Горкин.

— Я вам, Роман Романович, сочувствую, — ответил, — что имеете дело с такими подчиненными, — и вышел вон.

Люблю делать красивые жесты: весь в дерьме, а жесты и-и-изящные, как па-де-де небесного педерастического ангелочка на сцене Большого театра СССР (б).

Если бы мой сопровождающий С-с. вдруг превратился бы в свежемороженую куриную тушку, удобную для варки вермишелевого супа, удивился куда меньше, когда, выйдя на крыльцо полуразрушенного здания санатория МВД, увидел знакомое спортивное «пежо» цвета зари, а рядом с ним — девушку своей мечты. Она, вся в белом и хлопчатобумажном, казалась прекрасным и непостижимым по красоте оазисом. Вот сделаю шаг — и пропадет это чудное явление.

Ничуть! Делаю шаг — Мая продолжает стоять у авто. Стоит и улыбается, как рекламный щит городу. Ничего себе, веселая Москва, что все это значит?

— Привет, Слава, — приветствует, будто я возвращаюсь поутру из казино, проигравшийся в пух и прах. — Садись в машину.

— А ты как здесь?

— Садись, — говорит сквозь жемчужные зубки. — Вот Бог посылает дураков.

— Ты это о чем, родная? — и плюхаюсь на сидение спортивного авто. — А ты мне снилась, — считаю нужным сообщить.

— Надеюсь, в приличном виде? — поворачивает ключ зажигания. — А то я вас знаю, любителей подсматривать в замочную скважину.

— Так это же сон?

— Какая разница, — была неприятна и нервна.

— Ты была в соболиной шубке, — решаю упростить ситуацию. — А куда мы? — вопрошаю, когда наш автомобильчик вылетает с подозрительной территории.

— В крематорий, — следует ответ.

И я понимаю, что мне лучше помолчать и не задавать никаких вопросов, хотя они накопились, эти проклятые вопросы, как дождевая вода в тырновской заржавелой бочке, стоящей под верандой, где я любил любить на старых одеждах жирноватенькую безотказную Жанночку.

— Ещо, ещо, мой пахарь! — помню, требовала она, ненасытная, как ниловский аллигатор, и я был вынужден задыхаться сопрелыми запахами прошлого, чтобы жить в потном настоящем — для счастливого будущего. (Разумеется, вместо слово «пахарь», барышня-крестьянка употребяла иное, близкое по смыслу и звуковому ряду, но верное по своей корневой сути.)

… Чем мне нравятся крематории, так это своей внешней величавостью, строгостью и помпезностью. Такое впечатление, что попадаешь в древнегреческий пантеон, где во всевозможных кубках хранятся бессмертные души.

Увы, в них только мшистый по цвету, пушистый пепел с мелкими колкими костными останками. Это все, что остается от того, кто имел неосторожность явиться в этот мир страстей. Явиться для чего? Чтобы сгореть в печах крематория и переместиться в алюминиевую урну? Зачем тогда жить?.. Вопросы, не имеющие ответа.

Когда мы приближались к столице, распластавшейся в сиреневом смоге и летней неге, моя спутница попросила достать косметичку из бардачка.

— Поправь лицо, — потребовала. — Били?

Я вздохнул: всем почему-то хочется, чтобы я выглядел куда удачнее, чем есть на самом деле.

— Упал, — привычно отшутился, принимаясь замазывать розовой пудрой синяки. — И на кого я похож?

Выглядел не краше трупа в дубовом дорогом гробу, однако, сдержавшись, не сказал о своем наблюдении милой спутнице. Ей было не до меня — вела авто, глядя целеустремленно вперед. Такую полюбить на старых одеждах проблематично. Такие прелестницы любят трахаться исключительно в царских палатях на царской парче, елозя на ней голыми попками, как зимние дети на ледяных горках.

Правда, при этом они, не детвора, конечно, орут такое!.. Даже я, пролетарий, не могу повторить то, что вопят эти перламутровые сучки, прыгая, скажем сдержанно, на державном суку. Хотя можно и сказать:

— …!..………….!..!..! — примерно вот так.

Ну не будет отвлекаться от текущих проблем.

Крематорий находился на территории не действующего уже кладбища и практически в центральной части столицы. Очень удобно для живых — не надо маяться на край земли, чтобы проводить в последний путь угасшего, как березовое поленце в печи, родственничка.

Думаю, господин Брувер бы порадовался тому, что его таки любят: у ворот крематория творилось столпотворение! Такого количества импортных автомобилей на малом пятачке я не видел никогда в жизни, которые буквально по-бычьи тыкались друг в друга хромированными радиаторами. А сволочно-звенящие народные трамваи, пробегающие мимо, усиливали впечатление хаоса и мелочности нашего бытия.

Судя по джентльменам в строго-фраерных фраках и леди во всем черном, но в белых шляпках, концентрировалась «валютная» элита г. Москвы. У таких оторвать миллион, честно заработанный? Слава, не смеши таки людей. Придушат голыми руками и похоронят в братской могиле под слоем извести, как неизвестное лицо.

Появившаяся группа радикальных верующих в бейцах придавала особую национальную колоритность происходящему. Мое присутствие на празднике, скажем так, памяти было явно лишним: мятая безрукавка и такие же джинсы, битое сине-желтое оно вместо интеллигентного лица, пляжные солнцезащитные очки…

— Да уж, видок ещё тот, — вынуждена была согласиться Мая. — Ладно, сиди в машине, — принимает решение.

— А зачем я здесь?

— С тобой хотят встретиться.

— Кто?

Не ответила. И была права: какая разница? Ситуация развивается в благоприятную для меня сторону — сиди, чухонь, и жди, чухонь чухоней. Он же оболтай. Он же тушинский простофиля, идущий за событиями вслед. И за это получает хрясть в морду.

Нет, надо действовать. Перво-наперво, найти, хотя бы по телефону, друзей своих ситных. Надеюсь, они живы и процветают во благо себя и родины?

Лазить по чужим дамским сумочкам нехорошо, однако, ради общего дела можно. И нужно. Обнаружив коробочку «сотового», набираю по памяти номер Сухого: механический женский голосок сообщает, что абонент отключен к такой-то известной всем матери от космической связи. Плохо. Не сбежал ли Вася мой, прихватив аутиста, как чемодан, в теплые заморские закраины, чтобы там клепать миллионы и миллионы? Убежден, нет: к Илюше нужен ключик в моем лице. М-да, лицо мое…

Смотрю на себя в зеркальце заднего обзора и замечаю пункт обмена валюты и магазинчик, выкрашенные в призывные кислотные лимонные цвета.

А не поправить ли нам здоровье, помянув исполнительного директора биржи? Почему бы и нет? Эта правильная мысль заставляет меня выбраться из авто «пежо».

Осматриваюсь: такое впечатление, что нахожусь на элитной стоянке. Направляюсь к торговому центру. Сотенка, за которую я конкретно пострадал, прячется в потайном кармашке. С трудом выковыриваю её на ходу, а со стороны, наверное, кажется, что достаю пистолет для ограбления.

И поэтому пожилой охранник в пятнистой форме непроизвольно тянет руку к кобуре. Я всем видом спешу показать лояльность, мол, это не грабеж, а обыкновенный мандеж, то бишь размен шило на мыло.

— Упал, — говорю, — в поезде. С верхней полки.

Мое признание приводит секьюрити в добродушное состояние, и через минуту я имею на руках отечественную наличность.

Теперь можно и отдохнуть и душой, и телом. В магазинчике приобретаю пластмассовый стаканчик, четвертинку беленькой и банку с черными маслинами. Молоденькая продавщица-простушка-конопушка из рязанской области смотрит на меня во все глаза и готова то ли все отдать, то ли отдаться плотным, как сливочное масло, телом.

— Мы летчики-испытатели, — понесло меня. — Нештатная ситуация, пощупал физиономию. — Мне ещё повезло, а вот товарищу, — указал на кладбище, — увы!.. Хлюп!.. Хоронят, как героя!

— Иди отсюда, герой! — Из подсобки возникла опытная бой-бабок с кавалерийскими усиками и пышным бюстом, как у Ж/Л. — Знаем мы вас, летчиков-налетчиков!

— Простите, ваше отчество, не «Обхуиновна» ли?

— Ах, ты, стервь подзаборная!..

Я решаю не испытывать судьбу. Быть битым бабой? И вываливаюсь из магазина. Нахожу дощатый ящик, сажусь в пыльных кустиках напротив ворот кладбища, чтобы видеть, как будут выходить к машинам те, кто прикоснулся в вечной жизни.

Эх-ма, хороша жизнь наша! Что ещё нужно для полного счастья: водочка да селедочка! Селедочки нет, а есть маслиночка из страны, где все есть.

Ну, будем здоровы! А тот, кто о здоровье уже более не помышляет в силу известных причин, пусть спокойно спит в земле. И пусть она будет ему пухом!

Как поется в блатной песенке: «Банки-хромтики! Бог навстречу! Развеселые мои друзья! Чтобы ни было, я замечу, жизнь прекрасна и хороша!» И с этим трудно не согласиться: будем жить, друзья, а чужая смерть нам в назидание.

Залив двести пятьдесят в битый организм, почувствовал себя чудно. Чудненько себя почувствовал, как летчик-испытатель в стратосфере.

Общая болезненность исчезла, даже физия моя, кажется, приобрела привычные гармоничное пролеткультовские очертания.

Я вздохнул полной грудью, кинул в рот овальную маслину и… забыл закрыть пасть: на стоянке происходила некая занимательная чертовщина. Меж авто передвигался на полусогнутых человек в форме дорожной службы, и всем своим поведением был подозрителен — мне.

Выпил я мало, и, всецело, трезво оценивал ситуацию. Тот, кто ходит с добрыми намерениями дернуть приемник или там фару, не будет затравленно оглядываться по сторонам. Не так ли? И потом — спортивная сумка в руках. Вот она была — а вот её нет? Что за фокусы наяву средь белого дня? Не о них ли предупреждал Исаак Исаакович в том страшном сне, когда выковыривал золотой ложечкой оливковые глаза свои?

Иллюзионисты цирковые, поднимался на ноги. Что-то надо таки делать? Бежать за непонятным субъектом, удаляющимся резво в сторону спец. машины «Мосдорстрой» или искать сумку? Если люди серьезные, пристрелят меня с банкой маслин, не задумываясь. Это тебе надо, Слава? Тебе этого не надо. Ты — не герой. В данном конкретном случае.

Принимаю решение шарить сумку. Не вызывать же оперативную группу капитана Горкина? Он меня тогда точно пристрелит. От устатку видеть мою семафорную рожу каждый день, и каждый час.

Поиски не занимают много времени — через минуту обнаруживаю сумку под днищем танкового джипа с тонированными стеклами и блатным номером, указывающим, что сие транспортное средство принадлежит нешуточными штучным людям в государстве: «о 111 о».

Как бы поступил человек с мозгами не поврежденными? Правильно — бежал бы сломя голову к посту ГИБДД или куда ещё дальше, чтобы срочно задокументировать свою благонадежность к власти. А тушинские любопытны не в меру, так и норовят сами влезть в задницу тех или иных обстоятельств.

Присев на корточки, принялся за лямку тянуть сумку — осторожно, кстати, тянуть. Дурак дураком, а понимал, что лучше быть нежным, как сочинская орхидея на клумбе жизни, чем мертвым, как московский венок из жести на Хованском кладбище.

К моему счастью, сумка оказалась не тяжелой, и передвинулась по зернистому асфальту легко.

Открывать или не открывать? Где наша не пропадала? Может, там взятка чиновнику в миллион вечнозеленых, а я сижу гриппозным грифом и задаю пустые гамлетовские вопросы.

Решительно разодрав «молнию», вижу красноватые по цвету тротиловые брикетики. Килограмма три будет, рассуждаю с меланхолией позитивного идиота, и начинаю рассматривать предмет, похожий на небольшой радиоприемник, соединенный с убойным зарядом проводами: синим, зеленым и желтым. Как раз работенка для аутиста, любителя цветов. Часовой механизм или еще, какая хитрая заморочка?

На этот вопрос не успеваю ответить, характерный клацающий звук пистолета у битой потылицы моей тормозит движение всякой мысли, как застрявший на ж/д перегоне автобусик с дачниками сдерживает движение дальних поездов.

Мысль же у меня одна — не получить пулевой привет раньше времени.

— Э-э-э, — говорю я. — Это не мое. Но это бомба.

Мне повезло, что нарвался на профессионального телохранителя, терпеливого, как папа римский, читающего прихожанкам лекцию о вреде абортов и оральных потех в презервативе. Случись, кто другой, нажал бы на курок — и моя встреча с «летчиком» Брувером у брачующих облаков была бы неизбежна, как восход и закат нашей дневной звезды.

А так — началась суета всех охранительных служб, государственных и коммерческих. Один из ретивых милицейских служак со странной фамилией Собакин-Каменский даже успел пнуть меня под ребра, посчитав главным врагом государства. И я его хорошо понимал: с таким мурлом, как у меня, только подрывать автомобили высших чиновников РФ.

Появление Маи и её самое активное участие в разборе ЧП вытащило меня из петли напрасных подозрений. Из категории террориста я перешел в категорию свидетеля. Думаю, не последнюю роль сыграло то обстоятельство, что от меня разило родной водочкой и неродными маслинами. Согласитесь, какой настоящий душегубец будет идти на дело подшофе, да ещё с банкой маслин в руке?

— А какая внешность-то была? — пытал меня мужиковатый следователь Петров из ФСБ. — Славянская? Кавказская?

— Обыкновенная, — пожимал плечами. — «Мосдорстрой», одним словом.

— Понятно, — чиркал в блокноте. — А что с лицом?

— Чьим?

— Твоим.

Я чертыхнулся: далось оно всем, и ответил привычно: гопнулся, хотя выразился, куда крепче. Товарищ Петров понимающе хныкнул и записал домашний адрес и номер телефона.

— Береги себя, Мукомольников, — проговорил на прощание. — Ты нам ещё нужен, — и удалился к группе работников умственного труда в штатском.

Я подивился последним его словам, да, решив, что так принято шутить на Лубянке, переключил внимание на действо, происходящее у распроклятой сумки. К ней приближался боец в защитном бронированном облачении, схожий из-за этого на глубоководного водолаза в Марианской впадине.

Сама стоянка была оцеплена по большому периметру, окруженному зеваки, которые не страшились никак возможных взрывов. Подозреваю, большинство мечтало, чтобы бомбу вместе с барскими авто рвануло до самых до облаков.

Хлеба и зрелищ — было, есть и будет для головотяпных народных масс.

Девушка Мая тянет за рукав, отвлекая от интересного дарового представления. В чем дело? Оказывается, нас ждут — ждут в месте скорбном, на престижном могильнике. Я удивляюсь: нельзя ли найти более удобное местечко? И что же выясняется: наша встреча с государственным чиновником некто Крутоверцером, под джипом коего я обнаружил сумку с бомбой. Вот такое странное совпадение обстоятельств и интересов.

— Как фамилия? — недоумеваю. — Криво… чего?

— Крутоверцер, — повторяет. — Борис Владимирович. А в чем дело?

— Фамилия какая-то… с загогулинами, — делаю экс-президентский жест рукой. — Француз, что ли?

— Не хами. Он тебя вытащил оттуда, — вздергивает голову к небесам.

— Откуда?

— Там, где тебя били, — сообщает не без издевки. — Иногда мне тоже хочется тебя стукнуть.

— Бей, — склоняю голову. — Хотя я ему должок отдал.

— Чем?

— Бомбой. Кстати, а почему хлопотала за меня? Не за красивые же глаза?

— И за них тоже, — фыркает, показывая всем видом, что терпит меня исключительно за то, что я экзотический фрукт с пролетарской плантации.

Продравшись сквозь взбудораженное светское общество, которое уже навсегда распрощалось с г-ном Брувером, однако было остановлено известными событиями на территории погоста, мы с Маей приближаемся к группе атлетических людей. Их лица мужественны и строги. Взгляды пронзают, как инфракрасные лучи в ночи. Руки тянутся к невидимым кобурам. Такие пристрелят и глазом не моргнут. Тело хозяина они будут охранять, как псы обглоданный конский мосол. Один из них мне знаком — пистолетом. Ему хватило ума и умения не застрелить меня, за что отдельное спасибо. Я хочу его поприветствовать поднятой рукой, да Мая одергивает:

— Это мы, Боря!

«Боря» — что за фамильярности, хочу спросить, да не спрашиваю по причине того, что отвлечен встречей с небожителем.

Господин Крутоверцер — типичный представитель хитрожопых завлабов всяких разных НИИ. Случившийся исторический слом советской системы вынес его и ему подобных на верхушку новой власти, которая нуждалась в людях услужливых, да неглупых, беспринципных, да хватких, себе на уме, да командных. Они быстро вошли во вкус администрирования и пришли к пониманию того, что страну необходимо в срочном порядке приватизировать, то есть прикарманить, точно чужую барсетку. А почему бы и нет? Доверчивый лохастый народец, получив по сортирно-ваучерной бумажке, принялся ждать магического обогащения.

Тогдашний лозунг дня: «Каждому дураку — по автомобилю „Волга“» вспоминается теперь, как удачный пиаровский ход. А в результате: 99,99 % населения получили с гулькин fuck-байс, а остальные 0,01 % — все.

Профакал страну народ, профакал за бумажки, и это есть факт нашего сирого существования на развалинах СССР (б).

Борис Владимирович росточка был небольшого, как того требовало последнее веяние политического истеблишмента. Лицом вышел суховатеньким, скуластеньким, с крючковатым носом. Глаза внимательные и не без иронического блёка. Лоб с ленинской залысинкой — с таким лбищем удобно национализировать банки, мосты, СМИ, телеграфы и брать олигархов за седые их яйца, похожие на гусиные.

— Прошу, — указывает на скамейку, глядя на меня не без некоторого оторопения, — садитесь.

Истолковав его взгляд по-своему, решаю опередить вопрос и выпаливаю:

— Упал с третьей полки вагона поезда Сочи-Москва! Лицом о столик. Да-с! Такие вот билеты продают — на третью полку-с!

— Слава, прекрати бредить, — недоумевает моя спутница. — Ты о чем?

— Он глаголет правду жизни, — усмехается г-н Крутоверцер. — Времена такие: не знаешь, где упадешь, где на тебя упадет, — машинально приглаживает плешинку. — Бомба — самое радикальное средство против перхоти. Но не будем о грустном, господа. Поговорим о делах наших.

После этих слов я чувствую неодолимое желание расхохотаться в голос. Если сейчас господин Крутоверцер предложит общий бизнес и все те же 33, 3333333 %, я сам себя сдам в лапы медицины. Не пора ли выстраивать в очередь всех желающих владеть «золотым» аутистом?

— Простите, — закашлялся я. — Слушаю вас.

Очевидно, в моем роду были ясновидцы. Если убрать все словесные изящества, похожие на декадентские виньетки, то смысл предложения высшего государственного чина сводилось именно к тесному сотрудничеству.

— А с кем буду работать, — задаю вопрос, — конкретно?

— С Маей Михайловной, — по-ленински щурится. — Она возглавить дилеровский, назовем это так, центр при правительстве. Обещаю всяческую поддержку.

— Извините, — ляпаю, — а зачем это мне нужно?

— То есть?

— Дилеровский, понимаешь, центр?

— Нужно, Слава, нужно, — с нажимом проговаривает высшее государственное лицо. — Вы же не хотите все время падать с полок поездов Сочи-Москва?

— Не хочу.

— Тогда какие проблемы?

Мы смотрим друга на друга, как представители двух разных миропорядков. Потом я медленно выговариваю:

— Вы, Борис Владимирович, тоже можете упасть с полки поезда Сочи-Москва.

— Я летаю самолетами, — парирует.

— Все мы в поезде, — настаиваю. — Я был вашим должником, но долг возвращен, — отмахиваю в сторону автостоянки. — Мы квиты, Борис Владимирович.

Высший государственный чин хлопает себя по колену, весело говорит, что он в который раз убеждается, что людям надо делать добро.

— Но, — поднимает указательный палец, — мои парни всегда, как говорится, зачищают территорию…

— Не хотите ли сказать: я принес бомбу?

— Дело не в ней, а в том, что кто-то пытается помешать нам работать вместе. Не конкуренты ли какие?

— Конкуренты? — и выражаю недоумение: разыгран спектакль с далеко идущими планами? — Больно сложная постановка, — не верю.

— Слава, — доверительно наклоняется. — Вы не представляете, какие бывают постановки. Глобальные! — Снова поднимает указательный палец. Иногда приходится жертвовать и людьми, и территориями, и домами, и кораблями и проч. Зачем? Чтобы победить в большом.

— Вы о чем? — не понимаю.

— О великой науке побеждать, — заразительно смеется, как великий вождь маленького роста В.И. Ленин во время кремлевской киносъемки в 1918 году. Уверен, мы договоримся. Подумайте, — по-демократически жмет руку. — Маечка, на пару слов, — начинает движение к уходу. — Это по другим нашим делам, считает нужным меня поставить в известность.

— Пожалуйста, — передергиваю плечами, оставаясь сидеть в одиночестве, но гордом.

Впрочем, меня окружали могилы. Они были ухожены и с гранитными надгробиями. Выбитые цифры на камнях утверждали, что почившие в бозе проживали ещё в прошлом веке.

Наверное, ничего принципиально не изменилось: они тоже любили, страдали, совокуплялись, размышляли, мечтали, страшились смерти и так далее.

Спрашивается, зачем тогда эта вся наша проклятущая кровавая маета? Уверен, Илюша Шепотинник куда счастливее нас, считающих, что мы живем во имя какого-то высшего смысла.

Ничего подобного, господа! Пустая м`ука! Маета. Прах и тлен!

— Что такой задумчивый, — возвращается Мая, — как верблюд? — Она наполнена силой и жизненной энергией, и это почему-то мне неприятно.

— Откуда знаешь Крутоверцера? — начинаю наступление.

— Какая разница, — бьет меня по руке. — Противный какой. А ведь будешь, как сыр в масле.

— Бесплатного сыра не бывает, — огрызаюсь.

— Прекрати. Все хорошо: бомбу уже обезвредили, твои раны заживут, и начнем работу.

— Я дал согласие?

— Слава, — укоризненно смотрит, как кукла, которую не хотят покупать. — Если есть самая крышастая «крыша», то она к нашим услугам. Пользуйся.

— За тридцать три процента, — горько усмехаюсь.

— Почему? Сорок девять.

— А пятьдесят один кому? Им, — мотаю головой в сторону кладбищенских ворот, где рассасывается опухоль скорбной толпы. — Им? Что? Делится надо, как завещал товарищ Лифчик?

— Да!

— А вот не понимаю, — продолжаю вредничать, — зачем им наши миллионы? Мало нефти, газа, золотых и алмазных приисков, леса…

— Дело в принципе, — получаю ответ. — В государстве все должно находиться под контролем.

— Государство берет меня под контроль?

— Ну и что? — всплескивает руками. — Тебе, какая разница? Радуйся, что ты кому-то нужен.

— А как можно взять под контроль сумасшедшего?

— ?!

— Я говорю об Илье.

— А что он? — Передергивает плечиками. — Ему тем более все равно.

— Ты мне не нравишься, — признаюсь, — своим практицизмом.

— А как женщина, — кокетничает, — нравлюсь?

Я нервничаю и напоминаю, что у неё горе, а она ведет себя вызывающе странно.

— Жизнь продолжается, — берет за руку. — Поехали.

— Куда?

— К нашему этому… феномену.

Я не знал, что делать: то ли смеяться, то ли плакать? Разительные перемены с той, которая казалась самим совершенством. Черт знает, что происходит! Остается смеяться сквозь слезы и прощаться с иллюзиями.

— Прости, — говорю. — Во-первых, вообще не знаю, где он, а во-вторых, эксплуатировать его ради наживы…

— Кто бы говорил, — фыркает. — Сам его в хвост и гриву…

— Это была игра.

— Играй дальше, — топает ногой. — Кто мешает?

— Да, вы все, — отвечаю в сердцах, и развиваю мысль о том, что, когда у кого-то получается фарт, то сразу появляются ядовитые мухи, готовые искусать до крови везуна.

— Что? Я — муха? — искренне оскорбляется Мая. — А ты!.. Ты навозная куча! Ты — ничто! Ты — пустое место! — И неожиданно заливается слезами. Ты… ты… Я хочу, как лучше… а ты…

Самое страшное для меня — женские слезы. С гневными стервами одно удовольствие говорить. Они орут — и тебе приятно, они визжат, а тебе ещё приятнее, они брызжут слюной, а тебе все в легкий кайф, они…

Короче, со скандалистками можно просто сладить: или дать хорошего пинка, или поставить в позу № 1267 по Каме-Сутре и… и понятно, что сделать.

А вот как быть с плачущей наядой? Черт его знает! То ли утешать, то ли слез не замечать, то ли делать вид, что глубоко раскаиваешься, что ты вот такой сякой?

— Я правду говорю, — вздыхаю. — Где искать аутиста даже не знаю. Телефон Васьк`а не отвечает?

— Они тебя бросили? — всхлипывает. — П-п-почему?

Я не соглашаюсь, что значит бросили? Обстановка-то, какая: трупы валятся со всех сторон, ментовка звереет вовсю: факты, как говорится, на лице, бомбы в сумках, и прочее.

А господин Сухой поступает правильно, уйдя в подполье: надо переждать кризисный этап и не рисковать бесценным аутистом.

Мои разумные речи действовали на Маю, как наркотический «винт» на хумарика, то бишь любителя улетать за грамм дряни в волшебные кислотные антимиры. Девушка пошмыгала носиком и успокоилась, доверчиво вопросив:

— Ты поищешь их?

— Конечно, — обнял за плечи. — Куда я без них?

— Нужна помощь?

— В каком смысле?

Получив ответ, задумался: собственно, с кем имею дело: то ли с простушкой-пастушкой, то ли с плутоватой продувной Мата Хари. Что ей от меня надо на самом деле? Не был ли мой последний сон, повторю, вещим? Почему идет такая активная обработка моей скромной персоны? Цель — аутист? А что после?

— Ты меня пугаешь, — признался я. — Зачем нам ещё какой-то «охотник на людей»?

— Мне его рекомендовали, — мило улыбнулась. — Он профессионал.

— И что?

— Мы должны найти первыми, — строго объяснила. — Ты ведь не хочешь, чтобы нас опередили?

Я только развел руками от таких умненьких-разумненьких речей. Черт возьми, такое впечатление, что нашу тушинскую троицу обложили со всех сторон. Что происходит?

Владея дьявольским миллионом, (будем считать, что владею) я не только не обрел долгожданной свободы, а вязну все больше и больше в опасной для жизни интрижке, как в чане с растопленной смолой.

Да, делать нечего — надо музицировать по чужим нотам пока общая картинка не прояснится до чистоты слезы ребенка. Как там, у великого Федора Михайловича о слезе младенца: если в фундаменте здания всеобщего мирового счастье заложена хоть одна слезинка ребенка, то такое здание человечеству не нужно. М-да! Слезы мы уже имели — вопрос: не крокодиловы ли?

Я внимательно смотрю на Маю — проникнуть бы в её мысли, скрытые за слегка напудренным лобиком? Каким образом? Напоить водочкой и затащить в койку? Может, во время феерического оргазма она признается во всех грехах.

Фи-фи, Слава, сидишь на старом могильнике и о чем мечтаешь, негодник? А что делать?

— Может, помянем Исаака Исааковича? — осторожно предлагаю.

Рабоче-крестьянское предложение не проходит — Мае нужно торопиться на семейные поминки. Не приглашает туда по причинам понятным, однако выражает надежду, что и у нас скоро появится более веселый повод поднять рюмки.

И мы бредем на выход из мира теней в мир реальных проблем. Я ощущаю некий дискомфорт, хотя душой закален, а тут некий в ней неприятный осадок, точно сода в стакане теплой воды для полоскания поврежденных десен. Пытаясь перебороть дурное настроение, вновь опускаюсь на корточки и заглядываю под днище спортивного лимузина.

— Бомба, — шучу.

— Не смешно, — открывает дверцу. — Тебе куда? — щурится от солнца, и оттого кажется постаревшей.

Я смотрю на неё снизу вверх и вижу, что тлен уже лежит на её молодом и прекрасном лице. Тлен разложения?

Потом отвечаю на её вопрос: подземка рядом, пройдусь, подумаю, главное, было бы над чем? И думать нечего, произносит ультимативным тоном, садясь в машину, и советует все-таки позвонить «охотнику на людей», то бишь мenhantеr, если выражаться языком великого Шекспира.

— Все уже оплачено, милый, — посылает воздушный поцелуй.

И, хлопнув сизым облачком в мое несчастное лицо, «пежо» пропадает в механическом потоке, а я, переведя дух от СО, начинаю костерить все на свете, и себя, любимого, и любимых друзей, и любимую власть, и любимую девушку. И её, сучку, больше всех. Красивая представительная шлюха, решившая, что сделала тушинского простака: «Все уже оплачено, милый». Куда там? Fuck, моя радость и моя печаль! Не родилась ещё такая, чтобы приобрести за гроши несколько килограммов моих потрохов и несколько граммов моей души…

Спокойно, Слава, сдерживаюсь, что тебя, истерика, больше всего гневит? Вовсе не то, что тебя могут купить, как пачку вредных сигарет в металлической палатке.

Ложь? Вот в чем дело — её ложь, Маи, хи-хи, Михайловны. Я чувствую её ложь, как смертельно больной — свою лилово-онкологическую опухоль.

Прелестница уверена, что удачно сыграла роль подсадной кряквы, одного не учла: моего опыта в сношениях с ехиднами рода человеческого. Жизнь научила за приторными улыбками и слюняво-любовным придыханием видеть оскал хищниц, готовых сожрать святую душу в мановение ока. Да, приятно, когда острые зубки обкусывают твой природный кол, однако, когда пытаются слопать воздушно-вечную субстанцию в 4,44 грамма, то простите-простите.

Ладно, разберемся, как любит повторять мой полукриминальный друг Василий Сухой. Надеюсь, он знает, что делает. Хотя за то, что заставил меня отдуваться за все трупы разом, ему надо отстрелить кое-что.

Где же искать друзей детства? Вот вопрос вопросов, который волнует не только меня, но и всех, кто в теме о миллионе. А кто у нас в этой теме? Да все, кому не лень.

Я и Василий — это раз. Вор в законе Аслан Галаев со своими нукерами-чебуреками — это два. Охранно-коммерческая структура «Алмаз» при ВО (внутренних органах) — это три. И четыре — будущий проправительственный дилеровский центр. И это я насчитал только тех, о ком знаю лично. Кто меня бил и любил, если шутить по-черному.

Словом, толпы народа хороводят вокруг одного импортного миллиона и одного отечественного аутиста.

Кстати, на мой вопрос: «Могу ли я взять миллион на бирже?», Мая отвела вопрос в сторону, и так, что я этого тогда не заметил. Сейчас вспомнил и… ну нет слов, господа!

Почему никто не хочет, чтобы тушинский лапоть превратился в лакированные grindar`s?

А все просто: деньги — это свобода. Свободный человек в этих самых «гриндарах» — опасный человек для власти. С нищим в лаптях удобнее договариваться. Корочку хлеба и бутылку водочки — и член общества уже счастлив.

Мысль о водке была своевременной. Выйдя из подземки на поверхность земного шара и своего рабочего района, широким шагом покуролесил к универсаму, где родную продавали самую лучшую и крепкую.

Помимо желания нарезаться в усмерть, а потом разрядиться на мешках с Ирочкой Фирсенко, у меня возникла идея. Это была хорошая идея, несмотря на то, что моя голова трещала, точно электрическая подстанция в дождливую погоду.

Бывшая одноклассница встретила меня радостно, да успела испортить настроение ахами по поводу непрезентабельного состояния моей рожи. Я не выдержал и задал прямой вопрос, мол, это ей, страдалице, помешает совершить со мной сексуальный полет в прекрасное далеко? Ведь отнюдь не помешает? Тогда в чем дело? Я тебя люблю, отвечала дурочка, а ты вот такой, мне жалко-о-о.

Короче говоря, пока добрая Ирэн освобождалась от труда для любовной потехи, я отправился в подсобное помещение и там сел за телефонный аппарат. Цель была одна — найти Антона Татищева, по прозвищу «Антей», тушинского вора в законе, держащего наш район в относительном порядке и благополучии.

Знали мы друг друга хорошо, в детстве не раз зуботычились, мирились, вместе росли, гуляли, частенько пили в Серебряном бору, чтобы в хмельном угаре погонять нудистов.

Однажды, вооружившись пластмассовыми китайскими пистолетами, мы гнали голую группу любителей отдыхать в чем мама родила до дома под № 62 по проспекту Маршала Жукова, где, собственно, и проживал мой хулиганистый приятель Антоша.

Помню, зрелище было потрясающее: десяток визжащих и нагих теток с сиськами до асфальта да несколько сохатых интеллигентов трусили по проспекту, как стадо лосей.

Об этом случае даже написала столичная молодежная газетка в статье: «Голая правда подростков», где наше радикальное начинание было, в целом, поддержано. В отличие от родной милиции, которая отобрала пластмассу, и устроила головомойку предкам, предупредив, что, если подобное повториться, их агрессивные заморыши пойдут по этапу.

Как говорится, этапы большого пути: ныне Антон — авторитет, а я миллионер, правда, без миллиона. И поэтому у нас есть о чем друг с другом побзлыкать. Впрочем, главное, пусть Антей запустит «маляву» для Васьк`а о том, что я его ищу. Надеюсь, воровской телеграф работают, куда лучше, чем тот, который на япской Тверской?

С этим и накручиваю диск телефона — домашний номерок Татищевых мне знаком, как дважды два. И слышу хриплый знакомый голос деда Антоши — Ивана Куприяновича, жив курилка! В свое время махал он офицерским ремешком, пытаясь воспитать внука в духе социалистического реализма. Не получилось: внучок вместе со страной пошел по скользкой стезе капиталистических отношений: украл — продал — отсидел, если не повезло, а ежели повезло вышел в люди.

— М`ука! М`ука! — узнает меня дед, обзывая по прозвищу. — Антоха, христопродавец, в магазине строительном директорствует, — и уходит искать записную книжку.

«М`ука» — так меня называли в счастливом прошлом. Или «Мук`а». Ударение зависело от желания и состояния того, кто это произносил. Я откликался одинаково, как пес, которому все одно, какую кличку трепать, главное, чтобы кормили от пуза.

— Ну, слухай, М`ука, — хрипит старик Татищев и проговаривает телефонный номерок.

Я благодарю Ивана Куприяновича и дежурно желаю здравствовать. Тот в ответ сипит: эх-ма, просрали Расею-матушку, христопродавцы, просрали, и бросает трубку.

Что тут сказать: старый большевик близок к истине — именно такое впечатление порой и возникает, когда зришь по ТВ сытые, литые и краснознаменные морды государственных и политических говнюков.

Я снова накручиваю диск телефона. Деловой женский голосок сообщает, что Антона Аркадьевича нет, но скоро будет, что ему передать? Усмехаюсь: передайте, что звонил М`ука, через час ещё побеспокою господина Татищева.

Теперь можно сделать паузу между вечностями и подумать о себе, родимом. Люблю себя и, уверен, в этом ничего плохого нет. Помню, какая-то очередная вздорная пассия упрекала меня в том, что я эгоист до мозга костей, и это написано на моем роже.

Это меня позабавило: значит, когда ты, милочка, ноги бритые раздвигала, я был человек общественно-коллективный? Ты был другим, уважал меня, утверждала, как личность. И я личность, дискутировал, а ты меня пытаешься перековать, как мечи в орало. Орально ты меня берешь, вопила красавица, а я люблю анально, эгоист ты эдакий и негодник!

Словом, мы расстались, и мне пришлось поменять выражение лица на более общее, замаскировав тем самым свои эгоистические устремления.

— Кушай, лапа, — Ирочка прекрасно знает все мои недостатки, что не мешает ей телесно общаться со мной. — Сладенький мой, иди к мамочке.

И пока я принимаю пищу и родниковую водочку «Праздничную», госпожа Фирсенко делает все, чтобы наш обед прошел в дружеской и приятной для меня обстановке.

Говорят, в Japan губастенькие гейши во время приема самых дорогих гостей из заснеженной и загадочной Russia сидят под столом и занимаются благотворительностью, стараясь разбудить к жизни, скажем так, личные камчатские вулканчики гостей.

И это правильно — гость должен получить всю гамму радужных переживаний, может, тогда будет сговорчивее по вопросам, связанных со спорными островами курильской гряды.

Наша love story заканчивается тем, что я убываю в кратковременную командировку спазматического счастья: фьюк-fucк-фьюк!

Весь мир отдам за несколько мгновений полета на собственном хуилете в фантастическое и многомерное небытие, похожее на галактические всполохи нетленного Макрокосма.

— Налей водочки, — голос, выполняющий роль «ракетодрома», возвращает меня в серую подсобную действительность.

— Сидим, как в мешке, — говорю и разливаю праздничную по стаканам. За тебя, милый мой Плесецк!

Ирэн не понимает моего аллегорического образа, да это ей не нужно. Она полностью согласна с существующими положением вещей, благополучная женщина: удачная работа, добросовестный муж, прилежные дети, сперматозоидный любовник. Что ещё надо для приятного восприятия мира?

— Будем живы, — и пьет водочку мелкими глоточками, будто кубинский аперитив «Фидель Кастро», от которого (напитка) случаются ужасные поносы или запоры.

Ее пожелание весьма кстати — надо выживать в предлагаемых условиях. Стоя на краю пропасти, не надо суетится — лучше закурить и подумать, что делать дальше. Госпожа Фирсенко выуживает из кармана фирменного халатика пачку «LM». Я прошу сигаретку — не курю, но порой после удачного полета позволяю отравиться ароматной отравой.

— Проблемы? — интересуется баловница. — Три «Праздничной» не многовато ли тебе, дорогой?

— Нормально все. Отдыхаю, — отмахиваюсь. — Только надо позвонить по телефону. А то мой отключили, — вру, — за неуплату.

— Бабок нет?

— Их немеренно, — не вру, — осталось только взять.

— И сколько?

— Миллион долларов, — бухаю правду.

Конечно, мне не верят. И я бы не поверил такому бредовому измышлению.

— Лгунишка, — целует меня в лоб и уходит трудиться на рабочее место, приносящие семье добрый прибыток.

Я вновь набираю номер телефона магазина стройматериалов. Надеюсь, линия не находится на прослушивание? Узнав знакомый басистый голос приятеля, говорю:

— Антошка-Антошка, пойдем копать картошку?

— Ха! М`ука! — узнает и радуется. — Говорят, мелишь муку на своей мельнице?

— Кто говорит? — глуплю.

— Трудовые и крестьянские массы.

Я понимаю, ещё чуть-чуть и стану героем народного эпоса. Смеясь, Антон, объясняет, что имеет в виду: бои и трупы в моей квартире и около. Я перевожу дыхание: не о миллионе речь. Не хватало в это гнилое дело путать местную голодную шпану. Не успеешь вздрогнуть жилами, возьмут на красный галстук,[5] да затыркают в песчаную почву Серебряного бора, и вся недолга.

— Цветные[6] выпустили? — задает вопрос Антей. — Во времена: десяток дохлых — и свобода!

Я отвечаю, что жизнь заставила их это сделать, поскольку во время всех печальных событий находился на торжественном приеме правительства РФ в честь независимости государства Гондурас.

— А какие проблемы, Славчик?

Я коротко излагаю просьбу: потерял дружбана Сухого на этом приеме, и очень хочу увидеть его или услышать. Тушинский вор в законе обещает поискать «спортсмена» в каменных джунглях мегаполиса, и на этом наша беседа заканчивается.

Не знаю, правильно ли поступаю, да не обращаться же за помощью к подозрительному «охотнику на людей». Такой волонтер снимет скальпель без долгих размышлений и будет по-своему прав.

С подвернувшимися работягами подсобки я добиваю две бутылки «Праздничной» и начинаю чувствовать себя куда легче. Праздник всегда с нами!

К черту всех и все! Весь сценарий нашей жизни уже прописан ИМ, и дрыгаться на веревочках обстоятельств, не имеем смысла. Нужно принимать жизнь такой, какая она есть. Суждено угодить под звенящий трамвай, значит так оно и надо: пздц! Предназначено кирпичу упасть на дурную головушку? пздц! Пристрелят — пздц со мной! Одним мифологическим чудаком на свете будет меньше.

Выпав из универсама, поплелся в родное гнездо № 19. Плевать, что там могу обнаружить гору трупов. Это не мои проблемы — это проблемы капитана Горкина. Я бы на его месте установил круглосуточный пост в квартире, чтобы не ездить туда-сюда и не жечь казенный бензин.

Вероятно, лишняя водка разжидила мои последние мозги и попорченную азиатскую кровь: окружающий мир освещался розоватым оптимистическим светом, и было впечатление, что смотрю на него через линзу, наполненную водой. Искаженные люди были милы, смешны и шарахались от меня, как от рогатого. Я пытался ловить их и орал нечто запредельное:

— Дорогие мои! Любите меня, как я вас люблю! Любовь спасет мир и всех нас, грешных!

Граждане, привычные к мстительному мату и повседневной ненависти, хотели, было вызвать «санитарный» транспорт из лечебницы имени Сербского, чтобы там мне, восторженному психопату, вправили мозговые извилины куда надо, да я передвигался ходко и непредсказуемо, как шаровая молния.

Правда, некоторые плутоватые соотечественники, решив, что сие положительное безобразие снимается скрытой камерой, скалились, точно дурочки, и тыкали пальцами в стоящие автобусы, где, по их мнению, прятались операторы.

Пьяному море по колено, и собаки не кусают, и трамваи не ходят, и кирпичи не летают по небу — это про меня.

Родной двор встречает счастливчика привычным мещанским покоем и отсутствием тел у помойки. Что радовало всех, в том числе и меня.

— Тетя Клава! Nо psrm! — поприветствовал сжатым кулаком дворничиху, как это делали антифашисты в далекой испанской Гренаде в 1936 году: мол, «no pasaram» — враги не пройдут.

Потом, отмахав оторопелым старушкам на лавочках, как это делают астронавты-космонавты по возвращению на родную планету, я неверным, но упрямым шагом совершаю марш-бросок на свой этаж, пятый, между прочим, господа хорошие. Марш-бросок — это когда каждую площадку берешь броском всего тела. О-о-очень неудобно!

Слава Богу, соседушко Павлов оказался дома, и я предстал перед ним, как лист перед травой. Павлин Павлинович открыл щербатый рот, где горбатилась хлебная горбушка:

— Выпустили?

— Впстли, — ответствовал я. — Клчи?

— Хорош, — пережевывал пищу и переживал. — Давай уж открою, горе. Что случилось с лицом-то?

— Пздли!

— А Илюша-то где?

— Не зна!!!

Последнее, что помню, привычный запах родного клоповника и выцветившие обои коридора. Потом меня кружит, как на детской карусели, все быстрее и быстрее, и центробежная сила швыряет беспомощное тело в серый мешок небытия.

Сколько времени и где плутала моя нетрезвая и растрепанная в лоскуты душа, трудно сказать. Наверное, болталась в низшей пуст`оте мироздания, как в земной прорубе мотается кусок духовитого говна.

Во всяком случае, пробуждение мое было ужасно: во рту, точно в проруби, вместо головы — битое колено португальского форварда Фигу, а перед больными слезящимися глазами монокль вечности.

Прошуршав шершавым языком в штампованной пасти в поисках спасительного оазиса с озерцом и пальмами, я ещё больше разлепил глаза до состояния осознания настоящего. Лучше бы этого не делал!

Монокль вечности оказался дулом натурального пистолета ТТ. Вот такая неприятность: убегаешь от жизни, а она, сука, возвращается вот таким горьким ТТ-образным фактом.

— Ыыы, — заставил себя говорить. — П-п-пить?

— А жит? — посмеялся некто в туманном далеко.

Мне стало дурно и неприятно: говорили с кавказским акцентом, следовательно, мои оппоненты не понимали, как полыхает синим пламенем моя славянская душа, и ждать пощады от них не приходиться.

— Кто такие? — принудил себя задать вопрос, чтобы уяснить лучше, в каком концентрированной говняшке нахожусь. — Чурки-чебуреки, что ли?

Кажется, на меня обиделись? От злого удара пушкой-колотушкой моя несчастный котелок на плечах раскололся надвое — из него хлюпнула кровавая юшка.

Поймав губами томатный сок своего же организма, я взбодрился и заматерился в сиплый голос, мол, хватить садить по черепу, он у меня не общественный, суки позорные-волки горные!

То ли от удара, то ли по причине крепких и таких близких моей душе слов, я почувствовал некое облегчение: что вообще происходит?! Какая такая темная сотня атакует павшего свет молодца на его же территории?!

— Кто такие? — повторил вопрос. — Черные, что ли?

На этот раз относительно удачно: профилактический удар пришелся в челюсть. Значит, решил я, вопрос этот был ближе к истине.

— Кто такие? — выплюнул сгусток крови и ожесточения. — Ёп` козлы, что ли?

Мои враги не знали свойства организма бывшего пограничника-погранца: чем больше его молотили, тем крепче он становился, ожесточаясь и веселя распиздяйскую душу свою.

— Я тэбэ дам казлы, — проговорил недруг, верно, притомившийся гвоздить хама. — Гдэ Васья?

— Пугач убери, — потребовал.

Сидящий за столом грузный нукер, щелкнул пальцами, и у меня появилась возможность привстать на диване для великосветской беседы с людьми Аслана Галаева.

То, что это были именно они, не возникало сомнений. Сволочной Сухой даже лучшим кавказским друзьям не сообщил место своего временного обитания, и они ничего умного не придумали, вах, как выбивать информацию из меня, как пыль из ковра. Пленительно, еп`вашу мать! Найду Васьк`а, сделаю из него форшмак!

— Гдэ Васья? — между тем враг наступал, как фашисты на антифашистов в вышеупомянутой Гренаде.

Я ответил в рифму, мол, «Васья» там, где мы все находимся. Откуда все вышли — там и находимся. И хотел дальше развить мысль о законе природы: из щели получаемся — в щель определяемся.

— Убьу! — зарычал нурек, пытаясь вырвать мой глаз пистолетным дулом, что было весьма неприятно.

— Пздк! — завопил я не своим голосом. — Давайте Аслана вашего ослиного. Ему только скажу, в натуре!

Моя жаркая готовность к диалогу привела к долгожданной передышке. Я остался с глазами и перспективами на дальнейшую, более удачную борьбу, а мои незваные гости — с надеждами на удачу.

Обе противоборствующие стороны так увлеклись поисками «Васьи», что последующие события были внезапны, как для меня, так и для моих врагов. Они передавали мобильный телефончик для последующего моего разговора с г-ном Галаевым, как вдруг раздался куражно-мужиковатый голос (без акцента, слава Богу):

— Всем стоять! Руки за голову. Стреляю без предупреждения! Оружие на стол!

Я решил, что участвую в съемках многосерийного телевизионного фильма «Бандитская Москва», однако десницы благоразумно вскинул. Не хотелось, чтобы благородный зорро, не разобравшись в ситуации, пристрелил своего брата по крови.

Поняв, что сука-судьба, наконец, отворачивает от меня свою куцую жопцу, я перевел дыхание:

— Воды бы испить, — вопросил у человека, который всем своим боевым и свободолюбивым видом смахивал на сотрудника бывшего КГБ.

— Пей, — кивнул импортной пушечкой с глушителем. — А вам, хачи, лечь. Упали, я сказал, — приказал двум горным нурекам-чурекам, потерявшим мигом всю свою закавказскую вальяжность и уверенность.

— И отжались, — заливал пищевод живой водицей, коей я поливал кактусы. — Козлы ещё те! — Пнул ногой лежащие туши, взял со стола ТТ, почему-то понюхал. — Мой?

— Твой, — равнодушно пожал плечами мой новый друг.

— А можно попрыгать? — решил наказать порок. — С детства люблю на батуте скакать!

— Прыгай! — усмехнулся спаситель.

Говорят, лежачих бить нехорошо, так я этого и не делал. Разве мы без понятия — с понятием мы, тушинские. А прыжки не считаются — это не больно, это даже полезно, особенно для тех, кто имеет лишний вес.

Потом я решил узнать причину появления столь агрессивных горцев перед моими нетрезвыми очами. И что же мне сообщают? Якобы Аслан-бек, узнав о событиях в Тушино, забеспокоился о здоровье своего друга «Васьи».

— Кокать по голове, квасить морду и глаз рвать, — рассмеялся я, — это, значит, искать друга?

— Пристрели, — посоветовал зорро.

— Не, новых трупов не надо, — занервничал и предложил отпустить врагов наших. — Валите и скажите ослиному Аслану своему, что знать не знаю, где Вася.

Дети гор тут же провалились сквозь землю, и у меня появилась возможность поближе познакомиться с личностью во всех отношениях положительной. Лет «охотнику» было около сорока. В рабочей одежде бойца: джинсы, свободная куртенка, фирменные кроссовки «Adiddas». Атлетичен. Сдержан. Немногословен. Зрачки со свинцовым отсветом.

— Александр Стахов, — представился. — Менхантер.

— Конечно же!? — вскричал я. — «Охотник на людей». Именно таким вас и представлял, — прикладывал мокрое полотенце к кровоточащему затылку. — Мне Мая ваш номер телефона… — И запнулся: — А я вам звонил?.. Нажрался — и звонил?.. Ну, ничего не помню.

— Что не удивительно.

— Да, бьют уж вторые сутки, — признался. — И все по голове.

— Голова — это кость, — пошутил «охотник».

— Моя кость, — заметил я. — Почему-то асланцы злые были? Вы очень вовремя поспели.

— Проезжал мимо, — недобро ухмыльнулся Стахов. — Я всегда стараюсь добросовестно выполнить заказ.

— Понимаю-понимаю, — вскричал. — Ситуация совсем плохая?

— Да, — подтвердил менхантер, — как твоя голова. Зеленка имеется?

— Была, в комоде, кажется?

Лучше бы я не находил её, распроклятую. Решительный «охотник» слил весь пузырек на мою голову, и я стал похож на мексиканский кактус. Моему новому товарищу было смешно, а мне — не очень.

— Кактус к кактусу, — посмеивался он, указывая на горшки с неприхотливыми растениями. — Любитель?

Я ответил, что матушка любила кактусить, моя забота теперь лишь иногда поливать. Поливаю и размышляю, что вся наша жизнь — кактусовая: во всяком случае, так было раньше: жили в государственном горшке и все ждали, когда нас обрызгают живительной водицей.

Теперь вот другие времена: власть совершенно не отвечает за полив своих граждан, и они вынуждены сами выживать в условиях тотальной засухи.

— И вот результат, — указываю на свою башню, крашеную в оптимистический цвет надежды.

— Все правильно, товарищ, — иронично произнес «охотник». — Выключи-ка свет, — просит. — Там где оканчивается государство, начинается человек. Приближается к окну. — Это не я такой умный, это кто-то другой. — Так, что мы имеем? — Смотрит из-за шторы на вечерний дворик. — Полнолуние мы имеем. — Внимательно смотрит на меня. — Не хочешь здоровье поправить?

— Хочу, — радостно отвечаю. — Правда, видок у меня?

Менхантер ухмыляется и советует делать вид, что я есть представитель творческого бомонда — это нетрудно.

Сказано — сделано. Я маскирую зеленую макушечную полянку стареньким кепи, и мы начинаем движение к выходу. Тут я вспоминаю о ТТ — брать или не брать? На твое усмотрение, отвечает «охотник». Брать, решаю, будем лупить врагов по лбу, и открывать бутылки с пивом.

События развиваются так стремительно, что я не успеваю до конца осознать происходящее. Как, что, почему и кто с кем — это все потом. И пугач принимается абсолютно спокойно, будто это пластмассовое китайское изделие, пуляющие резиновыми шариками.

Прыгая по ступенькам вниз за уверенным менхантером, я чувствовал, что ситуация вокруг миллиона $ меняется в сторону некой определенности. Клубок событий настолько запутан, что лишь явление такого человека способно разрубить гордиев узел проблем. Во всяком случае, такое создается впечатление, если не так — жаль.

Летний, теплый вечер фланировал по улицам, как кавалер по Тверской в поисках безотказной барышни. На лавочках сидела молодежь, заменив заслуженную старость. От помойки тянуло бодрыми запахами разложения.

— Так проходит жизнь, — позволил себе философскую эскападу.

— Все проходит, — согласился мой спутник и выкинул руку вперед: мощный джип издал пикантный звук радости от приближения хозяина. — Покатаемся?

Я понял, что профессия «охотника на людей» высокооплачиваемая и престижная. Не поменять ли «трейдера» на «менхантера», чтобы без проблем выбивать долги и работать на заказ?

Вечерняя столица замелькала рекламными огнями — мы мчались в центр. Не на встречу ли с новыми действующими лицами, желающими поиграть в русскую рулетку на $?

— Выпей, — кивнул водитель на бардачок, обратив, должно быть, внимание на мою общую скукоженность. — И закуси.

В мини-багажнике я обнаружил бутылку французского коньяка, шоколадную плитку и три металлических стаканчика. Красиво жить не запретишь, вымолвил я банальную истину.

Через минуту почувствовал, как мягкое и приятное тепло врачует все тело и особенно верхнюю его часть. Мир снова переменился, и в лучшую сторону. Хорошо, что есть люди, которым симпатизируешь с первого взгляда. Глянул на такого — «свой», глянул на другого — «чужой».

И тут я обращаю внимание на то, что менхантер за рулем частенько поглядывает в зеркальце заднего обзора, словно определяя, кто его преследует: «свой-чужой». Я настораживаюсь: проблемы?

— Проблем нет, — щерится Александр. — Есть люди, создающие себе трудности.

— Это про меня, — поправляю кепи. — Имею удивительное свойство вляпываться в говно. И чаще — мордой.

— Самокритичный товарищ, — и резко вращает рулевое колесо.

Я чувствую себя в космолете, свершающем виражи у незнакомой и, быть может, враждебной планеты. Мельтешат звездные россыпи столичных проспектов и трассируют огненные сполохи встречного транспорта. Плюнув на приличия, дую коньячную бурду прямо из бутылки. Если расшибемся всмятку, то не так будет обидно за зря прожитую жизнь.

— Присосались, клопы, — хмыкает Александр. — То ли «мои», то ли «твои». Похоже, «твои» болтаются на «Волге»?

— П-п-почему? — позволяю вопрос.

Менхантер объясняет: ко мне он прибыл «чистеньким», как после помыва в народной бане, а убыл «грязненьким», как после смены в забое шахты.

— Будем делать клиента, но не в городе, — заключает. — Ты не против, Слава? — шутит. — Пойдем на трассу, — решает. — Покувыркаемся.

Как я заметил, у господина Стахова наблюдалось своеобразное чувство юмора: бойцовское. Так мог шутить очень уверенный, повторю, в себе человек, готовый к самым радикальным действиям.

В чем скоро и убедился вместе с теми, кто нас преследовал на отечественной «Волге». Выкатив на скоростную стратегическую трассу Москва-Владивосток, мы помчались со скоростью двести километров в час, потом поковыляли со скоростью шестьдесят, потом помчались, потом поковыляли, потом… Создавалось впечатление, что «охотник» играет в «кошки-мышки». Вот только кто из нас «мышка», а кто «кошка»?

Через четверть часа я получил на этот вопрос убедительный ответ. Убедительнее не бывает. Получил практически сразу после того, как корректный менхантер попросил меня пристегнуть ремень безопасности. Спасибо ему за то, что так беспокоился о моем здоровье! Так палач Бастилии поправляет жасминовое жабо тому, кому вот-вот отрубит антиправительственную голову посредством гильотины.

Сила небесная! Не успел глазом моргнуть, как наш джип резко, дерзко и куражно развернулся на сто восемьдесят градусов и… выскочил на встречную полосу, по которой попердывало СН изделие ГАЗ.

Таран?! Е`!Родина-мать моя родная!

Раньше даже не представлял, что это такое — и понял за доли секунды, когда увидел на бампере неумолимо приближающейся машины танцующую и хохочущую деваху с косой наперевес. Веселая и рыжая Смерть ржала в голос и призывно отмахивала домовитым предметом, готовая в миг скосить наши легкоустранимые головушки.

Господи, прости, но это все — пиздец, решил я и закрыл глаза.

И открыл, когда услышал в подмосковной ночи характерный скрежет и бой металла. У меня с каждой секундой крепло впечатление, что некое авто кувыркается по трассе, как консервная банка.

К моей животной радости, этой жестянкой оказались не мы.

— Перетрухал? — поинтересовался менхантер моим угнетенным состоянием, выразившись, правда, куда точнее и забористее. — Не люблю, когда хамят, — и пятил джип. — Посмотрим, кто есть ху? — Притормозил у кювета, где корчилась от боли колымага, возлежащая вверх ещё крутящимися колесами.

Мы выбрались из внедорожника. Планета качалась под моими ногами, как палуба средиземного парохода в шестибальный шторм. Сравнение не оригинальное, да точное, черт возьми! Правда, точно не знаю, почему мне было так дурно, то ли от коньячного пойла, то ли по другим каким причинам? Однако чувствовал я себя трезвее всех звездных хрусталиков, мигающих на бархатисто-темном небосклоне.

По черной траве заскользили вниз. Из пробитого бака «Волги» плескался бензин, и его острый запах уничтожал все остальные запахи ночной природы. «Охотник» посоветовал быть острожным: искра — и взлетим вслед за грешными душами тех, чьи тела крючились на крюке смертельной агонии.

Я их сразу узнал: Петровичи из охранно-коммерческой структуры «Алмаз» при ВО, мечтающие о совместном, плодотворном сотрудничестве. Сидящий за рулем лысенький Юрий напоролся грудью на рычаг коробки передач. Рычаг пробил его грудную клетку и торчал из спины янтарным набалдашником. Горло усатенького Германа хлюпала рваной раной: кровь пузырилась и лопалась в ней, как болотные газы.

Неприятное зрелище. Но с другой стороны — быстрая смерть. И в каком-то смысле, легкая. Не надо самому мучаться всю оставшуюся жизнь и заставлять страдать родных и близких.

— «Мои», — признался я. — Коммерсанты.

— Коммерсанты? — хныкнул Александр, мол, знаем мы таких лавочников с кобурами на боку.

Глядя на изуродованные, окровавленные тела, ощутил стальной холод остроганной косы хохочущей Смерти и сделал неутешительное заключение:

— Могли на их месте оказаться.

— Не могли, — «охотник» нашел в кармане куртки коробку спичек. — Им куда лучше, чем нам: их проблемы закончились, наши только начинаются.

— Есть люди, которые их создают, — напомнил господину Стахову его же слова.

— Мы их не создаем, — отступая к трассе, чиркнул спичку, — мы их решаем.

Пробежавший по черной траве веселый огненный ручеек нырнул под искореженное авто и через миг, похожий на вечность, за нашими спинами вспухло громовое зарево очистительного пламени.

Никаких чувств к погибшим «коммерсантам» не испытывал, была лишь оторопь оттого, что жизнь наша хрупка, будто яичная скорлупа, на которую в любую минуту может наступить копытом его величество Жребий.

То есть, кому, как повезет: кто горит в чадящей геенне огненной, а кто вкушает ароматный амброзии с ангелами в райских кущах.

— Теперь можно и отдохнуть, — сообщил Александр, когда мы покатили по трассе в неизвестное далеко, — с культурной программой.

— С культурной программой?

Оказывается, есть идея провести ночь вопросов и ответов в придорожном ресторанчике «Русская изба». Местечко удобное для доверительных бесед, хотя кухня желает быть лучше.

— Не хлебом единым жив человек, — заключил «охотник», и был, без всяких сомнений, прав.

Не буду оригинальным, если скажу, что ресторанчик в хвойно-смешанном лесу напоминал русскую избу, только увеличенную многократно. На освещенной стоянке находилось около десятка импортных лимузинов, хозяевам которых тоже нравились полуночные посиделки на краю областной бездны.

Бравый швейцар в униформе перестроечной Петровской эпохи радостно встречал дорогих гостей. И я его понимал, не всякий гражданин нашего отечества отважится на поздний ужин в такой космогонической дыре.

Наше появление в «избе» ни осталось не замеченным. Особенно всех лакеев в рубахах а ля`русс и харчующихся харь пленила моя экзотическая персона в кепи. А когда я, человек воспитанный на стихах символистов и прочих идеалистов прекрасного Серебряного века, стащил головной убор, то убил всех наповал своим общим верхним озеленением.

Долдоны, они не знали, что это последний писк столичной моды. Вспомнив наставление спутника, я сделал вид, что являюсь представителем поэтического блядского бомонда, и чужое мнение мне до известного места, где прорастают пихты и прочая вьюще-кудрявая растительность.

Метрдотель с гуттаперчевой рожицей плута поспешил навстречу нам и провел к укромному столику на двоих. Мы сели, и пока г-н Стахов делал заказ, я осмотрелся окрест для повышения образовательного ценза. Должен же я знать, как живут и чувствуют себя настоящие миллионеры или близкие к этому высокому званию персоны.

Что я хочу сказать? Слова перли исключительно на языке народов СССР (б) и все больше татарского происхождения. Но буду сдержан и, по мере возможности, объективен.

Во-первых, все хозяева жизни были упитаны, точно боровы: лоснящиеся щеки, лбы, далекие размером от цицероновского, вороватые взгляды, стриженые подошвы затылков, во-вторых, золотые пудовые цепи вокруг вый и пальцы веером, в третьих, их любовницы — тощенькие вешалки с малеванными мордочками, где читалась она пунктирная мысль: урвать от своего благодетеля кус пожирнее, и, наконец, в-четвертых: похожие на старорежимные буфеты, телохранители, внимательно отслеживающие общую ситуацию и готовые к профилактической пальбе по всем двигающимся целям.

Все-таки субъективен? Да, чем нет. Но хоть убей, не понимаю, как такие интеллигентные и такие высоко интеллектуальные граждане моего отечества зарабатывают свою трудовую копейку-кафу. Чувствую, мне до них далеко, как до заветного личного миллиона $.

— Зайчатину, баранину или медвежатину? — голос предупредительного менхантера отвлекает меня от мыслей на злобу дня, хотя была глубокая ночь.

— Можно медведя, — отвечаю. — Никогда не вкушал, — и замечаю, что нынче этот зверь модный на политической арене.

Александр ухмыляется: все мы, как на арене цирка — дрессировщики, иллюзионисты, канатоходцы, акробаты, клоуны и так далее. Я настораживаюсь, вспомнив кошмарный сон, где господин Брувер предупреждал меня о всевозможных фокусах, опасных для жизни, и задаю вопрос:

— А вы, Саша, не иллюзионист?

— Я тапер, — смеется. — Люблю исполнять музыку. На похоронах своих врагов.

— Тому я свидетель, — вздыхаю. — Как бы по мне не пришлось траурную фугу Баха…

Мои стенания заставляют «охотника на людей» заявить следующие: я ему нравлюсь, как личность занятная, ситуация, которую мы имеем, наоборот — не нравится, следовательно, чтобы оказать мне помощь и выполнить заказ Маи Михайловны Крутоверцер…

— Крутоверцер-хр-р-р?!!!

На столике в бутылке стояла минеральная вода. В ожидание свежей медвежатины, я налил стакан этой полезной на минералы водицы и прихлебывал её мелкими глотками, слушая разглагольствования собеседника.

Так получилось, что, когда менхантер называл вышеназванное Ф.И.О., я вплескивал жидкие минералы в собственную пасть. Слово «крутоверцер» было произнесено весьма некстати, от потрясения я поперхнулся и… будто заглотил горлом «крутоверцерную» рыбу, которая, угодив туда, расправила красноперые плавники свои, з-з-зараза!

Мало того, задыхаясь от боли и нехватки воздуха, я смел рукой вертухайскую бутылку со стола. Сучий сосуд лопнул с револьверным треском, трахнувшись о брусовый угол стены.

Если бы я находился один, коллектив телохранителей меня бы пристрелил, не задумываясь. Уверен. Во всяком случае, по залу волной прошла подготовка к отражению нападения на нуворишей: бойцы, все как один, запустили руки под пиджаки свободного покрова от покойного Версаче, который, как известно, плохо кончил, в смысле, дал дуба по причине нетрадиционной своей любви к топ-моделям «голубого» рода.

Меня же выручила невозмутимость спутника: ни один лицевой мускул, как пишут романисты-материалисты, не дрогнул на его антично-мужественном лике.

Я же, как буффон на манеже, заливался водой и слезами, а также шаркал во все стороны соплями и желчью. Неприятное зрелище. Прежде всего, для тех, кто прибыл за тридевять земель освежить бежевую зайчатину, а в результате должен любоваться припадочным малым с изумрудным чесом на башке и такими же по цвету соплями. Как говорится, приятного аппетита, господа, от всей моей израненной души!

Более того, из-за рвотных конвульсий я потерял контроль над собой, и ТТ, заправленный под брючный пояс, вывалился на доски общепита и общий обзор.

Что там говорить, весело живем, товарищи и господа!

Как меня не пристрелили второй раз, не знаю. Должно быть, невозмутимое поведение менхантера вновь сыграло свою позитивную роль. Он изящно наклонился к полу и… оружие исчезло, как птица мира в рукаве у фокусника.

А ещё утверждает, что не иллюзионист, говорил я себе, находясь уже в туалетной комнате, последовав доброму совету г-на Стахова.

Вот кто вы такой, «охотник на людей», сообщающий такие сногсшибательные известия? Нет ответа, черт подери! Ни на какие вопросы нет никаких ответов. Как тогда жить?

Плескаясь в умывальнике, пытался привести себя в порядок и порассуждать на актуальную тему: Мая — Крутоверцер? Как это все понимать? Кто она настоящему Крутоверцеру Борису Владимировичу? Дочь, племянница, жена, сводная сестра?

Черт знает что?! Подобное случается только в надуманных поэтических сочинениях, но никак в нашей жизни прозаической. Хотя почему бы и нет? Как известно, до последнего времени власть поддерживала семейственность на всех уровнях. Девиз десятилетия: Семья — это наше все!

А, может, Мая просто однофамилица высокопоставленному чиновнику? Это простая мысль вызывает у меня ярость: Слава, к чертям собачьим однофамилица! Была бы Сидорова, Петрова, Кузнецова, Иванова — а так: Крутоверцер!

С ума сойти! Думать не думал, что с каждым шагом буду все больше и больше погружаться в топь непонимания происходящих событий? А ведь умненький — был?! Или — идиотом был всегда?

Интересно, сколько эта дьявольщина будет продолжаться? Пока не пущу последние пузыри?

Слава Богу, пока пузыри пускал, находясь в уютно-благоуханном клозете «Русской избы», что несколько утешало. Не все потеряно, господа, есть шанс выжить, оболтай! И на этом положительном утверждении глянул на себя в зеркало. Боже! Кто это? Что за рожа в маскировочных пятнах? Проклятая зеленка от воды потекла, обратив мое асимметричное от синяков лицо в нечто запредельное. Подозреваю, что леший на соседнем болотце выглядит куда краше, чем я.

Ну, не жизнь у тебя, Мукомольников — му`ка! И смех, и грех. Взяв кусок казенно-плодово-ягодного мыла, начинаю терзать щеки. И слышу, как в соседнем туалетном отсеке «Ж» стучат каблучки. Судя по пронзительным голосам, явились два пьяненьких принимательно-давательных агрегата. Пожурчав в кабинках, они, очевидно, начинают приводить себя в порядок и тоже перед зеркалом.

— Ой, мой зайчик, ну такой зайчик! Добрый, нежный, ласковый зайчик. Все для меня, все для меня!

— Ой, а мой зайчик! Я тут гоняла на Канарчики и открыточку оставила. Прелестная такая открыточка с зайчиком, таким беленьким, пушистым, как мой зайчик. И написала на ней: «Зайчик, я тебя люблю и уже скучаю!» Возвращаюсь с Канарчиков, а вместо открыточки бриллиантовое колечко тысяч так сто. Ну, разве не зайчик?!

Жаль, что под моей рукой не оказался ТТ, пристрелил еп`зайцелюбов без всяких сомнений. А так пришлось только рявкнуть:

— А я зайчиков тоже люблю, козлов! Рагу в собственном соку! Дур-р-ры ёп`!!! — и хрястнул дверью так, что все натуральные в округи косые дали деру от греха подальше.

Вернувшись за столик, обнаружил на нем запотевший графинчик с водочкой, овощную закуску в виде Пизанской башни и новую бутылку минеральной воды.

— Порядок? — глянул на меня Александр, стараясь скрыть свои истинные чувства.

— Бывает хуже, — буркнул я.

— Тогда за знакомство, — взялся за графин. — Я тоже грамм сто, а то, чувствую, нам без бутылки не разобраться.

В это время в зале появились на тоненьких ножках две любительницы «зайчиков» с таким дебильно-кукольными личиками, что Илюша Шепотинник по сравнению с ними излучался академиком АН России. «Зайчики» же этих костлявых е`сучек имели к отряду косых ровно такое отношение, как я к мексиканским кактусам. Хотя я был куда ближе, к колючим саркастическим братьям своим меньшим.

— Что случилось? — вопросил чуткий «охотник». — Водка горькая?

— Жизнь горькая, — и рассказал об анекдотичном казусе, случившемся в клозете.

— Ты все правильно сказал, — поднял рюмку Александр. — Всех этих «зайчиков» скоро освежат и сделают рагу.

— Правда? — не поверил я.

— За наше общее дело! — ушел от подробного ответа менхантер; и был прав: у нас своих проблем было выше всякой высокой крыши.

Мой язык развязался после третьей рюмки и после того, как господин Стахов поинтересовался моей странной реакцией на сообщение о том, что Мая Михайловна носит гордую графскую фамилию Крутоверцер?

— А она ему кто? — посмел задать этот неприятный для себя вопрос.

— Жена.

— Ж-ж-жена? — видимо, лицо мое приобрело такие черты летальной идиотии, что даже сдержанный и опытный менхантер рассмеялся в голос. Смейтесь-смейтесь, — обиженно сипел я. — А я, как чувствовал, что она ещё та-а-а…

— Кто?

— Змея-я-я-я!

— Почему же? — провоцировал на откровения «охотник». — Деловая женщина, жесткая женщина, если надо. Прагматичная женщина. Не живет иллюзиями…

— Вот-с! — вскрикнул я. — Позор! Вышла, женщина, замуж по расчету, это к бабке не ходи. Теперь все понятно, сладкая парочка нашла дурачков, чтобы им клепали миллионы. И миллионы! Вот им! — И сложил три пальца в известную фигуру. — Миллион шишей!

— Так, — задумался Александр, изучая мою фигу. — Что-то я чего-то ничего не понимаю? А ну-ка изложи свою правду жизни, Слава, — предложил.

— А что тут понимать-излагать? — нервничал. — Я к ней всей душой, а она…

— Слава, только факты, — проговорил менхантер. — Если хочешь, чтобы я тебе помог?

— Помог? Как же! Уплочено! — всхлипнул. — Они у меня миллион долларов жмут, власть иму-у-ущих. И друга детства хотят экслуа-а-атировать, паразиты!

— Давай суть, — поморщился г-н Стахов. — Меньше воплей, больше дела.

И я выдал на-гора всю свою подноготную, как горняк выдает антрацитовую добычу! Начал я с первого своего впечатления о том, что деньги — это зло, и закончил видением хохочущей рыжей девки с косой наперевес. А между первым и последним вспомнил: и хруст дверной щепы от удара дедовского топора у моего ангельского личика, и бесстрашные прыжки с ребристых крыш дальних поездов, и тушинских, упившихся друзей, провожающих меня в СА, и будни ещё советского пограничника в каракумских песках, где лучший друг — пес Алый и велюровые верблюды, и падение студента Мукомольникова в расщелину Алтая на глубину сто метров, и бесконечные любовные истории с девушками одноразового пользования, и свои бессмысленные трудовые профессии, когда я брил барана Fill`a Живой Легенды и стаскивал клиентов с потливых шлюшек в борделе, и о бредовой мечте слепить миллион долларов, и о первом дне на валютной бирже, и о весеннем ветре по имени Мая, и о женщине по имени Лидия, погибшей от болезни, и о её младшем брате Илюше — аутисте, способным каким-то чудом предугадывать движение валют…

— Стоп, — прервал меня господин Стахов. — Ты утверждаешь, что есть миллион, который сработан при помощи психически ненормального?

Я возмутился:

— Да, Илюха куда нормальнее всех этих «зайчиков» вместе взятых! — и продолжил изложение событий, которые из фазы светлой и праздничной, как водка, перешли в фазу темную, мутную и опасную. — Все захотели владеть этим миллионом, и даже не миллионом, а моим другом. Золотой приз, понимаешь! Ишь ты!

— Кто именно?

Пришлось вспомнить и вора в законе Аслана Галаева, чуреки которого обошлись со мной без должного уважения, и некая коммерческая структура при ВО, представители коей закончили свой путь в кювете и пламени, и вот теперь некая странная игра с участие семейства Крутоверцеров.

Однако, что примечательно, трупы во всех случаях падают вокруг меня, как пшеничные стопы. Начиная со смерти г-на Брувера Исаака Исааковича и заканчивая гибелью Петровичей, не сумевших пойти на таран до конца.

Словом, возникла патовая ситуация, где нет, кажется, выхода. Что делать, не знаю. Друг детства Вася Сухой с главным призом смертельных игр Илюшей провалился сквозь землю. Где искать? Планета большая? А я сижу где-то у черта на куличках и цежу водочку в свое удовольствие, несостоявшийся заслуженный миллионер России. Гуляю во всю в обществе подозрительного «охотника на людей», которому, однако всецело доверяю свой жалкий жребий. Почему? Потому, что устал. Когда бьют по голове, это неприятно, когда бьют, и не знаешь за что, это неприятно вдвойне. Когда появляется первый труп, это неприятно, когда появляется десятый труп, это неприятно вдвойне. Когда у тебя мыкают миллион долларов это неприятно, когда у тебя пытаются умыкнуть друга детства, это неприятно вдвойне. Когда…

— Я понял, — прервал меня менхантер и задумался: кажется, моя story произвела на него неизгладимое впечатление. Наверное, думал, что я пыльный мешок, ан нет, оказался — принц принцовый!

— А что Мая, — не успокоился я, — наговорила? Что миллион спер я?

— Близко, — кивнул господин Стахов. — Будем разбираться.

— Вот и Вася разбирается, блядь, — не выдержал я, — неизвестно где?

— Вася — это Вася, а у меня такая профессия: разбираться.

— Разбирайся — не разбирайся. Уплочено, — махнул пьяной рукой. — Эх, пропала Россия-матушка! Гондураска ты моя, Гондураска! «Гондурас-Гондурас, где твой рабочий класс?!»

— Этот стон у нас песней зовется, — усмехнулся Александр. — Я поступаю всегда так, как считаю нужным.

— И я поступаю, как считаю нужным и что имею, — пощупал голову и лицо. — Личный дефолт!

— Мне нужны сутки, — рассуждал менхантер, не слушая моих стенаний. Чтобы знать всю тему.

— Пожалуйста-с.

— Мой совет: в квартиру лучше не возвращаться, — расплачивался с лакеем. — Есть куда?

— Есть, — пробормотал я, устав смертельно, — тырновские угодья. Там хорошо — речка Тырновка, луга, облака, кусты, где можно любить барышню-крестьянку.

— Ну и прекрасно.

— Но нет! — вспомнил. — Мне надо быть дома.

— Почему?

Я замялся, однако потом сделал признание: по телефону должна прийти информация по нашей проблеме. Важная информация. Очень важная.

— Хорошо, — согласился «охотник на людей». — Одним трупом больше, одним меньше.

— Это, в каком с-с-смысле? — забеспокоился я. — Одним трупом больше? Чьим трупом больше?

— Надеюсь, это будет не твой труп, миллионер, — усмехнувшись, заключил г-н Стахов. — Оставлю тебе мобильный и ТТ. Смотри, не перепутай.

— Что?

— Телефон с пистолетом. Один придурь с похмелья цапнул не то, когда услышал сигнал — и говорил уже с ангелочками.

Я посмеялся от души: надо же так нажраться, ха-ха, чтобы спутать две принципиально разные вещи. Хотя как утверждает старая китайская поговорка: «Существуют вещи, которые никогда нельзя представить, но нет ничего, чего не могло случиться».

По-моему, это изречение никак лучше подходит и ко всем последним трагикомическим событиям. Иногда у меня возникает впечатление, что сплю с открытыми глазами.

И все бы ничего, плохо одно — убивают в этом «сне» реально, и бьют по телу чисто конкретно. Понятно, что я устал от всего этого. Пусть все будет, как будет. Хуже некуда. Положись на судьбу, как на мягкую подушку, и спи спокойно, дорогой мой человек.

Если бы знал, что эта сучья игрунья-шалунья готовит нам на следующий день… Не знал и тешил себя надеждой, что, проснувшись поутру, обнаружу себя счастливым, как это прежде случалось в детстве, похожим на сладкий розовый зефир, который я обожал от всей своей эфирной души.

Увы, праздничные и воскресные дни радужного детства закончилось остались лишь сумрачные будни взрослой жизни, где в цветовой гамме преобладает одна краска: кровь.

Такое впечатление, что всю ночь я провел в силосной яме вверх ногами, лежа только на одних оттопыренных ушах. Просыпаясь, понял, дело не в этих пельменях, а в голове и том предмете, на котором она покоилась.

Тяну руку и обнаруживаю два предмета: пистолет ТТ и мобильный телефон. Вспоминаю наставления «охотника на людей» — действительно, как бы не поднести к виску пушечное дуло, желая поговорить с теми, кто тебя вспомнил. Бах! Или замолчишь навсегда, или будет больно и неприятно, если частично промахнешься.

Итак, все происходящее не сон. События реальны, как утро за окном, как мексиканские кактусы на подоконнике, как зелень на моей дурной российской репке, как менхантер, взявший на себя определенные обязательства.

Вечерок и ночку мы провели веселую. Достаточно вспомнить страсти на трассе и страсти в ресторане «Русская изба», где я едва не подавился «рыбой» под названием «Крутоверцер»!

Мрак! Кто мог подумать, что дело о миллионе получит такой оборот. Наивный тушинский пацан, возомнивший, что его пустят в альковые комнаты графского семейства. Куда там! Не только не пустят, но спустят псиную свору!

Подозрительная история? Зачем тогда Мая оказывала мне знаки внимания? Приезжала в мою чухонскую дыру, говорила какие-то прочувственные слова. Играла в душевную фею? По какой причине? Выполняла специальное задание супруга? Мата Хари хренова? Найду, удушу! И ничего мне не будет, как деклассированному элементу.

М-да! Как бы самому не лишиться последней рубахи, а вместе с ней и жизни. Господин Стахов намекает, что ситуация сложна и неоднозначна. Я так понимаю, если начинать боевые действия против семейства Крутоверцера, то это, значит, начинать войну против Системы, которая мощна, монстровидна и умеет защищать свои интересы.

Так устроен наш подлый подлунный мир: ты маленький и тебя никто не любит. Тебя даже ненавидят, если ты вдруг начинаешь осознавать себя не топливным кизяком для печи крематория государственной машины, а человеком. И победить Систему практически невозможно. Потенциальных победителей она тут же обращает в свою веру. Есть такая страшненькая сказка о Драконе. Его нельзя победить — одержавший викторию над ним, тут же превращается в ещё большое многоголовое чудовище.

Что делать? Как выбраться из страшненькой сказки в добрую, где тебя обожают, холят и лелеют, и кормят розовым зефиром?

Увы, наступили времена, когда тебя гвоздят со всех сторон и пытаются угостить свинцом или тротиловым приветом.

О тротиле не случайно вспомнил. Поливая кактусы, обратил внимание на спец. машину, подкатившую к нашему подъезду. Я насторожился: не «Мосдорстрой» ли прибыл по мою душу? Может, история приобретает новый оборот, неприятный для меня?

Подозрения усилились, когда из фургона выпрыгнули двое работяг в синих фирменных спецовках, знакомых моему подбитому глазу. Я отшатнулся в глубину комнаты, однако наблюдение из-за шторы, как это делал опытный «охотник», продолжил. Рабочие вытащили из фургона какие-то металлические короба и понесли их в наш подъезд.

Сволочи, как маскируются, решил я, хватаясь за ТТ. Не иначе хотят поднять на воздух дом, чтобы отомстить главному виновнику неудавшегося подрыва государственного чина?

Я ощутил сухость во рту и неприятную дрожь в нижних членах, в смысле ногах. Надо что-то делать, метался по квартире, ты же не хочешь вместе с соседями взлететь к е`матери! Ты-то, временщик, ладно, может быть, Всевышней уже притомился от твоей бесовской деятельности на грешной земле, но причем тут другие, невинные люди?

И я решил действовать. Не вызывать же капитана Горкина с его головорезами? Не разобравшись, вновь привычно отдубасят, чтобы не беспокоил по пустякам.

Сняв с предохранителя ТТ, на полусогнутых вышел на лестничную клетку. В ней плавали запахи жареной картошечки, квашеной капусты, алкогольных испарений, кошек, пыли, стареющей жизни. В грязные окна смурнел начинающий день со слабым солнцем. Как говорится, ни дня без трупа, вот лозунг мой и солнца!

Я знал, что на первом этаже находилась дверь, ведущая в подвал. Не встретив рабочих на лестнице, сообразил жопой: вскрыли, суки, замки и проникли в помещение, удобное для закладки коробов с тротилом и мешков с гексогеном.

Как и предполагал, дверь в подвал оказалась открытой. Из глубины прохладного помещения доносились глухие голоса. Совсем обнаглели, подлецы, решил я, и на цыпочках принялся спускаться вниз, держа у лица ТТ. Меня можно было снимать на пленку, как героя нашего времени. Жаль, что режиссеры и прочая киношно-мандовошная братия мережковала дряблые пуза свои на мусорных песках Анапы и думать не думала о проблемах сегодняшнего дня, козлы!

Двое в синих спецовках так были увлечены работой, что меня заметили лишь тогда, когда я рявкнул не своим голосом:

— Стоять, суки! Руки на голову! Стреляю без предупреждения! Я сказал!

Я произвел, не буду оригинальным, впечатление разорвавшейся бомбы. Работяги держали в руках некий прибор, похожий на адскую машинку. От моего вопля они его уронили на цементный пол. Аппарат жалобно брякнул стеклом и… я вдруг осознал, что ошибся! Ошибся, как картежник, взявший не тот прикуп, когда на кону — жизнь. Хорошо, что в моей руке дулился пугач, а то очередного нападения дурковая голова моя бы не выдержала.

— Ты, что, такой плохой человек, сделал? Буй с горы! Чудак! Парнокопытное животное! — даю перевод выговора пожилого специалиста, похожего чистой лысиной на народного депутата Ш. — Кто платить будет за аппарат? Пятьсот баксов, ё`мое!

— Стоять! — направил ТТ на чрезмерно возбужденного шандыбистого Ш. Пристрелю!

Молоденький работяга, похожий своей кучерявостью на народного депутата Н-цова, родившегося в эпоху кровавого беспредела, принялся одергивать старшего товарища:

— Дядя Костя! Дядя Костя! Я посмотрю! Я исправлю!

Что же выяснилось? Полный отстой! Полный! Оказывается, столичное Правительство дало указание службам вести поголовную борьбу с мышами и крысами, но на современном техническом уровне — аппаратами с низкими частотами под названием «Мелодия». «Мелодия», мать вашу так, против грызунов! Прелестно-прелестно!

И вот, ёкнувшись о цемент, это стеклянно-частотоея мандо приказало долго жить, Отмелодилось, так сказать.

Я повинился: мужики, я думал, бомбу закладываете, сами знаете, какие времена буевые, и пошарил в карманах для частичного пожертвования в пользу нищей московской мэрии во главе с неимущим нашим лысым Рамзесом в кепке.

— Какие крысы, мужики? — молвил я умную речь. — Ставьте так машинку, и будет нормально! Вот все, что есть, — и вручил пострадавшим две отечественные ассигнации на пять бутылок водки.

Дядя Костя Ш. и кудрявый Н-цов попались с пониманием, мол, что взять с бдительного сукиного сына, да ещё вооруженного до зубов, и на этом наш конфликт был исчерпан.

Черт знает что?! Разве можно так жить, все время, ожидая летального исхода. Каждый день — как последний!

Возвращаясь в гнездо родное, слышу трезвон домашнего телефона. Наконец-то! Совершив несколько кенгуровых прыжков, успеваю сорвать трубку.

— Это картинная галерея художника Дементьева-Пугач? — слышу манерный блядско-дамский голосок.

— Это мор-р-рг имени Лаванды, — гаркаю некультурно, — Обхуиновны!

Проклятье! Сколько можно издеваться?! Такое впечатление, что ОН в кремовых облаках резвится в свое благодушное удовольствие.

И снова телефонный звон: ну, Обхуиновна, погоди, хватаю трубку:

— Я же сказал, это мор-р-рг!..

— Мук`а! Ты что там, с утра пораньше жрешь? — слышу голос Антона Татищева. — Есть новости. Гони в магазинчик.

Я начинаю поспешные сборы — дан старт олимпийскому движению, и, возможно, последнему его этапу. И поэтому надо поспешать, чтобы другие не обошли на финишной прямой.

Вышел я из дома родного в «рабочем» состоянии: желтые ботинки, васильковые потертые джинсы, красная майка и белая хлопчатобумажная куртка свободного покроя. Плюс кепи с длинным козырьком и солнцезащитные очки. Симпатичнно-вызывающий видок, не так ли? ТТ тиснул под ремень, а мобильник — в карман куртенки. Г-н Стахов убедительно настаивал, чтобы я держал эту коробочку под рукой.

Пролетарский район жил своей привычной жизнью: с авиационным гулом по проспекту рогатились тучные троллейбусы с темнеющим людским нетто и брутто, на пятачке у продмага кишело неимущее шаркающие население, местные алкаши копошились близ пункта приема стеклотары. Ничего не изменилось. Меняются режимы, а народец как был жалок и убог…

Рабство — наше национальное богатство; с этим рождаемся, с этим умираем. Так было, так будет. Так будет? Не хочу пополнять ряды покорных и несчастливых. Пистолет — лучшее средство от такой жизни. Пулю в лоб — и никаких вялотекущих проблем, смердящих трупной жижей разложения.

Однако не будем о грустном. У меня есть миллион $, и я его вырву, даже если придется бить влёт тех, кто считает себя вправе распоряжаться моей замусоренной жизнью.

Магазин стройматериалов был мне хорошо знаком. До армии я около трех месяцев трудился разнорабочим и знал все его закоулки, где в свободную минутку щупал молоденьких, повизгивающих от удовольствия продавщиц.

Решив сократить путь, прогулялся дворами и вышел к цели с тыльной, так сказать, стороны. При магазине имелся огромный двор, где хранили во всевозможных видах тары доски, линолеум, обои, банки с краской и прочая утварь, необходимая для тех, кто жаждал приукрасить свой быт. Бетонный забор защищал хозяйственное добро, однако для избранных в нем имелся лаз для удобства хода за горюче-смазочными материалами. По народной тропе я хаживал немало, неизменно возвращаясь с несколькими бутылками общенародной живой воды. Однажды по неопытности даже разбил несколько «мерзавчиков» о бетон, и был осужден старшими товарищами.

Уверен, все меняется, а подобные лазы остаются. Без них нет полноты душевной в нашем человеке, ей-ей. И сколько бы эти прорехи не бетонировали, они были, есть и будут.

И оказался прав: за гаражами, в кустах, за картонными коробами… Здравствуй, лазейка моя, прими своего старого знакомого!

Оказавшись на территории, спокойно потопал в сторону служебного входа, лавируя меж контейнерами, мешками с цементом и ящиками. И был неприметен для тех, кто въезжал в парадные ворота. Это был джип, поплоше, чем у «охотника на людей», но тоже с некими видами на грозный и непобедимый Т-34. Закатив в дворик, внедорожник притормозил у двери с надписью «Посторонним вход запрещен».

Я, было, решил, что братки прибыли на совет к вору в законе Антею, да вдруг из авто появился… Анатолий Кожевников! Опытный трейдер и добрый мой учитель по валютной бирже. За ним выходили из машины ещё трое граждан в штатском с бесцветными физиономиями любителей ломать через колено чужие судьбы.

Кого угодно я мог встретить на этом дворовом складе. Может, даже господина президента, пожелавшего от скуки ознакомиться с ассортиментом стройматериалов. Но увидать трейдера, да ещё в такой двусмысленной ситуации?

Я растерялся до такой степени, что, снимая солнцезащитные очки, вышел из-за контейнеров с распростертыми объятиями:

— Анатоль! А ты, какими здесь судьб… — и запнулся, увидев его выражения лица, а, увидав его (злобно-пугливое), остановился, как вкопанный, осененный догадкой: ба! вот мой враг № 1!

Я все ломал голову, кто знает о миллионе долларов, помимо тех, кому положено это знать? И никак не мог подумать о трейдере, который находился тогда рядом с нами. Вот что получается: трейдер на самом деле оказался сексотом. Ну, времена, ну нравы!..

Это были последние секунды относительно спокойного и растительного моего существования. События, доселе со мной происходящие, не до конца, скажем так, угрожали моей безопасности. Даже когда меня месили прикладами, я был уверен в благополучном исходе. А что теперь?

Замешательство опытного игрока на поле жизни было недолгим, коротким оно было, как разряд страстной молнии днем. Бесцветный человечек молвил своим спутником нечто, и я понял: надо спасать свою шкуру. Кинувшись под защиту контейнера, услышал характерное цоканье пуль по металлу. Цок-цок-цобе! Ничего себе — встреча друзей?

Ну, сучьи дети, не я первым начал!..

Вырвав ТТ, укатился под защиту бруствера из цементных мешков. Мои враги не предполагали, что я способен на адекватные действия. И за это поплатились.

Тот, кто первым вымахнул из-за контейнера, запнулся о мою пулю. Она тюкнула его в плечо, и отбросила к земле.

Этот единственный выстрел произвел неизгладимое, как говорится, впечатление. Привыкли не получать отпора, твари невыразительные! Так получите!

Хорошо ориентируясь на местности, я переместился за штабеля досок, по ним вскарабкался на контейнер и получил возможность сверху контролировать обстановку. Двое тащили окровавленную тушку в джип, а сам г-н Кожевников угадывался в глубине его салона.

Я прицелился и… нет, слишком просто. Пусть пока живет, иуда, все равно найду и возьму за горловину. Надо расшифровать ситуацию до конца, а пуля для подлеца уже отлита.

Когда джип в панике убыл, хозяйственный двор ожил: появились испитые работяги, озабоченные покупатели и охранники в пятнистой униформе и с винчестерами в руках. Я выматерился: где раньше были, хреновые ратоборцы? Вот так всегда: мародеры идут вслед за войсками.

Мое явление взбодрило их необыкновенно: они вскинули свои пукалки и хотели вести прицельный огонек — по мне. Я снова выматерился кучеряво и потребовал Хозяина. И тот вышел из дверей: раздобревший, брюхатый, с напруженным брутальным лицом свекольного цвета.

— Мук`а! Что тут такое делается?

— Это, наверняка, по мою душу, — ответил. — С Васей говорил по телефону?

— Ну.

— Вот они и прикатили.

— Зачем?

— Чтобы выпытать, где он?

— А кто такие?

Я отвечаю, что точно пока не знаю, — знаю одно: люди хотят решить свои проблемы за чужой счет. Хуюшки им, залопушки. И требую, чтобы мне, наконец, сообщили, где находится г-н Сухой, которому я мечтаю задать основательной трепки.

Через минуту я имею адресок дачи под поселком Долгопрудный, подержанный, облезлый «москвичок» и спортивный баул.

— Вася попросил «гостинец», — объяснился Татищев, вручая сумку.

Открыв её, обнаруживаю оружейный склад: четыре автомата, десяток рожков к ним, гранаты Ф-1.

— Хорош «гостинец», — вздыхаю. — Совсем дела плохие?

— А кому сейчас легко, — отвечает вор в законе. — Я бы помог людишками, да сам держу оборону.

— Лучшая защита — нападение, — и сажусь в драндулетик. — Доеду на этом гробике-то?

— Домчишься, — смеется. — Как ветер.

— Ветер-ветер, на всем белом свете, — и поворачиваю ключ зажигания. Свидимся. Может быть.

— Едрить, — отвечает в рифму. — Очки натяни, — советует, — а то до первого ГИББДрилы… Уж больно лицом не пригож.

— На себя посмотри, — огрызаюсь, — буржуй.

Но следую совету, и мир приобретает золотистые цвета — это единственное, что сейчас утешает.

Пропахший бензином автоинвалид, поскрипывая суставами, выкатывает из ворот, и у меня возникает чувство, что я ковыляю на войну.

«Война» — крепко сказано, точнее — на войнушку, где выбор один: убивать или быть убитым.

V

Ох, как я мечтал о встрече со своим лучшим другом Васей Сухим, чтобы, во-первых, сказать все, что о нем думаю, во-вторых, огреть по тупоумному его лбу рифленой рукояткой ТТ, и, в-третьих, наконец, с помощью полукриминального товарища вырвать наш кровный миллион $ из пасти кровожадного, выражусь красиво, зверя ВБ.

Но для этого надо было, прежде всего, пересечь поперек всю Московскую область. И на чем? На старенькой, попердывающей колымаге, дедушке советского автомобилестроения эпохи первых космических пусков. «Дед» хрипел, стенал и проклинал тот час, когда уродился на свет Божий. Я же проклинал сквалыжного г-на Татищева, не понимая его суровой правоты. Осмыслил это, когда углядел, что бравое ГИБДД тормозит исключительно быстроходные платежеспособные иномарки. А что взять с облупленной отечественной срамоты? Ничего, кроме цветущего геморроя в цветной жопце-це-це.

Разгадав это, я успокоился, молясь лишь о том, чтобы «дедушка» не откинул колеса меж Москвой и Владивостоком.

Нет, молодцом: пёх-тёх-пёх, катил не спеша и с неким достоинством, мол, я такой, какой есть, принимайте, а не хотите — отвалите.

Неторопливая поездка дала возможность ощутить мощное природное дыхание областных лесов и полей. Я сорвал солнцезащитные очки, и естественные цвета радовали глаз: синь небес, зелень листвы, рыжеватость пшеничных полей. Городская маета осталась позади, и все происходящее там казалось никчемным и пустым. Моя мечта о миллионе поблекла и представлялась выцветившей на солнце театральной афишкой. Не закончить ли пьесу под названием «Миллионер» — закончить без финального душевного потрясения для доверчивых, как дети, зрителей и пальбы из ружья, висящего на заднике с первого акта.

Увы, подобное не в моих силах. Если бы играл на подмостках моноспектакль, плюнул бы на все и удалился за пыльные кулисы кушать водочку. А так — не могу: повязан путами дружбы. Впрочем, Вася способен постоять за себя, а вот как быть с Илюшей Шепотинником? Как быть с ним, играющему в этой невероятной истории по Божьему проведению? Пропадет не за понюшку табака. Тем более враги наши прознали о его небесном даре. Попользуются и выкинут на свалку куском синюшной мертвечины.

Нет, представление продолжается, господа. Горят софиты, и пьяненький суфлер занял свое место в будке. Публика готова встретить новый выход героев аплодисментами и криками «браво». И каждый из участников этого публичного зрелища питает надежду, что финальная реплика будет за ним.

Городок Долгопрудный, известный своими прудами и ОПГ, встретил меня садово-огородной тишиной, мелкими домами поселкового типа, базарчиком у ж/д вокзала, гипсовым бюстом В.И. Ленина, мазанным в бронзовую краску. Нужная мне улица имени Матроса Железняка, дом 54 находилась на окраине.

— Немедля за улицей Инессы Арманд, молодой человек, — объяснился старичок, похожий бородкой и блеющим голоском на экстремиста всех времен Лейбу Бронштейна (Троцкого). — Там поворот направо, кажется.

— Или налево?

— Направо-направо. Да-с.

Я посмеялся: такое впечатление, что время здесь остановилось, как мифический краснопузый бронепоезд на запасном пути. Не хватает аллюром скачущей конницы с Василием Ивановичем Чапаевым впереди на белой кобыле по прозвищу Ибаррури, и картинка героического прошлого будет полная.

Пропылив по вышеупомянутым улочкам, нахожу на металлическом заборе цифру — 54. Драндулетик тыкается в ворота, издавая с устатку хрипучие звуки: открывайте сразу, засранцы такие и засранцы сякие!

— Ну я это! Я! — ору. — Васька, сколько можно издеваться? — Отмахиваю кепи. — Он тут бабаем бабаит, а меня бьют! — Выражаюсь куда точнее и народнее, обращаясь в сторону видеокамеры слежения. — Открывайте, еть` вашу мать, поанцы! Я «гостиниц» привез!

Наконец, признан за своего — тяжелые ворота дачной крепости медленно раскрываются. «Москвичок» закатывает в просторный дворик, покрытый асфальтом, тормозит у знакомого мне серебристого БМВ и двух боевых джипов c тонированными стеклами. Поздравляю «дед», доехали-таки!

В старых рослых соснах французит современный кирпичный дом-замок с башенками и балкончиками, похожий на бургунское игристое шампанское. На крыше легко-дамской панамкой замечается телевизионная тарелка. У ворот гуляют два бойца в спортивных костюмах, в их руках АКМ, тоже мне хорошо знакомые. Прикладами. А по дальней дорожке вальяжной походочкой сукиного кота приближается Вася. И ещё улыбается самодовольной улыбочкой!

— Славчик, ты красавчик, — разбрасывает лапы для объятия. — Что с личиком твоим?

— И ты ещё спрашиваешь, паразит? — взвываю от возмущения. — Игрок херов?

— Все под контролем, дорогой мой человек, — успокаивает, не забывая улыбаться улыбкой успешного плейбоя.

— Под контролем? Ты контролируешь, а бьют меня, — разумеется, моя речь снова куда экспрессивнее. — Что за игры патриотов?

— Ну, прости, — обнимает за плечи. — Мы хотели вскрыть ситуацию, как нарыв?

— Какую ещё ситуацию?

— Вокруг Илюхи, помнишь?

— Мне бы не помнить, — хныкаю. — Весь мой двор в трупах. Ваша работа?

— Поговорим после, — толкает в спину. — Переведи дух. В баньку сходим.

— В баньку? — злюсь. — А как Илюша-то? — спрашиваю. — Где он? Черт вас всех возьми!

Мой приятель заметно мрачнеет и признается, что с нашим товарищем не все в порядке. Хотя какой может быть порядок у сумасшедшего, не так ли?

— Что такое?

— Припадки у него начались, — морщится Вася, — орет, все бьет и почти ничего не жрет. Типа бунта, да?

— Типа бунта? — переспрашиваю. — Ну, вы козлы, ребята, — режу правду. — Нельзя ему менять обстановку и общаться с незнакомыми.

— Меня-то он знает? — удивляется мой спутник.

— А ты его понимаешь?

Вопрос остается без ответа, и я требую, чтобы меня срочно отвели к аутисту. Надеялся, что ситуация прояснится, а все наоборот усложняется. Если Илюша совсем плох на голову, то наши игрища в миллион можно заканчивать. И хер с ним, этим милитаристическим миллионом, от которого одно лихо. Будем жить тырновским огородом и моим честным трудом на плодово-овощной базе имени Клары Цеткин.

Обстановка буржуйского дома-замка напоминает музейную: эксклюзивная мебель, картины на стенах, напольные вазы в полный человеческий рост, зимний сад с реликтовыми деревцами из хоккуистой Японии. (Хокку — это стихи в несколько строчек, очень красивые, например: «Если в саду посадить звезду — вырастет небо»).

Я невольно интересуюсь: кто у нас любитель такой поэтической, скажем так, жизни? Василий называет фамилию знаменитого в прошлом боксера N., чемпиона мира в среднем весе, а ныне почетного гражданина города Долгопрудный.

— Понятно, — говорю, — типа папы местных пацанов?

— Типа, — недовольно бурчит Василий. — Меня окружают только уважаемые люди.

— И Галаев тоже уважаемый? — спрашиваю. — Не от большого ли почтения его нукеры хотели из меня отбивную слепить? Тебя искали, между прочим?

— Ишь как? — качает гиревой головой. — И что?

— Блядь! Можешь, толком объяснить, что происходит? — нервничаю. Почему бьют меня, а не тебя?

— Ты оказываешься не в том месте, — довольно смеется. — Не в то время.

У меня возникает желание вырвать ТТ из-за пояса и воплотить в жизнь свою светлую мечту грохнуть им по васиному лбу, чтобы обладатель этого бесхитростного, как полено, чела больше думал о других, чем о себе.

Не успеваю — поднявшись на второй этаж, подходим к двери, рядом с которой дежурит пасмурный малый в медицинском халате.

— Спит, — отвечает он на немой вопрос Василий.

— И пусть, — потирает руки тот. — Воскреснет, дай знать. А мы в баньку.

Я требую, чтобы мне дали глянуть мельком на аутиста: может, его уже донельзя замордовали? Г-н Сухой обижается: он, конечно, умом не блещет, однако не настолько, чтобы не понимать: Илюшу надо беречь, как розовую герань в горшке.

— Мы к нему со всем уважением, — признается, — а от него одни убытки.

Я настораживаюсь: о каких убытках речь, и догадываюсь:

— Васек, а не пытался ли ты играть с ним на бирже?

Друг ситный мнется, как барышня-крестьянка перед барином, возжелавшим неотложного соития на конюшне, потом признается:

— Ну, пытались.

— Е`вашу мать! — не выдерживаю всей этой галиматьи. — Плакал мой миллиончик! Как чувствовал! Разве так можно?

Что же выясняется? Пока я страдал физически, то есть, когда меня лупили все, кому не лень, господин Сухой решил самостоятельно ухватить за хвост птицу счастья сегодняшнего дня. И ничего умного не придумал, как взять у вора в законе Аслана Галаева в долг 1 миллион 500 тысяч виртуальной «зелени», и вместе с аутистом играть на бирже. Гарантия возврата капитала мой миллион и наш Илюша Шепотинник.

— Что? — не понял, остановившись. — Как это?

— Я был уверен в победе.

— Миллион заложил и ещё Илюху? — заорал я. — Идиот! Ты идиотее самого идиотского идиота! Проигрался в пух и прах! — захохотал я. — Теперь понятно, почему чукеры тебя искали? — И вспомнил. — Но били-то меня?

— Я твой должник, — скромничал товарищ. — Все будет нормально, родной, — успокаивал, но без энтузиазма.

— Нормально? Все под контролем? — бушевал я. — Наверное, кричал на Илью? — предположил. — Он и сломался, как игрушка.

— Любую игрушку можно исправить, — ответил. — Как и положение.

— Вася, — с чувством заключил я, — когда вижу тебя, вижу гильотину. Лично для себя. Почему меня толкнул в лапы ментовской хунты? — И потребовал, чтобы объяснился тотчас же по ситуации, когда трупов было обнаружено немерено.

И что же узнаю? Все просто, как рождение персидских котят и новых сверхгалактик. Господин Сухой и его «спортивная» команда сразу смекнула, что гениальным провидцем могут заинтересоваться. Деньги не делают людей счастливыми, а делают их богатыми, и поэтому человек, обладающий даром обогащения, всегда привлекает внимание тех, кто этим талантом не обладает, но владеет властью, силой и оружием.

— Вася, ты умен, как Цицерон, — заметил я.

— А это кто?

— Типа пахана древних философов, — отмахнулся и потребовал продолжить признание.

«Спортсмены» не ошиблись в расчетах: некая бригада «наехала» на мою квартиру и дважды угодила в засаду.

— В засаду?

— Конечно. Пока ты хлопал ушами и думал, что никто ничего не знает…

— И что?

— Мы решили запустить тебя в дело, — признался. — Во-первых, от тебя пользы было тогда никакой, во-вторых, кто-то же должен был отдуваться за трупняки…

— Так, — снова остановился под соснами. — Польза от меня была. Трупы были не мои. Попользовались мной, как блядью, — и поинтересовался: — Под дых или по зубам?

— За что?

— За подставу, милый мой, за подставу.

— Бить надо Галаева, это его идея была.

— А у тебя своя кость есть? — постучал кулаком по васиному лбу, как по двери. — Под дых или по зубам? — повторил.

В детстве был у нас такой уговор: если кто поступал западл`о, то получал по заслугам: либо удар в солнечное сплетение, либо по сусало. По желанию. И били крепко, от всей оскорбленной души.

И я не пожалел друга детства — били меня, ударю я! Под дых — так под дых! Сконцентрировав всю обиду в кулак, наношу удар.

— А-а-а! — такое впечатление, что кулак нарвался на чугунную чушку. Е`! — е`! — е`! — Прыгал по лужайке, жалея руку. — Что у тебя там, еть` твою мать!

— Броник! — ухмыльнулся аспид рода человеческого, задирая рубаху.

— Застрелю, — вырвал ТТ. — Или застрелюсь.

Вася подивился оружию в моих руках и поинтересовался, откуда оно? Я вспомнил агрессивных детей гор и сообщил, что отныне всю ситуацию беру под личный контроль. Тем более обстоятельства настолько изменились, что все наши дворовые игры, редис псовый по сравнению с тем, что нас ждет впереди.

— Впереди нас банька, — шутил мой друг, считая, что я нахожусь в состоянии аффекта от боли в руке и говорю глупости.

Наивный полубандит, не понимающий, что бронежилет может выручить от пули-дуры, но спасти от жестокого молоха Системы?..

Первые бои местного значения, в целом, оказались для нас победными. Но не пиррова ли они? Ошибка Василия и «спортивной» братвы в том, что они посчитали битву завершенной, отстрелив группу претендентов на приз имени Ильи Шепотинника. Решив малую задачу, они перегрызлись меж собой, не видя смертельной опасности со стороны государственной системы, представителями коей является семейство Крутоверцеров. А Система продолжает работать над данной проблемой, это я чувствую. Иного не может быть: Система должна выполнять поставленные задачи, в противном случае, её не будут бояться и, следовательно, уважать. Она превратится в анекдотическое, плохо помнящее, невнятное, спазматическое Оно, напоминающее первого президента РФ, канувшего в лету.

Зайдя в новую баньку, пропахшую свежим деревом и жарынью, решаю не драматизировать ситуацию. Нам ещё в ней разбираться и разбираться, М`ука. Пока же надо отмыть копоть прошлого, чтобы вступить в настоящее чистыми, как это делали солдаты в Великой Отечественной перед решающими сражениями.

Начинаю стаскивать куртку, из её кармана выпадает мобильный телефон. Вася замечает: на мою шею повесить золотую цепь и — вылитый браток.

— Круто, — рассматривает аппарат. — Откуда игрушка?

— От менхантера, — говорю правду.

— От кого? — вытягивается лицом.

— Менхантер — «охотник на людей», невежда.

Надо ли говорить, что товарищ бандит пришел в некоторое замешательство. Особенно, после того, как услышал историю моей жизни за последние сутки. С ним случился эффект Буратино, когда деревянный человечек увидел праздничный цирк-шапито. Мой же друг детства сидел на лавке в голом виде и глуповато блимкал глазами, как этот самый пиноккио.

— А ты думал, спрятался от мира, — сделал заключение я, — и все проблемы решены? — И отправился в парилку. — Веничком помахай, Васечка, попросил не без мстительной услады.

Конечно, я понимал чувства г-на Сухого. Ощущать себя хозяином положения и неожиданно узнать, что госпожа Жизнь держит тебя в качестве мальчика-пажа, главная обязанность которого таскать полы платья корованной особы.

Участие в настоящей истории подлого опытного трейдера Кожевникова, оказавшегося по совместительству информатором боевой и коммерческой бригады «Алмаз» при ВО (внутренних органах) не очень удивило Василия.

— Он мне сразу не понравился, — изрек. — У него вид бывшего ментяги.

— Белки-летяги у него вид, — и рассказал о нашей встречи на складском дворе магазина стройматериалов. — Летает туда-сюда. Как он у Татищева оказался, не понимаю?

— Телефон слушают, — уверенно ответил мой собеседник. — Хотели взять на прихват Антея и узнать, где я нахожусь.

— Странно, — задумался я. — Тогда получается, что трейдер работает на семейство Крутоверцеров.

— На кого работает?

Мой короткий рассказ о деятельности Маи, сыгравшей в моем освобождении из лап, повторю, хунты не последнюю роль, а также повествование о бомбе близ крематория и последующем знакомстве с государственным деятелем эпохи большого хапка, тоже особенно не удивили друга.

— Ишь ты, — лишь цокнул языком. — Муж и жена — одна сатана. Она мне сразу…

— Только не говори, что не понравилась? — вскричал я. — Ты её вообще не видел?

— Видел много раз. В кабинете у дедушки. Не удивлюсь, что деда любимого она того… замочила.

— Ты говори-говори, да не заговаривайся.

— Не она лично, конечно, но при её молчаливом согласии?

— А зачем было надо?

— Исаакович — старая лошадь. Был. Осторожный. Может, не захотел участвовать в аферах семейства, или ещё что? Как говорится: «Любите жизнь источник денег.[7] Когда источник бьет через край, можно захлебнуться».

Словом, появление семейства Крутоверцеров близ нашего миллиона $ тоже не потрясло Васиного воображения — это находилось в системе координат его мозговых извилин цвета беж.

А вот — менхантер, он же «охотник на людей», он же Александр Стахов!.. Светлый и бесстрашный образ бойца, работающего исключительно на себя и выполняющего спец. заказы по различным проблемам, привели Василия в глубокую депрессию.

Веселая, искрящаяся пламенем и водочкой, ночка, проведенная мной с «охотником» на скоростной трассе и в ресторане «Русская изба» ещё больше насторожили мастера спорта по вольной борьбе.

— Плохие дела, — заключил он, используя куда более горячие, как полки в парилке, на которых мы возлежали, словца для определения нашего положения. — Жопой чувствую: подключилась Контора.

— Какая контора?

— Которая всем конторам контора.

— Лубянская, что ли? — догадался. — Товарищи ещё работают?

— Спрашиваешь? Они нынче разворачиваются в марше. Мало всем не покажется.

— А мы тут при чем?

— Мы-то на хер никому не нужны, — хлестал меня березовым веничком. — А вот Илюха?

— А что он?

— Народное достояние, балбес.

— Прекрати психи, — требовал я. — Илюша — это мелочь пузатая.

— Мелочь, да приятная в хозяйстве.

Плюхаясь в маленькое море бассейна, заявил, что менхантеру доверяю, как самому себе. Почему — не знаю? Уж больно не любит он этого Крутоверцера, мне так кажется.

— Как можешь доверять первому встречному?

— Ты про кого? Крутоверцера?

— Тьфу ты, твою мать, — не выдержал лингвист лингвистов издевательства над великим и могучим. — Что за слова такие: «крутоверцер», «менхантер», «брувер»?

— Нормальные слова, — не понимал я. — В духе времени.

— Про «охотника» я! — орал друг. — Блядь! — Вылезал из бассейна, похожий борцовской спиной и что ниже на гиппопотама в реке Лимпопо.

— Ты куда? За словарем? — пошутил.

Ничего не ответив, Вася прошлепал в раздевалку, чтобы скоро вернуться:

— Вот это видишь? — держал в руках мобильный телефончик. — А теперь следи за движением руки, жопца-ца твоя без мозгов!

Не обратив внимания на мои возмущенные вопли, метнул телефон в бассейн. Плюхнувшись на воду, коробочка с нежной электронной начинкой успешно ушла на дно, вымощенное цветым кафелем. Матерясь и пуская пузыри, я нырнул за предметом первой необходимости делового человека. Вот так всегда: мечтаешь о легком небе, уходишь под тяжелую воду.

Попытки спасти дар менхантера оказались тщетны. Игрушка не выдержала изощренного испытания стихией. Я потребовал объяснений в форме воплей и проклятий.

Подозрительный г-н Сухой с мокрой головой снизошел до них: во-первых, почему я так убежден, что мой новый знакомый есть благородным зорро и не сдаст нас с потрохами тем же чертовым Крутоверцерам, во-вторых, научный прогресс шагнул настолько далеко, что этот мобильник, возможно, имел свойства передаточного устройства, в-третьих, смотри пункт «во-первых».

— А в-четвертых, вообще, неизвестно, на кого работает, — молвил Василий.

— На себя, — твердил. — Как ты, как я, — натягивал джинсы и рубаху. Он — моей группы крови.

— Вот-вот, Слава, кровь прольется, — был неумолим, как рок. — Коль машинка сработала, жди гостей. Кстати, «гостинец» татищевский привез?

— Ага, килограмм картошки, два пучка лука, да маслят[8] лукошко, — был иносказателен, будто в кустах уже прятались слухачи и записывали все наши антигосударственные речи. — А зачем?

Вася ответил привычно: чувствовал известным местом, что дело малой кровью не обойдется, и боевой запас ещё никому не мешал.

То есть перспективы наши были самые радужные. С нами-то понятно — мы больные дети не самого лучшего периода в истории нашего государства. А вот как быть с аутистом, не имеющего никакого отношения к этому помойно-блевотному бытию? Как быть с тем, кто не способен себя защитить. Верная мысль: мы в ответе за тех, кого приручили. И с этим нужно считаться. В противном случае, все превращается в бессмыслицу.

Из баньки мы выходим хмельные от чистоты и ощущения своего бессмертия. Мы на родной сторонке и нет силы, способной нас победить. Убить? Можно. А победить наши вечные души?

Появление человека в медицинском халате отвлекает меня от столь высокопарных рассуждений. Больше всего мертвые мечтают о вечности. Нет, мы пока живы, но большинство чувствует себя зомби в стране несбывшихся надежд. В стране, где вера и любовь раздавлены, как клюква, присыпанная сахарно-кремлевскими посулами. В стране, где живой дым крематорий плывет над головой неживой жизни.

По сумрачно-напряженному лицу медика мы догадываемся, что у нашего друга припадок, и торопимся в дом-замок.

Комната, где содержался аутист, напоминала роскошный хлев: кровать «Людовика ХVI», ковры, книжный шкаф, телевизор, на столе портативная компьютерная система, а вокруг хаос из рваных книг, битой посуды, разбросанных пазлов. Окна задернуты плотными шторами. Свет от торшера неприятен, как от махов перепончатых крыльев летучей мыши. И отвратительный запах — запах боли, страха и лекарств. На кровати в смирительной рубашке корчащийся человек.

Страшненькая сказка о заколдованном принце? Очень похоже. Я ожидал увидеть нечто подобное, но такого скотства? Спасти, чтобы убить? Чем мы отличаемся от врагов наших? Милосердными улыбками?

Все это я сказал сопровождающим лицам. В форме истеричной, при этом рвал шторы и бил ногой торшер с мерзкой летучей мышью, которая себя так вольготно чувствуют без летучего кота.

Потом кинулся к кровати и принялся развязывать путы на больном друге. Его исхудавшее лицо — небрито, искажено нечеловеческими муками, белки глаз белели — зрачки закатились в пустотелые выемки глазниц.

— Илюша, Илюша, — обращался к нему. — Все-все, я пришел. Я — Слава. Я — желтые ботинки. Желтые ботинки? Вспомни, пожалуйста, желтые ботинки.

Очевидно, со стороны мои речи казались речами безумца. Однако говорил я и действовал исключительно по наитию. Освободив аутиста, потребовал его одежду.

— Пойдем на улицу, — говорил. — Там будет дождик. А потом радуга. Помнишь, мы смотрели радугу. Она красная, синяя, зеленая, желтая? «Радуга это праздничный хомут неба»,[9] помнишь?

Не знаю, насколько моя бессвязная речь была целебна, однако произвела должный эффект. Корчи прекратились, и я увидел, как из выемок мертвых глазниц выкатываются боллинговые шары зрачков. Смысла в них хватило ровно настолько, чтобы воспринять меня, как явление родное и дружелюбное.

— Живем, Илюша, — натягивал на него майку. — Все будет хорошо, родной.

— Ыыы, — кособочился ртом, словно жалуясь.

— Сейчас погуляем, покушаем…

— Ыыы.

— Никто больше обижать нас не будет, — утверждал, поднимая за руку. Пойдем! Делай — раз!

Аустист встал на ноги, как исполин после долгого беспробудного сна, совершил первый шаг, потом второй:

— «Раз! О человек! Слушай! — забормотал. — Два! Что говорит глубокая полночь? Три! Я спала. Четыре! Пробудилась я от глубокого сна. Пять! Мир глубок. Шесть! И глубже, чем думал день. Семь! Глубоко его горе. Восемь! Радость превозмогает боль. Девять! Горе говорит: Погибай! Десять! Но всякая радость хочет вечности. Одиннадцать! Хочет глубокой, глубокой вечности.»

Вот такая вот бодрая поступь под словесную безумную капель о «глубокой вечности». Кто не понял — я невиноват, поскольку сам находился под впечатлением этой философско-сумасбродной считалочки. Однако добился я главного: жизнь возвращалась в тело нашего другу.

Когда мы, наконец, выбрались на природу, то стало ясно, что имеется положительный результат. Плохонький позитив, но он имеется: худощавый лик Ильи, осиянный солнцем, дробящимся в листве, приобрел некую запредельную святость. От таких заметных перемен господин Сухой впал в младенческий восторг: ай, да Слава, желтые ботинки, ай, да миллионы будут наши!

— Карл украл у Клары коралл, — произнес аутист с непередаваемой мимикой страдания.

Это заявление вконец развеселило Васьк`а: ну, Илюха, выступать тебе с отдельной программой на Арбате. Я же насторожился и спросил:

— Карл украл у Клары коралл?

— Карл украл у Клары коралл, — подтвердил аутист.

— Ну, вы, пацаны, даете, — развел руками Василий. — Выступать будете на пару.

— Дурак, — проговорил я. — Илюшу надо показывать специалисту.

— Какому специалисту?

— По голове, — и вспомнил, что Лидия оставляла мне адресок профессора Карлова Карла Карловича.

— Шутишь? Что за Ф.И.О.?

— Нормальное Ф.И.О., - огрызнулся. — Василий Степанович Сухой — лучше?

— Ыыы, — вмешался аутист. — Летающие тарелки всегда в поисках летающего стола.

И я прекрасно понял Шепотинника: лакейский человечек сервировал стол под соснами. Я ещё раз убедился: Илья видит наш мир по-своему, как залетный небожитель, который угодил в космическую аварию, и теперь вынужденный принять внешность землянина. Представляю, что думают представители внеземных цивилизаций о нашей аминокислотной жизни?

Во время обеда проблем, слава Богу, не возникало. Конечно, аутист вел себя за столом ни как джентльмен в лондонском клубе миллионеров, но вполне терпимо. Жадно глотал куски пищи, и был похож на птеродактиля.

Поглядывая на него, мы с Василием решали текущие вопросы. Я был убежден: необходимо пригласить профессора Карлова для осмотра Шепотинника, если мы хотим продолжить нашу акцию «Миллион». Тем более этого требует сам Илья.

— Как он может знать, что ему нужен этот Карлов с Кларой и кораллами? — не понимали меня.

— А как он «работает» с валютой на бирже?

— У меня он не «работал».

— А я предупреждал: мы с ним в связке дело делаем. И только.

— Ну, хорошо-хорошо, — сдался мой собеседник. — Что предлагаешь?

Я отвечал: адресок, где проживает врачеватель, находится в моей квартире. Надо позвонить соседу Павлову. Опасно, возразил Вася, а вдруг слушают? Пенсионера, удивляюсь я. Сейчас всех слушают, и пионеров, и пенсионеров. Тогда не знаю, что делать?

Бывший спортсмен задумывается — не человек: глыбище. Через минуту заявляет: коль наш Илюша лечился в Кащенко, засылаем туда трех «быков», они этого профессора из-под землей откопают. В его предложении был свой резон, и я соглашаюсь, предупредив:

— Только без насилия. С уважением-с.

— Нет базара.

Кто бы не поверил, а я поверил. В очередной раз. Удивительное свойство доверять тем, кто тебя уже не раз подводил. Как я не мог понять, что «спортсмены» живут своими представлениями о мире, существуя в параллельном от нормального, как те же аутисты.

Это выяснилось после того, как бойцы выполнили задание. Они выполнили, но как? Через жопу свою они его выполнили. Лучше бы я сам отправился за профессором. Да побоялся оставить Илью одного. И мы с ним битых два часа собирали из пазлов парусник.

Это были странные и чудные минуты единения. Возникало впечатление, будто два наших мира пересеклись в одной точке. Пересеклись в отличие от параллельных линий, не могущих этого сделать никогда.

Покой и безмятежность исходили от Ильи — кошмары душевной дисгармонии и маеты закончились. Мое явление рассеяло прочь черных чудовищ, пытающих уничтожить океанский простор, где вольно на волнах мчал парусник. Именно он, этот кораблик, и представлялся материализованным символом нашего союза.

Потом раздался шум машины — на территорию въезжал лакированный «Мерседес», нарушающий тишину нашего парадиза.

Из лимузина выбрались трое «спортсменов». А где же профессор? Неужто не нашли? Слабы, «быки», позлорадствовал я, слабы.

Но когда подошел Василий, его друзья открыли… багажник. Из багажника был извлечен некий предмет, похожий на кокон.

Дурные предчувствия объяли меня, как свежий жидкий бетон свидетеля по кремлевскому делу «Мабитекс».

Да, тупые трупоукладчики нашли профессора в лечебнице? За что им, конечно, отдельное спасибо. Однако зачем пихать в багажник светилу психиатрической науки, уважаемого члена народного общества и члена АН России, прилежного семьянина?

Все эти вопросы я задал Василию. Тот — своим болванам. Разматывая кокон смирительной рубашки, бойцы отвечали: профессор Карлов не пожелал совершить моцион на природу и даже успел вызвать медицинских братьев.

— Замочили кого? — поинтересовался господин Сухой с такой интонацией, будто спрашивал о белье, которого надо было замочить в баке.

— Не, — получил ответ. — Так, стрельнули в потолок.

Я плюнул в сердцах: вот это «уважение-с», просимое мной. Никому ничего нельзя доверить! Опошлят, обгадят, облюют, обмажут говном и сделают вид, что так и надо.

— Бывают, — развел руками Вася, — промашки.

Я не выдержал и заявил, что с удовольствием бы выбил ему мозги, но этого не сделаю. Почему? Потому, что их у него вообще нет!

И на меня не обиделись. Разве можно обижаться на правду?

Наконец, перед нами всеми, за исключением Ильи, предстал несчастный профессор, всклокоченный, как и его докторская редкая бородка. Был он росточка небольшого, на нем плешивилась лысина, а подвижное личико капризничало. Голос оказался визгливо-дамским:

— Господа, что это такое?! Господа, я не понимаю? Я буду жаловаться, господа! — Подслеповато осматривался, как весенний опоссум после зимней спячки. — Где мой саквояж?

Надо брать инициативу в свои руки, решил я, а корифея отечественной психиатрической науки — под руку:

— Карлов Карл Карлович? — спросил с любезностью, на которую только был способен.

— Да-с. С кем имею честь?

— Вячеслав я-с, — шаркнул ножкой. — Простите исполнителей. Мы, наоборот — с полным уважением-с. Ваш вызов будет хорошо оплачен, — и выразительно глянул на господина Сухого. — Будет оплачен по высшему тарифу, — повторил. — Прошу, профессор, — указал рукой на кирпичное блемандже.

Мои культурные речи привели ККК в доброе расположение духа. Он понял, что плохое осталось позади, и принялся оправлять бородку и весь свой образ мужественного чеховского врачевателя.

Когда идем среди сосен, он даже успевает рассказать пикантный анекдотец: «Англия. Вечер, дождь. Джентльмен сидит у камина, протянув ноги к огню. Открывается дверь. Мимо проходит другой джентльмен. И поднимается в спальню его супруги. Через час выходит оттуда в состоянии глубокого удивления: „Сэр, сегодня ваша жена была чрезвычайно холодна ко мне…“ Джентльмен у камина: „Она и при жизни не отличалась темпераментом, сэр“».

Анекдот мне понравился: вот как надо относиться друг к другу. Как сэр к сэру. Есть чему учиться нам, есть, сирым.

Увидев Илью, доктор ККК решительно воспрял духом: ба! гражданин Шепотинник, конечно, рад вас видеть.

— Ыыы, — обрадовался аутист. — Карл украл у Клары кораллы.

— Молодцом, — улыбался профессор, открывая свой потертый саквояж.

И пока готовил инструмент, рассказывал, что болезнь Шепотинника ему хорошо знакома, она отличается от общепринятых норм.

— От норм? — удивился я. — И здесь бывают нормы?

— А как же-с, как любое явление природы.

— Илья — явление природы?

— Все мы явление природы, — усмехнулся профессор. — Но есть неординарные явления, сами понимаете, — и развивает мысль, что у него иногда складывается впечатление, что Божье провидение производит над некоторыми индивидами свои эксперименты.

— Что имеете в виду, Карл Карлович?

— Например, награждает человека некими запредельными свойствами. Считать, как калькулятор. Предвидеть будущее. Запоминать неподъемный книжный массив.

— Илюша часто цитирует кого-то? — вспомнил я.

— Да-да, вы не поверите, кого цитирует, — захихикал ККК.

И я узнаю следующую историю: однажды, когда господин Шепотинник находился в стационаре, в его руки попал томик Ф. Ницше.

Почему наш аутист, заколдованный природой, заинтересовался великим австрийским философом, о том наука психиатрия умалчивает.

Быть может, гениальность иноземного мыслителя совпало с частичной «гениальностью» пациента клиники имени Кащенко?

— Аутисты в этом смысле, — горячился господин Карлов, — самые перспективные для обучения. Олигофрены, шизофреники, идиоты, дауны им в подметки не годятся. Среди аутистов встречаются такие экземпляры, не приведи, Господи. — И, приблизив ко мне надушенное личико, заговорчески проговорил: — Иногда кажется, они посланцы Божьи, — указал глазами вверх. Нам в назидание. Но мы-то атеисты-материалисты, — снова мелко захихикал. Ну-с, голубчик! Какие мы?

Докторские манипуляции аутист встретил с равнодушием дерева, которому все равно, каким топор его будут рубить. Илья смиренно сносил профессора, похожего в эти минуты на просвященного шамана. ККК бил молоточком по ноге пациента, раздирал веки и заглядывал в пасть, как в пропасть.

— Что ж, господа, — заключил. — Отклонений не замечаю. Физического плана, а вот что касается духовного состояния, тут нам требуется стационарное обследование. И, возможно, корректировка мозга.

— Корректировка мозга?

— Да-с! Есть у нас наработки в этом плане.

— Психотропное оружие?

— Нет-нет, этим мы не занимаемся, — занервничал ККК. — У нас только лазерная система «Шанс». Щадящий, так сказать, метод.

— Мне Лидия говорила, — вспомнил я.

— Лидия-Лидия? Сестра. Прелестная женщина. Как она поживает? скороговоркой изъяснялся профессор и собирал свой инструмент.

Я ответил:

— Умерла Лидия.

— Что вы говорите? — задержал руки над саквояжем. — Отчего?

Я назвал причину. Профессор завздыхал: да, господа, живем, как у врат ада, требующего все новые и новые жертвы. А что касается лечения лазером, то это метод относительно безвреден. Целебные лучи, как бы очищают поврежденные участки мозга от природного, скажем так, ила, мешающего адекватно воспринимать окружающий мир.

— Как понимаю, у моего пациента появились высокие покровители? вопросил.

— Да-с, — кивнул я.

— Тогда я бы посоветовал лечение в Швейцарских Альпах, есть там клиника профессора Брауна. Мы с ним переписываемся. Милейший человек. Умница. Аутисты — его профиль. Ну-с, — обратился к Илье. — Желаю здравствовать-с.

— Ыыы, — попытался тот улыбнуться. — Могильщики выкапывают для себя болезни. Под старым мусором покоится много вредных испарений. Болота не следует раскапывать. Нужно жить на горах.

— Вот видите, — молвил Карл Карлович. — Он хочет в горы, в Альпы. Если имеется такая возможность, рекомендую. Настоятельно.

— Будем изыскивать возможность, доктор.

Прощались мы без претензий и дружелюбно, как два джентльмена из туманного Альбиона у хладного трупа супруги.

Господин Сухой уплатил за визит и неудобства, и светило укатило в авто на свое постоянное трудовое место. Поскольку идиотия, как и научно-технический прогресс, широко шагала по территории РФ, и власть нуждалась в хороших специалистах по выправлению мозговых извилин населения в нужное русло.

Как говорится: «Если бы президентом избрали петуха, то через неделю мы все бы закукарекали».[10]

Ку-ка-ре-ку! — власть должна быть уверена в благонадежности тех, кто её кормит.

По убытию профессора я задумался над его предложением отправить аутиста на лечение в Альпы. А почему бы и нет? Вырвать наш миллион $ и…

Подозреваю, что есть опасность залечить Илюшу. Насильственное вторжение в его мозг может закрыть небесные закрылки. Не выполняет ли аутист социальный, скажем так, заказ неба?

Или аутист — это канатоходец, идущий по стальной проволоке сознания. Неверный шаг — и падение во мрак неизвестности.

Черт знает, что делать? Лечить или не лечить? Что лучше: быть глупым и жить в этом пресном мире, или быть «гениальным» в другом, незнакомом нам, искрящемся мире?

Или я страшусь, что Илюша потеряет свой дар «видения»? Да, аутист ничего не понимает. Но я-то понимаю, что использую друга в корыстных целях. В детстве, когда прыгали вместе с быстрых поездов, были равны по уму. А сейчас? Мы имеем то, что имеем: моя глупость породила подлость других, возжелавших обладать невидалью, приносящей доход из воздуха.

Меня оправдывает лишь то, что я был предельно примитивен, как идиот, в своей мечте заработать миллион. Но это есть слабое утешение. Нельзя тревожить атомное варево человеческих страстей. Может произойти непредвиденная реакции, за которой последует всепоглощающий взрыв.

Через несколько минут произошли события, которые подтвердили мой неутешительный вывод о том, что за все надо платить. Сначала я приметил некую тревожность в действиях охраны, потом появился танковый джип, набитый бойцовскими тушами, наконец, ко мне подошел Василий:

— У нас проблемы, — держал в руках АКМ.

Проблема состояла в том, что час назад спец. ментовская бригада «Алмаз» взяла приступом магазин стройматериалов. Пошла в открытый бой среди белого дня. А это, значит, имела на то высшее дозволение. Не подполковника ли Рушаловича? В результате боя ранен и захвачен вор в законе Антей. Вероятно, «алмазовцам» удалось развязать ему язык. Во всяком случае, пришла телефонная «малява»: бригада «Алмаз» мчит на всех парах в г. Долгопрудный.

— И все из-за Илюхи? — удивился я.

— Он только капля, которая переполнила бочку с говном, — не без банального изящества выразился Василий. — Начинается войнушка за новый передел. Новая власть — новый передел.

— Повоюем, — решительно проговорил я.

— Э, нет, — усмехнулся друг. — Бери Илюху и вперед.

— Куда?

— Не знаю. И не говори лучше. Видишь, что из этого получается, указал на «спортивных» бойцов, занимающих позиции по всему дачному участку.

— Не жизнь — бред, — резюмировал я. — Победите?

— Нам бы день продержаться, да ночь простоять, — хныкнул, — а там новые части подойдут.

— Может, все-таки я?..

— Нельзя Илюхой рисковать. Сам знаешь, пуля-дура. Держи, — протянул пластиковую карточку «Америкен-экспересс». — Здесь бабки, вам хватит на первое время.

— Спасибо, — рассматривал пластик. — Вася, ты будто со мной прощаешься, — заметил. — Совсем плохие дела?

— Делишки, — отмахнул автоматом. — В другой жизни будет легче. Чувствую это.

— И я даже знаю, чем ты чувствуешь.

Мы посмеялись: стояли под соснами в послеполуденной неги. Деревья скрипели, шумя верхушками.

— Кстати, за мной удар, — вспомнил я.

— Конечно, — улыбнулся.

— Но не в пузо.

— Ты всегда учишься на своих ошибках, — засмеялся Василий. — В отличие от меня, дурака.

Кумачовый, как знамя СССР, диск вечернего солнца наводил на самые мрачные мысли. Краски, напоминающие по цвету кровь, заполняли сельский мир, к коему мы с Ильей приближались на стареньком «Москвиче», как к спасительной планете. Имя её было мне знакомо — Тырново. Здесь был дачный домик, где любила проводить время моя девушка Жанна, любительница вафельных тортиков и деревенского уединения.

Тырновские местечка именно этим отличались — дикой природой. Иногда, забредя в лесные прохладные дебри, казалось, что человеческой цивилизации нет, как таковой. Ты один в мире, ты есть «Я», ты — первооснова этой жизни.

Прибыть сюда решил сразу, когда начались разворачиваться известные события. Попрощавшись с Василием, мы с аутистом сели в старенький драндулет и покатили в этот колдовской край.

Сказать, что болела душа, значит, не сказать ничего. Самые дурные предчувствия раздирали её, как рептилии жертву. На многие вопросы не мог дать внятного ответа. Мне казалось, что виной всему есть я. Но разве попытка спасти свою жизнь и жизнь друга — это преступление? По какому праву некто хочет повлиять на наши святые судьбы. Кто ему дал право. Государство? Дьявол? ОН? Нет ответа.

Первым моим желанием было привезти в Тырново аутиста и вернуться к месту предполагаемого боя. Однако потом пришло понимание, что моя жертвенность принесет только вред — вред Илюши Шепотиннику. Я вправе распоряжаться своей жизнью, но никак не его.

Жаль, не знал, что наш приход на валютную биржу повлечет такие кровавые события. Хотя, скорее всего, дело не в нас, дело во времени времени кровавого передела.

Собачий брех встречал нашу машину, как почетный караул кремлевских курсантов многократным «ура» — президента. Фиолетовые сумерки поднимались из луговины речки Тырновки. Когда я выключил мотор, то возвращенная тишина была похожа на полет плотоядной птицы.

— Во! Приехал-таки! Попа с ручкой! — встречала радостно Жанна, открывая калитку. — Да ещё не один! Ну, ты душечка, у нас будет групповушечка!

— Прекрати, — кислился я, обращая внимание на состояние своего спутника.

— Ничего себе, красавчик, — присвистнула хозяйка тырновского поместья, присматриваясь. — Да, и ты хорош? За дело били или так?

Все-таки бес создал женщину, тут никаких сомнений не может быть. Заскрипев резцами, я сдержал себя: о Жанне не знала ни одна живая душа, и выбирать линию поведения не приходилось.

Я отшутился, что сейчас тузят всех, кто в кепи, как космополитов, продающих родину. Возвращаются добрые старые времена, которые народец очень даже приветствует: ку-ка-ре-ку! Жанна меня не поняла и, решив, что мои бредни от побоев, обратила все внимание на аутиста.

— О, как тебя скрутило-то, родненький? Как зовут?

— Илья, — ответил я.

— Ну, иди за мной, — взяла за руку.

К моему удивлению, Ильюша воспринял незнакомку спокойно — смиренный, пошел за ней, держась за руку. Вытаскивая сумку с его вещами, я посмотрел на парочку, и меня вдруг осенило: ба! Жанночка похожа на Лидию. Похожа, скажем так, общими контурами и голосом. Должно быть, аутист её принял за старшую сестру.

Вот это дела! Было бы смешно, если не так грустно. Однако это лучший выход из создавшегося положения. Если так, то у меня развязываются руки в буквальном смысле слова.

Дачный домик мне был хорошо знаком — кроватью. По утверждению хозяйки, это ложе смастерил дед Иполлит, тырновский крепкий, кряжистый старик, молчаливый, как гробы, которые он ладил за бросовую цену по всей округе. Поначалу это известие меня смутило, а потом необыкновенно взбодрило: будет жить и размножаться назло разлагающемуся мирку за окном! Любовь и сексуальные утехи спасут нас от бессмысленного бытия. И, воплощая этот призыв в жизнь, мы с Жанной первую неделю знакомства кутыкались на гробовых досках кровати до полного изнеможения. Наш ор сперва напугал жителей Тырновки, а потом ничего — пообвыкли, как к трёху местных мотоциклеток.

Еще в домике был стол на тумбовых ножках, четыре стула и комод. На нем — большой горшок с лимонным деревом, как память о бабушке. Прошлое глядело на нас с желтоватых фотографий, лица на которых были молодо-наивны и доверчивы.

— Решили на природе отдохнуть? — поинтересовалась Жанна.

Что я мог ответить? Подтвердил, да, милая, денька на три-четыре, рыбки половим в Тырновки, позагораем, правда, Илюше требуется больше покой.

— Смурной какой-то, — молвила простодушка-молодушка. — Чем болеет-то?

— Головой, — отмахнулся.

— Дурак, что ли?

— Дурак, но умный. Так бывает.

— Ну, ладно, — вздохнула. — Тоже Божья тварь.

С этим было трудно спорить — все мы Божьи твари, но есть твари, которые к НЕМУ не имеют никакого отношения. За последние дни они частенько мне встречались, иногда оторопь берет от их кишащего змеиного количества. Такое впечатление, что они плодятся делением. Отрубишь одну голову, а вместо неё — три. Очередная страшненькая сказочка? Сказка о том, что борьба против них не имеет смысла? Нет, надо рубить головы и пытаться найти иглу, где хранится их бесповоротная погибель.

— Отметим встречу? — предложила Жанна. — У меня самогончик из табурета. Посидим на верандочке под звездочками.

— Ыыы, — благодушно проговорил аутист.

Хозяйка оживилась, ишь ты, дурачок дурачком, а понимает за красивую жизнь. Ему пить нельзя, предупредил. Но нам-то можно, засмеялась прелестница и убежала готовить стол.

Разбирая сумку, я принялся рассуждать о том, как человек быстро приспосабливается к тем или иным условиям. Несколько часов назад мы находились в материальном парадизе, где не хватало для полного счастья павлинов и пингвинов, теперь мы в глубокой убогой глухомани с ароматным нужником во дворе. И что? Здесь чувствую себя, куда увереннее и в большей безопасности. За все надо, повторю, платить, особенно за рай на земле. Глупцы, возводящие кирпичные дворцы и прочие железобетонные херцы, не понимают, что эдем у каждого в душе. Если его нет, то все остальное есть позолоченная мишура. Иллюзия жизни. Марево. Мираж.

Скоро сумерки сгустились до чернильной плотности, и на небосводе зажглись звездные миры. Сидеть под ними и осознавать свое величие было приятно. Величие в том, что мы, пигмеи на шарике, способны вобрать в себя бесконечность Макрокосма, нашей родины — родины человечества. Думать, что люди произошли от обезьяны? Мысль, которая не вдохновляет. Унижает такая мысль.

— Выпьем за звезды, — поднял стакан с тырновской отравой. — Пусть они освещают нам путь.

— Красиво говоришь, Славчик, — засмеялась Жанна. — Как в кино.

— А нас снимают, — был серьезен. — Скрытой камерой. Во-о-он с той звезды?

— Псих, — заключила. — Лучше за любовь, от которой в глазах звезды! Да, Илюша?

Аутист сидел в полуразваленной качалке и тоже глазел на звездную карту, и взгляд его был вполне осмыслен. Не вспоминает ли он свою небесную отчизну?

— У каждого свои звезды, — решил я. — Вперед!

Тырновский самогон напомнил мне ракетное топливо по концентрации полезных для организма газов. После третьей заправки я почувствовал себя межконтинентальным хуилетом, мчащимся сквозь пространство и время к неведомым планетарным вселенным. Быть может, такие же чувства испытывала Жанна, только ощущая себя ракетным пиздолетом. Разумеется, встреча двух космических кораблей была неизбежна в безбрежном звездном океане.

— Ты меня любишь, — спросила космолетчица, — ты меня хочешь?

— Угу, — отвечал астронавт.

— Тогда бери.

— Ч-ч-что? Бутылку?

— М-м-меня.

— Не могу.

— П-п-почему?

— Н-н-нневесомость, соображай. В ней болтики в гаечки… не… не вкручиваются.

— А ты попытайся-я-я!

— Ыыы, — радовался ещё один космонавт, прекрасно себя чувствующий на орбите праздника.

Словом, всем нам, летящим меж звезд, было чудно. Такие мгновения не часто случаются — мгновения гармонии друг с другом и окружающей средой. Если бы с нами находился ещё один космолетчик с планеты Земля, я был бы счастлив до конца своих дней. Однако его не было среди нас, хотя душа его мерцала среди серебристых и вечных звездочек. И казалась одной из них.

Я спал и видел сон — он был неприятен, но даже во сне приходило понимание, что это надо пережить. Пережить, чтобы в реальной жизни начать действовать.

До последнего отгонял мысль о гибели друга, не хотел верить, отказывался верить, однако теперь, когда находился в расслабленном забытье, мозг мой спроецировал, подобно кинопроектору, события, происшедшие на улице Матроса Железняка, 54.

Я увидел, как мой друг Василий дает последние указания своим бойцам. Его лицо молодо, волево и целеустремленно. И лица всех, участников трагедии, молоды, красивы и целеустремленны. И каждый готов убивать, убивать, убивать.

И я спрашиваю самодовольно-холеных кремлевских вершителей судеб человеческих: что же вы, суки, сделали со страной, зачем открыли заслонки преисподней и выпустили полчища черной ненависти.

Ненависть, как битум, заполняет наши города, наши дома и наших детей. Наши дети растут, чтобы убивать? Наши дети растут, чтобы быть пушечным мясом для ваших эксклюзивных войн? Наши дети растут, чтобы умирать во славу вашего властолюбивого тщеславия?

Вы питаете надежду, что вам и вашим детям получиться выжить в условиях тотальной ненависти? Ошибаетесь, господа, ненависть, как черная оспа, косит всех. В живых останутся единицы. Они будут жить и процветать, истекая гнойной гнилью гноя. А вместо глаз — кровоточащие раны, похожие на жидкие рубиновые звезды Кремля.

Потом я вижу тех, кто прибывает к месту будущего боя на машинах и автобусах. Бойцы тоже молоды, красивы и целеустремленны. И каждый готов убивать, убивать и убивать.

И я, повторяя слово в слово, спрашиваю самодовольно-холеных кремлевских вершителей судеб человеческих: что же вы, суки, сделали со страной, зачем открыли заслонки преисподней и выпустили полчища черной ненависти.

Ненависть, как битум, заполняет наши города, наши дома и наших детей. Наши дети растут, чтобы убивать? Наши дети растут, чтобы быть пушечным мясом для ваших эксклюзивных войн? Наши дети растут, чтобы умирать во славу вашего властолюбивого тщеславия?

Вы питаете надежду, что вам и вашим детям получиться выжить в условиях тотальной ненависти? Ошибаетесь, господа, ненависть, как черная оспа, косит всех. В живых останутся единицы. Они будут жить и процветать, истекая гнойной гнилью гноя. А вместо глаз — кровоточащие раны, похожие на жидкие рубиновые звезды Кремля.

И я кричу в отчаянии:

— Ребята! Пацаны! Братва!

Но они меня не слышат, они не хотят слышать и понять, что оружие надо направить в сторону бесцветных и неполноценных от своих комплексов, прячущихся за бастионом кирпичной стены…

И начинается бой — и пули рвут молодые, красивые тела, и трава орошается кровью, как росой, и пороховая гарь заполняет все свободное пространство. И последнее, что я успеваю увидеть в этом страшном сне, как пуля пробивает висок моему лучшему другу и окровавленный кус мозга летит арбузной коркой в синюю синь синей вечности…

Пробуждение ужасно — такое впечатление, что моя голова продырявлена пулями со смещенным центром тяжести. В окне — синь утра. Сосредоточившись, понимаю, что, помимо меня, на гробовых досках ещё двое — аутист и барышня-крестьянка.

Я заставляю себя подняться и выйти на улицу. Утренняя синька, холодное солнце, роса на траве, как кровь. Я вспоминаю сон — вещий сон, и понимаю, что надо сделать все, чтобы остановить битумный поток ненависти. Чем? Призывами к добру и свету? Просветительскими призывами? Нет! И нет! Кровь за кровь! Смерть за смерть!

Чтобы выполнить миссию народного мстителя нужно, прежде всего, чтобы этот зорро был в рабочей форме и не походил на кусок спрессованного дерьма.

По тропинке спустился к речке Тырновке. Туманные клочья висели над тихой стылой водой. Она была свинцова по цвету и пугала своей вытрезвительной беспощадностью. Прыгать или не прыгать? Не лучше ли вернуться в теплую постель и нежиться на гробовых досках? Не-е-ет! Срывая на бегу одежду, прыгаю в водянистый плюмбум.

А-а-а! Было впечатление, что я сиганул в раскаленный поток металла. Замахав руками и ногами, мое тело, трезвея до конца дней своих, помчалось со скоростью малого тоннажного судна к противоположному бережку. И обратно. И ещё раз. И ещё много-много-много раз!

В конце концов, почувствовал себя таким, будто родился заново. Такие чувства испытывал, когда принял крещение на свое шестнадцатилетие. Божья искрящаяся сила объяла душу мою и тело мое, и я ощутил необыкновенное чувство восторга и понял, что отныне защищен своим ангелом-хранителем. Правда, взрослея и бесстыдно греша, терял это чувство восхищения.

И вот это чувство вернулась. Более того, ощутил удвоенную силу. Как поется в песенке: «Пойду в поход, два ангела — вперед! Один душу спасает, другой тело бережет».

Вперед-вперед! Со мной сила ЕГО — и сила эта немилосердна к тем, кто переступил все Божьи законы и законы человеческого общежития. Вперед-вперед! Долой трухлявую религию слабых — религию рабов. Рабы больше всего говорят о свободе, но ничего не делают для своего освобождения. Вперед-вперед! Никто не даст нам свободы — её надо завоевать самому!

Молитва на речном берегу взбодрила меня необыкновенно. Давно так себя прекрасно не чувствовал — и физически, и духовно.

Мое возвращение взорвало затхлый уголок убогой дачки. Я вырвал заспанную хозяйку из сна и затолкал головой в бочку с дождевой водой. Боже! Как она вопила, это надо было слышать. Вся Тырновка решила, что беспутную Жанночку то ли, наконец, убивают, то ли такая у неё страстная любовь с приезжими молодцами.

Потом выбросил тряпье из дома и приказал блуднице чистить хлев. Она сопротивлялась и горлопанила, что я спятил после неумеренного потребления табуретного самогона. Аутист на все происходящее взирал с философской невозмутимостью, сидя в качалке, отчего был похож на вождя всех трудящихся тов. В.И. Ленина в свои последние месяцы растительной жизни.

Потом мы сели пить… молоко, и Жанна решила, что я окончательно тронулся умом. Мои попытки объясниться не произвели должного впечатления.

— Вот повезло, — сказала честная девушка. — Два кавалера и оба дурика. И к тому же импотенты.

Я отвечал, что в последнем она ошибается. Докажи обратное, потребовала. Не могу, надо ехать в город по делам. Какие могут быть дела, возмутилась, когда баба неудовлетворенная.

— Ыыы, — вмешался Илья. — «Мужчина должен воспитываться для войны, а женщина для отдохновения воина; все остальное есть глупость».

— Вот, — сказал я, — слушай, что говорит блаженный человек.

— А он умеет так говорить? — уставилась на аутиста. — Может, он притворяется?

— Если это делает, то у него хорошо получается, — и сообщаю, что уезжаю в столицу на день.

— Зачем?

— На войну.

— Тогда купи продуктов и, можешь, подарить мне для души чего-нибудь? проговорила простуша.

— Что?

— Ну… белье французское, нижнее, например, или там, колечко, или… на твое усмотрение, зайчик.

«Зайчик» добил меня вконец. Если бы не принял утреннего крещения в речке, прибыл бы болтушку, а так расхохотался в голос. Все-таки кто-то был прав, утверждая, что в наших женщинах — наша сила. Они бодрят, как серная кислота, употребляемая вовнутрь. После чего хочется жить, жить и жить, несмотря даже на выжженный пищевод и душу.

Прибыл в белокаменную к полудню — старенький «москвичок» добросовестно играл роль мерина, готового служить хозяина верой и правдой до своей печальной кончины. Город продолжал жить своей напряженной жизнью мегополиса, перемалывающего в фарш человеческие судьбы, и ему не было дела до какого-то облезлого мазурика на таком же авто. Что полностью меня устраивало.

Первым делом нашел банкомат и тиснул в щель кредитку, выданную мне Василием. На первый случай, как он выразился, оказалось около пяти тысяч долларов. Я решил очистить пластмассу до основания, да проклятая машина, выдав тысячу пятьсот, приказала долго жить, мол, бабки кончились, заходи завтра, срань такая. Я пнул банкомат в толстое брюхо и поехал искать его коллегу. В конце концов, проблема благополучно разрешилась, и у меня возникла возможность транжирить баксы налево и направо. А не приобрести ли нижнее французское белье для любимой фру? И посмеялся этим мыслям. Представляю чувства тех, кто обнаружит труп в случае моей боевой неудачи. Мужик с дыркой во лбу, а рядом пакет с ажурным женским бельем. Кошмар! Такую смерть и врагу не пожелаешь! Как говорится: «Dast in fantast!»

Затем из уличного таксофона позвонил по номеру, оставленному Витьком, бывшим десантником. Помнится, мы договорились, что в случае необходимости я найду его. И вот этот случай настал. Мне повезло, и мы договорились о встрече у парадной лестницы театра Советской Армии.

Я нуждался в помощи. Без серьезного оружия одному идти в бой против Системы было трудно. Тем более хотелось решать проблемы быстро и решительно, пока враги не сконцентрировали внимание на моей неуживчивой и вредной персоне.

Припарковав «москвичок» под тень деревьев, принялся наблюдать за площадью перед театром, построенном в эпоху сталинской гигантомании в виде разлапистой звезды. Странная тогда была эпоха: одна часть населения парилась в лагерях, а другая жила счастливой жизнью, прославляя великого учителя всех народов СССР. Учитель был плюгав, ряб, с высыхающей левой рукой, которой любил любить себя в часы утреннего бдения. Однако Система заставила большинство населения поверить, что он исполинского роста, чист ликом, положительно рукаст, мудр и думает думку о своем народе. И это притом, что информационное поле было малым. А что сейчас? Уверен, при нынешних возможностях СМИ и ТВ любую сволочь можно возвести на диктаторский престол, которая мигом заставит всех кукарекать. Наша история, как известно, имеет свойство повторяться.

На театральную площадь выезжают «жигули» цвета моих башмаков. Витек держит слово и прибывает вовремя. Увидев меня, не скрывает доброго отношения:

— Здорово, погранец, — жмет руку. — Как там Илюша?

Я отвечаю: лучше всех — сидит на бережку речки и ловит карасей-ебарей, после чего мы начинаем наши обстоятельные тары-бары по проблеме, которая меня очень интересует.

— Есть такой человечек, — задумывается. — Прапорщик Руденко. Краснознаменное мудило, но за лавье винтовочку сладит.

— И к ТТ пулек несколько.

— Нет вопросов.

— И гранатомет.

— Будет.

— По времени как?

— Сутки.

Срок меня устраивает. Мы договариваемся о новой встрече, и я возвращаюсь к драндулету. Когда принято решение, остается только действовать без сомнения и упреков. Порок должен быть наказан, и он будет наказан. Один в поле не воин? Это не про меня, господа.

Мои действия осознаны. Анализируя весь этот криминально-истерический пляс вокруг миллиона $, я пришел к выводу, что существует некая связь между трейдером Кожевниковым, вором в законе Галаевым и господином Крутоверцером. Не знаю деталей, но интерес у них один — деньги, деньги, деньги. Диковинный аутист им нужен для неких, возможно, в мировом масштабе афер. А почему бы и нет? Мы, помнится, начинали с десяти тысяч долларов и за два приема сделали миллион. Прибыль колоссальная. Для меня.

Предположим, что стартовый капитал для игры в МСБС миллионы, десятки миллионов, сотни. Две-три-четыре операции и… ты властелин мира. Аутисту ведь все равно, какие ставки проходят — один рубль или один миллиард долларов.

Однако маленькую деталь мои враги не учитывают — понять Илюшу могу только я, входящий в систему его координат. Хотя, быть может, они считают, что могут воздействовать на его мозг с помощью психотропного воздействия или наркотиков?

На выезде из столицы я заправил бак «дедушки» АИ-96, и он торопко побежал по трассе. Нет, мой путь лежал не в Тырново. На память я не жаловался и хорошо запомнил дорогу в санаторий МВД, где случилась та странная история: сначала отмолотили, потом призвали к сотрудничеству, а после освободили без особых объяснений.

Если мои предположения верны, то нам находится база охранно коммерческой структуры «Алмаз», бойцы коей, наверняка, участвовали во вчерашнем бое. Самый идеальный вариант — обнаружить Анатолия Кожевникова. Он мне нужен, как первооснова всех последующих событий. Не знаю, какую он играет роль на бирже, однако факт остается фактом: трейдер оказался рядом с нами, счастливчиками, и, уяснив причину успеха, сразу завел ключиком механизм интриги. Если это так, то у меня ничего не остается другого, как пристрелить гниду, которой я доверился безоглядно. Достаточно вспомнить наш поход в «Русское бистро». Интересно, почему он пошел со мной в эту забегаловку? Быть может, у него такая работа — сексотная: проверять новых трейдеров на лояльность к ВБ?

Разберемся, как говорит мой друг Василий. Говорит? Я смотрю на облака, плывущие брюхатыми дирижаблями. Думаю, что душа моего друга именно так находится в качестве пассажира, перебирающего на воздушные острова вечной жизни.

Эх, Вася-Вася, начиналась наша жизнь карнавальной сказкой, а заканчивается… прыжком в неизвестность. Не похоже ли это на прыг с крыши поезда? Самые упоительные секунды — это свободный и счастливый полет. Потом — удар, и все зависит от удачи. Либо продолжаешь жить в солнечных деньках, либо… нечто другое, нам пока неведомое. М-да.

Я заставляю себя отвлечься от мыслей минорных. Что такое, Слава, ты герой или деревянная игрушка в руках кукловодов. Чувствую, мною хотели водить и дергать. Да, нет такой дудочки на свете, под которую бы мое «Я» плясало.

Нужный мне объект находился на берегу Пахры в сосновом бору. Спрятав колымагу в кустах, я решил продраться к санаторию, как лазутчик с нехорошими намерениями. Впрочем, намерения мои тоже были самые решительные. Я посчитал, что искать трейдера Кожевникова на ВБ не имеет смысла. Почему? Пока он неуверен в моей ликвидации, то находится в местах известных ему не резон. Здесь, на природе, его тоже нет, однако, надеюсь, я встречу людей, знающих, где искать иуду.

Мой поход закончился у дырявого деревянного забора, обозначающего санаторную территорию. На ней находился новый главный «парадный» корпус из стекла и бетона. Он был обжит и замечалось движение персонала и отдыхающих лиц. Дальше — старый корпус, мне знакомый своим подвалом, где я провел, помнится, веселенькую ночь. И ещё несколько хозяйственных пристроечек. Ближе к берегу — теннисный корт с малиновым граевым покрытием.

Сначала я решил исследовать старый корпус. Не там ли находится спец. база под романтическим названием «Алмаз»? Длинный прохладный коридор встретил меня тишиной. Я прошелся в его глубину, как в реку. Потом осторожно спустился по лестнице вниз — и услышал глухие звуки. Было такое впечатление, что некто выбивает персидский ковер в этих казематах. При этом, очень досадуя, что вынужден заниматься пустым делом.

С ТТ у лица продолжил я движение и скоро услышал:

— Падаль! Подпиши или мы из тебя, козла!..

Банальная история наших дней — рэкет с элементами физического воздействия: двое военизированных бойца избивали некое тело, распластавшиеся на бетонном полу подвала. Делали они эту работу усердно и со служебным старанием.

— Эй, — сказал я, когда они решили перевести дыхание.

Пуля пробила лоб одному из живодеров, и он, отпрянув, стек по стене с выражением удивления на молодом скуластом лице раба.

— А ты лучше руки подними, — посоветовал его коллеге. — И к стене повернись, пожалуйста, — был любезн. — Мне твоя рожа не нравится, пошутил. — Ну-ка, — вырвал из кобуры ПМ. — Отлично!

После чего ногой нанес удар по почкам врага. Как известно, обут был в боевые ботинки, и поэтому достиг результата самого эффективного.

Пока недруг хрипел, корчась на бетоне, я присел у битого тела. И узнал его, несмотря на общую окровавленность и синюшность физиономии — узнал «ежик».

— Привет, — сказал. — «Елки-палки», помнишь?

Разумеется, не помнил и боюсь, что ничего не помнил. Смотрел на меня затравленно, дышал так, что кровавые шарики лопались на его разбитых губах.

— Я свой, — сказал. — Свой. Меня зовут Слава. А тебя?

— Ми-ми-миша, — выдавил имя.

— Теперь все будет нормально, Миша, — пнул ТТ тушу поверженного врага. — Что они хотели?

— В-в-все, — прохрипел.

— Понятно. Бизнесмен?

— Нет. Дилер.

— Кто? — дернулся.

Странная история, случившиеся в едальне «Елки-палки», получила свое продолжение здесь, в бетонном мешке. Мне стал интересен этот человек — как известно, в столице случайные встречи бывают только в центре ГУМа у фонтана. А тут уже две встречи за последние несколько дней. Не многовато? И еще. Самое главное: я — трейдер, а он — дилер. Не мой ли это дилер? Это было бы слишком.

Я не успеваю задать вопросы по теме — павший боец пытается ожить и действовать. Приставив ствол к его стриженому черепу, задаю вопрос:

— «Алмаз»?

Ответ утвердительный. Тогда задаю новый вопрос: что должны были сделать со своей жертвой? Отвечает: после того, как он согласится подписать документы, вызвать по телефону капитана Горкина.

Есть контакт, говорю себе. Не напоминает ли все происходящее игру, когда надо собрать пазлы, чтобы получилась гармоничная картинка. Пазл к пазлу, пазл к пазлу — и что мы имеем?

— Звони, — говорю я. — Пусть приезжает. Скажи, что… Какая твоя фамилия, Миша?

— Брувер.

Показалось, что на меня обрушивается бетонный потолок. Вот это озорные повороты? Господи, за что, такую завертел карусель? Еще один Брувер на мою голову? Сколько их вообще, кто ответит? Бруверов — как брошюр о вегетарианском харче.

— Вы бы Ф.И.О. меняли, что ли, — проговорил в сердцах, удивляя присутствующих. — Надеюсь, ты не Брувер, — обратился к бойцу.

— Не. Я — Москаленко.

— Слава Богу, — и приказал звонить капитану, мол, ждем с нетерпением-с.

Горкин оказался там, где он оказался, и, приняв сообщение, сказал, чтобы его ждали часа через два.

Это было мне на руку — можно достойно подготовиться к встрече милицейского перевертыша. И прояснить схему работы семейства Бруверов на валютной бирже.

После того, как Москаленко утащил в комнатку-кубрик тушку своего поверженного навсегда приятеля, я закрыл их на засов, а сам принялся разбираться со спасенным племянником Исаака Исааковича.

Беседовали мы долго. В результате грубыми мазками нарисовалась следующая картина нашей прекрасной действительности: до последнего времени семейство Бруверов занималось своим скромным еврейским бизнесом и никого не трогало. Операции на бирже приносили неплохой доход. Да, случались махинации, однако были они в пределах разумного риска. «Крыша» господина Галаева не вмешивалась в производственный, так сказать, процесс. Неприятности начались, когда внучка Исаака Исааковича вышла замуж за господина Крутоверцера.

— Мая? Как она могла? — недоумевал Миша. — Она предала наши интересы.

— И что этот Крутоверцер? — не понимал я.

— Страшный человек, — закатил глаза мой собеседник и объяснил, что, пользуясь своим государственным положением, принялся брать под контроль все столичные валютные биржи, расставляя своих представителей.

— Представителей?

— Ответственных людей. По сути опричников. Тайных осведомителей.

— И трейдер Кожевников один из них? — догадался я.

Именно так и оказалась: Анатолий Кожевников нес высокое звание трейдера весьма незаметно. Только единицы знали о его настоящей полицейской функции.

Отвратительные события начали происходить в тот день, когда некто сумел по совершенно непонятным причинам сделать миллионное состояние.

— Некто — это я, — посчитал нужным поставить в известность своего коллегу по ВБ. — И мой друг. Мы тебя видели в «Елках-палках».

— Вас я не помню, а вашего друга… такого…

— Неадекватного, — подсказал я.

— Именно так, — кивнул, — помню. Мне сказали, что я буду работать с ним. Представляете?

Я искренне удивился: что за бредятина-херятина? Кто так плох на голову? Оказалось, господин Кожевников, который посчитал, что из аутиста можно вить веревки. И, вообще, неординарное событие, связанное с 1 000 000 $ вызвало у руководства, явного и тайного, панику и череду самых неприятных разбирательств.

В конце концов, результат превзошел все ожидания: Исаак Исаакович якобы скончался у себя в кабинете, однако нет никаких сомнений, что это работа опричника и его присных.

— А что случилось дальше? — спросил. — Почему оказался здесь?

Вопрос вверг моего собеседника в состояние близкое к истерическому: он зарыдал и, растирая кровь, слезы и сопли, признался, что после смерти Исаака Исааковича отказался от сотрудничества с теми, кто убил его дядю. И более того, находясь в состоянии аффекта, дал письменные показания против господина Кожевникова. Если бы он только знал последствия этого необдуманного поступка?

— Они там… там… все вместе, — всхлипывал.

— И я даже знаю, кто из милицейских чинов тебя сдал, Миша?

— Кто?

— Подполковник Рушалович.

— Не знаю. Меня били и требовали, чтобы я подписал документы на квартиру, машину, дачу. На все. А как мне жить? Они подумали?

Я посмеялся: каждый думает только о самом себе. А тот, кто выступает против Системы, получает деревянный тулупчик. Деревянный, не поняли меня, тулупчик, что это значит? Гроб, объяснил и похвалил дилера за упрямство, если бы подписал бумаги — уже кормил подземную фауну.

— Крысиный закон выживания, — не без пафоса проговорил я. — Если уж вы, дети Изральевы, не выдержали пресса перемен, то, что говорить об остальных?

— Мы выдержали, — хлюпал горбатеньким носом. — Это все она… Мая… исчадия ада.

И был прав. В деле, где главную роль играет красивая женщина с мозгами кобры, жди сюрпризов, самых неожиданных и разных. Очевидно, Маю интересует только позитивный результат. И если он требует милосердия, то, пожалуйста, килограмм милосердия. Если для успешного дела требуется жестокость, пожалуйста, килограмм пиздюлей. И так далее. Принцип — никаких принципов: великий принцип для победителей, шагающих по трупам.

Тогда можно объяснить, почему такие «качели» по отношению ко мне: то больно бьют, то лелеют, как орхидею. И с одной целью — получить результат. Аутист — вот цель моих недругов. Приз призов. Кубок мира.

Ожидают ли они адекватного ответа от меня, тушинского простака? Уверен, нет. Первое впечатление от меня — чудило и мудило в одном флаконном теле. Это не представительный господин Василий Сухой в серебристом своем БМВ, за спиной которого стояла «спортивная» рать. С такими сшибиться — себя уважать. А с меня, пролетария без портков, что взять? Ничего, кроме букета ароматных проблем. Такого нечаянно раздавишь, как клопа, а вони, как от слона.

В этом мое преимущество — я исключен из списка борющейся стороны. По мнению моих недругов, я сторона хоронящаяся — глубоко и далеко. Они надеялись, что я выведу их на аутиста. Но удалось сбежать обоим, и теперь они где-то тихо мышами сидят в российских недрах. Следовательно, у меня есть шанс действовать так, как хочу.

Моя цель проста — силой оружия завоевать свободу нам с Илюшей. Аутисту она, может, и не нужна, он и так свободен, а вот мне она необходима, чтобы, если жить, то жить в согласии с самим собой.

Я ожидаю капитана Горкина с нетерпением — он должен сыграть роль информатора. К счастью, он приезжает на «Волге» один. Зачем мне брать лишний грех на душу? Капитан в штатском похож на учителя информатики в средней школе. Не спеша проходит от машины к старому корпусу. Я, защищенный сумраком коридора, жду его у двери. И когда он переступает порог, наношу профилактический удар рукояткой ТТ по незащищенным шейным позвонкам. Повторю: били меня — бью я!

Обыскиваю, нахожу казенный ПМ. Прекрасно! Теперь вооружен до зубов в буквальном смысле слова. Волоку безвольное тело вниз, в подвал, где в страхе и надежде ждет меня Миша.

— Все нормально, — обращаюсь к нему. — Живой. Дохлики нам пока не нужны.

— Не нужны, — с напряжением соглашается.

Я присаживаюсь перед поврежденным врагом, бью по щекам:

— Сейчас глазки откроет и ротик, — приставляю пистолетное дуло ТТ к тщательно выбритой щеке. — Эй, Роман Романович! — Обращаюсь с уважением. Хватит притвору изображать.

Словно услышав мой голос, капитан Горкин вздрагивает. Птичье-пленочная смурь спадает со зрачков. С недоумением смотрит на меня, потом узнает:

— Мукомольников?! — в голосе нет испуга, скорее — восхищение. — Ты, сукин сын своего народа! Ну-у-у… ты, как говно на туфле. Вытираешь, вытираешь…

— Роман Романович, не буди во мне зверя, — ткнул дуло в рот. — Будешь говорить по делу…

— Играешь с огнем! — промямлил.

— А вы все? Подожгли дом родной со всех сторон и пляшите на радостях, — был патетичен, каюсь, — козлы! — И продолжил: — Мне терять нечего, а тебе, Ром-Ром, есть: семья, дети, служба. Выбирай?

— Чего надо?

Приятно иметь дело с людьми, понимающими те или иные обстоятельства. Другой на месте капитана Горкина начал бы проявлять мужество и героизм, и его пришлось бы пристрелить. На этом проблемы упрямца бы закончились, а мои бы начались. А так полный порядке: все остались при своих интересах. Капитан Горкин при жизни и погонах, а я с нужной мне информацией.

— Мукомольников, я тебя найду, — пообещал, когда уяснил, что впереди у него жизнь, не омраченная никем и ничем.

— Ищи ветра в поле, — толкал капитана в подвальчик-кубрик. — Хотя зачем? Сам подумай. Ты хочешь стать майором? И дальше, и дальше: до генерала? Будешь надувать щеки и командовать. Кр-р-расота! Посиди, подумай, — и закрыл дверь на засов.

Странные люди, делаешь им доброе дело, а они выказывают недовольство. Как говорится, на всех не уходишь. Всегда найдется страдательная сторона. Уверен, что капитан Горкин не понимает, как ему повезло. На него я зла не держал, он был служака до мозга костей, и выполнял лишь вышестоящие приказы.

Не повезло тем, кто отдавал ему приказы. Они были приговорены к смерти — и не мной. Я лишь исполнитель.

Так получилось, что мне пришлось возвращаться в Тырново не одному. После того, как завершил свою миссию и собирался уезжать, спасенный Миша Брувер кинулся ко мне, причитая:

— Они меня найдут, они меня найдут, они меня найдут.

— Прячься, — посоветовал.

— А куда? Я не знаю-ю-ю, — театрально ломал руки. — Они убьют, они страшные, они…

Я посоветовал прекратить стенания. Черт знает что! Не тарабанить же столь впечатлительного дилера в деревеньку Тырново? А почему бы и нет? Угрозы он не представляет. Такой не может представлять никакой опасности. Может статься, окажет помощь информацией о своей двоюродной сестричке по имени Мая. И я принимаю решение:

— Поехали, Миха. Но шаг в сторону… — шучу, демонстрируя ТТ и два ПМ. — Сам понимаешь. Стреляю без предупреждения. — И вытащил из кармана гранату Ф-1. — И кидаю.

— Конечно-конечно, — всплеснул руками. — Стреляйте. И кидайте.

Ох, Небесная сила, ну на хуя ты нас всех таких создала? А? Нет ответа. На нет — и суда нет.

Благополучно покинув территорию санатория, мы покатили в магические тырновские края. «Дедушка» советского автомобилестроения понимал всю ответственность момента и вел себя прекрасно. Если попердывал, то стеснительно.

Остановку мы совершили лишь однажды у придорожного магазинного павильончика «Давид и Георгий». Тетки-продавщицы, с бирками, указывающими их фамилии: Борсюк и Хренькович, поначалу решили, что два битых парня хотят ограбить их чуречное сельпо, да мы оказались самыми состоятельными покупателями за последнюю пятилетку, приобретя все, что только можно было приобрести.

— Да? — вспомнил я. — Нет ли женского нижнего белья? Желательно французского?

— Молодой человек, — по барсучьи улыбнулась мадам Борсюк, кряжистая, как офицер интендантской службы. — Оно ждало вас. — И обратилась к коллеге. — Ларочка, открой ларчик.

Мадам с мышиным личиком, поправив усики под длинным носиком, вскрыла некий короб и вытащила золотистый пакетик, где угадывалось нечто нежно-ажурное цвета румяной зари.

Ба! То, что надо! Покупаю не глядя. Впрочем, шучу я, если хотите, девочки, примерьте. Шутка веселит глуповатеньких, но искренних кикиморочек, и мы расстаемся друзьями. Приятно, черт дери, делать хорошо людям, даже если они носят такие фамилии, как Борсюк и Хренькович!

Когда мы подъехали к тырновской фазаньей фазенде, то обнаружили в сумерках идеалистическую картинку: аутист в качалке изучает темнеющие небеса с проступающей звездной окалиной, а хозяйка пытается вязать нечто, похожее на безразмерный шерстяной презерватив.

— Опц-ца-ца?! — чистосердечно удивилась. — А я думала, с конца-ца-цами. Подкинул дуре дурика и сбёг. А ты ещё мне одного… малохольного?

— Миша, — шаркнул обзываемый ногой, поднимая пылевое облачко и заметно стесняясь колоритной фигуры, схожей на публичную девку с картины художника Х. Хераскина «Гулящая».

— Жаннэт меня зовут! — вскинулась Жанна, произнеся имя свое на французский манер, отчего получилось ж/минет. — Привез, чего обещал, лапоть?

Я отвечал, что всегда держу свои обещания, особенно, данные любвемобильным любимым. Восторг барышни был неописуемым. Издав пронзительный вопль вампира, Жанна цапнула пакетик и стремглав у.е. в домик.

Мы же с Мишой принялись разгружать из машины съестные припасы. Их было много, будто мы готовились к затяжной войне.

Потом происходит следующее событие, запомнившееся мне на всю жизнь. Мы почти все разгрузили, когда раздался выразительный скрипок двери.

— Опля, бля! — услышали крик, точно так делают на арене цирка фигуристо-жопастенькие гимнастки.

Подняв взоры свои, мы увидели такое! О-о-о! Зрелище сие требовало отдельного описания и гоголевской силы владения великим и могучим.

Что же мы узрели? Мы увидали русскую-кралю-толстушку во французском нижнем белье, сработанным мастерицами подпольного цеха г. Нижнего Новгорода.

Право, если бы мы углядели корову при седле, то наши чувства были бы куда сдержаннее. А тут — ажурное, атласное, сочно-лиловое и анданте по содержанию.

По размеру белье оказалось чуть мало, и поэтому все прекрасные формы пышнели из-под него, словно тесто на печи.

Миша, держащий пятилитровую банку с болгарскими помидорами, уронил её на царственно лежащий валун. А я, споткнувшись об него же, у. е. лбом в стальной рельс, на котором держались калитка и ворота. Как в таких случаях пишут романисты-мудисты: звезды брызнули из его глаз.

Увидав в пыли, эти интимные звезды и ощутив привычную боль в черепе, я выматерился, как может выматериться россиянин, коему сука-судьба постоянно подставляет ножку. Илюша же в качалке радовался:

— Ыыы, — и чувствовал лучше всех участников сценической постановки на колхозном пленэре.

— Что? — удивилась пастушка в неглиже. — Не понравилось?

— Мадам, нет слов, — прохрипел я. — Вы прекрасны, как Аврора, блядь, но предупреждать надо о своей такой красоте.

И хотя дал зарок не пить более крестьянского самогона, однако не сдержался и тяпнул килограмм жидкой пшеницы исключительно в лечебных целях. Лечил, как тело, так и душу — и было мне хорошо.

Однако веселый наш вечер на этом не закончился. Барышня в неглиже предложила пойти на бережок Тырновки. Зачем, насторожился я. Поймаем рыбки, плотоядно облизнулась прелестница, у меня есть удочки, и сварим ушицы. И я ей поверил, лопух тушинский.

На природу, мать нашу, мы выбрались всем коллективом. Даже Илья повел, к моему удивлению, как нормальный городской человек. То ли попал под влияние очаровательной Жанночки, то ли общая колдовская атмосфера оказывала на него благоприятное воздействие, как на меня тырновская живая вода.

Заходящее солнце пламенело у горизонта, как гигантский мазок Небесного художника-абстракциониста. Окрест нас преобладал мягкий пунцовый цвет, будто мы угодили в бутон колоссальной благоухающей розы.

Когда спустились к речке, я обратил внимание на её пурпурные воды и подумал: как кровь, но заставил себя убрать эту неприятную мысль в портмоне своей памяти.

Посадив Илюшу и Мишу на пенечки и тиснув им по удочке, тырновская красавица заявила, что нам необходимо собрать хворост для костерка. И даже тогда не догадался об её истинных намерениях, находясь под допингом, скажем так, природного совершенства, меня окружающего.

Когда углубились в сухой перелесочек, чтобы, напомню, собрать хворост для костра, Жанна буквально кинулась на меня, хохоча, точно ночная птица. Не успел глазом моргнуть, как остался, прошу прощения, без штанов. Тут надо заметить, что подружка отправилась на рыбную ловлю в одном неглиже, что, конечно, намного ускорило наше соитие среди березок, сосенок и пихт. К тому же Жаннэт неделю находилась на голодном половом пайке, и её фантазия расцвела буйным цветом. Я же (в свете последних криминальных событий) был далек от желания поддерживать романтические отношения. Когда человеку собираются оторвать голову и то, что у него ниже, то, само собой, особого подъема чувств он не испытывает. Да надо знать тырновскую мастерицу мертвого поднимет из могилы и заставит плясать под свою дудку. Если под дудкой иметь в виду её пухленький ротик.

Я и плясал, как мертвец на сундуке с сокровищами. Надо мной кружились мрачнеющие небеса, хороводились березы, сосны кидали свои твердые шишки, а пихты пихались вельветовыми ветками. И было мне снова хорошо, и вечно было мне, и, казалось — так будет всегда.

Но — сладострастная волна оргазма накатывает, накатыва-а-ает, накатываа-а-а-ает, и, наконец, пробивает всю мою суть, расщепляя её на счастливые молекулярные частицы, как это делает молния с неосторожными деревьями.

Ёх-тёх-перетёх! Где я, что со мной и кто подо мной? И когда сознание восстанавливается в полной мере, обнаруживаю: о, ужас! все мое потное лицо облеплено комарами величиной с пони. Одно утешало: Жаннэт плюхнулась известно чем на муравьиную кучу и до поры до времени этого не подозревала.

Короче говоря, из перелесочка мы галопировали, как вышеупомянутые пони, только ещё блажили, проклиная родной край, столь насыщенный братьями нашими младшими. И сестрами.

Плюхнувшись в воду, обратил внимание на рыбаков. Они по-прежнему тихо сидели на пенечках и держали удочки перед собой. И все бы ничего — только лески отсутствовали на удилищах. Что, впрочем, уже не имело никакого значения. Каждый получил то, что хотел: одни отдохнули душой, а другие понятно чем.

Такая вот love случилась на чарующем бережку, с которого мы скоро удалились. Лицо мое распухло и, наверное, на него уже не походило. В этом отношении Жанне повезло куда больше: она спрятала покусанную часть тела хлебного своего в холщовые штаны и только изредка вспоминала муравьев незлым словом. Она, молодчина, любила отчий край и зверей в нем проживающих. Я тоже любил отчий край, а вот людей, в нем проживающих, не очень.

Утром убываю в город. День обещает быть трудным и серьезным. Чувствую, что события входят в завершающую фазу. Не знаю, что предпринимают наши враги, но я буду действовать так, как считаю нужным. Иногда чтобы гангрена не сожрала весь организм, надо оттяпать его часть. Банально, но верно.

Истерзанное комарами лицо невозможно зудело, и я, крутя баранку, проклинал себя за слабость к дамским вакуумным устам. Черт знает что, Слава, ругал себя, мир рушится в тартарары, а ты резвишься таким вот садистским способом. И о миллионе уже не думаешь. Понятно, на хрен тебе миллион $, коль можешь получить миллион удовольствий в соседнем лесочке.

Мой план действий предусматривал следующее: снова встретиться с бывшим десантником Витьком, купить необходимое оружие у прапорщика Руденко и, по возможности, как можно скорее совершить акты возмездия. Акты возмездия? Не есть ли это призыв к антигосударственной деятельности? Отнюдь. Это я обращаюсь к тем чиновникам, кто считает, что достаточно завести на невыразительном облике своем ленинскую бородку и лысину, и ты Владимир свят Ильич. История, повторю, имеет свойство повторяться. Сначала — трагично, а потом — комично. Вы, господа, комики, гомики, поцики, цуцики и дурики. Публика над вами потешается, а вы надуваете щечки и думаете, что от вас что-то зависит. Ровным счетом ничего. Выразился бы крепче, да культура, блядь, речи не позволяет!

Я — сын своего замордованного трудового народа, и он дал мне мандат (прошу прощение за это словцо!) на отстрел рептилий переходного этапа нашего трудного пути.

Столица встретила меня со сдержанной радостью, как мать сына, распутничавшего всю ночь. Все магистрали были забиты транспортом, и мне пришлось ковылять на попердывающим «дедушке» по переулочкам и тупичкам. Наконец, прибываю на театральную площадь, где мы договорились о встрече с бывшим десантником. Витек сидит в своем желтеньком «жигуленке», отмахивает рукой — следуй за мной.

Поездка наша была скорой — за Савеловским вокзалом находилось огромное производственное здание бывшего, очевидно, оборонного предприятия.

Подъехав с тыльной стороны, выходим из машин. Жмем друг другу руки. Витек смеется: что с лицом, погранец? А что такое, десантура? Будто рашпилем прошли по морде? А-а-а, это комары — лучший рашпиль.

На проходной моего товарища знают, и мы заходим на территорию без проблем. Теперь бы выйти, шучу я. Потом спускаемся по лестнице вниз и долго идем по коридорам, напоминающим катакомбы.

Наконец, попадаем в небольшое помещение, похожее на оружейный склад. Под кирпичным потолком тускнели лампы в сетчатых намордниках. Металлическую дверь открыл нам пасмурный человек с краснознаменным лицом прапорщика. Впрочем, это и был прапорщик Руденко, нужный нам.

— Хлебнем? — вопросил с надеждой.

— За рулем, дядя Лёня, — ответствовал мой спутник.

— Понюхаете, — указал на стол и стулья. — Новое поколение выбирает «Пепси», — проговорил с презрением. — Тьфу! Измельчал народец, измельчал.

Мы вынуждены сесть. Страдая, прапорщик разливает водку в стаканы. Я смотрю на стеллажи, на них чернеет стволами боевое оружие, как наступательное, так и оборонительное.

— Так выпьем же за славу российского оружия! — говорит прапорщик, поднимая стакан. — Чтоб его было много. Как водки.

— Хороший тост, — соглашается Витек.

— А чего стакан с ушами такой? — неожиданно обращается господин Руденко ко мне.

— Стакан с ушами? — переспрашиваю.

— С рожей?

— Комары, дядя Леня, — хмыкает мой приятель. — Нажрался и заснул под кустиком.

— А-а-а, — тянет понимающе прапорщик. — Наш человек?

— Наш-наш.

— Ну, за оружие и наше богатство — людей, — залпом выпивает двести командирских. — Чего надо? — Нюхает некую промасленную деталь, валяющую на столе.

Я отвечаю.

— Ух, ты! — покачивает головой прапорщик. — С виду попугайчик, а на деле — орел, — поднимается на ноги. — Тити-мити покажи?

Я выкатываю на стол долларовое «колесо», как это часто делают герои в фильмах не про нашу жизнь.

— Пшли, — говорит прапорщик, и я иду за ним в глубину помещения, как приговоренный к смерти.

Через четверть часа становлюсь обладателем гранатомета «Муха» и оптической винтовки «Ока-47» с лазерным целеуказателем. Если к ним присовокупить ТТ, два ПМ и одну Ф-1, то вполне можно начинать наступательную операцию по всему фронту.

— Круто, погранец, — восхищается Витек и предлагает помочь. — Люди наше богатство, — цитирует прапорщика. — Есть хлопцы, из войны только-только вышли.

Я благодарю: нет, мои проблемы буду решать сам. Зачем тем, кто вышел из боев на окраине кровоточащей империи возвращаться в побоища столичного значения?

Прощаясь, мы почему-то вспоминаем Илюху, блаженного человечка, далекого от проблем этого ссученного во всех отношениях мирка.

— Привет ему, — смеется Витек.

— Непременно, — смеюсь я.

Со стороны кажется, что два приятеля нечаянно встретились на солнечной стороне улицы, и рассказывают друг другу анекдотические истории, чувствуя себя превосходно.

Потом мы прощаемся, и я на своей, перегруженной оружием колымаге, тороплюсь в холмистое Крылатское. Там, в одном из новых престижных домов, проживает господин Кожевников, трейдер ВБ в настоящем, а в прошлом сотрудник ГРУ. Такие вот жизненные коллизии мы имеем. Теперь понятно, кто так уверенно ступает по головам доверчивых соотечественников, как по брусчатке Красной площади.

По утверждению капитана Горкина, наш герой напрямую, кажется, связан с господином Крутоверцером, выполняя его деликатные поручения. Что сходится со словами Михаила Брувера о том, что бывший ГРУшник страшный человек и опричник. В чем я сам мог убедиться в тот момент, когда повстречал коллегу на складе магазина стройматериалов. Решительный человек, господин Кожевников. Идейный. Работает на хозяина ретиво и не только за похлебку. Таких может остановить только пуля.

Разумеется, зло не только в нем одном. Но, уверен, он первым начал предпринимать действия, направленные против нас с Илюшей. И логика понятна: на его бирже появляются зашарканные жизнью субъекты и начинают выбивать 1 000 000 $. Кому это понравится? Настоящему Хозяину это понравится? А кто у нас Хозяин жизни — правильно, господин Крутоверцер. Когда бывший сотрудник спец. служб понял, что их делают два тушинских засранца, его душа возжелала отмщения. Поначалу пошел самым примитивным образом: силой забрать живую игрушку. На мою квартиру было отправлено два молодца, которые угодили в засаду, сработанную конкурирующей командой «спортсменов». Дальше — больше. Трупы посыпались, как аборигены с пальм во время океанского шторма.

Потом пошла более «тонкая» игра, где главным героем оказался я. Поняв, что силовыми методами ничего нельзя добиться, пустили методы «пряничные». Мая — как лучший сладкий «пряник»? Какие цели она преследует? И ещё этот менхантер, «охотник на людей»? Он мне понравился, как человек, умеющий принимать решения. Жаль, если он не на моей стороне. Тогда мои шансы на успех минимальны. На успех? Какой может быть успех в безнадежном деле, которое называется жизнь.

Увидев на автомобильной стоянке, знакомый БМВ цвета серебристого крыла истребителя, почувствовал, лютую ненависть. И хотя капитан Горкин предупреждал, что г-н Кожевников реквизировал машину моего друга… Я заставил себя держать удар: ничего, жадность многих фраеров сгубила, сгубит и этого.

Через час появился и он, похожий со стороны на преуспевающего бизнесмена. Был вальяжен, уверен, спокоен и бесцветен, как того требовали служебные инструкции бывшего его департамента разведки. Его ошибка заключалась в том, что он не мог мыслить категориями, где существовали такие понятия, как дружба и верность. Более того, причастность к миру сильных, породила ложное чувство безопасности и вседозволенности. Мой враг и предположить не мог, что из охотника он может превратиться в жертву. Такие, как он, быстро начинают не чувствовать землю и, чтобы они её таки ощутили, лучший способ понятно какой: смерть.

Когда он серебристым ключиком открыл серебристую дверцу серебристого авто и склонил голову, чтобы нырнуть в кожаный салон… Били меня — бью я!

Соприкосновение лба трейдера и металлической дуги машины оказало нужное воздействие. Враг уплыл в кратковременную командировку забытья, и я получил возможность выехать со стоянки. А вдруг любимая женушка глядит в окошко, провожая супруга. Зачем попусту волновать домашнюю женщину, пропахшую утренними сперматозоидиками, которых приятно накладывать на лицо в качестве маски для омоложения. Будем милосердны к другим, и это нам зачтется на воздушных островах прекрасного небытия.

Припарковав БМВ под забором действующей стройки, я потребовал к себе внимания. Пистолетное дуло у глаз не самое приятное зрелище для того, кто служил в разведке. Сразу приходит понимание, что дело — швах!

— Ты? Что ты делаешь, сука? — нет, плохо понимал, и поэтому вел себя таким неподобающим образом. — На кого руку поднял?

— На тебя, сучок, — саданул ТТ под рессорные ребра.

— Мы можем договориться, — кислился от боли. — Сто тысяч?

— Рублей? — пошутил я.

— Пятьсот тысяч долларов, Мукомольников, это хорошие деньги, оживился, надеясь на чудо. — Живые деньги, Слава.

— Я мечтал о миллионе, а ты эту мечту похерил, Анатоль, — проговорил, чувствуя себя актером кино и театра.

— Это не я! Не я!

— Кто?

По утверждению господина Кожевникова, он лишь поставил в известность о неординарном событии вора в законе Галаева, который и дал указание к последующим активным действиям. Я усмехнулся: Аслан задействован в этой истории, однако не так, как он, трейдер, рассказывает. Галаев предал моего друга Васю Сухого, подставил его, и с ним будет отдельный разговор.

— А так я с ним, Асланом, имел личную встречу. В «Золотом колосе». Приятный человек, когда кушает. Не они бойню начали. Зачем светить, как солнце. Тут ваши товарищи работали.

— Менты, — подхватил. — Бывшие менты, у них охранно-коммерческая структура «Алмаз».

— Про «Алмаз» правда, да не вся эта правда, — сказал я. — Давай сдавай хозяина, которого мы оба знаем.

— Если знаешь, зачем буду говорить? — вскинулся. — Какая разница, кто меня замочит в сортире. Ты или они?

— Я сделаю красиво, а они спустят тебя в унитаз. Выбирай?

— Миллион, — скрипнул зубами. — Миллион долларов. Через час. Обещаю. И мечта твоя…

— Ты, сексот, мечту мою не трогай, — беспредметный разговор меня начал утомлять. — Была мечта — и сплыла. Зачем она нужна, если мои друзья гибнут. А ты, сука, мародер, БМВ вот поимел, и твой Крутоверцер — мародер, страну имеет, и все вы — мародеры…

— Крутоверцер? — переспросил трейдер с некоторым удивлением, на которое я, каюсь, не обратил должного внимания. — Крутоверцер, ха-ха! Все-таки они тебя сделали! Ай, да, молодцы! Все-таки бабы — это бабы! Змеи подколодные!

И я совершаю ошибку. Это я пойму позже. Но ведь тоже живой человек, и тоже сердце болит, и душа ноет, и ненависть разрывает аорту, и нервы не выдерживают.

Я набрасываю удавку ремня безопасности на горло врага, накручиваю её, закрепляю. Г-н Кожевников хрипит, пучит глаза, пытается, что-то сказать. Его мнение о текущем моменте меня больше не интересует. Ненависть, как бурный селевой поток…

— Это тебе, гнильда, подарок от Васи, — и, выпадая из авто, оставляю на сидении гробовую гранату Ф-1. — Ты этого хотел, ты это получил.

От многих граждан своего любимого Отечества меня отличает то, что я думаю обо всех, затаренных государством в концентрационные рамки дидактических законов, глумливых постановлений, издевательских служебных инструкций и проч.

Я мог бы подорвать БМВ, где угодно, но зачем создавать проблемы соотечественникам, не имеющим отношения к миру криминала. То есть от взрыва лимузина никто не пострадал, кроме бетонного забора и того, кто собственно, находился в салоне авто. Впрочем, гарь на заборе закрасят, и он будет, как новый.

Вторым на ликвидацию по моему списку проходил подполковник Рушалович. По словам капитана Горкина, его начальник, несмотря на концентрированное мудачество, обладал живым крестьянским умишком и под его руководством было создано охранно-коммерческое предприятие «Алмаз», основной деятельностью которого являлось «крышование», тех или иных объектов и субъектов.

Мы с аутистом угодили в самый эпицентр борьбы за передел собственности. Действовал подполковник коряво и вел «войну» на два фронта со «спортсменами» и вором в законе Галаевым. Кидал людей без ума, в результате его товарищество с ограниченной ответственностью понесло самые большие потери. По его приказу били меня, чтобы был сговорчивее, да, к моему счастью, вмешались высшие силы в лице семейства Крутоверцеров, а точнее Маи.

Били меня — буду бить я! Из гранатомета. Понимаю, нужна тщательная подготовка к акции возмездия. Но у меня нет времени и сил для такой подготовки — одна надежда на удачу.

Знаю, Рушалович кашеварить на бывшей улице Огарева, 6, где находится столичное ГУВД. Надо катить туда и действовать по обстоятельствам. Пора разбить вдребезги стакан с двойным дном и ушами, это я про руководящее лицо.

За все надо платить, господа! Мысль банальна и сера, как зернистый асфальт, да плохо доходит до ваших до мозгов, по которым прокатил многотонный каток государства, дающий вам право распоряжаться чужими жизнями и судьбами.

Пришла пора меняться местами. Не хочется? А надо! Такое веление времени.

Я проезжаю по столичному бродвею — Тверской. Город равнодушен и спокоен: крылатский взрыв ещё не докатил до постов ГИБДД, и они не подключились к плану «Перехват-Антитеррор». Да, ежели и подключатся, кому придет в голову, что на задрипанном «москвиче» гоняет придурковатый малый с гранатометом «Муха», чтобы совершить акт возмездия в центре города.

Как нельзя просчитать поступки сумасшедшего, так нельзя просчитать и мои действия. Я паркую машину напротив консерватории. К классической музыке не имею никакого отношения, но местечко удобное — можно сделать вид, что композитор или музыкант.

Наверное, в консерватории проходили вступительные экзамены. В тени здания толпились молоденькие абитуриенты с ангельскими личиками. Мой криминальный ум сразу отметил груду инструментов в футлярах: скрипки, флейты, фаготы, тромбоны.

Оценив обстановку, как спокойную, выхожу из машины. Конечно, мое истерзанное лико далеко от одухотворенного, но надвинутое кепи на глаза сделает его загадочно-неземным.

Перейдя дорогу, прогуливаюсь у памятника П.И.Чайковскому, любителю гамм и мальчиков. Потом бочком-бочком втираюсь в общество абитуриентов, от которых пахнет глаженной чистой одеждой, бесконечными уроками на инструментах, канифолью. Разговоры специфические и далекие от нужд народонаселения. Как экзотические птицы, летают Ф.И.О.: Салганик, Фриедман, Котляр, Климонтович, Эппель, Перов-Перович — это фамилии преподавателей.

Наконец, обнаруживаю футляр по размерам удобный для гранатомета. Он лежит бесхозный на гранитном выступе. Самым наглым образом открываю этот футляр, вытаскиваю из его малинового нутра нежный инструмент, неизвестный мне. Пока я, таким образом, манипулирую, подходит молоденький очкарик, похожий птичьим личиком на гениального Шостаковича.

— Как там Фриедман? — интересуюсь я. — Лютует?

— Право, я не знаю, — отвечает гений. — Я поступаю к Гангнусу.

— Желаю успеха, — и, оставив бесценный инструмент на граните, возвращаюсь прогулочным шагом к колымаге. Под мышкой — футляр.

Не знаю, что подумал очкарик обо мне, но уверен — он поступит в класс мастера Гангнуса, и покорит игрой на фортепьяно весь музыкальный мир. Главное, учиться, учиться, и учиться, как завещал великий инквизитор всего человечества В.И. Ульянов-Бланк.

Жаль, что природа не наградила меня пальцами пианиста, а совсем наоборот. Это я к тому, что, заехав в тихий московский дворик, принялся перекладывать гранатомет в реквизированный футляр. Делал это сучковато и едва не нажал на крючок пускового механизма. Представляю, как бы обрадовались мои враги, узнав о моей оплошке. Нет уж, переделаю все дела свои смертные, а потом можно будет и о вечности подумать.

Шансы на то, что подполковник Рушалович окажется в нужное время и в нужном месте были минимальны. Однако они были.

Мой план действий был прост и нагл. Как говорится, чем проще, тем проще. Помахивая футляром, прошелся по улице, где находилось учреждение по работе с преступно-уголовным элементом. Работа кипела вовсю — туда-сюда ходили люди в форме и штатском, приезжали-уезжали автомобили с сигнальными маячками, сидели-стояли просители в кепках и без.

Осматриваюсь, вижу табличку «Минводхозстрой» и парадный подъезд именно там меня ждут. В качестве кого? Заслуженного артиста, пожелавшего сыграть перед коллективом музыкальную фугу из балета «Лебединое озеро». Как известно, это самый любимый балет для нашей просвещенной публики.

— А вы куда, молодой человек? — бдит пожилой секьюрити.

— В отдел механизации, — показываю футляр. — К товарищу Фриедману. О, Абрам Львович, — кричу в спину некоему сутулому субъекту. — Ай, не слышит. Батя, извини, — столь хамский натиск приносит успех: продавливаю защиту быстрым шагом — вверх по лестнице.

Прогулка по странной организации, где все сотрудники напоминали бледных зомби, закончилась в туалетной комнате. Замалеванные окна сортира находились как раз напротив учреждения, меня интересующего.

Найдя острый кусочек кафеля, нацарапал на двери: «Ремонт», и закрыл её на швабру. Клозетные запахи навевали на грустные мысли о бренности нашего существования. Приоткрыв окно, начал отслеживать общую ситуацию. И чем больше смотрел на здание напротив, тем лучше понимал утопичность своего намерения. Сыскать Рушаловича могут только герои детективно-макулатурного чтива, омарининных до полного кретического кретинизма. По сравнению с этими доценкованными вконец героями, аутист Илья Шепотинник может получать Нобелевскую премию в области литературы за верное и прочувственное цитирование Ф. Ницше.

Ты ведешься за эмоциями, сказал я себе, от этого подполковника, как от козла молока. Получить новую информацию от него я не смогу. Зачем тогда нужно топтаться в клозете и ждать чудного явления?

Проклятье! Теряешь время и темп, Слава. Тебе надо вплотную заниматься семейством Крутоверцеров, откуда исходит главная опасность, а ты дежуришь в ожидании поцика. Большая для него это честь!

Досада была такая, что я не выдержал и решил наказать порок в порядке, так сказать, профилактики. Приведя гранатомет в готовность № 1, прицелился в темное окно по центру здания и нажал спусковой крюк. Вот вам сюрприз, вертухаи, от всего чистого сердца.

Выстрел случился удачным: громыхнуло так, будто в здание угодила ракета производства USA, выпущенная авианосцем, утюжащем Средиземную лужу. Посыпалось стекло. Взвыла автосигнализация в округе.

Через минуту я уже находился далеко от этого шумового тарарама. Эффект получился впечатляющий: сегодня ТВ, назавтра газеты будут сочинять всяческие небылицы об этом акте возмездия. Будут искать террористов или иные какие-то «следы», и никто не предположит, что человек имел глупую мечту и её почти исполнил, и всем вокруг стало плохо и завидно, и было принято решение ткнуть самовлюбленного дурачину мордой в унитазные воды, чтобы он, простофиля, знал свое место — место у параши.

Тырновские окрестности встречали меня легкомысленными сиреневыми сумерками. Дальние поля и леса, точно примеривали шаль предстоящей ночи. Мое настроение отвечало состоянию окружающего мира: полумгла души.

Я чувствовал: события вот-вот перейдут к завершающей стадии. Однако не могу представить, кто и каким образом поставит финальную сцену. Или произнесет последнюю реплику.

Хэппи-энд случаются лишь в халтурных киношках и плохих книжках. Как правило, в жизни все заканчивается крестом — крестом на могиле героя. Таковы законы жанра нашего странного бытия.

М-да, креста на могилке не хочется — на моей могилке. За собственный, между прочим, денежки. Что там говорить, славный анекдотец дней наших скорбных: заработать миллион $ — и получить в ответ по мордасам миллион раз понятно что.

Свиным рылом, да в калашный ряд. Это про меня, тушинского оболтая. Раньше не понимал этой народной пословицы, теперь постигаю, что народец наш удивительно мудр. Коль такие мудаки, как я, в конце концов, начинают понимать его мудрость, выкованную веками.

Между тем, подкатив к тырновским воротам, подаю хрипатый сигнал: бип-бип-бип, мол, прибыл, мол, жив-здоров, мол, встречайте, дармоеды!

Выпадаю из колымаги — нет никаких дурных предчувствий.

Что может произойти в этой космогонической глухомани, забытой Богом и дьяволом? Что может произойти здесь, где ничего не происходит, кроме растительной жизни и животных совокуплений.

Открываю калитку: по двору фланируют куры, и хрюкает в сараюшке поросенок. Обращаю внимание на качалку, любимое местечко Илюши. Она пуста подозрительно пуста.

Убыли на речку, мать их так, — первая мысль. Вторая, — какая к черту речка?

И вырвав ТТ, скачками пересекаю двор, потом взлетаю на крыльцо, выбиваю ногой дверь и… Жанна! Она привязана бечевкой к стулу. Кляп-носок во рту. Засохшая кровь на страдательно-пунцовеющем лике. Глаза навыкате, как молодые сливы.

Если бы не знал, что все операторы-режиссеры-актеры отдыхают в вагинально-анальной Анапе, решил: снимают фильм — «Бандитское Подмосковье».

— Что случилось?! — ору, выдергивая кляп. — Где Илюша?! Где Миша?!

— Сука и педераст твой Миша! — визжит Жанна. — Я его прибью, блядь! Он меня треснул по голове! Развяжи!

— По голове?! Зачем? — задаю глупейший вопрос, ещё не понимая, что проиграл.

Проигрался в пух и прах. Проиграл бездарно и с позором. Проиграл так, как может проиграть только вечный неудачник.

— А ты спроси, козла?! Ну, хотел меня, да?! Я, что, не дала бы? Дала! Зачем бить? Привязывать!

— Заткнись, дура!!!

И прикладываю максимум душевных усилий, чтобы не пристрелить эту телушку. И самому не застрелиться. От безысходности. Все! Вот она финальная сцена. И финальная реплика. И ничего нельзя сделать! Ни-че-го!

А тебя, Слава, сделали. И как сделали? Аккуратно, деликатно, театрально. И ты собственными руками отдал друга.

Ну, что ж, пользуйтесь, господа, — пользуйтесь на радость себе и своим детям! Живите и процветайте, и, по возможности, размножайтесь. Вы — сильнее меня. Это надо признать. Вы везде и всюду, как палочка Коха, как бубонная чума, как гордая холера!..

Вы лоснитесь от удовольствия жизни. В руках ваших вся власть и все тузы. Вы сами определяете правила игры. И меняете, когда это вам надо. Законов для вас нет, действуете исключительно по понятиям — чисто, конкретно и в натуре, кремлевская мы братва.

Вас надо отстреливать, как бешеных лис. Иначе перекусаете всех, и мы будем, как вы. Ваша цель: чтобы мы были похожи на вас. И тогда вы непобедимы.

Признаю: я проиграл. Подвела простота, которая хуже воровства.

Как я мог поверить в сценическую постановку, когда избивали Брувера-младшего? Ведь возникла мысль: все как-то складывается легко и просто? И отогнал её, как драную псину.

И вот плачевный результат: эх, Миша-Миша! Ты сделал меня красиво. И твоя двоюродная сестра Мая сделала меня красиво. И вообще — вы красивые люди. Жаль, что вы мои враги, я бы с вами дружил.

Да, г-н Кожевников, который уже далеко от нас, был прав: только женский ум мог придумать такую утонченную комбинацию с неожиданным перевертышем.

Мишу Брувера били, и били крепко, тому я свидетель. Но он-то знал, за что терпит побои. За первый миллион можно и пострадать лицом. И за второй тоже. И за третий. Молодец, быть ему выдающимся дилером всех времен и народов.

А что делать мне? Не знаю. Устал — устал смертельно. Хотя я-то ладно, а как быть с Ильей? Я по сути дела его предал, коль не сумел уберечь. И остался один, не считая тырновской дурочки, хлюпающей носом рядом.

— Прекрати, — прошу.

— Илюшу жалко-о-о.

— Еще не вечер, — поднимаюсь на ноги.

— Куда ты?! — голосит. — Не уходи! Мне страшно-о-о!

Я спешу к «дедушке» советского автомобилестроения эпохи первых космических героических полетов. Через тернии — к звездам!

Все! Баста! Меня достали до тушинской до самой моей пролетарской печени — теперь я буду доставать врагов до самых до рубиновых их кишок!

И ничто меня не остановит, клянусь! Лучше пасть в кровавой сечи, чем вечно жить в рабстве!

На этой истерической ноте высоких чувств-с я услышал звук противоестественный звук, будто из соседнего перелеска, знакомого мне комарами и муравьями, наступают танки.

Да, это был танк в единственном числе — джиповый. Эхо усиливало звук и казалось, что надвигается бронированная армада, ан нет: джип был один и принадлежал менхантеру — «охотнику на людей».

Его-то мне и не хватало — для полного и окончательного счастья!

Удивился ли я? Ничуть. Во-первых, притомился дивиться, во-вторых, коль у человека такая профессия: искать людей, то почему бы спецу не найти меня.

— Здорово, мститель народный, — улыбается Александр. — Как дела? Ведет себя спокойно и даже с некими элементами издевки. — Вижу дела хреновые? Мобильный выбросил. Зачем?

Я молчу, тупо глядя на него. Слов нет — кляп вопросов клинит рот.

— А что с лицом-то? — интересуется г-н Стахов. — Опять били, рассматривает меня. — Не рашпилем ли?

Я чувствую: рука непреднамеренно тянется к ТТ.

— Э-э-э, не балуй, — осматривается. — Ба! Твоя тачка! Класс! Я бы поменялся, да привык к своей. А, что, говоришь, с лицом?

— А-а-а! — и кидаюсь на «охотника» с проклятиями: мало того, что свалился на мою голову, как мешок с нитратными удобрениями, да ещё издевается.

И наскакиваю на профессиональный удар. Улетаю в тырновкую пыль. Мало этого — хлопаюсь потылицей о проклятый валун.

Ну, е`! Нет счастья на земле и выше! Перед глазами мерцают звезды и звездочки, потом они меркнут и… вижу себя плывущем в реке. Она бесцветна и мглиста. Потом слышу голоса и понимаю, что меня, как огород, поливают из ведра.

— Эй, боец! Хватит воевать, — менхантер подает руку. — Подъем!

— Идите вы к черту! — приподнимаюсь, щупаю шишку на голове. — Сколько можно бить? — Последнее слово употребляю в народном ключе, более точном по смыслу.

Жанна подает полотенце, интересуясь моим состоянием. Лучше всех, рычу я. Крепкая у тебя башка, хвалит Александр, как кокос. У меня нет сил давать достойный отпор. Я унижен и оскорблен. Все — жизнь моя закончилась.

— Только начинается, — смеется господин Стахов и рассказывает, что столица находится на осадном положении. — Наломал ты, братишка, дровишек. Кто отвечать будет?

— Ничего не знаю.

Тогда мне напоминают о взрыве в Крылатском и пальбе из гранатомета в центре.

— Это не я, — стою на своем.

— Ты! Больше некому, — менхантер странно добродушен. — Собирайся, дружище.

— Куда?

— В белокаменную.

— Зачем?

— Не скажу. Шучу-шучу, — очевидно, увидел мое выражение бесталанного лица. — Совсем ты, товарищ, чувство юмора потерял.

— Я все потерял.

— А я нашел.

— ?!

— Твоего дохлика, — засмеялся. — Поехали?

— Илюшу? Где? Как? Что с ним?

— Вопросы потом, — отмахнулся «охотник». И потребовал, чтобы я сдал весь свой оружейный арсенал. — А то все наши службы уже тебя боятся.

Ничего не понимал я. И любой на моем месте ничего бы не понимал. Тут ещё влезла Жанна, когда я садился в джип, и принялась кричать, что она будет меня ждать! Словом, голова моя пошла кругом.

И я даю себе зарок, что, если вся эта история закончится благополучно, буду вести образ жизни святого отшельника. Вместе с блаженным Илюшей. И нам будет хорошо.

Вечер наступал, как неприятельская рать. Джип летел по скоростной трассой. Я ощущал подъем души своей и терзал Александра вопросами. Он на них отвечал. И с каждым ответом я все больше сатанел. От услышанного. Это было нечто неожиданное. И крайне обидное — для меня. Да, меня сделали, но кто? О, Небесные силы — за что такое глумление?..

Впрочем, не буду забегать вперед. Скажу лишь одно: ужиная в «Русской избе» я брякнул о тырновских просторах. Брякнул и забыл, а господин Стахов запомнил. И нашел меня за несколько часов, когда в том возникла нужда.

— Значит, Контора взяла под контроль, — спросил, — меня и Илюху?

— Это я взял вас под контроль, — ухмыльнулся мой спутник. — Контора заинтересовалась дамочкой, когда она решила покуситься на государственное лицо.

— Вот сука! — не выдержал я. — Кто бы мог подумать? Нет, никому нельзя верить.

— Верить надо, — не согласился Александр. — Только знать, кому верить.

Я промямлил: как знать, кому верить?

— Она должна помогать.

— Кто?

— Интуиция.

— Понятно, — вздохнул я и спросил, куда мы направляемся.

— В Шереметьево, — последовал ответ.

И я понял, что моего друга детства хотят вывести из страны, как антиквариатные иконы ХVIII века. Или как бесценное произведение искусства XIX века. Или как корону Российской империи XX века.

Гул самолетов встречал нас, людей ХХI века. Крылатые лайнеры с проблесковыми сигналами взмывали в ночное небо, осветленное прожекторами. Мощная стеклянно-бетонная коробка аэропорта пылала огнями, как в океане остров, поставленный на службу мировому игровому бизнесу. Вот куда надо было бы нам попасть с Илюшей — мы бы там под кипарисами развернулись в своем пролетарско-аутистическом марше.

Между тем финальная сцена нашей истории приближалась.

И я был уверен: эта сцена ошеломит заинтересованную публику своей неожиданной развязкой. Хотя, по сути, все действующие лица были заинтересованы только в одном: завладеть аутистом, как футболисты мечтают владеть Кубком мира.

Что там говорить, все хороши, в том числе и я, покорный слуга денежного Мешка. Раб капиталистической Мамоны. Невольник МСБС. И мне стыдно в этом признаваться, но факт вопиют! Ох, как вопиют!

Однако нашлась та, которая всех… понятно что. Сказал бы тверже, да культура, повторю, речи не позволяет.

Словом, она, умная и коварная, сделала всех. Вернее, могла сделать всех. Не учла одного — менхантера. «Охотник на людей» работал хорошо, и теперь его боевые коллеги завершат эту работу. И я буду свидетелем акции под названием «Аутист».

Находясь в джипе, мы с Александром наблюдали за парадным входом аэропорта. Я нервничал: не упустим ли плутов за пределы нашей любимой родины? Господин Стахов посмеивался: все под контролем, товарищ.

— Никого не видно, из наших-то? — недоумевал я.

— Ага. Будут стоять с табличками: «Мы — из ФСБ». — И предупредил, чтобы я сидел, как памятник. — Твоих подвигов нам больше не надо.

— А жаль, — вредничал я.

Потом увидел: спортивное «пежо». Оно было ало, мило и мощно. Эх «пежо-пежо», почему ты не мое!

Припарковав машину на стоянке, девушка Мая не спеша переместилась к дверям аэропорта. Выглядела великолепно: черный хлопчатобумажный костюм от Армани, рдяные перчатки из нильского крокодила и такие же туфли. Была похожа на принцессу из сказки. Оставалось лишь ждать, чтобы узнать, какая это сказка: страшная или добрая?

— Красивая девочка, — заметил г-н Стахов.

— Она, — напомнил, — замужем.

— Я знаю, — молвил «охотник». — Но супруга не любит. Ох, не любит.

— Откуда знаешь… знаете?

— Я все знаю.

— А кому сейчас легко, — не хотел говорить на эту тему.

— Ты ей симпатичен, — ухмыльнулся менхантер. — Как рабоче-крестьянский миллионер.

— Был миллионер, да весь вышел, — ответил. — Ничего мне не надо. Отдайте Илюшу, и я буду счастлив.

— Пожалуйста, — указывает на эстакаду, ведущую к аэропорту.

И я вижу длинный «Линкольн» цвета цветущей японской вишни. Он катит так кичливо, что сразу понятно — едут хозяева жизни. А вся остальная дворовой срань — на колени.

Потом вижу: водитель-халдей подобострастно открывает дверцу лимузина и… г-н Михаил Брувер. Он во фраке, он форсист, он весел и беспечен. Его избитое лицо в румянах, и оттого Миша похож на циркового буффона.

Он подает руку и перед миром предстает… Лира Владимировна Брувер. Она маленькая, сухонькая, изящная. На змеиной головке — шляпка, как знак траура по безвременно ушедшему супругу.

После неё появляется молодой человек атлетического сложения. Он суров, сдержан и знает свои трудовые обязательства. Тянет за собой… Илью. Аутист вял, как овощ, но приодет во фрак, как граф.

Его появление производит впечатление на нас с Маей. Я дергаюсь и рвусь бежать выручать друга детства. К счастью, мне этого не дают делать. А Мая смотрит на аутиста, как на Йехуа, то бишь Снежного человека. И я прекрасно понимаю её чувства: хотела клепать с его помощью дурковые бабки, а любимая бабулька увозит чудо-юдо с собой в райскую Швейцарию.

Шок у внучки продолжается всего несколько секунд, потом я вижу… кобру. Так мне кажется: милая и красивая девушка вдруг меняется, и теперь это свирепое, напористое и гибкое существо, готовое нанести смертельный удар.

— Кобра, — невольно говорю я.

— М-да, — понимает меня Александр. — Две кобры.

И мы продолжаем наблюдать за семейным раздраем. Мая выговариваеет нечто злое любимой бабушке. Та, суровея, выслушивает любимую внучку, потом неожиданно наносит той пощечину ловко гнущейся ручкой в черной лайковой перчатке. Старая кобра оказывается более опытнее молодой.

Но этот взмах, словно послужил сигналом для заверешения акции «Аутист». У лимузина возникли серьезные люди в штатском, настолько серьезные, что любое сопротивление было бессмысленным. Через несколько мгновений все было закончено. Я только успел заметить перекошенное от бессильной вселенской злобы старческое личико мастерицы интриги.

Да-да, Лира Владимировна Брувер, по прозвищу «Кобра», оказалась именно той главной движущейся силой в нашей истории с миллионом долларов. Кто бы мог подумать, что эта милая малозаметная старушка явится мозговым центром всех криминальных акций, направленных против меня и моих друзей.

Ее супруг Исаак Исаакович Брувер был лишь жалким исполнителем её воли. Когда он устал и запаниковал, то его просто зацинковали. Уничтожили по приказу любимой супруги.

Когда Мая проявила самостоятельность и выручила меня из лап ментовской хунты, любимая её бабуля так осерчала, что совершила главную ошибку решила подорвать господина Крутоверцера, основного, как посчитала, конкурента. Как говорится, получите тротиловый привет от «Мосдорстроя»!

Да, на старуху бывает проруха. Контора взяла в производство дело о попытке покушения на государственное лицо при исполнении им служебных обязанностей.

Высокопоставленная дама Е., жена мужа своего и подружка нашей Лиры Владимировны, предупредила её о том, что служба безопасности заинтересовалась товаркой.

Госпожа Брувер поняла, что пахнет жареным. И надо торопиться убыть из страны несбывшихся надежд. Идея о том, что аутист может стать гарантией её безбедного существования в швейцарских Альпах, настолько овладело старушкой, что она не пожалела любимого племянника, бросив того в подвал санатория, где его и выручил доверчивый лопушок Славчик Мукомольников.

— Может, она больная, — спросил у Александра, когда мы мачались к аэропорту. — Клиника?

— Власть и деньги развращают, мой дорогой человек. Знаешь, сколько у неё на счете в банке Цюриха?

— Сколько?

— Тридцать миллионов.

— Еть`твою мать!

— На тихую и добрую старость бы хватило.

— И зачем ей аутист?

— Делать миллионы и миллионы, — ответил «охотник на людей». — Грубо говоря, ты прав — клиника. Их, — дернул головой вверх, — всех сейчас клинит. Живут, суки, одним днем.

— А почему она всех держала? И братков, и ментов бывших, и нуреков.

— Ну, ни всех, скажем, — проговорил г-н Стахов. — Твой Васёк, например, вышел на тропу войны… А почему держала? Характер, как у змеи, и подружки… в высших эшелонах власти. А это самая лучшая крыша.

— Что же они, бляди, со страной делают?

— Ничего, — ответил «охотник». — Выдюжим.

А что остается делать? Остается жить на милой сторонке, да дюжить, е……………! П…………..! Х…………….!..!..!

Между тем акция «Аутист» перешла в завершающую стадию. Все участники были помещены в служебное помещение. Каждый вел, как считал нужным. Форсистый Миша Брувер поник головой и старался делать вид, что он оказался жертвой обстоятельств. Жаль, что у меня не было возможности двинуть его по лживому уху.

Лира Владимировна от всего открещивалась и требовала, чтобы ей позволили сделать конфиденциальный звонок. Она надеялась таки убыть ближайшим самолетом в цукорный Цюрих. Я поглядывал на неё и понимал, что такие не сдаются. Их надо уничтожать. С коброй нельзя договориться о мирном существовании, смерть — их призвание.

Мая была прекрасна в гневе, но сдерживала себя, играя желваками. И было непонятно, что её больше всего бесило: бабушка, которая поступила столь эгоистично, или вся эта неприятная ситуация, могущая бросить тень на репутацию господина Крутоверцера.

А Илюша, накачанный лекарствами, спал, как младенец, и был далек от маеты этого безумного-безумного мира.

Что касается меня, то чувствовал себя победителем, но во рту — горечь поражения. Смешанные такие чувства, как сыр рокфор. Вкусный, а пахнет не стиранными носками.

Когда обстановка более менее успокоилась и сочинялись протоколы, менхантер подвел меня к человеку с выразительным лицом чекистского генерала. Оно было энергично, морщинисто и мужиковато.

— Это Слава Мукомольников, — представляет «охотник» меня.

— А, миллионер? — усмехается человек. — А я генерал Старков. А что с мордуленцией?

Я закатываю от возмущение глаза: ну, сколько же можно?

— Его рашпилем пытали, — шутит менхантер.

— Рихтовали, — генерал глядит на меня испытывающе. — Приятно чувствовать себя миллионером?

— Так не дали почувствовать.

— Не твое это дело, Слава, — заявляет простодушно. — Нормальный же русский парень, а не как эти… чикагские мальчики, — морщится.

— Кажется, вы не любите «мальчиков», — позволяю себе заметить.

— А кто их любит, сучей? Но речь не о них. Время их тоже прийдет, говорит с напором. — Что нам с тобой делать?

— А что делать с русским парнем? — развожу руками. — Отпустить в чисто русское поле.

— Во, сукин сын, — удовлетворенно качает головой.

— А я предупреждал, — хмыкакт Александр. — Самородок.

— Ох, эти самородки, — вздыхает господин Старков. — Давай договоримся по душам.

— Давайте.

— Берешь своего самородка, — указывает взглядом на спящего аутиста. И с глаз долой. Чтобы мы про вас больше не слышали. Никаких азартных игр на бирже. Если согласен, иди!

— А если не согласен?

— В кутузку, — то ли шутит, то ли нет.

— Согласен он, согласен, — Александр оттесняет от генерала. — Все, закрыли тему.

Я шумно вздыхаю: действительно, зачем играть на валютной бирже, если можно просто жить. И работать или сторожем, или кочегаром, или могильщиком, или продавцом, или папарацци, или жиголо, или менхантером, или килером, или… ну и так далее. У нас все профессии важны и хороши.

— Спасибо, — говорю Александру. — А как быть с Галаевым? — Вспоминаю.

— А никак, — пожимает плечами. — Для тебя его нет, равно, как для него — тебя.

— Это как?

— Я с ним поговорил, — усмехается многозначительно, — по душам.

— И что?

— В этой истори он потерял пол-лимона долларов, но он всех прощает.

— Ишь ты, бескорыстный какой? А я миллион потерял?

— Слава, все закрываем тему, — поднял руки, мол, хватит, достали вы всех своими миллионами.

Я это понимаю и повторяю:

— Спасибо, — и дополняю не без иронии. — Век не забуду. Никого и ничего.

— Лучше забудь, — шутит.

Как говорится, в каждой шутке доля шутки. А, может, и нет?

Кое-как разбудив Илюшу, вывожу его на улицу. Ночь прохладна и бодрит, равно как и напряженный гул самолетов. Я осматриваюсь — тихо катит спортивный автомобиль. Тормозит рядом с нами. Открывается дверца. Не говоря ни слова, усаживаю Илью на заднее сидение, потом плюхаюсь сам — на переднее.

Лицо Маи спокойно и сосредоточенно. Тени и световые сполохи искажают его. И мне кажется, что на её лице — маска. Сейчас это маска деловой женщины, принявшей некое решение.

— А куда мы? — спрашиваю.

— К нам, — отвечает. — На дачу. Отдохнем. Переведем дух.

— И что?

— И за работу, товарищи.

— Какую работу?

— Наш уговор остается в силе, — морщится. — Бабушка выжила из ума.

— И убила дедушку, — истерично посмеиваюсь я. — Нет, с меня хватит. Думаю, Илюше тоже.

— Ты не прав, Слава.

— И потом: я дал слово СБ не играть на валютной бирже. Никогда в жизни.

— Ничего, — ощеривается. — Мы с ними договоримся.

— Нет, я сказал!

Больше не произносим ни слова, лишь я называю место, куда нам с Илюшей надо — Тырново.

Через полчаса праздничный собачий лай встречал героев. И Жанна-Жаннэт встречала. Лучше бы она этого не делала. Выйдя на крыльцо, стояла в свете фар — полуголая в лилово-ажурном, французско-нижнегородском нижнем белье. Ё-е`! Зрелище было на любителя, право.

И черт с ним, живем, как можем! И принялся вытаскивать из авто аутиста. И когда это делал, услышал шипение и даже вздрогнул — змея? Потом услышал тихий голос, шипящий от ненависти:

— И ты меня меняешь на эту корову?

— Лучше корова, — изрек я не без мстительного удовольствия, — чем кобра.

— Что? — её красивое лицо исказилось от бессилия и злобы. — Суки, вас надо давить и давить! Давить и давить!

— А ты крутоверцер! — заорал вслед авто. — И жить тебе так вечно!

— Господи, откуда вы, ребятки? — набегала Жанна.

— Оттуда, — рявкнул я. — Корова ты, Жаннэт, корова!

— Зато я вас люблю, — ответила нелогично, подставляя покатое плечо под аутиста. — Я знала, что вы вернетесь. Какие вы, мои дорогие…

— Ладно, пошли, — буркнул я, — жопцаца тырновская.

И мы вошли во дворик, залитый желтым светом луны. И запах родного хлева был мне приятен. И даже проклятые комары казались милыми.

Потом мы опустили Илюшу в качалку и он, открыв глаза, проговорил:

— Ыыы!

И в этом бессмысленном, казалось, звуке я услышал изречение великого философа: «Когда оканчивается государство, начинается человек…»

Именно так и было с нами — мы сидели на краю прекрасного мира и каждый чувствовал себя…

Через день мы хоронили нашего друга Васю Сухого. Был солнечный день, и шумели солнечные деревья. Кладбище было подмосковное Богородское, и вокруг него было много солнечных деревьев. Казалось, что весь мир соткан из солнечных деревьев. Единственно, что задевало: под этими солнечными деревьями горбились могилы, их было много, этих могил. Так много, что возникало впечатление: до горизонта — одни могилы.

Потом мы поехали в Тушино, чтобы взять вещи Илюши для дачно-тырновского удобного его проживания.

Ехали на стареньком автомобильчике — «дедушке» советского е` автомобилестроения. И надо такому случиться — у ипподрома «москвичок» заглох.

— Ыыы, — сказал Илюша, указывая на гипсовых коней у центрального входа.

— Лошадки, лошадки, — понял я. — Тут лошадки бегают наперегонки.

— Может, хочет посмотреть лошадок? — правильно предположила Жанна.

И я решаю: пока буду возиться с мотором, пусть друзья сходят на публичное зрелище.

Оставшись один, открываю капот. К счастью, засорился только жиклер. Ручным насосом удается его продуть, и машина готова в путь.

Ан нет — должно, сладкая парочка увлеклась красивым зрелищем, и не шла. Пришлось идти мне.

Ипподром жил своей нервно-возбужденной жизнью: синели легкие летние небеса, зеленело зеленое поле, темнел влажноватый круг, по которому носились упряжки, на них прыгали жокеи маленького росточка и в жакетках кислотного цвета, радиоголос объявлял номера и смешные прозвища лошадей, публика держала в руках программки и спорила, на какой номер лучше ставить.

Это был странный и незнакомый мир — для меня. Нельзя сказать, что он привлекал, однако был мил и приятен для глаза. Человеческие страсти — что может быть интереснее?

Обнаружив парочку на трибуне, протиснулся к ним. Жанна рассматривала публику, а публика — её. Илюша покачивался, как сомнамбула:

— Белая. Белая. Белая, — повторял.

Я более внимательно смотрю на старт и обнаруживаю невзрачную кобылку в упряжке. По цвету она — белая.

— Что с Илюшей? — спрашиваю Жанна. — Бормочет и бормочет.

— Может, хочет, чтобы мы поставили на белую лошадь? — предполагаю я.

— Ыыы, — соглашается аутист. — Белая. Белая. Белая.

— А чего давайте, — хлопает в ладоши простушка. — На беленькую. Восьмой номер.

— Доходяга она, — басит кто-то со стороны.

— Белая. Белая. Белая, — настаивает на своем аутист.

— Тьфу ты, — плюю в сердцах. — Илюха, все сначала, что ли?

— Белая. Белая. Белая, — мой друг начинает заметно нервничать.

И я сдаюсь. Ведь такого не может быть, чтобы аутист обладал даром уникального предвидения всех мыслимых и немыслимых игр, связанных с денежными ставками?

Не может! Тогда черт с ним — пожертвую вощеными последними бумажками, затырканными в заначке, и на этом прекратим балаган. Навсегда.

Когда Жанна удалилась делать ставку на лошадь № 8, я присел рядом с другом:

— Илюша, давай договоримся. Нам чужого не надо и свое не отдадим. Играем в последний раз.

— Белая. Белая. Белая, — миролюбиво повторял.

— Слава Богу, тут мало цветов, — проговорил. — Ни красных, ни синих, ни зеленых.

— Белая. Белая. Белая.

Меж тем по ипподрому была объявлена готовность «один» к старту. Публика заволновалась. Я тоже: где там Жанна-Жаннэт наша?

— Готово, — набегала, держа в руке бумажную четвертушку.

Ударил гонг. Как говорится, по ком звонит колокол? Лошади замесили тростниковыми ногами. Жокеи запрыгали в своих упряжках, как чертики. Публика взревела. Аутист закачался, словно в лихорадке.

О, силы Небесные, не дайте нам выиграть, взмолился я.

Плохо молился: наша белая лошадка-доходяшка очень даже весело галопировала, подкидывая толстозадый свой круп. Хоп-хоп-хоп! А когда жокей в белой жакетке треснул её кнутом, то она так загилячила…

— А-а-а-а! — ревела публика. — Оу-у-у!

А я сидел и уже знал, что наша белая лошадь победит, и победа эта будет для всех неожиданной. Со всех сторон будут нестись гневные крики о продажности бегов, а с неба — сыпаться конфетти рваных бумажек, швыряемых неудачниками. Радиоголос сообщит результат последнего забега: выигрыш ставки 1: 199. То есть на один рубль победитель получает сто девяносто девять. А если ставка тысяча рублей? Две тысячи? Три тысячи? И так далее.

Потом услышу родной голос:

— Пегая. Пегая, Пегая, — и пойму, что отныне лучшими нашими друзьями будут лошади. А также комары, муравьи и прочие братья наши меньшие, за исключением, разумеется, ядовитых змей, укус которых, как известно, смертелен.

Примечания

1

Автор выражает благодарность великому трейдеру всех времен и народностей, господину Вл. Ник. Ор. за предоставленную информацию по данной теме.

2

У.е. — условная единица цены товара, имеющая в речи самобытных россиян другое значение, типа: «ушла», «убыла», «уехала», «уединилась», «ударила куда надо» и т. д. (авт.).

3

Бак — доллар (жарг.).

4

Лавье — деньги (жарг).

5

Взять на красный галстук — перерезать горло (жарг.).

6

Милиционеры (жарг.).

7

Афоризм поэта, писателя, философа Александра Трофимова.

8

Маслята — патроны (жарг.).

9

Афоризм поэта, писателя, философа Александра Трофимова.

10

Афоризм поэта, писателя, философа Александра Трофимова.

Content

Валяев Сергей
Миллионер
Роман

I

II

III

IV

V

Примечания