Валяев Сергей

Скорпион

Дневник профессионала

1. Профессия — одиночество, год 1982

Я живу на последнем этаже высотного дома и, когда просыпаюсь, то ничего не вижу, кроме неба. Сейчас вижу: скользят сырые облака к югу, к теплу, сея мелкую прощальную морось.

Мне бы сейчас остаться одному, да не терплю одиночества, поэтому рядом со мной женщина. Она хорошо усвоила, что в её теле нуждаются. Ее нельзя за это осуждать. Однако вот незадача: она храпит. Когда женщина храпит улетучиваются последние иллюзии. И нет возможности побыть с самим собой.

Ты чувствуешь, как с кровью закипает ненависть к этому храпящему существу, и ненавидишь его до такой степени, что, кажется, ещё минута — и удушишь подушкой. Но, во-первых, для этого нужно определенные физические усилия; во-вторых, куда девать труп?

Проще сказать утром: ты знаешь, родная, ты знаешь, боюсь мы больше не встретимся, как жаль, как жаль… Почему, родной?

Я не отвечу. Я пожалею ее; не говорить же о её существенном недостатке. Женщина сама должна знать о своих достоинствах. А если женщина знает, что храпит во сне, почему же она тогда спит? Наверное, считает, будто я настолько счастлив с ней, что выдержу и звериные рулады.

Что делать? Нет мира на земле — с женщинами, нет жизни нигде — без них. Что же делать? Я толкаю очередную любимую в бок и заставляю перевернуться. Она скулит, и наступает тишина.

Теперь можно побыть одному. Тем более моя профессия — одиночество. Побыть одному и поразмышлять о жизни тех, кто сейчас сладко дрыхнет и думать не думает, что за ними ведут наблюдение, кто живет в свое удовольствие и думать не думает платить за него.

Когда доктор вытащил из моего легкого пулю, он сказал, что, если я думаю ещё пожить…. Жить?

Его жена, известная опереточная солистка Жужу, подтвердила: её мужу надо верить, он в медицине светило. Впрочем, дело не в ней, а в её замечательном супруге, мировом светиле, который, потрясая ветвистыми рогами на крупном умном лбище, сказал, что, если я имею желание ещё пожить… И я ему поверил: когда тебя прострелено легкое, то как тут не верить. И я ему поверил, как он верил своей Жужу. И он прав: без веры жить нельзя — легко обмануться.

А пулю в легкое подарил мне Ваня.

У Вани был папа; я всегда был при Ванином папе. Чтобы в мире не происходило, я должен был быть при нем. Такая вот моя работа: быть при ком-то.

Тогда папа Вани попал в категорию людей важного общегосударственного значения; его мозг был напичкан сверхсекретной технической информацией, и эта информация, равно как и плотский хрупкий сейф, где она хранилась, нуждалась в охранительных мерах. От кого? Это уже другой вопрос.

Мы подружились с папой Вани. Если наши отношения можно назвать дружбой. Мы не мешали друг другу, это главное: он занимался своим делом, я — своим. И ещё он считал меня себе равным.

Может быть, поэтому я позволил такую бессмыслицу: пойти на оружие. Пистолет дергался в руке у Вани.

У него был день рождения. Гости съезжались на дачу, повторим за Поэтом. Они мне не нравились, молоденькие и некрепкие, они много пили. Из-за чего случился скандал, не уследил, виноват; по-моему, из-за славненькой, длинноногой побрякушки, она громко смеялась и трепыханием своего шлюшечного перламутрового тела сводила с ума молодые неокрепшие организмы.

Словом, Ваня-Ванечка-Ванюша обиделся на нее, на друзей, на весь белый свет, убежал в отцовский кабинет и сообщил, что имеет потребность стреляться.

Если хочешь стреляться — стреляйся! Но делать это надо спокойно и на трезвую голову. Ваня же пережрал, ему сделала отставку славная потаскушка с мелким подвижным красивым личиком (а, быть может, она хотела замуж за Ванечку?); однако это уже не так важно: Ванюша, вырвав из стола подарочный парабеллум отца, драл горло, что всех ненавидит, что пусть все будут прокляты, что его день рождения есть последний день… и так далее. Что можно кричать в такие минуты?

Все перетрухнули, решив, что юноша непременно исполнит угрозу. И больше всех испугался Ванин папа — у него прыгала челюсть, он ею громко клацал, как, должно быть, клацают всякие секретные механизмы. Папа попытался что-то сказать сыну. Потом его взгляд наткнулся на меня. И я его пожалел; хотя то, что сделал, не входило в мои прямые служебные обязанности.

Я вышиб дверь. Ванечка сидел на полу и засовывал в рот пистолетный ствол — ствол с трудом помещался во рту. Ваня, упрямый мальчик, впихивал его поглубже. Чтобы не промахнуться? Но когда ты много выпил, лучшем стреляться в висок. Ванечка, этого не знал — пищевой фонтан выбил ствол из рта. Ваня, захлебываясь от блевотины и слез, орал на меня, и пистолет прыгал в его истерической руке.

Я сделал шаг к нему. Но он молодец: успевает нажать на курок. Мне удается лишь спасти свою жизнь — пуля, гремя, не больно тыкается в бок. Эх, мальчик! Нельзя так поступать. Нехорошо, можно убить человека. Если ты, разумеется, считаешь меня человеком.

Потом успеваю поднять оружие из блевотины. Успеваю выбраться на веранду. И опустить пистолет в металлическую бочку с дождевой водой. Когда проходят дожди, то вода из этой бочки, знаю, переливается через край, край земли… край родной…

Моему товарищу Глебову повезло куда меньше, чем мне. Была большая охота, и Глебов стоял в охранении: охранял родной край. Шальной медвежий дуплет размозжил ему голову так, что хоронили его в закрытом цинковом гробу. Мать царапала цинк и кричала:

— Убийцы!

Я стоял рядом. Почему я стоял рядом? Наверное, руководство боялось, что мать разорвет руками цинковое покрытие гроба. И что тогда?.. А оркестр бухал громко и торжественно. И казалось, что хоронят полководца. Но хоронили моего друга, которому повезло, куда меньше, чем мне. Потому, что он решил: наступили такие времена, когда можно повлиять на ход современной истории. Увы, мой друг поторопился, и с ним случилось то, что случилось. Жаль. И об этом все — пока.

После больницы меня встретили в родном Управлении как героя; пожали руку и вручили путевку. И я отправился на море долечивать свое легкое.

В море было много воды, и оно было шумным — волны пенились в камнях. Я лежал днями на берегу — берег был песчаный; песок был горячий, солнце пылало в зените, и хотелось под ним жить и жить, жить и жить.

Жить?… Зачем?

… Шел третий день отдыха, начиналась скука — санаторий был для умирающих: не заводить же шашни с полудохлыми дамами света, барражирующими вдоль побережья под дурные вскрики чаек.

Но мне повезло: пуля попала в мое прочное легкое и мне практически ничего не сделалось. Глебову, надо признать, повезло куда меньше, чем мне. Хотя, когда тебя заваливают дуплетом, как медведя, то, наверное, не успеваешь толком понять, что же в мире плохого происходит? Ты стоишь в счастливом утреннем лесу и думать не думаешь, что через секунду твои боеспособные мозги брызнут на росистый кустарник. Ты, вероятно, думаешь совсем о другом. О чем? О том, что ты счастлив стоять в лесу и наблюдать его утреннюю напряженную жизнь? О чем же думал мой товарищ? Боюсь, что об этом уже никто не узнает, кроме меня. Я знал, о чем думал мой боевой друг…

Мне повезло: в обед за мой столик подсадили супружескую пару. Мы познакомились. Он — пресс-атташе в отставке: точнее, по службе, он был дипломатом, а по душевному призванию имел отношение к тайным поставкам оружия made in USSR на Азиатском континенте. И эта причина, надо признать, тоже заставила мое командование направить меня на отдых, чтобы, так сказать, совместить приятное с полезным.

Жена пресс-атташе была сухопара, высокопарна и недурна собой, она обожала своего мужа и называла его Котик. Именно — мой Котик. Константин Семенович Котов верно ей служил, хотя на его лбу без труда замечались чудовищных размеров рога — они мешали жить. Пресс-атташе быстро уставал: клевал носом прямо над тарелкой щей. Ему было жарко, неудобно, ему мешали рога; вероятно, такой же вояка выпустил дуплетом по кустам, где стоял Глебов. Дряхлому охотничку показалось вдруг, что в кустах прячется медведь. В зверя он не попал, потому что в кустах его не оказалось; косолапый, наверное, был в другом лесу; а вместо него в кустах прятался человек, которому приказали стоять в охранении. И он стоял: такая у него была работа — выполнять приказ, какой бы он ни был.

Вернее, у моего друга Глебова была такая работа. Правда, он позволил себе роскошь заняться не своей проблемой, ведь в тот день на его месте должен был стоять я, Александр Стахов. И теперь я ем щи под южным солнцем, а мой бывший товарищ где-то там, в надежном цинковом ящике. Но не будем больше об этом.

Итак, я жил и шел купаться со своими новыми знакомыми.

— Называйте меня Лиза, — сказала однажды жена дипломата, когда мы барахтались на бархатистых волнах.

Ее Котик дрых под тентом или отгонял газетой мух, когда не спал. В детстве его топили, и после этого он возненавидел воду и уважал тех, кто её не боялся.

— Саша, отдаю вам Лизоньку, — говорил он несколько старомодно. Однако не заплывайте за буйки, будьте благоразумны.

— Котик, — отмахивалась жена, — не волнуйся; Алекс хороший пловец, — и заговорщически подмигивала мне.

И мы уплывали за буйки. Пресс-атташе осоловело смотрел изредка в нашу строну, или читал газету, или спал. На третий день шалостей у буйков я признался:

— Лиза, я вас хочу.

— В каком смысле? — удивилась.

— В самом прямом, Лизонька.

— Здесь же не очень удобно. — И засмеялась. — Лучше на твердой суши, Александр.

И мы поспешили на берег. Там был утомленный солнцем Константин Семенович, собирающийся на обед. Обычно мы уходили вместе, но сейчас Лиза заявила, что мы пойдем попозже — ещё позагораем.

— Девочка! Порядок должен быть во всем, — возмутился старичок. Нельзя нарушать санаторные нормы…

— Котик, давай не будем, — ответила жена, и на этом спор закончился.

Пресс-атташе удалился, качая ветвями рогов. Мы остались одни — берег был пустынен, все ушли питаться санаторной кашей, волны кипели в валунах, и кричали чайки.

— Ты меня любишь?

— Люблю.

— Ты будешь со мной всегда-всегда, — тянула меня за руку, — мой котик?

— Да, — солгал я.

Надо признать, она была чересчур сентиментальна. У неё была такая грудь, что ею можно было обматываться во времена осенних холодов, как кашне. И кожа была дряблая, в складках. Женщина тащила меня в кусты — ох, эта буйная южная растительность!

Лиза оказалась активной, как динамо-машина фабрики «Большевичка». Она, женщина, разумеется, вопила, будто её любил отряд горячих латиноамериканских коммандос в холодных льдах Арктики. Но я добросовестно выполнил свои привычные джентльменские обязанности. Хотя, скажу и об этом, в самую пикантную минуту услышал подозрительный шум там, за своей спиной. И мне показалось, что через миг ударит выстрел, и мои сочные теплые мозги разгуляются по кустарнику.

Потом выяснилось: это ежик шуршал в поисках жратвы. А ведь из-за него я мог стать импотентом. Обидно из-за глупой зверюшки становиться неполноценным. Но вот что лучше: быть импотентом и жить? Или погибнуть в добром здравии?

Итак, шла вторая неделя нашего с Лизонькой активного отдыха — чересчур активного. Правда, иногда семейная пара уходила гулять в городской дендрарий, и я оставался один. А когда я один, то вспоминаю о своих прямых служебных обязанностях. И по этой причине несколько раз посетил гостиничный номер дипломатической четы. Больше всего меня интересовала записная книжка пресс-атташе, каждая её страничка была тщательно исписана неряшливым старческим почерком и мне пришлось тратить время, что разобраться с фамилиями тех, с кем дипломат Константин Семенович Котов имел дела — личные и служебные. Конечно, проще было умыкнуть записную книжку, да, боюсь, командование мою такую нехитрую самодеятельность не приветствовало бы.

В конце концов мне пора было уезжать. Я восстановил здоровье, а женщина мне порядком осточертела. Она была готова заниматься любовью чуть ли не за обеденным столом — и это становилось неприличным. Во всем нужно соблюдать меру.

— Саша! В чем дело? Я тебя не узнаю! — кричала она. — Или все, что ты говорил просто слова?

— Да, — отвечал я.

— И ты меня не любишь?

— Не люблю.

— Как это гадко с твоей стороны!

Она была все-таки глупа и стара. И я ей об этом тактично намекнул намекнул, что она глупа и стара.

— Я тебя… ненавижу, — билась в истерике. — Ненавижу вас от всего сердца!

Я развел руками — она не знала, что мой отдых и задание закончилось. Мне нужно было уезжать. Я получил то, что хотел получить, и больше меня ничего уже не интересовало, даже её знойная страсть.

Море штормило, буйки болтались на грязных волнах, ветер рвал парусину тентов — в такую погоду хорошо уезжать. И я уехал, море по-прежнему штормило: бархатный сезон закончился. Я знал, что никогда больше в жизни не встречу эту странную дипломатическую чету. Если разобраться, то они милые, со своими причудами, но у каждого свои недостатки. У каждого свои достоинства, я бы с ними подружился. Жаль, что у нас не получилась эта дружба. Кто же в этом виноват? Наверное, никто. А, может, и я? У меня существенный, я знаю, недостаток — непостоянство.

Особенно этот недостаток проявляется в моих отношениях с женщинами. Странное дело, они друг от друга совершенно ничем не отличаются; единственное отличие у них такое: одни из них не храпят, а иные храпят. Вот как угадать при знакомстве с девушкой: храпит она или нет. Не пытать же сразу:

— Извините, не будете ли вы так любезны ответить на такой, знаете, щекотливый вопрос?

А потом — я человек долга. Долг превыше всего, и с этим обстоятельством тоже приходится считаться всем, кто вынужден сталкиваться со мной.

* * *

Сейчас я лежу в уютной постели, у меня нет проблем; я смотрю, как за окном скользят сырые облака… моросит… осень, осень.

Я родился осенью — 7 ноября, как это не смешно звучит. По знаку зодиака я Скорпион. Что само по себе о многом говорит. Скорпион — знак любви и смерти, сильно влияющий на других. Девиз: «Песнь любви на поле битвы». Скорпион обладает огромной сопротивляемостью и как Феникс может воскреснуть. Вкус к жизни неутомим. Он знает что хочет. Бунтует при любом принуждении, непокорен до анархизма. Индивидуалист, презирающий общественное мнение и обычаи. Его решения бесповоротны. Скорпион не допускает поражений.

Вот такой вот вырисовывается неоднозначный, я бы сказал, образ. Короче говоря, могу ужалить и больно, и даже смертельно.

Но, рожденный осенью, я не люблю это время года: холодно, дожни и много работы.

Впрочем, и здесь мне повезло: когда я вернулся, окрепший и как следует отдохнувший, меня пригласило руководство. Я доложил о выполнении задания и получил устную благодарность. Потом мне сообщили, что папа Вани после случая на дачи, как носитель особо важных государственных секретов, не представляет никакого интереса для нашей службы (следовательно, и для других служб?). Можно подумать, что пуля попала не в мое легкое, но в его умную башку. Не я ему судья, и не дай Бог, когда-нибудь мой сын будет стреляться на моих глазах! Если у меня будет сын?.. Но если у меня будет сын, то оружие я буду прятать далеко.

Итак, я оказался в кабинете начальника Управления; там было прохладно и было много цветов. Наш начальник — Нач — любил выращивать цветы, такая у него была единственная слабость: комнатные растения. У него были нежные руки садовода и убийцы, своими лапищами он разметывал новобранцев по всему спортивному залу, я сам от него когда-то кувыркался, не ведая в полете, где какая часть света находится.

— Так вот, Саша, — сказал Нач, — сгорел твой. И выходит, ты у нас без работы.

— У нас нет безработицы, — заметил я.

— Верно! — Нач обхаживал заросли всевозможных насаждений, вдыхая их запах — пахло, кажется, навозом. — Чудно-то как!..

— Как в лесу, — заметил я.

Интересно, когда пули разносили череп Глебову, о чем он все-таки думал; о чем думал мой друг в ту неожиданную секунду, когда пули разрывали его оболочку. Эх, Глебов-Глебов, он слишком торопил время. А мы живем в стране, где время убивает — убивает тех, кто по легкомыслию поднял голову из-за окопного бруствера.

Нач медленно ходил по кабинету, шаг его был грузен и стар. Нач начинал тянуть лямку этой службы ещё с моим отцом — они были друзья. Даже когда Нач бодро зашагал по служебной лестнице вверх, они дружили. Отцу же, как практику, было не до кабинетных игр за власть. Потом он умер, мой отец. Он умер — я пришел к Начу. Так получилось, что мой отец умер от рака легких, бывает и такое, что человек живет-живет, работает-работает, а потом выясняется, что где-то там внутри, в кумачовой, как знамя, брюшине… и уже ничего нельзя поделать. Можно, разумеется, обратиться к мировым светилам, да метастазы уже расцвели пышным цветом… И человек умирает, потому что ещё не научились как следует лечить некоторые болезни века.

Отец умирал скоро, словно стесняясь, что из-за него, уже опломбированнного беспощадным диагнозом, столько хлопот и беспокойства. У него были худые с синими ногтями пальцы, он царапал ими простынь — она была накрахмалена и за её ткань, как и за жизнь, не было никакой возможности уцепиться.

Так же мать Глебова царапала цинк гроба в надежде увидеть сына. Или она не верила, что там её сын?

Когда вояке объяснили, что он вместо медведя завалил человека, то он, пошамкав вставной челюстью, проговорил:

— Прекрасная смерть! Смерть героя. Я бы тоже хотел так умереть.

Но почему-то не исполнил свою мечту, этот меткий стрелок в маршальских шароварах. Наверное, боялся, что его череп настолько закостенел: пуля расплющится. И он прав: не каждому суждено умереть героем. Для этого надо родиться под счастливой звездой. Или стоять в утреннем счастливом лесу и думать о чем-то своем.

— Как в лесу, — повторил я.

— Вот именно, — Нач взглянул на меня. — Пуля-дура, но в нашем случае, — и не договорил. Очевидно, он все сказал, когда узнал о ЧП на охоте. Тогда он орал примерно так: — Сучье племя! Ублюдки, такого парня!.. — И нам. — Я не хочу вас хоронить каждый день! Вы меня поняли? Сколько можно говорить: нас нет — мы ничто! Мы есть и нас нет. Такая у нас профессия, сынки.

Мы его поняли. И я его понял: нас нет, мы — ничто. Хотя если мы все ничто, тогда кто мы все-таки? Получается, что Глебова вообще не было, тогда спрашивается, кому размозжили голову в утренний час? И кого так торжественно и неотвратимо хоронили?

Нет, я все понимаю, но генерал-майор все же солдафон при всем моем уважении к нему: нельзя жизнь упрощать до такой степени.

Тем более во всей этой истории имеется маленькая, однако существенная деталь. За день до охоты я и Глебов обсудили некоторые проблемы текущего дня. Разговор вышел нервный и неровный. Я больше молчал, потому что простудился: болело горло и текли сопли. ОРЗ, сказал врач. И Глебов решил поехать в лес вместо меня. И оказался удобной мишенью. И теперь я спрашиваю себя: если бы у меня не случилось острое респираторное заболевание? Что тогда? Если бы я не гундосил и не хрипел. Что тогда?

— Ты меня понял, — спросил Нач, — про пулю-дуру?

— Догадываюсь, дядя Коля, — ответил я; мы были одни в кабинете.

— Кому — дядя Коля, а кому — генерал-майор, — забурчал Нач, открывая тяжелую дверцу сейфа. — Был бы батя жив, Саша… — Вытащил из бронированного нутра папочку, бросил на стол. — Полюбопытствуй.

Я развязал бантик на папке — он был атласным и пушился на концах.

— Чайку? — спросил Нач.

Я согласно кивнул, вчитывался а строчки информации. Потом зашумел огромный красавец-самовар, я закрыл папочку и аккуратно завязал на бантик атласные белые тесемочки.

— Ну как? — поинтересовался Нач.

— Большая игра, — ответил я. — Продажа оружия — это всегда опасно для жизни.

— Жить вообще опасно, — хмыкнул мой собеседник. — Говорят, можно умереть.

— Умирать неохота, — вздохнул я.

— Ну и дураком жить не хочется, — отвечал Нач. — Послушай, сынок, не в службу, а в дружбу… — И включил вентилятор как и в тот раз, когда отправлял меня на море, чтобы я переписал записную книжку пресс-атташе, посредника при купли-продажи самого современного военного вооружения для азиатских стран третьего мира, с которыми у нас не было дипломатических отношений.

Выслушав новое задание, я сказал: хорошо, если надо, значит, надо.

— Спасибо, Саша, — сказал генерал-майор. — Об этом никто, кроме нас двоих, — и выключил вентилятор.

— Могила, — ответил я.

— Вот именно, — Нач прятал в сейф заветную папочку. — Вообще-то, настоящий боец должен пасть на поле брани.

Как Глебов, промолчал я и отправился служить дальше.

Меня определили в подразделение по охране жизни и здоровья Академика. Голова ученого была абсолютно гола — на ней напрочь отсутствовала какая-либо растительность. Говорили, что по молодости он попал под маленькое атомное семипалатинское облачко. Хотя в подобное трудно поверить — Академик обладал героической силой: по утрам тягал пудовые гири, бегал трусцой, брякая мышцами и пугая дачный полудохлый народец своим диким видком; Академик был эдаким брудером, эдакой достопримечательностью отечественной науки. У нас было много хлопот — он требовал постоянного к себе внимания. И поэтому подразделение состояло из шести человек. Я занял место Крохина, однажды малость придушенного Академиком. Крохин перестарался: в нашем многосложном деле недопустима грубость и невежество; в нашей собачьей службе прежде всего ценится ум и умение держать любую ситуацию под контролем.

Был дипломатический прием. Как выяснилось после, Крохин пропустил рюмочку. И, разумеется, с ещё более активной бдительностью принялся следить за теми, кто окружал его подопечного — носителя особо важных государственных интересов.

Тут надо сказать, что Академик был большой любитель шумных гульбищ: его широкая брандмейстерская натура искала и всегда находила выход в подобных мероприятиях. Наш же Крохин наклюкался, свинья, и в какой-то момент утерял нить происходящего. Ему показалось, как он потом утверждал…

— Если тебе кажется, — кричал после Нач, — пойди на три вокзала и там… — Генерал-майор стал материться и так, что мы сразу поняли в чем же была главная ошибка нашего боевого товарища.

— Ты знаешь, дурак, что такое леди?! — орал Нач. — Нет, ты не знаешь, что такое леди! Если бы ты, хер с горы Арарат, знал, что такое леди, ты бы так не поступил!

Наклюкавшийся Крохин решил защитить честь Академика от посягательств каких-то сомнительных, с его пьяной точки зрения, дам импортного происхождения. Он попытался оттеснить леди от своего буйного подопечного, чтобы тот в угаре веселенького брожения не выказал тайн, имеющих тавро государственной секретности.

Одна из завалившихся на стол с яствами оказалась на беду женой зарубежного сановника. Она неудачно упала на стол: уткнулась кукольным смеющимся личиком в бисквитный торт. Всем было смешно, однако Академик подобного неопрятного отношения к даме со стороны службы стерпеть не мог. Он ухватил Крохина за горло, придушил его и ткнул туда же, в бисквитное месиво. Инцидент, грозящий перейти в международный скандал, был исчерпан. Неудачника удалили от службы — и я оказался на его месте.

Академик работал на износ, этим он тоже мне нравился. Он не любил полутонов: мир для него делился на черный и белый цвета; на друзей и врагов. Кто не был с ним, тот был против него.

— Ха! Эти недоумки хотят меня сожрать! — рычал Академик, когда мы болтались в машине по опытному полю. — Мерзавцы! Хотят забросать меня шарами. Н-н-ненавижу!.. У-у-у!

Академик был слишком буен, но во всех его проявлениях таких чрезмерных чувств был смысл.

Однажды доходяга-руководитель Испытаний запорол пуск, и всем было понятно, что только из-за него, дуралея, многомесячный труд с необыкновенным успехом ушел псу под хвост…

— Убью, сволочь империалистическая!!! — примерно так орал на весь мир Академик, нешуточно размахивая огромным дрыном. Руководителя спасли его длинные ноги и относительная молодость.

Мы попытались его найти — и не нашли; обнаружился он через год на международной конференции в Абу-Даби. Академик обнимал его за слабые плечики, душил в объятиях и вещал:

— Наша гордость! Мы бы без него!.. А с ним… Нет, поглядите, какой ум — острый, как перец! Ум практика! А мы кто? Кабинетные крысы Люблю тебя, душечка, чтобы мне на месте провалиться!

Воспламеняемость чувствами, идеями, прожектами, женщинами у Академика была удивительна. Он точно торопился ухватить пожирнее кусок жизни, впихнуть его в рот, размолоть крепкой челюстью этот кусок, чтобы снова жить… жить… жить. Он жил, как хотел.

С женщинами был галантен, как может быть галантен паровоз. Своей бульварной простотой он успешно покорял некрепкие сердца тех дам, кто отваживался ехать к нему на дачу. Надо признать: желающих было много академик наезжал с целым коллективом истерических гремучих существ. Работать было трудно: они пили, галдели, бродили по дачным закоулкам, вешались на шею. И очень обижались, когда их отвергали, или делали вид, что обижаются.

— Алекс! — пытался объясниться со мной Академик после очередной такой нештатной ночи. Он почему-то считал, что я его пойму, и был предельно откровенен. — Саша! — Академик шкрябал лиловую лысину и морщился от коликов животе. — Пойми, для нас, людей умственного развития…м-да!.. необходимо расссосредоточиться… Женщины, что та лакмусовая бумажка. Скажи мне, как относишься к ним, и я скажу… Ик, черт! А пить меньше надо — определенно!

— Очень уж их много, — считал вправе заметить.

— Э-э-э, брат! Тут хитрая политика: чем больше этих вурдалаков, тем больше шансов какую-нибудь затащить в койку.

— По-моему, каждая готова.

— Каждая?.. У меня… Вот какая беда! Все-таки, дружок, семьдесят это семьдесят.

И Академик горько вздыхал: он был бессилен перед единственным своим врагом — временем.

Правда, был один человечек, перед которым он трепетал и был немощен и бессловесен.

У Академика была внучка Ася. Внучку дед боялся: она на дух не переносила его фантастических дачных приключений. Асины родители были далеко — за морями-океанами. И дед полностью отвечал за воспитание молодого поколения.

Когда она приезжала отдыхать, Академик менялся на глазах, превращаясь в тихого затюканного пенсионера.

— Деда, посмотри на себя, — требовала Ася. — Ты распадаешься на глазах! Разве можно так жить?!

— Нельзя, Асенька, нельзя, — каялся Академик.

— В твоем-то возрасте, — внучка выуживала из-под стола закатившуюся бутылку. — Алкаш!

— Ася! — храбрился дед. — Нельзя же так, при людях.

Внучка была хлипкого здоровья: плоская грудь, невзрачное личико, сбитое дыхальце. Про таких, как она, говорят: на них природа отдыхает. И вот Асенька взглянула на меня, пожала костлявыми плечиками:

— При людях?

И я подумал… впрочем, разве это важно, что я подумал, когда услышал мелкотравчатую зверюшку по имени Ася. Я не удивился тому, что услышал.

Ася испытывала слабость к лошадям. Академик по себестоимости приобрел двух лошадок — и внучка летом гарцевала по местным колдовским окрестностям. Однажды после бессонной ночи я отмокал в речушке, когда из кустов выехала Ася. Она меня видела, но тем не менее, прыгнув с конского крупа, бросила с себя все одежды и голышом прошествовала в воду. Я понимаю, что на того, кого считаешь лакеем, можно не обращать внимания.

Эту девочку можно понять и простить. Она искренне убеждена, что жизнь, которую ведет её дед, вредна и опасна; она только не может понять, что именно в такой жизни он проживет и долго, и счастливо.

Я подумал: а какой жизнью живешь ты, европеизированная милая девчушка? Ты родилась в золотой колыбельке. Ты безбедно провела детство в академической оболочке. Знаешь ли ты, дюймовочка, жизнь, мелькающую за ветровым стеклом твоей малолитражки? Прости, я не верю, что у тебя, нигилисточка, нет другой жизни.

Конечно, глупо было обижаться на того, кто считает тебя лакеем. Лакей должен выслушать все, хочет он этого или нет. И никто не будет интересоваться: желает ли он это слушать или нет?

Но мне стала интересна эта маленькая мушка со своим мировоззрением. Мне захотелось застукать её настоящую, такая у меня появилась прихоть, такая вот блажь. Такой вот у меня недостаток. Вот только недостаток чего? Ума, любви, денег, женщин или чувства долга?

Думаю, чувство долга у меня в крови — я рожден, чтобы выполнить свой служебный долг.

По доверительной просьбе Нача я установил наблюдение за квартирой, которую частенько стала посещать любительница веселой и зажигательной жизни по прозвищу Мадам. Это было наружное наблюдение: за определенный час я должен был зафиксировать всех, кто… Малоприятное занятие, что там говорить.

Не думаю, что кому-то понравится, когда он узнает — за ним установлена наружка. Например, я не люблю, когда за мной следят. Я начинаю нервничать из меня не получился бы актер; я волнуюсь в кадре чужого внимания, меня злит и бесит, что кто-то смеет вести наблюдение за мной, помимо меня самого.

Однажды я обнаружил — меня ведут, как кавалер барышню. Тот, который следил, двигался за мной, точно тень. Наверное, это была моя тень?

Нет, поначалу я почувствовал взгляд. В многомиллионной городской толпе я вырвал этот чужой дежурный взгляд. Я почувствовал ожог на шкуре от этого профилактического взгляда. Подумал, что это я сам на себя смотрю со стороны. И решил проверить свое предположение: влез в душную булочную, купил бисквитные пирожные и принялся их жрать, я никогда подобного себе не позволял, и тем не менее хотел понять, где моя тень, а где тень человека, остановившегося у рекламного стенда.

Он остановился у стенда, где клочьями обвисали бумажные лохмотья. Он внимательно вчитывался в обрывки бумаги и его тень наползала на тугое стекло булочной. Он тоже, вероятно, хотел кремового бисквита, и я его хорошо понимал.

Я купил пирожные: мне их аккуратно сложили в коробку и даже перевязали эту коробку атласным розовым бантом; я никогда не подозревал, что в булочной могут так бескорыстно обслуживать посетителей.

Я повел тень от газетного стенда. Шел по городу и своей нежной шкурой чувствовал её присутствие. Признаюсь, поначалу меня взбесило такое внимание, однако после здравого рассуждения понял, что ничего страшного не происходит: обычная профилактическая проверка.

Тень я привел в подъезд дома. Я знал этот дом; в этом доме очень давно жила девочка, на лестнице была ниша, и я помню, мы стояли по ночам в этой нише и целовались. Я чувствовал себя взрослым и мял маленькие чужие груди. Они были холодные, как мрамор. Как мрамор, говорил я ей, слюнявя молодую рану рта. А затем, чтобы согреть руки, тискал их вниз. Там, в паху, было тепло, уютно и шелковисто до головокружения. У моих рук надолго оставался запах мочи и тайны.

Потом девочка умерла — как странно-как странно; у неё оказалась дурная наследственность: сердце.

Девочку отпевали в церкви. Там было душно от агрессивно потрескивающих свечей, от набожного люда, от забубенного речитатива попа, от шарканья подошв. Девочка лежала в гробу и её ничего не раздражало. Она лежала в удобном гробу и на её щеках играл румянец. Когда я поцеловал на прощание её лоб, то понял: девочки больше нет и уже не будет — её лоб был холоден, как мрамор. Увы, она была обречена на смерть, а я — на жизнь.

И я жил, и моя тень напряженно поднималась по когда-то праздничной и мраморной лестнице. От тени несло спертыми газами, дорогостоящим одеколоном и азартом погони. А я стоял в нише. И был в ней один.

Когда тень отпечаталась на стене, я нанес удар. Признаюсь, я её мог убить. За что? Хотя бы за то, что она собой опоганила мрамор лестницы и прошлое. Но ведь сюда, на эту старую помпезную лестницу, я её привел, эту тень. Я?

Болевым приемом сжав шею тени, я принялся скармливать пирожные.

— Кушайте, сударь, — говорил я.

— Спасибо, мне не хочется, право, — отвечали мне.

— Жри, падла, — говорил я.

— А-а-атпусти, — хрипели под моей рукой. — Я с-с-свой.

Пирожные я купил в булочной, как известно. Там по моей просьбе их аккуратно сложили в коробку, которую, уже без мой просьбы, перевязали атласной ленточкой. И получился на коробочке милый такой бантик из розового праздничного атласа. Мне пришлось его развязать, чтобы открыть коробку. И в ей оказались пирожные — жирные, вкусные, из бисквита. И было странно, что человек-тень под моей рукой оказывает сопротивление, не желая их кушать. Я открывал с усилием рот и вкладывал сладкую пищу в малознакомую хрипящую пасть.

Потом мне пришлось вбивать эти воздушные сладости, не понимая, почему тот, кто находился под моей рукой, от них отказывается. Наверное, он беспокоился, что я слишком расточителен. Или, возможно, волновался за свой желудок. Когда переедаешь пирожными, то может случиться всякая неприятность — понос, например.

Чтобы закончить рассказ о сладостях, которые могут сыграть дурную шутку, скажу: я обо всем сообщил Начу — подобное в обязательном порядке докладывается руководству. Нач посмеялся казусу и пообещал узнать причину появления за моей спиной второй тени.

Он долго ничего не говорил. Я и не интересовался. Такая у нас работа: не проявлять интереса. Потом как-то, по случаю, Нач, разбирая очередное чрезвычайное происшествие, ткнул пальцем в потолок и сказал:

— Эти пирожноеды! Когда-нибудь доиграются, Их всех надо ставить… — И буквально чуть ли не показал действием, что надо делать с любителями пирожных.

Разумеется, все его хорошо поняли. Но лучше всех я. У меня такое странное свойство: понимать все сразу, с полуслова.

Меня попросили: не в службу, сынок, и я понял, что от меня требуется. От меня требуется добросовестность, и больше ничего. И поэтому я установил наружное наблюдение с особой тщательностью и осторожностью. Мне не хотелось, чтобы за моей спиной возникла ещё какая-нибудь тень. Не хотелось находиться в роли наблюдаемого. Тем более шла, как я догадывался своим умишком, большая игра, скрежетали невидимые для большинства механизмы, которые перемололи бы меня, не задержавшись ни на миг. Перед неожиданным выстрелом из охотничьего ружья ты бессилен.

— Ну как дела? — поинтересовался Нач через месяц моих бдений у чужих ворот.

Я без особого усердия доложил: мне надоело быть дворовым псом. А потом — основная работа. Нач выслушал всю информацию, потом снял очки и помял руками лицо:

— Ничего, не долго будет музыка играть.

Я молчал, на проблему, связанную со временем, где звучали лишь восторженные бравурные гаммы, у меня был свой взгляд. Меня, повторю, интересовало: сколько ещё стоять в подворотне? Меня интересовало: погибну ли я сейчас в бетономешалке страстей и интриг или на сей раз выкарабкаюсь?..

— Спасибо, сынок, — сказал Нач. — Отдыхай. — И пошутил. — Пока.

Но я понял, что служба в подворотне закончилась: ножи бетономешалки, я понял, прокрутились совсем рядом; я понял, что меня пожалели и решили поберечь.

Я знаю: берегут электроэнергию, газ, воду; призывают беречь лес, хлеб, клумбы. А вот призывов беречь человека, я не слышал, как-то не приходилось слышать, или, быть может, я ошибаюсь? Меня ведь решили поберечь, как электроэнергию, газ, воду и прочие природные богатства нашей страны?

Между тем Академик укатил на международную выставку военной техники в Абу-Даби, и с ним уехали работать мои товарищи. Меня оставили по причине здоровья — ОРЗ. Я остался один. И мне захотелось установить истину об академической штучке. Она чем-то меня привлекала. Своей независимостью? Или верой в то, что она всегда права? Кстати, я бы плюнул на свои сложные душевные обстоятельства, да беда в том, что я уже был отравлен службой. Такое случается с обязательными людьми.

Я с большим уважением и любовью отношусь к женщинам. Когда они молчат или когда спят. Тогда они хороши, их можно любить и уважать. Когда же они начинают говорить, то появляется желание взять подушку и придушить красноречивую болтушку.

Имею ли я право так говорить? Имею, потому что большинство из них, прекрасных и удивительных, стукачи, если выражаться бытовым языком зоны. Их, конечно, нельзя за это осуждать: это природная суть женской натуры предавать. Многие предают из-за любви к этому делу, некоторые — из-за денег. Не случайно, что иные наши службы без стеснения используют их в качестве соблазнительных приманок. Самое удивительное, что на крючок с такой банальной приманкой частенько попадается добрый улов. Говорят, что у нас проституция. Ничего подобного. Проститутки — это боевой, я бы даже сказал, передовой отряд по охране высших государственных интересов. Без женщин полностью отдающих себя этой сверхнормативной работе, стране никак не обойтись. В результате их трудолюбия — обороноспособность державы растет от года в год.

Правда, среди них встречаются исключения. Они молчат, когда надо говорить. Однажды я повстречал такую странную, она долго молчала, пока я её не спросил:

— Что ты у меня, родная, все толстеешь?

Она почему-то взъярилась и попыталась поцарапать мое лицо.

— Ты меня не любишь! Не любишь! — кричала.

Я решил, что она, как все, но тут услышал:

— У тебя будет ребенок! Какая я дура! Поверила, думала: любит, любит… — Ну и так далее.

Не это главное, благодаря случаю я оказался папашей. Так получилось, что у меня есть дочь. Странно было, если бы у меня не было дочери. Хотя признаться: мечтал о двух сыновьях.

— Роди мне, пожалуйста… чтобы… с загогулинкой, — просил я.

Будущая мама отмахивалась, сидела на диване, лизала кислый лимон и на барабанном животе раскладывала картишки — гадала: мечтала о девочке.

А зачем девочка, если здраво рассуждать. Чтобы она выросла и стояла в подъезде с каким-нибудь мальчиком. Чтобы потом девочка пополнила передовой отряд товарок, понимающих боевой клич лечь буквально. Чтобы потом…

— Роди мальчика, дурища, — требовал я.

— Вот тебе, — отвечала и показывала кукиши. — Ни за что! Девочка выходит. И можешь проваливать, ты, сукин кот, сделал свое удивительное дело, а на большее мы не договаривались.

Вот такая безобразная меркантильность, вот такая любовь и ненависть: у меня такое подозрение, что девочку она родила лишь по той простой причине, чтобы досадить мне.

И тем не менее то, что родилось, притягивало. То, что было беспомощным, мелкокомковатым, назюзюканным материнским молоком, таило в себе какой-то смысл и какую-то надежду. Надежду на что? Не знаю.

Я о том, что если имеет место быть в мире существо, в какой-то мере похожее на тебя, то надо его посещать, отдавая на прокорм и становление характера достаточные суммы. Что я и сделал, выполняя отцовский долг. Потом погугукал над кроваткой, рискнул полапать любимую женщину за раздобревшее после родов бедро и, привычно облаянный, отправился восвояси. Этакий полусемейный ритуал, устраивавший всех. Всех ли? Наверное, да, кроме, думаю, безликого существа в детской кроватке. Говорят, что они, наши дети, до определенного возраста мир видят в перевернутом виде. Представляю, что думает мой ребенок обо мне же?

Итак, делать мне было нечего: и мир я видел таким, каким он был на самом деле. Внучка Академика жила в придуманном мире, и я не верил, что это настоящий мир. Три дня я ходил за девочкой Асей — она говорила, что думала, она делала, что хотела.

В её малолитражке жил мной запущенный жучок: это такое удобное устройство из арсенала оперативной техники, посредством которого можно услышать все, что необходимо услышать. И надо признать: его эффективность удивительна, приятно работать. Такое впечатление, что слушаешь последние новости или радиоспектакль.

Я заметил: в машине люди становятся невыносимо болтливы; они болтают обо все, даже о том о чем не следует. Они рассказывают анекдоты, и больше политического характера.

Например такой: однажды в полночь в кремлевском коридоре повстречались… Впрочем, каждый знает те анекдоты, которые позволяют ему знать его же благонадежность.

Многие любят исповедоваться о постели: мужчины о своей феерической потенции; женщины о патологических ухищрениях, поднимающих мужскую потенцию до космических высот.

Например, такое: женщина покупает банку меда, килограмм орехов, потом берет… Впрочем, каждый развратен до той степени, которую он себе позволяет.

При скорой езде любят выяснять отношения. Любят любить, припарковашись в подвернувшемся березовом лесочке. Любят раздавить мерзавчика… и так далее.

Помню: один неврастеник, когда его брали, и он это понял, то занервничал и пристрелил в автомобиле жену и двух детей, мальчика и девочку. Было им лет по десять, мальчику и девочке. Себя, впрочем, он тоже пристрелил.

Я понимаю, если дело дрянь, то, вероятно, нужно стреляться, только зачем, не понимаю, вместе с собой утаскивать на тот свет и родных?

Кажется, трудно привыкнуть к подобному, потом приходит время, и ты совершенно спокойно занимаешься необходимой обществу работой; когда Глебов открывал дверцу он жевал баранку и, очевидно, думал, как весело проведет вечер с любимой…

Мы с Глебовым провели три года в активной группе оперативного действия; потом у меня умер отец, и его хороший боевой друг и товарищ дядя Коля, генерал-майор, решил, что я, сын его боевого друга и товарища, больше принесу пользы на персоналке. И я согласился на такое предложение, но похлопотал за Глебова.

Что же получается: нас вместе взяли на новую службу, и мы служили в паре, а потом у меня потекли сопли, и Глебов заменил меня, и ему в весеннем мокром лесу размозжили череп. Как жаль что у меня умер отец.

Хотя будем откровенны: от своей судьбы ещё никому не удалось уйти. Все мы заложники обстоятельств. Вот спрашивается: на кой ляд я затащил на свой последний этаж ту, которая сейчас дрыхнет под моим израненным боком. Я не знал, что она храпит. Как тут узнаешь? В подобных случаях одна надежда на удачу. Мне не повезло: женщина храпит и видит цветные сны. Она, думаю, даже счастлива во сне, потому что верит — подарила приятные минуты. И она права, и за это ей можно выразить только благодарность от моего командования, однако, думаю, этого недостаточно ни для меня, ни для моего руководства. Почему? Когда дама храпит, то трудно остаться наедине с самим собой. А это так необходимо для человека моей профессии. Моя профессия — одиночество.

По совместительству у меня ещё одна профессия: любить человека. Любить, даже если он испоганил семерых девочек (от 12 до 15 лет), изрубив их после секачом; этот маньяк работал мясником — он был ударником труда, он получал премии за свой ударный труд, а по вечерам ходил отдыхать в парк культуры и там развлекался тем, что расчленял мягкое детское мясо. И я этого колбасника не убил. Я был обязан уважать его человеческое достоинство. Уважать и в ту минуту, когда мы пришли за ним и он с испугу принялся гадить себе в штаны. Этот живодер был абсолютно психически здоров, как выяснилось позже. Оказывается, очень давно, в детстве, какая-то девочка обидела — не пошла с ним в киношку.

Словом, я люблю людей, я люблю их со всей ненавистью, на которую только способен. Я ненавижу людей, я ненавижу их со всей любовью, на которую только способен.

И еще: у меня тоже есть дочь, и я не хочу, чтобы её разрубали на куски в парке культуры отдыха. И хватит об этом.

Возвращаюсь к проблеме, которая возникла у меня с академической внучкой по имени Ася.

Она все больше и больше нравилась: она даже с подружками оставалась сама собой. Они ей о тряпках, она им о морально-нравственном разложении нашего общества; они ей о барахле, она — о социальном неравенстве; они — о мальчиках, она — о молодежи, которая должна находиться в авангарде.

Я долго не мог поверить в то, что она говорит. Она говорила так, словно свалилась к нам с другой планеты. Откровенно говоря, я шалел. Мне казалось, что я участвую в каком-то скверном спектакле, где прекрасная и наивная дюймовочка вот-вот превратится в гадюку. Но превращение не происходило, вот в чем загадка.

— Асенька, милый ты наш шизик, — отвечали подружки. — Лучше скажи, когда твой дедуся приезжает?

Я понимал их интерес к Академику и его внучке. Когда уважаемый ученый муж по возвращению из очередной командировки вываливал содержимое, то обнаруживалось громадье нижнего женского бельишка, косметики и проч. Подружки были счастливы, расхватывая тряпки. Потом они, влекомые проблемами молодости, исчезали, а девочка Ася оставалась одна, дурнушка, хлипкий человечек, плоскогрудая девственница, студенточка, придушенная фантастическими идеями о всеобщей справедливости и благости. А, может быть, она была счастливее нас? Но может ли быть счастливым одинокий человек?

На третий день в её малолитражку завалился мальчик по имени Стасик; я уже про него был наслышан: подружки щебетали о нем, как о необыкновенном производителе счастья; и действительно мальчик был строен, симпатичен и в меру умен. Почему он оказался в машине одинокого человека, не знаю. Но он там оказался.

— Спасибо, Ася, — услышал я.

— Пожалуйста.

— Какой у тебя почерк красивый. Спасибо, выручаешь. А по органике нет конспекта?

— Вот… держи.

— Ой, Асенька… с меня причитается. Давай перекусим мороженым. Ты любишь мороженое?

— Люблю, — услышал я.

И они отправились кушать мороженое. Я уже хотел прекратить работу, однако что-то мне мешало. Что? Не знаю. Я это называю интуицией. Или мне было просто любопытно: устоит Асенька перед чарами молодого человека или как?.. Вот так, интересно было, любопытство разбирало, будет ли дюймовочка ходить в дюймовочках, или прилетевший принц с крылышками унесет её в новую, ещё более счастливую жизнь?

Мальчик Стасик гульнул на славу: себя угостил кипучим шампанским. Шампанское наливал официант, он бесшумно открыл бутылку и, согбенный, лил в подставленный фужер кипящую жидкость. Асю мальчик Стасик угостил мороженым. Мальчик и девочка ели мороженое, и кто-то из них, вероятно, был счастлив. Только вот кто?

Потом они вернулись к машине. Мальчик Стасик жил в центре города улицы были пустынные, вечерние. Ася подрулила автомобиль под тень дома — и тень дома спрятала машину.

— Асенька.

— Что?

— Ты лучше всех. Я тебя люблю, — услышал я.

— Стас!

— Ася!

— Ну, Стасик, не надо!

Я услышал беспорядочные чмокающие звуки, после какой-то невнятный шум, потом услышал шлепок. Банальная, знаете ли, история любви.

— Дур-р-ра, — услышал я.

— Уйди!

— Подумаешь, шавка. Сама же бегала, шавка.

— Уйди.

— И уйду! Сама потом… — услышал я.

Знакомая, знаете ли, банальная всемирная история любви.

Из малолитражки чертом выскочил мальчик, хлопнул дверцей — исчез в подъезде. Потом я услышал странные звуки. И не сразу понял, в чем тут дело? Такое было впечатление, что человек, сидящей в соседней машине, плачет. И, наверное, так оно и было. А что же мог я? Подать платочек и попросить не плакать?

Теперь думаю: зря не подошел и не подал в окошко платочек. Если бы я это сделал, девочка Ася жила бы…

Она поехала на дачу. Шоссе было мокрым. Обыкновенная история: прошел быстрый ночной дождик, и трасса была мокрой. По такой дороге необходимо ехать с определенной допустимой скоростью. И не совсем понятно, почему девочка превысила скорость?

Я увидел: скорость раздирает малолитражку на повороте; ещё мгновение и чудовищная сила переворачивает её и швыряет в кювет. Блекнул лишь лакированный бок автомобиля под низкой мертвой луной.

Что же потом?

Я проскользнул по свежей траве — упал. Трава была мокрая, потому что прошел дождь. Пламя уже выбивалось из-под капота. Такие скользкие, как трава, языки пламени… Машина завалилась набок, и дверцы заклинило. Ногой я разбил лобовое стекло.

Девочке, думаю, повезло: она грудью напоролась на рычаг переключения скоростей. И янтарный набалдашник торчал у её лопатки. Он был мокрым то ли от дождя, то ли от крови. Мне пришлось применить силу, чтобы стащить девочку с рычага. В тот момент, когда я это делал, набалдашник пропал — в чем пропал набалдашник из янтаря?

Потом поспешно отнес девочку Асю от автомобиля — отблески пламени играли на битом стекле и мокрой траве.

Я опустил мертвое тело и хотел вернуться к машине; признаюсь, что больше думал о дорогостоящем жучке. Если бы его обнаружили в автомобиле… Но на мое счастье ударил взрыв — разорвал малолитражку в клочья. Ошметки металла зависли в ночном воздухе. Прошел быстрый дождь, и небо очистилось, и, кажется, были звезды.

На всякий случай побродил у останков машины — тщетно; рафинированная штучка из арсенала оперативной техники не выдержала жестокого испытания огнем. Голова девочки была запрокинута к небу и глаза были открыты — я закрыл эти глаза: звезд все-таки не было, а когда нет звезд, зачем тогда смотреть?

После у меня интересовались: почему оказался на шоссе? Я высказал по этому поводу свою версию, и в неё поверили, или сделали вид, что поверили.

Теперь я думаю: почему всех интересовал вопрос, который, на мой взгляд, ничего не значит?

Почему никто не заинтересовался: о чем думала девочка Ася, когда центробежная сила разрывала механическую коробку, где она находилась? Может быть, она думала о мороженом? Хотя я, например, не исключаю, что думала она о предстоящем экзамене по органической химии, о том, что сдать экзамен необходимо на отличную отметку, чтобы своим примером, чтобы…

Должен признаться: я набил морду мальчику Стасику. Не знаю, право, как такое случилось. Я гулял по городу случайно встретил его — я, признаюсь, обрадовался: ба, старый знакомый: такой симпатяга, рослый и спокойный, такой счастливый.

Я поступил как дилетант. Время идет-идет, а я все ещё остаюсь рефлектирующим малым. Это плохо, лишние эмоции, мысли, воспоминания вредят делу.

И тем не менее, случайная встреча у дома, в тени которого когда-то пряталась машина девочки по имени Ася. Хотя инструкцией мне строго предписано: примерное поведение у стен жилых домов. Я нарушил инструкцию: набил морду мальчику Стасику. За что? За то, что он так любит мороженое и шампанское. В нашей сдержанной жизни надо умерять свои желания.

Я бил по плотной красивой морде с вульгарной простотой. В противном случае я бы его убил. Он хрюкал разбитым носом и я боюсь, не понимал, за что его бьют?

Через месяц меня перевели на другое место службы. Академик после смерти внучки работал на износ. Он мотался по стране, он бился со своими научными оппонентами, с ним было интересно работать. Однако вскоре меня вызвал Нач и предложил перейти в другое подразделение.

— Почему? — не понял я.

— А то ты не знаешь, — отрезал генерал-майор.

— Не знаю.

— Если ты уж там случайно оказался, — сказал Нач, — то бежать надобно было без оглядки.

— А вдруг она бы жила?

— Как я понял: не жила бы.

— Не жила, — согласился я.

— Тогда какого же…

Нач был прав: если бы я случайно не оказался на шоссе, ближе к ночи, я бы продолжал спокойно работать с Академиком, но так как я все-таки оказался на шоссе, ближе к ночи… Наверное, Академику просто не хотелось встречаться с тем, кто первым увидел его живую внучку неживой. На беду я оказался именно тем, кто первым увидел…

* * *

Мой новый подопечный занимался политической деятельностью; будем его называть Государственно-политическим чиновником (ГПЧ). В кабинете Нача я изучил документы на нового хозяина. Они были составлены с бюрократической добросовестностью и любовью; по ним очень легко было составить мнение о достоинствах и недостатках, о привязанностях и перспективе политического роста ГПЧ.

— Вижу, как живого, — сказал я. — Славно поработали, товарищи.

— Вот именно, — Нач аккуратно перевязал атласные тесемочки на папке; потом заложил её в сейф.

Сейф был знаменит, он был неподъемен, из брони и с невероятными секретными запорами — мечта шпионов.

— Вот именно, — повторил Нач, закрывая сейф тремя ключами. — За эти папочки, мой друг… многие… Информация в наше время дорогого стоит. ГПЧ мужик хваткий, без дури и не жадный, но ухо держи с ним востро… Понимаешь?

— Понимаю.

— Не встревай. Ты это у меня любишь встревать! И без моего разрешения.

— А если очень хочется.

Дядя Коля поглядел на меня поверх очков; напоминал обрюзгшего учителя, вынужденного читать нотацию недотепе-ученику:

— Саша, не надо, а? — сочувственно проговорил. — Политика — это политика. С бабой ты, может, и кто-то, а здесь ты — дырка от бублика, — и мой непосредственный руководитель поднес к моим глазам сушку.

Дело в том, что дядя Коля любил не только разводить цветы, он ещё любил чаевничать в своем кабинете: на столе стоял самовар-красавец, а в плетенной корзинке всегда лежали баранки.

Я пожал плечами: не спорить же по такому несущественному вопросу, кто я есть, и есть ли я вообще?

Иногда я смотрю телевизор; со мной это случается довольно-таки редко. Это случается, когда мне не о чем говорить с очередной любимой. Ей пора уходить, она не уходит, она считает, что её присутствие благотворно влияет на мою нервную систему. И тогда я включаю телевизор и смотрю на экран.

Однажды я увидел, как «работают» мои коллеги. Надо признаться: работали они грубо и топорно. Политический деятель, которого они охраняли, пытался поговорить с народными массами; так они, молодцы, теснили его от масс, таращили во все стороны глаза в попытке отыскать в радостно-возбужденной толпе счастливого народа подлого бомбиста; словом, напоминали биологических роботов с одной примитивной программой: отдать свою жизнь во имя идеи.

Признаюсь, однако, что и себя я видел как-то на экране: был не лучше. Академик был прекрасен, а я сам на себя не походил: полудебильный малый с носорожьей свирепостью и подозрительностью всматривающийся в безобидный ученый люд.

И получается: я все-таки есть; я увидел себя на телевизионном экране, меня трудно было узнать, но тем не менее…

Я — есть, потому что существуют те, кто нуждается в защите своей ценной плоти. Я не говорю сейчас об ученых; они умницы, своим беспросветным трудом укрепляют могущество и обороноспособность родины; я о тех, кто еженощно думу думает о заботах и чаяниях народа, кто не жалеет живота своего ради собственного благополучия. Они, олимпийские боги, нуждаются в охране, и я согласен: мало ли какому дураку покажется, что его проблемы никого не интересуют. Но вопрос в другом: мы в силах защитить тела, а кто защитит наши души? Кто защитит души всех нас — от нас же самих?

— Слушай, не в службу, а в дружбу, — сказал Нач, когда мы пили чай в его кабинете; мы были вдвоем; и был вечер, ближе к ночи. — Тут такое дело, сынок, — генерал-майор включил вентилятор, хотя было довольно прохладно. Так вот, Александр, хочу, чтобы ты мне помог, — сказал Нач. — Не в службу…

— Пожалуйста, — ответил я.

О чем же мы говорили? Для тех, кто мог нас подслушивать в этот полночный час, беседа наша осталась бы тайной, любители пирожных и чужих тайн из-за шума вентилятора не смогли бы вникнуть в суть происходящего разговора. Старый, как мир, прием: включил вентилятор — и любое, даже ухищренное последней научной мыслью, устройство из передового арсенала оперативной техники бессильно.

… У ГПЧ было выразительное лицо: трапецевидная челюсть, большой крестьянский нос, широкий рот, отечные мешки под глазами; взгляд фильтровал окружающий мир; говорил медленно, словно взвешивая слова; движения тоже были осторожные; курил дешевые отечественные сигареты — привычка.

Он был священной коровой и, казалось, мог себе позволить быть свободным и счастливым. Однако время было замечательное: шла изнурительная, изматывающая всех гонка за власть. И все понимали, что в этой молодецкой гонке победит, безусловно, сильнейший.

— Не в службу, а в дружбу, — сказал Нач, втягивая и меня в смертельные виражи.

Потом он выключил вентилятор, наступила тишина, было слышно, как по улице бредет поздний прохожий под хмельком и мелочишка звенит в его кармане: дзинь-дзинь-дзинь.

— Как твоя дочка? — поинтересовался Нач, любуясь комнатными растениями, цветущими пышным цветом по стенам.

— Слава богу, растет, — отвечал я. — Правда, болеет часто.

— Скоро клубника заплодоносит, — дядя Коля сладко потянулся в кресле. — Очень полезная, витаминов много.

— Спасибо, — сказал я.

— А? — генерал-майор был малость глуховат.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Ты что? Свои же люди? — удивился Нач.

Он был наивным человеком, и думал, что декоративной клубникой можно поправить здоровье моей дочери. Осенью она часто простужается — вся в меня. Хотя её мама требует, чтобы дочь называла меня дядей Сашей. И она называет: папа-дядя Саша — смышленый ребенок, вся, повторяю, в меня.

Мне нравится гулять со своей дочерью.

— Машенька, — говорит ей мама. — Погуляй-ка с дядей Сашей.

И мы идем гулять. Катаемся на карусели. А в пруду кормим хлебом уток. И смотрит на красивых белых лебедей. Они не улетают — обрезаны крылья. Дочь об этом не догадывается и шумно хлопает в ладоши, мечтая увидеть птиц в полете.

Я счастлив, что у меня родилась девочка. И все-таки, мне кажется, лучше был бы мальчик. Мне просто не хочется, чтобы когда-нибудь моя дочь носила в постель кофе или утирала нос тому, кто будет путать её имя. Такое иногда случается со мной — я забываюсь и называю женщин другими именами. На меня обижаются, потом прощают. У меня прекрасная зрительная память, но ночью трудно различить лица. И поэтому ошибаюсь в именах. Говорят, любимых можно различить по запаху; так вот беда какая: у меня частенько насморк, и нет никакой возможности различить их по запаху. С теми, кто храпит во сне, я расстаюсь без сожаления. Даже если они утирают мне нос и носят кофе в койку. В конце концов насморк проходит, а кофе и сам могу приготовить. Кстати, почему я с такой любовью отношусь к лучшей половине человечества?

История, знаете ли, банальная. Молодой муж раньше времени вернулся со сборов. Когда ты возвращаешься раньше обговоренного с молодой женой срока, позвони и обрадуй, что возвращаешься раньше времени. А то можно попасть впросак.

Я хотел сделать приятное молодой супруге. В каком-то смысле мне повезло: она и он, утомленные после борьбы за мимолетное счастье, сидели на кухне и пили кофе. Если бы они находились в спальне, я бы действовал более решительно. А так они пили кофе и курили. И на его ногах были мои шлепанцы.

— Приятного аппетита, — сказал я довольно-таки миролюбиво.

Но молодая жена взвизгнула и плеснула горячий кофе на него, любимого. Тот засучил ногами: приятного мало, когда тебя ошпаривают кипятком.

— Будьте добры, — сказал я, — шлепанцы. Знаете, простудился на сборах.

Однако благоверная продолжала кричать. Наверное, ей не понравилось, что я взял дымящую сигаретку и притушил о её девичью щеку.

Впрочем, прежде всего виноват я сам: трудно было позвонить любимой жене. Она не храпела, и за это я её любил. Теперь, наверное, её любит кто-нибудь другой: у неё на щечке милый такой шрамик, похожий на грубое клеймо прошлого.

Так что у меня теперь одна надежда, что мир изменится, или переведется весь кофе, или никто не будет болеть ОРЗ. И ещё у меня надежда, что, когда дочь подрастет, автомобильный парк будет модернизирован — в легковых машинах уберут к черту рычаги переключения скоростей.

Надо сказать, наш государственно-политический чиновник испытывал слабость к быстрой езде. Однажды на скоростном шоссе к аэропорту случилась неприятность. У нас была непреложная инструкция: если возникает нештатная ситуация, применять оружие. Кавалькада мчалась через перелесок, и мне показалось, что в зарослях кустарника — человек, он поднимает руку, и в его руке… Разумеется, я выстрелил. Потом уже в аэропорту, когда подъехала дежурная машина, выяснилось, что в кустах гуляла корова — пули кучно легли между её рогами.

— Молодец, — сказал мне Смирнов; он был начальником охраны у ГПЧ.

Я пожал плечами — служба. Позже этот случай оброс слухами: мол, дуралей-автоинспектор решил замерить прибором, похожим на пистолет, скорость движения правительственного кортежа; ему, мол, не удалось узнать погиб любопытный инспектор ГАИ смертью храбрых.

Но я думаю: все-таки в кустах была корова. Если бы в тех зарослях оказался человек, нам бы сказали: да, человек. Зачем лгать? Хотя нездоровое любопытство присуще только человеку.

— Молодец, продолжай в том же духе, — сказал Смирнов, и мне пришлось опять пожать плечами.

Мы срабатывались плохо. Смирнов проявлял недюжинные способности в питье водочки и к охоте. И не к охоте в российских лесах, не к охоте, где пристрелили моего друга Глебова, где могли пристрелить меня. Смирнов был слаб к охоте экзотической. Если быть точным, такую охоту любил сын нашего ГПЧ по имени Виктор. Он чувствовал себя хорошо в этой жизни, ему было удобно жить за казенный счет. Он любил охоту на львов, скажем, или там слонов. Ему, как понимаю, было неинтересно бродить по отечественным лесам и буеракам в поисках разбежавшейся живности. Виктор предпочитал улететь на три дня на сафари и там завалить зазевавшегося гиганта с хоботом или, на худой конец, длинношеего жирафа. И при нем, я имею ввиду сына ГПЧ, всегда находился Смирнов. Конечно, я понимаю, если твой отец имеет возможность ежемесячно снаряжать валютную охотничью экспедицию в заморские края, то почему бы туда не отправиться. Жалко лишь зверюшек, которые до поры до времени беззаботно бродили по родной сторонке и ведать не ведали, что есть в мире такая страна, где каждый честный гражданин имеет возможность снарядить экспедицию для родного чада и отправить его за их шкурами, рогами и копытами.

Интересно, когда шел отстрел импортной дичи, где находился Смирнов? По тому, как возвращался начальник группы живым и невредимым, нетрудно было догадаться — находился он за спиной стреляющего.

И государственно-политического чиновника можно понять: ребенок не должен испытывать нужды ни в чем. Правда, про таких, как наш ГПЧ, Нач говорил:

— Хапают ртом и жопой!

И в этом грубом, солдафонском изречении сермяжная правда нашей прекрасной действительности.

Утверждают, что когда-то давно народец наш распался на дворовых и пахотных крестьян. Дворовые завсегда были при дворе, и жизнь их была сладка и чудесна, заботушка лишь была одна: не допустить промашки в услужении; пахотные — растили хлеб, и жизнь их была ещё слаще, забота была только одна: чтобы хлебушка хватило на всех. Потом пахотных крестьян извели: много они, дармоеды, хлеба жрали, воздухом дышали, да неудовольствие выказывали, особенно, когда у них землицу отбирали.

И остались одни дворовые, и дворовые родили дворовых, и эти дворовые тоже родили дворовых, а те в свою очередь — дворовых. И теперь многие друг перед другом бахвалятся:

— Мы дворяне, — говорят.

Моя беда в том, что я слишком много знаю и понимаю. А когда понимаешь, начинаешь скучать. Мне скучно, и поэтому я один. У меня была мама. Когда она была жива, я приезжал на дачу. Мама радовалась мне — я был для неё игрушкой. Она смотрела на меня во все глаза, спешила печь пироги, говорила что-то важное для себя, а я бухался в старое кресло и тотчас же засыпал мертвым сном. И мне ничего не снилось.

Потом я возвращался во враждебный мир. И начинал вести наблюдение за ним. И за теми, кто в этом мирке невразумительно проживал, считая, что их жизнь есть единственная ценность, которую нужно охранять и беречь как зеницу ока. Что ж, это их право. И если у них есть возможность чужой шкурой защитить свою, то почему бы этой возможностью не воспользоваться?

…Так получилось, что мне пришлось подсматривать в замочную скважину. Разумеется, не в буквальном смысле слова.

— Не в службу, а по дружбе, — сказал Нач, и мне пришлось выполнять его мелкое поручение.

Я отправился на конспиративную квартиру. Дверь открыла невзрачная женщина. На мой пароль — махнула рукой. Комната была забита видеорадиоаппаратурой. На стене висел портрет вождя всех времен и народов И.В. Сталина. Генералиссимус стоял в полном параде, держал в руке трубку и с прищуром вглядывался в суету текущего дня.

— Люся, — сказала женщина. — Так меня зовут, — сказала женщина, и я обратил на неё внимание: лицо её не запоминалось, ходила бесшумно, как тень.

Она включила телевизор, и голубоватый свет рассеялся по комнате. На экране проявилась картинка: комната, где на стенах, как в комиссионном магазине, висели иконы — некоторые из них лежали на столе.

Потом в апартаментах появляется знакомая мне личность. Это тот, которого без ума любит и обожает Мадам, дочь своего выдающегося папы. Личность молода, холена, в атласном халатике, рыкает арию — он у нас артист Большого театра. Вдруг замолкает, оказывается, решил заняться более важным делом: затолкал в ноздрю указательный палец. И пока холеный бык-производитель занят своим богатым внутренним миром, я думаю о себе: хочу я этого или нет, но обстоятельства сильнее меня: механизмы Системы, куда загоняет нас жизнь, не может работать без смазки. А лучшая смазка кровь.

Отвлекаюсь: новое явление — Мадам. Она вся в папу: похожа на борца, выступающего на опилках передвижного цирка. Мадам сбрасывает с покатых плеч норковую шубейку:

— Бориска-киска, нас же ждут!

— Подождут, — находчиво отвечает артист театра.

— Ты же обещал?

— Имею я право делать то, что я хочу?

— А что ты хочешь, киса? — дама льнет к кавалеру.

Тот делает попытку освободиться от объятий, это, однако, не так просто:

— Прекрати, надо ехать.

— Ну, Боренька.

— Поехали, нас ждут.

— Ааа, пошли они, голубая сволочь!

— Слушай, выбирай выражения.

— Что? — дочь Папы цапнула своего любимого за нос. — Ты — вонь французская!.. Я тебя вытащила из говна. А ты, дрянь! Да, я тебя…

— Прости-прости, — освободив нос, артист Большого делает попытку успокоить даму своего артистического сердца. — Прости. С голосом что-то. И ролей не дают…

— Дадут! Если я захочу!

— Ах, ты моя сладкая!

И, обнявшись мертвой хваткой, как два цирковых борца, они удалились в покои.

— Скоро они уедут, — сказала Люся. — Надо будет поработать, мальчик.

— Да, — сказал я.

— Жучков надо удалить. Там, на столе иконы.

— Да, — повторил я.

— Вот ключи, вот схема квартиры.

Я взял со стола ключи, зафиксировал в памяти схему шестикомнатной квартиры.

— Есть вопросы?

Я замялся, признаюсь, мне хотелось задать один интересующий меня как профессионала вопрос, но не задал.

— Вопросов нет.

Я выполнил мелкое поручение Нача, и он, столкнувшись со мной в коридоре Управления, поблагодарил:

— Спасибо, сынок.

— Пожалуйста, — ответил я; мне хотелось задать интересующий меня вопрос дяде Колю, но он торопился: наш ГПЧ уезжал в инспекционную поездку в южные регионы страны, и работы по этому случаю было невпроворот.

Если бы государственный чиновник не уезжал в инспекционную поездку на юг, то я бы, конечно, задал вопрос генерал-майору: какой дурак запустил жучков в иконы: ведь их можно снять, обменять, в конце концов пустить на растопку камина.

Я не спросил Нача об этом халатном казусе ещё и потому, что догадался: Глебов. Мой друг и товарищ с некоторой безответственностью отнесся к боевому заданию и мне пришлось исправлять его ошибку. Вообще-то у нас практикуется принцип: ошибка твоя — будь добр, сам исправь. Но так получилось, что Глебов не мог исправить свою оплошность, и пришлось её исправлять мне. Почему же мой товарищ не мог исправить свою оплошность? Я думаю, по причине моего хронического насморка. ОРЗ, говорят в таких случаях врачи и выписывают больничный лист.

И теперь я спрашиваю себя: если бы я стоял в том, утреннем радостном лесу, что тогда?.. Раздался бы тогда случайный выстрел дуплетом?

Философы утверждают, что смерть всегда неожиданна, даже если её ждать. Тот, кто ждет, до конца не верит, что старуха, размахивающая сельхозинвентарем, оборвет нить именно его жизни. Никто не верит, ан нет…

Я к тому, что неожиданно скончался деятель музыкального искусства. С нашим ГПЧ они были друзьями ещё со школьной скамьи. А школьная дружба, по себе знаю, самая надежная: мы с Глебовым, например, сдружились ещё в первом классе. Пришлось ГПЧ выкраивать четверть часа для такого важного мероприятия.

Покойник лежал в гробу в центре консерваторской сцены. Несли ветки от еловых веток пахло Новым годом. Любопытствующий народец был тих, печален, интеллигентен. Наш ГПЧ склонил голову в скорби. Но тут в зале произошло некоторое странное оживление, вызвавшее, конечно, у нас интерес.

К подмосткам направлялась известная народу шлягерная певичка. Очевидно, в её гардеробе не оказалось нового скромного наряда, и ей пришлось на свою располневшую фигуру натягивать старенькое платьишко, которое, впрочем, было как новое. Дело в другом: платье по прежней моде было чересчур декольтированно — и по этой причине знаменитой груди было многовато в этот скорбный час. Что, однако, вызвало в зале легкий ажиотаж: про покойника все забыли; все были живые люди, а когда живешь, то для глаза куда приятнее глядеть на щедрую плоть, тем более принадлежащую скандальной эстрадной звезде. Кажется, у многих появилось опасение: как бы чего не вышло: вдруг скандалистка запоет веселенькую песенку? Все обошлось: пай-девочка пустила слезу и тихо удалилась продолжать свою шумную эстрадную программу.

— Хороша, — крякнул ГПЧ уже в машине, и было не совсем понятно, то ли он осуждает нашу эстрадную песню, то ли одобряет.

Моя дочь тоже любит петь: она ужасно фальшивит, но мне нравится. Ей уже семь лет, и у неё нет проблем, кроме одной: здоровье. Когда я пришел в один из выходных в гости, её мама сказала:

— Поздравляю: глисты. Жрет немытое, дура! Сколько говорить: руки мыть надо!

— Прекрати, — сказал я. — Глисты не самое страшное в нашей жизни.

— Тебе хорошо!.. — кричала женщина. — Ты отвалишь, а мне возиться?!

— А мы пойдем с Марией в аптеку, — предложил я.

— Идите-идите, чтобы глаза мои вас не видели!

И мы пошли с Машкой в аптеку. И там приобрели замечательное лекарство, то есть борьба с глистами в нашей стране велась успешная.

Ничего страшного не случилось; жизнь надо принимать такой, какая она есть. Если возникают проблемы, их надо решать. Все проблемы можно решить. При одном условии — надо жить. А жизнь прекрасна. Особенно для слуг народа. В этом смысле у нашего ГПЧ все в порядке. У него была любовница, но не было жены, она, к несчастью, давно умерла, и поэтому появилась эта любовница. Я хочу сказать: любовница была не потому, что жена умерла: потому что государственно-политический чиновник был как-никак тоже мужчина.

Откровенно говоря, бабенка была паршивая — создавалось такое впечатление, что однажды ГПЧ проезжал мимо трех вокзалов и остановился на минутку побеседовать с народом. И пока ротозеи-хранители следили, чтобы из толпы верноподданнических людишек не вылез какой-нибудь психопат с бомбой, эта бабенка запрыгнула в лимузин и в момент окрутила государственного деятеля. Каким образом? Это уже её профессиональная тайна.

— Мальчики, вы хочите меня? — шутила она, когда ГПЧ уходил гулять по парку.

И дошутилась: наш Смирнов выжрал стакан водки и удобно пристроился сзади жопастенькой бабенки, когда та выглядывала в окошко своего вельможного пупсика, гуляющего по тенистым аллеям, полным полезного для здоровья озона.

И все бы ничего. Да Смирнов решил, что он, держась за потертый задок любовницы ГПЧ, становится тоже проводником идей ведущей силы нашего общества.

Он зарвался, Смирнов. Впрочем, это его личное дело: как и с кем… Я не хочу вмешиваться в личную жизнь. Личная жизнь каждого гражданина нашей страны строго охраняется законом.

Дело в том, что Смирнов решил сделать из меня мальчика на побегушках.

— Давай, родной, за водочкой, — сказал он. — Чего-то не хватает.

И я ответил, что тот, кто любит с горочки кататься, должен сам саночки за собой возить.

— Что? — удивился Смирнов. — Тебе что: приказ — не приказ?!

— Такой приказ — не приказ.

— Родной, куда ты денешься, — и замахнулся на меня.

Когда ты пьешь водку, лапаешь бабенок, садишься на иглу, то лучше не принимать активных действий по отношению к тому, кто этим не занимается. А если и занимается, то в допустимых границах.

Смирнов зарвался — он замахнулся на меня. А у меня привычка: ломать руки, угрожающие моему душевному состоянию. Смирновская рука, как и все руки, оказалась из непрочного материала.

Генерал-майор рассвирепел, когда узнал, что его лучший работник выведен мною из боевого строя на неопределенный срок:

— Саша! Я все понимаю, мать твою так, но зачем руки ломать?

Пришлось, каюсь, рассказать, что, когда ГПЧ совершает лечебные прогулки, то в это же время происходит политический демарш, подрывается, так сказать, авторитет руководителя и, если быть до конца принципиальным и последовательным…

— Тьфу ты! — плюнул Нач. — Я ему, кобелю, покажу, как проявлять политическую несознательность.

Потом генерал-майор взял листочек бумаги и на нем царапнул: «Люся», и махнул рукой в сторону двери.

— Второй день погода мерзкая, нехорошая.

И он был прав: наступала очередная осень — шли дожди.

Я понял свое руководство: второй день Люся не выходила на связь; хотя, очевидно, должна была?

У двери оглянулся: Нач заталкивал в рот листок бумаги, принимаясь его сжевывать; зубы, я заметил, у него были крепкие, но с желтизной. На крепких ещё зубах я заметил налет желтизны, такой странный налет — канифольный.

Я решил сразу выполнить поручение дяди Коли. Решающими могут оказаться минуты; если нет выхода на связь, значит, что-то произошло.

Но я опоздал. Когда открыл замок и проник в квартиру, женщина сидела в глубоком кресле и была как живая, и я её даже позвал:

— Люся.

Она была мертвая и поэтому не отозвалась. Она сидела в глубоком кресле, и глаза её были открыты. Взгляд был направлен на портрет. На стене висел портрет генералиссимуса И.В. Сталина, и на него, портрет, был направлен мертвый взгляд. На столике и полу лежали лекарственные шарики. Их было много — и они напоминали свинцовую дробь.

Я набрал номер телефона, нарушая все предписания.

— Да? — ответили мне.

— Это я.

— А где тетя? — спросили меня.

— Она слишком занята, — ответил я.

— Хорошо, — и последовали короткие гудки.

Более идиотской фразы «Она слишком занята» я, конечно, придумать не мог. Почему у нас такая странная жизнь, когда человек умирает, мы вынуждены говорить подобную галиматью.

Потом приехали трое, они не нуждались в мой помощи. И я ушел.

Когда выпал первый снежок, и чуть приморозило, я был приглашен в гости к Начу.

— Помянем? — сказал генерал-майор.

И мы встретились у него в квартире. Это была холостяцкая дыра с казенной мебелью. Цветов не было.

— Почему? — удивился я.

— А где я, по-твоему, живу?

— Да, — согласился я.

— Слушай, я совсем забыл про клубнику.

— Что? — не понял я.

— Для твоей дочки. Как она, кстати?

— Снова простудилась.

— Ничего, на следующий год мои розанчики заплодоносят… Ну, давай, пусть Люси земля будет пухом.

— Пусть, — сказал я.

Он ошибся, друг моего отца. Он ошибся, старый служивый вояка. Он ошибся, опытный камер-лакей — обмишурился, как последний дворовой. И ему пришлось застрелиться. И поэтому он не встретил весны, которую ждал, и поэтому не расцвели больше в горшках розанчики — горшки вынесли на свалку.

Новый начальник Управления по фамилии Рябенький, такая вот у него оказалась фамилия, распорядился очистить помещение от цветущей дряни. У него, вероятно, была аллергия к домашнему уюту. И самовар унесли по его приказу.

В чем же ошибся натренированный в интригах, осторожный мккиавеллист дядя Коля. В чем же он сплоховал, брандмайор, почему ему пришлось своеручно впихивать в рот дуло служебного пистолета, кроша стертые от бумаги и сушек зубы?..

Нет, поначалу была зима, слякотная, дороги кисли от соли и мягкой погоды. У моей дочери была высокая температура — она подхватила воспаление легких. Ее мама нашла меня и попросила помочь лекарствами.

Известно, проблем в нашей стране чудес с лекарствами нет, но тут случился экстраординарный случай, и мне пришлось понервничать: я кинулся к Начу, и он меня выручил:

— Саша, какие проблемы, — и взялся за телефон.

В конце концов самолет из соседней страны доставил лекарства, которые так некстати закончились в соседней аптеке.

Я возвращался из аэропорта, автомобиль буксовал в снежных заносах, а моя дочь умирала; снег падал с неба и не таял… а дочь моя умирала; снег не таял, хотя температура была плюсовая… а дочь моя умирала, она умирала, потому что не таял снег… почему же не таял снег?.. Почему?

Чтобы узнать об этом, я включил радио. Я включил радио и понял, что моя дочь не умрет. Я включил радио и узнал, что после продолжительной болезни скончался… мы его называли Серый Кардинал. И своей смертью он откупил смерть моей дочери Марии.

Он, настолько мне было известно, был человеком постным, как монах, со способностями — с его способностями можно работать бухгалтером, и тем не менее он считался одним из выдающихся деятелей. Он был прирожденным политическим интриганом, исключительным маккиавеллистом нашего исторического времени. Нач со своими зелеными растениями в подметки ему не годился. Серый Кардинал походил на немаркого, хитрого марабу. Он всегда стоял за широкой чужой спиной человека, разваливающегося от старческих недугов, всеобщего фарисейства, круговой поруки, непотизма и тяжести многопудья незаслуженных наград. Он всегда стоял за этой спиной и прятал глаза за толстыми стеклами старомодных рожковых очков. Кажется, он хорошо видел.

И вот его нет, он был и его не стало; быть может, он мечтал вечно стоять за чужой спиной и плести кружева политической игры? Стоять незыблемо, оскопляя мир. Стоять и верить в свое исключительное право вершить судьбы. И единственный враг для таких, как он, это время. Они бессильны перед временем, даже у них нет власти над временем.

Но ему можно простить все: он умер — и живет моя дочь. Если бы он не скончался, если бы он жил — умерла бы моя дочь. Глупость, мистика, да все что угодно, но я совершенно точно уверен в этом. И ей бы ничего не помогло: ни слезы матери, ни лекарства в импортной упаковке, ни клубника с огородика дядя Коли.

Кстати, что же выращивалось в горшках у Нача. Возможно, кому-то это будет интересно:

кусты крупноплодной ремонтантной клубники двух лучших сортов мира: Гора Эверест и Кардинал, китайский лимонник, японская айва, жимолость съедобная, аралия маньчжурская, родиола розовая, вишня войлочная, чернокорень (эффективное средство от мышей, говорил Нач, крыс и кротов в саду и в доме), стахис… ну и так далее.

Думал ли о них Нач, когда подносил ко рту пистолетный ствол? Мне кажется, что о их будущей судьбе только и думал он — он знал, что Рябенький не любитель комнатных растений, и тем не менее, что очень странно: нажал курок… Зачем? Неужели не верил, что после зимы наступит непрерывное плодоношение его крупноплодной ремонтантной клубники…

Моя дочь любит клубнику. Но дело в том, что тот, кто выращивал её в госучреждении, не дождался, когда она начнет плодоносить — он решился застрелиться; скорее всего, ему опротивела клубничная приторная ягода?

Так о чем же я все-таки мечтаю? Признаюсь, у меня мечта: пустить пулю в лоб. Почему в лоб? Во-первых, в рот неприлично; во-вторых, пуля разнесет всю черепушку напрочь. И у тех, кто будет хоронить героя, возникнут определенные трудности.

Например, когда в своем кабинете застрелился Нач, то специалистам пришлось потрудиться в поисках разметавшейся по оранжерейным кущам плоти. Зачем же утруждать своих же коллег? У них и так много работы.

Но дядя Коля, пусть он меня простит, всегда отличался большим себялюбием. И в какой-то момент это его решительно подвело — никогда нельзя быть довольным самим собой. Когда начинаешь быть довольным жизнью, то жди неприятностей.

Помню, как был радостно возбужден за неделю до рокового выстрела: потирал от удовольствия руки, дергал паленый утюгом галстук, шумно чаевничал:

— Все, прошло их время! Начинаем игру, Александр, — и вытаскивал из сейфа заветные папочки, развязывал на них бантики, листал страницы, потом снова завязывал атласные ленточки на бантики. — У-у-у, н-н-ненавижу!..

— Не рано ли? — сомневался я.

— Саша, ты меня плохо знаешь? — и тыкал пальцем в потолок.

На потолке ничего не было: потолок как потолок.

— Ничего, сынок, не понимаешь, — и самодовольно расплывался в улыбке, и грыз, грыз, грыз сушки зубами, покрытыми желтизной. — Побеждает тот, кто обладает необходимой информацией. Информация решает все!.. А у нас что? Верно: в полном объеме, — и накладывал лапу на папки. — Мы ещё с тобой, Алекс, потрудимся во славу отечества! — И верил, верил, верил, что его политическая пикертоновщина нужна родине.

И хотел, как я понимаю, и меня в очередной раз задействовать в этом труде.

У меня же, признаться, на ближайшее будущее были иные планы.

Я хотел, чтобы моя дочь называла меня папой. Слава Богу, её легкие очистились, и она бегала веселенькая, с парфюмерно-косметическим румянцем на щеках. Когда дочь выздоровела, я пришел на кухню и сказал её маме:

— Выходи за меня.

— Куда?

— Ну куда выходят? Замуж!

— Хм! Чего это вы, молодой человек? Не перетрудились ли часом?

— Перетрудился.

— Тогда отдыхайте.

— Прекрати этот тон.

— Ты мне ещё будешь указывать?

Ну и так далее. Словом, женщина скрутила кукиш и поводила фигурой перед моим носом, спрашивая:

— А зачем?.. зачем… ты… нам… нужен?

Так и сказала — и она права. Чтобы любить, необязательно совершать гражданский обряд. Его совершают лишь те, кто сомневается в своих чувствах.

Та, которая вновь начинает похрапывать под моим боком, не сомневается, что меня любит, и поэтому не хочет замуж. Она прекрасна в жизни и во сне жаль, что храпит. Но я её пока не буду оставлять; во-первых, кому-то нужно наблюдать за состоянием моего носа, во-вторых, необходимо следить за тем, чтобы я случайно не застрелился из своего служебного пистолета. Стреляются, как правило, в одиночку. Если кто-то при этом присутствует, то можно промахнуться… или угодить в присутствующего.

Нач не промахнулся — он оказался в своем кабинете один. Случилось так, что он оказался в своем кабинете один. Странно, у него всегда ходили толпами, попить чайку, подышать свежим воздухом культурных растений. А тут он остался один. Правда, был вечер, ближе к ночи, и все сотрудники ушли домой, чтобы набраться новых сил перед трудовым трудным днем.

Вероятно, Нач дядя Коля заработался, работы было много, и не заметил, что остался один. Когда же заметил, то поспешил вытащить из ящика стола или, быть может, сейфа пистолет. И не промахнулся. Он был метким стрелком: на стрельбище лучше всех стрелял.

Я же плох в стрельбе из мелкого оружия. Если бы мне дали ракетную установку, да, боюсь, её не доверят. Вот почему мне ещё так трудно осуществить свою небескорыстную мечту.

Мне даже в каком-то смысле завидно: генерал-майор сделал то, что у меня, может, и не получится. И наверняка не получится, потому что меня обманули, провели меня, как юнната-следопыта: Нач все сделал, чтобы моя мечта превратилась в призрачную субстанцию.

Теперь я думаю: неужели он так был зорок? Но скорее всего: он хотел, чтобы я был последним, кто бы видел его живым. Такая вот прихоть.

Когда я по приказу явился к Начу в кабинет, там находились сотрудники, двое их было или трое, не помню. Генерал-майор говорил с ними о погоде, а быть может, о сложном международном положении. Потом они ушли, сотрудники, и мы остались вдвоем, я и дядя Коля.

— Как дела, сынок? — спросил он.

Нас было двое, и поэтому он спросил меня: как дела?

Я ответил.

Нач стащил очки с носа, помял лицо ладонями, смотрел на меня. И в эту минуту у него было лицо утомленного бухгалтера, который наконец-то свел дебет с кредитом.

— И еще, — сказал я, — сын товарища ГПЧ засобирался в путь-дорогу… туда, — и показал в окно, где горели рекламные огни города.

— Точно? — рассеянно спросил Нач.

— Да, — удивился, мне всегда доверяли. — Что-то случилось? — Не выдержал; хотя не имел права задавать такой бестактный вопрос.

— Случилось, Саша, случилось, — генерал-майор грузно поднялся из-за стола, звякая ключами, открыл сейф. — Подставили меня, брат. Купился дядя Коля, — и тащил из бронированного нутра сейфа папочки. — Таким вот образом. Продали ни за понюх табаку. Эх! — И снова сел за стол, развязывая атласные ленточки на папках. — И не так обидно, что продали с потрохами, а что сам… сам купился.

— Это серьезно? — спросил я, хотя опять же не имел права задавать такой вопрос.

— Наверное, серьезно, — проговорил Нач, копошился в документах. — Это так серьезно, что ты и не представляешь… и думать… не думаешь, проговаривал он, потом резким движением вырвал страницу. — Вот таким образом. Ничего, мы ещё с тобой… Пенсия… по состоянию здоровья. Я им покажу такую пенсию, — снова вырвал страницу; она была в скоросшивателе и повредилась. — Хотят проводить на пенсию, понимаешь, торжественно… с цветным телевизором. А на хрена мне ещё один телевизор? — И опять рванул на себя страницу. — Я им устрою проводы. Эти пирожноеды на всю свою жизнь…

Я шмыгнул носом, вытащил из кармана платок — высморкался.

— Ты чего? — удивился дядя Коля.

— Так, ОРЗ, — ответил я.

— ОРС? — Нач был, я уже говорил, малость глуховат, это был его единственный недостаток, и он его тщательно скрывал. — Общество развитого социализма, выходит, — сказал он, обмякая в кресле и смотря перед собой. Да, выходит, что так, — и улыбнулся.

Нача хоронили, как героя. А хоронили его в закрытом цинковом гробу. И никто не понимал: почему героя хоронят в закрытом цинковом гробу официальная версия была такова: скоропостижно скончался: тромбофлебит.

Я, например, так и не понял, что это за болезнь такая. Из болезней я лишь знаю: рак легких, пневмонию, то есть воспаление легких, и ОРЗ, то есть острое респираторное заболевание. А что такое тромбофлебит? Говорят, это когда тромбоэмболия — сгусток крови — попадает в легочную артерию…. смерть, утверждают, мгновенная… и по правде, вероятно, страшная смерть, если погибшего хоронят в закрытом цинковом гробу?

Итак, генерал-майора похоронили, и меня вызвал новый руководитель Управления по фамилии Рябенький. Такая у него была фамилия. И я, разумеется, явился по приказу вышестоящего офицера.

Стены кабинета были голы: горшки уже были выброшены на свалку. И понять нового хозяина кабинета было нетрудно — цветочки отвлекают от насущных вопросов. И поливать их надо. Если цветы не поливать, они засохнут. Лучше выбросить на свалку. Есть надежда, что кто-нибудь подберет и будет у себя выращивать на дому крупноплодную ремонтантную клубнику двух лучших сортов мира: Гора Эверест и Кардинал, китайский лимонник, японскую айву… вишню войлочную… чернокорень… и так далее… и так далее… Последнее, между прочим, эффективное средство от мышей, крыс и кротов в саду и в доме.

Всего этого не знал наш новый руководитель, и поэтому по его приказу выбросили горшки с цветами. Жаль, если бы ему объяснили полезность растений, то он бы непременно их оставил. И, возможно, поливал бы каждый день.

— Как дела? — поинтересовался Рябенький.

— Все хорошо, — отвечал я.

— Хочу вам, Алекс, задать несколько вопросов.

Алекс? Это кто? Поскольку в кабинете никого больше не было, то я решил, что обращаются ко мне.

— Так вот. В последнее время вы ничего не замечали?

— Я вас не понял, — вынужден был сказать.

— Утверждают, что вы были последним.

— Последним?

— Да, кто видел Николая Григорьевича.

Я не сразу понял. Николай Григорьевич?.. Дядя Коля?.. И все-таки вспомнил, что действительно друга моего отца дядю Колю называли ещё «Николай Григорьевич».

— Не знаю, — отвечал я.

— В сущности, не это главное; меня интересует, о чем вы говорили, прощаясь?

— Сейчас вспомню, — сказал я; надо признаться, с памятью у меня плохо. Беда с памятью — иногда забываешь то, что не следовало бы забывать. — О часах, знаете, говорили.

— О часах?

— Да, у Николая Григорьевича часы спешили, он искал хорошего часовщика. У меня такой есть, школьный товарищ.

— И все?

— Все.

— А что он делал?

— В каком смысле?

— Работал над документами, читал, стругал карандаши, поливал цветы, когда вы уходили?

— Когда я уходил?.. Да! Когда я уходил, он решил поливать цветы. Чтобы, как я понимаю, не завяли.

— И на этом вы расстались?

— Да, — ответил я.

— Хорошо, спасибо, вы свободны, — сказал мой новый руководитель и сел за стол.

Свободен? Кто? Но поскольку нас в кабинете было двое, то я решил, что я. Я так решил, наверное, потому, что Рябенький был занят: он писал — он увлеченно строчил на бумаге. Быть может, работал над новой инструкцией, запрещающей сотрудникам самоликвидацию.

Видимо, я не застрелюсь потому, что нам по инструкции приходится отчитываться за каждый боевой патрон. Как же я отчитаюсь, если отправлю пулю в лоб?

Нач же застрелился, наплевав на все инструкции, которые в категорической форме запрещают стрельбу в помещениях, не приспособленных для подобных утилитарных целей.

Прежде чем нарушить инструкции, он сложил в папочку поврежденные странички и передал мне:

— Таким вот образом.

— ?!

— Здоровье не то, брат. Шалит.

— Николай Григорьевич?

— Со здоровьем шутки плохи, понимаешь, — и задумался; может быть, в эту минуту он размышлял, куда лучше пустить пулю?

— Николай Григорьевич, — я вспомнил, как его зовут, и теперь беспрестанно называл его имя и отчество.

— Тсс! — Нач приложил палец к губам и сообщил, в какой политической ситуации я могу использовать документы.

Я ответил: а если такой ситуации вообще не возникнет, которая им столь оптимистически прогнозируется?

— Ну тогда, сынок, извини, — развел руками Нач. — Тогда я не знаю, в какой стране мы живем.

Когда ближе к полудню взломали дверь кабинета, то обнаружили, помимо изуродованного трупа Нача, самовар — там оказался пепел от части сгоревшего архива. Все специалисты ломали голову над этим казусом: уничтожать документы таким странным образом, через огонь?.. Все удивлялись, кроме меня.

Нач дядя Коля ещё был жив, когда мы стали с ним прощаться. За окном был вечер, ближе к ночи.

— Ты где завтра будешь, сынок? — поинтересовался Николай Григорьевич.

— Сопли. Забюллетеню, пожалуй. А что? Если что надо…

— Нет-нет, — отмахнулся генерал-майор. — Болей на здоровье. Сопли, это ещё хорошо. Мой тебе совет: кварц принимай, помогает и укрепляет.

— Спасибо, — поблагодарил. — А вы не уходите? — задал я очередной нетактичный вопрос.

— Поработаю, — ответил дядя Коля. — Давай-ка дружище, на счастье…

Мы пожали друг другу руки, и я направился к двери. У двери генерал-майор меня окликнул:

— Саша?

Я оглянулся: он сидел за столом, и желтушный свет настольной лампы освещал часть его крупного породистого лица.

— Что?

— Нет, ничего. Который час?

Я сказал. Он глянул на свои часы, снял с руки. Хмыкнул:

— Черррт! Спешат, задрыги! Надо бы отдать в ремонт.

— У меня часовщик, — вспомнил я, — школьный товарищ.

— Ладно, как-нибудь потом. В другой жизни, — пошутил.

На этом и расстались. Я уехал лечить насморк, а дядя Коля остался работать в своем кабинете: у него была такая привычка — работать до позднего вечера, буквально до полуночи.

Теперь я понимаю, почему он доверил мне документы. Он хорошо знал, что такие, как и я, родились под искусственным светом — родились под кварцевым светом идей. От кварцевых процедур замечательный цвет лица. И люди, знал Нач, родившиеся под кварцевым солнцем и вечно живущие под ним, никогда не узнают очистительного пламени жизни, а, следовательно, будут жить всегда… жить, как они живут… и считать свою жизнь…

Или все куда проще: Нач своею смертью откупал меня. Он хотел, чтобы меня не перемолола чудовищная бетономешалка власти, но разве можно спастись от её ножей?

Но надо признаться — ничего не изменилось. Человека нет — и ничего ровным счетом не изменилось.

Был такой генерал-майор, а теперь его нет. Почему? Потому, что у него заспешили часы. Он пришел к руководству, и его спросили: который час? Он ответил на этот вопрос. А ему сказали: э, батенька, торопитесь, как и ваши часы; уберите, понимаешь, ваш компромат, добытый в обход нашего законодательства; забудьте то, что знаете, и отправляйтесь на пенсию — на заслуженный, значит, отдых. Почему, наверное, не понимал Нач. Как почему? Хотим подарить вам за плодотворную работу цветной телевизор. У меня есть цветной, говорил Нач. Будет два, объяснили ему, лучше ведь два, чем один?

Словом, генерал-майор застрелился, боясь видимо, спятить с ума от двух одновременно работающих телевизоров. Конечно, один из них он мог и не включать, но когда у тебя два экрана, то возникает страх пропустить интересную программу.

А, быть может, куда все проще: Нач, я уже говорил, остался один; он остался один в кабинете, он остался один в кабинете ночью; ночью, когда ты один в мире, то трудно удержаться от соблазна проверить боеготовность своего личного оружия.

Или ещё куда проще: судьбе было так угодно, чтобы дядя Коля угодил в число неизбежных потерь на невидимом фронте.

И вот так случилось, что Нач угодил себе пулей в рот: от судьбы, как говорится, не уйдешь.

Ничего не изменилось, кроме погоды — осень. Такая погода удобна для убийства: дождь смывает все следы. Я знаю, что любители пирожных любят работать допоздна. В освещенных окнах казенного учреждения частенько отпечатываются их абрисы. За смерть Нача один из главных любителей сладкого должен ответить своей жизнью. Такой вот получается расклад. Понимаю, что его смертью нельзя изменить мир. Ничего нельзя изменить, и тем не менее надо что-то делать.

Впрочем, если быть до конца откровенным, меня больше беспокоит проблема с дочерью. Я и её мама убедились, что лечебные процедуры, в том числе и кварцевые, пользы приносят мало. И поэтому моя дочь вместе с мамой уезжает на море. Море-море. Я там, кажется, был. В море много воды, и в этой воде отражается солнце, оно теплое, именно такое и необходимо нашей дочери.

2. Если он такой умный — почему он такой мертвый? Год 1992

Когда-то давно я был на море. То ли десять лет назад, то ли несколько столетий. Это теперь неважно. Если рушится великая империя, где ты живешь, нет смысла вести бухгалтерский счет личной жизни. Иногда кажется, что вместе со страной, мы потеряли чувство времени. Оно как бы растворилось в морских глубинах, сплюснувшись до невозмутимых бескровных рыбин.

У меня, как и других, за эти десять лет произошли большие перемены. Я вылечил свой насморк и теперь никогда не болею ОРЗ. Моя дочь Маша уехала вместе с мамой в Калифорнию. Там, утверждают, хорошие климатические условия для тепличных детских легких. Сырая, как картофель, Москва была не для моей дочери, и я доволен, что она покинула родину. Здесь бы девочка умерла, а там живет, растет под пластиковыми кипарисами и присылает цветные фото. Не так часто, как хотелось, но три картинки у меня имеются. На последней Марии уже шестнадцать. У неё счастливая улыбка и, если бы я не знал, что это моя дочь, не узнал — у нас так не улыбаются, будто щелкунчики. Ее мама удачно вышла замуж за американского бизнесмена J.Berrimor, и теперь за будущее дочери могу не переживать. И спокойно заниматься своими делами.

Одно из таких делишек заставило меня ехать в приморский курортный городок. Разумеется, после конфиденциальной встречи с заинтересованной в этой поездке стороной.

Встреча состоялась в сельской васильковой российской глубинке. Я и заказчик Старков погуляли по картофельному полю, изображая охотников за дичью, поговорили и после этого я отправился в командировку неопределенную по срокам.

И теперь, лежа на верхней полке скорого, я глазел на полуденные кружащиеся степи, и думал о чем-то своем.

Я любил служить. Потом наступили новые времена, когда надо было прислуживать. Покойный Нач надеялся на перемены и даже пытался ускорить их. Он был верный присяге служака, идеалист старой закваски и у него были свои убеждения. Он надеялся изменить мир. В какой-то сложный переломный момент нашей истории ему показалось: этого невозможно сделать, и он застрелился. Генерал-лейтенант поспешил, не подозревая, что под надежным, как казалось, и вечным фундаментом здания СССР происходят тектонические разрушительные процессы. И через несколько лет пустого демократического словоблудия и всеобщего хмельного угара от якобы свободы наступило, как это часто случается, горькое естественное похмелье: крепкий, на первый взгляд, дом рухнул в одночасье, под обломками которого, собственно, все мы и находимся.

Я ушел из Конторы, убедившись, что не имеет смысла работать на власть. Какой резон служить тому, кто постоянно предает. Многие из нас ушли в охранные структуры, многие подались в коммерцию, а некоторые, как я, ушли… в охотники.

Разговор не о тех, кто бродит по родным буеракам и своим проспиртованным дыханием портит окружающую среду. Разговор не о тех, кто напрасными выстрелами пугает зверье. Разговор о нас — охотниках на людей.

Mаnhanter, если давать буквальный перевод с популярного языка: охотники на людей (во множественном числе).

Menhanter — охотник на людей, коим я и являюсь, Александр Стахов. Алекс — для товарищей, Стах — для врагов.

Первых у меня мало, но они есть: выполняют ту же сложную ассенизаторскую работу. Вторых чуть поболее, их очень много, если быть откровенным. Безработица нам, охотникам за скальпами, не угрожает.

Мы — профессионалы, опыт и прежние связи помогают нам решать возникающие проблемы. В большинстве случаях к нам обращаются частные, скажем так, лица, способные оплатить наш ударно-радикальный труд. А поскольку цены на рынке подобных услуг умопомрачительные, то к нам адресуются только в крайних случаях. И по надежным рекомендациям.

Найти человека по заказу не так сложно, как кажется дилетантам. Существует проверенная годами схема поиска биологического объекта. Вопрос в другом — зачем находить? И тут возникают проблемы. Mеnhanter должен быть убежден, что тот, кого он явит заказчику, не будет легко устранен с помощью пеньковой веревки или пластита, или пули. Причины для подобных ликвидационных мер обязаны быть самыми значительными. В противном случае, manhanter выступают соучастниками убийства. Поэтому прежде, чем заняться конкретной работой, каждый из нас изучает проблему. Как говорится, если ты профессионал — будь им. Хотя иногда случается решать и те проблемы, за которые по тем или иным причинам не могут взяться государственные спецслужбы, спелененные инструкциями и законами.

И еще: поскольку я Скорпион по знаку зодиака, то профессия menhanter, как нельзя лучше отвечает моему душевному состоянию и физическим кондициям. То есть живу и работаю я в согласии с самим собой, готовый в любое необходимое на то мгновение нанести смертоносный жалящий удар. Однако прежде, чем атаковать врага ядовитым жалом, его надо хорошо и обстоятельно изучить. Это закон времени и моего небесного знака.

Одна из текущих и сложных проблем и стала поводом для моей прогулки по картофельному полю с действующим полковником ФСБ Старковым. Этот моцион как бы завершил кропотливый труд моих коллег над объектом, занимающимся преступной коммерцией — торговлей наркотиками.

От обновляющей нашей родины тянет новым сладковатым душком. В Серебряном веке аристократы нюхали кокаин, это считалось хорошим тоном. Нынче, во времена Великой смуты, модно садиться на иглу, глотать экстези и нюхать героин, отсвечивающий счастливым серебристым небытием. Есть спрос будут предложения. Понятно, что нашлись те, кто решил для удобства прибыльного бизнеса создать структуры, включающие в себя организацию производства, переработку, транспортировку и распространение дури в общенациональных масштабах. По оперативным сведениям, нарождающаяся без особых мук родная наша наркомафия состоит из трех частей, представляющих классическую пирамиду, основание которой составляют розничные торговцы. Над ними — средние оптовики и перевозчики с охраной. И, наконец, верхняя часть пирамиды, задача которой — планирование операций и отмыв денег.

Год назад службам безопасности удалось затронуть по касательной одного из наркобаронов республики по прозвищу Папа-Дух, в миру — Дыховичный Дмитрий Дмитриевич, 1937 года рождения, имеющего две отсидки за предпринимательскую деятельность.

Несомненно, господин Дыховичный имел дар организовывать сообщества с криминальным креном, и поэтому, когда страна, подобно Атлантиде, погрузилась в мутные океанские воды капитализма, он без проблем нашел самое выгодное занятие: торговля наркотиками.

Прозвище же отражало его конспиративную суть — он был неуловим, точно дух. Во всяком случае, последний год. Он был везде и нигде. Он менял облики, как актер роли. Создавалось впечатление, что он находится под защитой боевого подразделения, владеющего методами оперативно-разыскной работы. Изучив материалы, я высказал именно эту точку зрения:

— Не из наших ли кто его прикрывает?

И получил ответ:

— Возможно, Алекс. Сейчас все может быть. Поэтому и обращаюсь к тебе. — Помолчав, полковник добавил. — Могу, однако, назвать одну фамилию, правда, пока предположительно. Вдруг пригодится… Собашниковы, проговорил медленно, — братья Собашниковы. Два приморских торгаша, но на хорошей яхте. Есть подозрение…

— … что скупают товар по низким оптовым ценам? — предположил в шутку.

— Может скупают, может поставляют, — пожал плечами Старков. — В этом тоже разберись.

С коллегой по охоте на крупную дичь Старковым мы были знакомы с достопамятных времен и поэтому доверяли друг другу. Мужиковатый полковник был сметлив, крепок телом и духом; был сторонником решительных операбельных мер по истреблению злокачественных опухолей. И поэтому наша встреча на картофельном родном поле была далеко неслучайной.

— Алекс, — сказал он, — работать будешь по легенде. Делай что хочешь, но найди этого Папу-духа и можешь даже выбить из него дух.

— Хорошо, — сказал. — Постараюсь, — пообещал. — Посмотрим по обстоятельствам.

Я не мог дать никаких твердых гарантий. Местоположение «клиента» было неточным, а моя легенда вызывала массу вопросов. По ней выходило, что я, некто капитан Вячеслав Синельников, практически изгнан из рядов столичного СБ в областное управление службы безопасности. За превышение служебных полномочий, пьянство и аморальное поведение.

— Аморальное поведение, это как? — помнится, насторожился.

— Алекс, — посмеялся Старков. — Будь проще. Подлец Синельников бросил семью и детей ради молоденькой шлюшки.

— Ааа, — сказал я. — Тогда вопросов нет.

Освоив легенду, я убедился, что место аморальщика и пьяницы именно в приморской дыре, где нет никаких перспектив служебного роста. И ехал туда с легкой, сознаться, душой, чтобы не только найти и выбить дух из Папы-духа, но и поправить морским бризом пошатнувшееся в развратном угаре здоровье.

Если говорить серьезно, работа предстояла трудоемкая и ответственная. Любая Система себя защищает, а та, которая основана на продаже белой, как выражаются журналисты, смерти, и подавно. Мое воздушное отношение к данному делу объясняется лишь профессионализмом и тем, что даже приговоренный к повешению свыкается с этой некоммуникабельной мыслью. И в ожидание верного узла на нежной своей вые любуется на зарешеченный небесный лоскуток.

Пронзительный женский вопль выводит меня из столь оптимистических рассуждений:

— Уб-б-били!

Человек я любопытный — прыгаю с полки. Пассажиры выглядывают из купе, точно моллюски из раковин. Стучат колеса на стыках: убили, убили, убили! У двери в лязгающий тамбур перепуганная проводница, у неё мятое, будто подушка, лицо, на котором помечена малосчастливая жизнь на колесах.

— Тама, — сказала она.

В грязном тамбуре лежал человек. Его голова болталась в углу, черном от донбасского антрацита. Колеса били на стыках: убили, убили, убили! Я наклонился — человек икнул и открыл глаза, залитые недоброкачественным свекольным самогоном. Я выругался, как горняк в забое. Поднял невменяемого на ноги, прислонил к стене, позвал проводницу:

— Наряд бы вызвать?

— Ба! Свинья свиньей, — закричала та. — Ты что ж, скот недочеловеческий, людей пугаешь. — И мне. — Я уж сама, вот не углядела гада ползучего, — и поволокла пассажира.

Я хотел помочь, мне сказали, что помогать не надо. Я пожал плечами и вернулся в купе, где три потные малороссийские тетки раздирали вареные куриные трупики для последующего их внутреннего употребления.

Вот так всегда: рождаешься в надежде, что тебя востребуют, как героя, а вынужден влачить незначительное существование в инфекционных испарениях будней.

Тем временем скорый закатился в нечистый пригород Дивноморска. Море я пропустил. Оно пропало за городскими постройками, покрытыми желудочно-ржавыми подтеками неба.

Потом поезд, дрогнув, прекращает свой работящий бег. Галдящие пассажиры толкаются в узком пенале коридора, их можно понять: они торопятся к заслуженному отдыху на янтарном бережку или на белом пароходе, или на шипучей волне с медузами, напоминающим термоядерные взрывы на полигоне Семипалатинска в 1954 году.

Мне спешить некуда: я приехал в этот милый городок работать. Как можно работать, когда вокруг тебя, Стахов, он же Синельников, все мужское население отдыхает, а по вечерам обжигается жгучими, как медузы, телами местных мессалин.

Выбравшись последним из вагона, попадаю в горячую круговерть перрона. Весь мир превратился в беспокойное племя приезжающих и встречающих улыбки, радостные крики, цветочная южная ветошь в лицо.

Меня никто не встречает. По легенде я затурканный жизнью капитан службы безопасности, который должен самостоятельно прибыть в Управление.

Жаль, что моя дочь уехала в страну, где так любят сниматься на фотопленку под пыльными кипарисами. Если бы она осталась, то, полагаю, смогли бы вместе приехать в такой приморский городок. Мы бы днями бултыхались в теплом ртутном море, а по вечерам бродили по улочкам, похожим на изгибающие спины кисок. Жаль, что Мария уехала, она так любила кошек, а мне ничего не остается другого, как делать вид, что я живу, и мне интересно это делать.

* * *

В Управлении меня никто не ждал, кроме утренней тишины и запаха мокрых половиц. Старенькая техничка глянула на меня, как на врага народа, и я понял, что жизнь продолжается. Задирая ноги, проследовал по казенному коридору. Все подобные учреждения похожи: стенами, стульями, перестуком печатной машинки, сотрудниками, которые, впрочем, отсутствовали по причине раннего часа.

Чтобы убить время, я нашел потаенный уголок на лестнице, пропахший никотином. Упал в продавленное кресло и, нечаянно пнув металлическую пепельницу, задремал, как притомленный плетью негр на табачных плантациях Алабамы.

Что-что — время мы научились убивать. Иногда день, будто век, а после оглядываешься в недоумении: годы мелькнули, точно придорожные вешки. Остался лишь легкий романтический флер и сожаление, что проживал так пусто. Время пожирает все: наши судьбы, великие идеи, нетленные надежды, вечные города, документы…

Я не оправдал чаяний Нача: материалы, которые мне были переданы, оказались невостребованными, словно скоропортящийся продукт. События в государстве развивались так стремительно, что те, кто годами полз на брюхе к сияющим отрогам власти, был низвергнут в ущелья бесславия и позора. А я слишком уважал свою профессию, чтобы путаться с политическими трупами.

Потом, повторю, наступили иные времена, когда тотальное предательство, покрытое словесной позолоченной мишурой, вошло в моду. Нас предавали, будто мы были стойкими оловянными солдатиками. И большинство из нас держало удар, однако когда на Лубянке объявился бывший обкомовский урядник из вятского города и в служебном угаре принялся сдавать кадры…

Когда так откровенно предают, то возникает угроза, что ты сам себя продашь за тридцать сребреников — лучше уйти. И зарабатывать на прокорм самостоятельно. Что я и сделал. И не сожалею: живу в согласии с самим собой.

Шум в коридоре и голоса возвращают меня в настоящее. Капитану Синельникову пора предстать перед взыскательным руководством. Пропахший табаком и воспоминаниями, он это и делает, вырвав тело из капкана кресла и направившись в кабинет высокопоставленного чина.

Там за огромным дубовым столом сидит человек в гражданском. У него типичное волевое лицо чекиста из областной провинции. Такие служаки добросовестно выполняют инструкции и любят шумные городские праздники, когда их узнают и выказывают всяческое уважение.

Видимо, «отец родной» сочиняет докладную в Центр, он увлечен и старателен. Жестом пригласив меня сесть, поднимает трубку телефона. Опускаюсь на стул и вижу в стекле книжного шкафа отражение странного подозрительного типа: небритого, с припухшими глазами. Это, кажется, я, Синельников. Ей-ей, типичный аморальщик, алкоголик и злостный алиментщик.

Наконец генерал-полковник бросает трубку на рычаги аппарата, смотрит на меня с доброжелательным сочувствием, как на сексота, которого легче утопить в тихом лимонном лимане, чем содержать на казенных харчах.

— Синельников? — говорит он. — Наслышаны-наслышаны о твоих подвигах.

Я вздыхаю: проклятая легенда, боюсь, что следуя ей, надо будет беспробудно пить, ловеласить налево-направо и бить фарфоровые японские чашки в местном ресторане «Парус».

Изучив мое предписание, генерал представляется: Иванов Анатолий Федорович. Пожимаем руки, как товарищи по общему бесперспективному делу. Потом обсуждаем план моих конкретных служебных обязательств. Я делаю вид, что готов служить в окопе невидимого фронта не жалея живота своего. Мне верят или делают вид, что верят.

— Какие будут вопросы, Вячеслав Иванович?

Вопросов у меня нет, кроме одного: где буду проживать?

— Проблем нет, — радостно отвечает командование и вызывает по селектору полковника Петренко Степана Викторовича. — У нас жилищная проблема решена.

Через минуту я уже знакомился с моим непосредственным руководителем. Полковник был грузен и габаритами походил на бывалого матроса шаланды, транспортирующей серебристую кефаль из Греции, где все есть. Петренко тоже обрадовался мне, захлопал по спине и говорил какие-то ободряющие слова. Я понял, что попал в заботливые руки.

Тут же мы договорились, что на устройство быта капитану Синельникову предоставляется два часа, затем он возвращается в Управление и начинает службу на благо обновляющего общества.

С легким сердцем и адресным предписанием обустроить подателя сего документа я отправился на поиски своего временного, как выразился Степан Викторович, жилья. А что может быть более постоянным, чем временное? И тем не менее я был доволен. Шел по бархатным приморским бульварам и слышал близкое дыхание невидимого моря. Знакомый йодистый запах водорослей напоминал о прошлом.

Адрес обнаружил быстро, что неудивительно: чекист — он и у самого синего моря чекист. Правда, выяснилось, что квартира тому не полагается, а дается служебная площадь в бывшей гостинице «Турист».

Меня оформили, как путешественника, и передали в руки инициативной бабы Тони. Та подозрительно осмотрела меня, потом повела к месту проживания.

По коридору, будто по бульвару, бегали мелкие дети и во весь звук политиканствовал телевизор. Неизвестно для чьих ушей, поскольку никого не было перед ним. Я догадался, что враг номер один для меня, помимо мифического Папы-духа, этот проклятый ящик, напичканный отечественной электроникой. И точно, моя жилплощадь оказалась рядом. Комната напоминала пенал: койка, столик, стул, графин и стакан. Баба Тоня проверила предметы первой необходимости и предупредила:

— Стакан один! В гранях.

— Один, — согласился я. — Граненный

— Отвечаешь головой. Упрут, вычту в стократном размере.

— Буду хранить как зеницу ока, — пообещал.

Потом отправился в ванную комнату, которая находилась, разумеется, в конце коридора. Бреясь и умываясь, вспомнил генерала Иванова тихим сердечным словом. Впрочем, жить и действовать можно, когда есть крыша над головой, койка и личный стакан. Что ещё нужно тебе, menhanter?

Через два часа я снова открывал двери Управления. По коридору, облитым горячим светом, торопились на обед сотрудники. У них были ответственные лица, словно турецкие шпионы уже пересекли на шаландах морскую границу.

Полковник Петренко скучал в своем кабинете, разгадывая кроссворд. Очевидно, он был уверен в силах вверенных ему подразделений.

— А, проходи-проходи, Синельников. Устроился?

Я ответил, что личный стакан и крышу над головой получил и более меня ничего не волнует, кроме, конечно, службы.

— Насчет стакана, Вячеслав, аккуратнее, — крякнул полковник. — У нас город маленький, да и на жаре водку лучше не пить.

Проклятье! Тень легенды нависала за моей спиной, точно скала над морем. Как бы и впрямь не пришлось хлебать тепловатую водочку на обжигающем ягодицы песке — в целях конспирации.

— Зашиваемся, брат, — продолжил Степан Викторович и показал глазами на кроссворд. — Это для души, а так зашиваемся. — И принялся крупными мазками рисовать общую картину разложения родного курортного местечка.

Оказывается, за броским красочным фасадом для обывательских глаз скрывается свалка, где происходят самые омерзительные процессы: азартные игры, проституция, торговля оружием и наркотиками, дележ собственности.

— Джентльменский набор, — развел я руками. — Хотели свободы, вот и получили её в полном концептуальном объеме.

— Да? — поднял брови Петренко, удивленный моим красноречием.

Я понял, что капитану Синельникову лучше так больше изящно не выражаться, а пойти, например, на пляж и там поприставать к загорающим скучающим дамам в мини-бикини.

— Но мы работаем, — сказал полковник, решив, очевидно, что ослышался. — Несмотря на трудный переходный период. — И перебрал кнопки на телефонном аппарате. — Татарчук, зайди-ка, — и мне. — Молодой, местный, старается. Придается вам, Вячеслав Иванович, для ориентации, так сказать, на местности.

— Благодарю.

Через несколько минут мы познакомились: лейтенант Василий Татарчук оказался крупным добродушным малым под два метра роста. С такими удобно и надежно ходить к берегам турецким: любому нехорошему янычару свернет шейные позвонки, не моргнув глазом.

Для укрепления служебной дружбы мы решили погулять по бульварам и перекусить в местном общепите. Полуденный городок был мил, спокоен и нежен от близкого моря, изредка мелькающего меж панельными домами. Со стороны порта, где гнулись башенные краны, доносился шум трудового дня.

— Работает?

— Так, — передернул плечами юный спутник. — Сейчас больше передыхает, а вот раньше… — Мы переглянулись: зачем слова, если и так все понятно без, как говорится, комментариев.

Неспеша погуляв по проспекту имени Ленина, я узнал основные злачные места, где можно было поискать объект, интересующий меня: приморский бульвар с пирамидальными тополями и памятником адмиралу Ушакову, казино «Девятый вал», кинотеатр «Волна», несколько летних кафе, танцплощадка при ДК моряков, ресторан «Парус».

— «Парус», как мило, — засмеялся я.

— А что? — не поняли меня.

— Да так, ничего, — сказал я. — Лучше скажи, Васек, где здесь можно отдохнуть?

— В каком смысле? — насторожился лейтенант.

— Культурно, но вечером, — объяснил. — Людей посмотреть, себя показать.

— Можно, — задумался мой новый товарищ.

И я понимал его душевное состояние: мало службам проблем с криминальными элементами, а тут сваливается на голову некая столичная штучка с подозрительными желаниями. Что делать? Доложить руководству или подождать, когда наступит критический час Ч.?

Потом мы сели под цветной тент летнего кафе. Волны плескались в глубине залива, покрытым полуденным маревом: паруса темнели у горизонта.

— Пивка для рывка? — поинтересовался лейтенант.

— Давай рванем, — согласился выпивоха Синельников в моем лице. — А скажи, Василий, кто тут держит «хозяйство»? — и многозначительно осмотрелся окрест.

Меня поняли: центральная часть принадлежит «ленинцам» — тем, кто живет на проспекте Ленина; пляжи — «нефтяникам»: на побережье нефтяные терминалы и рабочий поселок, их обслуживающий; порт — братьям Собашниковым.

— Бьются?

— Не. Раньше было дело, а сейчас — тишь да благодать.

— А чужие?

— Приезжают только на отдых, — ответил лейтенант. — Не, у нас хорошо, как в раю.

— Как в раю, — повторил я.

И мы взялись за бокалы с пенистым холодным пивом. А почему бы и нет? В такую жару братва и все заморские лазутчики тоже дуют приятные напитки и думать не думают о напряженной работе.

Через час я уже знал все городские сплетни: Васек Татарчук пользовался уважением и к нашему столику постоянно присаживались аборигены. У них были истрепанные физиономии и судьбы, они пахли тухлой рыбешкой и говорили обо всем и ни о чем. Лейтенант был слишком великодушен и его доверием злоупотребляли. В конце концов я не выдержал и цыкнул на одного из самых бомжевидных прохиндеев:

— Пошел вон, дурак!

— Ну, зачем так? — огорчился мой юный друг, когда бомжик удалился на свалку жизни. — Это же дядя Ефимов, он меня на самбо водил.

— А меня нет, — огрызнулся.

Вот не люблю я маленькие провинциальные городишки: это своего рода резервации, где нельзя укрыться от чужого глаза. В таких местечках вместе с затхлостью обитает смертельная тоска и свинцовый дурман, от которых чахнут души прекрасные порывы.

Хотя здесь все всё знаю обо всех — большая деревня, да и только. И это обстоятельство меня должно радовать: если Папа-дух имеет место быть, то общественность укажет кратчайший путь к нему.

Разумеется, у меня имеется ориентировочный план действия. Один из главных принципов menhanter: быть хамелеоном, быстро вживаясь в любую среду, а, вжившись, не торопиться. Куда спешить охотнику за «духом»? Пусть жертва нагуляет жирок и уверится, что мир принадлежит только ей. Тут надо признаться, что мне порой не хватает выдержки: я могу наломать дров. И хороших дров. А так — никаких проблем.

После того, как тутошний лейтенантик и пришлый капитан нагрузились пивом, то было принято единственное правильное решение: на море. Чтобы снять телесную и душевную притомленность.

Мы побрели по сонной набережной с гипсовым заборчиком, навязчивыми фотографами с их резкими мартышками, отвязными задастыми дамами с их любовными томлениями, затем спустились по деревянной лестнице, удобной для поломки всего скелета, — спустились к мусорному пляжу, где отдыхали полунагие народные массы.

Что там говорить: никакой романтизации труда бывшего телохранителя. Вот он кидает брюки на тетку, лежащую на солнцепеке в ожерельях своего жира и, наступая на колкие пробки из жести, идет к шипящей помойной волне. Вот он плюхается в нее, как ребенок, который решил доказать любимой маме, что он вполне самостоятельно может утопиться. Вот он, в смысле я, саженками удаляется от берега, словно желая заплыть за ленточку горизонта.

Пивная хмель действовала на меня дурно — я промахал довольно далеко и успокоился лишь тогда, когда понял, что заплыл в нейтральные воды и берег антальский где-то рядом.

Лежа на спине, я находился в эпицентре спокойной свободной небесно-водной стихии. Я полностью принадлежал ей — мы были едины. И мне, впитывающему энергию вечного мироздания, было необыкновенно хорошо и надежно, как должно быть хорошо и надежно эмбриону в материнской утробе.

Потом — тень, она легка и опасна. Открываю глаза и глотаю соляной раствор: резвая двухпалубная яхта скользит над волнами, оставляя за кормой буруны волшебной феерической жизни. Яхта «Анастасия» идет под парусами, на верхней палубе — прекрасная незнакомка. Она в шезлонге и отсвечивает перламутровым неземным светом, она, точно богиня древней Эллады… тьфу!..

От чувств-с заглатываю очередную порцию морских бацилл и на этом чудное видение обрывается: скрипящая каботажная посудина уходит прочь, а я, восторженный олух, остаюсь болтаться на волнах, как фекалия в центре Макрокосма.

Возвращение на землю было трудным — я устал и неистерпимо жгло лицо, будто в него вцепилась злая мускулистая медуза. Проклятье, что такое?

— Солнце, — резюмировал лейтенант Татарчук. — Моча хорошо помогает.

— Чья? — спросил я.

— Моча? Своя.

— Чья, спрашиваю, яхта? — и кивнул в сторону парусов, заплывающих в портовую гавань.

— А-а-а, — щурится лейтенант. — Собашниковых, кажись.

— Которые братья? — уточняю. — Там на палубе девочка была. Вся такая.

— Тогда точно Собашниковых яхта, — зевнул Васек. — «Анастасия» называется?

— Да.

— Значит, Анастасия по морю ходит.

— Анастасия?

— Сестра братиков Пети и Феди. Они за неё под могильную плиту любого. Двоих точно положили.

— Ладно тебе врать.

— Что было, то было, — обижается за мифологию родного края.

Я плюнул на себя и поднялся на ноги. На вопрос спутника, куда отправляюсь, ответил правду: за народным средством, способным снять с лица ожог — ожог, так похожий на любезный поцелуй медузы.

* * *

Я люблю южные ночи: на небе алмазные копи звезд, под ногами плеск дегтярной морской субстанции, в душе — общее рафинадное томление от предчувствия нежданной встречи с прекрасной незнакомкой. А то, что эта встреча состоится сомнений у меня нет. Во-первых, интуиция, во-вторых, куда может пойти вечером первая прелестница приморья? Верно, либо в кинотеатр «Волна» на последний сеанс, либо на танцплощадку, либо в ресторан «Парус» пить боржоми. Фильм был старым, на бетонном пятачке ДК моряков проводили вечер для тех, кому за тридцать, оставалось питейное заведение с культурной программой и лабухами в тельняшках.

Мы, капитан Синельников и лейтенант Татарчук, выполняя служебный долг, заняли столик на двоих и за приятельской беседой и бутылочкой уксусного местного винца вели наблюдение за праздной публикой. Лицо мое пылало, как неисправный семафор с рубиновым глазом на железнодорожном переезде, что никак не портило праздничного настроения отдыхающему люду. Публика была самая разная: от аристократических курортников в дешевой парусине до миролюбивых биндюжников с золотыми цепями. То есть мир вокруг был гармоничен и поделен по справедливости. Мне оставалось только сидеть, цедить винный уксус, любоваться галопирующими мясистыми тетками и ожидать интересных событий.

Прекрасная незнакомка появилась из ниоткуда, из омута ночи, из смутных сновидений. В её красоте была некая интрига: контрастное сочетание светлых волос с разлетом угольных бровей создавало впечатление, что её славянская бедовая прапрабабка вовсю флиртовала с неким пришлым любвеобильным сыном Эллады, штормовые волны которого кинули на камни Херсонеского мыса.

Девушка чувствовала свою магическую притягательную силу и смотрела на незначительный мир весело и дерзко. За ней двигался юный качок, выполняющий роль телохранителя. Я улыбнулся провинциальным забавам: право, все дурное в жизнь!

К Анастасии приблизилась коренастая молодая морячка. Была не в меру загорелая и в белом, облегающем фигурку платье. Подружки картинно облобызались, оживленно пощебетали на ходу о чем-то своем, девичьем. Потом морячка в белом поспешила на выход, а юная прелестница села за отдельный ажурный столик — и в томительной атмосфере ресторации возникло ощущение искрящегося праздника. Лабухи ещё радостнее ударили по фанерным гитарам, вспенилось крымское шампанское, мятые курортники застеснялись самих себя, а их крупнозадые дамы надули губки, видимо, решаясь на темпераментную нетрадиционную любовь в ночных древних папоротниках.

Через несколько минут я обратил внимание на странное обстоятельство: прекрасную Анастасию никто не приглашал на танец. Я задал естественный вопрос лейтенанту: в чем дело, товарищ, неужели нет желающих помацать такую красоту?

— Были такие, — признался.

— И что?

— Им ноги вырвали.

— И что?

— И кое-что еще.

— И что?

— Иди ты…

И я пошел… приглашать юное пленительное создание на танец. А почему бы и нет? Во-первых, должен же я оправдывать высокое звание столичного ловеласа Cинельникова, во-вторых, любовь с первого взгляда у Алекса Стахова, в-третьих, надо диктовать обстоятельствам свои условия, а не ждать у моря погоды.

То есть своим безответственным поведением я нарушал не только все принципы mаnhanter, но и посягнул на самое святое, что есть в провинции на патриархальные, скажем так, устои.

Мой выход на освещенную сцену приморского театришка вызвал фурор, замечу без ложной скромности. Все взоры обратились к умалишенному в сандалиях на босу ногу и с обжаренными, как пирожки, щеками. Делая вид, что ничего ужасного не происходит, я приблизился к столику, шаркнул ногой и пригласил приморскую принцессу на танец. Та с приятным недоумением подняла на меня чудные глазища, впитавшие в себя всю свежесть южной растительности, и тем не менее протянула руку:

— Вы меня? — улыбнулась.

— Вас, — и показалось, что мне лет сто, если не более того.

Пока публика приходила в себя, а телохранитель прелестницы давился импортным мороженым, мы с зеленоглазой красавицей кружили в вихре соблазна и мило флиртовали.

— А мы уже встречались, — наступал я.

— Не помню.

— В море.

— У вас яхта?

— Нет, я сам по себе, — и кратко изложил историю нашей нечаянной встречи в нейтральных водах.

— А я вас не заметила, — рассмеялась.

— В следующий раз буду подавать звуковой сигнал, — пообещал.

— А зачем? — усмехнулась. — Ваше лицо, точно красно солнышко, заметно на многие мили.

— Очень приятно, — горячился. — Вячеслав Иванович, — представился. Можно Славик.

— Анастасия, — было такое впечатление, что под моими руками проходят воздушные потоки, прозрачные и чистые. — А вы на отдых, Славик? Или на работу, Вячеслав Иванович?

— Скорее второе, чем первое.

— Ой, какой бедненький…

Ну и так далее. За столь романтическим флиртом я не обратил внимания на новые изменения в атмосфере кабака. Видно, нетрезвая бражка-компашка решила защитить честь отсутствующих братьев Собашниковых и поэтому за столиками замечалось штормовое волнение крутого посола. Юный телохранитель многообещающе улыбался мне, как даун отечественному пломбиру. Лейтенант Татарчук ерзал на стуле и готовился писать рапорт командованию о ЧП в «Парусе».

— Кажется, у вас, Славик, проблемы, — заметила отзывчивая девушка.

— А что такое?

— У нас не любят, когда чужие танцуют со мной.

— А мы не танцуем, — отшутился. — Мы пляшем.

Анастасия засмеялась, покачала головой и пожаловалась, что у неё безумно ревнивые братцы — шагу не дают свободно ступить.

— За свободу надо бороться, солнышко, — не был оригинален.

— Как?

— Можно вместе, — предложил я.

— Вместе? — и посмотрела осторожным потаенным взглядом.

Этого оказалось достаточным — я наклонился к современной Нифиртити и, вдыхая пряный запах духов и морских водорослей, нашептал дерзкие слова, которые её одновременно и рассмешили, и озадачили.

— Вы серьезно? — не поверила.

— А почему бы и нет, Анастасия? — поцеловал её руку. — Могу показать рекомендации.

— О, Господи! Какие рекомендации?

— Что я лучший борец за права и свободы человека!

Не без колебаний она согласилась. План наших действий был прост: освободившись от назойливого внимания публики и телохранителя, прокатиться с ветерком на личном авто Анастасии. А почему бы и нет? Я горел желанием полюбоваться ночным приморским городком, а у моей спутницы возникло желание обрести наконец независимость от условностей душного местечкового миропорядка.

— Спортивный «пежо» красного цвета, — сообщила заговорщица, когда мы вернулись за столик. — Только ключики у Эдика, — и с детской пытливостью перевела взгляд с личного телохранителя на меня, мол, все кавалеры готовы огород городить, а как действовать, бегут от ревнивых братцев в кусты жасмина.

— Нет проблем, — улыбнулся я.

Иногда мне трудно объяснить свои поступки, они кажутся сумасбродными и лишенными смысла. Потом по прошествию времени приходит понимание, что действия твои верны, поскольку были основаны на интуиции. А интуиция для профессионального охотника на людей все равно, что нюх для борзой. Хотя в данном случае я руководствовался совсем другим соображением.

Не таясь, прошествовал в гальюн ресторана. Правда, перед этим открыто поцеловал персиковые щечки юной прелестницы. Такая дерзость окончательно утвердила общественность в хамстве пришлого донхуана. Желающих совершить акт возмездия было трое. Они так были уверены в себе, что забежали в «М» с поспешностью африканских носорогов и… не обнаружили жертвы, то бишь меня. Почему? Потому, что находилась она, жертва, совершенно в другом месте, но рядом — в «Ж». Смешной и нелепый анекдот, не правда ли? Но наша жизнь не есть ли бесконечное анекдотическое происшествие? Привычный ко всему женсостав у зеркал отреагировал с вялым южным недоумением:

— Мужчына, шо вы тут ерзаете?

— Девочки, спецзадание, — отвечал я и со шваброй наперевес кинулся к двери нужника «М».

Конечно, проще было перестрелять активистов, да зачем? Стрельба — есть признак непрофессионализма. Да и житейский опыт в подобных случаях научил меня оборачивать опасную ситуацию в нелепую и смешную. Отстранив таким простым способом желающих получить по морде или пулю в лоб, я беглым шагом поспешил под звездную небесную крошку. И вовремя — спортивное «пежо» с открытым кожаным верхом готовилось стартовать к незнакомым алмазным мирам. Без меня. За рулевым колесом находился любитель холодного брикетного пломбира по имени Эдик. Распрекрасная Анастасия скучала и, кажется, не верила, что скоро обретет свободу, как далекая африканская Ботсвана.

— Руки на голову, я сказал, — и ткнул свой указательный палец в тренированную шею борца. — Стреляю без предупреждения, baby!

Анастасия прыснула и сделала вид, что очень испугалась:

— Эдик, делай, что говорят.

Охранник был ни жив ни мертв — вот что значит быть дилетантом и любить мороженое в неограниченном количестве. Я выкрутил ему руку за спину, как это делают кирзовые менты, потом вырвал из кабриолета и решительным пинком ноги отправил в клумбу к душистым геральдическим георгинам.

— Славик, ему же больно, — заметила добрая девушка.

— Больше так не буду, — пообещал и утопил педаль скорости до асфальта.

Вперед-вперед, охотник за удачей! Ничего так не бодрит, как сумасшедшая езда в открытом авто, йодистый ветер в лицо, малярийный трассирующий свет в обывательских окошках, музыкальный шквал, экзальтация юной спутницы, волшебный вид на ночное море, похожее на спящее гигантское животное, и перспектива свернуть шею в ущелье Чертова пята.

— Это мое любимое место, — призналась Анастасия, когда мы поднялись к застывшим облакам. — Я когда-то здесь первый раз поцеловалась.

— Да, — согласился. — Красота неземная.

— И хочу поцеловаться, — проговорила девушка, — во второй раз.

— С кем? — удивился я.

Надо признаться, вели мы себя целомудренно, как Дафнис и Хлоя, были когда-то такие наивные пастушок и пастушка, возлежащие на склонах солнечной Солоники и считающие поцелуй высшим проявлением любви.

Я, конечно, не пастушок, но и не пошляк. Если возникает зоологическая проблема, прикупи по доступной цене килограмм шестьдесят женского вибрирующего тела и наслаждайся им как пломбиром.

Наверное, в глазах многих выгляжу карамельным героем, а что делать — я такой, какой есть: почти романтик неромантического времени. Как говорится, хорошо сохранился. И то верно: тело предает — дух никогда.

Тяжелый танковый гул нарушил идеалистическую картину: он поднимался с грешной земли и приходило понимание, что к нам подступает угроза.

— Ну вот, — вздохнула Анастасия. — Это за мной.

— Ага, — засмеялся я. — Эдик у нас профессионал, знает свое дело тонко. Даже после пинка. — И повернул ключ зажигания. — Погоняем, Анастасия?

— Погоняем.

Я люблю игры на свежем воздухе: есть возможность маневра и шанс увернуться от пуль, коль ситуация выходит из-под контроля. И главное: игры не ради душевного удовольствия, а с определенными целями. Во всяком случае, я давно не делаю того, что хочу. И если совершаю сумасбродный, на первый взгляд, поступок, то далеко не случайно. Был ли мой заплыв к нейтральным водам намеренным? А знакомство с прекрасной незнакомкой случайной? Увы, ничего нет случайного под этой серповидной луной, кроме непорочного поцелуя у облаков. И даже наплывающий из-под подошвы горы гул подтверждал, что мои действия верны, как геометрия грека Эврипида.

Замаскировавшись под придорожный пыльный валун, наше «пежо» скрывалось в тени скалы, когда мимо на предельной скорости, подвывая мощными моторами, промелькнули три джипа. Сомнений не было, братья Собашниковы любили младшенькую Анастасию, иначе трудно объяснить такое головотяпство: настоящие охотники скопом не бегут на затравленного зверя. Это чревато тяжелыми последствиями для любителей свежатины.

С ветерком мы покатили под горку: новенькое крепенькое авто, как космический челнок, парило над дорожным серпантином. Иногда казалось: унесемся к звездной сыпи, да боженька, видно, был занят другими проблемами и душами.

Ревом фордовского мотора пугнув гуляющих курортников и первый сон горожан, кабриолет промчался по проспекту Ленина и скоро притормозил у пристани, где покачивалась сонная яхта с дежурными желтками иллюминаторов.

— Угоняем «Анастасию», Анастасия?

— Угоняем.

По причинам известным на яхте находился лишь один охраняющий собственность фигурант, который от профилактического удара плюхнулся в мазутные волны, и два пьяненьких от ямайского рома матроса. От добрых слов и многозарядного «Стечкина» они мигом протрезвели и с усердием взялись за штурвал и просмоленные канаты.

То есть наш романтический план воплотился в жизнь: я и Анастасия решили походить по ночному морю, как курортники по проспекту Ленина. А почему бы и нет: посудина принадлежала моей спутнице, а я при ней. Тем более убегать в Коста-Брава мы пока не снаряжались.

Когда яхта под парусами заскользила из коралловой бухты, как голландский корабль-призрак, два матросика махнули за борт после моей убедительной просьбы плыть саженками к берегу и говорить братьям Собашниковым дикие речи о захвате малобатажного судна и его молодой хозяйки.

— Вот это класс, — торжествовала Анастасия. — С ума сойти, мы одни на этих досках и под парусами. Братцы меня точно прибьют!

— Я тебя научил, что им говорить, — предупреждал. — Помни: ты жертва обстоятельств.

— Я тебе нравлюсь? — нелогично интересовалась она.

— Очень.

— Тогда догоняй!

Я развел руками. Вот этого суровый menhanter предусмотреть никак не мог — любовных игр со стороны великовозрастного ребенка. Что делать? Делать нечего, надо убаюкать его внимание. И лучший оздоровительный метод: купание на лунной дорожке. О чем и сообщаю, бегая по яхте за милой, как старательный юнга от криков боцмана.

— Ха! — кричит Анастасия с верхней палубы. — Только чур! купаемся голышками как дельфины!

Я делаю вид, что занят трудотерапией: стабилизирую паруса и с помощью якоря замедляю движение яхты. Потом слышу: раздается бултыхание молодого тела и слышу восторженный приглашающий вопль:

— Ой, я никогда не плавала в луне! А ты?!

А я тем более, и прыгаю в холодную янтарную субстанцию. В семейных трусах.

— А вот так нечестно, — возмущается девушка. — Я как русалка, а ты как дед Мороз!.. — и пытается подступиться ко мне, владеющим чудодейственным посохом.

Я, конечно, от нее, потом — за ней, она — от меня, ну и так далее. Через четверть часа активных игр русалочка устает и я без проблем укладываю её смотреть сны. Предварительно, правда, упоив коньяком на французских клопах и горячим чаем на отечественных опилках.

— Ты меня совсем не любишь, — капризничала, засыпая. — Я тебе не интересна, как женщина, да?

— Ты лучше всех, солнышко, — говорю. — У нас впереди ещё сто лет, вру. — Мы ещё покупаемся на лунной дорожке. Спи, — требую. — И смотри кино.

— Про что кино, милый?

Она уснула, не услышав ответа. Она была счастлива в своем воздушном сне. Она не могла и подозревать, что её душа и тело уже давно препарированы в специальной, скажем так, лаборатории, где я был одним из дорогостоящих сотрудников, для коего не было ничего святого.

До рассвета и начала возможных поисков оставалось часа четыре достаточно времени, чтобы обследовать шлюпку с парусами со всей тщательностью, на которую способен menhanter.

* * *

Я успеваю вернуться в личный «пенал» и к личному стакану за несколько минут до прибытия лейтенанта Татарчука. Ему не терпится узнать о ночных похождениях волокиты, которому, похоже, не успели оторвать то, что должны были. Будучи хорошим актером, я в мановение ока превращаюсь в утомленного и разбитого сном:

— А? Чего? — сладко потягиваюсь на кровати. — Уже пора на службу?

— Ну как? — пускает слюни от любопытства.

— Что как?

— Ну это — с Собашниковой?

— А это кто, Васeк?

Бедолага задыхается то ли от возмущения, то ли от моей святой простоты, но, проявив силу воли, выдавливает: как кто? Анастасия, с которой ты вчера…

— А-а-а, — вспоминаю. — Увы, меня отвергли. И вообще, она не в моем вкусе.

— Да? — не верит Татарчук. — А говорят, гоняли на авто.

— Авто, кино, вино и домино, — легкомысленно отмахиваюсь. — Вася, или вышиби из жизни стукачей своих, или отстань, — и отправляюсь в ванную комнату приводить себя в надлежащий порядок.

Мой молодой коллега от моих последних слов заметно веселеет; подозреваю, что он весьма неравнодушен к той, которую я покинул в предрассветной мгле, когда море ещё дрыхло, надежно укрытое ватным одеялом тумана.

Я зачистил посудину от кормы до носа и убедился, что Старков свое дело верно знал: создавалось впечатление, что яхта специально предназначена для транспортировки наркотической дури из Полермо или Стамбула, или Марселя. Мне казалось, что дубовые моренные шпангоуты пропитаны героиновой пылью. Жаль, что я не был натасканным на дрянь песиком, тогда точно бы знал: верный ли взят след?

Я покинул яхту, плещущуюся у призрачного берега — я будил спящее море своими невротическими движениям, уверенный, что скоро судно со спящей красавицей будет обнаружено. Еще у меня была надежда, что Анастасия, мною наученная, сумеет убедить мореплавателей Собашниковых о религиозном психопате, решившим уйти под парусами к святым мусульманским берегам. Я действовал быстро и грамотно, хотя вычислить меня можно без труда. Было бы желание. А у меня желание одно: найти из-под земли или на дне морском Папу-духа.

— Он хитрожоп, как эфиоп, — предупредил меня Старков. — И осторожен, как жидок. Я за ним без малого три года. Больно умный, сучий дух.

Я пожал плечами, принимая к сведению утверждения об уме потенциального покойника. Правда нынешней жизни такова, что никто никому не может дать никакой гарантии. И даже великий умишко не способен просчитать все варианты быстроизменяющихся обстоятельств. В мире любителей любой герой за секунду может превратиться в опечаленную жертву. Думаю, Папа-дух, если он имеет место быть под приморскими каштанами, совершит роковую ошибку и проявиться на глянцевом фото нашего феерического бытия.

По возвращению из ванной комнаты, обнаруживаю огорченного лейтенанта Татарчука: он хотел испить бацилловой водички из графина и смел со стола стакан. Тот, трахнувшись об отопительную батарею, закончил свой жизненный путь. Я смотрю на осколки:

— Баба Тоня меня со свету сживет.

— Куплю ей пять штук, — горячится юноша, звеня собираемым стеклом.

— И чем раньше, тем лучше, — предупреждаю, — если мы хотим дожить до старости.

И с этой жизнерадостной перспективой мы отправляемся на службу. По пути заглядываем в универмаг, пропахший текстилем, немодной обувью и пыльными банками с измученными неволей помидоринами. В магазине торгуют практически всем, кроме того предмета, который нам нужен. Тогда я предлагаю младшему по званию конфискацию искомой вещи в общепите. Лейтенант крепко задумывается над моими словами — кажется, он воспринимает шутку буквально.

Первый трудовой день в Управлении прошел в суете: поначалу капитана Синельникова представляли коллективу единомышленников, затем он знакомился с первым своим делом, а после вел переговоры с майором Деревянко, который, собственно, это дельце, по мнению руководства, положил под сукно.

— А дело тухлое, — предупредил тучный майор, похожий на волосатую тетку, какую показывали праздной дореволюционной публики в базарные деньки. — Они молчат, как партизаны, а прокурору нужны факты. А какие могут быть факты?

Пролистав папку с делом об уличных торговцах героином, я удивился: почему их взяли без предварительной разработки?

— Это не ко мне, капитан, — задыхался майор от жары и производственной сумятицы. — Подозреваю, что по случаю. Кажись, было постановление об усилении борьбы?

Я хмыкнул — провинция работала по старинке, как в добрые времена: Центр слал секретные строгие предписания, а богобоязненное командование на местах торопилось исполнить их.

В настоящем случае мы имеем то, что имеем: да, тухлое дело, как яйцо 1913 года. По-видимому, руководство решило, что, если капитану Синельникову улыбнется удача, то можно будет наградить находчивого работничка почетной грамотой, а если случится промашка, то на нет и суда нет.

Я снова пролистал страницы дела. Единственное, что радует: оно о наркотиках. Следовательно, общественные и мои личные интересы совпадают. Будем всесторонне отрабатывать ситуацию, связанную с розысками наркобарона. Шанс мал на то, что мелкие уличные лавочники… хотя чем черт не шутит. Всякие чудеса случаются: иногда и шестерка бьет туза — один раз в сто световых лет.

Словом, надо действовать. И я отправляюсь на встречу с подследственными в СИЗО. Пешком — через площадь Ленина с одноименным гранитным патроном всего мирового пролетариата. Разморенный городок лежит в полуденной неге: под ногами пластилином плавится асфальт. На плечах тяжеловесной академической мантией лежит вековая усталость. Эх, хлебнуть бы холодного кваска с хренком, чтобы до ломоты в керамических зубах, да упасть в тень запыленного садика, чтобы сквозь дырявые листья глазеть без мыслей на небесный купол, выбеленный солнцем, точно потолок хохлацкой хатки.

Черта с два, menhanter! Иди-иди решать текущие проблемы, либо они сами напомнят о себе. Без энтузиазма переступаю порог исправительного учреждения. Оно типично и казенно. Проверка документов, лязг замков и ключей, длинные коридоры, клетушка, где проводятся душевные беседы с теми, кто не увильнул от карающего меча правосудия.

Я сел за стол в ожидание первого подследственного, коим выступал некто Катышев Владимир Эдмундович. Учился он на столичном юрфаке, готовил себя в состоятельные адвокаты, летом наезжал в гости к любимой бабушке Милькиной Александре Алексеевне, бывшей подполковнице МВД, уволенной с почетом за выслугу лет.

Внучок Вова был повязан во время спецрейда СБ у кинотеатра «Волна» с пятью дозами порошка, которым он предлагал первым встречным. На свою беду первым и он же последним оказался оперативный работник, маскирующийся под нового русского.

По горячим следам будущий адвокат сказал, что прикупил «белую смерть» у столичной аптеки № 1. Да, для последующей перепродажи, поскольку считал, что у самого синего моря цены будут куда выше. Да, он студент и ему нужно выживать в условиях инфляции, плохо укрощаемой господином Гайдаром и его завлабовской командой. Да, он, Катышев, разумеется, во всем раскаивается и больше не будет. Потом, после встречи с любимой бабушкой, внук Вова принялся менять показания: мол, ничего не знаю и знать не хочу, я был не я, а наркотики в карман тиснули во время облавы неизвестные лица с гор Кавказа, ну и так далее. Понятно, что бывший мент Милькина стремилась освободить внучка от строгого и справедливого наказания и действовала по банальной схеме отрицания всего.

Бабуля любит внука, тот любит дрянь и обоим никакого нет дела, что наркомания, будто армия, захватывает все новые плацдармы, удобные для общего вторжения на широкие евроазиатские просторы, где живет многолюдный народец, не до конца потравленный целебной водочкой, настоянной на цезии-237.

Кто такой, простите, наркоман? Как утверждает наука, человек, сам себя обрекающий на медленную и мучительную гибель, сопровождающуюся атрофией головного мозга, шизофренией, эпилептическими припадками и так далее. Больной уже не может жить без дозы, у него начинается вызванный морфийным голоданием «синдром абстиненции», то бишь ломка: невыносимые боли во всем теле, желудке, кишечнике. Зависимый человек теряет последний ум и способен на совершение любого преступления лишь бы добыть наркотик…

Мои размышления на актуальную тему прерываются появлением гражданина Катышева В. Э. Он хлипок телом, но крепок духом своей бабушки Милькиной А. А. Он напуган, да держится молодцом, как его учили университетские преподаватели. Он читал тома гения адвокатуры Ф. Кона, однако так и не понял, что человеку в нашем, Богом помеченном, государстве не рекомендуется попадать под статью УК — это все равно, что выжечь клеймо на своей уникальной и единственной судьбе.

Жестом приглашаю задержанного присесть на стул. Будущий адвокат жмется на нем, точно на электрическом. Я проявляю добродушие и задаю первые вопросы по биографии. Потом качаю головой:

— Что же, Владимир Эдмундович, у нас получается? Некрасивая история получается. У вас такая хорошая бабушка — в милиции работала, а вы?

— Это не я?

— Что не вы?

— Все не я.

Нет, Эдмундович мне не нравится: не люблю молодых фигляров. Понимаю, следователь не имеет права выражать отрицательных эмоции к подозреваемому. Он должен его любить, лелеять и беречь, как родную речь. Жаль, что у меня нет времени: я бы с Вовочкой пошел на детский сеанс в «Волну» и там под мультипликационные картинки вместе с ним нюхал героиновую пыль. Времени нет и поэтому я, приподнявшись со своего стула, резким движением рук хлопаю строптивца по ушам — хлопаю ладонями. Исключительно в профилактических целях. А ведь мог пристроить «слоника» или «акробата», или «танец маленьких белых лебедей», то есть привести в действие эффективные методы воздействия на тех, кто не желает сотрудничать с внутренними органами.

Будущий служитель Фемиды от такого отношения к собственной пустяковой персоне в стенах, где должны неуклонно блюсти закон, потерял лицо: уши вспыхнули, как пурпурные гирлянды в ДК моряков, белки закатились под веки, точно у страдающего за грехи наши сына Господнего, и весь молодой организм моего подопечного пробила судорога отчаяния и страха. Потом начинаются слезы, сопли и стенания:

— Не имеете право! Не имеете право! Я буду жаловаться! Бабушке!

— На что вы, Владимир Эдмундович, — удивляюсь, — собираетесь жаловаться бабушке?

— О ваших методах… работы! — всхлипывает.

— О чем это вы? — не понимаю я. — Вы что, молодой человек, устали у параши?

— Я хочу знать вашу фамилию, — требует.

Вот что значит слушать лекции по римскому праву и быть далеким от практической работы. Надо ли говорить, что я повторил отцовский шлепок по ушам, правда, усилив, скажем так, силу резонанса. Юный юрист не ожидал, что я буду столь банален, и ничего не придумал лучшего, как зажать руками битые уши.

— Ну, — спрашиваю, — будем отвечать или молчать, гражданин Катышев?

— Будем, — глотает желчь ужаса, — отвечать.

— И только правду и ничего кроме правды?

Знаю, что совершаю должностное преступление, однако в данном случае действует капитан Синельников, известный костоправ, любитель нарушать все декларации ООН по правам человека.

— Ну-с, — задает он вопрос, — откуда дозы?

— Я скажу-скажу, — торопится подследственный с уверениями. — Только вы поймите правильно: мне её сдавать… стыдно.

— Кого ее? — зеваю от скуки. — Бабушку?

— Нет-нет, — оглядывается на дверь. — Она местная. Я её давно знаю, с детства.

— Кого ее? — и, кажется, уже знаю ответ.

Трудно объяснить откуда пришла эта догадка, но ответ я уже знаю. И поэтому не удивляюсь, услышав:

— Анастасия.

Второй подследственный оказался… гражданином Нигерии. Он был черный, как вакса. От него пахло рабовладельческим строем и тюремной парашей. Фамилия его была совершенно неудобоваримая и я упростил её для душевного общения: Леонидос Бабангида.

Какими-то буйными житейскими ураганами африканца занесло в экзотический край белых. Видно, здесь ему нравилось: дешевые сладкие бананы на каждом углу и вкусные сладкие женщины тоже на каждом углу, а главное: легкий, как морской бриз, бизнес и тропический климат.

Правда, за два года райской жизни наш интернациональный друг не соблаговолил выучить великий русский, кроме общедоступного мата, или делал вид, что не понимает ни бельмеса. То есть удары по ушам, а также «танец маленьких черных лебедей» не подходил. Тогда я сделал предупреждение:

— Слушай внимательно, чурка Бабангида. У тебя богатый выбор: или ты сдаешь хозяина, или отправляем тебя, черножопкина, первым белым пароходом на родину. Там, таких как ты, очень ждут. И вешают на столбах, как наши бабы — мокрое белье. Ты меня понял? — И придвигаю лист бумаги для чистосердечного признания. — У тебя минута, братан.

Про белый пароход и русских баб, развешивающих застиранное бельишко, это для красного словца, а все остальное правда: в Нигерийском заповеднике наркоторговцев ждет смертная казнь — вот такие гуманные законы.

Меня прекрасно поняли: негроафриканец Леонидос шумно задышал, раздувая вывернутые природой ноздри, градины пота текли по морщинистому лбищу, фиолетовые глаза косили по сторонам, точно у галопирующей на финишной прямой пони.

Впрочем, не все так было просто, как кажется на первый взгляд. Когда я наконец выбрался из СИЗО, то с удивлением обнаружил, что уже вечер и курортный люд топает по оздоровительным озоновым маршрутам, вдыхая запах роз, мимоз и прочих томящихся на клумбах ароматных хризантем.

Я шел среди отдыхающих и чувствовал себя превосходно: приятно иметь результат, а он был, как говорится, налицо: через минуту тяжких раздумий, Бабангида взял карандаш и нарисовал на листе бумаги зверя, похожего на собаку. Такие примитивные рисунки обычно встречаются у счастливых олигофренов. Но я остался доволен:

— Собашниковы?

— Yes, — и попросил, ломая язык: — Бут, blad, щэловек, комадыр.

— Буду, — пообещал.

Что и говорить, странная наша жизнь — вяжет такие узелки, только диву даешься. В мире нет ничего случайного, и то, что Анастасия работает на семью Собашниковых…

Впрочем, не торопись с выводами, menhanter, могут быть варианты.

Подступая к месту временного обитания, замечаю лейтенанта Татарчука. Он дежурит в стареньком отечественном авто «Жигули», в его руках открытая консервная банка:

— Капитан, будешь морскую капусту? Очень полезна. Железа много, как в яблоках.

— Лучше яблоки, — усаживаюсь на переднее сидение.

— Не, в капусте качественнее.

— А ты чего тут?

— Тебя жду, чекист, — отвечает. — Ищут вашу персону, — и при помощью раскладной вилки подносит к лицу промасленный подарок моря. — С ног сбились, так ищут.

— Кто? — морщусь. — Как можно жрать это, Вася?

— Говорю же, полезно, железа много, — и шутит. — Можно служить без бронежилета.

— Кто ищет? — повторяю вопрос.

Оказывается, руководство уже как час рвет и мечет: к генералу Иванову прорвалась подполковница (бывшая) Милькина с диким утверждением, что её любимый внук был подвержен насилию во время допроса капитаном Синельниковым.

— Врет эта подполковница (б), — зевнул я. — А кто ещё по мою душу?

— Собашниковы.

— Ну да? — не верю.

— Ну не тебя пока конкретно, а того, кто с Анастасией в «Парусе»…

— И что?

— Могут выйти на тебя, капитан.

— И что?

— Ничего, — с раздражением отбросил консервную мину в урну: мирная тишина лопнула, будто мы и вправду рванули ОЗМ-72. Куриное племя курортников привычно прыснуло в стороны. — Не рекомендуется трогать Собашниковых, — проговорил сквозь зубы.

— Почему это?

И получил ответ: братья хозяева города по той причине, что находятся под крышей исполнительной власти, которая принадлежит Каменецкому Льву Михайловичу.

— Понятно, — сказал я. — Только не понятно, кто такой, этот Каменецкий?

— Мэр, — плюнул Татарчук. — Жидок ещё тот. Держит банк «Олимпийский» и там крутит бюджетные средства, превращая их в свои. Мы хороший компромат нарыли.

— И что? — удивился. — Почему за яйца не взяли олимпийца?

— Капитан, ну ты даешь, — присвистнул юноша. — Тут все повязано морскими узлами. Да и люди у него в столице нашей родины.

— Участники олимпийского движения? — передернул плечами.

— А тебе-то зачем все это, капитан?

— Мне? Да так, для общего развития, — черт, забылся, я ведь грошовый пинкертон, а не КРУ при администрации Президента. Надо быть осмотрительнее не только при исполнении своей секретной миссии, но даже при уличной трепотне. — Ладно, черт с ними, — и выбрался из машины. — Пойду сдаваться, Васек.

— Давай, подвезу с ветерком, — хохотнул лейтенант.

— Давай потом, — согласился я, — к Собашниковым с ветерком.

— К кому? — вытянулся лицом молодой оперативник, точно заглотил вместо лакомых капустных водорослей морского саркастического ежа.

… Дневная термоядерная звезда, превращаясь в гигантский цветущий пунцовый пион, погружалась в глубоководную Марианскую впадину. Из пламенеющего моря выходила, как купальщица, молодая прохлада. Прожаренные курортники занимали места в пластмассовых кафешках. Детишки гоняли на быстрых роликах. Местные юнцы в одеждах кислотных цветов сбивались у ДК моряков, а их смазливые подружки подправляли помадой молодые и трепетные, как бабочки, губки: для ночной напряженной вахты, поскольку на рейде бронзовел мускулистый боевой силуэт ракетного эсминца военно-морских сил США.

И в этом гармоничном и прекрасном мире червоточиной находился я, menhanter. Всегда обнаружится тот, кому больше всех надо. Хотя в данном случае я выполнял чужую волю: видимо, новости в этой теплой местности распространялись со скоростью деления чумных палочек Коха.

В Управлении меня поджидал сюрприз в образе возмущенной донельзя фурии, она же подполковница (б) А.А. Милькина. Лицо мадам было постным и общим выражением походило на плоскую рыбину, плавающую в мазутных речных водоемах. Очки с темными камуфляжными стеклами прятали глаза, где, нетрудно было догадаться, плескалась ненависть. Полковник Петренко, измученный активной жалобщицей, обрадовался мне:

— Капитан Синельников, наш, так сказать, новый сотрудник.

Я шаркнул ногой в сторону мадам и внимательно выслушал все, что думает обо мне широкая общественность и городская власть.

— А в чем дело? — не понял я. — Катышев ваш внук? А я не знал, как жаль.

— Жаль? — взвизгнула Милькина и вылила на мою голову ведро с помойными инсинуациями, мол, утверждала разъяренная грудастая тетка, я применял к её внуку физические методы воздействия.

— Степан Викторович, — привычно всплеснул руками. — Это поклеп. У нас, простите, не тридцать седьмой год. А молодой человек психически неуравновешен и обстоятельствами эмоционально принижен. Мы с ним поговорили и я убедился: он нуждается в стационарном лечении в соответствующем лечебном учреждении.

— Что? — задохнулась от гнева госпожа Милькина, тряся пористыми щеками, где бродили бородавки. — Вы хотите сказать: Вовочка сумасшедший?

— Я этого не говорил, — запротестовал.

— Он этого не говорил, Александра Алексеевна, — вмешался полковник.

— Как не говорил? Если говорил!

— Нет, не говорил!

Ну и так далее. Короче, в стенах положительного и серьезного учреждения случился гадкий обывательский скандалец, виновницей коего оказалась совершенно несдержанная женщина, потерявшая голову из-за любви к порочному родственнику. Хотя понять её чувства можно: кто-кто, а она, подполковник (б) МВД, была прекрасно осведомлена о методах физического воздействия на тех, кто плохо реформируется, чтобы быть полезным материалом для строительства нового общества.

Когда мы остались одни, полковник Петренко, едва не перекрестившись, предупредил, чтобы я, капитан Синельников, помнил, как святцы: здесь не столица и прежде, чем совершить то или иное действо, его необходимо согласовать с командованием. Вот сейчас Милькина разблаговестит на всю округу о пытках в подвалах ЧК, а потом отмывайся, как негр в русской бане.

— А я ничего такого, — твердо стоял на своем, точно окисленный временем малахитовый памятник на постаменте. — Пока.

— Пошути-пошути у меня, сукин сын.

— А что касается негра из Нигерии, — вспомнил я, — он готов сотрудничать с нами. На добровольных началах.

— Да? — удивился Петренко. — Интересное предложение. Надо покумекать. — И похвалил. — Вижу, Вячеслав Иванович, умеешь говорить с людьми.

— И не только с белыми, но и черными, — был польщен. — Все люди — наше богатство.

— Как лес, нефть и газ, — позволило себе пошутить командование.

И на этой доброй ноте мы простились: полковник Петренко поехал на казенном автомобиле к женушке и оладушкам, а я поспешил к заржавелой колымаге лейтенанта Татарчука, удобной для штурма цитадели братьев Собашниковых.

Впрочем, до штурма было ещё далеко. Для подобных революционных действий нужны не только санкция прокурора и РУОП, но каждодневная пыльная работа по сбору информации. Хотя образы братцев уже вырисовывались во всем объеме их криминального таланта. То, что они являются средним звеном в цепи наркобизнеса, нет никаких сомнений. Предположим, что они держат «улицу» и повязаны с Папой-духом, куратором, скажем так, этого зажиточного местечка. И мне остается одно: проявив терпение и профессиональную выучку, взять на прихват наркобарона. Когда и как это случится, никто не знает. Может быть завтра? Или через месяц? Или в следующем веке? Это как тебе повезет, menhanter.

Я сел в пыхающую жарынью машину, и мы с лейтенантом отправились на дежурство к дому, где нас не ждали. Проживало семейство Собашниковых в старом трехэтажном особнячке, отремонтированном, как утверждал Татарчук, испанскими мастерами из Билладжио. Здание цвета увядающей сирени утопало в пышной растительности и было взято в кольцо металлическим декоративным забором. Телекамеры беспристрастно отслеживали внешний мир по всему параметру. У ворот несли службу три военизированных вертухая. Близ парадного подъезда замечались несколько боевых джипов и спортивное авто, мне хорошо знакомое — автоматической коробкой передач.

— Играешь с огнем, капитан, — предупредил меня юный коллега, когда я выбрался из его механической душегубки.

— А ты мне должен стакан, — нелогично ответил я. — Граненый. Учи, когда вернешь посуду, Васек, — и пустился в неспешное путешествие.

— Тогда я поехал за стаканами! — услышал за спиной веселый крик и металлический бой удаляющего автомобиля.

Я люблю изучать местные достопримечательности — всегда имеется шанс обнаружить нечто любопытное и неожиданное.

Menhanter обязан тщательно исследовать пересеченную местность, как полководец поле боя, где будут разворачиваться трудные и кровопролитные бои.

Между тем душистые сумерки сгущались и казалось, что я бреду в теплой темнеющей воде.

После ознакомительной прогулки у особняка с видом на нейтральные воды выбрался к набережной. Там было многолюдно и весело. Цветные музыкальные фонтаны играли, как шарманки. На лавочках горлопанили Подмосковные вечера военно-морские янки и наши лапотные грошовые путаны. Модные курортницы в возрасте за тридцать призывно дефилировали по гранитному подиуму.

— Извините, вы не из санатория «Жемчужина»? — обратилась ко мне одна из таких дамочек в сильно декольтированном платье космического неонового цвета.

— Нет, я из ВЦСПС, — отвечал. — Но готов вас проводить хоть на край земли.

— Вот как? — кокетничала колоритная блондиночка, бросая на меня многозначительные призывные взгляды любви.

— Именно так, — лгал я. — На всем свете не видел женщины прекрасней.

— Спасибо, — разулыбалась, — я — Стелла.

— А я Савелий, — ощерился. — Разрешите угостить шампанским?

— Разрешаю.

Вульгарный курортный роман. А почему бы и нет? Во-первых, не хотелось возвращаться в душный «пенал» и отбиваться от бабы Тони за битый стакан, во-вторых, общая атмосфера легкомысленного флера и ветреного блуда, в-третьих, Стелла была вполне симпатична с удобным тренированным лошадиным крупом и в-четвертых, я не спал более двух суток и, будучи один, мог от переутомления не уснуть вовсе, а вот после угарного любовного гарцевания засыпал, как младенец. И спал, и видел сны.

… Проснулся рано — чувствовал себя превосходно. Ни одна живая душа не знала, где я нахожусь, кроме женщины, посапывающей под моими ребрами. Типичная санаторная комната с видом на морской порт: самое удобное и надежное убежище для menhanter.

— Я тебя люблю, котик, — утверждала ночью позитивная во всех отношениях Стелла. — Прошу: делай со мной все, что хочешь. Я люблю бешеных муж-ж-ч-ы-н!

— Бешеных? — переспрашивал, вспоминая, что когда-то меня тоже называли «котиком» — в другой жизни, которую не вернуть.

— Да! Да, Савелий! Ну же взбесись!..

И я старательно выполнил просьбу — у меня прекрасное качество: если кошечка в койке просит, я не отказываю. Главное, чтобы женщина не храпела. В этом смысле мне тоже повезло. Приятно лежать в рассветной тишине после глубокого сна и быть уверенным в собственной безопасности.

Потом я ушел — любвеобильная Стелла продолжала счастливо спать и я решил её не будить. Зачем пустые разговоры на прощание? Наша новая встреча на гранитной набережной вполне возможна, тогда и поговорим.

Чтобы не раздражать командование щетиной, я решил зайти в личный «пенал». Более того, покидая санаторий «Жемчужина», я самым хамским образом упер казенный стакан — на долгую память о пламенной ночке. И теперь мог честно смотреть в глаза могущественной, как мафия, бабы Тони.

Опасность почувствовал сразу, как только переступил порог комнаты-пенала. У меня была отработанная годами привычка, уходя из места, где проживал, оставлять метки, с помощью которых нетрудно можно было установить постороннее вторжение.

Казалось, весь мой скромный скарб вечного командировочного находился на своих местах, да меточки, невидимые для чужого глаза, утверждали обратное. Например, нитка на рубахе, висящей на спинке стула, изменила, скажем так, свою конфигурацию. Был знак Y, превратившийся по причинам неизвестным в W. Ну и так далее.

Побрившись, решил пойти на поиски командира беспокойного хозяйства: возможно, была плановая уборка, а я нервничаю? И обнаружил на первом этаже невразумительную сумятицу среди обслуживающего персонала.

— Что случилось, бабоньки? — позволил себе пошутить. — Простыни стащили или стакан`ы?

— Ой, сыночек, — ответили мне. — Васечку-то нашего Татарчука убили.

— Как убили? — задал совершенно бессмысленный вопрос.

… Битые лейтенантские «Жигули» были обнаружены рыбаками кооперации в бухте Янтарная. По ранним утрам там случается отлив и машину приметили. Вначале показалось, что она сама кувыркнулась с горного серпантина: подобное частенько случалось на этом участке шоссе, потом один из рыбаков, бывший афганец, углядел характерные пулевые отверстия…

К полудню основные оперативно-следственные мероприятия по данному эпизоду были завершены. Не потому ли, что работали две группы — МВД и ФСБ? Из покореженного остова автогеном были вырезаны два тела: лейтенанта Татарчука и некто Суховея И.С., сорокалетнего местного жителя. Общая картина трагического происшествия была примерно такова: в 22–23 часа автомобиль, в котором находились вышеупомянутые лица, был обстрелян из двух АКМ-74. Стрельба по цели, появившейся из-за поворота, велась с кустарника на расстоянии десяти метров. Гибель водителя и его пассажира наступила от пулевых ранений. Потерявший управление автомобиль рухнул в бухту Янтарная, разбиваясь в всмятку на скалистых выступах.

Экстренное совещание в Управлении вел сам генерал Иванов. Перед группой из семи человек, которую возглавлял майор Деревянко, были поставлены определенные задачи по разработке версий убийства сотрудника ФСБ.

Меня не оказалось в составе группы. И я понимал генерала, что можно требовать от пришлого разгильдяя, уже отличившегося тем, что избил до полусмерти подследственного.

— До полусмерти? — удивился я, когда был вызван вечером в генеральский кабинет. — Анатолий Федорович, вас неверно информировали.

— Верно, Вячеслав Иванович, верно, — устало проговорил Иванов, постаревший за день. — Впрочем, не утверждаю, но, как говорится, результат вашей, Синельников, деятельности налицо. — Пролистал записную книжку. Гражданина Катышева по требованию прокуратуры мы освобождаем. А вот второй, как его, черта черного…

— Левис Андре Санта Мария Льюис Гранде Сигма Лео Банангида, отчеканил я.

— Вот именно, — генерал удивленно глянул на меня, такого памятливого. — Так вот этот… Санта Мария… четверть часа назад обнаружен повешенным.

— Где? — спросил я.

— Что где?

— Где обнаружен?

— Вот ты и выясни, капитан, — с раздражением ответил Анатолий Федорович. — Может тебе всех преступников подать на блюдечке с голубой, понимаешь, каемочкой?

— Разрешите идти? — сказал я.

… Я плохо знаю горы, однако мне известно точно одно — они опасны и коварны. Покатившийся камешек с вершины может вызвать камнепад. Этот не слишком оригинальный образ возник у меня по прибытию в бухту. Вид с шоссейного полотна открывался чудный — утреннее море отсвечивало светлым янтарем, чайки разрезали небо полетом и криком, на дальнем рейде отдыхали длинные нефтеналивные танкеры и уходили в далекое далеко рыбачьи шхуны.

Я бы полюбовался этим видом, да надо было торопиться по той причине, что скоро прибывали следственные группы.

Представить картину происшествия было несложно: автомобиль расстреляли по всем законам ближнего боя. Шансов у лейтенанта Татарчука и его попутчика не имелось. Затейники с АКМ оказались сметливы: неуправляемая машина по инерции, пробив декоративную гипсовую ограду, ушла кувыркаться по скалам, чтобы ахнуть в ленивые волны. И никаких улик, кроме бесполезных гильз калибра 7,62.

Я спускался по ущелью, выбивающиеся из-под ног камни улетали в пропасть. Мне надо было пройти маршрутом погибающей в чудовищных муках машины — метров двадцать. Нельзя сказать, что получилась увеселительная прогулка: отсутствовал опыт скалолазания. И тем не менее спустился к морю, исследуя места, где темнели пятна бензина и машинного масла, где играло на солнце битое стекло и где корежился о камни металл. Потом на потревоженных листьях кустарника обнаружил пыльцу мучного цвета, и понял, что это такое героин. Затем у самых грязных волн заметил притопленный в гальку стакан. Присев, освободил его из плена. Удивился: стакан уцелел, на нем была приклеена торговая овальная по форме этикетка золотистого цвета, что свидетельствует о недавнем его приобретении. О случайности не приходилось и думать. Был уверен — этот предмет из погибшего авто. Последние слова лейтенанта Татарчука, мной услышанные, были именно о том, что он отправляется за стаканами? Куда?

Так, сказал себе, возможно, это я, походя, толкнул с мирной заснеженной маковки гранитный камешек. Что, если твои, menhanter, провокационные действия вызвали камнепад, под которым должен был погибнуть ты сам. Впрочем, нельзя делать выводы без тщательной разработки версии, связанной с личностями погибших, и без ответов на вопросы: не вел ли какую-то двойную игру лейтенант Татарчук и кто такой Суховей И.С.? А пока ясно одно: ситуация выходит из-под контроля и необходимы решительные действия, чтобы исправить положение и решить свою задачу, а именно выйти на Папу-духа. С одной стороны глобальная война мне, как и всему народу, не нужна, с другой: боюсь, что без неё трудно будет выйти на наркобарона.

К полудню я уже знал о гражданине Суховее Игоре Сергеевиче, 1948 года рождения, практически все: разведен, двое детей, из бывших сотрудников ОБХСС, директорствовал в торговой точке на перевале Дальний круг, где умеренно таскал продукты и туристические принадлежности, имел любовницу Викторию Шкурко, в политических связях, его порочащих, замечен не был.

И еще: изучая личное дело гражданина Суховея И. С., я обратил внимание на его стандартную фотографию. Возникло впечатление — мы с ним встречались. Зрительная память у меня профессиональная. Я уже видел этот мужиковатый подбородок и азиатский разрез глаз при общей интеллигентной ухоженности облика. Увы, не вспомнил.

Весь транспорт Управления был задействован у бухты Янтарная и мне пришлось взять частника к перевалу Дальний круг. Покружив по горному серпантину, который обновляла дорожная бригада с помощью мата и асфальтированного катка, мы выехали к отметке 3.589 метров над уровнем моря.

Местечко было вполне цивилизованное — на свободном, выступающем в ущелье пятачке примащивались туристический кемпинг, автостоянка, гриль-бар, где сочились на вертеле куртуазные куры, и магазинчик «Турист». Очевидно, туристы ушли покорять вершины и в лавке было пусто и прохладно. На полках отмечался стандартный промышленно-продуктовый набор для любителей восхождений и желающих сломать шею: вечные консервы «Завтрак туриста», банки с кабачковой икрой, остроганные ледорубы, веревки из нейлона, котелки-чугунки и прочая полезная в хозяйстве мелочь, среди коей встречались и гвардейские граненые стаканы.

— Будьте добры, — попросил стакан. — Необходимая вещь, — сказал я, рассматривая уже знакомую золотистую этикетку овальной формы, приклеенную к стакану. — А вас как зовут, девушка? — обратился к продавщице.

— Римма, а что? — привычно фыркнула, похожая филигранной фигуркой на героическую комсомолку КНДР, поклоняющуюся бессмертному учению Чучхе. Правда, пламенеющий помадой, губастенький ротик, искривленный презрительной гримаской выдавал её вторую профессию, более прибыльную, чем торговля залежалым товаром. — Берем или как?

— Что берем? — не понял я.

После легкой пикировки мне пришлось предъявить удостоверение капитана Синельникова и коротко объяснить причину своего появления. Девушка от ужаса вскрикнула:

— Мамочка, какой кошмар! И Виточка погибла?

— Виточка — это кто?

И получил ответ: Виктория Шкурко, возлюбленная Игоря Сергеевича Суховея.

— Они что, вместе уехали? — спросил я.

— Конечно. Васечка за рулем, а Игорек с Виточкой там, сзади.

— В котором часу?

Около десяти, вспомнила Римма, и в лицах подробно поведала, как они пили зелененький, как крокодильчик, ликерчик за успех какого-то дела, как Игорек предлагал катить на море, чтобы там купаться в чем мама родила, как Васечка отказывался: ему на службу рано и так далее.

— Девушки в машине не было, — задумчиво проговорил я.

— Неужели раньше вышла, слава Богу, — обрадовалась словоохотливая продавщица.

— А где Вика живет? — спросил, уходя.

— Ой, не знаю.

Я сел в рейсовый автобусик и медленно покатил в город, рассуждая о том, что последние события приобретают странный мистический характер. Куда исчезла Шкурко — вопрос, ответ на который может помочь разгадать данный криминальный ребус. Если девушка действительно вышла из авто, чтобы навестить, скажем, хворую подругу в соседнем рыбачьем поселке, разгадать его будет легче. А если нет? От перевала Дальний круг до бухты Янтарная километров тридцать. Я внимательно смотрел на мелькающие кустарники и скалы: места дикие и удобные для ликвидации свидетеля. Убийство? Тогда какова причина? И как подобное предположение совместить с образом прилежного, как бой-скаут, лейтенанта Татарчука, на которого неведомые «охотники» устроили столь сложную засаду. На него ли?

Подозрительные события, происходящие в глубинах скалистого приморья. Кажется, капитан Синельников совершил ряд ошибок за первые дни своей работы — и для некоторых наступила известная расплата, но menhanter Стахов действовал так, как считал нужным. К сожалению, врага нельзя победить без потерь, а на войне они неизбежны.

После того, как генерал Иванов сообщил, что один из моих подследственных будет освобожден, а второй обнаружен в петле, чувство опасности усилилось. Ко всему удивляла стремительность ответных мер. И это при том, что практически никаких активных действий капитан Синельников не предпринимал, кроме тайной ночной прогулки на яхте и открытого дневного посещения СИЗО.

Я снова решил послушать металлическую музыку тюремных решеток и замков. Проклятье, новые проблемы гнали меня, как гончие травили петляющего по летнему полю зайца.

Как и полагал: в СИЗО метелки[1] только развели руками: африканец удавился сам. Где, спросил я. В больничном изоляторе. А почему он там оказался? Жаловался на боли в желудке, ответили. Ааа, наверное, не то съел, пошутил я.

Хотя какие могут быть шутки, когда чужая душа удаляется в юдоль по причине насильственной. А то, что это было именно так, никаких сомнений. Кто-то открыто и нагло обрывает ниточки. Кто этот кто-то? Думаю, это можно узнать при благоприятном развитии событий — благоприятном для меня.

— А когда внука выдают бабушке? — поинтересовался.

— Уже выдали, — последовал ответ.

Молодчины, промолчал я, оперативно работаем, когда не надо. Ну что ж, первые ходы сделаны, господа, игра вступает в позиционную стадию. В таких случаях рекомендуется торопиться медленно и по возможности не делать ошибок.

Благоухающий розами вечерок располагал к культурному отдыху с прокисшим шампанским и скабрезными анекдотами. Но вернулся в Управление. В окнах кабинетов следственной группы майора Деревянко пылали пыльные люстры. Как говорится, чекисты работают до последнего изнеможения сил своих же подследственных. Понятно, что любая следственная группа воспринимает чужое вторжение весьма болезненно. Деревянко, добродушный толстяк, встретил меня без должного энтузиазма, дышал, как носорог после длительного пробега по выжженной сафари в поисках водопоя. Я ему посочувствовал, человеку, конечно:

— Жаркий денек, однако.

— Да уж, — вытирал платком потный лоб. — Наверчено да накручено. Эх, жаль Васька, добрый хлопчик был, — и по-бабьи поджал губы. — Ты чего, Вячеслав Иванович, говори разом?

Я сказал. Майор принялся отмахивать руками: какая к черту Милькина, мало своих забот, и зачем мне про эту хищную стервозу знать?

— Как зачем? — удивился. — Не успел обработать внучка, как его освободили.

— Во, чувствовал я, — признался Деревянко и вкратце поведал о том деликатном давлении, которое оказывала на него некая сторона.

— Какая сторона? — не понял я. — Каменецкий, что ли?

— Вячеслав, я тебе этого не говорил, — печально отвечал Деревянко. Ты человек здесь новый и, может, временный, терять тебе нечего, а у нас тут дома, семьи, дети.

Я пожал плечами: что за служба безопасности такая, лежащая под гражданскими, как понятно кто с раздвинутыми раструбами ног.

— Вячеслав, не играй с огнем, — предупредил майор.

— Это мне уже говорили, — сказал я.

— Кто?

Мне было известно, что СБ на местах потеряла былое могущество, но не до такой же степени, товарищи офицеры? Понимаю, многие вынуждены жить по чужим законам и правилам. Так проще. Я, menhanter, живу и действую по исключениям из правил. И поэтому, повторю, моя профессия — одиночество.

Его особенно чувствуешь в увеселяющей толпе, куда я и нырнул, как в бурную волну — нырнул с одной целью: найти ту, кто владела именем Победа, если переводить с языка древних греков.

* * *

После утреннего расширенного совещания, где перед сотрудниками были поставлены конкретные задачи в свете последних трагических событий у бухты Янтарная, я прибыл в кабинет полковника Петренко.

— Ну как Синельников, обживаешься? — поинтересовался он. — Купался в море? Море у нас хорошее.

— Степан Викторович, — кивнул головой. — Разрешите по делу в бухте Янтарная?

— А ты в группе Деревянко?

— Нет, но…

— Капитан, у нас каждый занимается своим делом, — назидательно проговорил Петренко.

— Простите, — развел руками. — Одного моего подследственного освободили по прокурорскому распоряжению, а второго удавили в больничном изоляторе. Так что я временно безработный.

Полковник удивился: как это освободили и кого, как это удавили и кого? Я доложил. Степан Викторович крякнул и потянулся к телефону, потом остановил руку:

— Милькина, говоришь? Эта сучья ментовка может испортить воздух. И портит.

— Тогда вообще зачем взяли её внука?

— У него на лбу намарано, что внучек? — с раздражением проговорил Петренко и, маясь, признался в том, что отношения между ментами и контрразведчиками далеки от идеальных. — Война местного значения, вздохнул. — Ты пока не встревай, Вячеслав Иванович, держи нейтралитет.

— Держу, — сказал правду. — И хочу только помочь своим.

— Ну валяй, репей, — обреченно отмахнулся полковник.

Я доложил свое понимание последних событий, а точнее о том, что имеются серьезные подозрения об устранении гражданки Шкурко, которую, как я уже выяснил, в городе не встречали почти уже сутки: ни хозяйка сдаваемой квартиры, где проживал Суховей с молодой любовницей, ни мать потерпевшей…

— Загуляла молодая где-то?

— Степан Викторович, такие гуляют — небесам тошно.

— Всех проверил, значит?

— Так точно.

— Вот такая вот история, — задумался полковник. — Все бы ничего, да Татарчук в ней каким-то припеком, — и решился. — Ну хорошо, — и вызвал капитана Черныха, от коего тянуло забористым перегаром самогона, настенного, по-видимому, на моче местного молочного поросенка.

— Ты, Евгений, закусывай, — поморщился полковник. — Не люблю я этого дела, знаешь.

— Так это… день рождения тещи, — признался офицер, стараясь дышать в открытое окно, где плескался васильковый лоскут моря.

— Так у вас же война ни на живот, насмерть? — удивился Петренко.

— Степан Викторович, у нас перемирие на этот день, — развел руками любящий «сын».

Я передернул плечами: черт знает что; если агент ЦРУ слушает наш столь содержательный разговор, точно решит, что готовится заговор против его горячо любимой и чрезмерно патриотической родины.

Наконец полковник перешел к сути проблемы: у капитана Синельникова есть версия последних трагических событий, ему нужно помочь машиной и людьми. Узнав в чем дело, тещин любимчик крепко задумался:

— Без армии тридцать км. по горам будем ходить три дня. А у них вертушка?

— Ну и организуй полет, Евгений, — поморщился полковник. — Ты это умеешь делать, массовик-затейник. Пикнички там всякие на лоне природе.

— Без горючки армия не полетит, — капитан выразительно щелкнул себя по плохо выбритой шее. — Степан Викторович, ну вы же знаете?

— Обратись к Чубчикову, — страдал начальник отдела по борьбе с организованной преступностью.

— Так он не даст, — и посчитал нужным сообщить мне. — Известный наш жмотюк.

— Черных, ты это… поаккуратнее с характеристиками, — предупредил Петренко. — Сам знаешь: городской бюджет трещит по швам.

— И не только городской, — посчитал нужным уточнить вольнолюбивый офицер.

— Идите-идите с глаз моих, — огорчился начальник. — Я Чубчикову позвоню.

— Я же для дела, Степан Викторович, — каялся капитан, выходя вместе со мной из кабинета. И объяснился в коридоре. — А я что? Знаешь, не подмажешь, не взлетишь. А ежели официально, в сто раз дороже, я тебе толкую.

— М-да, — только и молвил я.

Не хотелось говорить ничего — нищета и позор. Власть, относящаяся подобным образом к службам безопасности, обречена, мать её так! И не будем больше об этом.

Через два часа ножи лопастей армейского МИ-24 разрезали воздух и пятнистая дребезжащая машина начала подъем. Я с облегчением перевел дух. Предшествующие этому события меня несколько утомили своими мелкими местечковыми страстями. Поначалу мы искали по всему городу подполковника Чубчикова, отвечающего за материально-хозяйственную часть областной Конторы. Тот был неуловим, как никому не нужный ковбой Джо в кактусовых прериях. Обнаружив хозяйственника в банке «Олимпийский», капитан насел на него, как медведь на козу.

— С ящика не взлетят, — утверждал один. — С двух взлетят, а с одного нет, я тебе толкую!

— Еще как взлетят, — отбивался завхоз. — И с одного ящика.

Со стороны происходящее казалось концентрированной галиматьей, если не знать, что спор происходит вокруг ящиков водки. В конце концов полемисты пришли к общему знаменателю: полтора ящика.

— Ну вы, ребята, весело живете, — заметил я, когда мы на казенном джипе покатили в городское сельпо за горюче-смазочным материалом.

— Живем, хлеб жуем, — отвечала группа поиска из четырех человек. — И водочку пьем.

У меня возникло впечатление, что мы отправляемся не на поиски возможного трупа, а на пикничек на лоне природы, повторю за начальником отдела по борьбе с организованной преступностью. Хотя не осуждаю — у каждого свои маленькие радости.

По прибытию на военный аэродром наш массовик-затейник убыл в штабную, как он выразился, землянку. Туда он отправился с двумя бутылками родной, а через четверть часа прибыл с заикающимся полковником Соколовым и двумя инертными вертолетчиками.

— Ну что, че-чекисты, взлетим, со-соколами, — сказал командир авиаторов. — Если еп-пкнемся, я не виноват.

Все его прекрасно поняли — перспективы ждали нас самые радужные. И тем не менее наша группа загрузилась в камуфляжное по цвету брюхо вертушки. И через минуту сонливый полуденный мир планеты уплыл из-под наших ног. Вид с болтающего шумного борта открывался великолепный: сияющее море плескалось в глубинной впадине, отороченной горными грядами и волнистыми лесными угодьями.

Когда МИ-24 медленно и низко поплыл над маршрутом бухта Янтарная перевал Дальний круг, группа, используя полевые бинокли приблизила поверхность. По гудронной шоссейной ленточке тянулись друг за другом малолитражные коробки, автобусы, грузовики. На обочинах и в ущельях вскрывались следы нашей варварской цивилизации: мусорные плешки вяли в камнях и кустарниках.

Мы пролетели по всему маршруту минут за сорок — без результата. И какой может быть результат, если достаточно заложить жертву камнями или кинуть в ельник.

— Промашка вышла, капитан, — кричал Черных. — Садимся и культурно отдыхаем.

— Еще раз, — предложил я. — Ящик за мной.

— Ну да? — не поверили мне. — У нас так не шутят, товарищ капитан.

Какие могут быть шутки, успокоил я коллег, вперед и ниже, и я держу слово. Видимо, перспективы активного отдыха вдохновили пилотов — вертолет припал к планете и, буквально разрубая кроны сосен, начал движение по маршруту.

Я чувствовал — прав; к сожалению, прав. В подобных случаях рад обмануться, но факты говорят сами за себя.

… - Викочка? Вы ищите Викочку, — скрипел древний старик, похожий на птеродактиля, из своей комнатушки, когда я пришел по адресу. — Хорошее дело, мы тоже ищем Викочку. Куда вы дели Викочку, убивцы?

— Не обращайте внимания, — говорила мать девушки. — Это наш прадедушка, никак не помрет, черт старый. — И пригласила на кухню. — Тут удобно, наши спят все. — Закурила. — Чай-кофе будете? — Я отказался. Женщина с увядшим орхидейным лицом глубоко затянулась: выпустила неустойчивые колечки дыма. — А что до Виктории — девка она шалая, да мы с ней, как подружки, никаких секретов.

— Да? — не поверил я. — Никаких секретов?

Выяснилось, что мама Вики работает в детской комнате милиции, имеет, так сказать, определенный опыт в воспитании подрастающего поколения. Им не надо врать, сказала она, они все прекрасно, как звери, чувствуют. И воспитывала дочь именно в духе библейских заповедей: не лгать.

— Извините, — проговорил я. — Такая личность, как Суховей вам, конечно, известна?

Женщина притушила окурок в пепельнице из цветного стеклопластика, взглянула на меня странным косящим взглядом, будто я её ударил, потом выдохнула:

— Я выпью водки? А вы?

Я отказался и попросил, если это возможно, принести фотоальбом. Мою просьбу выполнили. Я внимательно рассматривал глянцевые карточки и слушал исповедь матери, пытающейся суррогатным пойлом приглушить страх. Страх за жизнь дочери, внешность которой оказывается была мне знакома: именно её в белом платье, загорелую и веселую, я видел тогда в ресторане «Парус» — с Анастасией.

Счастливое детство, дедушки-бабушки, школа, после её окончания пытается поступить в областной институт культуры — неудачно, возвращается домой и… Женщина наливает ещё стопочку сивушной отрады, морщась, заглатывает ее:

— А здесь Суховей, — говорит с заметной брезгливостью.

— В каком смысле? — не понимаю.

— В самом прямом. Суховей был моим гражданским мужем, — помолчала, словно решаясь к продолжению разговора. Ее когда-то красивое лицо от водки размякло и походило на физиономию печального циркового арлекина.

— Понятно, — сказал я. — У него с вашей дочерью возникли, так сказать, отношения.

— Отношения, — фыркнула женщина и неверным кокетливым движением руки поправила прядь волос. — Викторию я не могу судить, а вот его, — и сжала кулачки, — убила бы.

Я хотел сообщить, что теперь в этом нет необходимости: убивать. Промолчал, зачем говорить, если это уже не имеет никакого значения. Пока человек жив, он создает проблемы другим. А когда уходит в миры иные, никаких проблем для оставшихся.

… Проблемы были у тех, кто мотался в пятнистом монстре, тарахтящему механическую симфонию небу. От напряжения устали глаза — я смотрел через оптику в мелькающую карту земли и чувствовал: поиск будет завершен успешно. Если в подобных случаях можно так выразиться.

И когда из-под скалисто-наслоенных нагромождений у горной речушки выметнул лилейный клок материи и пропал, я прокричал:

— Стоп! Здесь вижу!

Вертолет пострекотал над скалами, потом нашел удобную для посадки поляну, поросшую индиговыми туями. Отойдя от канистровой вертолетной бочки, я почувствовал проникающий в кровь питательный кислород. Кустарники населяли мелодичные невидимые птахи. Стращая их шумом шагов и голосами, наша группа приблизилась к ущелью, где в камнях, полированных быстрой водой, колотилась безымянная речушка.

Я прилег животом на теплый валун и глянул вниз. Мертвая ломкая девушка была зажата в расщелине, точно в створках гигантской раковины. Над искалеченным телом, из которого лучились тростниковые кости, приплясывал рой мух с изумрудно-нефтяным отливом.

— Точно Шкурко, — проговорил капитан Черных. — Вызывайте деревянок и труповозку. — И напомнил мне. — С тебя, капитан, ящик.

Я поднялся на ноги — расстояние до шоссейки метров двадцать. Тянуть тело через кусты в ночи? Странно? И я направился в сторону трассы, словно пытаясь найти ответ на этот простой вопрос.

— Эй, капитан? — крикнул Черных в спину. — Ты куда? Отдыхай — нехай Деревянко и его деревянки отрабатывают хлебушек. А мы сейчас тут пикничек…

Мне нравятся люди с выносливыми желудками, они напоминают мне эскулапов, жующих бутерброды над открытой, как тюльпан, брюшиной смертельно больного.

На горной магистрали трудилась бригада дорожников — укладывала горячий дымящийся гудрон. Люди в оранжевых куртках махали лопатами, а тяжелый каток плющил асфальтовую крошку до панцирного состояния. Под моими сандалиями хрустела галька — я шел по обочине, осматривая кустарники. И нашел то, что искал: шифоновые белые ниточки на кустарниковых колючках. Я соскользнул по обочине вниз метров на пять. Присел на корточки: виделись явные следы грубого вторжения в кустарник: замшевая пыль была сбита с вялых листьев. Это утвердило меня в том, что совсем недавно труп перетащили в расщелину. Кто и зачем это сделал? Возможно, тело хотели убрать, как улику, да помешала дорожная бригада? Что могли видеть работяги в оранжевых куртках? Подойти к ним? Нет, решил не торопиться. Если начата игра в смерть, лучше не спешить делать ответные шаги.

— Ну ты чего, капитан? — суетился у бесцветного костерка Черных, где был разбит наш походный бивак. — Ходишь-бродишь, давай к коллективу. Выпьем за упокой души рабы божьей!

— Это на ящик, — передал ассигнацию цвета полянки, на которой мы находились.

— Отрываешься от масс, — осклабился массовик-затейник. — У нас, я тебе толкую, так не положено.

— По-положено, — неожиданно вмешался полковник Соколов, вздернув поникшую от хмельного утомления голову. — Нам бо-больше бу-будет! От ви-винта!

Мы посмеялись железной логике небесного аса и расстались: мои непритязательные коллеги остались бражничать, ожидая группу Деревянко и труповозку, а я отправился на перекладных в город.

— Я в Управление, — сказал капитану Черныху; и на шоссе, остановив частника, промчался с ветерком несколько километров по направлению к центральному проспекту Ленина, потом притормозил малолитражку и перемахнул в кабину трайлера, тянущегося туда, откуда я только приехал.

Зачем выделывал эти каскадные трюки? Мне нужно было до перевала Дальний круг и я не хотел, чтобы чьи-то бдительные глаза отметили мой интерес к магазинчику «Турист». На такое поведение у меня были основания.

— Дочь говорила, что скоро у нас не будет никаких проблем, — сказала мне на прощание мать Виктории Шкурко.

— В каком смысле?

— В материальном.

— А конкретно?

Мама, смеялась Вика дня три назад, мы купим островок в океане, засадим кипарисами и будем под ними жить с папуасами.

— Островок в океане, — повторил и попросил женщину никому не говорить о моем ночном визите.

— Думаете, с ней что-то случилось? — спросили меня.

Что мог ответить — промолчал. Теперь на этот вопрос получен ответ, страшный для матери. Для меня это лишь один из кровавых эпизодов в сложной криминальной интриге по розыску республиканского наркобарона Папы-духа.

За километр до перевала Дальний круг я прыгнул с дизельного трайлера и он, чадящий, убыл в параллельный, более, как мне кажется, простой мир, где нет непрерывного чувства опасности.

— А с кем она дружит? — спросил я мать Виктории на прощание.

Женщина курила в коридоре и её искаженное лицо в мутном свете лампочки казалось импрессионистским рисунком художника-коканиста.

— Не знаю, — ответила мать. — Она со всеми дружит. — И по моей просьбе назвала несколько имен. И среди них я услышал имя: Анастасия.

Интуиция и опыт подсказывали мне, что последние трагические события каким-то образом связаны с этой девочкой. Хотя не отметаю и того, что я мог спровоцировать действия, в результате которых и случилось то, что случилось.

Отработав несколько версий, пришел к убеждению, что Анастасия то ли по глупости и детскому легкомыслию, то ли от своей безнаказанности затронула интересы неких сил, занимающихся прибыльным бизнесом на белом порошке. Конечно, мог и не заниматься проблемами красивой молоденькой дурехи, да был уверен — так или иначе выйду на того, кого ищу. Папа-дух неуловим, как дух, однако и ему надо себя проявлять перед Организацией, в противном случае подельники не поверят в его состоятельность. Если хозяин не приносит прибыль, материальную или моральную, его лучше устранить от земных забот. Так будет лучше для общего дела.

Я оказался прав в том смысле, что события на перевале Дальний круг развивались по стандартному сценарию поиска нечто.

Проникнув в закрытый на амбарный замок магазинчик «Турист», я обнаружил, что по нему будто прошел смерч. Дикая сила вскрывала половицы и деревянную декоративную обшивку, раскидала товар на пол, разбила витрину стекло скрипело под ногами. Кто-то искал что-то? Кто и что? Вопросы на злобу дня. И где продавщица по имени Римма? Не плещется ли в притопленном состоянии на мелководье? К счастью, мои подозрения не подтвердились. Я услышал лязг засова и приготовил к бою «Стечкина»: вдруг некто любопытный позабыл взять «Завтрак туриста»?

— Ой! — сказала девушка, переступив порог, и едва не лишилась чувств. — Что здесь происходит?!

Все под контролем, ответил я и задал несколько вопросов: где, когда и с кем она была последний час? Вспыхнув, продавщица отвечала, что это не мое дело. Пришлось рассказать об увиденном в створках скалистой раковины. Это произвело должное впечатление. Побледнев, как смерть, девушка призналась во всех грехах: во времени обеденного перерыва она ходит в кемпинг. Зачем? К приезжим друзьям. Пить черный кофе? И не только пить, но и угощаться ихними сэндвичами. Я понял иносказательный смысл признания и порадовался тому, что хоть кому-то в этой истории повезло остаться живым, да ещё с доходом.

— Вызывайте милицию, Римма, — сказал я на пороге. — Обо мне можно не говорить. И последний вопрос: Анастасия Собашникова сюда приезжала — к вам или в кемпинг?

— Такая вся из себя, — поморщилась продавщица. — На красной машине?

— Да, — подтвердил я, — на красной.

Они встречались, две подруги — Виктория и Анастасия на перевале Дальний круг. И встреча эта была неделю назад. С какой целью? Этого Римма не знала, сообщив лишь, что подружки укатили на час, а потом вернулись к закрытию магазинчика.

— И в каком состоянии они находились? — поинтересовался я.

— Как в каком?

— Веселые, печальные? Какие?

— Веселые, — призналась. — Хохотали, как дурочки.

— И что говорили?

— Ничего такого, — передернула плечиками. — Про какого-то Гарика смеялись, как ненормальные.

— Про Гарика смеялись? — повторил я, улыбаясь. — Симпатичный парень?

— Кто?

— Ну этот Гарик.

— А я не знаю кто это, — равнодушно отвечала Римма. — Может, приятель какой Собашниковой?

Простоватая, как ситец, девушка была близка к истине: гаррик на воровском жаргоне означает «героин». И две подруги были счастливы, что нашли того, кто заинтересовался их «Гариком». Мне интересен этот кто-то, находящийся в минутах десяти-пятнадцати скоростной езды от Дальнего круга.

— Вызывайте милицию, Римма, — повторил я. — И о Гарике лучше не вспоминать.

— А он кто? — дрогнула девушка. — Преступник?

— Точно, — подтвердил я. — Рецидивист.

Итак, мое предположение оказалось верным: Анастасия является катализатором всех последних печальных событий. Подозреваю, ей удалось стащить какое-то количество героина с борта своей яхты, приспособленной именно для этих целей: в чем я сам мог убедиться.

Девчонка так поступила то ли по недомыслию, то ли от желания проявить самостоятельность, то ли мечтала заработать себе на булавки. Перед ней возникла естественная проблема сбыта продукта и она обращается к Вике Шкурко, та в свою очередь к Суховею, а тот, возможно, решает найти защиту в лице Татарчука. Где-то цепочка из этих дилетантов разорвалась. Не в самом ли начале, когда легкомысленная владелица яхты не смогла сокрыть свои следы, а, быть может, кто-то из следующих участников авантюры допустил ошибку; так или иначе, их деяния стали известны.

Моя гипотетическая схема груба, однако по сути верна. Хотели они или нет, да нарушили незыблемый закон мафии: в деле работают только «свои». А у тех, кто посмел затронуть интересы лапотной, но решительной «козы-ностры», шансов выжить нет. Анастасия, наверняка, подписала себе смертный приговор, ей не помогут даже любимые братья.

Я задумался: приговор подписан, однако надеюсь, ещё не приведен к исполнению — это первое. И второе: коль началась бойня, то, думаю, только с позволения господина Дыховичного. Значит, у меня есть возможность метнуть партию в дурака с Папой-духом, где на кону будут наши грошовые жизни. Вот только бы найти его, умного и неуловимого, для игр на свежем горном воздухе.

Я вышел на автобусную остановку — куда? К теплому морю или к заснеженному пику местного Килиманджаро? В металлической палатке купил бутылку крем-соды и, глотая веселые пузырьки, поинтересовался у старенького человечка в греческой феске:

— А что там, дядя? — и кивнул на горную гряду.

— Москва, однако.

— Не, поближе. На машине минут пятнадцать-двадцать.

— Не понимаю?

— Ну, где можно хорошо отдохнуть, — сказал по наитию и выразительно щелкнул себя по горлу.

— Вах! «Орлиное гнездо», — улыбался в зарешеченное окошко. — Санатория там.

В работе охотника за чужими скальпами случаются и такие милые оказии. Когда бдительные старушки на лавочке или старичок в железном коробе могут сообщить самую бесценную информацию. И не надо никого брать на храпок, то бишь душить. Главное, провести определенную работу, чтобы после задать нужный вопрос в нужное время и в нужном месте. И получить ответ, удовлетворяющий тебя.

То есть хаотичная мозаика из последних событий и моих размышлений складывалась в гармоничную, приятную для глаза картинку. Остается лишь дополнить её конкретными мазками, чтобы сполна упиться тонкой профессиональной работой. Надо — надо ещё потрудиться во славу созерцательного и приятного для души состояния.

И с этой мыслью толкаюсь в маршрутный автобус с туристами. Они галдят и пинаются брезентовыми рюкзаками. Я искренне завидую им. Такие же чувства испытываю и к тем, кто мчит в лакированных скорых авто, мимо нашего автобусного гробика. Стекла автомашин тонированы и лиц пассажиров не видно. Как говорится, каждый у нас имеет право занять место согласно купленным билетам. Любопытно, где продают билеты в такие лимузины с кондиционерами и маячковыми проблесками? Кажется, я знаю ответ и на этот вопрос.

Пофыркивая, автобусик покатил по горному серпантину — катил по обновленному асфальту весело и с туристическими песенками под гитару. И поэтому я ничего не услышал — не слышал как в близких горах ударил громовой раскат. И не увидел как из ребристых скал к сияющей небесной сфере взметнулся столп черно-бархатистого дыма.

Я не мог знать, что в горах погиб армейский МИ-24, возвращающийся на аэродром, и поэтому спокойно прогулялся по набережной, утомленной жарой.

Потом обнаружил, что ноги сами вынесли к городской мэрии. Местная власть функционировала в старинном особнячке с колоннами и мраморным парадным входом. У открытой дубовой двери томились два молоденьких милиционера в летней форме.

Я решил посидеть в тени разноцветного тента местного кафешантана. Спешить, как я считал, мне было некуда. Почему бы и не выпить чашечку турецкого кофе? Утверждают, что он стимулирует работу головного мозга. И то верно: прежде, чем начинать решительные действия, нужно хорошо подумать. И получить фактическое подтверждение своим догадкам.

… Автомобильный кортеж, мне уже знакомый тонированными стеклами, прибывает к старинному особнячку — громкий скрип тормозных колодок и нервные удары дверец. Откормленный морской капустой хозяин городка г-н Каменецкий выкарабкивается из лимузина «BMV-740i» цвета «дельфин». Лев Михайлович солиден барским телом и потешен местечковой физиономией с обвисшими жировыми складками. Горбатый нос похож на пеликаний капкан. Тяжелая одышка. Широко расставляя ноги, очевидно, по причине хронического геморроя, направляется в здание.

Молоденькие милиционеры отдают ему честь, телохранители защищают обвисший задний тыл, водители отъезжают для парковки на стоянку, обнесенную декоративной металлической сеткой. Я смотрю на циферблат. Мои мысли полностью подтверждаются: мэр посетил санаторий «Орлиное гнездо» — эти расчеты трудно объяснить дилетанту, и нужно ли объяснять?

Ну и хорошо, иду уже по набережной, теперь можно и поработать, Алекс…

— Савелий! — кокетливый окрик отвлекает меня от самого себя. — Куда пропал, котик? — И я вдруг осознаю, что обращаются именно ко мне, и узнаю в романтической блондинке Стеллу. — Ты меня совсем забыл, да? Какие мы бессовестные? — Надувает пухлые губки сердечком.

Я целую курортную дурочку в руку, шершавую и холодную, как ящерка в горах, и каюсь во всех грехах. Как верно заметил кто-то из философов: бойтесь женщин, которые вас любят, и бойтесь тех, которые вас ненавидят. Мужчина только зол, женщина — скверна.

— Любовь у нас до гроба, Стеллочка, — и клятвенно обещаю после сиреневого заката посетить танцевальную площадку ДК моряков.

Посмеиваясь над нелепыми случайностями, я продолжил свой путь и прибыл в Управление в хорошем расположении духа. Встретили меня там неистовым воплем:

— Синельников, ты?!

— Я, — подтвердил я.

— Живой?!

— А что случилось? Почему должен быть другим?

Через минуту я уже находился в кабинете полковника Петренко и отвечал на вопросы: где, когда, с кем и почему? Руководитель нервничал и лица, как говорят в таких случаях, на нем не было.

— А что произошло, Степан Викторович? — не понимал.

— А то, что МИ-24 расшибся, Синельников, — отвечал полковник. Погуляли, сукины дети! — И признался. — Мы думали, ты тоже там… в братской могилке.

— А нашли место падение?

— Группы Руденко-Хренникова работают.

— Разрешите и мне.

— Там и без тебя народные гулянья, — отмахнулся полковник. — Что по Шкурко?

Я высказал ряд соображений по делу на горном серпантине. До конца не был откровенен. И не только потому, что не доверял руководству. Я чувствовал, что ситуация усложняется до такой степени, что постороннее участие в разрешении моих проблем в поисках Папы-духа могут мне только помешать. Полковник слушал невнимательно, и я его понимал: в тишайшем эдемском уголке и такие кровавые шоу.

Тревожный телефонный звук прерывает нашу унылую производственную сцену. Петренко рвет трубку и я вижу, как его крупное лицо багровеет от гнева:

— Как сбили?! — не верит сообщению. — Стабилизатор от «стингера» нашли, — недоумевает. — Них… я себе войнушка! Что же это такое?

А я все понимаю: кто-то хорошо контролирует ситуацию и уничтожает всех, кто так или иначе связан с проблемой, возникшей по шалости Анастасии. Теперь калейдоскопическая картинка для меня обрела четкий узор, где цвет крови преобладает над другими цветами. Остается лишь практически отработать рабочую версию, чтобы убедиться в своей правоте и выполнить «заказ» по заслуженному наркобарону республики, для которого чужие жизни не стоят и гроша ломаного.

* * *

Я торопился, убежденный, что девочка обречена на смерть. Во имя процветания прибыльного бизнеса и в назидание другим. Ее братьям раньше или позже будет поставлены определенные жесткие условия. И нет никакой уверенности, что они не пожертвуют её жизнью.

Мои действия и передвижения по городку и побережью для постороннего взгляда были хаотичны: сначала я прогулялся по тихому переулочку имени Александра Грина, затем на частном авто покатил к дорожной бригаде, ремонтирующей шоссейное полотно, и переговорил с пролетариатом о том, о чем давно хотел, после уже на другой частной машине поехал в дальний рыбный поселок Пески и полюбовался сиреневыми (ау, Стелла!) закатом, потом вернулся в Управление, чтобы получить дополнительную информацию по гражданину Суховею И.С., и, наконец, уже в благоухающих потемках прошел к железнодорожному вокзальчику. Там было безлюдно и безмолвно, точно в старенькой полуразрушенной атеизмом церквушки: прибытие новых поездов ожидалось только утром. На всякий случай изучил расписание, затем извлек из автоматической камеры хранения спортивную сумку, где находились предметы, скажем так, первой необходимости для боевой работы menhanter.

У меня имелось преимущество: если я был прав в своих предположениях, то те, кто мечтал поставить свечку за упокой души моей, находились в полной уверенности, что я, любопытный, как ребенок, нашел таки успокоение в гористой местности вместе с группой, возглавляемой капитаном Черныхом. Днем не было достаточных свидетельств его предательства, но теперь я знал: он действовал исключительно по команде и выполнял социальный, скажем так, заказ тех, кто был заинтересован, чтобы труп Шкурко не был обнаружен на шоссейной обочине.

— Было чегось, командир, было, — вспоминали дорожники, похожие на костлявых чертей из ада, варящих в чанах со смолой плаксивых грешников, было чегось подозрительное. — И в лицах поведали, что, когда они в поте пролетарского яйца своего клали асфальтовую крошку на отметке 1.456 метров, то чудным явлением появилось перламутровое, как дивноморский рассвет, авто. К удивлению трудящихся катило оно медленно, а перед ним по обочине плелись трое. — Ну такие, затылки стрижены, ну, вроде как из брони. — Были они в модных костюмах и при галстуках, в руках зажимали рации. Потом остановились в метрах десяти, о чем-то заспорили, затем двое поднырнули в пыльные кустики и пропали минут так на пять. — Бандюги, командир, что ли? — И предложили. — Таких гадов недочеловеческих катком укатать враз надо.

После этой встречи я решительно утвердился в мысли, что наши двухчасовые поиски хозяйственника Чубчикова были инспирированы только с одной целью — с целью задержать вылет вертолета. Нечаянное присутствие бригады дорожников помешало трупоукладчикам кинуть в багажник обнаруженное женское тело. Они ничего лучшего не придумали — кинули его под скалу. Неудачно.

Такой вот обрисовывается печальный пейзаж после боя. Единственный вопрос: зачем бить над горами МИ-24? У меня есть ответ на этот вопрос, однако не буду торопиться с выводами. Только подозреваю, что свеча за упокой души моей уже горит пред смурыми образами вечности.

Но я жил и более того находился в прекрасном расположении духа: игра без правил, которую мне пытались навязать, продолжалась и продолжалась по моим правилам.

Правило первое и оно же последнее: оказаться в нужном месте и в нужное время, причем в полной боевой выкладке. По опыту знал: иногда только так можно решить проблемы. Одна из них была проста: спасти молоденькую и красивую дуреху Анастасию, находящуюся под домашним арестом в барском особняке братьев Собашниковых.

Я тенью мелькнул по слабо освещенным улочкам, где в листве утопали бюргерские домики. Люди в них проживающие были вполне счастливы, однако, не ведая этого, изводили себя мелкими скандалами, модными песенками, слетавшими мошкарой с ТВ экранов, бесконечным лузганьем семечек на скамеечках и плачем детей. Я неспеша прошел мимо этого подлунного пустого мирка, будто астронавт, убывающий в экстремальный полет на иные, более плодово-ягодные планеты.

Особняк Собашниковых походил именно на одну из таких новых планет: ярким праздничным освещением, автомобильными челноками, многолюдьем секьюрити и телеметрическими камерами. И как все гигантские неуклюжие планеты дом имел ненадежную защиту. Моя давнишняя прогулка в его окрестностях была весьма полезна: я обнаружил кабель, с помощью которого он подпитывался электрической искрой.

Оставив под ветвистым южным деревом спортивную сумку, я с легкостью гамадрила вскарабкался по стволу, чтобы быть поближе к хрустальным звездочкам и… замаскированному кабелю. Кусочек пластита с таймером на три минуты — что может быть удобнее для решения конкретной задачи по обесточиванию всего планетарного хозяйства.

Дальнейшие события развивались стремительно: когда в деревьях вспыхнул фейерверочный заряд и дом погрузился во мрак ночи и паники, я, применяя систему ночного видения, проник на запретную территорию. Система ночного видения окрашивает непроходимую мглу насыщенным фосфатно-изумрудным светом и невидимый мир предстает в четком негативном изображении. Мечущиеся по двору люди были слепы, нелепы и смешны. Я бегло протоптал через центральную взрыхленную клумбу, вознесся ангелом по мраморным ступенькам и в дверях столкнулся с яростно надрывающимся громилой:

— Суки! Что такое?! Врубайте, говорю, фары!..

И притих, позабыв за секунду емкий и колоритный язык нашего великого народа. Более того превратился в чугунную статую первого дипломата большевиков товарища Чичерина, которую ещё можно нечаянно встретить в районе Лубянки. И я знал причину такого досадного состояния человека: пистолетный ствол холодил все его пламенные революционные желания. Что там говорить, я ещё не встречал тех, кто мечтает из теплой субстанции, бурлящей страстями, превратиться в мертвую гипсовую скульптуру.

— Тсс, — сказал я. — Где Анастасия? — И предупредил. — Я умею считать только до трех.

— Не-не знаю!

— Раз!

— Ну в натуре!

— Два!

Он нашел, что все-таки лучше будет ещё пожить и посмотреть, что из этого выйдет. Путь наш был недолгим: громила указывал общий путь, а я, выкрутив ему руку за его же спину, толкал мимо стен. Пройдя по коридору, спустились по лестнице в полуподвальное помещение. Там нервничал секьюрити, охраняющий дверь. Он царапал зажигалку и вспыхивающие клочки пламени смахивали на пугливые сердечки ангелочков, павших на нашу грешную землю.

— Эй, где свет? Стой, кто идет?! — требовал к себе внимания.

Резкий удар рукояткой пистолета прекратил мелкую истерику охранника. Он тряпично обмяк у двери, которую я приказал громиле открыть. Тот поспешил это сделать, за что я ему подарил жизнь, правда, на время отключив сознание, как грустную грушевидную лампочку в комнате.

Полулежащая на тахте девушка с напряженным интересом тянула заостренное красивое лицо на шум, напрасно вглядываясь во мрак, как будто смотрела в пропасть холодного летнего колодца. Я подступил к ней, предупредив:

— Анастасия!

— Славик, ты?! — тянула руки к моему лицу. — Ничего себе встреча друзей в подземелье?

— Уходим, — перехватил её проточные руки.

— Куда? — удивилась.

— Быстро-быстро.

— Что происходит? — спотыкаясь, двигалась за мной. — С ума все посходили, да? Братья меня сюда, ты меня отсюда, — мелко засмеялась. — Вы так развлекаетесь, ребята? — Она хорошо держалась, не понимая, конечно, какую кашу заварила.

— Выход ещё есть? — нервничал от сумятицы у парадных дверей: там кричали и резали ночь лучами фонарей. Слишком много оказалось ребят-октябрят с АКМ и теперь надо было искать новый путь к отступлению.

— Там кухня, — сообщила девушка.

Марш-броском мы с Анастасией проникли в огромное помещение, осветленное фарами авто. Мир кухни был искажен и казалось, что мы угодили в параллельный мирок, где все имеет овальные формы.

— Сюда, — ударилась молодым телом о тяжелую металлическую дверь. — А тут замок?! — искренне удивилась. — Никогда не закрывали же?

— На каждый замочек есть ключик, — выудил из кармана куртки заряд пластита. — Рванем как в кино, — манипулировал с взрывчаткой.

— Интересное кино, — хмыкнула Анастасия; похоже девочка действительно воспринимала происходящее, как немного страшный, но увлекательный сон, который должен исчезнуть с хриплым криком первых петухов.

— Нам лучше сюда, — и утащил спутницу под защиту шкафов, где стояли бомбовые пищевые баки.

Через пятнадцать секунд мы обрели свободу: управляемый микробный взрыв вырвал замок из петель и дегтярная ночь встретила нас с искрящей радостью, как народ своих космических героев.

Потом был забег меж парковых деревьев: пришлось совершить небольшой крюк, чтобы прихватить брошенный мной спортивный баул. Затем мы нырнули в один переулочек, промелькнули в другом, а в третьем, тихом, как нейтральные воды, перевели дыхание, оставив в стороне вой милицейских сирен и скандальный лай псов.

— Пришли, — указывал на «москвичок» у забора, прикупленный мной днем по случаю за триста долларовых рубликов.

— А ты кто вообще, Славик? — спросила девушка.

— Я — Савелий, — пошутил, открывая дверцы малокомфортабельного средства передвижения. — Сейчас с ветерком!

— С ветерком? — Анастасия плюхнулась на переднее сидение. — Да, это не мой «пежик», — недовольно сморщила курносый носик.

— Зато полная гарантия безопасности, — и повернул ключ зажигания: чахоточный мотор закашлял, но таки выдал необходимую энергию для карданного вала.

Первозданный мирок переулка сдвинулся, в свете фар замелькал черный штакетник и кусты, напыленные серебром. Машина болезненно поскрипывала на ухабах. По словам профессионального водителя в лице Анастасии, гроб на колесах просто-напросто разрушался на ходу.

— Ничего, скоро с горки, — успокоил. — Затормозить бы потом, пошутил.

— Ааа, кажется, поняла: ты, Славик-Савелий, каскадер, — подозрительно косилась в мою сторону. — Но я-то причем? Какого черта мне принимать участие в этих гонках? И куда это мы махаем? — Она стала неприятно напряженна и настороженна, и я догадывался о причине такого состояния.

— Я за тебя, — посчитал нужным сказать. — И мы махаем туда, где ты будешь в безопасности.

— Почему решил, что я в опасности?

— Денька на два-три, — не обратил внимания на вопрос.

— Ты о чем, Славик?

Я ответил, лучше поговорить после того, как мы благополучно завершим наш ночной полет в скалистых и, следовательно, опасных небесах. Девушка передернула плечиками, мол, ничего не понимаю и понимать не хочу, и принялась любоваться фосфорическим дремлющим морем. Похоже, Анастасия наивно решила, что братья уже наказали её за проступок, лишив свободы, и они же могут не дать её в обиду. Жила иллюзиями и верой в сказку, где все заканчивается счастливым happy-end для героев, которые проживут вместе сто лет и угаснут в один день. И поэтому я сказал: если её интересуют последние новости, могу их сообщить — в полном, так сказать, объеме.

— Какие ещё новости?

— Есть новость плохая, есть новость очень плохая и есть новость без комментариев.

— Ну ты даешь! — присвистнула от восхищения. — Славик, я тащусь!

— С какой начинать, — спросил, — новости?

Анастасия подумала: лучше с той, которая без комментариев. Я сказал, что новость касается именно её, а вернее побега из родного дома.

— Я убежала? — подняла бровь. — Это ж ты меня выкрал! — Девочка ещё играла по неведению.

Ее стоило пожалеть, да она самостоятельно уже сделала неверный шаг во взрослую жизнь. А за ошибки случается платить и порой очень жестоко. И я её не пожалел: сообщил о гибели Вики Шкурко, о расстрелянной в решето машине, где находились Суховей и Татарчук, об армейском вертолете, пыхнувшем факелом над горами.

— О Боже!.. — проговорила в ужасе. — Этого не может быть!

— Может.

— За что их? — спросила больным голосом. — За что?! — её лицо старело, как бумага под солнечным ветром. — Ты можешь ответить?

— А я об этом хотел спросить у тебя.

— У меня? — нервно провела ладонью по лицу. — Почему у меня? Что я могу знать?

Впрочем, объяснился я, она, Анастасия, сама вправе решить: отвечать или нет на вопросы. Мне и так многое понятно, но если девушка хочет обезопасить себя, то ей лучше ответить на мои вопросы.

— А я тебя знаю? — пыталась проявить благоразумие. — Почему должна доверять?

— Потому, что, вероятно, тебя тоже хотят убрать.

— Как это убрать?

— Как твою подружку Шкурко, — и жизнерадостно улыбнулся. — Это и есть самая плохая новость, Анастасия. Для всех нас.

… За окнами рыбачьего домика, пропахшего волнами, водорослями и рыбинами, мглилось новое утро. Через глинобитные стены чувствовалось свежее и мощное дыхание моря. Казалось, мы одни в мире, я и Анастасия. Она спала тихо и безмятежно, как свободный и счастливый человек. Теперь у неё не было проблем — они были у меня.

— Ну хорошо, — сказала Анастасия, когда мы заехали в этот забытый Богом край земли, пропитанный солнцем, волнами, солью и песчаным ветром. Что ты от меня хочешь услышать?

— Правду, родная, — не был оригинальным я. — И тогда все будет в порядке, у нас, во всяком случае.

— Ты уверен? — сомневалась.

Тогда я сказал, что мне больше делать нечего, как проводить романтические ночи в этой дыре, пропахшей рыбной требухой.

— Понятно, я тебя интересую только по делу, — обреченно вздохнула. Ладно, задавай свои вопросы, Савелий.

Я во многом оказался прав: неделю назад яхта братьев Собашниковых ходила на Кипр. Цель: увеселительная прогулка для Анастасии — в честь её семнадцатилетия.

В чужом экзотическом порту они пробыли сутки. На автомобиле друзей-киприотов девушка каталась по островку. Никаких новых и удивительных чувств Анастасия не испытала: лысый, как шар, Кипр, где невозможно укрыться от палящего солнца, аборигены там какие-то карамельные и тщедушные…

— Ты отвлекаешься, — помнится, прервал путешественницу. — Давай ближе к делу.

— Я должна быть совсем откровенной?

— Более чем, — скрипнул зубами.

Итак, вечером, перед самым отплытием на родину на пристани появились полицейские с собаками. В это время Анастасия находилась в кают-компании и через открытый иллюминатор наблюдала следующую сцену: улыбающиеся братья встречали двух таможенников, похожих из-за золотых аксельбантов на генералов. Они о чем-то заспорили, гости и хозяева, потом младшенький Петенька пропал, а когда снова явился, то в его руке был «дипломат». Один из «генералов» его приоткрыл и Анастасия увидела долларовые пачки — много пачек.

— Как много? — поинтересовался я.

«Дипломат» был заполнен где-то наполовину, призналась Анастасия. И, когда этот чемоданчик без проблем перешел в руки таможни, и она дала добро, и яхта отвалилась от берега, сумасбродная девочка вспомнила, что такой же «дипломат» она видела и в руках старшенького Феденьки. Нельзя сказать, что она испытывала материальную нужду, но братья были в этом вопросе строги и не потакали излишествам. То есть на французский парфюм и личные серебряные булавки Анастасии Собашниковой катастрофически не хватало. И по этой причине она решила поискать «дипломат» и оттуда незаметно удалить всего одну пачечку.

Поиски девушка начала с каюты братьев, пока те обгорали на палубе за картами. Матросская команда из семи человек не мешала, занимаясь обслуживанием судна. Беглая разведка на болтающей посудине не принесла успеха. Что за чертовщина такая, удивилась Анастасия и уже, скорее спортивный азарт, чем жажда наживы, заставил её облазить всю яхту, рассекающую углеводородные волны Черного моря. Руководствуясь здравым смыслом и фильмами по видео о тех, кто прячет и тех, кто ищет, девушка обнаружила тайник в носовой части яхты. Это был своего рода шкафчик-купе, вделанный в борт.

— По левому борту, — усмехнулся я.

— А ты откуда знаешь? — вспыхнула Анастасия.

— Я там сидел, — пошутил. — Но по правому борту. Не ту ты, милая, открыла дверь.

— Очень смешно, — фыркнула. — И дверь я открыла ту, — и продолжила интригующее повествование.

К своему огорчению, искательница приключений обнаружила громадные спортивные сумки — их было шесть. Поначалу решила, что они забиты платежеспособной долларовой зеленью; увы, надежды не оправдались: под руками оказались тугие, в прозрачном полиэтилене, двухкилограммовые упаковки, перехлестнутые клейкой лентой. Не трудно было догадаться, что находилось в сумках. Далеко не мука из Греции, где все есть.

— И ты взяла упаковочку, — предположил я, — для себя и друзей?

— Ну и что? — равнодушно пожала плечами. — Там много было. — И с детским простодушием добавила. — Я-то всего… по одному мешочку из каждой сумки. — И объяснила мне. — Чтобы незаметно было.

Она объяснила мне это по той причине, что я находился в критическом состоянии. Мне, menhanеter, которого ничто не могло удивить в этом пошлом мире, было дурно: я открыл рот и, таращась на эту лучезарную простушку, никак не мог защелкнуть пасть. Наконец выдавил из себя:

— Что ты сказала?

— А что?

— Из каждой сумки по упаковке?!

— Ну да! — подтвердила с доверчивой улыбкой. — Подумаешь добра на килограмма два.

— На двенадцать, родненькая, на двенадцать килограмм, — я взялся за голову. — Но зачем тебе столько?

— Как зачем? — удивилась в свою очередь. — Чтобы продать. Зачем еще?

Действительно, засмеялся я, как это сам не догадался. А ты знаешь, родная, сколько миллионов зелененьких ты решила дернуть у братцев и тех, на кого они ходят под парусами.

— И на сколько? — спросила без особого энтузиазма.

— На три-четыре. И это считай, что продешевила.

— Смешные цены, — задумалась, морща фарфоровый лобик.

— Смешно другое, как тебе удалось перетащить «дрянь» на берег и кому собиралась впарить такое количество?

— Что? — она о чем-то думала своем, потом, переведя дух, обстоятельно объяснила, что все очень просто: товар был перепрятан в три греческие амфоры, прикупленные по случаю на Кипре. По прибытию в родную заводь умненькая девочка решила не рисковать: не дай Бог моряки кокнут бесценную посуду, и вечером пригласила в качестве грузчика Вовика Катышева.

— Есть такой, — проговорил сквозь зубы и даже представил эту замечательную картину: мальчик старательно загружает амфоры в салон красного «пежо», отмечая их вес. — А не спросил ли Вовик, почему амфоры такие тяжелые?

— Спросил, — легко ухмыльнулась Анастасия. — Только не говори, что ты прятался в багажнике.

— Я скажу другое: за свой труд он получил грамм несколько, не так ли? Сорок грамм, если быть точным.

Она без труда призналась, что и такой мелкий, глупый факт случился в её юной биографии.

— Вовику бы хватило на шесть лет, — заметил я. — На каждый день.

— И что?

— А он решил сделать бизнес, — ответил я и попросил продолжить увлекательное повествование.

После того, как товар оказался в надежном местечке, Анастасия встретилась с лучшей подружкой Викой Шкурко. Что может быть крепче школьной дружбы, хотя Виктория была постарше и умела, как она утверждала, устраиваться в этой забубенной жизни.

Первая встреча по острой проблеме состоялась в «Парусе», где под звон бокалов с шампанским подруги мило поворковали. На прощание Анастасия передала для оптового покупателя образец товара — передала в достаточной количестве, чтобы он мог убедиться в его высочайшем вкусовом качестве.

— И сколько, — решил уточнить я, — грамм?

— Грамм? — победно переспросила дурочка.

— Неужели одну амфору? — вскинулся я.

Нет, всего одну упаковку, последовал ответ. Я перевел дух: с тобой, девочка моя, как на американских горках: кишки прилипают к гортани. И что же дальше? А дальше: через день-другой Виктория по телефону сообщила, что есть богатенький покупатель, который готов встретиться с продавцами, чтобы обговорить цену.

— И вы полетели в «Орлиное гнездо»? — проявил феноменальную проницательность. — И сколько вас птичек было? Должно быть, четверо?

Компания доморощенных мошенников состояла из двух подружек, Суховея и Татарчука. Их участие в деле не удивили Анастасию: Игорек любил Вику и был Васечке дядей.

— Стоп! — вскричал я. — Кто кому дядя? Я правильно понял: Суховей и Татарчук родственники?

— Ну да! А что тут такого?

Я только покачал головой: проклятье! Я же читал дело Суховея И. С. и факт его родственных отношений с одним из сотрудников органов безопасности никак не был указан. Более того я обратил внимание на протокольную фотографию лавочника — кого-то он напоминал? Теперь понятно кого. Эх, Вася-Вася, черт тебя дернул связаться с дядей, не самых честных правил.

— Итак, вы поехали и приехали, — сказал я и задал несколько конкретных вопросов.

— Как на допросе, — проявила недовольство, — в ментовке.

— А ты что там была? — отвлекся.

— Не была, но знаю.

— Ладно, — отмахнулся. — И кто вас встретил в «гнезде»?

Никто: она вместе с Викой остались в «пежике» слушать музыку и балдеть. Как это балдеть? А просто — нюхать героинчик. А что тут такого?

— И что потом? — решил не обращать внимание на эту проблему.

Ничего: через час из санатория выкатился автомобиль Татарчука, и подружки получили информацию, что сделка состоится через день. Ее сумма два миллиона долларов. Два миллиона, ахнули от счастья дурехи. И занюхали эту сногсшибательную новость таким количеством мела, то бишь героина, что только чудо спасло «пежо» от улета в ущелье.

— Ну, хорошо, — сказал я на это, хотя ничего хорошего пока не видел. Меня интересует, где десять килограмм товара?

— А я откуда знаю? — удивилась Анастасия. — Я все передала Шкурочке. Это к ней, — и вспомнила. — Ой, её уже нет.

Существенное замечание, отметил я и задумался о возникшей сложной ситуации. Создавалось впечатление, что калейдоскопная трубка оказалась в руках дитя, которому осточертело крутить её перед своим озорным глазом и у него, ребенка, возникло крепкое желание хватить игрушку о камень, чтобы посмотреть на отдельные цветные осколки.

Осколки из последних событий не складывались в гармоничный узор. Видимо, «художник» торопился и позабыл нанести заключительные мазки. Кто и что остался за рамкой с незаконченным пейзажем? Вот в чем вопрос. Если в комфортабельном «Орлином гнезде» обитает Папа-дух, то мои проблемы решены. Но убыть, не разгадав до конца смертельный ребус?..

Одно из моих положительных качеств — любопытство. И я задал очередной вопрос своей спутнице — вопрос о братьях, упрятавших её в домашнюю каталажку: как они объяснили свое такое решительное поведение?

— Никак. И не думали со мной объясняться.

— А когда это случилось?

— Когда нашли меня на яхте, — искривила капризные губы. — Оставил меня одну отдуваться, очень мило.

— Мы же уговорились, но все равно прости, — повинился. — Все будет хорошо, — поцеловал холодный, как у собаки, нос. — Спи.

— Опять спи? — возмутилась. — А кто мне обещал купаться в луне? — И топнула босой ногой. — И не говори, что не обещал. — Была прекрасна и феерична в своем младенческом гневе. — Или плаваем, или я… Я тебя больше не знаю! Вот!

Каюсь, когда такие юные и непосредственные ведуньи, угрожают мне подобным образом, я теряюсь — не люблю женских истерик и слез. Я готов исполнить любое сумасбродное желание. Для меня главное, чтобы женщина не храпела и тогда я у её ног — и между.

…Теплый ночной дивноморский воздух был пропитан томлением и негой, позволю себя столь высокий версификаторский слог. Хотя на самом деле пахло рыбой, богатой на полезный фосфор, и йодистыми водорослями. Лиманная вода хранила дневную жарынь и казалось, что мы плещемся в гигантской ванной, наполненной энергией дневной горячей звезды. Серпастый парус проносился в облаках — лунная дорожка лишь угадывалась, что не имело значения для тех, кто баловался на мелководье. Хемингуэйевский старик на берегу точно бы решил, что это две глубоководные акулы случайно гуляют на поверхности и побежал бы за дырявой сетью или гарпуном.

— Мужчина должен быть чуть красивее обезьяны, — заливалась от смеха Анастасия. — Но ты ею остался, мой милый!

— Ах так! — чувствовал в руках вибрирующее юное тело. — Утоплю за такие слова и мне ничего не будет!

— Но ты лучшая в мире обезьяна в воде! Ха-ха!

Потом случилось то, что должно было случиться — на йодистых водорослях. Было непонятно, кто кого соблазнил, что, впрочем, не имело никакого принципиального значения. Я был у неё первым, она у меня — сто первая. Что тоже не имело никакого значения. Было такое впечатление, что я пребываю в штормовой волне, разрывающей меня своим иступленным вожделением.

Что тут греха таить, я научен в схожих случаях контролировать свои эмоции и свое тело. Многие прежние ночи любви были банальны и пошлы, как стена в номере санатория «Жемчужина». Никаких иллюзий — безнадежная механика; чувствуешь себя мастером-самородком кулибиным и только.

— Савелий, а давай так, — предлагала Стелла. — Или лучше так?

— А если так?!

— Вот так?

— Нет, вот так!

— Как? Вот так: чтобы я на голове, котик?

Ну и так далее.

Девочка у моря возвращала меня к естественным желаниям. Я чувствовал вкус её губ: у них был вкус насыщенной рубиновым гемоглобином крови. Я видел её глаза: в них пламенели кострища скифских кочевников. Я обладал планетой, нарождающейся в вулканических муках. И обрушившаяся на меня океанская волна вечности сдирала нечисть прошлого, бессмыслицу настоящего, унылую пору увядания будущего. Потом волна превратилась в колоссальную воронку антимира, затягивающей в себя все галактические звездные россыпи…

Возвращение на грешную землю после звездопадной любви было трудным. Я перенес Анастасию в домик — она спала. Я же не мог уснуть: неистребимый запах морской капусты встревожил меня. Потом понял: запах водорослей, так похожий на запашок морской капусты. Лейтенант Татарчук любил продукт моря и верил, что он укрепит его организм. Он ошибся и пули пробили молодое тело, как фанерную мишень на стрельбище. Чтобы так жестко поступить с сотрудником безопасности, надо иметь обстоятельные причины? Какие они? В подобных случаях говорят: он слишком много знал. Что мог знать Васек Татарчук, осветленный морем и счастливым дивноморским детством?

И, лежа на продавленном топчане в немыслимом захолустье мироздания, я снова принялся анализировать общую ситуацию.

Итак, мы имеем мореходный транзитный путь: остров Кипр и приморский городок Дивноморск лишь перевалочные пункты. По морю ходит яхта и, быть может, не одна, их много. Но речь сейчас о посудине братьев Собашниковых очень вместительной посудине. За раз она способна перетащить около двухсот килограмм порошка. Мало это или много? Думаю, достаточно, чтобы слегка протравить всех желающих на нашем евроазиатском пространстве. А одна граммуля героиннового счастья на черном рынке зашкаливает за сто баксов. Следовательно, чем больше кг., тем выше прибыль. А чем выше прибыль, тем сильнее структура, занимающаяся этим прибыльным бизнесом. Братья работают на представителя столичных структур Папу-духа, это без всяких сомнений. То есть гражданин Дыховичный у нас куратор этой райской дивноморской местности. А кто у нас номинальный хозяин эдема у моря? Правильно, господин Каменецкий Лев Михайлович. И у меня есть все основания подозревать, что он летает в «Орлиное гнездо» не только поплескаться в газированном источнике, но держать совет по проблемам текущего дня. Теперь остается провести оперативно-боевые действия, чтобы эту связь конкретизировать. Зачем? Наверно, чтобы снять все вопросы. Не люблю недомолвок. Хотя необходимо время и определенные усилия, чтобы отреставрировать прошлые события.

За окнами домика пробуждалось утро нового дня — на штилевой водной глади стыли лодочные скорлупки, тарахтели шаланды, полные кефали, пока ещё невидимая звезда первой величины угадывалась у горизонтной ниточки, просвечивая ренгеновыми лучами хребет планеты и её огромные воздушные легкие.

Я неслышно собрался в боевой поход. Анастасия спала, подложив под щеки руки, как это делают послушные дети в послеобеденный тихий час. В её подрагивающих ресничках путалась наша шалая ночь любви.

— Уговор дороже денег, — сказал я ей, когда мы приехали на этот край земли. — Отсюда ни шагу три дня.

— И три ночи?

Со спокойной душой я покидаю домик, занесенный илом и сухими водорослями. На берегу корежатся рассохшиеся старые лодки. Я прохожу мимо них по мокрому песку, оставляя следы. Оглянувшись на прощание, обнаруживаю, что волны, будто зализывают эти следы, похожие на рваные раны нашей цивилизации. И скоро берег будет так же чист и вечен, как и миллионы лет назад.

Тогда спрашивается: на кой черт вся эта кровопролитная маета? А? Нет ответа. Остается только жить и смотреть, что из этого неестественного недоразумения получится.

* * *

В полдень в Управление пришла оперативная информация: гражданка Милькина А.А. обнаружена мертвой в собственной квартире, а точнее, в ванной. Я изъявил готовность прибыть на место происшествия. Полковник Петренко поинтересовался: зачем это мне надо, пускай доблестные органы правопорядка занимаются этим беспроблемным трупом, у нас своих скиснутых хватает, понимаешь, Вячеслав Иванович.

— А если это наш, — предположил, — труп?

— Этого ещё не хватало? — Вскинулся руководитель. — Это домыслы или уверенность, Синельников?

Я отвечал полуправдой, объясняя свою заинтересованность вышеупомянутой фигурой исключительно тем, что она находилась в родственных отношениях с некто Катышевым Владимиром Эдмундовичем, который, как известно, по причинам мне непонятным, был освобожден из следственного изолятора.

— А что тебе не ясно, капитан? — устало сказал Степан Викторович. — За него попросили, — и вскинул глаза на потолок, где разлапилась бронзовая люстра.

— Кто?

Мог и не задавать руководству столь нетактичный вопрос. Утро я посвятил дружеским беседам с коллегами капитана Черныха. Потом в мои руки попала его докладная на имя генерала Иванова. Каким образом? Очень простым — я пококетничал с премиленькой секретаршей Валерьяной Хромушкиной и получил искомый документ. В нем предатель убеждал командование, что задержанный Катышев является агнцем Божьем и нуждается в срочном освобождении по состоянию здоровья. Генерал Иванов оставил резолюцию: на усмотрение товарища прокурора. А что товарищ прокурор Абельман Соломон Соломонович? Без комментариев.

И вот мы имеем то, что имеем: летальный исход для одного из участников ярмарки тщеславия. Это я про бывшего подполковника МВД. Проживал он, в смысле она, Милькина Александра Алексеевна, в элитном многоэтажном доме. Вид с балкона трехкомнатной квартиры, похожей на шкатулочку с драгоценностями, был прекрасен — на невидимый турецкий берег.

Когда я прибыл на место происшествия, то там уже вовсю трудились спецы из «убойного». Мертвое тело лежало ниц в ванной, наполовину притопленное водой. Боевая финка вонзилась в спину по самую рукоятку. Было такое впечатление, что убийца и жертва были хорошо знакомы. К врагу не оборачиваются спиной и не моют руки перед приемом пищи. Эту версию подтверждала и дверь из бронетанковой стали, которую хозяйка кому-то гостеприимно открыла. Кому?

По утверждению службы 02 анонимное сообщение по телефону о данном убийстве поступило в 13 часов 27 минут. Голос информатора был юным, истеричным.

Это меня заинтересовало: не внучек ли Вова обнаружил бабушку в плохом и неестественном состоянии? На его месте я бы дал немедленного деру из проклятого Дивноморска.

Когда отсюда уходят поезда и летят самолеты в ультрамариновую неведомую даль? Узнав время их отправления, походил по комнатам. На всех вещах лежала печать безвкусной дороговизны: тяжелая мебель из красного дерева, фарфор, хрусталь, ковры, теле-видео-аппаратура. В спальне потрясала воображение кровать в стиле ампир с позолоченными финтифлюшками и бахромой. И зеркалом на потолке. Глядя на атласно-розовое и душистое ложе, я мысленно усмехнулся: по мне лучше смердящие йодом водоросли, черт побери!

Кажется, мадам Милькина имела побочный заработок, помимо прошлой службы в кирзовых сапогах. Не сочиняла ли она детективный ералаш о своих героических буднях? Не приторговывала ли информацией как портянками? Не занималась ли традиционной любовью с вышестоящим руководством, отвечающим за передвижение по службе. Женщине постоянно жить подполковником очень трудно. Она мечтает о повышение звания. И делает все, чтобы добиться его. Увы, Александре Алексеевне не повезло, как она ни старалась — мечта осталась мечтой.

И все-таки чем же занималась гражданка Милькина, чтобы построить коммунизм в отдельно взятой квартире с сапфировым биде? Не посещал ли это изысканное гнездышко господин Каменецкий? А почему бы и нет, все мы живые люди. И не грех это тяпнуть чашечку кофе у старинной подруги. А то, что они дружили с мезозойской эры, доказывала цветная любительская фотография студенческого похода на гору Медвежья. Название горы было выведено каллиграфическими белыми буковками вместе с цифрами — 1966. Теперь понятны хлопоты любителей походов в горах по освобождению из СИЗО незадачливого Вовочки.

Хм, а где он сам-то? Допустим, успел сообщить о гибели любимой бабушке. И не успел — о своей. Не кормит ли Катышев собой прожорливую фауну моря? Вполне возможно, если идет такая тщательная зачистка местности. В чем причина подобных действий? Ответ напрашивается сам: в товаре из Кипра, вернее, в тех двенадцати кг., легкомысленно стянутых Анастасией.

Я видел: калейдоскопический узор пока не складывается по причине отсутствия нескольких цветных сланцев. Хотя моя версия приобретает гармонию и отчетливость. А дело в том, что бывший подполковник МВД тоже решила поучаствовать в дележе сладкого пирога, припорошенного ядом, воспламеняющим мозги до состояния ракетного сопла космического челнока, стартующего к звездно-алмазным парсекам. Чтобы убедиться в своих столь грязных инсинуациях, мне необходимо ответить лишь на один вопрос были ли знакомы Суховей и Милькина, ныне покойные? Если ответ положителен, то в каких отношениях они находились? Кажется, у нас Игорь Сергеевич из бывших сотрудников бывшего ОБХСС? Не на узенькой ли служебной лесенке встретилась эта сладкая парочка?

С этим вопросом отправился в архив управления внутренних дел по приморскому городку. Поначалу мне не повезло: старенький архивариус Алевтина Владиленовна Коц встретила меня, как врага народной милиции, и хотела звонить по телефону самому высокому начальству. Пришлось обаять старушку рассказом о своем геройском отце, сотруднике МУРа.

Наконец я получил необходимые залежалые папки, пропахшие плесенью, мышами и бюрократической волокитой. Хотя в данном случае чиновничья старательность сыграла мне на руку. В середине застольно-застойных семидесятых пути-дорожки старшего лейтенанта Суховея И.С. и капитана Милькиной А.А. сошлись на год в отделе по борьбе с расхитителями социалистической собственности. О чем было задокументировано со всей казенной добросовестностью. Этот факт из далекого прошлого меня необыкновенно вдохновил — теперь можно восстановить цепь событий из близкого прошлого.

Попрощавшись с архивариусным одуванчиком, выпал на улицу и обнаружил, что по центральному проспекту вовсю фланирует франтоватый вечер. Где-то у моря играл духовой оркестр. Я плюхнулся в теплую, как отмель, машину и медленно покатил по Дивноморску. Повторю, интуиция играет не самую последнюю роль в моей миролюбивой работе, тем более, если она подкреплена некоторыми выкладками.

И моя колымага тормозит у автобусной станции, откуда керогазовые «Икарусы» развозят по всему побережью любителей путешествий. Отсюда же уходят рейсовые в аэропорт. И не удивляюсь, когда среди желающих спешно унестись аэропланом из благодатного края, примечаю нервную фигурку Катышева. Молодой человек плохо владеет собой: замаскировав себя солнцезащитными очками, он жмется среди свободных пассажиров и беспрестанно смотрит на луковицу часов, висящих над асфальтированной грязной площадкой.

Надо ли говорить, что нашей нечаянной встречи он обрадовался необыкновенно. Когда я осторожно взял его под локоток, юноша потерял дар речи и побледнел, буду не оригинален, как полотно.

— Привет, племяш, — и успокоил, — давай-давай, подкину прямо к самолету.

Нельзя сказать, что мое предложение вызвало у Вовочки восторг: он поник головой, но таки сел в машину, как на электрический стул.

Аэропорт находился в километрах шестидесяти от моря и у нас было временя, чтобы задать несколько вопросов и ответить на них. Разумеется, вопросы задавал я. И от самого первого мой спутник забился в истерике:

— Я не убивал! Не убивал я!

По его словам, утром ушел на кремнистый пляж туристической базы «Факел», и там жарился до полудня; потом вернулся в бабушкину квартиру и…

— Может, она кого-то ждала? — спрашивал я. — С утра пораньше.

— Не знаю я, — тоскливо ныл, косясь на скалистые жалюзи, мелькающие за стеклом автомобиля. — Я уходил, она по телефону говорила.

— С кем?

— Не знаю я.

— Вспомни, как называла того, с кем говорила?

— Ну, кажется, «милочка»?

Не была оригинальной покойная бабушка Александра Алексеевна, это факт. Могла бы называть собеседницу хотя бы по имени отечеству. И сообщить внучку адрес проживания «милочки», усмехаюсь собственным гаерским измышлениям. И задаю основной вопрос: интересовалась ли любимая бабуля откуда у Вовочки появился «товар»?

— Интересовалась, — признался со вздохом. — Она очень кричала, бабушка, — и рассказал, что произошло после его досрочного освобождения из камеры СИЗО.

Я оказался прав: бывший подполковник милиции проявила необыкновенный интерес к факту появления в руках любимого внучка порошковой героиновой пыльцы.

— И ты назвал Анастасию, — переспросил юного дуралея. — И рассказал, как помогал ей разгружать амфоры с яхты, так?

— Так, — ответил. — А что?

Если бы умел красиво драть горло, напел бы веселенькую песенку: «У той горы, где синяя прохлада, у той горы, где моря перезвон». На то у меня были серьезные причины: гражданка Милькина и её присные оказались именно той третьей силой, которая с автоматическим оружием в руках вторглась в сложные взаимоотношения между «продавцом» и «покупателем».

Подозреваю, что подполковник (б) решила поворотить ситуацию таким образом, чтобы выгадать для себя самую максимальную выгоду. А получила убыток — удар финкой в свою квадратно-доверчивую спину.

Южный аэропорт встречал нас куцеватым памятником В.И. Ленина на площади, яркими огнями на взлетной полосе, провинциальным стеклянным вокзальчиком, где пахло отхожем местом, вареными курами, и… тишиной.

— А самолеты, должно, не летают, — пошутил, выбираясь из машины. — А если летают, то падают.

Мой юный спутник кислился и был далек от праздничного предлетного настроения. И его можно было понять: я оставался на грешной, но надежной земле, а ему предстояло рисковать в алюминиевой керосиновой бомбе, посасывая от страха барбарисовые леденцы.

— Спасибо, я сам, — убеждал, — уеду.

Однако я не хотел появления в окрестностях аэродрома лишнего трупа и провел бойскаута к месту регистрации. Там мы узнали, что самолеты отправляются по расписанию и точно в подтверждение этому над летным пространством возник тяжелый искусственный гул. Взбодрившиеся пассажиры взялись за свой багаж.

— Ну, прощай, Вова, — и почувствовал спиной чей-то заинтересованный взгляд.

В таких случая нельзя проявлять панических настроений. Возможно, какая-нибудь миленькая пассажирка ищет приятного собеседника для совместного полета в кучевых облаках. Обняв любимого «племяша», я покрутил его от чувств и не приметил ничего подозрительного, разве что шумели от ветра деревья за стеклянными полотнами порта.

— Вы… вы чего? — опешил провожаемый.

— Прощай, дорогой друг, мы будем помнить тебя всегда, — продолжал шутить.

Мой юный спутник окончательно потерял присутствие духа и побрел в зону посадки, как приговоренный к казни. И даже будущий стремительный подъем на высоту десяти тысяч метров над уровнем моря не радовал его — не понимал дуралей своего счастья.

Когда самолетик с мигающим малиновым сигналом под брюшком растворялся в темнеющем небе, я уже катил в авто по трассе. Свет фар искажал мелькающий придорожный мир и возникало впечатление полета среди галактической космической пыли. Я чувствовал себя превосходно, точно астронавт, которому предстояло совершить героический плюх на неведомой планете. Для меня наступало время Ч. - время действий. Общие контуры обстановки определились и теперь все зависело от личных качеств звездоплавателя.

Освещенный огнями городок Дивноморск пластался на побережье, словно красивая морская звезда. И как любая красивая вещь, он привлекал внимание.

Припарковав машину в горбатом переулочке имени III-го Интернационала, я прогулочным шагом направился в сторону мэрии. И надо признаться — не на прием. Потому, что на прием к господину мэру с рюкзачком, где находится сто грамм радиоуправляемого пластита, не ходят.

На автомобильной стоянке били в южную ночь два прожектора высокопородистый автотранспорт будто лоснился от света. Весь этот фейерверочный антураж мог напугать лишь шкодливого угонщика. Перерезав кусачками косметическую сеть заграждения, я проник на запретную территорию. Те, кто стоял на страже казенного имущества на колесах, не обращал внимания на тени деревьев — охрана была глупа, самоуверенна и считала, что нет силы, способной угрожать хозяевам приморского края.

Потом я вернулся в переулочек имени III-го Интернационала и со спокойной душой отправился в тихую рыбачью дыру. Ветер усиливался — небо очищалось от облаков и зарождались новые звездные безделицы.

— Как ты долго. Почему? — встречала Анастасия. — Меня утром не разбудил. Почему?

— Ты спала, как сурок.

— Я здесь одна, как дура.

— Я был с тобой, — признался. — В мыслях. — И чмокнул персиковую щечку. — Благодарю за службу! — И вручил пакет с продуктами, которые приобрел в городке. — Гуляем и поем!

— А есть повод?

Я отвечал не без пафоса, что повод всегда найдется, было бы желание желание быть вместе. Скоро на берегу пылал костерок из лодочных дощечек, пенилось «Советское шампанское» и рвалась душевная песня про гору, где синяя прохлада и моря перезвон.

— Ха-ха, и неба тоже перезвон, — смеялась Анастасия, задирая голову. Мы так всегда будем?

— Как?

— Вместе?

— Всегда, — солгал я.

Потом через несколько часов на рыбачьих лодках приплыло новое утро чистое и обещающее жаркий денек. Я поцеловал спящую Анастасию в затылок, пахнущий недавним детством, и снова неслышно удалился из домика.

Последующие события вызвали у администрации Дивноморска чудовищную панику. В 15 часов 24 минут у парадного подъезда банка «Олимпийский» был подорван «BMW» господина Каменецкого — подорван в тот самый достаточно счастливый момент, когда Лев Михайлович и его водитель Гоша направлялись в мраморное здание коммерческого учреждения. Повезло им необыкновенно по той причине, что, если бы они задержались на несколько секунд в автомобиле… А так лишь легкие контузии от взрывной волны, подсмолившей лысоватый семитский череп мэра.

Понятно, что все правоохранительные службы были подняты на ноги. На срочное совещание в мэрию срочно вызвали их руководителей. Само место происшествия было оцеплено от зевак, норовящих утащить кусочки расплавленного металла — на память. В развороченном лимузине лазали пиротехники. Из своей машины я понаблюдал за производственной суетой своих же коллег. Трудились они со всей ответственностью и добросовестностью, точно надеясь в искореженной автоутробе найти смысл преступного замысла.

А он был прост: злоумышленнику, то бишь мне, необходимо было смятение в умах мэра и его сподвижников по олимпийскому движению. Когда человек страшится за собственную шкуру, он, как правило, совершает ошибки. Я надеялся и верил, что Льву Михайловичу не свойственна поза героя и он обратит свой взор к благодетелю своему: заслуженному наркобарону республики господину Дыховичному. Более того поспешит в «Орлиное гнездо», чтобы потребовать объяснений. Все зависит от степени контузии мэрской головы. Следовательно, есть возможность предельно откровенного скандала. А именно в такой бузе и открывается истина.

Поэтому мои боевые действия в 15 часов 24 минут были вполне миролюбивы — от мертвого врага никакой пользы как от дохлого льва.

Расчеты оказались верны. На развалюхе я покатил к перевалу Дальний круг и там занял потайное местечко для удобного наблюдения. Когда с гор опустились на сиреневых парашютах сумерки, по вновь заасфальтированному серпантину прошел автомобильный кортеж. Моя колымага поковыляла за ними, и очень даже резво поковыляла: буквально парила над планетой, будто орбитальная станция «Мир», готовая вот-вот бултыхнуться в бездну Мирового океана.

На охраняемую территорию санатория я прибыл на плечах противника. Во-первых, в его рядах наблюдались общие панические настроения, во-вторых, в темной комнате все кошки черны, так и мой автомобильчик, должно быть, показался на строгом КПП новой скандинавской моделью, и поэтому проблем у меня не возникало. Припарковав машину под елями, я направился к главному санаторном корпусу, рядом с которым расположился боевой отряд господина Каменецкого.

Здание, построенное в духе социалистического конструктивизма, напоминало огромный куб, украшенный гипсовыми чашами благоденствия всего трудового народа. Судя по тому, что большинство окон неприятно темнело, эра всеобщего процветания закончилась. Наступили суровые будни капитализма и по этой причине расточительный свет пылал только на втором этаже. Нетрудно было догадаться, кто оплачивал счета за электричество и прочие коммунальные услуги.

Маскируясь под ночными деревьями, я извлек из рюкзака портативную подслушивающую систему, которую приобрел по случаю года два назад у выпивохи-полковника из МВД по смешной фамилии Жигайлович. Слухач снимал с оконного стекла тембры голосов и переводил речь на аудиопленку — для тех, кто все хочет знать.

После того, как миниатюрный лазерный ушастый зайчик запрыгал по невидимо дребезжащим от голосов стеклам, я нацепил наушники и принялся слушать музыку высших сфер. Поначалу прошли бытовые звуки и пустые слова приветствий, затем раздался спокойный и бархатистый голос, мне ещё незнакомый:

— Лев Михайлович, подозреваю, желаете говорить конфиденциально?

— Мечтаю, Дмитрий Дмитриевич, — буркнул глава городской администрации. — С глазу на глаз.

— Мечты надо воплощать в жизнь, — согласился господин Дыховичный, он же Папа-дух, и приказал ближайшему окружению удалиться из апартаментов.

— Папочка, я останусь, — неожиданно услышал женский знакомый голосок и ахнул: Римма из сельпо!

Как интересно: искал недостающее звено в последних событиях и нашел в самом невероятном месте. И в лице кого?

— Только молчи, киса, — предупредил Папа-дух и обратился к главе городской администрации: — Какие проблемы, Лев Михайлович?

— И вы меня спрашиваете? Безобразие, — пыхнул тот от возмущения. Какие проблемы?! Меня хотели убить! Вы это понимаете?! Убить! Кто, я бы хотел знать?

Дмитрий Дмитриевич саркастически рассмеялся:

— Что за намеки, Лева? Это не мы, клянусь памятью мамы!

— А больше некому, да-с! — истерически вскричал господин Каменецкий. Вы… вы Милькину… А теперь моя очередь?!

— Ша! — поморщился заслуженный наркобарон республики.

— А я этого не позволю! Вы меня ещё не знаете! Да-с!

Наступила пауза — зловещая. Потом раздался скрип паркета, настоящий хозяин приморской зоны выдерживал знаменитую МХАТовскую паузу.

— А зачем тебя, плешь, гробить, — наконец проговорил с угрозой. — Мы тебя купили с потрохами, сучь! — Очевидно, приблизился к собеседнику. — На сто лет вперед! И если ты!..

— Прекратите мне угрожать, — взвизгнул мэр. — Я… я на службе! Меня люди выбрали!

— Лев Михайлович, душка! — неожиданно хохотнул господин Дыховичный. Прости, зарапортовался. Вас люди выбирали, а я без уважения, — и с новой угрозой. — Думаю, этим людям, которые тебя выбрали будет интересно на какие такие капиталы…

— Прекратите, Дмитрий Дмитриевич, — страдал народный избранник. — Мне плохо, меня хотели взорвать. Эти трупы, трупы, трупы, а вы обещали стабильность, напоминаю вам.

— Все будет, как и прежде, уважаемый Лев Михайлович, — проговорил Папа-дух. — Тихо и спокойно, как на кладбище.

— Шутите?

— Какие могут быть шутки, Лева. Надо разбираться. И будем это делать, обещаю.

— А что происходит? — продолжал нервничать господин Каменецкий. — Кто посмел Александру Алексеевну, эту замечательную женщину во всех отношениях?

— Вы про Милькину? — хмыкнул наркобарон. — Не смешите людей, дорогой. Эта красная шапочка[2] сама заварила такую кашу, что нам расхлебывать и расхлебывать.

— Так и знал, — взвизгнул мэр. — Это вы ее?..

— Если бы мы, никаких проблем, — последовал убедительный ответ.

— Тогда кто?

— Пока не знаю, — и господин Дыховичный принялся рассуждать о последних событиях, случившиеся в Дивноморске и его окрестностях — весьма подозрительных событиях.

Есть мнение, что братья Собашниковы зарвались, решив заняться выгодным бизнесом самостоятельно. Чтобы скрыть свои грязные замыслы, они прикрываются младшей сестрой Анастасией и клянутся, что ничего не знают о десяти килограммах порошка. Впрочем, братьям можно и поверить — так нагло и опрометчиво могли действовать только люди без всяких мозгов.

— Представляете, Лев Михайлович, — веселился господин Дыховичный. Приходят тут двое и на стол упаковочку плюх, как свежую рыбу. Не желаете ли? Мне — мой же товар, ха-ха.

— Что вы говорите? — не верил глава городской администрации.

— Вот такие наши простые люди, — ухмыльнулся Папа-дух. — А у меня состояние, предынфарктное.

— Боже мой! — всхлипнул Лев Михайлович.

— Нет-нет, вы обо мне плохо думаете, Лева! — протестующе вскричал господин Дыховичный. — Вы же знаете мой принцип: никаких мокрых дел.

— Но ведь столько трупов, Дмитрий Дмитриевич, — с детской непринужденностью воскликнул мэр. — У нас такого испокон веков…

Да, согласился заслуженный наркобарон республики, покойников многовато будет на один квадратный километр побережья. Предварительное расследование показало, что это госпожа Милькина, проявив недюжинную смекалку, попыталась при помощи некого Суховея урвать себе медовый кусочек. Ее подельник, из бывших ментяг, совершил ошибку, доверившись любезной Александре Алексеевне. Та же потребовала от него ликвидировать любовницу — зачем болтуха в подобных доверительных сделках? Потом в голову бывшего подполковника МВД приходит старая, как мир, мысль: зачем вообще делиться, и у бухты Янтарная пристраивается боевая засада.

— А вы, Лева, говорите, «замечательная во всех отношениях», усмехнулся Дыховичный.

— Тогда кто ее? — не унимался любознательный донельзя мэр. — И меня кто хотел?..

— Вот над этим и работаем, Лев Михайлович, — ответил Папа-дух — А пока мои мальчики будут вас охранять — охранять днем и ночью.

— Днем и ночью, — потерянно проговорил руководитель городской администрации. — Ничего не понимаю?

— Не желаете на посошок?

Я понял, что моя миссия под ночными деревьями успешно завершена и можно удалиться на покой — пока не вечный. Хотя кому-то не терпелось отправить меня на вечный: в наушниках раздался новый голос:

— Хозяин, чужой на территории?

— Что?

— Пацаны колеса обнаружили.

— И что?

— Там чегось тикает!

— Тикает, мать вашу! — выругался Папа-дух. — Как запустили-то? Теперь ищите. И мне его — живым или мертвым.

Перспектива для меня возникла самая радужная. Кажется, охотник превращается в зверя, за шкурой которого…

Закинув за плечи рюкзачок, легким шагом переместился в местности, насыщенной южной растительностью. На аллеях суетилась охрана с автоматическим оружием и фонариками, она была непрофессиональна и при крайней необходимости для многих из мелькающих теней эта ночь могла бы стать последней.

Когда за спиной раздался отрывистый лай псов, пришло время действовать более радикально; и через мгновение радиоуправляемый заряд пластита разорвал в клочья несчастное отечественное авто. Плазмоидный огненный шар вспух над деревьями. Многократно усиленный горным эхом звук взрыва ударил по окнам — мелодично зазвенели лопнувшие стекла. В схожих ситуациях трудно сохранить самообладание, возникает впечатление, что тебя обстреливают турки из базук и ракетных установок. Есть с чего потерять голову, иногда в буквальном смысле этого слова.

Счастливо покинув опасную зону «Орлиного гнезда», я выкарабкался по камням на трассу и перешел на бег трусцой, поскольку час был полночный и движения общественного и личного транспорта не наблюдалось.

Потом услышал за спиной приближающий звук мотора. Определив на расстоянии модель, перешел на шаг и сделал вид, что я турист, нечаянно заблудившийся в горах. Старенькие «Жигули» притормозили на взмах руки. Открыв дверцу, с улыбкой приготовился произнести дежурную фразу и позабыл все слова на свете.

Во-первых, в мой опрометчивый лоб метил ТТ, находящийся в руках какого-то юного душегубца, а во-вторых, за рулевым колесом благоухала чайной розой… Стелла:

— Привет, котик, — покривила губы в многообещающей усмешке. — Что-то не так, Савелий?

Не люблю, когда молодые дураки угрожают мне оружием. Я без лишних слов нанес упреждающий удар пальцем в шею юнца, и он тотчас же обмяк на заднем сидении.

— Какими судьбами, Стелла? — проверил боеготовность ТТ.

— Проезжала мимо, — ответила спокойно. — Садитесь-садитесь, Вячеслав Иванович, или как вас там? Я по вашу душу.

Что тут говорить — говорить нечего. Лучше молчать и делать вид, что ничего поразительного в мире не происходит. Единственное, что понял: ситуация вышла из-под моего контроля. Однако сделал вид, что все идет своим нормальным ходом и, пав на переднее сидение, поинтересовался:

— По мою душу, как интересно? И кому она нужна?

— Братьям Собашниковым.

— Петечке и Федечке, — обрадовался. — Надо же такому счастливому совпадению, я их тоже мечтаю увидеть.

— Увидишь, Савелий, — пообещала.

— А тебя как зовут, милочка? — пытался уяснить смысл происходящего.

— Если ты Савелий, я — Стелла, — ответила со значением.

— Значит, наша первая встреча под луной не случайна? — был на удивление проницателен.

Со мной согласились: в этом мире все происходит по высшим законам любви. Я чертыхнулся, такое впечатление, что участвую в комедийно-пошлом водевиле на ревматических досках провинциального театра. Интересно бы ещё знать, в качестве кого?

— Я — Вячеслав Иванович, — признался. — А ты кто?

— Тогда я Сусанна Эразмовна.

Я рассмеялся: нельзя сказать, что постановщики водевиля были оригинальны. И назвал их имена: Петечка и Федечка, не так ли? Конечно же, они — больше некому. Как они могли оставить без внимания и последствий наглое вторжение на личную яхту и нападение на особняк, с последующим умыканием младшей сестренки?

— А не работал ли Васек Татарчук на вас, родные? — догадался.

— Теперь это не имеет никакого значения.

— Ничего не имеет значения, дорогая? — переспросил. — И наша жемчужная ночь?

Таинственная незнакомка пожала плечами: дело прежде всего, чекист. Она была права: братья Собашниковы вели свою коммерцию лучше, чем я мог предположить. Почувствовав угрозу, они сразу же взяли на прихват пришлого, и без особых проблем. Я испытывал некое постороннее присутствие, например, в аэропорту, да не придал этому значение. Сейчас главное другое: знают ли они о забытом рыбачьей домике? Думаю, нет. Если бы знали, не допустили такого привольного поведения Анастасии. Или эта девочка тоже является одним из персонажей водевиля?

Ах, водевиль-водевиль, как поется в песенке. Надо полагать, что братья Собашниковы, попавшие волею случая, под жестокий пресс господина Дыховичного, решили изобразить на подмостках свою буффонаду. Не с помощью ли коверного в моем лице?

— Как понимаю, мы были не только в одной койке, — сказал своей спутнице. — Теперь в одном окопе?

— Но на разных фронтах, — отшутилась та, которая в мановение ока превратилась из курортной глупой курочки в боевую воительницу.

Я оценил шутку и задал очередной простодушный вопрос: не она ли пырнула финкой свою фронтовую подругу Милькину, так неосторожно оборотившуюся к ней спиной.

— Какая теперь разница, — поморщилась.

— Для Александры Алексеевны никакой, — соглашался я. — А мне нужно для общего развития.

И воительница ответила, что бывший подполковник стала жертвой собственной глупости и жадности. Она попыталась перехватить товар, ей не принадлежащий, и за это поплатилась.

— А где десять килограмм гаррика? — полюбопытствовал. — Испарился куда? Небось, обманула всех бывшая ментовка?

Женщина за рулем вынуждена признаться: да, Милькина надула её, назвав тайник на даче, где якобы находился порошок. И теперь для братьев Собашниковых возникла критическая ситуация: Папа-дух требует вернуть товар в самое короткое время. В противном случае, цена — Анастасия.

— В каком смысле? — не понял я.

— В самом прямом, Вячеслав Иванович. Ее жизнь.

— Кровожаден, однако, Дмитрий Дмитриевич, — возмутился я. — Отчего так?

— В назидание всем.

Я задумался: ситуация упрощалась. Теперь понятно, почему братья Собашниковы идут на контакт со мной — ищут сестру. Зачем?

— Не знаю, — пожала плечами Стелла. — Во всяком случае не для того, чтобы сдать в багаж Папы-духа.

Что только не случается в нашей многослойной жизни. Иногда диву даешься и не веришь тому, что происходит. А как не верить, если сам являешься активным участником событий.

Усиливающийся знакомый йодистый запах утверждал, что мы уже находимся на побережье. Освещенная сигнальными огнями яхта тихо покачивалась на дремлющей волне.

— Надеюсь, все предупреждены, что я вооружен и очень опасен, пошутил, вылезая из машины.

— Надейся, Савелий, — улыбнулась женщина. — Будь, пожалуйста, благоразумен. — И, приказав трем подошедшим бойцам вытащить из салона на свежий морской бриз молоденький полутруп, взяла меня под руку. — Ну что, Вячеслав Иванович, готовы к встрече на высшем уровне?

— Всегда готов, — был предельно честен.

Меня ждали: в кают-компании теплились уютные ночники, звучала классическая музыка господина Шопена и ямайский ром плескался в фужерах. Если бы кто-нибудь из Собашниковых листал господина Шопенгаэура в подлиннике, я бы удивился самую малость.

Братья были совершенно не похожи друг на друга. Петечка был энергично рыж, молчалив и смахивал на англосаксонского злобного шкипера, шхуна которого разбилась в щепу на коралловых рифах мыса Огненной Земли. Федечка наоборот был радостен, беспечен и всем поведением вечного неопрятного студента доказывал лояльность к окружающему миру — и в частности ко мне.

— С ЧК играть себе дороже, да, — говорил он. — И с Анастасией это личное твое дело. Нас интересует товар, товарищ. Если мы его не сдадим завтра к полудню…

— Кобздец! — выплюнул старший, выразившись, конечно, куда точнее: Нам пи… ц, мужик.

— У меня нет товара? — удивился я.

— Анастасия есть. Анастасия припрятала, — высказали предположение. Больше некому.

— И что?

— Где она?

— Кто?

Как мы не продырявили друг друга пулями — трудно сказать. В конце концов я вытянул из рюкзака аудикассету и предупредил Собашниковых, что подход к данной проблеме у них принципиально неверен. И предложил послушать документальное свидетельство, после чего им будут ясны дальнейшие перспективы на собственную жизнь.

— Он о чем? — не понял старший. — О чем базарит?

Петечка оказался смекалистее, и скоро вместо классических музыкальных гамм в кают-компании раздался бархатистый голосок господина Дыховичного, излагающего свой взгляд на текущие вопросы нашего бытия.

— Не волнуйся, Лева, — успокаивал он мэра. — Все будет тип-топ. — И мелко смеялся. — Пусть братки ищут товар, пускай. Только не найдут, сукины дети. А не сыщут — секир-башка, ха-ха.

Братья Собашниковы крепко задумались. Тишина была такая, что было слышно, как в бухте Янтарная неосторожным мореплавателям сигналят азбукой морзе дельфины. Потом старший из Собашниковых выматерился так, что я почувствовал себя сопливым гимназистом в начальном классе. Младшенький был более сдержан и попросил объяснений.

— А какие могут быть объяснения, господа, — сказал я. — Вас хотят коцнуть.[3]

— За что?

— Это не ко мне. Это к Папе-духу, — но после того, когда понял, что мои собеседники нервничают, и сильно нервничают, снизошел к изложению фактов.

Моя версия основывалась на том, что господин Дыховичный являлся представителем столичных структур, занимающихся бизнесом на «слезах мака». Понятно, люди эти серьезны и не терпят ни малейшего сбоя в своей коммерции, где действует закон: не желаешь иметь никаких проблем — руби головы.

Когда была обнаружена пропажа двенадцати килограмм товара, между Папой-духом и братьями состоялся нелицеприятный разговор, не так ли? После этого Собашниковы повели активные поиски вора, никак не подозревая Анастасию. В это время простенькая, как ситец, девочка вышла на подружку Викторию Шкурко, доверяя ей, как самой себе. Та обратилась к любовнику Суховею. Конечно же, бывший ментяга в той или иной мере имел информацию о деятельности постояльца «Орлиного гнезда». Туда он и отправился с лейтенантом Татарчуком и двумя дурехами. Но перед этим его взяла в крепкий оборот гражданка Милькина, решившая сыграть свою игру — игру на опережения. Каким-то образом она узнает от бывшего сослуживца Суховея, где хранится бесценный товар. Последующие события вполне закономерны: бывшая подполковница мастерит засаду у бухты Янтарная, надеясь таким радикальным способом завладеть порошком. Не учла Александра Алексеевна опыта и мудрости Папы-духа, который мгновенно взял ситуацию под контроль, как только ему под нос кинули для вкусовой пробы упаковку — его упаковку. Чтобы отыграть роль благородного идальго, которого все обманывают, он потребовал от братьев Собашниковых совсем мало — вернуть товар. До полудня. И навел тень на плетень, назвав имя Анастасии, не так ли?

— Так, — ответил старший из Собашниковых. — Но где товар-то, мужик?

— Догадайся с первой ноты, — посоветовал я. — Нота «Па».

И продолжил излагать свою версию событий: господин Дыховичный решил вернуть не только товар, но и убрать из дела и, может, из жизни провинившихся братьев Собашниковых, не сумевших как бы соответствовать договору о сотрудничестве. Для этого была взята в кровавый оборот Вика Шкурко. Под пытками она назвала место тайника, после чего её изуродованный труп был кинут в придорожных кустах горной трассы — кто будет искать?

Однако на этом фарт отвернулся от Папы-духа. Нелепая боевая засада у бухты Янтарная, малопонятный интерес представителя службы безопасности к магазинчику на перевале Дальний круг, вертолетная круговерть в горах, исчезновение Анастасии из надежно охраняемого особняка братьев Собашниковых, убийство гражданки Милькиной, подрыв автомобиля мэра и проч., заставили господина Дыховичного нервничать и предпринимать ответные меры.

Чтобы полностью обезопасить себя и свою кураторскую деятельность на дивноморском побережье, он приказал своим трупоукладчикам зачистить местность. Те попытались увезти тело Шкурко и неудачно — помешала дорожная бригада. Думая, что улику будут перемещать по воздуху, Папа-дух отдал приказ подорвать вертушку, хотя там находился «его» человек, капитан Черных. В это время братья Собашниковы идут по ложному следу, в результате появляется ещё один труп: Милькина сама становится жертвой нелепых обстоятельств. Между тем господин Дыховичный продолжает передергивать карты: обнаружив товар в тайнике магазинчика на перевале Дальний круг, он желает довести дело до логического конца — конца для некоторых участников событий.

— А тебе какой прок, мужик? — прерывает меня старший Феденька. Складно, аж тошно.

— Мне нужен Папа-дух, живым или мертвым, — отвечаю. — И он вам нужен, и лучше мертвым. Если ошибаюсь, тогда простите.

— Ошибаешься, мент.

— В чем же?

И выясняется, что господин Дыховичный предложил братьям Собашниковым следующую сделку: если они не возвращают товар в оговоренный час, он становится законным владельцем яхты. И никаких проблем — мир между ними навек.

Я смеюсь: вот как надо обтяпывать мелкие делишки, господа. А вы не подумали: зачем нужны новому владельцу яхты те, кто его уже как бы подвел? Это первое. И второе, если есть такой уговор, к чему примешивать Анастасию? Ответ прост: с одной целью вырезать весь род Собашниковых — вырезать до седьмого колена, как неоправдавших высокое доверие.

Мои столь пафосные речи произвели некоторое впечатление. Старший Федечка, заглотив рюмаху рома, выматерился ещё раз кучеряво-стальной казематной проволокой. Младшенький Петечка печально задумался, как студент над конспектом по сопротивлению материала.

— И что будем делать? — задала вопрос до сих пор безмолвствующая Стелла. — Делать что-то надо, мальчики. Есть какие предложения? — спросила.

— Есть, — ответил я, menhanter.

* * *

Скособоченный рыбачий домик плавал в предрассветном тумане. Химеры сновидений бродили под его окнами. Анастасия спала — так спит счастливый ребенок, улыбаясь сахарным ангелочком. Вот бы только не знать, что натворил этот «ангелочек».

— Это ты, — дрогнули её ресницы, пугая сон. — А я думала, сбежал от меня.

— Хотел, да не получилось, — и поцеловал холодный лоб — холодный, как утренняя волна.

— А ты больше не уйдешь?

— Весь день наш, — пообещал. — Спи.

Она уснула на моей руке — девочка не могла знать, что я её уже предал. Руководствуясь интересами дела, а также интересами самой Анастасии, между мной и братьями Собашниковыми была достигнута договоренность, которая предусматривала её отлет в Канаду — к любимому дядюшке. Это было единственное условие, мне поставленное. И я решил выполнить его. Зачем калечить чужую молодую судьбу? Хотя, если быть откровенным, все это пустые отговорки: для меня прежде всего дело. Выполнить боевую задачу — вот высшая цель. Выполнить цель любой ценой? И что потом, menhanter?

И с этой неприятной мыслью проваливаюсь в омут небытия. И топь сна, как болото, вбирает меня всего. И, кажется, меня нет. Я был — и теперь меня нет. Где я?

— Эй, соня, — родной голос возвращает меня в солнечную галактику, теплую и прекрасную. — Хватит дрыхнуть, старик, — и меня хватают за ноги. Пошли на море!

— Анастасия, — возмущенно брыкаюсь и выпадаю из домика на берег, песчаный и пустой. — Я тебе покажу, какой я старик!

— Ну, догони-догони, молодой такой, — и улепетывает по влажной кромки между небом и землей.

Кажется, я уже такую картину видел в кино: она бежит, он её догоняет. Мило-мило. Да делать нечего — беги, menhanter, беги, солнце уже высоко, оно бьет в зените, а, значит, часы взрывного механизма уже запущены и скоро произойдет то, что должно произойти: братья Собашниковы, чтобы спасти свои жизни и жизнь сестры, напичкали личную яхту тротилом до ватерлинии, решив сделать подарок запоминающимся для нового владельца быстроходной «Анастасии» — запоминающимся на всю его оставшуюся мимолетную жизнь.

Господин Дыховичный, разыгрывая умную партию, предусмотрел все, не предусмотрел лишь одного: меня, menhanter. Того, кто способен для достижения своих корыстных целей поступиться своими принципами. Впрочем, какие могут быть принципы у охотника за «духом»? Хотя отсутствие принципов — это тоже принцип.

Анастасия мелькает розоватыми, как фламинго, пятками по мелководью. Она счастлива и вечна. Я бегаю за этим хохочущим фламинговым счастьем ловлю его, обнимаю и падаю с ним в волну.

— Ты меня любишь?

— Люблю.

— И я тебя, — смеется. — Ой, а это что за рыбка?

— Золотая рыбка, солнце мое.

Потом мы валяемся на горячем шелковистом песочке и о чем-то болтаем о моде. Я поддакиваю Анастасии, щурюсь в морскую синь и вижу:

как в порт катит автомобильный кортеж из шести импортных лоснящихся колымаг;

как этот кортеж рулит к яхте «Анастасия», готовой поднять паруса по приказу нового хозяина;

как из лимузина выбирается он, новый хозяин, в летнем костюме от Версаче, а вслед за ним торопится восторженно-менуэтная, хитроватая Римма, девушка для личного пользования;

как они в окружении телохранителей поднимаются на борт яхты, начиненной, как пирожок фаршем, двадцатью килограммами, напомню, тротила…

— Ты меня не слушаешь, — Анастасия приближает лицо к моим глазам. Смотреть прямо и отвечать, о чем я говорила?

Я целую её пересохшие губы и повторяю последние слова о том, что «Элизабет Харли, невеста Хью Гранта, счастлива, что наконец-то нашла духи, о которых мечтала всю жизнь. Цветочный аромат Pleasures от Estee Lauder напоминает ей английский садик…»

— Так, радость моя? — улыбаюсь. — И чем ещё наша Элизабет Харли счастлива?

— Ну слушай.

Я продолжаю делать вид, что чрезвычайно обеспокоен проблемами моды на туманном Альбионе, а сам возвращаюсь в параллельный мир и снова вижу:

как на причале мрачные братья Собашниковы прощаются со своей плавучей красоткой;

как она, прекрасная и легкая «Анастасия», отходит от причала для местного веселого круиза;

как в руках господина Дыховичного победно пенится шампанское в бокале;

как ветер рвет подымающие паруса и солоноватые брызги волн…

— Эй, ты где? — прерывает видение Анастасия.

— Я здесь.

— И я здесь.

— И что? Повторить?

— Нет, повторять ничего не надо, — смеется. — А лучше скажи, сколько нам ещё в этой дыре сидеть?

— Минут пять.

— Правда?

Анастасия не верит, я вынужден божиться, и она бежит в море, и плещется в нем, и счастливо смеется — она не знает, что через несколько дней мы расстанемся. Так сложились обстоятельства и мы вынуждены будем проститься.

Девочка проявит мужество, она не будет плакать, только, уходя к самолету, недоуменно передернет подростковыми плечами. Я буду смотреть вслед и ждать: вот-вот оглянется — она не сделает этого, и будет права. А пока она счастлива — выходит из моря.

И когда она, сотканная из смеха, солнца и брызг, выходит из свободного морского пространства, за её спиной, будто лопается стекло огромного небосклона. Анастасия удивленно оглядывается:

— Гроза?

— Если он такой умный — почему он такой мертвый? — вещаю себе под нос.

— Что?

— Будет, говорю, дождь, — и поднимаюсь на ноги. — Вперед, радость, нас ждет цивилизация: бензин-керосин и прочие сульфаты-нитраты!

— Ура! — смеется Анастасия. — Отравимся алюминиевыми огурцами и умрем через сто лет и в один день.

— В муках я не согласный помирать.

— А мне плевать!

— Плеваться некрасиво!

— Мне все можно, вот!.. Тьфу-тьфу!

— Ах ты, ещё и верблюд!..

— Верблюд — это ты, а я — верблюжонок!

Мы дурачимся и, обнимаясь, бредем по мокрой кромке вечного моря. И такое впечатление, что мы идем по кромке неба — потому что наших следов на песке уже нет.

3. Армия любовников, год 1994

Как правило, осенью открывается новый охотничий сезон для menhanter. И кажется надо радоваться мне, охотнику за скальпами соотечественников, да почему-то хандрю и от скуки смотрю по ТВ отечественный фильмец «Телохранитель». Есть ещё американский — претенциозный и глупый, наш мне больше нравится, хотя тоже сказка для доверчивых взрослых. В жизни все намного прозаичнее, как дождь, моросящий за окном.

Наверное, моя меланхолия именно от этого дождя? Других причин нет. Я умею владеть памятью и не рефлексировать по житейским мелочам, хотя могу иногда себе позволить нырнуть в прореху прошлого. Только зачем? Прошлое не исправить и его нет, будущее нам неведомо, остается только настоящее. А в настоящем: октябрьский холодный дождик, под которым мы обречены жить вечно. Такова наша планида и с этим ничего не поделаешь.

Надо жить в обстоятельствах, которые нам предлагаются. Хотя у меня есть очередная мечта, и я её, к сожалению, не исполню. Хотя где-то прочитал, что все желания исполняются, а если не сбылось, то и желания не было. Значит, если по-настоящему захотеть, каждый может исполнить любое желание, каким бы оно не казалось фантастическим. А если так говорят, значит, оно так и есть на самом деле. Каждый способен воплотить мечту в действительность. Кроме меня. Моя мечта несбыточная. Какая же она? Я хочу прожить, как скорпион в пустыне, триста тридцать три года, чтобы посмотреть на будущее свой родины. Позволю пафос: неужели великая нация обречена на жалкое существование у хлорированной параши мировой цивилизации?

Ненавижу запах хлорки. Помню, как мы, семилетние, прятались в общественном сортире и через щели подглядывали за отвратительными тетками из соседнего базара. Более омерзительного зрелища трудно было придумать. Но мы, дураки, храбрились друг перед другом, не понимая, что едкий запах хлорки навсегда проникает в наши молодые кости, разрушая их природную чистую структуру, навсегда делает нас безвольными свидетелями чужих, церемониальных испражнений.

Звук телефона прерывает мои столь пессимистические рассуждения. Кто это по мою душу? Слышу в трубке напряженный и незнакомый, с картавинкой голос:

— Добрый вечер. Господин Стахов?

— Он, — говорю. — С кем имею честь?

И получаю обстоятельный ответ, что меня беспокоит некто Лазаревич Ирвинг Моисеевич по рекомендации господина Старкова: для меня есть срочная работа.

— У меня отпуск, — говорю. — За свой счет. — И признаюсь. — И дождь: нелетная погода.

— Простите, мне сказали, что вы таки серьезный человек, — обижается собеседник.

— Дорогой Ирвинг Моисеевич, — не выдерживаю я. — Моя работа дорого оплачивается, вам это тоже сообщили?

— Разумеется.

— И какой суммой располагаете? — задаю некорректный вопрос по телефону исключительно для того, чтобы прекратить переговоры: идти под дождь выше моих сил.

— Вы меня неправильно поняли, я представляю интересы клиента.

— Сколько? — хамлю.

— Простите, минуточку, — в трубке мелкие электрические разряды, и я понимаю, что где-то там, в другой жизни, происходит скоропалительное производственное совещание. — Алло? Все зависит от срока поисков.

— Сколько, господа? — раздражаюсь: все-таки не хочется идти под проклятый дождь.

— Миллион.

— Рублей? — брякаю.

Мне ответили с нервным смешком — долларов. Я не удивился, если у кого-то возникли тяжелые, как свинец, проблемы, их надо решать. И по возможности мгновенно и за любые деньги. Хотя миллион вечнозеленых это даже по нашим мошенническим временам резво и резко. Что же эта за проблема, оцененная в столь нескромную сумму?

Моя отличительная черта — любознательность. К тому же у меня есть свои материальные проблемы и лишний «лимончик» в кармане сюртука не помешает.

Все это вместе заставляет меня выбраться из теплой домашней конуры и совершить вихляющую пробежку между луж, отсвечивающих свет мещанских окошек. Дождь сечет по лицу, точно шрапнелью. Прыгаю в подержанный джипик «Гранд чероки» (черный металлик), прикупленный по случаю. Исключительно удобное средство передвижения по столичным проспектам, улицам и переулкам, забитым транспортом. Чувствую себя в нем, как в Т-34, жаль только, что нет крупнокалиберного пулемета на крыше, а так не машина — мечта menhanter.

Поеживающийся от мороси вечерний город искрится рекламой, витринами, светофорами. Мой внедорожник мчится по Садовому — час пик закончился, и основная транспортная артерия свободна, как млечный путь для звездоплавателя.

Естественно, прежде чем пуститься в неведомое странствие я нашел по сотовому телефону полковника Старкова.

— Господин Лазаревич? — удивился он. — А кто это? — Потом вспомнил. Ах, Ирвинг-Ирвинг, знаю-знаю такого козлика.

— И что это?

— Адвокатишко. И довольно известный там.

— Где?

— В верхних эшелонах власти, Алекс, — и поведал о том, что у неизвестного ему клиента господина Лазаревича возникли проблемы ну очень личного порядка.

— То есть?

— Хрен их знает, в подробности не вдавался, — отвечал товарищ. — А в общем — шантаж. Хотят найти какого-то шантажиста, но чтобы доверительно и без скандала. Контора нынче дать таких гарантий не может и я вспомнил о тебя, Стах. А что, какие-то проблемы?

— Пока никаких, — и промолчал: кроме цены.

Миллион долларов — детишкам на молочишко. Если удачно обтяпаю подозрительное дельце отправлю равноценные суммы в американский штат Калифорния и в канадский город Монреаль. В первом случае дочери на потенциальную свадьбу, во втором двухлетнему сыну на игрушки.

Когда-то я был на море, там на жестких и мокрых водорослях случилась скороспелая love story c девушкой по имени Анастасия. Тогда эта история, к сожалению, не могла иметь будущего, остался лишь горький вкус воспоминаний. Анастасия уехала на постоянное место жительство в страну кленового листа и там, как я узнал позднее, родила богатыря в три килограмма шестьсот грамм. Такая вот неожиданная история. И теперь у меня имеется ещё Славик, так юная мама назвала сына: в честь затерявшегося в обширных российских просторах папаши Вячеслава Ивановича.

Черт знает что, Алекс: жизнь твоя не жизнь — анекдотический случай. И ничего пока нельзя сделать, кроме одного: отслеживать судьбы своих детей на расстоянии в десять тысяч миль.

Так что вышеназванная сумма, деленная пополам, будет им кстати. И с этой положительной мыслью я на комфортабельном джиповом танке въезжаю на площадь Белорусского вокзала — здесь должна состоятся наша конфидециальная встреча с господином Лазаревичем. По его словам он прибудет на лимузине марки «Кадиллак севиль STS» цвета светлого беж. Как говорится, жить красиво не запретишь.

Привокзальная часовая луковица утверждала, что я прибыл на четверть часа раньше обговоренного срока. Вот что значит материальный стимул — шучу, конечно. Решаю размяться перед ответственным разговором и, выбравшись из машины, иду по лужам вдоль живого торгового ряда нищих старух и гвардейских молодух, сбывающих с рук залежалые харчи пассажирам дальнего следования: от фальсифицированной водки до пирожков с домашними пушистыми котятами. Из музыкального ларька рвется модный мотивчик — гимн железной дороги: о мальчике, который хочет в Тамбов, ты знаешь чики-чики-чики-чики-та. Возле ларька нетрезво пританцовывают странные фигуранты. Это бомжики, опустившиеся донельзя: нечистоплотные оборвыши с краснознаменными пробойными рожами. Один из них долговязый и похожий на ершик, которым чистят туалетные гнезда, вскинул руку и завыл:

— Командир, дай каких-нибудь денег. На пропитани-и-и-и! Не местные мы — из Адессы-мамы!

— Там море, — вспомнил я.

— Море-море! Ой, какое море, жемчужина у моря! — продемонстрировал рот с металлическими зубами.

— Жемчужина у моря, говоришь, — рассмеялся и вытянул ассигнацию с ржавой подпалиной.

Бомж от неожиданного счастья забыл закрыть рот и туда сеял серебристый дождик. Потом долговязая фигура подпрыгнула в луже и возрадовалась не своим голосом:

— Людок, мой сучок! А у меня денюжка, гуляю я! Вот люди какие не жадные, мамочка моя!

Картонные мокрые залежи у ларька вдруг отворились, точно створки морской раковины, и оттуда явилась новая персона наших печальных дней с битым мелкотравчатым личиком вконец спившийся злыдни.

— Пашечка, денюжки наши, наши денюжки, — плаксиво запела она.

— Мои!

— Наши-и-и!

— На-ка выкуси.

Как говорится, жизнь отбросов общества во всей неприглядной красе. Что делать: каждый сам выбирает путь развития и самосовершенствования. Возможно, эта сладкая парочка, куда счастливее тех, кто сейчас панически мечется в поисках выхода из критического положения и готов выложить за решение вопроса все несметные богатства мира.

Купив сок манго в качестве предмета для условного пароля, возвращаюсь на стоянку и вижу, как там появляется лимузин цвета экзотического напитка. Я поднимаю руку в приветствии, мол, я тот, кто готов решить все ваши проблемы, господа, не жалея живота своего.

— Александр? — адвокат выглядывает из машины и не собирается выходить на мокрый ветер.

— Прошу к моему шалашу, — требую. — Так будет лучше.

— Вы так считаете?

— Я в этом уверен, Ирвинг Моисеевич.

Адвокат мал росточком и с носом, похожим на Горбатый мосток, что у дома Правительства. Человечек подвижен и держит у пуза кожаный саквояж. Я улыбаюсь: приятно иметь дело с ярким представителем своего лукавого народца и интеллигентной профессии.

Мы размещаемся в джипе по той причине, что он оснащен средствами против прослушивания конфиденциальных разговоров, об этом я доверительно сообщаю господину Лазаревичу.

— Что вы говорите? — всплескивает ручками.

— А какие у вас проблемы? — спрашиваю и предупреждаю, что мне необходима вся информация, и правдивая, как на исповеди у святого отца.

— Видите ли, дело весьма деликатное, я бы сказал, щекотливое, адвокатишко принимается копаться в саквояже. — Я бы сказал, дело государственной важности…

— Мне это неинтересно, Ирвинг Моисеевич. Попрошу факты и ничего, кроме фактов.

— Видите ли, — и вытащил из саквояжа очки, которые напялил на горбатенький свой шнобелек, — видите ли…

— Пока ничего не вижу, — рассмеялся от такой беспомощности. Последний раз прошу изложить суть проблемы.

Очевидно, я требовал слишком многого. Мой собеседник сморщился, точно щелкнул зубами ампулу с цианистым калием, потом извлек из макинтоша огромный грязноватый платок и принялся вытирать запотевшие стекла очков и плешь, при этом стыдливо покашливая и подпрыгивая на месте, будто сидел на каленных гвоздях. Я понял, что случай нелегкий и мне самому необходимо расслабиться и получать удовольствие. Что я и сделал, открыв пакет сока, залил его содержимое в пылающий от тихого гнева организм.

Собственно, ничего страшного не происходит, Алекс. Прояви сочувствие к гражданину адвокату. Быть может, его высокопоставленный клиент развязал новую войну на окраине распавшейся империи и теперь они не знают, что делать: то ли просить покаянного прощения, то ли обрабатывать непокоренный кус земли термоядерными зарядами.

— Не желаете, Ирвинг Моисеевич, — протянул пакет сока. — Очень полезно.

— Нет-нет, спасибо.

— Кстати, почему вас зовут Ирвинг? — решил снять напряжение глупым вопросом.

— Ааа, это родитель родной, царство ему небесное, — беспомощно засмущался. — Трудился в американском, так сказать, торгпредстве.

— А вы, значит, пошли по другой стези? — хотел отвлечь нервного собеседника от проблем. — И сколько на круг получается?

— Как?

Я сделал выразительный жест пальцами: many-many. Меня поняли — все зависит от договора с клиентом. А так — известный адвокат получает около трехсот баксов в час.

— Значит, нам не нужно торопиться? — пошутил я.

— Нет-нет, что вы, напротив, — снова занервничал господин Лазаревич. Дело безотлагательное. Промедление смерти подобно.

Я развел руками, пока мы стоим на месте во всех смыслах и напел:

— Мальчик хочет в Тамбов, чики-чики-так. Или не так?

— Да-да, я вас понимаю, — и выудил из саквояжа тоненькую папочку. Вот собрали, так сказать, необходимые материалы на разыскиваемого. Ну того, кого вам надо…

— Я понял, — и протянул руку к папке. — Разрешите полюбопытствовать.

Ничего интересного не обнаружил: цветная фотография молоденького педераста с крашеными баками и несколько страничек, где излагалась биография клиента и прилагались адреса возможного его пребывания.

— Не густо, — вынужден был признать и попросил изложить существо дела.

Внимательно выслушав сбивчивое повествование адвоката, я задал несколько уточняющих вопросов, после чего заявил, что мне необходимо встретиться непосредственно с заказчиком.

— Нет-нет, — запаниковал господин Лазаревич. — Это исключено.

— Почему?

— Потому, что мой клиент, так сказать, доверил лично мне вести все переговоры.

— В противном случае ищите сами, — и махнул рукой на дождливый город. — Найти иголку в стогу сена на основе вашей, простите, Ирвинг Моисеевич, ахинеи?

— Я… я все вам рассказал, — вскричал адвокат.

— Все-все, да с чужих слов, — прервал. — Ситуация пикантная, но вполне разрешимая, если относится к ней серьезно. Решайтесь, господин Лазаревич, посоветовал. — Или вы со мной и получаете не только результат, но и свой гонорар, или…

Я умею убеждать людей: проклиная все на свете, защитник интересов высокопоставленного шалуна, взялся за сотовый телефончик. Разговор с невидимым клиентом напоминал беседу доктора с душевнобольным пациентом, не понимающего, что клистир с хлоркой ему прописан в его же жизненных интересах.

— Михаил Яковлевич, дорогой мой человек, — мучился адвокат. — Я прошу, ради всего святого. Мы имеем дело с очень порядочным специалистом в своей области. — Я млел от таких слов. — Нет-нет, все предельно доверительно, ни одна живая душа-с… — И наконец, закончив треп, с облегчением сообщил, что нас ждут на государственной даче № 6, скрытой в подмосковных сосновых лесах.

Разумеется. Как я и предполагал, ситуация для одного из провинциальных выдвиженцев, кинутых во власть, настолько худая, что он готов душу заложить дьяволу в карминном кушаке.

Из путаного изложения адвоката я понял следующее: Михаил Яковлевич Фиалко питал самые нежные чувства не только к родине, но и к однополым её гражданам. Проще говоря, относился к тем, кто имел нетрадиционную сексуальную ориентацию. Ну а, если выражаться без всяких адвокатских обиняков: был высокопоставленным гомосексуалистом.

— У каждого свои недостатки и свои достоинства, — заметил я на это. Педерастия широко шагает по стране, это теперь известно и младенцам. Почему бы ей не перешагнуть и за кремлевскую стену?

Этот откровенный вопрос вызвал боли в желудке господина Лазаревича не привыкла картавящая плешь к правде жизни и таким же словам и посему страдала:

— Молодой человек, будьте так добры, выбирайте выражения, пожалуйста.

Я засмеялся: это ещё выражаюсь на языке изысканного Монтеня. И только потому, что к этой проблеме отношусь с брезгливым равнодушием. Хотя многие из моих товарищей по оружию смотрят на эту проблему весьма радикально.

Например, полковник Старков однажды признался за бутылкой родной, что будь его воля, он бы очистил столицу в трое суток. Каким образом? Очень просто: надо отловить у фонтана Большого театра десяток педерастов и при всем честном народе вздернуть их на осветительных столбах у мэрии. Если эти меры не возымеют действия: повторить — посадить полусотню «голубых» на колья в строительном котловане на Манежной. С показом шоу-представления на ТВ. Ну, если и это не поможет…

Тут я, помнится, прервал коллегу по общему делу и предложил выпить за прекрасных дам. Они находились рядом и требовали внимания к своим вкусным аппетитным формам. Мы хлопнули водочки и проблема сама собой ушла прочь.

И вот она вернулась. Я чувствую себя проктологом, которому предстоит сложнейшая операция. Предмет оперативного вмешательства вызывает брезгливость, да высокий долг Гиппократа и миллион вечнозеленых… М-да.

Мокрая окраина столицы была грязно-помоечна, пуста и темна, будто все граждане влезли на столбы и вывинтили каждый по лампочке. Джип катил по обморочным улицам, заминированным ненавистью и люмпен-пролетарским желанием все разделить по справедливости. На заднем сидении расположился господин адвокат и его саквояж. Кадиллак с водителем были отправлены на заслуженный отдых. Зачем нам лишние свидетели?

Показывая короткую дорогу, Ирвинг Моисеевич успел признаться, что любит исключительно женский пол. Он был хороший человек и отличный организатор, если сумел найти самый оптимальный вариант для решения данной проблемы. А лучший вариант — это я, menhanter.

По признанию моего спутника, он мечтает умереть здоровым и богатым. И чтобы могила была придавлена мраморным памятником от благодарной супруги и детей. На это я посмеялся: наивный человек, кому мы нужны? Мы нужны только самим себе. Каждому разбираться лишь с самим собой. Потому, что человек умирает один — сам. Это самая трудная работа: быть самим собой.

В деклассированные стаи сбиваются слабые духом, нищие мыслью, больные телом. Распущенность и вседозволенность объединяет тех, кто считает, что разврат должен главенствовать в нашей жизни. Их можно было бы пожалеть, да они проявляют странную агрессивность и спесь: мы — голубых, говорят, кровей, а все остальное есть быдло и есть грязь. Они повсюду захватывают командные высоты (власть, театр, телевидение, кино) и вихляющие вислыми задами певуны исполняют песнь во славу своему движению. Голубые хоругви реют над страной. Не собирается ли Армия любовников в великий поход?

Мой джип уже мчал по скоростной пригородной трассе. Помнится, давно, в другой жизни, когда я выполнял функции телохранителя, мне пришлось стрелять по летним пыльным кустам, где, как показалось, находился подозрительный фигурант с оружием. Потом выяснилось, в кустарник забрела добрая корова.

Эх, было времечко! Поменьше бы старческого маразма, побольше здравомыслия — и был шанс не угодить в выгребную яму будущего. Голосок с картавинкой отвлекает меня от пустых мыслей:

— Скоро поворот, не пропустить бы, Александр. Ни черта не видно.

Вот именно: такое впечатление, что все народонаселение надеялось за новым поворотом увидеть сияющие отроги вечного счастья, а наткнулось на петляющую дорогу с колдобинами в лесной и страшной чаще.

Поворот на государственную дачу «Сосны» № 6 был неприметен, серебристая дождливая шоссейка едва угадывается под светом фар.

Почти сорок лет назад, насколько мне известно, Совет Министров построил для себя маленький коммунизм в одном отдельно взятом уголке родной природы. Сейчас здесь поправляют здоровье работники правительства и Администрации. Власть отдыхает от народа за «линиями Мажино» в виде КПП, поселочка соглядатаев и высоких заборов.

После непродолжительного полета в ночном сыром пространстве нас встречает вышеупомянутый КПП с деревянным домиком и полосатым шлагбаумом. Двое в дождевиках, под которыми прячутся короткоствольные автоматы, сверяют документы с заказанным пропуском. Все в порядке, и мы с адвокатом продолжаем наш путь по уже заповедной зоне. За штакетником мелькают кирпичные миниатюрные замки в стиле эпохи роскошного Ренессанса, их оконные бойницы залиты дождем и лимонадным светом.

— Нам сюда, — наконец адвокат указывает на дачную островерхую постройку, похожую на корму шхуны. — Надеюсь, Александр, вы проявите такт?

Господин Лазаревич так и не понял, с кем имеет дело. Более тактичного человека трудно найти. Такая у меня корректная профессия: прежде чем пустить пулю в лоб врагу, я всегда поинтересуюсь его здоровьем.

Нас встречали — на крылечко вышел объемный телохранитель в рубахе, перехлестнутой ремнями кобуры. Он был молод, из бывших атлетов; узнав адвоката, кивнул. На меня обратил внимание ровно столько, сколько рекомендуется по инструкции.

— Вас ждут, — сказали нам, — в гостиной.

Мы проследовали за охранником по холлу, обитому карельской березой. На его стенах висели картины и гобелены. На полу лежала ворсистая дорожка и наши шаги были неслышны.

Гостиная напоминала гостиничный номер: номенклатурная мягкая мебель, паркетный пол, бронзовая люстра, хрусталь в горке, зеркала. Лишь камин, где уютно пылали поленце, кожаное кресло и резной столик на гнутых ножках отражали потаенное желание хозяина чувствовать себя как дома.

— Михаил Яковлевич, а вот и мы, — нервно хихикнул адвокатишко.

— Очень приятно, — поднимался из кресла седовласый господин Фиалко, знакомый мне своей лицевой вывеской, мелькающей на голубом, прошу прощения, телевизионном экране. — Хотя приятного мало, надо это признать.

Его рукопожатие было слабовольным, как у аристократа голубых кровей. Чувствовалось, что все силы он отдает на служение неблагодарной отчизне.

— Водка, виски, джин, чай, кофе? — сделал гостеприимный жест в никуда. — Садитесь-садитесь, господа.

— Спасибо, на работе не пью, — не был оригинален я, пристраивающийся на кожаном пуфике.

— Михаил Яковлевич, собственно говоря, я ознакомил компетентного, так сказать, товарища с нашим делом, — хлопотал на стуле адвокат, — но, видите ли, специфика…

Хозяин барским движением руки остановил халдея:

— Ирвинг Моисеевич, вас мечтает увидеть Марина. — Улыбнулся мне как родному. — Это моя дочь. — И адвокату. — Будьте добры, воплотите её мечту в жизнь.

— Ба! О чем речь! — воскликнул господин Лазаревич, поспешая из гостиной. — С привеликим удовольствием. Как славно, что Марина Михайловна здесь.

С добродушными улыбками мы проводили аденоидного адвокатишку, чтобы затем обратить взгляды друг на друга. Помолчали, слушая шум ночного дождя. Невидимые напольные часы пробили полночь.

Государственный муж держал себя молодцом. Обличьем он походил на смиренного и печального ослика Ия из популярного мультфильма, только крепко постаревшего. К удару судьбы он отнесся философски, но, очевидно, у него имелись немаловажные причины положительно разрешить проблему.

— Ну-с, молодой человек, как мы построим нашу беседу? — терзался в кресле.

Я сказал, что суть проблемы мне известна, остается ответить нам на несколько основных вопросов, а именно: кому выгодно его шантажировать и какие условия выдвинуты?

— О! Кому это выгодно? — рассмеялся от души. — Вас Александр, кажется? Так вот, Саша, могу сказать лишь одно, любая политическая смерть выгодна всем: от банкира до последнего бомжа. Вы даже не можете себе представить, какая сейчас там, — указал глазами на деревянный потолок, — драчка, выражаясь терминологией Владимира Ильича, не к ночи будет помянут.

Я невнятно отвечал, что примерно представляю. Отнюдь, молодой человек, остановили меня, представить это невозможно: борьба за местечко близ царского проспиртованного Тела такая, что не словом сказать, не пером описать.

— Вы не поверите, Александр, — начал исповедь господин Фиалко, — я был наивным, как дитя, когда попал во властный, понимаешь, эшелон. Думал, политика — удел избранных, тонкая ручная работа. Сам-то до этого чем занимался? Школа, армия, институт, комсомол, потом химическое производство — от мастера до генерального директора. Пятью тысячами командовал, все премудрости одолел, чего Москвы робеть? Оказался в столице, как и многие, в конце восьмидесятых — шли выборы в Верховный Совет, одно место выпало нашему заводу. Так и стал сначала депутатом, потом пошел в Администрацию… Думал, что сумею принести пользу государству. Но увы, мой производственный опыт здесь не подходит. Тут, как в боксе, надо уметь держать удар, вставать после нокдаунов, не выдавать истинных намерений и вдруг — бац, разящий аперкот.

— Простите, Михаил Яковлевич, — устал от спортивных терминов. — Вы, наверное, боксировали в молодости?

— Было дело, — улыбнулся. — Да-да, увлекся.

И продолжил исповедь на заданную тему. Смысл последующих признаний сводился к следующему: создано унитарное государство Кремль. Там нет долговременной политики, люди никого не интересуют, они просто не входят в сферу интересов этого государства. Да и государства-то нет. Власть одного человека. Цинизм, демагогия, предательство, во сто крат превосходящая партийную. Главная задача — спасти себя.

— Чем мы и будем заниматься, — заметил я. — Михаил Яковлевич, все это лирика, давайте перейдем к прозе.

Господин Фиалко шумно вздохнул и я его понимал: одно дело поливать грязью соратников по общему корыту, где плещется жирная кремлевская похлебка с кусками бородинского хлеба, а другое дело признаваться в неприятном грехопадение.

По утверждению моего ночного собеседника, у каждого имеются те или иные недостатки. Его порок не самый уж гадкий — есть гаже, например, предательство.

Чтобы прекратить очередное словоблудие властолюбца, я вытащил из папки фотографию его недавнего любимчика и спросил, где они повстречались впервые.

Да-да, с Ником Маковым они увиделись в Доме кино на какой-то премьере — пригласил режиссер Г.Успенец, вхожий в круг царской семьи. Юноша Ник был по-девичьи пригож и стеснителен, с хорошими физическими данными. Выяснилось, что он умеет играть в большой теннис. И Михаил Яковлевич позвал Николя помахать ракеткой на дачном корте. Играли они по выходным и в конце концов подружились. Поначалу Михаил Яковлевич решил, что юноша приударяет за дочерью Мариной…

— Она ваша родная дочь? — спросил я.

— Александр, это имеет значение?

— Все имеет значение.

— Дочь приемная, — ответил чиновник с легкой слезливой поволокой в глазах. — Так получилось, молодой человек.

Так получилось — удобная отговорка. Хотя в самом факте удочерения ничего нет предосудительного, но, думаю, что господин Фиалко все делал и делает по законам высшей номенклатуры. Верно, партия дала ему задание: жениться и дать стране ребенка. И он ударно выполнил это задание в рекордно короткие сроки, что подсобило совершить головокружительную карьеру. Вообще-то такой скоротечный служебный рост сам по себе вызывает подозрение. У нас не любят умные головы — как говорится, умом Россию не понять. Значит, существует иные способы карьеры.

— А когда вы, Михаил Яковлевич, поняли, что у вас сексуальная, простите, ориентация не та?

Понимание пришло ещё в школе — нравились ломкие женоподобные одноклассники, потом в армии во время несения караульной службы случился первый анально-оральный контакт со старшиной Деменко. После чего воинская служба перешла в разряд приятного времяпрепровождения: рядового Фиалко назначали коптерщиком, повысив постепенно до звания старший сержант.

Потом наступила сложная институтская пора — химфак. Учился студент Михаил хорошо, успешно сдавал экзамены, благодаря взаимопониманию с преподавательским составом, где преобладали мужчины. Скоро был избран комсомольским секретарем всего университета. И пошла писать губерния: райком комсомола, райком партии — пьянки-баньки-гулянки и бесконечные мальчишники. И вовремя остановился, когда понял, что добром все это не кончится. Проявив волю, ушел на химическое производство. И удачно — в стране начались известные события, когда партия себя окончательно, понимаешь, дискредитировала в глазах трудящихся…

Иногда работа menhanter напоминает труд золотодобытчика: в тонне пустой породы нужно найти крупицы драгоценного металла. Господин Фиалко не мог объективно отразить свои отношения с миром, однако я старался не прерывать его, лишь изредка стараясь задавать основополагающие вопросы.

— Здесь, в Москве, кто-то знал о вашем специфическом хобби?

— Знал, — признался после паузы. — Один человек. — И с нажимом. Очень уважаемый человек.

— И кто это?

— Он умер. Год назад. Теперь это не имеет никакого значения.

— И все-таки?

И не получил ответа — что уже действительно не имело значения: информацию о благодетеле, который перетащил молодого генерального директора в белокаменную, нетрудно было установить по другим каналам.

— Проехали, — улыбнулся я. — Перейдем к ближайшему прошлому, Михаил Яковлевич. Сколько продолжались ваши отношения с Маковым? И почему уверены, что он причастен к шантажу.

— Отвечаю на первый вопрос: около полугода. А на второй вопрос тоже имеется конкретный ответ, — поднялся с кресла. — Минуточку, — и вышел вон из гостиной.

Я же решил размяться, покинув насиженное местечко. За окнами во мгле пласталось огромное пространство, где проживали или проживают диковинные люди, предавшие Бога и свою святую душу. Трудно понять, какую колдовскую миссию мы, азиопы, выполняем, находясь в анусе мировой цивилизации. Но ведь выполняем, иначе все не имеет никакого смысла — никакого.

Появление господина Фиалко с портативным магнитофоном прервали мои столь глобальные мысли. Мы вернулись на исходные позиции, и хозяин включил запись, предварительно сообщив, что получил его по фельдъегерской связи.

Я услышал молодой напряженный фальцет (фоном проходил какой-то посторонний «металлический» звук): «Михаил Яковлевич, родной. Надеюсь, эпизод, где мы с тобой главные герои, понравился. Уж прости, если, что не так. Оригинал у нас. Скандала я и мои друзья не хотим, и поэтому обращаемся с просьбой: подать в отставку. О чем рассчитываем услышать скоро, а точнее: в понедельник после полудня. Разумеется, настоящая пленка будет возвращена. На добрую память. От себя добавлю: Мишенька, люди здесь серьезные и шутить не будут. Не держи на меня зла — так получилось. Я тебя люблю».

— Вот таким образом, — беспомощно развел руками господин Фиалко. Отставка? Вы представляете, что это такое в сегодняшней политической ситуации?

— Сейчас началась пятница, — проговорил я, взглянув на часы. Пятница, суббота, воскресенье и понедельник до полудня. Неплохо по времени.

— Вы думаете?

— Когда получена посылочка-то?

— Посылочка? — поначалу не понял, потом ответил, что вчера вечером: фельдъегерской, напомнил, связью.

— О каком эпизоде речь? — спросил я. — Есть возможность его посмотреть?

Эти вопросы необыкновенно смутили высшее должностное лицо, заикаясь, оно поинтересовалось: имеется ли в том такая необходимость?

— Чики-чики-так, — ответил я. — Михаил Яковлевич, мы не в бирюльки играем. — И выказал мнение: первое впечатление такое, что он взят на крючок некой спецслужбой. А это значит, что игра может приобрести взрывоопасный характер.

— Спецслужбой? — помертвел чиновник. — Я так и знал. — Всплеснул руками, как баба. — Боже мой, какой я дурак. Кто ещё может так… так бессовестно действовать? Только они.

— Михаил Яковлевич, нынче спецслужб, как собак недорезанных, попытался успокоить впечатлительного собеседника. — Любой банк подобную службу имеет. Главное определить, кто более всех заинтересован в вашей отставке?

— Нет, это он, это он, — от страха едва не потерял сознание. — Как сразу не догадался. Какой ужас, это какой-то тридцать седьмой, понимаешь, год?

— Вы о ком? — поморщился. Вот не люблю иметь дело с подобными сентиментальными субъектами. У них внутри партикулярная труха да интеллигентская плесень. — Михаил Яковлевич, повторяю вопрос: кто он?

В конце концов после стенаний и проклятий господин Фиалко сознается, кого он имеет ввиду. Я искренне смеюсь: в своем ли вы уме, уважаемый Михаил Яковлевич? Зачем главному телохранителю страны заниматься этим мелким и паскудным дельцем, коли ему достаточно шепнуть Телу на ушко любые нужные слова. Впрочем, этот домысел легко будет мной проверен.

— Да? — не верят мне.

— Лучше скажите, Михаил Яковлевич, — говорю я, — с какими коммерческими структурами вы имели дело? И насколько тесны были ваши контакты, — и уточняю, — деловые.

— Да, вижу, вы компетентный товарищ, — горестно вздыхает. — Надеюсь, вся информация останется в этих стенах.

Я кивком подтверждаю его надежды. И выслушиваю монолог о том, что он, человек у кормила власти, вынужден лоббировать в правительстве некоторые производственные вопросы, связанные с умирающей химической промышленностью. И не только ради живота своего, но исходя из общенациональных интересов. Я внимаю: конечно-конечно, национальные интересы прежде всего, как без этого — без этого никак нельзя, надо блюсти интересы державы и как можно больше выпускать ядовитых феноло-формальдегидных смол и прочих стирол-радон-сульфатов на душу населения. Чтобы потравленный народец наконец понял, что жизнь прекрасна и удивительна, и принимать её надо такой, какая она есть.

Вот откуда у нас, гражданин Фиалко, миллиончик вечнозеленых на защиту личной чести и достоинства. Во времена бескомпромиссной борьбы с расхитителями социалистической собственности вас бы без промедления шлепнули у стеночки, а сегодня вы находитесь под защитой демократических завоеваний. Впрочем, это меня меньше всего интересует. Мы живем по законам текущего времени и поэтому я внимательно слушаю вас, голубого мазурика, а не пускаю в утильсырье.

— То есть, как понимаю, с генералами от Химии вы открыто не конфликтовали?

— Упаси Боже!

— И выполняете все взятые на себя обязательства?

— Безусловно, — смотрит честнейшими глазами.

Я делаю вид, что верю. И как можно не верить такому чистому печальному взору? Но на всякий случай, используя собственный шифр, записываю данные о нескольких фигурантах с генеральскими эполетами, где вместо звездочек блистают кристаллики неизвестной науки красной ртути.

— Что еще? — спрашивает истомленный откровениями хозяин. — Кажется, все?

— А кино?

— Ах, да, — вспоминает. — Право, ничего интересного, Александр.

Я настаиваю — надо, Михаил Яковлевич, надо, исключительно для пользы дела. Ну разве что для пользы дела, обреченно отмахивает рукой в сторону кабинета — там видеоапаратура. Я поднимаюсь с пуфика и вижу: дверь гостиной приоткрывается и на пороге… призрак в легком воздушном пеньюаре. Потом понимаю — это девушка, вполне земная: с распущенными светлыми волосами, с превосходными телесными формами, угадываемые за сквозным шифоном.

— Ты не один, папа, — говорит мягко. — Я пришла сказать тебе спокойной ночи. Ирвинг Моисеевич уже спит в бельэтаже.

— Да-да, мой ангел, — господин Фиалко целует полусонную дочь в лоб. Спи, дружочек, а мы ещё поработаем.

Прелестный призрак исчезает, оставив за собой шлейф дорогих духов и таинственности. Надеюсь, девушка не ведает о скелетах, как выражаются англосаксы, которые висят в шкафах папы?

— Это Марина, — возвращается тот. — Утром я вас познакомлю.

Я иду в кабинет за хозяином, похмыкивая от его оптимизма: до утра ещё надо дожить и вообще неизвестно, где буду через час.

В кабинете нас встречает тишина и тени великих, чьи мысли и гениальные устремления спрессованы в книжных кирпичах с позолоченными корешками. На дубовом письменном столе старинная лампа, которой, похоже, пользовался великий Ильич, изобретший одноименную лампочку. Я присаживаюсь перед телевизором. Господин Фиалко ключиком открывает сейф — извлекает видеокассету.

Пятиминутный эпизод из любительского фильма мне категорически не понравился. Если быть откровенным до конца: более омерзительного зрелища на экране ТВ я не видел в своей непродолжительной и грешной жизни. Неизвестный мне порнограф хорошо владел своей профессией. Это была жесткая непристойная порнография, где помимо известных мне лиц, участие принимали два мальчика-херувимчика лет по тринадцати. Два пьяных в дымину извращенца делали с ними такое, что у меня появилось стойкое желание набить морду великодержавному сановнику.

Проявив волю и понимание, что банальным мордобоем мир не изменить, я после просмотра задал несколько конкретных вопросов: где это происходило и откуда мальчики?

— Не знаю, право, — призналось высокопоставленное животное. — Это все Николя. На День независимости выпили на фуршете, понимаешь, а потом затащил меня на какую-то дачку. Там мы взяли грамм по сто коньячку и я… как с ума сошел, ей-Богу. Эти дети? Ничего не помню, клянусь. Я с такими ни-ни. Не понимаю, как все вышло, честное слово.

А что тут понимать: кто-то работал просто, но эффективно, пристроив влиятельному лицу западню. И тот угодил в нее, как петух[4] в ощип.

И не надо никаких долгосрочных интрижек под кремлевским пыльным ковриком. Достаточно показать три кадра по общенациональному телевидению. Это даже не политическая смерть, это куда хуже — проклятие всему роду. Так что цена в миллион долларов теперь не кажется такой фантастической. Вопрос в другом: нужно ли мне спасать этого растленного шкурника? Схема шантажа не столь сложна, как кажется на первый взгляд. Достаточно выяснить, кому такое кино наиболее выгодно на данный политический момент? Кто заказчик сего малохудожественного произведения, остальное — дело техники.

— Так, Михаил Яковлевич, — говорю несколько вызывающе, — я начинаю заниматься этим неприятным, простите, делом, но с тремя условиями. Первое: мне нужен список всех ваших знакомых, кто общался с Маковым.

— Ну, он юноша общительный, — передернул плечами господин Фиалко. Трудно вспомнить так сразу.

— Вспоминайте, время есть. Второе: сто тысяч баксов наличными в счет будущего гонорара. На мелкие расходы, — и посчитал нужным объяснить. Информация нынче дорого стоит.

— Сто тысяч, — задумался мой собеседник. — Хорошо я закажу в банке. Привезут к десяти утра. И что третье?

— Но это уже после всего, — ответил я, посчитав, что рановато будет половинить обещанный миллион, и выразил желание вздремнуть минут триста.

— Не хотите поужинать?

Я отказался — так поздно не принимаю пищу. На этом наше ночное бдение закончилось. Хозяин вызвал заспанного служивого бесхребетного человечка, который препроводил меня на бельэтаж.

Комнатка для гостей была уютна и функциональна: зашторенное окно, кровать, столик, телевизор. Я лег в постель, стащив только куртку. В незнакомой местности menhanter не должен терять бдительности. И потом — не покидало чувство брезгливости, будто меня перекормили бисквитными пирожными. Ненавижу пирожные, и очень давно.

Дождь слезно скоблил стекло, поскрипывали корабельные сосны, за деревянной стеной храпел аденоидный адвокатишко — все эти мирные звуки убаюкивали. У меня было одно примечательное профессиональное качество: разгадывать во сне жизненные ребусы. Полученная за день информация трансформировалась в мозгах и утром я, отдохнув, мог уже работать по самому оптимальному варианту.

Первое впечатление такое, будто кто-то решил взять господствующую высотку на кремлевском холме. В таких случаях: цель оправдывает любые средства. Любители кинематографа действует грязно, нагло и без лишних сантиментов. Возможно, даже малость потравили дустом господина Фиалко? Почему бы и нет? Кто же это может быть?

Чтобы ответить на этот вопрос и другие, надо сделать следующее: широко кинуть информаторскую сеть — вдруг туда угодит трепыхающаяся рыбеха. Потом побеспокоить полковника Старкова: а если господин педераст прав, и его высокой персоной занимаются люди у Тела. Маловероятный факт, так мелко мои бывшие коллеги не работают. Что еще: узнать, кто на самом деле перетащил перспективного Михаила Яковлевича в столицу? Почему не называет имени своего патрона? Не называет — значит, есть на то свои причины. Какие?.. Интересно, а какие могут возникнуть отношения между мной, приземленным мужланом, и девичьем призраком?.. Имя призрака Марина? Она весьма недурна собой, весьма…

… Просыпаюсь от тишины и утреннего блеклого света. За окном разгуливается новый день, солнце пока в плену деревьев, темных от дождливой ночи. Я слышу далекие голоса — господин Фиалко занимается проблемами дома или заказывает сумму, необходимую для неотложного решения проблемы.

Я потягиваюсь — лежать бы так вечно и не думать о времени, убывающим со скоростью экспресса от станции Жизнь. Увы, надо подниматься, говорю себе, надо, menhanter.

С этой жизнелюбивой директивой вываливаюсь из постели в ванную комнату, привожу себя в порядок и скоро предстаю перед семейством Фиалко и адвокатом, хлебающим горячий кофеек на чистенькой веранде.

— Прошу вас, Саша, — хозяин жестом руки приглашает за стол. — А мы не хотели вас будить. Как спалось? — И, не дождавшись ответа, представляет: Познакомьтесь, Марина, моя дочь, а это Александр, он работает у нас в области страхования.

— Очень приятно, — от ночного призрака ни осталось и следа: девушка современна: макияж и дежурная улыбка, в джинсовом костюме и кроссовках.

Я отвечаю тем же: и мне очень приятно, и следую приглашению составить компанию. Тут же под рукой начинает хихикать Ирвинг Моисеевич:

— Кто рано встает, тому Бог дает.

Я и Марина переглядываемся от единой мысли, что господин Лазаревич чересчур фриволен по утру. У девушки открытое славянское лицо, нос курнос и конопат, вспухшие губы пунцовы от помады. Она мне нравится своей естественностью и молодостью. Не влюбиться бы, menhanter. А такое с тобой иногда случается и часто не ко времени.

— А Марина у нас журналист, — считает нужным сообщить папа.

— Учусь, — уточняет дочь.

— А интересно, Александр, как вы, работник страхования, относитесь к таким милым щелкоперам? — резвится господин Лазаревич.

— Так же как и к адвокатам, — отвечаю. — Я их люблю, как людей из группы риска. Кстати, Ирвинг Моисеевич, а у вас есть страховой полис? Вижу, нет. Ай-яя, а вдруг кирпич…

— А у меня каска, — находчиво отвечает адвокат, — солдатская. И хожу я в серединке улицы.

— А вдруг под колеса машины?

— Отпрыгну.

— Прыгнете, а там строительная яма с кипятком.

— Типун вам на язык, Александр!

То есть наш ранний завтрак проходил в непринужденной и веселой обстановки. Марина смеялась и я чувствовал, что между нами могут возникнуть, скажем так, теплые дружеские отношения.

Когда мы с девушкой остались одни за столом, я развлек её фрагментом из своей прошлой жизни.

Однажды в свои семнадцать я дружил с хорошей девочкой. Она покорила мое сердце тем, что была… нет, не журналисткой, а парашютисткой, кандидатом в мастера спорта. И надо же такому случится, девочка решила проверить нашу дружбу. И уговорила меня взлететь на АН-2, чтобы из него прыгнуть в свободное пространство неба. Надеюсь, отечественные парашюты лучшие в мире, помнится, спросил я. Лучшие, как и все, ответила девочка, не бойся, дурачок, если что, я тебя поймаю. И что же? Я глупо доверился. Каково же было мое изумление, когда увидел, как воздушные потоки уносят орущее и разболтанное тело молодого болвана куда-то в космос. И никто не собирается тому протянуть дружескую руку.

Потом он, в смысле я, понял, что зря так доверился и нужно спасать самого себя. Догадался дернуть за кольцо и шелковый парашют открылся над головой, хотя мог и не открыться. Не успел порадоваться этому, как вдруг случилась земля, о которую и врезался копчиком. Ааа, от боли я гуттаперчево прыгал по летному полю, проклиная свою наивную, чистую и высокую, в прямом смысле этого слова, дружбу. А в результате: её крах и ушибленный копчик.

Мое повествование сопровождалось смехом и выказыванием сочувствия, мол, не после ли этого вы, Александр, решили посвятить жизнь страхованию жизни?

Признаюсь, было приятно находиться в обществе молодой и симпатичной журналисточки (будущей). Заканчивая ленч, я поинтересовался: не желает ли она сочинить очерк о героических буднях страхового агента?

— Надо подумать, — рассмеялась девушка. — Вы мне разрешите, Александр?..

— Что?

— Подумать.

Ни к чему не обязывающий флирт закончился тем, что мы обменялись номерами телефонов, договорившись, что теперь всегда можем выбрать удобное время для создания репортажа о трудных буднях страхового агента.

— Берегите себя, Саша, — попросила на прощание. — И почаще смотрите наверх.

— Наверх? — удивился я. — В каком смысле?

— На небо.

— Зачем?

— Чтобы вовремя увернуться от кирпича.

Она мне понравилась — да и было бы странно иное.

Между тем полукриминальные события развивались своим чередом. К дачному особняку господина Фиалко подкатил банковский броневичок с необходимой суммой в сто тысяч американских манатов. Я был приглашен в гостиную, где мне вручили десять плотных пачек цвета лужайки у Белого дома в штате Вашингтон, что я засвидетельствовал своей подписью, как при получении наличности в банке.

— Думаю эта сумма, Александр, дает мне определенные гарантии, — веско проговорил государственный муж.

— Да уж вы, Саша, — неопределенно добавил адвокат Лазаревич, — обязаны постараться.

Я рассмеялся: господа, не надо лишних слов, слишком много слов, видите, я уже лезу из кожи вон, чтобы получить положительный результат. Мои собеседники решили, что я шучу. Отнюдь. За ночь мой мозг провел определенную аналитическую работу и теперь мне ничего не оставалось, как только шагнуть в лабиринт всевозможных общественно-политических хитросплетений, чтобы, помыкавшись там, найти верный путь, который выведет искателя к искомому призу.

— Михаил Яковлевич, будьте любезны, список, — напомнил я.

— Да-да, я старался вспомнить всех, — передал бумажный листочек. Здесь двенадцать человек. Возможно, кого запамятовал.

Я просмотрел список: да тут сливки политического истеблишмента демократического толка. Ну и прекрасненько — у нас есть богатый выбор. И попросил господина Фиалко крестиком отметить тех, кто имел нестандартную сексуальную ориентацию.

Дальнейшее напоминало дурной анекдот: высокопоставленный шалунишка, натянув очки на нос, проглядел список и со вздохом начертил крупный крест крест напротив всего списка.

— Как? — я опешил от удивления. — Все?

— Точно так, — развел руками. — Веяние, так сказать, времени.

Ну вы, блин, даете, промолчал я.

Да, куда ни посмотришь — рабоче-крестьянская поза высокопоставленных сидалищ, за душой которых нет ничего, кроме единственного желания: быть во власти. Быть рядом с властью. Чтобы власти было всласть. Ради власти можно похерить все романтические заблуждения юности, все чистые помыслы настоящего, все душевные порывы в будущем.

Думается, что, помимо известных нефте-газовых, банковских, алмазных и оружейных группировок имеет место быть вполне сформировавшаяся «голубая группа», четко отслеживающая собственные интересы, ни при каких обстоятельствах не дающая в обиду своих и, наконец, активно привлекающая в команду все новых и новых членов.

Не нарушил ли генерал Фиалко устав Голубой Армии? Возможно, он слишком много внимания и времени уделял гетерсексуальным войскам, собранным из нищего оборванного люда, бесстрашно ходящий каждую ночь в штыковые атаки на крепости, именуемыми прекрасными женскими именами.

Джип мчался по скоростному шоссе — я возвращался в столицу, где продолжались бои местного значения. Первую разведку я решил провести крупными силами сексотов. Естественно, сексот сексоту рознь. У меня имелась надежная и проверенная сеть особей любопытствующих, способных поднять необходимую информацию со дна морского, снять её с заснеженной гималайской маковки, вырвать из мягкого места черта бритого.

После того как начались базарные отношения, Контора, как и многие другие государственные структуры, перешла на самоокупаемость. У всех семьи, дети, тещи, долги и так далее. А где можно нарвать зелени? Правильно, в карманах новых рябушинскихъ, морозовыхъ, мамонтовыхъ и прочих. Вот и приходится многим из моих бывших коллег заниматься коммерческими, скажем так, проблемами.

Оговорив с каждым секретным сотрудником время и место встречи в большом городе, я нашел по телефону полковника Старкова и попросил дать объективку ФСБ на гражданина Фиалко.

— Серьезное что-то, Алекс?

— Так, по мелочи, — ушел от ответа. — На пять копеек.

— Что-то на тебя не похоже, — засомневался боевой товарищ.

Тогда я признался, что познакомился с милой девушкой Мариной, приемной дочерью вышеупомянутого господина. И, кажется, воспылал нешуточной страстью.

— А-а-а, сукин ты кот, — рассмеялся Старков. — Вопросов больше нет.

Такой вот я подлец: прикрылся девушкой, будто щитом. А что делать? Ситуация с её папой настолько нестандартна, что я должен иметь легальное прикрытие. Надеюсь, будущая журналисточка заочно простит мое фрондерство.

Увы, охотник за людишками вынужден в силу специфики своего пограничного со смертью труда переступать через идеалы и принципы, через чужие судьбы и жизни, через сукровичную трупную жижу и любовь. И при этом никому не доверять — никому. Только самому себе и то в счастливые минуты передышки между боями.

Найти молоденькую королеву Николя Макова в десятимиллионном городе практически невозможно. Шанс имеется лишь у профессионала, то бишь у меня. И то при условии, что госпожа-удача соизволит ощериться. Главное, чтобы провокатор и исполнитель чужой воли был жив и здоров. Тогда шанс повышается. Теплый организм оставляет за собой шлейф, по которому его можно без труда обнаружить. Где начинать лучше искать? Разумеется, по месту жительства. Иногда домашняя утварь разыскиваемого может сказать о нем больше, чем он сам.

Ведя беспрестанные телефонные переговоры по проблеме, я приближался к мегаполису. Город задымленным островом плавал в салатовом свете погожего дня. Из-за рыжих пролесок вышагивали новые гигантские кварталы новостроек. Чадили огромные раструбы ТЭЦ. Свалку, над которой кричали степные чайки, утрамбовывали бульдозеры. Потом на это место завезут волжский чернозем и разобьют парк культуры и отдыха — с деревьями и клумбами.

Эх, Россия, все у тебя грандиозное, объемное, исполинское: поля, реки, горы и леса — ни обойти, ни объехать, ни обскакать, ни облететь. Не могут понять иные малые государства, как мы, проживая на таких просторах, протягиваем руку к мировому сообществу, чтобы не протянуть ноги. Велика сия эта загадка русской широкой души, и никому её не постигнуть, даже нам, здесь обитающим. Ну да, ладно, как говорится, кому — пышки, а кому — шишки.

Именно за потенциальными шишками я и спешил в столицу нашей родины. Если некто работает профессионально и основательно, то одними увещевательными беседами по душам не обойтись.

Руководствуясь принципом: если хочешь, чтобы получилось хорошо, делай все сам, я подруливаю джип в район, где прописан гражданин Маков. Не думаю, что он ждет меня на кухне с прохладной бутылочкой родной. И тем не менее надо посмотреть, чтобы понять, чем живет и чем дышит «любовница» господина Фиалко.

Подъехав к разрушающемуся дому эпохи сталинской реконструкции, похожему на расколотый льдами «Челюскин», я задержался в джипе по причине поиска универсальной шведской отмычки, которую мне подарили на день рождения. Кому-то подносят вафельные тортики и апатичные гвоздики, кому-то жалуют арабских скакунов, а мне — пожалуйста, прими, дорогой menhanter, полезную в хозяйстве вещицу.

Найдя наконец универсальную отмычку, я, изображая торгаша юго-восточным ширпотребом, отправился в дом. В его холодном подъезде тянуло могильной плесенью и прошлым благополучием: в нишах прятались улыбчивые нимфы с мраморными животиками и перебирали невидимые струны арф — да здравствует вечная музыка!

Презрев лязгающий капканом лифт, я медленно поднимаюсь по лестнице на третий этаж. Прислушиваюсь — дом жил своим малосодержательным филистерским бытом: полемизировал телевизор, лаяла жирная болонка, жарили серебристую форель, старичок общался вопреки скверной связи с городом Минуссинском.

Замок был некрепким и я легко его открыл, предварительным звонком убедившись, что квартира пуста. В коридоре меня встретил глянцевый перекидной календарь с атлетами, на которых бугрились бицепсы и трицепсы. В комнатах, где были четырехметровые потолки, замечались следы скоропалительных сборов: из открытого шкафа вываливалась требуха одежды несносно-яркого окраса, на стенах спальни, где кособочилось ложе с одеялом из отвратительного голубого атласа, висели лохмотьями театральные афиши, спортивные тренажеры находились в полуразобранном состоянии.

Складывалось впечатление, что господин Маков бежал в панике, предупрежденный о появлении страшного и ужасного охотника. Это становилось, во-первых, интересным. И второе, человек в таком невротическом припадке способен допустить промашку. Ну-ка, что здесь у нас, и я прогуливаюсь по квартире, как сталкер по свалке.

Тот, кто до последнего времени проживал в этой квартире, не отличался чистоплотностью. На кухне нахожу завалявшийся рекламный проспектик, пропагандирующий здоровый дух в здоровом теле. Лоснящаяся бумага в замшевой пыли, адресок и номера телефонов обведены чернильными овальными кружочками. Не занимался ли господин Маков атлетическим шопингом? Сейчас модно посещать подобные заведения. Интересно, какие мышцы тренируют «атлеты» там?

М-да, чувствую, что чем дальше, тем глубже. Более омерзительного дела у тебя, menhanter, не было, это правда. Единственное, что утешает, раньше или позже вся эта невидаль закончится и ты сможешь вернуться в мир нормальных сношений, в смысле отношений.

Я возвращаюсь в джип, пора объезжать оговоренные точки, где меня ждут секретные сотрудники — назовем их X., Y. и Z. О существовании друг друга они, конечно, не знают, но есть в них странная схожесть в фигурах, лицах и одежде. Они люди толпы, они усреднены до статистического горожанина. Их трудно запомнить, как невозможно запомнить уличные урны. Сексоты неуловимы и способны решить любую задачу, входящую в их компетенцию. Я их узнаю исключительно по газете «Правда» в руке — шутка, но в каждой шутке…

Встреча с Х. назначена у кинотеатра «Художественный» — в самом людном местечке столицы. Оставив авто на стоянке Министерства обороны, шагаю на пятачок, где клокочут человеческие страстишки. Продают все, что можно продать, покупают все, что можно купить. В подземном переходе томятся бездельем художники. Ветер продувает Арбат, точно аэродинамическую трубу. Я стою у киноафиши и делаю заинтересованный вид любителя зарубежных фильмов. Секретный сотрудник X. появляется из ниоткуда, из хаотичной воронки бытия, из озябшей толпы.

— Приветствую вас, — шмыгает слабо фиолетовым носом. — Ну и погодка, не так ли?

— Да, — жестом руки приглашаю следовать за собой.

Направляемся в мокрый скверик к памятнику Н.В. Гоголю, который стоит и который «от советского правительства». Там садимся на лавочку, кинув на неё упомянутую газету «Правда», и начинаем обсуждать проблему. Не вдаваясь в тонкости дела, ставлю конкретную задачу: обнаружить объект за трое суток, его вводные данные такие-то, обратить внимание на возможных контактеров (список из четырех человек прилагается), никаких самостоятельных действий не предпринимать, оплата труда — пять тысяч долларов США.

— Вопросы есть?

— Все понятно, — говорит X., получая материалы и денежную пачечку. — Я могу идти?

— Пожалуйста, — остаюсь сидеть на скамейке.

— Простите, — мнется на ногах и не уходит.

— Что? — я крайне удивлен, такого ещё не было: может, сумма гонорара не устраивает?

— Простите, моя газетка, — и тянется к лавочке, где на её ребристых рейках лежит «Правда».

Потом человечек в занюханном макинтоше и с холщовой хозяйственной сумкой, где болталась однодневная плата всем столичным учителям, удалился прочь, а я остался, чеша затылок.

Чудной у нас проживает народец, ей-ей! Такую вот завитушку вывернет хоть стой, хоть падай. А специалист хороший, этот малость сквалыжный Х.

Посмеиваясь, я вернулся к машине. Теперь меня ждет прогулочная поездка к ЦПКиО им. Горького — там у входа, у детской карусельки, должен находиться Y., изображающий заботливого папашу. Я выруливаю джип на Калининский проспект и мчусь в транспортном потоке, потом поворот на Садовое кольцо — и вперед — вперед, menhanter!

Потом мой внедорожник приблизился к Крымскому мосту. Москва-река тянула свои холодные воды, где плавали ржавые баржи, рыбки-мутанты и ветошные утопленники. Осень покрывала Нескучный сад невесомой рыжью. Громадное «Чертово колесо» недвижно мглело во влажном воздухе.

— Приветствую вас, — встретил меня Y. у карусели с верблюдами-слониками-жирафами. — Ну и погодка, не так ли?

— Да, — ответил я и мы совершили неспешную прогулку по заасфальтированной площади, обходя лужи и катающих на роликах детишек.

После нашего содержательного моциона cексот тоже в стандартном стареньком макинтоше, но с красочным полиэтиленовом пакетом растворяется в праздничной толпе. Я же тороплюсь на новую встречу. Она должна произойти у гостиницы «Москва». Мой джип снова погружается в транспортную сель, и я имею возможность произвести несколько телефонных звонков. Первый — в атлетический клуб под романтическим названием «Геракл», второй — в Большой театр, программку которого я обнаружил в квартире моложавого извращенца, третий — полковнику Старкову.

— Есть информация, — говорит он. — Не по телефону. Встречаемся у лошади. Когда?

Я отвечаю: «плюс двадцать один», что означает — через три часа после наших переговоров.

Наконец прибываю к гостинице. Начинает моросить дождь. Провинциальный люд открывает зонтики. Ветер усиливается. Естественно, появившийся из ниоткуда сексот Z., шмыгает слабо сизым носом и проговаривает всю ту же фразу:

— Ну и погодка, не так ли?

Потом он проваливается сквозь землю, а я, переведя дух, уже мчусь в джиповом отсеке в атлетический клуб «Геракл». По телефону мне сообщили: господин Маков является его членом, что дает ему право посещать спортивный зал, бассейн, сауну в любое удобное время. Понятно, что я не надеялся сдернуть молодчика с тренажера «велосипед», расчет был более верный: найти кого-нибудь из его знакомых по совместному увлечению, взять того на прихват и получить по возможности полезную информацию.

То есть такой тотальный сыск предусматривает проверку всех мыслимых и немыслимых версий. Это помогает понять внутреннюю психомоторику объекта. Если надо будет, я и в Большой театр пойду. А почему бы и нет? То, что это мельпоменовское заведение «атлет» посещал, сомнений никаких. А вдруг мы столкнемся в гальюне с зеркалами. И потом — у меня есть прекрасный повод провести вечерок с Мариной. Надеюсь, ей все равно какие балетные танцульки смотреть.

Более того подозреваю, что этим культпоходом дело только начнется. В последние часы я успел узнать много интересного о местах, где горн, выразимся красиво, нижней трубы трубит сбор. Центральные места для однополых — у фонтана перед Большим театром, возле памятника героям Плевны, в Александровском саду — «под звездами» и в туалетах аэровокзала. У каждого пункта своя аура любви.

В сквере у Большого ищут духовного и телесного общения студенты театральных, хореографических училищ и прочих заведений, имеющих отношение к культуре и искусству. Заслуженный работник культуры — сокращенно: ЗАСРАК. Не есть ли это почетное звание — знаком специфической любви? У памятника героям Плевны — место знакомства богатых извращенцев. Что же касается параш аэровокзала, то там случается любовь буквально на лету. Ну и так далее.

Я подозревал, да и знал, что существует некий параллельный мир. Однако не до такой же степени, господа, цвета утренней морской волны. Убогие вы все и весь ваш е`род. Жалкие. Как бы вы ни тешили себя иллюзиями.

Я, например, не развлекаю себя иллюзиями. Я не лучше и не хуже других. Единственное, что меня отличает от многих: я понимаю свое несовершенство. И стараюсь работать над собой. И так, чтобы мой пир духа не портил окружающую среду — среду обитания, все больше похожую на зону, где мы все обречены делать вид, что живем — и живем счастливо.

… Атлетический клуб «Геракл» находился на Краснопресненской набережной — напротив Международного торгового центра имени красного капиталиста Хаммера. Удобно во всех смыслах: потренировал нижние мышцы, перешел дорогу, сыскал платежеспособного клиента с AIDS и никаких проблем.

Меня встретили радушно: мы всегда рады новым членам клуба, только уплатите в кассу пять тысяч баксов за год. Разумеется, платить за атлетическое фу-фу я не стал, чем очень огорчил марципанового менеджера Коcтю. Еще больше он огорчился, когда я начал задавать конкретные вопросы по господину Макову.

— Простите, — сказал менеджер. — А вы из каких органов?

— Из самых внутренних, — и помахал перед чужим носом удостоверением цвета пурпурных потрохов.

— Я должен вызвать управляющего, — на это сказал Костя и, взявшись за телефонную трубку, предложил: не желаю ли я пока ознакомиться с услугами их спортивно-оздоровительного центра?

А почему бы и нет? И в помощь мне передается херувимчик Эдик, и мы с ним идем на звуки лязга металла. В тренажерном зале, выкрашенном в модные кислотные цвета наркотического забытья, атмосфера всеобщего потливого азарта: на всевозможных спортивных снарядах молодые атлеты, у большинства которых выхоленные физии, а в физических движениях уверенность в завтрашнем дне.

— Одни мальчики, — резюмирую я. — А где девочки?

— У нас же мужской клуб, — ответствует Эдик. — По интересам.

Я плюю себе под ноги: интерес понятен — здесь проходят подготовку те, кто скоро пополнит ряды офицерского братства Армии любовников. Сколько подобных мужских клубов по интересам в столице? Черт знает что, такое впечатление, что интенсивно готовятся элитные кадры для захвата власти? Как был кремлевский небосклон не был совершенно залит васильковым цветом. Пока у нас государственный флаг трехцветный. Не случится ли такого, что в одно прекрасное утро граждане великой страны, проснувшись, обнаружат над куполом Администрации голубые хоругви? Армия любовников на марше, и только.

— Прошу вас, — голос херувимчика вывел меня из глубокой задумчивости. — У нас там ещё бассейн, сауна, бар, видеозал.

— Видеозал, как интересно, — сказал я. — Мой любимый мультик «Белоснежка и семь гномов», а твой, Эдичка? «Али-баба и сорок разбойников»?

На этом ознакомительная прогулка закончилась, меня вновь пригласили в дирекцию, где помимо улыбающегося менеджера, появились новые действующие лица: жирновато-лысоватый управляющий Рувим Шапиро и при нем два атлета, выполняющих роль вышибал.

— Мы не даем информацию о наших клиентах, — радостно сообщил самоуверенный донельзя управляющий. — Никому, тем более сотрудникам органов.

Я не люблю, когда со мной разговаривают сидя. Я стою, а некто, считая себя хозяином положения, покачивается в кресле на колесиках и несет вздор. Хотя, может, господин Шапиро решил, что имеет дело с очередным мелкотравчатым вымогателем в партикуляре, и посему особенно церемониться не следует. Я посчитал нужным убедить его в обратном, ударом ноги отправив кресло с жировым брикетом в угол, а остальным приказал лечь на пол и думать о приятном и вечном. Меня послушали: многозарядый «Стечкин» в руках убеждал мгновенно и лучше всех слов.

— Слушай, сионистик, — благодушно предупредил я Шапиро. — У меня времени мало, но пристрелить тебя, пидера, хватит.

Что-что, а умею убеждать строптивцев — добрым и проникновенным словом. Господин управляющий прекрасно понял, что лучше быть живым и богатым, чем кормить собой прожорливую подземную фауну. Он затряс жировыми складками и заявил, что я могу полностью положиться на него. Я посмеялся: пусть кто-нибудь другой это делает, а меня интересует конкретная информация по господину Макову.

— Костя, будь добры, — слабым голосом проговорил Рувимчик. — Посмотри по компьютеру, — и мне с испугом: — Ему можно?..

— Ему все можно, — ответил я. — Но осторожно.

Скоро мой джип уже накручивал километры по столичным проспектам. Предполагаю, что мой визит вежливости запомнился многим — корректностью: ведь я мог случайно кого-нибудь пристрелить. Повезло всем: и тем, кто мог получить пулю в лодыжку, и мне, мечтающему обнаружить гвардии сержанта Армии любовников.

В подобных случаях утверждают: жадность фраера сгубила. Дело в том, что господин Маков оплатил свое желание быть атлетически пригожим по безналичному счету «Оргхимбанка». Конечно, это ещё ничего не значит, но, как говорится, вскрытие покажет. Возможно, именно эта ниточка позволит раскатать весь клубочек. Не слишком ли просто? Как правило, все сложные алгебраические уравнения по прошествию времени оборачиваются примитивным арифметическим действием. Чаще всего вычитанием — вычитанием тех, кто не сумел сдать экзамены на выживание в экстремальных условиях.

Погода снова испортилась: замелочил дождик с серебристым отливом. Я торопился к «лошади» — памятнику Юрию Долгорукому, где основатель столицы гарцевал на коне с многопудовыми яйцами. Это была наша с полковником Старковым загодя обговоренная точка, около которой мы встречались в самом крайнем случае. Обычно, когда в том возникала производственная потребность, мы гуляли по областным полям и лесам с ИЖовками наперевес.

Припарковав джип на стоянке ресторана «Арагви», я направился к его парадному подъезду. В прошлые достопамятные времена эта харчевня являлась главным общепитом для бойцов невидимого фронта — со скидками до пятидесяти процентов. Ныне сюда без чемоданчика с килограммом «деревянных» лучше не приходить.

Пройдя по мраморному малолюдному залу, я поднялся по лестнице на второй этаж, там были номера для конфиденциальных обедов, напичканные антипрослушивающей, выразимся так, аппаратурой. Здесь, как в пустыни Гоби, утверждал Старков. Я смеялся: скорее здесь оазис в пустыне. И оба были правы: можно было отдохнуть и поговорить.

Мой товарищ уже находится в кабинете и тыкает вилкой овощной салат. Жестом приглашает присесть — был пасмурным и скучным, как день, на лице печать бессонной ночи. Я интересуюсь, в чем дело?

— Опять чистка, — отвечает. — Сокращение: режут кадры, суки, по живому.

— Какие проблемы? — и предлагаю. — Иди в mаnhanter.

— В охотники? — задумывается и вздыхает. — Нет, каждому свое. И потом, не хочу бросать своих мальчиков.

— «Мальчиков», — добродушно хмыкаю. — Твоих головорезов поднять, так они мигом эту власть сковырнут, как изюм с калорийной булочки.

— Иди к черту, — в сердцах говорит полковник. — И без тебя тошно.

— Выпей водочки.

— А сам?

— Э, нет, — смеюсь. — Я на коммерческой основе: как потопаешь, так и полопаешь.

— Ишь, коммерсант нашелся, — кислится. — А как что, так сразу к нам.

Я не спорю: справедливое утверждение, однако мы в одном окопе и на одном фронте и должны помогать друг другу, не так ли? И в подтверждение этих слов я бы кинул на стол пачечку импортных ассигнаций, да знаю, этим обижу сотрапезника. Однажды у нас произошла стычка по этому поводу и Старков заявил: он не торгует дружбой. Если бы я не знал полковника, не поверил в пафос слов. Но хорошо знал его, служаку, верно служащему за обглоданную кость.

— Ладно, окопник, слушай меня внимательно, — говорит, раскупоривая графинчик с водочкой, и начинает выдавать бесстрастную информацию о господине Фиалко и его полукриминальных деяниях.

Итак, один из высокопоставленных администраторов при Теле оказался на редкость предприимчивым малым. Пользуясь приятельскими отношениями с членами правительства, он занимался тем, что возвращал долги государства иноземным фирмам, связанным с химической промышленностью и фармацевтикой, возвращал, разумеется, за определенный личный процент. Самое выгодное дельце было обтяпано год назад, во время известных событий, когда возникло иллюзорное двоевластие. Под шумок Михаилу Яковлевичу удалось заработать около двадцати миллионов долларов, которые благополучно обосновались на его личном счете в городе Мюнхене.

— Не много ли? — засомневался я.

— Алекс, там такие цены, — сказал Старков и, поведя глазами на потолок, выпил рюмку. — И он ещё имеет совесть, понимаешь, учить нас жизни.

— Кристально-чистый человек.

— Все они там… как горные хрустали.

Я посмеялся: не пора ли эти самоцветы спрятать в тюремную шкатулочку на долгое сохранение. Нет приказа от хозяина шкатулки, честно признался полковник, а так, никаких проблем.

Вот именно хозяину удобно держать дворовых на коротком поводке, и они, прекрасно осознавая свои грехи, беспрекословно выполняют его любую волю. Так что зря господин Фиалко подозревал, что в его сегодняшних бедах виновата царская опричнина. Взяли бы под ребро без лишних обиняков и вся недолга, и без этой карусели с интрижками под голубыми небесами.

— Да, он такой, — подтвердил Старков. — У них там свой канкан с главным рупором страны.

— С этим капилярно-кумачовым гундосом?

— Именно.

— А Дед знает?

— Он все знает, хотя иногда делает вид, что ничего не знает.

— На хрена ему этот канкан?

— Саша, — проникновенно проговорил полковник. — Ты знаешь о такой системе, как «система сдержек и противовесов». Вижу, знаешь. Тогда какие могут быть вопросы?

Действительно, какие могут быть вопросы. Профессиональный строитель сумел возвести многослойную «пирамиду власти». Играя на интересах конкурирующих сил и структур, интригуя и сталкивая лбами недавних друзей, он сделал личную власть не просто устойчивой, а практически незыблемой. Власть, сцементированная на страхе подданных потерять доходное тепленькое местечко, что может быть надежнее?

Теперь у меня нет никаких сомнений, что грубый наезд на господина Фиалко совершает некое отдельное от государства образование, преследующие свои цели. И это обстоятельство радует, поскольку сражаться в одиночку с самодержавной Системой, конечно, можно, но лучше не нужно.

— Да, — вспомнил я, — а кто перетащил нашего Мишу Яковлевича в столицу? На самом-то деле.

— Ааа, тоже петух ещё тот, — ответил Старков и заглотил очередную рюмку водки. — Из бывших сталинских наркомов по фамилии Тихий. Как он сохранился, ума не приложу. Товарищ Сталин не любил педерастию, это я тебе говорю.

— Нету его, — развел я руками.

— Кого?

— Товарища Сталина.

— Нету, — согласился полковник. — А жаль, он хотел всех этих… на баржи и в море.

— Зачем?

— Как зачем? — ударил кулаком по столу. — Пустить на дно. А что дешево и сердито? Ты против?

— Я против, что ты клюкаешь, как сапожник.

— Ладно тебе, устал я, Алекс, устал. И не от работы — от бессмыслиц. Понимаешь, нет смысла вокруг, нет. А нет смысла, какой тогда смысл всего, а?

— Без комментариев.

И на этом наш дружеский обед завершился. В целях конспирации полковник Старков отправился пешком, не пожелав воспользоваться автомобилем, я же покатил на джипе в скоротечных мыслях о своих последующих действиях.

Дополнительная информация от секретных сотрудников не поступала, следовательно, у меня пока имеется три стези. Первая: нагрянуть в «Оргхимбанк» и взять всех за глотку, но совершать наскок без предварительной подготовки не имеет смысла. Вторая: начать сбор информации по гражданину Тихому, плохо лишь то, что он покойник, а они, как правило, молчуны крепкие. И третий путь — в храм Мельпомены, и не одному, с хорошенькой новой знакомой по имени Марина. Вопрос, правда, в том, чтобы найти её и пригласить на балет «Лебединое озеро». А почему бы и нет — можно ведь совместить приятное с полезным. Посмотрим, чем дышат современные голубые театралюбы, хотя понятно какими испарениями, и познакомимся поближе, я имею ввиду, себя и девушку. Главное, отыскать её, что, впрочем, с помощью телефона не составит никакого труда.

— Привет, — говорю. — Это я, Алекс.

— Какой Алекс? — удивляется девушка.

— В смысле, Саша, который страховой агент, — вспоминаю легенду. Забыла, Марина?

— Такое забыть трудно, — смеется. — Хочешь застраховать мою жизнь?

— Непременно так.

… В Большой театр, где мной от имени господина Фиалко были заказаны билеты, мы опоздали. По причине уважительной. Девушка пригласила меня на квартиру своей бабушки и я не мог отказать себе в удовольствие познакомиться с её настоящей родней. Встретила меня хлопотливая, морщинистая, как гномик, Василиса Павлиновна и принялась кормить пирогами и рассказами о житье-бытье. И пока внучка собиралась в культпоход, бабулька успела изложить всю семейную сагу. Для себя я уяснил, что господин Фиалко женился на женщине с пятилетним ребенком в достославном городе Серове. Когда жена Варвара умерла от рака груди, Михаил Яковлевич благородно удочерил Марину, и даже для её воспитания выписал в Москву её родную бабушку. И для общего удобства прикупил вот «якие хоромы, добрый он человек», чуть ли не расплакалась от чувств Василиса Павлиновна, представляя мне малогабаритную панельную квартирку.

— Хоромы, — согласился я.

— Ой, добры хоромы.

— Хоромы, всем хоромам хоромы.

— Ой, хоромы-хоромы.

— Прекратите, люди, — вмешалась в наш столь содержательный разговор Марина и спросила: не против ли я, если вместе с нами к роднику Большого припадет ещё одна дама?

— Дама? — насторожился.

— Очень приятная дама, — рассмеялась девушка. — Дина Штайн, она дипломат из Германии. И журналистка тоже.

— Под твою ответственность, — передернул плечами. — Еще ославит на весь мир.

— Ну тогда вперед, страховой агент!

Бабулька подслеповато поглядела снизу вверх на меня, затем вздохнула и перекрестила:

— Идить с Богом, детки.

И с этим сердечным благословением мы, великовозрастные дети, помчались на вездеходе туда, где можно было приобщиться к высокому искусству.

Встретив у парадных колонн Большого даму Дину Штайн, похожую на крашеного мопсика, но на шпильках, я направил её и Марину в царственный зал, а сам поспешил в гальюн: сказалось тороватое чаепитие с дорогой Василисой Павлиновной.

Увидев себя, мятого, в зеркалах, решил привести в порядок. Стащил куртку и принялся умываться. Когда плескался, как утка в пруду парка Кузьминки, явился ломкий человек в костюме с алмазными блёсками и в такой же мерзкой феске. Парадным вихляющим ходом и макияжным обличьем он походил на того, кто был в экстренном розыске, то бишь на Макова, и поэтому я без лишних лирических колебаний приставил к его головному убору ствол «Стечкина». Мои действия в зеркальном туалете произвели на популярного эстрадного певца Пенькина (как позже выяснилось) неизгладимое впечатление. Он широко открыл глаза, точно не веря такому безобразию, потом присел от страха и совершил в искрящиеся штанины то, за чем он, собственно, и пришел в это комфортное во всех отношениях место общего пользования.

Убедившись, что произошла ошибка, я шаркнул ногой и посчитал нужным заметить:

— Хотя ты и в феске и певун известный, но совет мой добрый: носи бирочку с Ф.И.О. Понятно, козел? Тогда не будет никаких недоразумений, уверяю, — и поспешил покинуть неприятное общество того, кто своими высокохудожественными устремлениями раздвигал не только сценические горизонты российской песни, но и послушные попки своих слушателей.

С легким скандалом меня запустили в зал с позолоченной геральдикой и тяжелым пурпурным бархатом. Из оркестровой ямы доносились, прошу прощения, чарующие звуки. На сцене уже происходило балетное действо — происходило по своим странным искаженным законам. В слабом свете и в десятом ряду я обнаружил своих милых спутниц. Пройдя по ногам восторженных зрителей, плюхнулся в плюшевое кресло. Марина покосилась и сдержанно улыбнулась, радуясь, очевидно, тому, что я не свалился в оркестровую яму.

Что сказать про балет? Больше всех мне понравился танец маленьких лебедей и то, что я имел возможность осмотреть зал. У многих лица были, как маски, и у меня возникло впечатление, что нахожусь среди манекенов. Естественно, тот, кого я искал, отсутствовал, видимо, по причине уважительной — или спешно улетал из страны, или лежал на мусорной куче.

— Не понравилось, Саша, — спросила Марина во время антракта. Инициатива-то твоя, по какой причине? — смотрела хитро.

— Хотел сделать приятное, — и хотел поцеловать ручку.

— Не ври, — ударила по затылку. — Признавайся нам во всем, или мы с тобой не дружим, да, Дина?

— Да, — ответила та с незаметным акцентом и улыбаясь мне, как Гретхен рыцарю в железных доспехах.

— Признаюсь во всем, — согласился я. — Но прежде выйдем на свежий воздух.

Когда мы втроем сели в автомобиль, Марина потребовала от меня обещанного признания, кто я есть на самом деле? По утверждению девушки, образ затюканного страхового агента никак не складывался в её глазах.

— Да, Дина?

— Да, — отвечала та. — Алекс, вы не страховой агент — вы агент КГБ или как это у вас сейчас называется?

— Нет, страховой агент, — валял ваньку. — И мой образ очень даже складывается.

— Саша, меня тоже учат профессии, — объяснилась Марина. — Ты такой страховой агент, как я топ-модель.

— Жаль, что ты не она, хотя вполне…

— Прекрати, — потребовала. — Как я понимаю, у папы неприятности. И очень большие неприятности.

— Сейчас жизнь такая, неприятная, — передернул плечами. — Марина, лучше будет, если каждый из нас…

— О, прошу меня извинить, — выступила мадам Штайн. — Но я пожалуй, пойду.

— Нет-нет, мы Диночку не отпускаем, — заволновалась Марина.

Короче говоря, мы договорились, что чужеземная любительница нашей «клубнички» приглашается на поздний прощальный ужин при свечах у бабульки Василисы Павлиновны, поскольку она, Дина Штайн, разумеется, завтра убывает на родину.

— И зачем нам этот мопсик, — не выдержал я, когда дама покинула автомобиль. — Нам и так хорошо, вдвоем?

— Она хорошая, — отвечала Марина. — А ты противный и невоспитанный.

— Почему?

— Не умеешь скрывать своих чувств.

— Я не умею? — возмутился. — Еще как умею.

— Не умеешь. Когда я сказала про ужин при свечах… втроем. Тебя, беднягу, перекосило как калитку.

— Какую такую калитку, черт побери! Я же говорю…

Девушка прервала мои вопли — прервала поцелуем, неожиданным и бесконечным. Я попытался оказать посильное сопротивление, увы, сражаться с подобными бесподобными фуксиями могу только в постели и то с их добровольного согласия.

Словом, menhanter потерпел полное фиаско. В том смысле, что поведал настырной будущей журналисточке о нелегких проблемах, задевающих служебные интересы господина Фиалко, которые я, якобы сотрудник ФСБ, обязан защищать. Само собой разумеется, рассказал в том информационном объеме, который посчитал минимальным для компенсации чужого любопытства.

— Значит, мы для начала ищем субъекта неверной половой ориентации? улыбнулась Марина.

— Мы? — хмыкнул от такого нахальства.

— Я тоже хочу вести расследование, свое.

— Марина!

— И я могу тебе помочь.

— Как?

Все оказалось просто — знаменитый журналист Гостюшин, который вел «поток» в МГУ, занимался именно этой проблемой. И даже опубликовал несколько материалов под общим названием «Голубые ели…».

И пока Марина по телефону договорилась с ним о срочной вечерней встречи, я купил бутылку родной, чтобы разговор на малоприятную тему не слишком испортил нам всем настроение.

Проживал действующий журналист в центре, в Козихинском переулке. Дом был старо-московский, добротный, с парадной лестницей и лязгающим современным лифтом.

Дверь открыла девочка лет двенадцати с ангельским выражением на миловидном личике. В её руках пушился кот, на хвосте которого был повязан праздничный бант цвета утренней зари.

— Издевается над животным наша Леночка, — из кухни выходил человек в мятых джинсах и клетчатой рубахе. Лицо его было худощавым и утомленным. Именно такие лица встречаются у журналюг, коим больше всех надо и кто живет сердцем. — Привет, Маринка, — пожал ей руку. И представился мне. Анатолий.

— Па, — влезла под его руку Леночка. — А можно я Мурзика покупаю?

— Брысь, — сказал журналист и пригласил нас в свой кабинетик, находящийся в каморке, где в достопамятные хлебные годы жила прислуга.

Кабинет был забит книгами, газетами и прочей макулатурой. На стенах висели грамоты, фотографии и плакаты. На продавленной кушетке белели исписанные листы. Журналист принялся их собирать, как полевод картофель. На столе мглел экран компьютера. В окне я заметил далекую кремлевскую башню с тлеющей рубиновой звездой.

— Как бы звезды не стали голубыми, — заметил я, опускаясь на кушетку.

— Не должны, больно мужланистая жизнь наша, — улыбнулся Гостюшин и крикнул в щель двери. — Наташенька, щелкни огурчиков дачных, — и посчитал нужным сообщить. — Вот дачку ладим. Ладим-ладим и все не сладим, а огурчики отменные…

— Папа, — раздался пронзительный голос Леночки из дальней комнаты. Анька у меня Мурзика… Мурзик мой! А-а-а!

— Анька, это моя старшая, — крякнул журналист. — Минуточку. — И вышел вон.

Я и Марина переглянулись: кажется, мы не вовремя? Живут люди счастливо, живут своими заботами, а мы им мешаем. Неожиданно в кухне грохнула посуда. Было такое впечатление, что для кота решили срочно пожарить свежемороженую треску.

— Это Наташа, жена, щелкает огурчики, — посчитала нужным объяснить моя спутница. Наверное, чтобы я не волновался понапрасну?

В конце концов домашние хлопоты в семействе Гостюшиных на время прекратились. Девочки отправились стирать Мурзика, полненькая, уютненькая, правда, чуть встревоженная непрошеными гостями жена метнула блюдо с закуской, и мы наконец стали соображать на троих.

По утверждению журналиста, проблема заключалась лишь в том, чтобы найти нужных людей — по телефону. Существует сеть информаторов в «голубом Движение», способных за максимальную цену выдать максимальный результат.

— Сколько? — спросил я.

— А сейчас мы узнаем, — ответил журналист и потянулся к телефонной трубке.

Через несколько минут я распрощался с десятью тысячами долларами распрощался без сожаления. Я хорошо чувствую людей, и журналист мне понравился — он был бесхитростным и умным, в нем чувствовалась сила человека, понимающего основные законы развития нашего больного общества. Он принимал мир таким, каким он был, не питая никаких иллюзий. Нынче редко встретишь незнакомых людей, которым можно верить с первых минут.

Прощались мы друзьями. Растрепанный кот, провожая нас, терся о ногу хозяина. Тот пожелал нам: выйти сухим из воды, как это удалось Мурзику. Мы посмеялись — непременно будем стараться.

— Кажется, нас ещё ждет ужин при свечах, — вспомнил я уже в машине.

— Ой, бедная Диночка, — заволновалась Марина.

— Может того, к черту Диночку, — предложил. — Позвоним и пошлем.

— Это почему, милый?

— Поехали бы ко мне, — выруливал родной джип на проспект. — И потом: зачем беспокоить бабушку. — Указал на луковичку уличных часов.

— Как ты за старость переживаешь, — засмеялась мой спутница. — Нет, Диночка — это святое.

— Ты уверена? — тешил себя надеждой, что это маленькие дамские маневры.

— В чем?

— В том, что для тебя свято — сейчас.

— Саша, — настаивала на своем. — Нас пригласили на ужин, так? Не будем же менять ни своих, ни чужих планов.

— Ну, хорошо, планы партии — планы народа, — согласился я.

— Я тебя обожаю, — и чмокнула в щеку, словно желая удостоверить свои чувства печатью парфюмерного сердечка.

Когда мы приехали в панельную квартирку, нас встречал праздничный ужин. Дама Штайн держала слово и свечи вовсю пылали, как в старом немецком замке. Василиса Павлиновна крестилась и метала на стол пироги и знаменитую настоечку на малине.

Я замалинил рюмашечку одну-другую и почувствовал, как становится хорошо и покойно. Все-таки здорово, что есть нормальный мир нормальных людей, как, например, журналист Гостюшин или мои сотрапезницы. С ними можно говорить обо всем и ни о чем, поглядывать в окно, где дождит ночь, улыбаться той, которая нравится, хранить на щеке сердечко её поцелуя, и ощущать себя почти счастливым.

— Ну ладно, ребята, — сказал я потом, — с вами хорошо, да завтра день тяжелый, пойду, — и поклонился Дине Штайн. — Весьма был рад познакомиться, — и клюнул ручку в пигментных пятнышках. — А вас солнышко любит, — заметил.

— Идите-идите, товарищ боец, — смеялась Марина, — в свой окоп.

— Галантный, как пианино, — проговорила Дина Штайн. — Так, кажется?

— Как рояль, ик, мадам! — и удалился, покачиваясь, вслед за хлопотливой Василисой Павлиновной. — Учите великий и могучий, ферштейн!..

И на этом мое шутовское выступление закончилось — я пал в прохладный окоп своей комнаты и уснул мертвецким сном, и спал без сновидений. Должно быть, кошмары не поспели за мной, и проснулся в прекрасной физической, как говорится, и моральной форме.

Вчера мне удалось забить сваи в основание настоящего Дела голубых и теперь можно было возводить кирпичное здание.

И не ошибся: тот, кто подал первый кирпич, оказался Гостюшин. Вернее от его имени потревожили по домашнему телефону нашу маленькую компанию, сидящую на кухоньке за утреннем чаем с блинами.

— Да-да, я записываю адрес, — говорила Марина по телефону, а я уже находился в коридоре и натягивал куртку.

Моему примеру последовала и девушка после того, как поблагодарила неизвестного информатора за услугу.

— Я не понял? — удивился. — Ты куда это собираешься, красавица моя?

— Я с тобой, — отвечала. — И должна тебе сказать…

— Марина, — прервал её, — и не думай.

— Послушай меня.

— Нет, — рвал замок. — Какой там адрес? И как эта дверь-брень открывается?

И что же? Ровным счетом ничего — Марина предупредила, что адрес я не получу, а металлическая дверь запирается изнутри и я могу не беспокоиться. И ушла на кухню продолжать пить чай с блинами.

О, женщины! Если бы вас не было в природе, как бы скучно и пресно жилось бы всему человечеству. Я заскрипел резцами, однако взял себя в руки и заглянул на кухоньку, щерясь, как гюрза, на хвост которой наступил неосторожный голоногий путник в пустыне Сахара.

— Мариночка, прости, ты меня не так поняла, — повинился. — Дело чрезвычайной серьезности и тебе лучше…

— Я сама знаю, что мне лучше, — отрезала.

— Батюшки, как ты с человеком разговариваешь, — невпопад заволновалась Василиса Павлиновна.

— Бабушка!..

Не знаю, чем бы этот утренний бедлам закончился, да засигналил мой сотовый телефон — пришла информация от секретного сотрудника Х. Пока я принимал её в коридоре и вникал в суть, страсти на кухоньке малость поостыли.

— Ладно, я прощаю на первый раз, — мило улыбнулась Марина. — При условии, что ты меня выслушаешь до конца.

— Готов, — щелкнул каблуками, — слушать.

— И на улице, — открывала дверь. — А лучше в автомобиле.

— А где эта Дина Штайн? — вспомнил о чужеземке. — Надеюсь, её не надо с собой возить?

— Она сама себя отвезет.

— Слава Богу, хоть здесь повезло! — И сдался, разве можно в чем-то переубедить женщину, тем более осваивающую древнейшую профессию — это я про журналистику.

Когда джип выезжал со двора жилого дома, моя спутница наконец сказала то, что она пыталась сказать:

— А наш Николя Маков того…

— Чего того?

Мог и не переспрашивать — ситуация развивалась по банальному стандарту. Можно было предположить, что именно так она будет и раскручиваться: провокатора ликвидируют после выполнения частного поручения. Чаще всего это происходит, когда возникает угроза общему делу. Следовательно, мы на верном пути. «Мы» — поймал себя на этом местоимение и покосился на спутницу, одетую в походно-джинсовый костюмчик на все случаи жизни. Чувствовала себя она превосходно: чистое лицо, такой же взгляд, и такие же помыслы? Не собирается ли царапать репортаж с места событий, насторожился я. И задал закономерный вопрос по этому поводу. Девушка рассмеялась: а почему бы и нет? Все что угодно, только не это, взмолился я. Почему, милый? Я ответил, что для полного счастья меня нужно щелкнуть и поместить фото на первой газетной полосе в качестве бойца невидимого фронта, с которого надо брать пример.

— А что, вы фотогеничны, Александр, — смеялась девушка и казалось, что мы катим не на место происшествия, где нас поджидает холодный синюшный труп, но в подмосковные синие леса на пикничок.

Что там говорить, общество скоренько пообвыкло к повальной криминализации. Такое впечатление, что повсюду идет необъявленная война. В начале боевых действий публика реагировала остро и болезненно. Когда в мусорном подъезде пристрелили ТВ-шоумена, посчитавшего, что он находится под защитой всеобщей любви и популярности, то страна погрузилась в искренний и глубокий траур. Тогда никто не понял, что началась эпоха кровавого передела — эпоха кровавого передела на всех уровнях.

Если раньше утверждали, что от сумы и тюрьмы не зарекайся, то нынче у нас можно не только посадить любого — любого можно уничтожить. Заградительные отряды, как от имени государства, так и от имени мафиозных структур, работают отменно и не покладая рук.

Почему народец привык к убойным сообщениям, слушая их сейчас вполуха и хлебая кислые щи? Причина в одном — срабатывает защитный механизм психики. Человек не в состоянии испытывать постоянное давление внешнего мира, в противном случае можно просто спятить от страха за собственную шкуру. Я знал очень крупных и крутых, выразимся по-современному, бизнесменов, владеющих несметными богатствами нашего азиатского плодородного края, нажитых, разумеется, неправедным трудом. Они ходили хозяевами жизни, охраняемые бесчисленными командами головорезов и новыми государственными законами, разрешающим подозрительную коммерцию. И что же? Когда приходит верная информация, что на него, собственника всего мира, сделан заказ, то есть открыт сезон охоты, то он превращается в мешок с отходами. Правда, сначала человек самонадеянно пытается оказать сопротивление, используя на всю мощь связи и капитал, однако после того, как его бронированный автомобиль обстреливается базуками, бежит из любимой азиатчины на необитаемый, в Бермудском треугольнике смерти, островок, какой успел прикупить по случаю, и возводит вокруг него бетонный укрепрайон Мажино в напрасной надежде сохранить свою бесценную пятикопеечную жизнь. И в конце концов не выдерживает психологического прессинга: и заканчивает свой земной путь или в дурдоме, или в ореховом гробу. Что одно и тоже, по-моему. А все почему? Нарушил правила великого жора и, посчитав себя вселенской мессией, не стал иметь дело с державно-мафиозной властью, утверждающей через своего представителя г-на Лифчика, что делиться надо.

Словом, публика привыкла к громким убийствам, так похожим на развлекательные истерические шоу-представления отечественного ТВ. И с нетерпением ждет чего-то новенького и необыкновенного от криминального мира. Не поэтому ли со мной начинающая журналисточка, которой не дают спокойно спать чужие лавры?

— Нет, — ответила Марина на этот вопрос и призналась, что хочет помочь папе в меру своих возможностей. — Он мне как настоящий отец. И я знаю, что у него неприятности. Я его предупреждала, что Маков человек непорядочный.

— Почему так считала?

— Не знаю. Какой-то он хитрый, манерный.

Конечно же, она не знала или делала вид, что не знает о нестандартной сексуальной ориентации господина Фиалко. Я не спешил ставить её в известность. Зачем? В этом не было никакой необходимости.

Перевалив через чугунный мост, джип покатил по старому промышленному району: дома стояли в копоти и пыли, люди под свинцовым светом нового дня напоминали несовершенных биологических роботов, в сыром воздухе растекалась удушающая безнадега.

Дом, куда нас затащила судьба, стоял почти на железнодорожной насыпи и ход очередного состава или скоротечной электрически сопровождался чувствительной вибрацией всего здания. И тем не менее люди в таких пограничных условиях жили и, видимо, размножались, если судить по прогуливающим с колясками молодым мамам.

— Никогда не буду рожать здесь, — грустно призналась Марина.

Я вздохнул: если и она уедет из страны с моим возможным в перспективе ребеночком, тогда спрашивается на хрена вся эта маета?

Под домом, рядом с железной веткой, наблюдалась привычная для моего глаза производственная суета оперативного-розыскного подразделения МВД. В мокром кустарнике, отгороженном специальной полосатой ленточкой, ходили люди в форме и в гражданском. Поисковая овчарка скалилась, выбросив из пасти розоватый обмылок языка. Зеваки задирали головы наверх: там, на шестом этаже зияла рваная рана окна.

— Полеты наяву, — резюмировал, выбираясь из джипа. — Посиди-ка, в машине.

— Нет, я с тобой, — решительно заявила Марина. — Ехала-ехала, чтобы сидеть?

— Пожалуйста, — и предупредил. — Только после не жаловаться.

Тому, кто несколько секунд птахой парил над землей, повезло: в кустах хранились арматурные плиты, частично битые и ощетинившиеся металлическими прутьями. Именно на эти прутья несчастный и пал, удачно нашпиговав себя. Удачно — поскольку смерть была мгновенной. Не буду оригинальным, труп напоминал мне тряпичную куклу, кинутую ребенком из-за ненадобности. Только мертвая кровь на бетоне и лопнувшая надвое голова с вывалившейся мозговой кашицей… И на этом мне пришлось отвлечься: моя спутница сделала несколько шагов в сторону и перегнулась пополам, чтобы очистить желудок от раннего ленча. К сожалению, я забыл её предупредить о физиологических позывах, могущих возникнуть от такой обыденной картины.

И пока самонадеянная дурочка занималась личными проблемами, я переговорил со следственной группой и уяснил для себя, что полет гражданина Макова случился около шести утра из нехорошей квартиры на шестом этаже. Телефонный сигнал к нам поступил в семь сорок. И что это значит? Предположим, кто-то узнал о наших активных поисках и наведался в гости к Николя, скрывающемуся по причинам понятным. Когда я прослушивал аудикассету с записью голоса шантажиста, то приметил, что фоном проходит посторонний тукающий звук — теперь ясно: это был шум железной дороги. Следовательно, квартира была «засвечена» и о ней знали многие участники нынешней кровавой фиесты.

— Ты как? — интересуюсь у Марины.

— Прости, — говорит она. — Я лучше посижу в машине.

Я полностью удовлетворен: не женское это дело рыться в кровоточащей требухе нашей прекрасной и удивительной повседневности. Я провожаю девушку к джипу, а потом иду в подъезд. Лифт поднимает меня на этаж. На лестничной клетке дежурит молоденький лейтенант, я предъявляю удостоверение сотрудника спецслужбы и заступаю в мирок, пропахший сладковатым неприятным запашком это был запах наркотических химикалий и блуждающей в сумрачном коридоре смерти. По комнатам ходили люди в штатском и фотограф. Я познакомился с капитаном Седовым, который разрешил мне, пришлому, тоже осмотреть место происшествия — в виде исключения.

В гостиной замечались следы неопрятной многодневной пирушки, крепкой нетрадиционной любви и такого же крепкого мордобоя. Под ногами хрустели битые бутылки и оконное стекло. На стене кухни висел глянцевый плакат с мускулистыми атлетами.

Я люблю людей. Во всяком случае, пытаюсь понять их физиологические потребности и желания. Один из многих миллионов мучается мечтами о звездной сыпи на теле мироздания, другой — на фаянсовом унитазе в Ватикане, ну а третий, как в данном случае, обтяпывал свои делишки, трепля на бицепсах и трицепсках клубный пиджак цвета бордо, жрал паюсную икру под водочку и модный кабацкий мотивчик и считал себя хозяином в этой жизни. Не знал провокатор, что жизнь изменчива и быстротекуща, как холодные воды Гольфстрима. Зазевался и тебя уже утаскивает в Марианскую впадину небытия в качестве деликатеса для глубоководных зубастых рыбин.

Выполнившего чужую волю Николя Макова выбросили вон из жизни в прямом смысле этого слова. Неужели он верил, что ему, пешечной мелочи, оставят жизнь в такой смертельно опасной игре?

Я внимательно просмотрел замусоренные ящики кухонного стола, полки, глянул в помойное ведро, вывернул карманы спортивных шароваров, лежащих на полу, покопался в цветочных горшках. Ни-че-го.

Жаль, что трупы, пробитые арматурными стержнями, так неразговорчивы. И жаль, что мечта господина Макова не исполнится уже никогда: он так надеялся закончить свой жизненный путь в батистовой постели в окружении ангелоподобных мальчиков. Что там говорить, не всегда наши мечты исполняются.

Я сел за столик и решил ещё раз прогуляться взглядом по кухне. Это называется шестым чувством: по логике вещей Николя за свой провокационный труд должен был заработать некую сумму. Получать наличными и прятать их под кухонный кафель? Едва ли? От секретного сотрудника Х. пришла информация о том, что героическая четверка высокопоставленных чиновников имеют личные счета в «Оргхимбанке», а также пластиковые карточки на мелкие карманные расходы. А почему бы господину Макову не иметь этот пластик, хотя что это мне даст?.. И тут взгляд остановился на люстре, выполненной в виде декоративной керосиновой лампы, где сбоку замечалась маленькая дверца для фитиля. А что там за дверцей? И, решив утолить любопытство, вскарабкался на стул, вытянулся в полный рост и… вытащил позолоченную пластмассовую пластинку. Буквы утверждали, что это есть кредитная карточка «Оргхимбанка». Без лишних раздумий я спрятал её в карман куртки, поскольку для других эта кредитка не представляла никакого интереса.

— Какой ужас, — сказала Марина, когда я вернулся. — Никогда не думала, что это так гадко.

— Ничего, привыкнешь, — успокоил.

— Саша, ну что ты говоришь!

— Кстати, у нас что-то есть, — продемонстрировал пластик, обнаруженный в декоративной керосинке.

— Что это?

— Не горка ли золотых монет, — предположил. — Или фига пустая. Проверить бы?

— А я знаю магазин, где такими кредитками рассчитываются, — вспомнила моя спутница.

— Хочешь куплю жвачку, родная.

— Мечтаю.

И мы поехали в торговый центр «Гелиос» за жвачкой — там были огромные торговые ряды, заставленные всевозможной праздничной снедью. Конкретно не буду перечислять пищевые продукты, а то голодный народец из пыльных окраин и ультрамариновой глубинки меня неправильно поймет.

Я прогулялся меж этими рядами, как наш кондовый турист из Засрацка по площадям Парижа и, вернувшись к кассам, цапнул из лоточка пачку жевательной резины:

— Вот, — сказал я миленькой продавщице. — Жувачка. — А вот кредитка за жувачку.

— Минуточку, — озадаченно улыбаясь, покосилась на меня, чрезмерно богатенького покупателя. И передала пластик своей коллеге, тоже премиленькой. Та отправилась к какому-то странному аппарату и тиснула туда кредитку.

Результат превзошел все мои ожидания — счет был аннулирован: 00 руб. 00 коп.

— Кажись, банк лопнул, — возмутился я, вытряхивая из кармана мелочь. Вот такие вот дела, девочки, а это за жувачку. Сдачи не надо.

— Счастливо пожевать жувачку, — пожелали мне и я отправился восвояси.

Как говорится: хрустальная мечта о синих островах разбилась о шлакоблочную панель быта. Напрасно Николя Маков тешил себя иллюзиями о райской жизни. И тут никто не виноват, кроме него самого — не надо обманываться, если даже очень хочется.

Я вернулся к скучающей в джипе Марине, передал ей продукт, полезный для зубов по утверждению агрессивной ТВ-рекламы, потом переломил надвое пластик.

— Ноль-ноль рублей, ноль-ноль копеек, — посчитал нужным сообщить.

Девушка пожала плечами — этого стоило ожидать. Тут раздался сигнал сотового телефона и я выслушал сообщение секретного сотрудника Y.: ещё четверка высокопоставленных чиновников держала личные счета в «Оргхимбанке».

Не удивлюсь, если и сексот Z. выдаст похожую информацию. Такое впечатление, что все дороги ведут в этот проклятый банк. Не пора ли познакомиться с его управляющим по известной мне уже фамилии — Тихий? Нет, пока рановато, да и комбинация слишком проста — подозрительно проста. Что-то во всей этой истории меня смущает. Именно некая простота, которая хуже…

Голос Марины прерывает мои размышления на вечные темы:

— Не пора ли нам пообедать, а то от этой жувачки…

— Можно, — сказал я. — Какие будут предложения?

Дальнейшие события привели меня в крайнее изумление. Они были настолько нелепы и трагикомичны, что в моем пересказе происходящее выглядит, как анекдот. Во-первых, девушка выбрала ресторан гостиницы «Балчуг», что само по себе неплохо, если не знать завиральные цены на блюда. Во-вторых, наше прибытие не осталось незамеченным для гостиничных халдеев. И в-третьих, моя спутница вдруг превратилась в светскую львицу и мне пришлось делать вид, что являюсь её телохранителем. И стреляю без предупреждения при малейшем подозрении.

С крайней предупредительностью мы были проведены в зал. Гранит и мраморные колоннады, зеркала и зимний садик с кипарисами, барбарисами и пальмами. Фонтанчик с живыми аллигаторами. Впрочем, крокодилы передохли от нашей хлорированной воды, но все остальное правда.

… В мою рюмку gаrsоn наливал липучую дрянь цвета янтаря. Мы с Мариной, уже сидя за столиком на двоих, ждали, когда этот сатанист в кушаке а ля русс оставит нас.

— Спасибо, — гаркнул я. — Вы свободны.

— Приятного аппетита-с…

Я внимательно осмотрелся: суета, мишура и устрицы в собственном соку, а публика… По привычке я приметил её. Нельзя было сказать, что любители деликатесных рыбных палочек занимали очередь в этот общепит с шести утра, то есть наличествовали свободные места на три четверти зала.

Жующая публика состояла из двух желтых китайских подданных в кимоно, трех корейцев с юга и одного с севера, собирающихся проводить по залу демаркационную полосу. Раскормленная донельзя, шумная семейка Зусманов из земли обетованной. Маленький японец под кипарисом. Хамовитые янки у фонтанчика. Французская парочка после напряженной одноименной любви. Ржущие соплеменники Гете с пенящим пивом. И четверка наших отечественных бандюг в золотых финтифлюшках.

— А почему решила обедать именно здесь? — спросил я, когда понял, что наш обед далеко не случаен.

— Я хочу, чтобы ты переговорил с одним человеком, — призналась.

— Каким человеком?

— Моим женихом, — помедлив, ответила.

— Женихом, — поперхнулся боржоми. — У тебя жених?

— А почему у меня не должно быть его, — улыбнулась с милой издевкой. Я девушка на выданье.

— И кто он?

Не ответила, лишь улыбалась. Я понял, что мне нужно срочно взять тайм-аут. Поклонившись молоденькой чужой невесте, я удалился весь в раздумьях о женском коварстве. Какой ещё к черту жених? Нам так было хорошо общаться. В Большой опять же ходили. На кухоньке пили малиновую настойку. Нет, сколько живу, а понять противоположный пол не могу.

Сделав свое нехитрое дело в клозете, похожем на римский храм искусства, если я верно представляю древний Рим, я чинно поднялся по мраморной лестнице…

Дальнейшие события приняли неожиданный и фантасмагорический оборот. Такое не могло привидится в самом страшном сне руководству зеркального общепита и посетителям его. Дело в том, что, помимо многих положительных качеств, я обладаю ещё одним: фантастическим чутьем на опасность. Это прирожденное чувство и объяснить его словами трудно.

Так вот я заступил на гранитный пол ресторана и тотчас же почувствовал присутствие смерти. Кто, как и почему? Не знаю, но счет шел на три секунды.

Раз — державный метрдотель, халдеи, посетители за столиками.

Два — Марина.

Три — под кипарисом маленький японец поднимается из-за столика и я вижу в его руках странный подозрительный предмет, схожий на авторучку Паркер. Он что, решил взять автограф у моей спутницы, спутав с голивудской прелестницей Sharon Stone? Он делает шаг… И скорее по вдохновению, чем по мысли, моя рука рвет пистолет из кобуры.

Скоротечность ситуации и присутствие свидетелей помешали мне. Хотел прострелить запястье с опасным предметом, да получилось, как всегда: пуля аккуратно влипилась в лоб представителя Дальнего Востока. От столь радикального механического воздействия его череп раскололся, как будто древняя амфора мастера Китомото из страны Заходящего Солнца.

Неприятное зрелище, спорить не приходится. Для тех, кто плотно харчевал московской соляночкой с осетринкой, скабленочкой по-парижски, почками Брошед, холодным поросенком и прочими деликатесами. Может быть, по этой причине жующая публика рухнула на пол, чтобы освободиться от лишних шлаков, как это делали в древнем Риме патриции путем пихания в горло красивых павлиньих перьев.

И все было бы хорошо, одного не учел я, что в ресторане присутствуют нервные бригадиры — представители бандитского среднего класса. И вот они решили, что я киллер и прибыл на стрелку. И открыли ураганный, лучше не скажешь, огонь из «Магнумов-357».

Неплохо, что я знал дикие нравы и успел нырнуть под защиту мраморного фонтанчика. Оттуда я и махнул Марине, которая, кажется, не понимала, что она ест, поскольку держала вилку у рта и очень долго держала — пока трещали выстрелы.

Наконец как апофеоз действия: красиво и звонко рухнула зеркальная стена, погребая семейство Зусманов из земли обетованной, спесивых янки, горлопанящих германцев, французскую парочку, двух побелевших китайцев, подружившихся корейцев и весь обслуживающий персонал.

Потом наступила гробовая тишина, когда боезапас у пошляков закончился. Приспело время переговоров.

— Эй, братва! — загорланил я. — Вы чего?.. — И определил их душевное состояние емким словом, выражающие крайнее мое удивление.

— А ты кто, мужик?

— Так, телохранитель, — упростил общение, — у молодой леди, которая кушает устрицы.

— Ааа, так бы и сказал.

Переговоры присутствующими были выслушаны самым внимательным образом. Когда публика поняла, что пальба по зеркалам отменяется, заштормило так, что возникло желание продолжить выяснение отношений на языке револьверов.

Пока все заполошно орали, я присел за столик и принялся пить боржоми, стараясь привести в чувство девушку — своим спокойствием.

— Все нормально? — спросил я. — Кажется, нам хотели испортить обед.

— Что это все значит, Саша?

— Тебя хотели убить, — ответил я. — Кто, кроме твоего жениха, знал о встрече.

— Никто, — ответила она.

Через час следственной бригадой МУРа все участники праздничного мероприятия были отпущены. Под столиком была обнаружена ручка-пистолет «Стингер». Миленький предмет, удобный для всякого рода покушений и убийств, совершаемых агентами спецслужб.

Из ручки был извлечен патрон Винчестер Super-X.22 Magnum кольцевого воспламенения с полнооболочечной пулей весом 2,59 г. Если бы эта пуля зажила собственной жизнью…

С муровцами из отдела по убийствам я договорился, как профессионал с профессионалами, и после некоторых формальностей мы с Мариной покинули ресторан. Думаю, здесь навсегда запомнят этот обед и наши чаевые.

— Меня хотели убить? — спросила девушка, когда мы сели в джип. — За что?

— Пока не знаю, — признался и попросил ответить на ряд вопросов.

Когда я получил ответы, то понял, что ситуация неожиданно обостряется: в игру вступили новые фигуранты, действия которых предугадать достаточно сложно. После колебаний девушка назвала по имени и фамилии своего молодого жениха.

— Его зовут Андрей, — сказала она. — Мы учимся на одном факультете. Он хороший парень.

— И как его фамилия?

— Тихий, — ответила Марина. — А что? Ты его знаешь?

Я ответил неопределенно и задумался над схемой производственно-родственных уз семейства Тихих. На мой взгляд, она была проста: дедушка Семен Самойлович Тихий, занимающий ответственный пост при советской власти и при победившей демократии, оставил после кончины сыну Аркадию Семеновичу некий капиталец, с помощью которого тот организовал коммерческий банк, обслуживающий голубую элиту. Господин Фиалко тоже стоял у истоков образования этого «Оргхимбанка». Во всяком случае, так выходило по информации сексотов.

Предположим, что Николя Маков выполнил волю господина Тихого-среднего. Но зачем банкиру идти войной на высокопоставленного чиновника? Не поделили прибыль? Или приятелей голубых кровей? В чем причина конфликта?

— И сколько ты знакома с Тихим-младшим? — задал очередной вопрос своей спутнице.

— С Андреем? Года четыре.

— Как понимаю, дружили семьями?

— Да, наверное, — подумала. — Дедушка очень Андрюшу любил. Он даже нас как бы благословил. И мы решили, что через год после смерти Семена Самойловича… — замялась в поисках нужного определения.

— … сочитаетесь браком, — подсказал я.

— Можно и так сказать.

— Кто-то был против?

— Против? — удивилась. — Никто не был против. Все наоборот — рады.

— И твой папа? И отец Андрюши?

— Да. А что? Кого-то подозреваешь?

Я ответил, что у меня такая профессия: никому не верить, даже собственной тени. Сейчас такие времена — времена тотального предательства. На что намекаешь, занервничала девушка. Не намекаю, а спрашиваю, куда звонила жениху и что ему говорила?

— Ты хочешь сказать, что Андрей хотел меня убить? — возмущенно вскричала. — Да, он… он нам хотел помочь.

— Стоп, — проговорил я. — В чем и как помочь?

— В этом деле помочь.

— В каком деле? — и предупредил, заметив её колебания. — Марина, свадьба может и не состояться.

— Что?!

— Или рассказываешь все, или за последствия не отвечаю.

Я всегда утверждал, что в наших женщинах — наша сила. Из-за них, прекрасных и удивительных, начинаются мировые войны и разрушаются империи. Иногда в хорошенькую головку с кудряшками залетит такая вычура, такое измышление, такая фантазия… Короче говоря, девочка и мальчик решили провести самостоятельное расследование, связанное с конфликтом между их отцами. Причина конфликта им неизвестна, но то, что государственный чиновник и коммерческий банкир сцепились не на жизнь, а насмерть, это факт.

— И что же вы нарыли, друзья мои? — не удержался я от саркастического вопроса.

— Папу шантажируют какой-то видеопленкой, так?

— Ну допустим, — проговорил я. — Надеюсь, ты запись не видела?

— Нет, но Андрей сказал, где эта сейчас пленка.

— Когда он это сказал?

— Ну, когда я звонила последний раз.

— Откуда ты звонила?

— Из джипа, когда тебя ждала там, у дома, где Маков… А что?

— Нет, ничего, — отвечаю миролюбиво и прошу назвать адрес, где проживает Тихий-младший.

Для меня все ясно: юная невеста в горячке от увиденного ею нашпигованного трупа ведет по телефону откровенные переговоры с молодым женихом и сообщает тому последние новости. Думаю, не ошибусь, если допущу, что информация достигла чужих ушей. Какого рода эта информация? Если господа пошли на столь радикальное действо в ресторане, то это означает действительно лишь одно: девушке известно местонахождение видеокассеты.

— Как я понимаю, Андрей утащил пленку?

— Да.

— И где же она?

— Он передал Шурику Лонго.

— Когда передал?

— Сегодня утром.

— Зачем? Не проще было передать мне.

— Мы не знали, на кого ты работаешь, — последовал обезоруживающий ответ.

— И что изменилось?

— Ничего. Андрей хотел пообедать, поговорить, чтобы потом… — И запнулась. — Он в опасности?

— Не думаю, родная кровь — это родная кровь, — банально рассуждал я. Скорее у Шурика могут быть проблемы. Кто он у нас и где проживает?

И выяснилось, что будущий геолог Лонго старинный приятель жениха и невесты, обитает в районе Медведково, там у него однокомнатная квартирка, подаренная дедом-профессором на восемнадцатилетние. Я плюнул в сердцах и вывернул рулевое колесо, направляя автомобиль на окраину города. Если я прав в своих выкладках, то в лучшем случае мы обнаружим в квартире погром, в худшем… Слишком много времени прошло, чтобы надеяться на то, что нас встретит на пороге удача.

Ситуация складывается неблагоприятная по двум причинам: в деле замешены огромные деньги и студенты. Значит, ждать хорошего не приходится. Хочешь не хочешь, а надо пристраиваться к новым условиям. [S1]

— Робины Гуды хреновы, — позволяю себе вольность.

— Что?

Окраина встретила нас недостроенными громадными домами-новостройками и тяжелым танковым гулом МКАД. Мы подъехали к жилому массиву, похожему на гавань, где пришвартовались гигантские бело-голубые корабли. На память моя спутница не жаловалась и мы быстро обнаружили нужный дом и нужный подъезд. Там ещё сохранился запах извести и новой жизни. В грузовом лифте поднялись на этаж выше нужного. Девушка удивилась: зачем? Так надо, ответил я, извлекая универсальную отмычку.

— Как в кино, — заметила Марина.

— Там красивая сказка, а здесь пыльная быль, — мы спускались по замусоренной лестнице. — Надеюсь, Шурика нет дома? Он примерный студент?

— Ну как все.

Как я и предполагал, незваные гости уже успели распотрошить холостяцкое логово — только перья из подушки летали да под ногами похрустывали образцы геологической породы. Я осмотрелся вокруг и позволил себе пошутить:

— Могло быть куда хуже.

— Что хуже?

— Догадайся сама, — и предложил посетить геологическое учебное заведение.

Так, начиналась охота за призраком, обладающим видеокассетой в один миллион долларов. Было с чего нервничать. Не люблю дилетантов, не понимающих какой опасности они подвергают себя и окружающих. Они напоминают мне хрюшек, которых перевозят по бушующему морю. Судно дало течь и вот-вот пойдет ко дну, команда в панике, а животным хоть бы хны — хлебают душистые помои. Незнание — сила, это относится и к нашей критической ситуации.

Пока мы на джипе пробивались по столичным загазованным магистралям, забитым субботним транспортом, я попросил Марину набрать номер телефона Тихого-младшего. И если его не изолировали, то сообщить, что пленка у нас.

— Изолировали, это как? — испугалась.

— Это значит, не ликвидировали, — и успокоил как мог. — Причин для этого пока нет.

— О, Господи, — и взялась за сотовый телефончик.

— Если его как бы нет дома, — инструктировал, — передай, что интересующая его статья находится у тебя.

Попробуем передернуть карты. Главное, чтобы нам поверили, если это случится, будет возможность вести свою игру.

— А будьте добры, — приторно проговорила Марина в телефонную трубку, попросите Андрея. Нет дома? Что передать? Скажите, что статья, о которой мы с ним говорили утром, у меня. Да-да, у Марины. Хорошо, перезвоню через полчасика, — и мне. — Мужской голос, такой салдофонский, бр-р-р.

Я снова успокоил девушку: все идет нормальным ходом. Для полного счастья надо перехватить студента Лонго с кассетой, тогда вообще никаких проблем.

Выражаясь строгим языком медицины, я оптимизировал свою спутницу по причине того, что она находилась на грани нервного срыва, это я видел. А женщина в таком состоянии это покрепче термоядерной чушки будет. И поэтому посчитал нужным высказать мысль вслух о том, что никаких самостоятельных действий ни она, ни её друзья не предпринимают, в противном случае я не отвечаю за сохранность их молодых жизней. Увидев расширенные от ужаса зрачки девушки, чертыхнулся: ничего себе, успокоил. Проклятье, вот не люблю я такие разборки: семейные переходящие в общественно-государственные. В этих случаях ожидать можно все, что угодно. Не удивлюсь, если сыночек начнет защищать интересы родного отца, хотя в данном случае навряд ли. По словам Марины, в семействе после смерти Тихого-старшего возник раздрай. По какой причине неизвестно, но Андрей полгода назад находился в ужасном состоянии: начал пить и уходить к наркотикам. Именно тогда Марина решила сделать мужественный шаг и предложила создать семью, что помогло Тихому-младшему выйти из кризиса.

Извечная проблема отцов и детей с примесью полового вопроса. Как я понимаю, сын натурал, а папа, мало того, что страдает противоестественной слабостью к мальчикам, так ещё создал материальный мощный фундамент для поддержки Армии любовников. Все это весьма неприятно для молодого неокрепшего и впечатлительного организма. Хотя не спорю: могу и ошибиться в причинах конфликта.

Здание института геологии напоминало современный бетонно-стеклянный гигантский квадрат, поставленный на попа. Такого количества желающих шагать по широким просторам родины с киркой в руках я никогда не видел, и это несмотря на субботний денек. Мы с Мариной решили действовать по стандартной схеме и отправились в деканат.

Там нам дали сногсшибательную информацию, что группа потока № 2378/45-В, где учится и студент Александр Лонго, отправлена в полном составе сдавать кровь — в целях благородных. Я открыл от удивления рот и забыл его закрыть: какое там к черту благородство, когда по стране гуляет AIDS!

— А никто больше не искал Лонго? — догадался-таки спросить я.

Отчего же не искали, искали: буквально четверть часа назад приходил его родственник, дядя, кажется? На этом наш с Мариной визит в высшее учебное заведение закончилось. Надо ли говорить, что мы бежали к джипу, как студенты от всемогущего AIDS.

— Что теперь будет? — нервничала девушка, прыгая на переднем сидении, как резиновая кукла, поскольку скорость маневрирующего постоянно автомобиля была близка к космической.

Я огрызнулся, будет то, что будет, ничего пока страшного не происходит и поинтересовался, где они обычно встречались с Тихим-младшим. Ночной клуб? Дискотека? Казино?

— В «Арлекино», — вспомнила девушка, — мы там были.

— Прекрасно, детка, — и потребовал, чтобы она назначила встречу жениху именно там: в полночь. — И делай вид, что ничего не знаешь, ничего не понимаешь.

— Это не трудно сделать, я ничего не понимаю, — и, независимо передернув плечами, снова набрала номер телефона.

Трубку поднял молодой жених, хотя у меня не было никаких сомнений: рядом с ним находятся ещё несколько фигурантов весьма мрачного вида. Если примерно реконструировать разговор двух любящих сердец, то смысл заключался в следующем: Тихий — младший согласился встретиться в ночном клубе, попросив принести видеокассету.

— Я Шурику не ту пленку дал, — врал он. — Спутал, ага. Бывает же такое?

— А Шурик так и сказал, — удачно подыграла девушка. — Говорит, Андрюха, чего-то не то…

— А если хочешь, приезжай, — предложил Тихий-младший. — Прямо сейчас, зачем нам вечера ждать?

— Не могу, Андрюша, у меня много дел, — нашлась Марина, и на этом разговор закончился. — А что мы хотим сделать? — спросила у меня и уточнила, — в полночь?

— Это как повернется, — сказал я. — Если вывезет нелегкая, пригласите на свадьбу. Договорились?

— Не знаю будет ли свадьба?

— Будет-будет.

— Издеваешься?

Между тем мы подъезжали к лечебному учреждению, где принимали кровь безвозмездно. У одного из обшарпанных зданий увидели автобусы, привезшие студенческое братство на добровольно-принудительную экзекуцию. Несмотря ни на что молодые люди не унывали и даже где-то в кустах бренчала гитара.

Узнав приятелей Шурика Лонго, Марина поспешила к ним — одна, чтобы не пугать их мной. Я присел на чурбачок, непроизвольно отслеживая общую обстановку. Все слишком просто для тебя, охотник за порнографическими картинками. Не верю, что сейчас явится молодой Шура и выдаст миллион долларов. Так не бывает в жизни — в мифологическом кино сколько хочешь, а вот в нашей суровой действительности. Нет ли у тебя, menhanter, подозрений, что молодые люди, жених да невеста, до конца честны? А если они сами решили заработать малость на медовый месяц, прикрываясь добрыми чувствами к несчастному папе? Непохоже, во всяком случае, Марина подвергалась смертельной опасности в ресторане гостиницы «Балчуг». Чтобы сыграть роль перепуганной девочки нужно обладать даром по крайней мере знаменитой Сары Бернар.

Я не ошибся: Шурик Лонго, сдав молодую кровь на пользу всему обществу, убыл в неизвестном направлении.

— В неизвестном направлении? — переспросил я. — А «дядя» его не искал?

— Не знаю, не спрашивала.

— Спроси, пожалуйста.

— Пожалуйста, — и, посчитав, что я маюсь дурью, вернулась к группе молодых людей.

Если не везет, так не везет. И плохо, что будущий геолог удалился один, а ведь мог уйти с любимой девушкой. Черт, что делать? Неужели потерял квалификацию и не могу найти пустячного студентика, в сумке которого мотается один миллион $. Впрочем, дело уже не в many, хотя в них тоже, дело в принципе. Я должен победить. Победы укрепляют веру в себя. Когда побеждаешь, есть смысл жить. Мой принцип: никаких принципов. Это дзэн-буддистская житейская позиция мне близка.

— Нет, «дядя» не объявлялся, — сообщила Марина.

— Уже легче, — перевел дух. — Тогда предлагаю посидеть и подождать, когда труп врага пронесут мимо нас.

Марина вытянулась лицом: что за бред, друг мой? Я посчитал нужным объяснить, что это китайская поговорка, мной малость перевранная, но по смыслу верная. Если «дядя» имеет место быть, то он должен проявить беспокойство за здоровье «племянника».

Я чувствовал, что финал этой истории близок. Она путана, однако знаю по опыту, что достаточно обнаружить верную ниточку и дернуть за нее, как весь клубочек в мановение ока размотается до самой до сердцевины.

Право, меня всегда находящегося в засаде, удивить трудно — невозможно удивить. Но когда приметил мелькающий в кустах больницы знакомый лимузин цвета манго, не поверил своим глазам. Ба! Господин адвокат Лазаревич, не он ли является душеприказчиком бедного студентика. Он, больше некому. Теперь понятно, кто предупредил об опасности Николя Макова, скоренько удравшего из своей квартиры. Ирвинг Моисеевич, любезнейший, аккомпанирует в четыре руки — знакомая музыка высших сфер.

— А вот и «дядя», — процедил сквозь зубы и повернул ключ зажигания.

— Где? — спросила девушка.

Поскольку господин адвокат находился под защитой двух телохранителей, то я решил действовать стремительно и бесцеремонно. Когда он, маленький и компактный, под присмотром одного из трупоукладчиков отправился к группе молодых людей, я, приоткрыв дверцу со своей стороны, резко утопил педаль газа. И не успел никто глазом моргнуть, как адвокатишко, получив профилактический удар в лоб, был затянут в салон внедорожника. Чтобы закрепить победу, успею выстрелом продырявить колесо лимузина. На этом каскадерский трюк завершается и наш джип вылетает из ворот лечебного учреждения.

— Боже мой, — молвила Марина, оглядываясь на заднее сидение, где возлежал притворщик с шишкой. — Ты его не убил?

Отвечаю: он нам нужен живехоньким, в противном случае, я бы не занимался пустыми интригами и пристрелил бы Моисеича, не отходя от пункта по приему крови. Конечно, быть может, я крепко ошибаюсь и наш знакомый всего-навсего прибыл сдать кровушку, да не верю я в такие случайные совпадения.

Между тем наш нечаянный попутчик разлепил веки и обнаружил себя в плачевном состоянии. Понятно, никому не понравится, когда тебя низвергают с пьедестала и тыкают рожей в лепеху повседневного бытия.

— Вы за это… за это ответите, — всхлипнул горбатеньким носом, не до конца осознавая, кто его стащил с пьедестала сытой и цивилизованной жизни.

— Ирвинг Моисеевич, какими судьбами, — валял ваньку. — Вот так встреча старых друзей. И Марину хорошо знаете, не так ли?

Аденоидному адвокату сделалось дурно — он покрылся испариной и попытался нести оправдательную чушь. Я предупредил, что шутки со мной не проходят и лучше будет, если он, двурушник, повинится во всех грехах.

— Я ничего не знаю, — хлюпал. — Я просто выполняю посторонние просьбы. У меня такая профессия, молодые люди.

— Моисеевич, будь проще, — отмахнулся я. — Добрый телок двух маток сосет.

— Александр, вы неправильно истолковываете мое участие…

— А вы неправильно понимаете свое положение, — и предупредил, что терпение мое не бесконечно.

— Право, я не знаю, — отвечал наш собеседник. — Вы себя ведете, как… как бандит с большой дороги.

Я рассмеялся: такие времена, любезный господин адвокат, мы вынуждены жить в предлагаемых обстоятельствах, не более того. Хотя я веду себя так, как считаю нужным вести. Это тоже моя профессия — быть самим собой. И поэтому задаю главный вопрос: причина конфликта между двумя семействами что они там не поделили? И получил обстоятельный ответ: деньги. Что ещё может быть — деньги и власть.

Мину замедленного действия под нынешнюю ситуацию заложили г.г. Тихий Семен Самойлович и Фиалко Михаил Яковлевич. На их скромные сбережения государственных чиновников, отвечающих за развитие химической промышленности страны, был воздвигнут коммерческий дом «Оргхимбанк». Чтобы не возникали кривотолки, управляющим всем банковским хозяйством был поставлен Аркаша Тихий. Дела шли в гору, банк находился в десятке самых надежных и, казалось, что никакие экономические проблемы не смогут нарушить естественное развитие выгодного дела. Ан нет! Почил в бозе уважаемый Семен Самойлович, как есть почил. Когда проводили в последний путь, выяснилось, что он оставил завещание и какое завещание! Его сын Аркаша и члены Правления взялись за головы: старик явно выжил из ума, указав, что по прошествию года после его кончины, все банковское хозяйство должно перейти под руководство господина Фиалко. При единственном непременном условии: его приемная дочь Марина должна выйти замуж за Андрея Аркадьевича.

— Не так ли, девушка? — вопросил адвокат.

— Бред какой-то, — проговорила Марина. — Такого не может быть? Нет, это что-то, — всплеснула руками. — Это меня так хотят использовать?

— Родная, дело житейское, — попытался успокоить и задал очередной вопрос. — А сам Фиалко знает о завещание?

— Нет, разумеется. Хотя в последнее время о чем-то догадывается. Во всяком случае, высказал желание вернуть из банка свой пай. А пай тот, ой-ей-ей! — причмокнул от удовольствия господин Лазаревич.

Теперь все на своих делах: на полубредовое завещание можно не обращать внимания, в крайнем случае, можно отстрелить молодую невесту, а вот когда из банковского общака выбивают основу основ — денежный мешок.

— А сколько в Правлении банка человек?

— Семь человек, молодой человек, — ответил адвокат и уточнил. — Было.

Само собой разумеется, неожиданный мор напал на членов Правления. За последний год трое закончили свое тленное существование: один утонул на побережье Анталии, второй был передавлен неизвестным авто на Рублевском шоссе, а третий скончался от передозировки героином в собственной постели.

— Надеюсь, вы, Ирвинг Моисеевич, не в Правлении?

— Упаси Боже, — замахал тот ручонками. — Понимаю-понимаю на что вы намекаете.

Какие уж тут намеки. Передел собственности требует многочисленных жертв, и они есть и будут. Очевидно, господин Фиалко, тоже, кстати, член Правления, заподозрил неладное, когда с пугающей закономерностью начали поступать сообщения о несчастных случаях. Тогда он высказывает неосторожное желание выйти из дела, прихватив свою долю. Естественно, следует ответный ход. Пристрелить столь высокопоставленного чиновника хлопотно и опасно, а вот свинтить его с высокой государственной должности шантажом, чтобы потом пустить пулю в тело рядового гражданина…

— А почему в банке аккумулируют средства сексуальных, так сказать, меньшинств?

Адвокат обстоятельно отвечает, что эта такая политика, которую проводил ещё Тихий-старший. С клиентами нестандартной половой ориентации легче иметь дело, это во-первых, во-вторых, большинство из них вхожи в высший эшелон власти, и в-третьих, коллективные деньги играют консолидирующую роль и работают на идею.

— На идею? — вскинулся я. — На какую идею? На идею «Голубого братства»?

А почему бы и нет? Любая идея, даже самая завиральная, без материальной подпитки превращается в буффонадный блеф. События последних дней убедительно доказывают эту версию: Армия любовников на марше!

Тут я обращаю внимания на свою спутницу: она закрыла лицо руками и, покачиваясь, будто что-то напевает. Не детскую ли песенку про «голубой вагон», который катится в неизвестном направлении, интересуюсь я.

С девушкой истерика: она смеется, она захлебывается от смеха, у неё от смеха слезы. Я вынужден остановить машину и щадящими ударами по щекам прекращаю эту истерику.

— Мне же больно, — всхлипывает, — за что?

— Было бы за что, убил бы, — просто шучу и обращаюсь к адвокату Лазаревичу с любезнейшей просьбой: забыть наш разговор; если же его будут пытать, в смысле, расспрашивать о ЧП, лучше сказать, что ничего не помню, ничего не знаю.

— Конечно-конечно, что я знаю? Ничего не знаю и не помню, — рвался из автомобильной западни. — Очень был рад помочь.

Я его задержал вопросом: обо мне известно Армии любовников? Меня прекрасно поняли и ответили, что Аркаша Тихий на сообщение о том, что его оппонент господин Фиалко нанял частного детектива, рассмеялся: один в поле не воин.

— Тогда ещё одна просьба, Ирвинг Моисеевич, — сказал я. — Передайте Аркадию Семеновичу, что на него сделан заказ. Именно с целью сообщить об этом, вы были похищены.

— Заказ? — застыл адвокат. — Вы серьезно, Александр?

— Я похож на того, кто шутит, — удивился. — По-моему, вы убедились в обратном? — И позволил пафос. — В отличии от многих я держу слово, — и похлопал по куртке, где оттопыривалась кобура.

На этом мы и попрощались: аденоидный человечек вырвался на свободу и подпрыгивающей походкой торопко удалился в сторону подземки. Не удивлюсь, если через сутки господин Аркадий Семенович дернет из страны неограниченных возможностей. Жить с мыслью, что тебя пристрелят, как собаку, трудно и чревато.

— И чему ты, милая, смеялась? — обращаю внимание на Марину. Она устала и равнодушно смотрит перед собой, но я беспощаден: — Не от мысли, что женишок голубой, как небо?

— Прекрати, — морщится. — Какая все это гадость!

— Можно было бы не обращать внимания, да они слишком далеко зашли, говорю я. — Давай договоримся, или ты мне сообщаешь все, как врачу, или на этом наши отношения, прости…

— Они меня убьют, — говорит девушка. — Я их знаю, они меня убьют.

— Нет, — отвечаю я. — Не убьют.

— Почему?

— Убивать буду я, — и уточняю. — Если в этом будет нужда.

Она мне поверила — убеждать я умею, особенно когда дело касается личной безопасности. Поверив, поведала о своих сложных отношениях с Андреем, который вел с ней весьма сдержанно как мужчина. Проще говоря, она делала несколько попыток затащить его в постель — и безуспешно. (Надо признать, этому факту я порадовался, но скрыл свои положительные эмоции.) Более того теперь она понимает, что между мальчиками, Андрюшей и Шуриком, существует некая связь… и не нашла легитимных слов, чтобы произнести их вслух.

— Все понятно, — помог я. — Вот почему кассету передали Шурику.

— Почему?

— Верный голубой друг, — шутил я, — лучше двух натуралов и всех женщин на свете.

— Саша, я тебя прошу, — страдала Марина. — Как ты можешь шутить на эту тему?

Я не шутил, какие могут быть шутки, когда развязка приближалась к финалу, мне пока неизвестному. Чтобы все закончилось успешно для меня и моей спутницы, необходимо счастливое стечение обстоятельств. Главное, чтобы Андрюша не стал играть на стороне родного папы. Надеюсь, он ненавидит его со всей максималистской страстью, на какую способен. Тогда все в порядке: выдергиваю Тихого-младшего из ночного клуба «Арлекино» и с его помощью разыскиваю неуловимого Лонго. После произвожу обмен: компрометирующую пленку господину Фиалко, моим далеким детям — денежное довольствие: маленькому Славику на памперсы, дочери Машке на свадебное путешествие. На мой взгляд, обмен вполне удачный, особенно для высокопоставленного любителя порно. Правда, возникает вопрос: имею ли право пользоваться «грязными» деньгами? Увы, я вынужден жить по правилам, не мною измышленным. Если общество больно, почему я должен быть непорочным, как монах?

Чтобы исключить любую неожиданность, угрожающей безопасности моей спутнице, я предложил Марине поехать на конспиративную квартиру СБ. Там она будет находиться под надежной защитой тети Клавы.

— Боже мой, какой ещё тети Клавы? — вспыхнула девушка. — Не хочу я никаких теть, понимаешь.

Я рассмеялся: по-моему, кто-то кого-то ревнует; дурочка моя, обнял её за плечи, тетя самый верный наш товарищ, вы подружитесь.

— А ты?

— А что я? Выполняю спецзадание и… женюсь.

— На тете Клаве?

— На вам, в смысле, на вас! — и целую в щеку. — Я самый завидный жених, однако.

— Чем же? — прыскает девушка. — Пистолетом в штанах?

Словом, через час я уже знакомил Марину с Клавдией Петровной, которая трудилась на невидимом фронте с незапамятных времен. Была сухонька, энергична, смешлива и крашена в цвет абрикосового повидла.

— Под вашу ответственность, тетя Клава, — предупредил я.

— Ой, отстань, Алекс, — смеялась. — Ты знаешь, у меня пулемет Дегтярева, отобьемся. Да, Мариночка?

Той ничего не оставалось делать, как согласно кивать. То есть было много смеха и здорового оптимизма. Потом женщины ушли на кухню готовить обед на скорую руку, а я, сделав несколько необходимых телефонных звонков, совершенно подготовился к ночной акции.

По сведению информаторов, господин Тихий-средний заметно нервничает, усилив охрану вокруг себя, дома и вверенного ему банка. Поиски студента Лонго и Марины Фиалко по его приказу прекращены. Андрей Тихий жив-здоров и находится под домашним арестом. Четыре сотрудника-секьюрити «Оргхимбанка» срочно отправились в ночной клуб «Арлекино» для предварительной диспозиции на местности. И так далее.

И без особого на то анализа было ясно, что противник стремится сделать все, чтобы разрешить проблему одним ударом. Ну-ну, вы, господа, слишком уверены в своих силах, а такая самоуверенность ведет к поражению. Возможно, повезло, что против меня действуют непрофессионалы и любящий отец. На месте Аркадия Семеновича я бы расплющил пальчики строптивому сыночку, чтобы убедиться в его лояльности к общему делу. У меня тоже есть сын, он мал и живет далеко от меня, однако я буду делать все, чтобы он меня никогда не предал.

… Я ушел из теплой домашней квартиры, когда за окнами начали сгущаться сумерки — они были тяжелые, пропитанные дождями, и казались бархатно-театральными.

— И сколько мне здесь, — спросила Марина на прощание, — куковать?

— Пока не вернусь.

— А вдруг не вернешься, — брякнула. — Прости, я не то хотела сказать.

— Потерпи, — обнял. — Метни с тетей Клавой картишки. В «подкидного дурака», к примеру. Она у нас игрок экстра-класс, но ты победишь, я знаю.

— Главное, чтобы ты победил, — целует в щеку. — Вот когда вернешься, мы с тобой в «дурака» и метнем… на раздевание.

— На раздевание, как интересно, — и пообещал поучаствовать в азартной игре, хотя карты не люблю, но что не сделаешь для любимой.

Для любимой? Не слишком ли ты, охотник за юбками, донжуанист? Но думаю, что мои душевные порывы все-таки понятны, органичны и не противны природе, а все остальное ханжество и фарисейство.

Вечерний город залит огнями рекламы, люди праздны и даже в дождливую погоду готовы бродить по улицам, посещать театры и прочие увеселительные заведения, включая ночные клубы. Вот туда мне как раз и не надо.

Моя поездка по арбатским переулочкам имеет конечной целью небольшой особнячок XYIII века, аккуратно отремонтированный. Территория огорожена чугунной изгородью, дворик ухожен, на его площади находится небольшое стадо импортных авто, у парадного подъезда дежурит человек в макинтоше. Окна желтеют от рассеивающего света рожковых люстр. В этом особнячке проживает семейство Тихих. Я сижу в машине и отслеживаю обстановку. На память почему-то приходит анекдот: «Вовочка первый раз в жизни попал на кладбище. С интересом читает надписи на памятниках и, наконец, удивленно спрашивает: А где же похоронены плохие люди?» Да, плохих людей как бы нет, есть плохие обстоятельства и дурные привычки. Деньги, страх, месть, страсть — вот что заставляет человека забывать, что он венец, так сказать, природы. Не открываю ничего нового: мы все находимся на самом примитивном уровне развития общества близком к животному миру, где побеждает или самый сильный, или самый хитрый, или самый подлый. Два первых определения относятся ко мне, последнее — к моему теперешнему противнику, к которому не испытываю никаких чувств, кроме брезгливости. Они напоминают мне клошаров, копающихся в чане с говном в надежде найти там золотую монету. Наверное, во мне говорит прирожденная классовая ненависть к нуворишам, я бы их любил братской любовью, но как можно с пиететом относится к всеядным говноедам?

К акции я подготовился основательно: рядом работала невидимая никому и мне тоже группа специалистов по технологическим провокационным действиям. Возглавлял эту группу бывший ГРУшник Катаев. Группа работала на коммерческой основе и выполняла всевозможные заказы, связанные с проблемами связи, коммуникаций и с прочими техническими вопросами. Я знал, что в обговоренное время весь барский особняк обесточится и вспыхнут шашки с углекислым газом. Упрощаю себе работу, да нет времени для более аристократического вторжения.

И в час назначенный особняк погрузился в пучину тьмы, иначе не сказать. Я легко перемахнул через ограду и оказался у парадного подъезда, где метался человек в макинтоше, пытающийся связаться с коллегами по шепелявой радиостанции. Чтобы прекратить нервотрепку соглядатая, я ударом отправил его в мир грез. Потом послышались хлопки, звон стекла, парадные двери распахнулись и по мраморной лестнице кубарем принялись скатываться фигуранты, спазматически задыхающиеся.

Примерный план дома мне был известен из объяснений Марины. Я натянул на лицо противогаз и, подсвечивая себе путь полевым фонариком, нырнул в газовую камеру.

Представляю, какие положительные чувства испытал молодой человек, читающий на ночь Монтеня в подлиннике, когда погас свет, послышались душераздирающие вопли и когда в комнату начал заползать слезоточивый газ. И все это в центре города-героя Москва. Было с чего потерять голову: я обнаружил юношу у открытого окна с весьма неопределенными целями: прыгать или не прыгать?

— Андрюха! Привет от Марины, — гаркнул ему в ухо, напугав до смерти. Я её друг. — И натянул на юное прыщеватое личико противогаз. — За мной!

Понятно, что мои слова были восприняты нервно и неверно, поскольку я тоже был запакован в проклятую резину. Юноша попытался оказать сопротивление и мне пришлось сделать ему больно, выкрутив руку. По времени подобная акция должна быть скоротечной, обычно через две-три минуты профессиональные службы готовы к адекватному ответу, так что мои грубые действия по отношению к любителю классической философии были правомерны.

Паника в осенней ночи, потравленной нервно-паралитическим газом, тем хороша, что все участники событий заняты исключительно своим здоровьем и не обращают внимания на окружающий мир. Без проблем я перетянул юношу из смрадного особнячка под защиту внедорожника, кинул его на заднее сидение и был таков.

Мой новый спутник долго не понимал, где он и что с ним происходит? Очевидно, из-за резинового предмета, облепившего его интеллигентное личико. Наконец я догадался сорвать противогаз и передать повторный привет от Марины.

— От какой Марины?

Я выматерился про себя, поскольку пощадил общественное мнение и слух утонченной натуры.

— Ах, от Мариночки, — вспомнил после моих деликатных объяснений. — А где она? Мы же договаривались в «Арлекино»?

— «Арлекино» отменяется, — сурово ответил я. — Лучше скажи, где нам найти Шурика Лонго?

— Какого Лонго?

Пришлось таки материться вслух: меня тотчас же прекрасно поняли, вспомнив все, что только можно было вспомнить о приятеле по студенческой скамьи — но в разных институтах.

Как мы искали неуловимого Лонго по всей столице, это отдельная анекдотическая история. Своими неурочными ночными вторжениями мы до смерти напугали две порядочные семьи, дети которых неосторожно дружили с Шуриком, потом гуляли по бесконечным этажам МГУ, посетили дискотеку в ночном клубе «Шанс» со специфически-ориентированной в половом вопросе молодежью и, наконец, в полночь прибыли в бар «Голубая устрица».

Я чувствовал, как кипит моя кумачовая кровь от ненависти к этому фантомному Лонго, в существование коего я практически уже не верил. Какое же было мое удивление, когда видение материализовалось в щуплого маловыразительного студентика с хвостиком на затылке, восседающего за стойкой бара с такими же чахлыми друзьями. В момент поисков у меня возникло нестерпимое желание придушить Лонго сразу, как я его увижу, не дождавшись ответа на главный вопрос, где видеокассета? Увидев доходягу в потертой джинсе, я потерял интерес к его шее, но загорячился по отношению к тряпичной сумке.

— Где кассета, придурок? — рявкнул, срывая тряпку и потроша её. — И не говори, что ты не знаешь? Убью, не отходя…

— А вы кто? — слабым голосом поинтересовался Лонго. — Что это за псих, Андрюшенька?

— Поговори у меня, козел, — продолжал наступление. — Не вижу кассеты? Где она? — Выражался я, конечно, более экспрессивно для скорейшего дружеского взаимопонимания.

Публика и охрана попытались обратить мое внимание на себя. Я без лишних слов вырвал пистолет из кобуры и предупредил, что стреляю без предупреждения. Меня прекрасно поняли и сделали вид, что ничего экстраординарного в тесном устричном мирке бара не происходит. После чего я получил ответ на свой вредный и настойчивый вопрос.

— Я отдал кассету, — промямлил зачуханец и сообщил, кому именно.

— Кому? — не поверил я своим ушам.

— Дине Штайн, — повторил студентик и объяснил, что часа как три назад она нашла его в ДАСе. Нашла и попросила вернуть кассету. Вернуть по просьбе Марины Фиалко.

— ДАС — это что? — спросил я и не узнал своего голоса; было такое впечатление, что мне кое-что передавили чуть выше колен.

— Дом аспиранта и студента, — объяснил Тихий-младший.

В подобных случаях говорят, что земля разверзлась под ногами: именно разверзлась и так разверзлась, что аж до самой до оси, которая своим заостренным концом…

— По просьбе Марины, говоришь? — скрипел резцами от бессилия, сердечной боли и понимания, что по моему профессиональному самолюбию нанесен сокрушительный удар. Такой силы удар, что от него чертям стало тошно в подземной коптильне, а что говорить обо мне, человеке?

Получив подтверждение, помчался к джипу с невероятными проклятиями: тебя сделали, menhanter, сделали! И кто — какие-то две… Ну нет слов! Остались только многоточия:…….!…!

Марина?! Этого не может быть? Неужели ничего не понимаю в женщинах? Ничего?! Нет, скорее всего мадам Штайн решила сыграть свою игру — кто она вообще?

«Рад с вами познакомиться, а вас любит солнышко», вспомнил прощальный ужин со свечами. Тьфу ты, чтобы тебя, охотник за юбками!..

И, набирая по сотовому номер телефона конспиративной квартиры, я молил Бога, чтобы Марина была там, в противном случае — пуля в лоб: от стыда и досады, от срама и вечного позора.

— А её нет, — ответила Клавдия Петровна.

— Нет? — и мир под ногами рухнул.

— Она в ванной, — услышал и мир вознесся к звездам и я вместе с ним.

— Точно там? — был глуп до чрезмерности.

— Что значит «точно там»? — удивилась тетя Клавдия. — Что случилось, Алекс?

Все, схема действий этого прусского крашенного мопса мне стала предельно ясна. Пользуясь доверием Марины, как бы дипломат-журналист все прознала о криминальном шантаже господина Фиалко и… без зазрения совести влезла в наши исторические события. Вот это мастерица! Вот это игра в «дурака», все остались с носом! И с самым большим ты, ничтожный охотник за миллионами. Да, черт с ним, этим миллионом, главное другое: потеря лица. Бесчестье и пепел на мою голову!

Нет, хватит стенаний — надо действовать и действовать, и снова перебираю номера на сотовом. Если эта подозрительная дама Штайн ещё на нашей родной земле — она, земля, будет гореть под её ногами.

Увы-увы, через несколько минут выдается информация, что гражданка Германии, пройдя по «зеленому» коридору в качестве дипломата, села в кресло № 24-а самолета немецкой компании «Lutgafe» и уже как двадцать минут находится в ночном воздухе.

— А что такое, Алекс, забыли попрощаться? — позволил пошутить информатор, услышав мою анафему ночному небу и той, которая находилась в дюралюминиевом гробу с крыльями.

Ничего не остается, как шутить, это так. Надо держать удар и лишь убедиться: случилось именно то, что случилось. Впрочем, ровным счетом ничего не случилось — кто-то теряет, кто-то находит. Не удивлюсь, если выяснится, что мадам Штайн сотрудница немецкой службы безопасности (БНД), решившая поправить свой личный счет в банке, скажем, Мюнхена. То есть беспокоиться за неё не стоит, вопрос в ином — что потерял я? Сумму, на которую мечтал прикупить гору памперсов для сына и необитаемый островок для медового месяца дочери. Да черт с ними, миллионами на шоколадный арахис! Наживное это все дело. Я потерял лицо, повторю, а это, точно стальной ножовкой по тонким струнам души, выражусь не без изящества.

Чтобы до конца убедиться в своей версии, я потревожил господина Фиалко сначала телефонным нервным звонком, а после явлением собственной нервозной персоны в знакомых инкрустированных дачных стенах — далеко за полночь.

— А в чем дело, Александр? — не понимал заспанный высокопоставленный чин. — От вас приезжала дама. Очень милая особа, право, деловая и решительная.

— Да, — только и сказал я. — И что?

— Как что? — удивился господин Фиалко. — Ах, да, простите, она просила передать письмо лично вам в руки, Александр, — и направился к камину, где тлели малиновые головешки, похожие на затухающие планеты в галактической системе Гончих Псов.

— А пленка-то где? — не понимал ни черта.

— Как где, здесь, — и указал на головешки в камине. — Сжег, проклятую! — Передал мне конвертик. — А вам, Александр, отдельное спасибо. Работали великолепно, не ожидал, да-с. Быстро, решительно.

Оказалось, что приятная во всех отношениях дама в обмен на видеокассету получила оставшуюся сумму от оговоренного раннее со мной гонорара в девятьсот тысяч долларов.

Что на это можно сказать — лучше промолчать и сделать вид, что все именно так и должно было быть.

Черт знает что! Анекдот и только, самый скверный анекдот, который измыслить из головы ну нет никакой возможности. Такую отлить пулю могла только наша современная, искрящаяся диковинками жизнь.

С противоречивыми чувствами распечатал по цвету голубой, тьфу, конвертик и прочитал послание, написанное легким, бегущим, аристократическим, я бы сказал, почерком:

«Дорогой коллега Алекс! Вы очень живой человек. Но вы — мужчина и мешаете работу с чувствами. Это любительство. Я помогла Марине из-за сострадания и желания не допустить полит. нестабильности, хотя, боюсь, вас, горбатых, могила не поправит, так, кажется? Желаю вам, страховому агенту, успехов в вашем нелегком труде. Спасибо за „солнышко“, ваша Дина Штайн, страх. агент.»

Стерва, сказал я себе, ну, какая же стерва! «Спасибо за „солнышко“, ваша…» — нет, такое издевательство надо пережить одному в глухой ночи, чтобы никто не видел выражения лица. Но кто — кто мог подумать, что под этой благообразной личиной скрывается такая… Ну нет слов! А если есть, то исключительно на дерзком языке суахили.

«Вы — мужчина» — а кто же я? Проклятье! Влезла в дело, как медведица на льдину, где уже сидел медведь. Вот не надо в наши исключительные эксклюзивные делишки вмешиваться со своими советами и перевирать, между прочим, исконные славянские пословицы и поговорки.

Ну, а если говорить обстоятельно и серьезно: оплошал герой, оплошал, и это есть факт его трудовой биографии. И что теперь — не жить? И не работать?

Прощаясь с одним из генералов Армии любовников, позволил себе предупредить, что его и подобных ему ждут баржи, они уже готовы, эти ржавые вместительные скрипучие посудины, к отплытию в открытое море.

— Какие баржи, — не понимали меня, — какое море? Вы о чем, Александр?

Я не стал опускаться до пустых объяснений, все равно бы меня не поняли, и покинул общество, не слишком мне приятное. Уверен, раньше или позже пожелание нашего великого кормчего исполнится — и не будем больше об этом.

Я торопился. Торопился к той, которая ждала меня и которая хотела играть в «подкидного дурака» — играть на раздевание. Подозреваю, что я снова потерплю поражение от женщины — но на сей раз это будет самый приятный разгром в мире.

4. Ядерный ранец, год 1997

Я не люблю телефон. Придумав его, человечество забыло о покое и домашнем уюте. От этого аппарата, постоянно трезвонящего, одни неприятности. Конечно, причина всех мерзостей исходит от нас, людей, да иногда, кажется, что мы все запрограммированы на то, чтобы, взяв трубку, услышать голос, сообщающий какую-нибудь пакость — мелкую или вселенскую. Тут все зависит от воображения Мирового разума, если, разумеется, он имеет место быть.

Порой, когда возникает передышка между ближними боями, я сижу на балконе и смотрю в огромное небесное пространство. Напомню, что живу на семнадцатом последнем этаже, почти у облаков, изменчивых, как и наша жизнь. Я смотрю на эти облака и мне начинает казаться, что в нашем мелком мироздании мы не одни. Кто-то более могущественный, более великодушный и более свободный наблюдает за нами. И не без чувства юмора он наблюдает. И видит все наши прегрешения, все слабости, видит наше тщеславие и глупости. Иногда ЭТО помогает нам, иногда издевается, а чаще всего равнодушно взирает на пустые потуги человечества выбраться из эмбрионального животного состояния.

Мне кажется, что работа menhanter это своего рода социальный, скажем так, заказ неба. Я выполняю эту мистическую миссию исключительно по воле высших сил. Другого объяснения в том, что я копаюсь в выгребной яме будней, у меня нет. Деньги? Что деньги? Их можно заработать в тепличных условиях банков и прочих коммерческих структур, где, например, трудятся многие бывшие рыцари плаща и кинжала.

Нет, меня привлекает исключительность моего положения — положения «охотника на людей». Я волен делать, что угодно и как угодно. Для меня нет инструкций и запретов, нет авторитетов, нет принципов. Принцип: никаких принципов. И главная цель — добиться цели.

Надо мной никого — только небо. С ним, как показывает практика, у меня хорошие и дружеские отношения: мой зодиакальный знак — Скорпион. А, как известно, над ним властвуют два качества Марса: эротизм и агрессивность. Эротизма мне хватает, агрессивности тоже. А что ещё надо для полного счастья профессионалу? Может быть, чуть-чуть благосклонности и удачи…

Я умею решать чужие проблемы и не умею решать свои. Чаще всего они связаны с женщинами. Они меня утомляют своим физическим однообразием, природа в этом вопросе была неоригинальна. Хотя не спорю, этот недостаток можно и терпеть, да вот беда — дамы требуют к себе отдельного внимания. Они не понимают, что лучше молчать, когда мужчина смотрит в небо и думает о чем-то своем.

— Ты знаешь, я, наверное, уйду от тебя, — сказала мне однажды женщина по имени Марина.

— Почему? — искренне удивился.

— Ты меня не любишь, — сказала она.

— Люблю, — зевнул я.

— Нет, не любишь.

Мы расстались. Жаль, что она хотела большего, чем просто быть любимой женщиной. Она хотела, чтобы я был при ней, как рюкзак при туристке, посещающей замусоренные горные окрестности далекого-далекого Дивноморска.

Потом я узнал, что Марина вышла замуж за тверского банкира Зыкова-Гордона, известного ловчилу и пройдоху в коммерческих делишках, по которому пуля 5,45 мм. плачет, но подкаблучника в семейной жизни. То есть бывшая любимая была счастлива, а вместе с ней был и счастлив я, потому, что счастлива была она.

И теперь я снова один. У меня никаких личных проблем. Если они возникают, решаю их самым радикальным образом. Я говорю надоевшей женщине, что она храпит во сне; говорю даже тем, кто этого не делает. Это их буквально убивает. И они уходят с чувством вины.

Я люблю одиночество и не люблю телефон. Через него, повторю, из внешнего мира приходят дурные вести.

И вот когда я спокойно созерцал космос, с трудом угадываемый за облаками, раздался телефонный звонок. Предчувствие меня не обманули.

— Надо встретиться, — это был голос Старкова. — Срочно, — у него был такой напряженный металлический голос, что я понял: случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Где? — лишь спросил я.

Мы встретились в городе. Обычно виделись на подмосковных окраинах, прогуливаясь по родным лесам и буеракам с берданками наперевес, да новая ситуация, видимо, была настолько экстремальна, что разводить антимонии не приходилось.

— Где? — спросил я полковника службы безопасности.

— На ипподроме, — ответил тот. — Я знаю, ты любишь скачки. А сегодня день общества «Урожай».

— И что?

— Разыгрывается главный приз сезона.

Я понял аллегории боевого товарища, но не до конца. Главный приз сезона — что это такое? Интересно-интересно. И скоренько собрался на отечественное дерби.

На улице прела теплая осень — деревья ещё стояли в сентябрьских золотых листьях. Поездка на джипе не заняла много времени: была праздная поздняя суббота со свободными столичными магистралями.

Полковник Старков сказал правду: разыгрывался главный приз сезона. И по этой причине охотников, мечтающих взять его в руки, наблюдалось в количестве немеренном — они спешили в ворота ипподрома, возведенного ещё в годы сталинских прямодушных реконструкций. Я усмехнулся: огромные алые стяги и портрет великого вождя всех народов, лучшего друга советских конников, на здание и может возникнуть иллюзия, что время повернулось вспять. Народец-то все тот же: рабский, нищий, униженный, оскорбленный, терпеливый. Разве что получше одет, чем, скажем, в 1947 году.

Пятьдесят лет ничего не изменили в истории великой империи. Все перемены косметические, а сущность одна и та же: власть властвует, народ безмолвствует, правда, иногда требуя хлеба и зрелищ. И вот такое зрелище мы имеем, как главное завоевание социализма и капитализма, что, по-моему, одно и тоже — во всяком случае, в нашей любимой стране неограниченных возможностей для 0,1 % от всего населения.

У касс тотализатора бурлили римские страсти: всем не терпелось сделать ставки. В воздухе мелькали деньги, программки, руки, лица, мат, буклеты и пистолеты. Насчет пушек шутка, однако общее впечатление было такое, что мы находимся на горящей пристани, от которой уходит последний пароход.

Более удобного местечка для встречи двух приятелей, готовых делать свои ставки, придумать было трудно.

Как и все чекисты со стажем, Старков пунктуален:

— Привет, — жмет руку и кивает на кассы. — Поиграем, Алекс?

— А на какую кобылу ставить-то?

— Ну тут такие спецы, — и подзывает юркого человечка с поношенным личиком. — Фима, сделай красиво, — и передает несколько ассигнаций с осенней подпалиной.

— А мне на цифру три, — говорю я. — И на семь.

Потом мы выходим на центральную трибуну. Народец волнуется, жокеи в обтянутых камзолах щелкают хлыстами, лошадки, впряженные в двухколесные таратайки лениво трусят вокруг ещё зеленеющего поля, небеса бабьего лета синеют, солнце катит меж многоэтажными жилыми домами, ветер полощет стяги спортивного общества «Урожай». Хорошо! Атмосфера народного праздника волнует кровь, как завсегдатаям, так и новичкам. По радио выдают информацию о первом забеге. На электрическом табло гарцуют буковки, складывающие в имена лошадей.

Я и Старков садимся в последнем ряду и, делая заинтересованный вид происходящими событиями, начинаем обсуждать наши проблемы. И выясняется такая коллизия, что я на мгновение чувствую себя как бы в параллельном мире. Весь этот конный праздник на свежем воздухе кажется пустой шуткой по сравнению с тем, что может произойти в близком будущем. А перспектива рисовалась самая безрадостная для столичных жителей и прочего населения земного шара, если доверять утверждениям полковника о том, что существует реальная угроза… ядерного взрыва.

— Компактного, — успокоил меня, — радиус прямого действия ядерного ранца где-то километров пять-шесть, не считая, правда, последствий.

— Хватит на всех, — на это сказал я. — Ты забыл о радиации и прочих прелестях атома.

— Какая разница, — усмехнулся Старков. — Вдруг наши заклятые друзья испугаются и трахнут изо всех своих шахт.

— А наши в ответ, — предположил я, — тоже с перепуга.

— Третья мировая не за горами, брат, — покачал головой полковник и посмотрел на часы, словно знал вселенский искомый час Ч.

Беспокойный бой стартового колокола привлекает внимание к дорожкам ипподромного поля. Малорослые жокеи выезжают на легоньких дрожках, лошадки бьют копытами, волнение среди публики усиливается.

Представляю, какая бы началась давка и паника, если бы сейчас сообщить по радио не номера жилистых кобыл, а пренеприятнейшую весть о том, что к столице приближается ученый-атомщик с определенной целью: взорвать ядерный ранец к чертовой матери. И взорвать нигде-нибудь, но в сердце, понимаешь, России — в Кремле. Или рядом. Что не имеет принципиального значения, как для нас, так и для всего мирового, повторю, сообщества.

Естественно, возникают несколько вопросов. Первый — что такое ядерный ранец? Те, кому положено утверждать, что его не существует в природе, именно так и утверждает. Те, кто знает, что подобные разработки портативного атомного оружия велись в великом СССР, дали обет молчания. Словом, не трудно догадаться: «карманная ядерная бомба» для личных нужд граждан имеется.

Вопрос второй — почему ученый пошел на Москву не с рюкзачком, где бы валялись консервы, «докторская» колбаса и такая же диссертация, а с ранцем, где находится свинцовая капсула с ураном-235 и взрывателем?

По первому впечатлению, объяснил Старков, атомщик решил выразить таким нестандартным образом протест против власти, не способной содержать науку и людей в ней. Хотя, конечно, надо подробно разбираться в причинах, да сейчас главное: найти и остановить безумца. На его поиски подняты все службы от Камчатки до Калининграда. Ситуация взрывоопасна по несколькими причинам. Прощальное письмо обнаружил младший брат ученого по имени Вадим, когда вернулся из командировки; письмо примерно следующего содержания: так жить нельзя и так жить не хочу. Будь все проклято. Власть получит напоследок то, что заслужила. Всем будет праздничный ужин. И детский рисунок, где изображена взрывающаяся бомбочка: бум!

Разумеется, можно было бы и не обращать на этот бред внимание, да вот в чем дело: Вадим Германович Нестеровой, младший брат идущего на Москву ученого с ядерным ранцем, подумав сутки, обратился в соответствующие органы. И выяснилось, что Виктор Германович Нестеровой, этот самый ученый-атомщик, частенько делился с братом своей заветной мечтой взорвать ядерный ранец на Красной площади. Младший брат не верил, считая, что Виктор находится в маниакально-депрессивном состоянии по причине общего облучения гамма-частицами и ухода молоденькой жены — ухода к столичному академику Фридману. И поэтому не придавал значения словам, равно как и записке. Однако, будучи человеком обстоятельным, Вадим Германович решил проверить наличие секретного боевого снаряжения на закрытом складе Федерального ядерного центра, где оба брата занимались исследовательской работой. И что же? Один комплект ранца с ядерным запалом пропал. Как удалось атомщику пронести его через систему контроля и защиты — никому неизвестно, да и не так сейчас важно. Главное, упущено время: фора у Нестерового двое-трое суток. За это время он уже мог расплавить кремлевскую брусчатку — и расплавить не раз. И по каким-то неведомым причинам этого не сделал. То ли не добрался до первопрестольной, то ли пережидает охоту на него, им же спровоцированную, то ли имеется ещё некая причина? С точки зрения здравого смысла ядерщик действовал, как даун в бане, не понимающий назначения мыла, мочалки и шайки.

Человек, который действительно мечтает совершить нечто сверхъестественное, как в данном случае, не будет об этом уведомлять общественность письмецом. Следовательно, мы имеем угрозу, позу, игру на публику, истерику, желание привлечь внимание к своей персоне. Внимание кого? Не молодой ли женушки, ушедшей к академику Фридману Исааку Израильевичу.

— Какая поза, какая игра на публику? — не понял Старков. — Алекс, он психопат, лечился у невропатолога, жена бросила: затрахал ревностью. Передал фотографию. — Такого место в Кащенко. Облучил, опять же свой конец и решил заделать всем нам…, - и мой товарищ употребил народное словцо в рифму, частенько используемое нами в кризисных ситуациях.

Любители азартных игрищ на свежем воздухе зашумели — начался первый забег: лошадки, выбивая гравий из-под копыт, махнули наперегонки. Я посмотрел на фото: нейтральное лицо НТРовского труженика, бывшего комсомольца и общественного активиста. Никаких особых примет, разве что залысина, весьма заметная для тридцатитрехлетнего возраста. Глаза чуть раскосые и грустные, напряженная улыбочка, узкие губы — признак капризности и мнительности. Нельзя утверждать, что перед нами явный психопатный малый, скорее стандартный м.н.с. советской-совковой системы, когда-то получающий за добросовестное протирание штанов свои кровные сто десять рубликов.

— А сколько ему сейчас? — вернул фотографию.

— Прибавь пять, — ответил полковник и загорланил: — Давай, Фея! Давай, тяни, любовь моя!

Смешно: имеется прямая угроза всей планете, а сотрудник службы безопасности горланит кобыле Фее, чтобы она веселее перебирала своими тростниковыми ногами. Впрочем, я понимаю товарища: карательная Система находится в боевой готовности и теперь есть возможность заняться более тонкой работой: заправить на охоту menhanter.

— А почему бы и нет, — сказал Старков. — Поработай на Родину и ты, сукин сын, и безвозмездно.

— Безвозмездно?

— Мы тебе скажем спасибо.

— Спасибо за доверие, — вздохнул я. — А почему такое доверие?

Мой боевой товарищ ответил иносказательно, мол, поскольку мои оперативно-розыскные методы не отвечают никаким инструкциям, а чаще всего злостно нарушаются, то возникло мнение, что в данном случае, когда действует психически неуравновешенный…

— Стоп! — возмутился. — Ты хочешь сказать, что я тоже психически неуравновешенный?

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

— Иди к черту! — занервничал полковник. — Или ищи психа.

— Тогда давай всю информацию.

— Дам, — отрезал Старков. — А пока не мешай болеть за Фею! Что-то она совсем не фру-фру, сволочь пятнистая!

Посмеявшись, я принялся рассуждать о новом деле. Прибойный гвалт трибун не мешал. По утверждению всех служб безопасности, ничего подобного не могло произойти в Федеральном ядерном центре. Правда, последний год выдался тяжелый: ученому люду не платили зарплату больше шести месяцев и даже имел место самострел — от безысходности и стыда застрелился в своем кабинете директор этого центра.

Вероятно, кремледумцы образца 1997 года уверены, что ядерщики, равно как военные, шахтеры, учителя, медики и проч., питаются исключительно святым духом и посему могут и не роптать по безделице. (Почему бы жизнь других не считать безделицей?). И тем не менее никаких активных протестов атомщики не выдвигали, а самоотверженно несли свою вахту по снабжению бездонных закромов родины ураном, плутонием, цезием и другими полезными продуктами полураспада.

И вот такой исключительный случай, о котором в далеком закрытом Снежинске, что под Челябинском, знают единицы: новый директор, начальник охраны центра и Нестеровой-младший. Достаточное количество, чтобы выклюнулся какой-нибудь картавый писака и намарал сенсационный репортажик с места события. Не трудно представить заголовки СМИ под рубрикой: «Мирный атом на службе человека».

Черт знает что? Если у Виктора Германовича поехала, как выражается молодежь, крыша, то логикой просчитать его действия не представляется возможным. Остается надеяться только на интуицию и на собственные нестандартные поступки, а также на оригинальный ход мыслей.

Меня отвлекает рев трибун: несчастные животины, вытягивая измученные морды в уздечках, рвутся к финишу. Панический бой колокола. Крики проклятий и виват! Я смотрю на квиток: цифры на нем полностью совпадают с цифрами на электронном табло:

— Кажется, я выиграл?

— Фея последняя, дохлятина, — в сердцах говорит Старков и наконец понимает в чем дело. — Алекс, ну ты даешь! Первый раз, что ли?

— Нет, хожу каждый день, — зеваю, — меня все кобылы знают в лицо.

Полковник добродушно смеется: новичкам везет, однако соглашается, что лучше более не играть, и мы отправляемся получать сумму, на которую можно легко провести вечерок, к примеру, в театральном надушенном будуаре мадам М.Арбатовой, хлебая уксусный шампань и поедая кремовые феминистские пирожные.

Потом мы садимся в неприметный личный «жигуленок» Старкова и я получаю дополнительные материалы по гражданину Нестеровому В.Г. Со стороны ипподрома накатывает новая штормовая волна — заканчивается очередной забег. Я выражаю вслух далекую от оригинальности мысль, что наша жизнь очень похожа на конные скачки: старт — бег — финиш.

— Ты ещё жеребчик, Алекс, — смеется полковник. — Мы в тебя верим. И делаем ставки.

— Легкомысленно вы как-то настроены, товарищи, — не выдерживаю и развиваю мысль о том, что придурок с атомной чушкой бродит вокруг Красной площади и вот-вот…

— Нет, — цокает языком полковник. — У нас ещё трое суток, чтобы его зачалить.[5]

— Это почему же?

— Догадаешься сам, — и на этом мы прощаемся.

А догадаться было, действительно, несложно. На руках я имел ксерокопии необходимых по делу документов, включая и письмо. Видимо, обладатель стремительного нервного почерка решил выражаться напоследок без обиняков, однако я вынужден процитировать записку в цензурной редакции, выделив курсивом измененные слова:

«Вадик, брат мой родной! Вы, недостойные, меня достали, особенно тошнотворная женщина Ирэнчик и ты, мелкорогатое животное. Я устал от такой непростой жизни. Я уже труп, но я всю эту нашу нехорошую власть поставлю в интересную позу. И эта пустышка-соска пусть ждет неожиданный подарок на свой долгожданный день рождения — это будет лучший в мире подарок от всей моей ранимой нежной и потравленной души. Ядерный цветочек, эта красивая женщина, любимая ныне еврейским старым человеком, увидит из своего окна. Это будет последнее, что эта срамная власть и отвратительная сучка с инициативными губками увидят. Прощай. Твой родной брат Виктор.»

Я посмеялся: крепко выражается народец, когда в том возникает нестерпимая нужда. Жаль, что не могу передать в оригинале эмоциональный язык послания человечеству, да, уверен, каждый в силу своей испорченности сумеет восстановить первооснову. Важно другое: атомщик сообщил практически все, что только можно было сообщить.

Когда у нас день рождение этой красивой женщины, ныне любимой?.. Так, двадцать второго сентября. Следовательно, полковник Старков прав: через три дня у всех нас могут возникнуть проблемы. Времени много и времени мало, чтобы остановить истерического умалишенца с ядерным ранцем за плечами.

Вот тебе и роль личности в истории развития всей нашей планеты. Такой ход событий было трудно предположить даже в самом кошмарном бреду. Однако эта есть наша печальная реальность, которую невозможно отключить клавишей «Enter», как ирреальный компьютерный мир.

Внимательно пролистав все бумаги, перебираю номера телефонов своих информаторов, потом выщелкиваю номер академика Фридмана. Вежливый и казенный голос интересуется моей персоной. Я знаю, что это «наш» человек и называю нужный пароль, открывающий как ключ возможность общаться с госпожой Фридман Ириной Горациевной.

Академик проживает в сталинской высотке на Котельнической набережной. Действительно, все небожители этого дома увидят воочию «ядерный цветочек» и даже почувствуют его воздействие собственной тепличной шкуркой, если успеют осознать происходящее.

Неожиданно уличаю себя в том, что мой взгляд вырывает из праздной толпы прохожих — прохожих с горбатенькими заплечными сумками и рюкзаками. Вот-вот, организм сам перестраивается на ходу, готовый к экстремальной работе. Потом замечаю «топтунов», буквально заполонивших собой центральную столичную часть. Все правильно, товарищи чекисты, надо принимать привентивные меры. Вот только вопрос: какие — какие меры против сresi? Как правило, действия сумасшедших трудно просчитать высшими законами математики.

Я выруливаю джип на стоянку. По сотовому телефону идет первая информация о семействе Фридманов. Информация банальная и житейская: молодая супруга грешна перед ветхим мужем, у которого после скоропалительной женитьбы одним махом выросли ветвистые рога.

— Кто-кто? — переспрашиваю.

Мне повторяют имя и фамилию ученого из Снежинска, посетившего квартирку на Котельнической набережной в отсутствие академика, и я от удовольствия щелкаю пальцами: ай, да молодец, Ирина Горациевна!

С хорошим настроением выбираюсь из машины. Денек пригож и погож: в небольшом скверике народные гулянья. По Москве-реке плывут прогулочные кораблики с модным музыкальным сопровождением. С небес сочится мягкий медовый свет — сочится из прорехи, образовавшейся от укола острого шпиля сталинской высотки.

Меня встречает штатский человек, уже осведомленный о моей невнятной миссии. У него типичное лицо сотрудника контрразведки, наверное, как и у меня. Мы молча пожимаем руки и направляемся в мраморный помпезный подъезд. Лифт неспеша возносит нас на двадцать первый этаж. Потом проходим по коридорам с невозможно высокими потолками и потертыми ковровыми дорожками. Те, кто проектировал и возводил навеки, не учли одного — времени. Оно протерло не только дорожки, но и большинство человеческих судеб.

Дубовая дверь квартиры открыта, в коридоре и гостиной мелькают крепкие фигуранты — хозяева пока могут не беспокоиться за свои жизни. Меня проводят в рабочий кабинет академика Фридмана, он заставлен огромным резным столом, кожаными креслами, диваном, книжными полками, картинами малохудожественного значения, фотографиями. Чувствуется терпкий запах прошлого. Или это запах табака? Академик курит трубку на большом фото: он смотрит с печальным пониманием того, что наш клопиный мирок несовершенен и лучше будет его испепелить в геенне огненной ядерного взрыва.

Вид из окна чуден: Красная площадь и Кремль как на ладони. Горят позолоченные сусальным золотом церковные купола. Мелодичный перезвон курантов. Без всяких сомнений, господин Нестеровой знает эту пленительную картинку главных столичных достопримечательностей. И я даже догадываюсь, от кого ему эта картинка известна.

Мое одиночество прерывает появление манерной стервочки. Таких инициативных дам-с я без лишней болтовни бил бы по щекам, чтобы они знали свое место. У неё подвижная красивая мордашка, бархатные реснички, наивные крупные, как яблоки, глаза, перетянутая осиная талия, резкие движение рук. И очень активные, как правильно заметил её бывший супруг Виктор Нестеровой, губки. Обладательнице таких рабочих уст можно простить все, даже то, что она лепечет безостановочно.

Смысл её речи заключался в том, что она не понимает почему в её частную жизнь вмешиваются совершенно посторонние люди, которые не говорят толком, что происходит, а если и говорят, то намеками, хотя ей и так ясно, как день: её бывший муж окончательно потерял рассудок и мечтает её убить.

— Да, он хочет вас, Ирина Горациевна, — прерываю словесный поток, убить.

— Как убить?! — взвизгивает собеседница и с размахом падает в кресло. — Вы понимаете, что такое говорите?

— Я говорю то, что вы говорите.

— А что я говорю?

В подобных клинических случаях требуется выдержка и ничего, кроме выдержки. Спорить с леди, увольте-увольте! Не проще ли поинтересоваться здоровьем настоящего супруга Исаака Изральевича, которому, как выяснилось, уже далеко за семьдесят семь. При том, что его супруга Ирина Горациевна прекрасно сохранилась в свои двадцать семь.

— Здоровье у нас отменное, — режет хозяйка. — И что?

— А где мы сейчас?

— На даче. Это имеет отношение к нашему делу?

— Самое прямое, — и повествую житейскую историю о том, что однажды, когда дряхленький академик под шум корабельных сосен трудился над очередным научным трудом по расщеплению атома, в это милое и уютное гнездышко проездом на Пражский симпозиум заглянул на часок-другой Нестеровой-младший, не так ли? И есть его показания, что одним чаепитием встреча не закончилась. Пили не только чай и кофе, но и шотландское виски. — И что же случилось после, Ирина Горациевна?

— После чего? — покрывалась фиолетовыми пятнами от ненависти. — Я вас не понимаю?

Все прекрасно понимала и знала, что у женщины по её физиологическим законам после активного распития виски из можжевельника возникает нестерпимое желание физического, скажем так, соития с конкретным собутыльником. Тем паче если муж стар, дряхл и не в состоянии поднять ничего, кроме карандаша со стола.

— Что вы от меня хотите? — спросила слабым, но ещё кокетливым голосом.

Я ответил: ничего, кроме плодотворного сотрудничества, заключающего в том, что меня интересует информация по её бывшему мужу Виктору Германовичу, поскольку никто не знает его лучше, чем она.

— Век мне его не знать, сволочь! — цедит сквозь зубы. — Не знать такого кретина!

Я прошу отмести прочь эмоции и поведать о его привычках, любимых увлечениях, умственных настроениях, политических воззрениях, словом обо всем, что только можно рассказать об этом человеке. Субъективный взгляд не возбраняется.

И что я услышал? Если рисовать образ сумасшедшего атомщика по словам бывшей жены, то мы имеем дело с самовлюбленным дегенератом и недоноском, который помешен исключительно наукой. Правда, порой после трудовой исследовательской вахты устраивал дикие скандалы ревности и бил не только посуду.

— У него на то были основания?

— Я не буду отвечать на этот вопрос, — опустила глаза долу.

— Как я понимаю, был импотент?

— Почему был? — удивилась госпожа Фридман. И спросила с надеждой: Его что, уже нет?

Полковник Старков был прав: во время одного из опытов с радиоактивными частицами случился мелкий их выброс наружу. Ничего страшного не произошло: облучилось лишь четверо, находящихся в лаборатории. И среди них Виктор Германович Нестеровой. Ему ещё повезло: трое уже ушли в мир иной, а он бодр, весел и готов подорвать к известной матери весь планетарный мир. Чувствуется, человек с мировым размахом. Если мстит за импотенцию и молекулярное разложение, так всей галактической системе.

— У вас сохранились фотографии?

— Упаси Боже, — всплескивает ручками госпожа Фридман.

— А с кем он дружил… дружит?

Она не знает: там, в Снежинске, все дружат, кто трудится в ядерном центре. Раньше, когда был СССР, коллектив был одержим высокими идеями идеями заправить за пояс США. По этой причине ученых-атомщиков великодержавная коммунистическая власть лелеяла и холила, кормила от пуза и оказывала всевозможные знаки уважения и почета. После того, как Союз нерушимых республик свободных рухнул, обвалилась и наука, под обломками которой были раздавлены все высокие устремления. Когда она, Ирина Горациевна, поняла, что никаких перспектив в обозримом будущем не наблюдается, то предприняла решительные шаги по устройству своей личной жизни. Обветшалый Исаак Израильевич появился в её жизни случайно, но вовремя. Это милейший человек, очень терпеливый и все понимающий. Она не хочет расстраивать «папочку» всей этой странной историей, связанной с прошлой её жизнью. И если я буду так любезен…

Не надо больше слов, слишком много слов, прощался я, все останется между нами, во всяком случае, эпизод её нечаянной любви с младшим Нестеровым на удобном письменном столе академика.

— Надеюсь, я вам помогла? — кокетничала всем подвижным лживым телом.

— Да-с, весьма признателен, — и хотел поцеловать руку, потом передумал: наши женщины самые красивые в мире, тут спору нет. Однако они не умеют подавать руки. Они подают руку так, будто это холодная рыба. Вот такая вот проблема. И поэтому я решил не лобызать конопатую чужую ручку исключительно по этой причине. Женщина должна уметь делать все красиво — и не только в постели.

Выйдя на улицу, перевел дух. Воздух был чист и прозрачен. По-прежнему по Москве-реке плыли трамвайчики, но теперь под старенькую песенку: «В синем воздухе растаяв, все звучат слова: „А любовь не умирает, а любовь жива!“»

Нет, жить хорошо и умирать не хочется. Когда-то это произойдет, сомнений нет, но разлагаться на частицы от того, что какая-то вошь решила исполнить роль неба? Простите-простите. Ничего личного, как говорится, но проблему надо решать — и решать быстро и принципиально.

Полагаю, что аэрофлотского полета в городок Снежинск не избежать. Не люблю самолеты — они иногда падают, да делать нечего: нужно перемахнуть через широты и долготы нашей раздольной отчизны. Как это уже, очевидно, сделал гражданин Нестеровой, хотя тотальная проверка всех воздушных линий ничего не дала. Но, думаю, здесь: или в Москве, или в области; схоронился до известного только ему часа Ч.

Контора и все остальные профилактические военизированные службы «прочесывают местность», однако искать сумасшедшего в десятимиллионном мегаполисе занятие бесперспективное? Во всяком случае, по временным срокам.

Не знаю, насколько господин Нестеровой В.Г. безумен, но все делает правильно, и не только правильно, а ещё и с куражной дурью. Мог бы и не сочинять экспрессивного письмеца, ан нет, хочет взорвать портативную атомную чушку именно с сознанием полного удовлетворения своей правоты, силы и безнаказанности.

Не мечтает ли он в безумной мести своей обрести бессмертие имени своего. Не знаю-не знаю. Терять ему нечего: физически существовать ядерщику осталось по утверждению медицины около трех месяцев. Почему бы это время не использовать в прикладных целях и войти в историю человечества — войти, правда, с черного хода.

Если не удается реализовать самолюбивые устремления, а время, отпущенное Богом, истекает, почему бы на прощание не хрястнуть дверью. И так, чтобы всех стошнило перед ликом, выражаясь красиво, вечности.

Впрочем, у человечества есть шанс закончить свое существование не через три дня, а, возможно, через триста тридцать три столетия. Для этого нужно совсем немного: вовремя обнаружить сумасшедшего экстремиста с ядерным ранцем за плечами.

Я прыгаю в джип и, ведя телефонные переговоры по проблеме, мчусь в дом родной. Там собираю «джентльменский набор menhanter», необходимый для работы в условиях приближенных к боевым и через полтора часа уже болтаюсь в ревущей дюралюминиевой трубе с такими же крыльями — болтаюсь над облаками, похожими на заснеженные горные пики, подсвеченные розоватым, как пятки поющих архангелов, светилом.

Четырехчасовой полет у вечернего солнца проходит нормально: я ем аэрофлотскую жилистую куру, пью сок манго, любуюсь стандартными ножками прелестной стюардессы и размышляю о времени и обо всех нас, живущих в нем. Такое впечатление, что мы проживем на гигантской пороховой бочке. И знаем об этом да попривыкли и особенно не ропщем на судьбу, уповая на Бога и добрый случай, который убережет от дурня, размахивающего коптящим атомным факелом.

Как нельзя раненую крысину загонять в угол, так нельзя человека доводить до крайности. Отчаяние и безнадежность — страшная и разрушительная сила. И поэтому всегда должна быть надежда… надежда…

… я вижу планету — когда-то на ней была жизнь. Потом случилась Великая Атомная Катастрофа и планета в Галактической системе № 347890/19981029U погибла. Но однажды автоматические разведчики сообщили о признаках рациональной жизни на этой планете и было принято решение отправить наш космический боевой отряд «Geleos».

И вот мы двигаемся по странному лесу: деревья стоят темными хрустальными сосудами. На ветках — прозрачные стеклянные птицы. Под ногами хрустит стекло. Небо низкое, с пурпурным отсветом далеких пожарищ, в тяжелом воздухе запах жженых костей, дерева, резины, бумаги.

Наш отряд специального назначения выполняет секретную миссию Планетарного Командования на планете № 145096/GL (бывшая Земля), где и произошли эти необратимые разрушительные процессы. Однако по сведениям, повторю, автоматической разведки и Командования в подземных бункерных городах ещё сохранилась жизнь, и наша цель: обнаружить индивидуумы и транспортировать их на Звезду Благовестия № 356832/FD.

Отряд «Geleos» пробивается по бесконечному полю — оно лопается под нами зеркальными осколками, в каждом из которых отражается искрящиеся души испепеленных в НИЧТО.

— Сорок четыре процента подтверждения, — говорит командир Levon, всматриваясь в осциолог — аппарат подтверждающий, что в глубине больной планеты ещё сохранена жизнь.

На краю поля оплавленной бетонной массой дыбилось бомбоубежище. Оно было полузатопленное жидкой серебряной фольгой, где плавали костяные остовы мутантов, похожие на заросли драндрофея.

— Пятьдесят два процента подтверждения, — сказал Командир и приказал взорвать бетонные глыбы.

Приказ был выполнен, и наш отряд протиснулся в галерею. Ее стены были пропитаны сладковатым дурманным запахом тлена. Скоро обнаружили гигантское бомбоубежище. Около сотни тысяч GL`ов (людей) сидело аккуратными рядами. Лица их были искажены в пароксизме блаженства — смерть к ним оказалась милосердной. От нашего движения мумифицированные GL`ы начали осыпаться, превращаясь в холмики, посеребренные вечностью.

— Шестьдесят девять процентов подтверждения, — сказал Levon.

И мы продолжили наш путь, чтобы наткнуться на бронированную дверь. От разрядов фластеров бронь расплавилась и мягкой массой потекла вниз. Взвыл сигнал тревоги. Я полоснул зарядом по кабелям, и звук угас, и наступила тишина…

— Восемьдесят пять процентов подтверждения, — сказал Командир. Вперед! — И мы побежали по бетонированному туннелю. — Девяносто процентов, — крикнул командир Levon. — И где-то там, в мертвом пространстве, замелькали пугливые тени. — Девяносто пять процентов!..

И я наконец увидел впереди хрупкую девичью фигуру, отсвечивающую серебристым светом. Я ускорил шаг. Это была GL`ач (девушка) и, когда она оглянулась, я увидел её прекрасные глубоководные глаза, расширенные от невероятного ужаса… И, кажется, от этого ужаса, вздрагивает вся планета… И, кажется, нет надежды…

О, Господи! Где я? И с облегчением узнаю земную очаровательную стюардессу и её глаза, милые и насмешливые:

— Простите, вам плохо?

— Мне хорошо, — и пью минеральную воду, пытаясь отогнать дьявольское видение конца света. — И скоро посадка? — Интересуюсь, чувствуя всем организмом, как наша летающая труба ухает в воздушную яму.

Меня успокаивают: скоро-скоро, потерпите, господа, наступает фронтом осенняя гроза и мы её обходим стороной. И это правильно: шутить с природой не рекомендуется, даже если ты, человек, венец её.

Наконец чувствую тем местом, на котором сижу, как лайнер медленно планирует к нашей грешной земле и через несколько минут в иллюминаторе мелькают праздничные огни областного аэропорта. Турбины напоследок победно ревут и смолкают. Пассажиры с заметным облегчением переводят дух, словно не веря такому благополучному исходу.

Сибирская ночь холодна и мокра, как тряпка неряшливой уборщицы. Осень уже оккупировала азиатский плацдарм для последующего наступления на рафинированную европейскую часть страны. У трапа меня встречает молодой человек в характерном длиннополом плаще с поднятым воротником. У моего коллеги волевое лицо пинкертона, внимательный взгляд, твердое рукопожатие и провинциальная простота:

— Полуянов. Полностью в вашем распоряжении, так сказать.

Стараниями полковника Старкова меня встречают, как представителя Центра, что весьма удобно во всех смыслах. Даже тем, что мы тут же усаживаемся в теплую казенную «Волгу» и, она, поскрипывая изношенными рессорами, вылетает на трассу, ведущую в закрытый городок Снежинск.

За час пути я узнаю от спутника буквально все и об этом городке, и его жителях, и о наших последующих действиях.

Первый камень в основание ядерного центра был положен в славном сталинском 1947 под руководством самого товарища Берии. Строили «площадку», конечно, чересчур политграмотные зеки и строили ударными темпами, и такими ударными, что полегло их немеренное количество во славу советской немеркнущей атомной науки. Однако объект был сдан в срок и многие высшие руководители строительства получили заслуженные ордена Ленина. Потом наступили новые замечательные времена, когда Атому казалось нет альтернативы и все силы крестьянской страны были брошены на его удобное расщепление. Достаточно вспомнить старый фильм «Девять дней одного года» о модных и рискованных ядерщиках, готовых собственными жизнями проторить дорогу в неведомые антимиры. Затем «холодная война» с великодержавной директивой: мир во всем мире, но с нашими ядерными лаптями, нацеленными на военные базы НАТО. И это было верно: когда тебя боятся, значит, уважают, когда уважают, то хотят дружить, а когда хотят дружить, то будет мир во всем мире.

— И будет мир во всем мире, — повторил Полуянов с видным сарказмом. А что теперь?

— А что теперь?

— Коллапс, — последовал откровенный ответ. — Разруха, — и мой спутник развил мысль о том, что ещё удивительно, как ученые не подорвали снежинское «Ядро» к чертовой матери. От такой оскорбительной и малопривлекательной жизни. — Спасаются огородами, — признался. — Академики, профессора и доценты на сборе огурцов и помидоров, а, прикинь?

— Полезно для здоровья, — пошутил, — на свежем воздухе, где нет плутония.

Моя неуместная шутка расстроила патриота местных пленительных угодий и он замолчал, насупившись за рулем и всматриваясь в приближающиеся огни академгородка, где жили долготерпеливые и мужественные физики и прочий научный люд, далекий от романтической лирики.

Снежинск был типичным городком эпохи НТР: площадь со странной ржавой конструкцией, обозначающей, по-видимому, памятник Атому пятидесятых годов, центральный проспект имени Курчатова, здание мэрии, блочные пятиэтажные жилые дома, аккуратные магазинчики, ещё функционирующие, парковая аллея имени Первых Первооткрывателей, убегающая вниз к речке Студеная, прозванная народцем — Студенец. И, конечно, гостиница с мутированными тараканами, влажным постельным бельем, разбитым унитазным бачком и рубиновыми буквами над входом «Снежинская», куда мы подъехали.

Я передернул плечами и поинтересовался нашими скорыми встречами с теми, кто хорошо был знаком с гражданином Нестеровым Виктором Германовичем.

— Так поздно уже, — удивился местный пинкертон. — У нас тут рано…

Я искренне поразился: какой может быть сон, когда все человечество одной ногой стоит в могиле. В могиле, не поверили мне. Именно в ней, отрезал я и выказал пожелание срочно увидеть младшего Нестерового. А чтобы у того расплелся язык, решил прикупить бутылку коньяка. И с этим желанием выпал в снежинскую неуютную ночь. Протрусив под мелкой сеткой дождя, забежал в магазинчик, где скучал габаритный продавец, место которого было отнюдь не здесь, а на лесосплаве. Выбор товара был небогат, но он был — по утверждению человека за прилавком я был первым, кто купил бутылку «Наполеона» с якобы французским пойлом:

— Новенький, что ли, командир? У нас тут больше спиртягой балуют.

Вот так проваливаются с треском все шпионы в нашем скудном домострое, усмехнулся я и выпал на улицу. Сделав несколько торопливых шагов, увидел у «Волги» девичью фигуру. Она мне почему-то показалась знакомой. Где-то я её уже видел? Где? И с легким недоумением приблизился к машине. Когда девушка оглянулась… У неё были прекрасные глубоководные глаза и они были мне знакомы.

— Здрастье, — глуповато ухмыльнулся. — Кажется, мы знакомы?

— Не думаю, простите, — ответила глуховатым голосом и, махнув рукой Полуянову: — Пока, Петечка, — пропала в дождливом вечернем мареве.

Несмотря на то, что была велика вероятность близкого провала всего мира в тартарары, я проявил живейший интерес к прекрасной снежинской незнакомке. А почему бы и нет — все мы живые люди и даже на краю пропасти мечтаем о неземной любви.

— Ее зовут Мстислава, — сказал Полуянов. — Она внучка академика Биславского.

Я вспомнил, что господин Биславский вместе с академиком Сахаровым находился при первых родах водородной бомбы, то есть имя его известно не только узким специалистам, но и широкой общественности. Крепкий старик, заметил Полуянов и признался, что фактически на нем держится весь городок. Да-да, на это сказал я, встретиться бы со стариком? Признаться, меня интересовал не только птеродактель от науки. Очень привлекла девушка по имени Мстислава, которую, кажется, уже встречал в своем странном апокалипсическом сне-видение.

Между тем дождь усиливался. Академика и прекрасную её внучку мы решили навестить с утра пораньше, а пока ехали к дому, где проживал Нестеровой Вадим Германович, получивший от родного старшего брата пугающее своим безумием письмо.

Хотя в такую слякотную погоду хорошо сидеть у камина, пялиться на живой кумач пламени, вкушать клопиный коньячок и мечтать о летних денечках, наполненных запахами разнотравья и выцветевшего неба.

Поездка по прямым трафаретным улочкам не была долгой — у одной из спящих пятиэтажек мы остановились. Мой спутник все сомневался, стоит ли нарушать сон законопослушных сограждан? У меня же не было никаких сомнений: выбравшись из авто, так хряпнул его прессованной дверцей, что весь Снежинск встряхнулся от мертвого забытья. Во всяком случае, в некоторых окнах вспыхнули огни цвета незрелых плодов и овощей. Как говорится, добрый вечер, дорогие друзья, протирайте глаза и отвечайте на поставленные вопросы!

Нельзя сказать, что Нестеровой-младший встретил нас с распростертыми объятиями. Вадим Германович был пригож, кучеряв и щекаст, что называется, кровь с молоком. Такие пользуются успехом у манерных стервочек и кисейных барышень с вакуумными губками, занимающихся рукоделием на дому. Теперь мне понятна причина слабости мадам Фридман Ирины Горациевны, не устоявшей перед чарами сибирского выдвиженца.

— Вот, — сказал Полуянов, протискиваясь в коридор. — Товарищ из Москвы, интересуется, так сказать.

— Дык я все сказал, — помрачнел Вадик, обрадовавшийся было бутылочной кегли в моей руке. — Все сказал как на духу.

Пришлось настаивать на том, что он заблуждается. И я это могу доказать, предварительно сев за праздничный стол. Обреченно вздохнув, Вадим Германович метнул из-под кухонного подпола банки маринованных огурчиков и грибочков. Потом на сковороде зачваркала дюжина яиц с ломтиками замороженной медвежатины…

Что может быть приятнее суровой мужской компании, когда за окном слякотит непогода?

— Ну вздрогнем, друзья, — предложил я.

Тост был принят с благосклонностью и нечаянный праздник в медвежьем углу с жареной медвежатинкой стартовал. О чем могут говорить три мужлана за бутылкой фальсифицированного коньяка, а затем за бутылем настоящего сибирского первача, настоянного на кедровых шишках? Сначала, конечно, о политике, после о жизни и её хитросплетениях, и потом — о бабах.

К полуночи я уже знал всю подноготную семейства Нестеровых. Папа был учителем математики в средней школе и воспитывал двух своих сыновей строго, но справедливо: в духе советского образа жизни. Старший Витя был примерным пионером, таская из дворов старые кровати на нужды металлургической промышленности СССР и часто переводя старушек (вопреки их воли) через транспортные магистрали, потом Виктор вступил в ряды ленинского комсомола и был самым активным проводником передовых идей самой авангардной молодежи мира. Дальнейший жизненный путь Виктора Германовича был прост, как байкало-амурский рейсовый путь: учеба в МИФИ — научно-исследовательская работа в снежинском Центре. Работа, обдуваемая пронзительными ветрами «холодной войны» считалась престижной и перспективной.

Молоденькая супруга ученого Ирина Горациевна без всяких раздумий покинула насиженное столичное гнездышко своих родителей и переехала жить к мужу, чтобы словом и телом поддержать его беззаветный труд, а также обороноспособность всей страны.

Трудился молодой профессор Нестеровой в одной из самых секретных лабораторий, находящейся под патронажем МО — Министерства обороны. Сейчас только становится понятным, чем занимались её сотрудники. Они разрабатывали оружие ХХI века — удобное и мобильное, неожиданное и эффективное. По утверждению западных специалистов, за ядерными ранцами было будущее в локальных войнах. Не знаю в чью первую светлую головушку пришла подобная веселая мысль, но факт остается фактом: советская наука выдала на-гора искомый продукт. И в таких количествах, что остается лишь гадать, как ядерные ранцы made in USSR ещё не выставляют на аукционах Sotbis в качестве сувенира, как хохломские матрешки.

— Так выпьем же за советскую науку, — предложил я. — Самую передовую в мире.

— Была п-п-передовая, — шумно вздохнул Нестеровой-младший. — А теперь, — и махнул рукой, — ка-ка-катышки…

Я его прекрасно понял: приятно носить новый джемперок, подаренный любимой женой; ты его носишь-носишь, а затем обнаруживаешь, что он весь в неприятных катышках. Что делать? А делать нечего — надо выкидывать вещь. Или делать вид, что не замечаешь этих проклятых катышков. Или прикупить новое шмотье. Только вот на что, если зарплату не выдают год? Как жить честно и не протянуть ноги?

В частности, приходит такой правдолюбивый НТРовец в дом родной приходит с пустыми руками. Не научился он выносить в хозяйственной сумке или рюкзаке несколько килограмм оружейного плутония. Хотя многие его коллеги выносят и продают огородникам в качестве защиты от дачно-садовых воришек. Правда, через год ни воришек, ни плодового садика, ни тем более огородика. Красивый марсианский пейзаж. Сиди — любуйся. Но все это мелочи жизни.

Так вот возвращается вечный м.н.с. в семью, а на душе, точно на марсианском огородике: пустота. Опять же суровые, как правда жизни, супруга с тещей и опять же прожорливые дети требуют арахиса в шоколаде и колбасы из картона. Не понимает мелюзга, что зарплата вся ушла на покрытие долгов МВФ, руководители которого считают, что все население России чересчур жиреет на дармовой гуманитарной маце и отныне должно питаться святым духом.

И вот, похлебав пустые щи, работник умственного труда укладывается на боковую с голодным брюхом. А на такое бурчащее пузо какие могут быть исследования в области новых технологий? Никаких, лишь чудные видения во время полуголодного сна.

Вот будто он, м.н.с., вместе с женой и детишками в ресторане Papillon, что в переводе с французско-нижнегородского «Бабочка».

Маленький и уютный ресторанчик, украшенный цветными витражами. И несет им garson фирменные блюда. Блюда за блюдом. Семга жареная с соусом (24$), форель фаршированная (20$), карп жареный под соусом vinerone (18$), луковой суп (7$). Очень хороши и соблазнительны лягушачьи ножки по-провансальски (21$), копченная семга (18$), королевские креветки (20$). А из напитков бочковое пиво «Фауст», варящееся по таинственному рецепту одноименного доктора, заложившего душу дьяволу. Очень даже хорошо жил доктор Фауст — без души-то.

И невидимые миру слезы зальют младшего научного сотрудника, как вешние воды покосные луга, и шепнет женушке ласковые и долгожданные слова, чтобы поутру приготовила рюкзачок, тот самый, с которым они беспечно хаживали по лесам и оврагам ближнего Подмосковья в упоение от сказочной и нетленной природы.

И супруга все поймет и тоже обольется горько-счастливыми слезами по ушедшему молодому миру, наполненного знойной морокой беспредельного поля и неба, трудолюбивым пчелиным жужжанием, сладострастной негой близ божественно пахнущей скирды, баловнем ветерком и компетентными руками любимого и талантливого, как Курчатов, будущего супруга.

И объединятся они, утерявшие за годы совместной жизни все иллюзии молодости, в упоительном соитии, искрящемся, как витражи в ресторане Papillon. И наступит благословенный и ладный миг вечной любви. Правда, дьявол в карминном кушаке будет самодовольно скалить резцы, бить копытом и потирать лапы. Черт с ним, дьяволом! Черт с ними, надеждами на будущие перемены. Черт с ними, принципами святой молодости. Когда хочется одного: жрать вдоволь и питать нежные телесные чувства к жене. А все остальное полая фата-моргана. Мираж. Марево. Морока в беспредельном поле жизни.

Что там говорить, не каждый способен выдержать опытов над своим телом и тем, что в нем, как в сосуде, хранится в виде трех-пятиграммовой субстанции — это я про душу.

Не выдержал Виктор Германович Нестеровой искушения, не выдержал и решил продать свою душу. И дорого продать, чтобы все народы мира отправились вместе с ним гореть в вечном огне подземной геенны.

— Не, я думал, он шутит, — бил себя в грудь его младший брат. Честное слово! Такое удумать! Ну, Витек, капитально с катушек!..

— И ты ему в этом помог, Вадик, — заметил я. — Хорошо помог.

— Я? Это в каком смысле, товарищ?

Конечно, мои грязные домыслы полностью подтвердились. По возвращению из столицы простодушный младший братик не удержался и за рюмахой кедрового первача сдуру похвастал перед старшим, что полноценно овладел его бывшей супругой Ириной Горациевной в кабинете теперешнего муженька — в рабочем кабинете с видом на Красную площадь и золотоглавый Кремль.

Виктор Германович принял весть весело и даже посмеялся над анекдотической коллизией, мол, чего только в нашей графитной жизни не случается. Однако подобная глумливая ухмылка судьбы, по-всему видимому, окончательно подкосила его душевные силы. В организме начались необратимые процессы распада. Мозг — этот микроскопический реактор, вырабатывающий полезную энергию, — от чрезмерных перегрузок «понесло». И в результате этой центробежной и неукротимой силы возникла безумная мысль…

Я внимательно рассматриваю семейный альбом: ничто не говорит о том, что из примерного пионера может образоваться монстр. Увы, люди рождаются с чистыми святыми душами, но наша окружающая среда настолько отвратительна, что большинство не способно сохранить свои души в первозданной невинности.

— А это, как я понимаю, последний курс института? — указываю на фотографию, где молодые физики запечатлены у Лобного места на фоне кремового храма Василия Блаженного.

— Т-т-точно так, — обреченно кивает Нестеровой-младший. — Витек тут, как ангелочек. Правда?

— Как бы мы все дружно к ангелочкам не отправились, — отвечаю, всматриваясь в лица выпускников МИФИ — Московского инженерно-физического института. Почему нашему Витьку не остановиться на постой у кого-нибудь из бывших сокурсников, жителей столицы, если таковые имеются? Надо задействовать информаторов, пусть срочно отработают эту версию. — А как ангелочек вытаранил ранец? — задал я вопрос, давно меня терзавший. Надеюсь, не за бутылку?

— За две, — хохотнул Вадик, — свободно.

Местный пинкертон Полуянов обиделся за строгие охранные службы ядерного центра Снежинска и предположил, что умелец тащил не сразу весь ранец, а по мелочи, как это делают оружейники славного города Тула, способных из пустых на первый взгляд швейных деталек смастерить ракетные комплексы.

Последующее расследование доказало, что мой новый друг был не совсем прав: Система работала хорошо, но вот люди… Люди-люди — главное наше, понимаешь, богатство…

— А почему бы нам… в гости к академику Биславскому, — пришла мне в голову причуда, когда я понял, что праздник заканчивается, а время детское — три часа ночи.

— Нет, — твердо проговорил Полуянов. — Только через мой труп.

По этому поводу мы посмеялись: вот только трупов нам не надо, и любезный Нестерович-младший предложил провести остаток ночи в гостиной, где есть удобные кресла для походного сна. Предложение было принято с удовольствием и через минуту я ухнул в темную и беспросветную мглу сна.

Я долго летал в беззвездном мраке, потом проявился тусклый свет и возникло чувство радости — бессодержательный полет завершается и меня ждет возвращения на родную планету.

Пробуждение было трудным: казалось, что я всю ночь напролет бодался с кедром. Тело, скрюченное креслом, ныло. Мои новые приятели находились не в лучшем состоянии. Мы молча сели за стол, хозяин плеснул по сто грамм, выставил рассольчика с гвардейскими огурчиками и только после этого мир начал приобретать привычные очертания.

— Что будем делать? — спросил я, жуя корочку хлеба и терзаясь от мысли, что мир находится на грани глобального пожара, а я вот так сижу-жую и думать не думаю о судьбе человечества.

— А что делать? — переспросил Полуянов. — Кажись, мы хотели к академику Биславскому.

— У него есть внучка? — решил проверить ночное видение у магазинчика. — Хорошенькая такая?

— Есть, — признался Нестеровой-младший.

— Но это к делу не имеет никакого отношения, — проявил я волю к достижению цели. — Больше не будем отвлекаться на приятные мелочи.

Решено — сделано. Мы покидаем хлебосольную квартирку и на машине направляемся в ядерный центр, чтобы я смог воочию убедиться: несмотря ни на что российские ученые продолжают трудиться на благо отечественному Атому лучшему в мире.

Центр находился за городком в двадцати пяти километрах. Бетонная трасса словно разделяла тайгу пополам. Распогодилось и вековые ели, умытые дождем, стояли в изумрудной чистоте. Пока мы мчались в таежные дебри я по сотовому телефончику требовал от информаторов результативной работы по бывшим сокурсникам Нестерового Виктора Германовича, проживающим либо в столице, либо в её окрестностях.

Ядерный центр притыкался на берегу таежной реки Студеная-Студенец и бетонными строениями напоминал военный поселочек в раю. Правда, кирпичные трубы котельной били копотью в утреннее небо, нарушая тем самым идеалистическую картинку благодатного края. Территория Центра была поделена на зоны с КПП, где скучали бойцы вневедомственной охраны в пятнистой форме, похожие на постаревших космонавтов.

Поначалу мы решили посетить дирекцию, чтобы получить у директора допуск в спецзону «U», где находилась лаборатория академика Биславского.

В коридорах дирекции неотчетливо присутствовал запах беды. Казалось, сотрудники бродят вдоль стен, отравленные этим запахом, как ипритом.

Директор Пешкин Владимир Николаевич встретил меня и Полуянова с радостью, будто для полного счастья ему не хватало именно нас и наших проблем. Пешкин был энергичным пузаном, неунывающим даже в такое трудное времечко. В его кабинете присутствовала несообразная смесь социалистического планирования и капиталистических рыночных отношений. В одном углу пылились бархатные знамена за передовой труд. В другом горбились мешки с сахаром, а также тюки с мануфактурой. На столе в рамке замечался портрет академика Сахарова, где гений, ещё лояльный к власти, был заснят на первомайской демонстрации: отмахивал нам, живым, искусственно-пористой революционной гвоздикой.

— Все-все, у меня люди, — предупредил директор нетерпеливых коллег желающих получить свой законный мешок сахара, закрыв дверь на ключ. — Вот так каждый день.

— Бартер? — спросил я.

— Верно-верно, бартер, — жизнеутверждающе улыбался. — Шабашим бытовыми изобретениями и меняем, — указал на мешки и тюки, — на пропитание. Вот умельцы придумали «балконный ящик». Очень удобный: можно хранить картошечку летом, овощи там, фрукты… Не хотите посмотреть?

— Владимир Николаевич, — сдержанно вмешался Полуянов. — Это в другой раз, — и сообщил по какой, собственно, причине мы явились.

— Ох, простите-простите, я думал вы из, как его, черт, ООО «Лок-кид», — извинился директор. — Совсем закрутился, как гайка. А что делать? Надо выживать. Это раньше атомщику слава и почет, — махнул рукой на знамена. Конечно, проще пиф-паф себе в лоб и никаких проблем, да?

— Да, — сказал я и задал вопросы по господину Нестеровому Виктору Германовичу: где, как, что и почему?

Директор понял, что меня меньше всего интересуют хозяйственные дела его Центра и пригласил по селектору руководителя по безопасности всей научно-исследовательской территории. Тот немедленно явился, напоминая габаритами и простодушным умом гренадера образца 1812 года.

— Карпов, — представился. И на мой вопрос о сумасшедшем ученом с ядерным ранцем сильно возмутился: — Подлец этот Нестеровой, и никакой он не псих психованный, а выполняет задание мирового сионизма.

Директор подпрыгнул за своим столом:

— Ты эту провокацию прекрати, Наум Наумович. Что люди про нас подумают?

— А что думать? — гнул свою линию руководитель службы безопасности Центра. — Заговор, я вам говорю. Один он не мог «продукцию» мимо нас пронести, я голову свою на отсечение…

— Побереги головушку-то, Наум.

— А я тебе говорил. И говорю, что…

Я решил прервать академический спор и высказал желание посетить рабочее, так сказать, место «несуна», создавшего столь глобальную проблему. Может там я получу ответы на некоторые свои вопросы?

В сопровождении руководителя охранной службы мы отправились изучать местность. По дороге товарищ Карпов успел изложить свой экстремистский взгляд на развитие националистической идеи в России и роли тех, кто губит её на корню. Тема для меня не представляла интереса по причине инвалидно-примитивного мировоззрения секьюрити и поэтому скоро разговор перешел на охоту.

По утверждению моих спутников, тайга в этом смысле здесь не просто кладовая, а волшебная кладовая. Отойдя на километр от цивилизации, натыкаешься на край непуганного зверья, которое само лезет под ружейные дула.

— И требует, чтобы его пристрелили, — пошутил я; право, не понимаю и не принимаю такой охоты.

Мои спутники запротестовали: ходят они в тайгу редко и только по причинам меркантильным: когда надо запастись медвежатиной. Я понял, что у каждого из нас своя правда и не стал полемизировать.

Проникнуть в лабораторию «Тяжелых металлов» человеку со стороны не представлялось возможным, равно как и выйти без специального на то разрешения. Для охраны объекта были задействованы самые современные технологии, ориентированные именно на защиту от врагов, как внутренних, так и внешних. Тем более было непостижимо, как удалось господину Нестеровому обмануть бдительность неподкупной системы?

Телеметрическая аппаратура отслеживала каждый шаг отважных экспериментаторов и любое отклонение от поведения было бы зафиксировано на пленке.

Сама лаборатория напоминала вместительный отсек космического корабля, отправившегося в далекое путешествие к пылевым кольцам лилового Сатурна. Невероятная стерильность поражала. Чтобы проникнуть в лабораторию, сотрудник должен был пройти санитарную обработку тела, а затем переодеться в специальный комбинезон цвета серебра. Такое я видел только в фантастических фильмах. Я отказался от помыва и прохода на запретную территорию. Зачем? И так понятно, что господин Нестеровой Виктор Германович не мог из этой зоны вытащить и грамма плутония для своих хозяйственных нужд.

Потом мы посетили складское помещение, охраняемое специальным подразделением, подчиненное напрямую только Министру обороны и руководителю охраны Центра, то бишь господину Карпову Н.Н. Впрочем, меня допустили только в административный отсек, откуда при помощи видеоаппаратуры велось наблюдение за состоянием «продукции». На экранах я увидел аккуратные ряды, состоящие из свинцовых туб, там, по утверждению специалистов, хранился оружейный плутоний.

— А где ядерные ранцы? — поинтересовался я.

— Они в специальной камере, — ответил Наум Наумович и указал на один из экранов. — Во-о-он там.

— Где? — спросил я.

Помимо многих положительных качеств, я обладаю ещё одним замечательным свойством: чувствую ложь — чувствую её на уровне подсознания. Поначалу возникает дискомфорт в общении с человеком, и я не сразу понимаю причину такого состояния. Потом возникает раздражение оттого, что тебя посчитали за простака и смеют отливать пули. Господин Карпов мне не понравился. Я думал: по причине своей зоологической ненависти к нации, к которой он, собственно, тоже принадлежал, скрывая это всячески.

Однако, поразмыслив, понял, что руководитель охраны под личиной ратоборца за высокую и чистую националистическую идею скрывает страх. Страх?

Я проявил интерес к этому фигуранту, удивив старшего лейтенанта Полуянова, но тем не менее он обязался к вечеру выдать «объективку» на главного секьюрити Ядерного центра.

— Ну теперь можно и с академиком Биславским, — вспомнил я, поговорить о международном положении.

Мое желание, конечно, было похвальным, да выяснилось, что старенький академик убыл работать домой. Незваный гость хуже татарина, это известно, да делать нечего: надо встречаться. И по уважительной причине: Нестеровой-старший был любимым его учеником. А вдруг встреча с учителем по-новому осветит образ разумненького Витеньки?

Мы вернулись в полуденный тихий Снежинск. Академик проживал в кирпичном элитном доме в семь этажей; на балконах я приметил ящики для хранения продуктов, которые горячо рекламировал директор Пешкин.

На лифте мы поднимаемся на шестой этаж. У двери, обитой дермантином цвета расплющенной на асфальте абрикосины, я говорю в шутку Полуянову, что сейчас мы столкнемся… И не успеваю договорить: дверь резко открывается и в меня утыкается надушенное юное создание:

— Ой, извините… Петя, ты? К деду, что ли? — И, не слушая ответа, хрипловато кричит в длинный коридор: — Деда, тут к тебе! Люди-и-и! — И стремглав убегает вниз по лестнице.

— Коза, — с неожиданной лаской в голосе заключает старший лейтенант.

Не влюблен ли он в девушку по имени Мстислава? Не хватало нам ещё этого. Рассуждая таким образом, я шел по коридору мимо книжных стеллажей и счастливого прошлого, где юный Алешенька Биславский из города Калуга гулял с молоденькими пышечками-москвичками по брусчатке главной площади страны, мечтая не о том, как затащить глупенькую барышню в койку, а чтобы отечественный ВПК процветал во славу мира.

Самый надежный piece, напомню, возникает, когда тебя уважают, а уважение проистекает из страха. Такая вот досадная диалектика современного мира: боятся сильного и с ядерной кнопкой. Нет кнопки — нет атома на службе Родины, нет атома — нет страха, нет страха — нет уважения, нет уважения — и piece во всем piece нарушается вместе с военным паритетом.

Это прекрасно постигал академик Биславский и всю свою жизнь положил на то, чтобы сохранить непрочное равновесие между СССР и США — при строительстве оборонительных рубежей наступательного характера.

А что мы имеем сейчас в результате конверсии? Увы, страна пластается в кризисе и ВПК тоже. Ну не может такой, например, заводик, выпускающий ракетные комплексы С-300, перейти на производство чайников. А если подобное происходит, то вся эта посуда летает по кухням наших мирных городов и поселков, травя население атомными парами.

Проблема: как смастерить чайник, чтобы он не взрывался при температуре кипения воды? Возможно, над этим вопросом трудился академик Биславский, сидя за огромным письменным столом. Кабинет тоже был заставлен стеллажами с книгами по теме молниеносного уничтожения всего человечества.

— Здрастье, Алексей Григорьевич, — поклонился Полуянов. — А мы к вам. С вашего разрешения.

— Что? А, Петр, — вздернулся сухенький старичок за столом. — В чем дело?

— Мы по делу Нестерового, Алексей Григорьевич, — объяснился старший лейтенант. — Вот, — указал на меня, — человек из Москвы, интересуется.

— Из Москвы? — скрипнул суставами академик. — Как она там, засраночка, все горит куполами? — Был в махровом халатике цвета синьки с тусклой звездой Героя социалистического труда на кармашке. И в ожидании ответа поднял очки на сократовский восковой лоб, а уши были необыкновенно лопоухи и просвечивались детским розовым светом. Пленительный такой старик потенциальный убийца всей мировой цивилизации.

— Горит куполами, — подтвердил я, — столица.

— Прекрасно-прекрасно, садитесь, — указал ладошкой на кожаные кресла. — Из самых, значит, самых органов? Как величать?

— Александр.

— Александр-Александр, — пошамкал. — Победитель, с римского или греческого. Так-так, и что вы хотите от меня услышать?

— Все о Викторе, — ответил я. — О человеке и специалисте.

И ничего нового не услышал: дрянной, оказался, человечек, Витенька, слаб духом и телом, хотя специалист от Бога, это надо признать, но не выдержал, видать, общей смуты — ум за разум зашел, такое с гениальными людьми частенько случается.

— Воздействие радиации?

— В малых дозах она полезна, молодые люди, полезна, — зарапортовался старичок.

— Там большая доза, Алексей Григорьевич, — уточнил я. — Смертельная.

— Ну да, ну да, — спохватился академик. — Все мы под Богом ходим.

— А как вы считаете, Виктор Германович пойдет до конца? — спросил я.

— До какого конца?

— До победного.

Прогноз академика неутешителен: пойдет, а почему бы Нестеровому не идти, коль такая петрушка в мозгах его проросла. А все от того, что науку кинули, как рваный башмак. Никто не принимает решений — никаких решений, какое безобразие, кипятился академик, признаваясь нам, что сейчас работает над срочным письмом в Правительство.

— Да, друзья мои, — вскинулся в энтузиазме Алексей Григорьевич. Выход есть и он прост.

— Какой же? — проявляем дежурный интерес.

— Продать к чертовой матери четыре острова Курильской гряды японцам вот какой! И как можно быстрее.

Мы открываем рот и слушаем: реализовать по той причине, что коллеги-атомщики из страны Восходящего солнца очень хотят купить. Почему? Потому, что они обратили внимание на практически неисчерпаемые запасы энергетически ценного изотопа гелия на этих островах. Переработав сырье в ядерном реакторе, можно получить огромное количество экологически чистой энергии. Но японцы теперь начинают думать: покупать ли острова вообще? Дело в том, что недра Луны тоже богаты изотопом гелия. Энергоемкость нового топлива впечатляет: контейнер лунного продукта способен обеспечивать энергией всю страну в течение года. Ради такой альтернативы атомным и тепловым станциям не жалко и ракеты гонять к ближайшему спутнику Земли.

— А при чем тут острова? — смею задать вопрос.

— Как при чем, батенька? — волнуется академик. — У нас там, повторяю, запасы изотопа гелия.

— А почему бы нам самим их не перерабатывать? — не понимаю.

— Родной мой! Вы что, не видите, в какой мы жопе?

— Почему не вижу, — усмехаюсь. — Вижу.

— Тогда о чем разговор?

— Об островах, Алексей Григорьевич.

— Продать, — решительно рубит воздух рукой академик Биславский. Продать, пока есть такая возможность.

— Нельзя, — качает головой Полуянов.

— А жить так можно, — возмущается старичок. — И каждый из нас получит, — спешит к столу, листает бумагу, — включая младенцев. Так-так: по сто шестьдесят шесть тысяч долларов на нос. Я тут все посчитал и обращаюсь к Правительству, и если они там не дураки…

Нашу столь увлекательную беседу прерывает приход внучки. В руках Мстиславы рюмочка с лекарственной отравой и стакан с водой. Дедок хлопает эту рюмку, кислится, запивает водой:

— Эх, лучше бы коньячку, — и кивает на нас. — Угости гостей, внучка.

Едва взглянув на нас, гостей, она уходит. Я уж решил: не вернется, ан нет — выполнила просьбу деда. На подносике вижу фигурную бутылку коньяка, два пузатеньких фужера и тонко нарезанный лимон. Я приятно удивлен. Девушка прошествовала по комнате, легко поставила поднос на журнальный столик и опять, не глядя на нас, направилась к двери.

— Спасибо, внучка, — говорит ей вслед академик.

Надо ли говорить, что она мне понравилась — архаичной русой косой, глазами, молодостью и неспешным достоинством.

— А когда, Александр, в Москву? — спросил меня академик на прощание.

— Наверное, завтра, — посмотрел на Полуянова.

— Отлично-отлично, — засуетился Биславский. — Тогда у меня нижайшая просьба: отдать письмецо в Правительство.

— Алексей Григорьевич!

— И внучку бы мою взяли под свою опеку, Александр?

— Мстиславу?

— Только до столицы нашей Родины, — не обращал старичок внимание на мое приподнятое, скажем так, состояние. — Там у нас тетка больная, требует внучку. Завещание, говорит, хочу на любимую племянницу, а сама, как генерал на пайках, — махнул рукой. — Бабы, черт бы их взял!..

С этим утверждением было трудно не согласиться, но опять: без женщин жить нельзя — скучно. Какой праздник души без них, родных!

К сожалению, торжества пока отменялись — до лучших времен. Поиск разлагающего на элементы таблицы Менделеева субъекта заставлял нервничать все службы. Телефонные звонки столичных сексотов не принесли желаемого результата: никто из учебного курса господина Нестерового не остался проживать и трудиться в белокаменной и её окрестностях.

— Кто такой Карпов? — спросил я у Полуянова.

— Как кто? — удивился тот.

Оперативная информация ФСБ по данному фигуранту была скупа: служил во внутренних войсках двадцать лет, полковником вышел в отставку, был назначен руководителем охраны ядерного Центра. Без особых на то оснований. Я выразил изумление этим фактом и получил ответ: Наум Наумович бывший муж госпожи Биславской Наины Григорьевны, являющейся родной сестрой академика, которая ныне проживает в Москве.

Я взялся за голову: ничего себе семейная сага! И заявил:

— Тогда «прокачиваем» Карпова.

— Зачем?

— Посмотрим, как он себя будет вести.

— Зачем?

Я, выразившись на языке трудящихся и колхозных масс, не посчитал нужным подробно объяснять причину моего интереса к этой неопределенной фигуре. Как показывает практика, семейственность к добру не приводит, если это касается больших финансовых интересов, а национальной безопасности тем более.

Не знаю, насколько был убедителен в своих подозрениях перед областным руководством Службы, но оперативную группу мне выделили на сутки. Смысл же «прокачки» заключается в следующем: подозреваемый берется под плотное внимание компетентных органов, и так, чтобы он без труда догадался об этом. Если человек чист, как горный хрусталь, никаких эмоцией с его стороны. А тот, кто грешен…

Необходимо быть высочайшим профессионалом, чтобы скрыть свои чувства, когда вдруг обнаруживаешь, что твои телефоны слушают, служебную документацию смотрят, а за машиной следуют непонятные личности с характерными лицами убийц.

Господин Карпов занервничал через два часа после начала акции. Первое, что он сделал, позвонил в областное Управление и сообщил: кто-то перерыл бумаги в его кабинете. Его успокоили: не уборщица ли? Выяснилось, да, нерадивая молоденькая уборщица. Потом новый панический звонок: за его авто следят? Кто, не конь ли в пальто, посмеялись в Управлении.

— Это происки сионистов! — взревел в конце концов господин Карпов. Почему не принимаете меры? Я буду жаловаться. Вы… вы пособники масонов!

— Кто-кто мы? — не понимали его, — кого мы?

Ближе к вечеру Наум Наумович окончательно потерял лицо: решив, видимо, защитить себя от международных картавящих врагов, он вооружился ИЖовкой и прыгнул в свою «Ниву». Я понял, что секьюрити положительно спятил и уже был не рад своей затеи.

Единственное, что меня заинтересовало: куда это так он из городка убивается? В оперативной группе мы с Полуяновым больше не нуждались и, отправив её в область, сами пустились во все тяжкие.

…Куцый отечественный внедорожник гарцевал на рытвинах таежной дороги, если судить по его сигнальным огням, пляшущим в сумерках. Я и Полуянов, находящиеся в «Волге», следовали на определенном расстоянии, продолжая слегка недоумевать: куда это секьюрити наш торопится? То ли решил залечь в зимовку и оттуда держать оборону, то ли выехал охотиться на ночного и посему вялого медведя? Наконец Полуянов догадался:

— Там на Студенце деревенька дворов на тридцать-сорок. Баньки там, мечтательно прикрыл глаза.

— Будет всем нам банька, — предположил я.

— Ты о чем, Алекс?

— Что-то Наумыч не нравится, — ответил и уточнил: — И очень не нравится.

Деревенька угадывалась в сумерках — была деревянной, потрепанная временем, исконно русская, из труб небольших срубов на огородиках клубился меловой пар.

Эх, русская баня — чудо из чудес. Что может быть прекраснее и целебнее в жизни для тела и духа? Отхлещет себя русский человек березовым веничком или еловыми лапами, полежит на горячей полке до елейной одури и почувствует, как жить хорошо и вроде не страшно. А после неплохо посидеть на свежих чурбачках и выпить квасок с хренком до ломоты в зубах.

Вот такая мечта посетила меня, когда я и Полуянов брели по траве к деревянному дому, у забора которого притормозила «Нива». В слабо желтеющих окнах мелькали невротические тени. Что-то происходит? Мы привели оружие к бою: а вдруг там Нестеровой-старший засел с ядерным ранцем и готов к самоуничтожению? Жестом руки я показал старшему лейтенанту, чтобы он контролировал дверь, а сам медленно направился на хозяйственный дворик, чтобы проверить нет ли в доме «черного» хода.

Будучи урбанистом, не учел одного — дворовой живности. На мое появление загалдела птица, а из будки бухнул пес. Этого было достаточно, чтобы ситуация вышла из-под контроля. Я услышал выстрел со стороны парадного крыльца. Проклятье! Что там такое?..

Под дежурной лампочкой на веранде покачивался человек, левую руку прижимал к животу, а в правой держал… ранец. Детское недоумение и боль искажали его лицо. Я узнал Карпова. Он сделал шаг и, обмякая, рухнул ниц на ступеньки.

Я выматерился на Полуянова и присел к похрипывающему телу, пытаясь не замечать хозяйственного шума, взвеянного выстрелом.

— Да он сам, — переживал старший лейтенант, — скакнул, как черт из табакерки!

— Замяли, лучше помоги, — проговорил я, вытаскивая из-под тучноватого секьюрити подозрительный предмет. — Что это такое?

— Ранец, — ответил Полуянов, — школьный. — И открыл его. — Ничего себе, елочки-сосеночки зеленые!

Ранец был забит долларовыми пачками, будто шишками. Я приподнял голову Карпова, из хрипящей рваной раны рта выползал сгусток черной крови. Сверху раздался бабий вой, я поморщился — нам бы только коновалами работать.

— Эй, Наум Наумович? — сказал я. — Где Нестеровой?

Он меня не слышал, дыша прерывисто, точно пытаясь придержать в тучном теле жизнь. Потом с недоумением приоткрыл слезливые глаза, всхлипнул по-детски…

Сожаления не испытывал, раздражение — да. Все случилось из-за собственного ротозейства и глупости. Возможно, мы были близки к решению задачи… Я поднялся на ноги. Хозяйка без возраста заголосила:

— Ой, на кого ты меня бросил, касатик мо-о-ой!..

Медвежий угол оживился до крайности: к месту трагедии начали сходиться старушки в светленьких богомольных платочках, а вслед за ними приплелись старички в красноармейских галифе и длиннополых рубахах. Все они походили на мертвецов:

«Я — живой, одинокий, недужный…

Или, может, я умер уже?

Никому в этом мире не нужный.

Даже собственной глупой душе.»[6]

Я бы их пожалел, да ничего им эта жалость не дала бы. С помощью двух ещё крепеньких стариков труп был занесен в дом. Хозяйку дома успокоили соседки стаканом первача, и мы смогли с ней поговорить. Прозывалась она Трюмкиной Анной Семеновной, сорока пяти лет, дом достался от покойного муженька, с Карповым Наум Наумовичем знакомство завела по симпатии, работала в буфете, чем он занимался ей неведомо, наезжал раз в недельку, отдохнуть душой и телом, да в баньке попариться; мужик-то был добрый и не жадный был, был-был, ох-ох, касатик ты ж мой…

— Всегда один наезжал?

— Один-один.

— Вы уверены? — и показываю фотографию господина Нестерового.

— Знакомый, — рассматривает фото. — Я его видела, а вот где видела?

— Надо вспомнить, Анна Семеновна.

— Вроде он, только тут он какой-то староватый, что ли, — рассуждает. В буфете и видела, — говорит. — И одного, и с Наумом захаживали. Коньячку вовнутря и начинай говорить про этих, про картавеньких.

«Староватый», это меня задевает, но не настолько, чтобы обратить на это внимание. Задаю вопросы о школьном ранце? Откуда он и почему хранился в доме? И что сказал Карпов, когда приехал за ним?

По словам хозяйки, Наум за последние две недели взвинченным штопориком ходил, неприятности, говорил, на работе; а ранец привез, дай Бог память, как дня три назад. Не удивилась — у Карпова в дому свое местечко, там книжки, газеты, патроны для ружья.

— Где это местечко?

— Там, — указывает на лестницу. — На втором этаже.

— А что он говорил, — напоминаю, — в последний раз?

— Что говорил? Еду, говорит, вызывают срочно.

— Куда?

— Да в Москву, — отвечает простодушная женщина. — Куда ж еще?

Действительно, в нашу белокаменную ведут все дороги. Это становится интересным. Не найдем ли мы ответы на некоторые наши вопросы, взошедши на второй этаж?

По крутой скрипучей лесенке поднимаемся наверх. Включаем свет — и…

Я готовился увидеть, что угодно, но обнаружить на высохших бревнах глянцевые плакаты, рекламирующих неонацистское движение в России, простите-простите. Крепкие фотогеничные «арийцы» в черной форме выбрасывали руки в приветствии и с зоркой пристальностью всматривались в неопределенное будущие. За их спинами то ли пылали радикальные мировые пожарища, то ли восходило солнце нового порядка. Я выматерился: этого нам ещё не хватало для полного счастья — коричневой чумы. На столе валялись книжечки идеологов этого движения от Гитлера до некто Артура Барашкова с политическим памфлетом: «Как очистить святую Россию от…» далее шло перечисление народов и народностей, которые, как я понимаю, мешали чернорубашечникам обустроить нашу державу для полного её процветания. Комментарии, как говорится, излишни.

И ещё нами был обнаружен опус: «Истинные арийцы: опыт оккультной культуры» такого же автора — Барашкова А.А.

Чтобы получить ответ на вопрос: к кому так поспешал со школьным ранцем, набитым долларами, секьюрити, я и Полуянов провели в комнате около двух часов, перерыв её, как старый комод. И ничего не обнаружили. Очевидно, Наум Наумович придерживался законов строгой конспирации.

— Ладно, — сказал я, пряча в куртку книжульки Барашкова. — Артурчик нам поможет.

Прибывшая по нашему вызову оперативно-следственная группа позволила мне и Полуянову покинуть деревеньку, уже спящую в полуночной тьме. Кто мог подумать, что зараза проникнет даже сюда, в эту таежную залежь? Единственное объяснение: больное общество — больные идеи — больные люди.

Через два часа я знал практически все о господине Артуре Артуровиче Барашкове. Был он выпускником Литературного института 1980 года, в годы застоя публиковал в газете «Правда» этюды о родном крае, потом увлекся национал-социалистическими идейками и, видимо, скоро посчитал, что высшей силой на него возложена мессианская роль в качестве пропагандиста этих идей.

В четыре часа утра, когда меня все-таки поселили в гостиничном номере «Снежинска», я лег на поскрипывающую койку и пролистал опусы страдальца за русский народ. Я бы посмеялся над псевдонаучным бредом, утверждающим ярый расизм, веру в превосходство славян и мистицизм, однако факт, что продукция с агрессивной галиматьей расходится пятидесятитысячными тиражами, мешали мне в этом.

Например, по утверждению автора, уничтожение людей, и прежде всего евреев, в концлагерях — это было возрождение ритуала приношения человеческих жертв для задабривания древнегерманских богов, что вполне отвечало требованию времени и логическому дару великого фюрера.

Как надо относится к подобным выкладкам? Я закинул печатную ахинею под кровать и, засыпая, решил, что наша встреча с гражданином Барашковым неизбежна, как восход солнца.

* * *

До вылета в столицу нашей родины я вместе с Полуяновым успели посетить городскую квартиру господина Карпова. Там проживала его болезненная тридцатилетняя дочь с ребенком. На сообщение о гибели отца женщина с некой задумчивой рассеянностью проговорила:

— Отмучился, сволочь. Теперь квартирка наша, — и поцеловала в лоб девочку, похожую сморщенным рахитным личиком на обезьянку.

В убогой комнатке, где проживал Наум Наумович, наблюдался солдатский порядок и не было никаких признаков идей национал-социализма. Мы задали несколько вопросов дочери и после безличных ответов удалились прочь.

— Нет, никого он сюда не приглашал, — сказала женщина. — Нет, ничего не знаю.

И мы ушли в размышлениях о том, что совсем недавно господа Карпов и Нестеровой обтяпали самую выгодную сделку в своих комковатых жизнях, толкнув за общие пятьсот, наверное, тысяч долларов ядерный ранец, но не они нашли ни душевного, ни телесного успокоения: один уже разлагается на столе мертвецкой, а второй готовится к этому малопривлекательному действу с одной только разницей — мечтает утащить за собой все человечество.

— Так, — рассуждал я, — если приезжал покупатель, то был он на машине.

— И что?

— И уехали они вместе, — предположил. — Три тысячи километров за трое суток. Думаю, они уже в Москве.

— И что? — повторил вопрос Полуянов.

— Что-что?! — возмутился. — Они там, а я тут, крути веселее баранку, шофер!

— А Мстислава? — вовремя вспомнил старший лейтенант.

— А что Мстислава, — пошутил я. — Пусть добирается на перекладных.

Конечно же, мы перехватили девушку у подъезда академического дома и помчались на аэродром. Мстислава без эмоций созерцала таежный ландшафт и не поддерживала разговор. Была серьезна и походила на абитуриентку, которая робела перед экзаменами.

— Не бойся, — брякнул, когда мы прибыли в аэропорт. — Я с тобой.

— А я и не боюсь, — и посмотрела на меня так, что я почувствовал себя полным олухом.

Не учусь на своих ошибках, вот в чем дело, не учусь и не хочу. По причине самовлюбленности и собственного устойчивого критинизма. С какой кстати решил, что нравлюсь девушке? Она мне — да, а я — ей?

— Счастливого пути, — пожелали нам у трапа. — Не упадите.

Я посмеялся: спасибо за такое своевременное пожелание, дорогой друг Полуянов, уж постараемся как-нибудь долететь до родной до столицы.

Потом был полет у облаков, Мстислава отстраненно смотрела в иллюминатор. На его фоне прекрасный профиль девушки был точно нарезан на стекле. И казалось, что она недосягаема для меня, суетного охотника за призраками.

И только когда наш лайнер заметно клюнул носом, идя на посадку, Мстислава спокойным и глуховатым голосом спросила:

— Можно остановиться у вас, Саша?

… Москва встречала нас теплынью «бабьего лета». Тяжелый и мощный гул самолетов ниспадал гигантским звуковым парашютом в осенний день. На платной автостоянке меня и юную спутницу поджидал джип, пятнистый от мокрых листьев.

— А я думала, они нарисованные, — заметила Мстислава.

Она не хотела останавливаться у тетки по той причине, что старая родственница была необычайно сварливой и могла, кого угодно свести в могилу. По утрам она прятала от домашних шоколад и сгущенное молоко — в целях экономии. И очень нервничала по поводу постоянных кризисных ситуаций, как в мире, так и в стране. И в результате нажила неприятную желудочную болезнь. Навестить тетку, поговорить по душам, посочувствовать — это, пожалуйста, но проживать под одной крышей какое-то время…

Не знаю, насколько была правдива девушка, но меня подобное развитие событий устраивало. По дороге мы договорились, что я отвезу Мстиславу к родственнице, там она побудет до вечера…

— Да, если вдруг задержусь на работе, — и передал ключ от квартиры. Смело въезжай и чувствуй себя, как дома.

— Да?

Я хотел было познакомиться с тетушкой и поспрашивать её о бывшем супруге Карапове, вдруг сообщит нечто удивительное, да Мстислава отговорила — они не живут вместе уже лет сто и не имеет смысла волновать больную.

Когда мы расстались у открытой двери квартиры любимой тетки, я прыгая по лестнице через три ступени, как никогда был уверен в самом себе: вперед-вперед, menhanter, все народы мира смотрят на тебя! Впрочем, народы мира меня интересовали меньше всего, меня манили красивые глазища!

Боевые же действия начал с посещения квартиры господина А.А. Барашкова. Проживал он у знаменитых трех вокзалах в шлакоблочной башне с одним подъездом, из которого тянуло общественным сортиром. Маленькая испуганная женщина-пичужка с пучком немытых волос, открывшая дверь, назвалась женой идеолога. Сам супруг доблестно отсутствовал. Я продемонстрировал его мятые опусы и признался, что проездом в столице и мечтаю получить автографы от Артура Артурьевича самолично.

— Поищите в типографии, — поверила жена почитателю таланта её мужа, кажется, «Красный пролетарий».

«Красный пролетарий» так «Красный пролетарий», сказал я себе, хотя на самом деле черт знает что, если с его издательских машин выползает такая макулатура…

Не буду подробно рассказывать о своих поисках неонацистского идеолога на пролетарском предприятии. Такого количества книжных кирпичей сразу и в одном месте я не видел никогда в жизни. Это была рукотворная лавина, которая в скором будущем вот-вот обрушится на головы доверчивым читателям почти в буквальном смысле этого слова.

Маленького и тщедушного философа в очках и потертых джинсиках я обнаружил на огромном складе комбината в укромном уголке, где он и два ещё таких же заморыша вычитывали гранки очередного шедевра.

Убедившись, что передо мной тот, кого ищу, без лишних слов цапнул за шиворот и, подняв на уровень своих глаз, поинтересовался в культурной форме, где я могу найти руководителей движения?

— Не имеете права! — взвизгнул Артур Артурович, дрыгая ножками, как ребенок. — Кто вы такой?

— Вышибу мозги, — перешел на более грубый тон. — Где ваши фюреры, козлы? — И не обратил внимания, как один из пришибленных национал-социалистической идеей сбежал с корректорской. — Так я не понял, козлы ещё раз, где найти ваших фюреров! — продолжал наступление.

Придушенный любомудр Барашков трепыхался под моей рукой и ничего не мог сказать внятного. Наверное, ему было трудно полемизировать в таком подвешенном состоянии? Потом я услышал цокот подков по бетону: на помощь работникам умственного труда спешили два чернорубашечника в форме военизированного штурмового отряда SS. Они были крепкие малые, в них чувствовалась спортивная выправка, но молодость есть молодость. Я решил, что одного из них можно временно исключить из жизни.

Кинув Барашкова на пачки макулатуры, я прервал бег первого «наци» ударом ноги в пах. Говорят, такая лечебная процедура часто бывает необходима в экстренных случаях. От такого оздоровительного мероприятия боец скрючился до эмбрионального состояния и рухнул на пол. Его товарищ по оружию не успел понять, с кем имеет дело, и попытался ткнуть меня рукой. Я перехватил её и вывернул так, что перед глазами моего оппонента, очевидно, поплыли кровавые рунические символы, если судить по его вою.

Когда человеку больно, то он, как правило, готов к конструктивному диалогу. Через минуту я уже знал, где куются атлетические кадры штурмового отряда «Volf».

— «Волк», что ли? — уточнил я.

— «Волк»-«Волк», — подтвердил юнец, уже находящийся в моем джипе.

— Ну посмотрим, какие вы «волки»? — резюмировал я.

— А у нас старший Макс, — решил предупредить мой новый друг, — мастер спорта по борьбе.

— Надо же и я мастер спорта, — усмехнулся. — Только по стрельбе.

Атлетический клуб по интересам находился в небольшом уютном районном стадиончике «Авангард». По ещё травяному полю метались юные футболисты. В секторе для прыжков пружинили молодые спортсмены, похожие на кенгуру. Лозунг на кирпичном здание утверждал, что спорт и молодость есть грядущее России.

С этим я был согласен, и поэтому предупредил нового друга, что его будущее находится в его же руках. Меня прекрасно поняли, и мы поплелись в помещение стадиона. Там было безлюдно, пахло искусственной кожей, фальшивыми кубками и пылью на спортивных стягах. Пройдя по коридору, остановились у двери с табличкой «Тренерская».

— Макс, меня убьет, — сказал мой спутник.

— Не успеет, — пошутил, — это лучше сделаю я, — и чужим телом открыл дверь.

«Тренерская» соответствовала своему названию: дешевенький стол, ряд стульев, полки с алюминиевыми и стеклянными кубками, на стене карта Московской области. За столом находился упитанный увалень в полтора центнера весом. Ничего не указывало о его принадлежности к современным «наци», разве только маленькие усики «а la Hitler». Сказать, что Макс удивился, это не сказать ничего. Его челюсть отпала и он был похож на борца «сумо» против которого вышел на ковер орангутанг во фраке. Чтобы не возникало никаких иллюзий касательно меня, я ребром ладони срубил своего молоденького спутника, а затем, совершив балетно-спецназовский оборот вокруг себя, нанес удар ногой в голову с гитлеровскими усиками.

Хлюпающая кровью туша обвалилась подобно тому, как обрушиваются поселки городского типа.

— Эй, старшой, ты готов к диалогу? — поинтересовался, когда мастер спорта по борьбе начал подавать признаки жизни.

— Сука, я тебя сделаю, — нет, не был готов.

— Макс, будь проще, — участливо обратился к дуралею. — Меня интересует информация, тебя — не только твое здоровье, но и жизнь твоих будущих детей. Выбирай, — и навел на пах туши пушку «Стечкина». — Отстрелю! Считаю до трех!

Что там говорить, трудно найти желающих лишиться природного богатства — без анестезии. По этой уважительной причине Макс согласился на сотрудничество, признавшись, что он только мелкая сошка в Движении. Его дело готовить молодые спортивные кадры к борьбе за чистоту расы. Основные же силы Движения находятся на спортивной базе «Трудовые резервы», что в пятидесяти километрах от столицы, и показал отметку на карте Московской области. И назвал фамилию «оберфюрера» — Рюриков.

Посоветовав на прощание мастеру спорта из «Авангарда» забыть обо всех неприятностях, я выехал в областной «штаб партии», где надеялся обнаружить следы господина Нестерового, которого, без всяких сомнений, национал-социалисты решили использовать в своих корыстных целях.

Джип уверенно летел над скоростным шоссе. Я чувствовал, что дальнейшие события будут развиваться стремительно, как праздничный огонек по бикфордовому запалу.

Редко ошибаюсь в своих предчувствиях, вот в чем дело. Увидев ржавую трафаретку «Спортбаза „Трудовые резервы“ — 2 км.» вырулил внедорожник под тяжелые лапы елей. Проверил АКМ и боекомплект к нему.

Меж деревьями бродила тишина с осенне-рыжеватым свечением. Плавал запах теплой ещё земли и древесины. То ли вечная природа благоприятно действовала, то ли предчувствие ближнего боя волновала кровь, но чувствовал себя превосходно. Вперед-вперед, без страха и упрека, menhanter!

Короткими перебежками приблизился к зоне повышенной опасности. Пал в траву, пропахшую полынью и солнцем. На флагштоке обвисал, как трусы, черный стяг с руническими символами.

У кирпичного здания молодые люди в защитной форме готовились, кажется, к соревнованиям по стрельбе. Курсировали автомобили. Во всей атмосфере этого подозрительного спортивного уголка чувствовалась некая нервозность. Скоро часть отряда загрузилась в джипы и укатила выполнять поставленные боевые задачи. Парадом командовал крикливый коренастый мужичок в форме штурмовых отрядов. Я понял, что это и есть господин Рюриков в звании «оберфюрера», который сможет помочь мне.

Когда наступило сравнительное успокоение: по дорожкам бродили только два ленивых бойца, я начал движение. Петляющим шагом приблизился к первому чернорубашечнику. Запах грошового одеколона-уникса буквально сбивал с ног. Пришлось задержать дыхание, а после резким движением прихватить шею врага удушающим приемом. Он хрипнул от удивления — хрустнули коралловые шейные позвоночки… Его товарищ оказался также неспособен защитить не только великие идеи нового порядка, но и свою малокалиберную жизнь.

Потом пробираюсь по стенке к двери, проникаю в здание, легким быстрым шагом прохожу по длинному коридору. Звуки телевизора в предбаннике «Дирекция» привлекают внимание: штурмовик с мощным бритым затылком с увлечением смотрит детский сериал о животных и жует яблоко.

Фруктовый витаминизированный шар оказался последним в его мимолетной и, точно, неправедной жизни: жестокий удар приклада АКМ выплеснул из затылка мозговую кашу, похожую так на яблочную жижицу, которой хлопотливая мама кормила когда-то любимого и обожаемого бэби.

Предсмертная судорога пробивала тело охранника, а я уже рвался в кабинет, где проходило как бы производственное совещание. Только вместо ручек и карандашей у присутствующих обнаруживалось автоматическое оружие. Обстановка вынуждала работать в режиме максимальной жестокости и расстреливать всю живую силу противника. Времени и возможности проводить просветительскую беседу на эстетические темы у меня не имелось.

Обработав плотным свинцовым огнем пространство кабинета, я предусмотрительно сохранил жизнь «оберфюреру» Рюрикову, сидящему по центру стола.

И пока из пяти соратников по общей борьбе чавкала кровь, я задал ему несколько вопросов. Увы, мой собеседник находился в шоковом состоянии. Пришлось нанести ему удар в голову, а после подхватить обмякшее тело и волочь на себе, как мешок с картофелем.

Мое отступление прошло благополучно: желающих вести бой не встретил, возможно, их уже и не было? Запеленав Рюрикова, я кинул его на заднее сидение джипа. Полдела было сделано, теперь оставалось только разговорить «оберфюерера». Главное, чтобы не был чересчур идейным. С такими много мороки: молчат, пока всю кровь не попортят своим доброжелателям.

Проехав несколько километров по трассе в глубину области, я нашел удобный спуск к дикому бережку местной речки — удобный для душевного разговора. Когда вытащил из джипа живой куль, увидел, что «оберфюрер» Рюриков настроен весьма агрессивно: он корчился на земле и требовал к себе внимания. Что такое? Я вырвал из его глотки кляп и услышал такой мат-перемат…

Чтобы успокоить оппонента, уронил его, надрывающегося в оре, в речку. И воды с примесью ртути, серной кислоты и свинца объяли последователя фашистской идеологии. После того, как он поплавал лицом ниц вместе с золотыми рыбками, я задал интересующий меня вопрос о ученом, прибывшем из далекого городка Снежинск. Знает ли он его? Если не знает, тогда кто может знать?

— Да, пошел ты…

Как и подозревал: напоролся на идейного. Пришлось проверять его мировоззренческую закалку ударом приклада АКМ по коленной чашечки — левой. Это больно и неприятно даже для фанатиков лучезарной идеи «ледяного мира» и «полой Земли».

— Ну? — спросил я, когда строптивец прекратил кататься по бережку. Не слышу положительного ответа?

— Что надо, сука? — прохрипел.

Я повторил вопрос, пропустив мимо ушей оскорбление. Когда человек находится в таком критическом положение между небом и землей, то ему не до высокого слога, это правда.

— Ничего я не знаю, — взвыл «оберфюрер». — Ни про кого.

— А кто может знать?

— Что знать?

— Что-нибудь знать?

— Не знаю.

Я понял, надо мной издеваются и нанес процедурный удар по коленной чашечки — правой. Для гармоничного развития личности. Все тем же прикладом АКМ.

Да, не каждый день выдается таким плодоносным на кровоточащие и визжащие тела. Меня можно обвинить в жестоком обращении к животным. Однако выбирать не приходиться: вспухнуть на ядерном облачке перспектива малопривлекательная. Хотя в нашей современной истории такое однажды уже случалось лет десять назад. И что? А ничего: народ встретил уникальный эксперимент первомайскими демонстрациями, песнями, детьми на плечах, плясками под каштанами и здравницами в честь державных естествоиспытателей. И это правильно — если не мы, то кто? Перевернет вверх тормашками заплесневелый мирок сопливого филистерского счастья. Не привык наш человек жить в раскормленном благополучии, скучно ему, душа болит и ноет, и хочется залить её родной да отколоть такую феерическую крамолу…

— Ну как жизнь? — поинтересовался здоровьем своего недруга, клацая затвором автомата.

Ничто так не бодрит, как монокль дула автомата ижевского самородка Калашникова. Вдруг появляется страстное желание: жить и жить, и верить, что тот, кто готов спустить курок, человек милосердный и с ним можно договориться. Вероятно, «оберфюрер» наконец понял, что со мной лучше заключить договор и жить, чем плавать питательным кормом для рыбок.

И признается, что на все мои вопросы ответ получу от партийного казначея Шпеера. Как-как, удивляюсь я. Шпеер, это такая фамилия, а что такого? Нет, ничего, говорю, посмеиваясь такой нелепицы: «Шпеер», а заведует партийной кассой исступленных антисионистов. Ну и ну, чудны дела твои, Господи!

Точный адрес партийной кассы мой очередной друг Рюриков не знал, но признался, что однажды посещал подозрительную квартирку и, кажется, помнит её местоположение. Приятно иметь дело с человеком, идущим тебе навстречу. Правда, возникли проблемы именно с движением «оберфюрера», он жаловался на боли в суставах и делал вид, что разучился ходить вовсе. Короче, решил воспользоваться удачной ситуацией. Пришлось прийти ему на помощь и тащить в машину. Впрочем, человек я сострадательный и часто помогаю тем, кто нуждается в сочувствии.

В город возвращались уже в приятных сумерках, скрывающих нашу печальную обыденность. Мой спутник забылся и его голова качалась как неживая. Профессия menhanter иногда сталкивает с такими лицами, что только диву даешься. Плодородна ж наша землица, если на ней прорастает столько сора.

По утверждению господина Рюрикова, партийный казначей проживал на старом Арбате в квартире бывшего заместителя министра рыбного хозяйства, которого расстреляли лет пятнадцать назад за должностные злоупотребления.

Эта квартира постоянно охраняется двумя бойцами из Движения, к тому же оборудована сигнализацией и металлической дверью. Я поразмыслил над информацией и, когда мы закатили в старенький арбатский дворик, воспетый поэтами, то приказал спутнику стащить с себя униформу. А почему бы и мне не сыграть роль «оберфюрера»? Все мы в какой-то степени актеры на подмостках театра Жизнь.

— И галифе тоже? — смирился с позором Рюриков.

— Что галифе?

— Снимать.

— Не надо, — буркнул я, поправляя китель. — Черт, маловат: жмет подмышками.

— Какой есть.

— И кто ты, в смысле я, по званию?

— Лейтенант.

— М-да, никогда тебе, лейтенант, не быть капитаном, — пошутил я, переврав песенную строчку, и поинтересовался: — А кто у вас самый-самый? А, услышав ответ, искренне рассмеялся: как-как, не может быть?

— Правду говорю, — обиделся «оберфюрер» Рюриков. — У него папа шведский подданный, а мама урожденная фрейлина фон…

Я отмахнулся: мне бы ваши проблемы, господа. А в чем дело, занервничал мой спутник. Я объяснился. «Наци» почернел, как униформа движения, к которому он принадлежал.

— Я же помогал, — заныл, — от всего сердца.

Он был плохим психологом и не понимал, что убивают без предупреждения. О чем я ему и сказал. И пока «оберфюрер» приходил в себя от счастья я нанес по его бритому темени удар рукояткой пистолета — в целях профилактических…

Я уже позабыл, когда натягивал военизированный китель и поэтому чувствовал себя, точно в панцире. Благопристойно пройдя по сумеречному дворику, зашел в подъезд. Поднимаясь по старой мраморной лестнице на третий этаж, навинтил на пистолет глушитель.

На лестничной клетке пахло кошками, жареным луком, свечами и жирной ваксой. Я остановился перед единственной дверью в металле с мутным глазком и принял позу непобедимого арийца: ноги на ширине плеч, левая рука за спиной, правая — готова вскинуться для приветствия. Я рассчитывал на свой внешний эффект и на разгильдяйство наших доморощенных националистов.

И не ошибся: сначала мою выдрессированную фигуру изучили через глазок, потом голосом поинтересовались причиной моего появления здесь и после моего ответа раздался хруст замочных запоров. Какие же были произнесены волшебные слова? Я гаркнул, выкинув правую руку в приветствии:

— Слава России! Фельдъегерь Штольц. С секретным предписанием от штандартенфюрера Бергмана, — именно это имя сообщил мне руководитель молодых неофашистов, битый по нежным коленным чашечкам.

Тогда я посмеялся, но затем решил воспользоваться этим «ключиком», чтобы проникнуть в святую святых национал-социалистической партии проникнуть в кассу и там намотать кишки кассиру Шпееру.

Итак, тяжелая дверь начала приоткрываться, из щели наполовину проявился охранник — у него был крупный лоб, удобный, как мишень в тире летнего парка для культурного отдыха.

Бесшумная пуля, оставив червоточину между бровями, застряла в пластилиновом глупом мозгу секьюрити, который, не успев осознать перехода в менее комфортабельное состояние, улыбался мне благожелательной улыбкой.

— Тсс, — сказал я трупу и усадил его на пуфик у зеркала, где мир живых искажался в неверном свете чадящих в канделябрах свечей.

Второй охранник выходил из домашнего туалета, застегивая ремни кобуры с выступающей рукояткой газового пугача. Пуля пробила висок и боевик исчез, припав, по-видимому, навсегда к миниатюрному ниагарскому водопаду в фаянсовом обрамлении.

Я быстрым и легким шагом прошел по коридору. В полутемной гостиной (в углу уютно и тихо мерцал экран телевизора) дремал старик плотного борцовского телосложения. Его выбритый череп казался сработанным природой из слоновьей кости. Мне даже почудилось, что я вижу свастику на этом черепе — потом понял: игра теней. Нос горбатился, а трапецевидная челюсть доказывала, что её владелец при удобном случае готов перемолоть весь мир в крошку. Всем своим обличьем спящий казначей неонацистской партии походил на старого филина.

— Эй, Шпеер, хенде хох, — позволил себе пошутить. — Просыпайся, смерть твоя пришла.

Хозяин квартиры приоткрыл глаза, наполненные тусклыми старческими сновидениями. Чувствовалось, что не воспринимает происходящее адекватно — и даже зевнул. Пришлось ткнуть пистолетный глушитель в его зевающую пасть с крупными зернами искусственных зубов из фарфора. Господин Шпеер скосил глаза в недоумении, потом поднял их на меня и уяснил, что происходящее не дурной сон.

— Не сон-не сон, — подтвердил я. — У меня две новости. Одна хорошая, другая плохая. С какой начинать?

— Ыыы, — хрипел казначей; металлический предмет во рту мешал ему складно излагать собственные мысли и потаенные желания.

— Понял, — сказал я. — Начнем с плохой.

Хочу сказать сразу: разговор у нас получился конструктивный, когда господин Шпеер вник в суть проблемы. Плохая новость её повергла в шок: я признался, что хочу его ликвидировать по причинам того, что не разделяю его шовинистских взглядов. Хорошая новость: я готов закрыть глаза на его идеологические недостатки, при одном условии — он дает подробную информацию о сделки в пятьсот, кажется, тысяч долларов. О какой сделки речь? О недельной, должно быть, давности, господин Шпеер, вспомните, будь так добры.

— Я не понимаю о чем говорите? — попытался валять дурака. — Какая сделка? У нашей партии таких денег…

Пришлось выстрелом в голень напоминать, что движение владеет достаточными капиталами для приобретения в личное пользование портативного ядерного ранца, не так ли?

От неожиданности и боли казначей рухнул на пол и принялся кататься по вьетнамскому ковру, как маленькое вредное дитя.

Пока хозяин квартиры выделывал протестующие телодвижения я осмотрелся: на стене находился большой портрет — на нем лоснилась, маслом намалеванная, знакомая фигура фюрера из фюреров с усиками и в кожаном черном дождевике (в полный рост).

После того, как господин Шпеер успокоился, я повторил свой вопрос. И получил содержательный ответ: да, неделю назад он, казначей партии, по решению Высшего руководства Движения выдал вышеназванную сумму.

— Кому выдали?

— Скворцову и Пельше.

— А кто они у вас?

— Сотрудники безопасности.

— И они уехали в Сибирь-матушку?

— Вот этого я не знаю и знать не хочу, — запротестовал казначей. — Мне приказали, я выдал, что еще?

— И где их можно найти?

— Кого?

Понятно, что господин Шпеер ответил и на этот вопрос, когда я пригрозил его пристрелить, как собаку. На этом наша пати-вечеринка при свечах закончилась. Нельзя сказать, что она прошла без сучка и задоринки. Я сдержал свое слово и не застрелил казначея, как собаку, я его притопил в ванной, как вятский утюг.

Почему я это сделал? В таких случаях говорят: он, человек, разумеется, слишком много знал. Партийному казначею не повезло и в этом никто невиновен: его судьбу определили далекие межгалактические звезды.

По возвращению в джип обнаружил, что «оберфюрер» Рюриков уже практически восстановил свои силы и готов для дальнейшего полезного функционирования. Правда, узнав меня, он пал духом. Чтобы как-то успокоить его, вернул ему китель и пилотку, задав очередной вопрос:

— Надеюсь, знаешь, где «Скотный двор»?

— О, Боже! — всхлипнул «наци» и выразил вслух паническую мысль, что до рассвета не дожить: ни мне, ни ему.

— Почему?

«Скотный двор» — так называлась местность близ свалки, где утилизировали домашних животных. Там же находилась старый, заброшенный цементный завод, переоборудованный Движением под тир, тренировочные залы и…

— И под что еще? — спросил я, заметив заминку.

— И под пыточные камеры.

— Как это? — не понял.

— Не знаю, — нервничал мой спутник. — Там работает служба безопасности Движения. Мы все дети, по сравнению с ними, это я вам говорю.

— Ничего, — легкомысленно сказал я на это. — Посмотрим на работничков физического труда.

… Джип мчался по свободной ночной трассе, неудержимо приближаясь к незнакомой планете под названием «Скотный двор». Я сделал несколько необходимых телефонных звонков именно по этому суматошному и неприятному делу, а после попытался найти через космос Мстиславу.

Сонный и раздраженный голос тетушки сообщил, что племянница больно самостоятельная упертая девица и убыла неизвестно куда; наверное, к хахалю?

Ха-ха, посмеялся я и перезвонил на свою квартиру. Приятно, черт подери, ковыряясь в повседневном смрадном говне, услышать тихий глуховатый голос той, которая тебе нравится и, быть может, ждет.

— Привет, — сказала она. — А ты где?

— Ууу, далеко, — признался. — Удаляюсь в противоположную сторону от тебя, мой свет.

— А я уже здесь.

— Будь как дома.

— Я и так, как дома, и даже больше того.

— То есть?

И девушка признается, что передвинула мебель. Я не верю своим ушам: что-что ты сделала, милая? Передвинула мебель, повторяет и объясняет причину: из холостяцкой берлоги она хочет сделать уютное гнездышко. Я смеюсь: дорогая, делай, что душа твоя желает, главное, не ломай стены. Пытаюсь, отшучивается, да пока никак не получается. Ничего вернусь, помогу, хохочу.

Мой нечаянный спутник в звании «оберфюрера» с печальной обреченностью косится на меня: не понимает моего хорошего расположения духа.

Я же позволяю себе малость пофилософствовать о слабой половине человечества: если они, родные, сдвигают мебель, то нам сам Бог велел менять обстоятельства — и менять в лучшую сторону.

Мой оптимизм никак не разделяется Рюриковым: мир — выгребная яма, и все мы в её дерьме по уши. И это положение, значит, нужно усугубить, спрашиваю, по-моему, этим вы и занимаетесь, ультраправые, радетели за стерильную чистоту нации? Мой собеседник протестует: они делают ассенизаторскую работу. А кто ассенизаторы, господа, смеюсь я: Шпеер, Бергман, Пельше и примкнувший к ним Скворцов, кстати, а твое, «оберфюрер», И.О.? И получаю ответ после долгих мук:

— Якоб Самуилович. А что?

— Нет, ничего, — смеюсь. — Хорошее исконно-русское И.О.

На этом наша полемика завершилась — опасная планета «Скотный двор» ждала нас в полуночный мгле. С помощью наручников я закрепляю «оберфюрера» к стальному рулевому стволу и обещаю скоро вернуться.

— А если нет? — не верит в свое светлое будущее.

— Через полчаса здесь будет весело, как в ЦПКиО, — уверяю, бряцая оружием.

И я знаю: так оно и будет. Я не имел права рисковать и поэтому сообщил о своем срочном передвижении в пространстве полковнику Старкову.

— Алекс, ты уверен?

— Гарантии дает только похоронное бюро, — не был оригинален.

— Мне поднимать «А».

— Поднимай, — ответил я. — А то у ребят от такой службы все падает.

— Если что, бензин за твой счет, сукин ты сын, — пригрозил Старков.

— И сухой паек, командир.

— Это само собой.

Разумеется, я мог повременить с вылазкой, но был уверен: надо провести разведку боем на местности, чтобы потом обрушить государственный карающий меч на врага, рядящего в маскарадные платья «избранных властелинов мира».

Прорвав грудью влажную занавес ночи, я проник через полуразрушенный бетонный забор на завод. В главном корпусе зияли дырами битые окна, ветер подвывал в них, чернели складские помещения, корежились остовы грузовиков. Было такое впечатление, что на этой территории уже испытали животворное воздействие уранового смерча. Однако мелькнувший в ночи фитилек света подтверждал, что жизнь на этой разбитой планете ещё существует.

Через несколько минут обнаружил, что небольшое кирпичное здание, где видимо, находилась дирекция цементного завода, окружено плотной колючей проволокой. Над дверью мутнела дежурная лампочка. Я выматерился: не люблю, когда меня не допускают к тайнам цементного производства. Надо что-то делать, menhanter? Медленно начал движение вдоль рукотворного заборчика с агрессивными шипами. Проклятье! Не водят ли меня за нос? Или это я сам себя… И натыкаюсь на люк подземного коллектора. Прекрасно! Не удивлюсь, если это ход в преисподнюю. С трудом сдираю чугунную крышку, полевым фонариком пробиваю мгу — оттуда тянет теплом и цементом. Плотная серебристая паутина доказывает, что ещё ни одна живая душа не ступала по металлическим скобам, ниспадающим в планетарный мрак.

Времени рассуждать нет: протискиваюсь в дыру и начинаю движение вниз авось, нелегкая вывезет.

Спуск недолог: чувствую под ногами надежную опору — это чугунная вместительная труба. Она позволяет передвигаться почти в полный рост. Под ногами похрустывают костьми высохшие куски цемента. Потом вижу проблески мертвенного света. Спешу к нему, как мотылек. И едва не проваливаюсь в тартарары — обрыв трубы. Выглядываю из нее, изучая обстановку. Внизу, в метрах четырех, огромные резервуары, в которых раньше месили цементную жижу для производственных нужд.

Как говорится, завис между небом и землей. А что делать — надо продолжать путь. Надеюсь, мой расчет верен: что такое высота в четыре метра для menhanter? Провисаю на руках — и раз, и два, и три!..

И не слишком удачно: мечтал приземлиться в гагачий пух, а саданулся всем телом о цементный панцирь. С проклятиями поднялся на ноги, осмотрелся: судя по бетонным перекрытиям, оказался в подземном бункере. Медленно побрел к темнеющему проему, за ним обнаруживаю длинный коридор. Отступать нельзя, да и некуда…

Вскоре обнаруживаю присутствие людей: бронированную дверь с огромным колесом — такие запоры можно встретить в банковских хранилищах. У двери стул, письменный столик, на нем настольная лампа и школьная тетрадка с выразительной свастикой на обложке. Тетрадка испещрена невнятными каракулями — что-то наподобие журнала дежурств? Я тиснул её в куртку и решительно взялся за колесо.

Помещение, куда угодил, напоминало складское: трубы, ящики, пиломатериалы и прочая труха. Я сделал несколько шагов и почувствовал знакомый кисловатый запах крови. Потом увидел клетку, точно в зоопарке. В ней были подвешены на крюках кусками мяса люди. Их было двое — без признаком жизни.

Я отступаю к двери — знакомый нацистский почерк. Необходимо быть предельно внимательным. Тенью передвигаюсь по коридору. Слышу размеренные шаги: тюховатый малый в униформе несет банку кофе и пыхтящий паром чайничек, видимо, только-только ссаженный с пламени. Охранник мечтал выпить бодрящего эрзац-напитка, а я решил ему в этом воспрепятствовать. Невидимый удар моей ноги отбросил секьюрити на стену. Влепившись лбом в бетон, он потерял ориентиры, чайник и банку кофе. Я налету перехватил посудину и залил кипяточек в глотку поверженного врага — и только по той причине, что он попытался орать дурным голосом, узрев постороннего в охраняемом им помещении.

— Ша, — сказал я рохле, когда он с обожженной глоткой был готов к диалогу. — Где найти Сорокина и Пельше? Ты меня понял?

Конечно же, я был постигнут мгновенно: толстяк затряс мясистыми, как антрекоты, щеками и глазами показал, что готов к полезной для общества деятельности.

Я поверил ему, а он это доверие не оправдал; такое иногда случается в нервозной обстановке приближающего ближнего боя. Я не мог и предположить, что одна из зон, которую мы с раскормленным «наци» проходили, оборудована телеметрической системой, а мой новый друг об этом не сообщил: то ли позабыл от страха, то ли не знал.

В результате пострадал он — и очень. Я успел рухнуть ниц под защиту бетонных ежей, он же, задержанный по жизни, остался стоять, принимая пули из автоматического оружия своих вспыльчивых боевых товарищей.

Я снял предохранитель на АКМ и, выкинув руки вверх, обработал предполагаемые «точки» противника насыщенной очередью, успевая переместить тело в пространстве. Ошибка моих врагов заключалась в том, что они оставили для меня слишком широкое, скажем так, поле деятельности. Бой происходил на складе бетонной арматуры и возможности здесь для профессионала были безграничны.

Я двигался короткими перебежками, делал паузу, отслеживая чужую пальбу, потом отвечал очередями, интенсивность которых понижалась по мере того, как заканчивался боекомплект. К затяжному бою я не был готов, вот в чем дело. А быть пристреленным в бетонных катакомбах очень не хотелось.

И Бог всех mаnhanter заступился за меня. Я услышал далекий звук энергичного и беспощадного наступления. Бойцы «А» работали короткоствольными пистолетами-пулеметами «Бизон», удобными именно в таких полевых условиях своей легкостью и компактностью. Те, кто пытался отправить меня к проотцам, исчезли и у меня возникла возможность перевести дух.

Не тут-то было! Разгоряченные боем «альфовцы» в РУОПовских шерстяных шапочках, приметив мою неосторожную тень в бетонных конструкциях, открыли такой шквальный огонь, что только чудо спасло меня от печальной перспективы вознестись на небеса вне очереди.

— Эй, вашу мать, маски-шоу! — орал я не своим голосом, присыпанный бетонной пылью. — Что вы делаете?! Идиоты! Я свой! Свой! Где Старков!

Наконец мои истерические вопли прорвались сквозь настойчивый стрекот убойного автоматического оружия. С высокого потолка тряпьем свисла тишина. Правда, я не торопился подставлять стрелкам свою голову и другие части тела.

— Старков?! — закричал я. — Дай голос?!

— Ну даю! — ответил кто-то под нервный смешок товарищей.

— Не принимаю! — возмутился я. — Давай полковника!

— Даю!

Ну и так далее. Наконец моя настойчивость была вознаграждена. После минуты такого веселого пререкания явился тот, кого все ждали. И особенно я.

— Алекс, — обнял меня полковник. — Жив, черт! Такое логово нарыл! А мы тут хорошо покрошили…

Я занервничал и признался, что меня интересуют двое: Скворцов и Пельше, а также господин Нестеровой-старший, который по моим хитроумным выкладкам, должен находиться именно здесь.

— Ну не знаю, — передернул плечами Старков. — Ты не предупредил, вот мы и работали по полной программе.

Как говорится, делать нечего: имеем то, что имеем. А имели мы действительно логово неонацистского движения, вернее её службы безопасности. Складское помещение, преобразованное под офис, было забито знакомой печатной продукцией, портретами вождей, штандартами с символикой германских войск, бюстами курносенького фюрера и прочими малохудожественными атрибутами ультраправого движения. На полу в театральных позах и лужах крови валялись трупы.

— Здесь три, — посчитал нужным сообщить Старков. — И там шесть. Нормально?

— Итого девять, — сказал я. — А кто-то остался живым? — выразил надежду.

— До черта, — признался полковник. — Моим мальчикам надо ещё повышать и повышать уровень огневой подготовки.

В какой-то мере всему человечеству повезло: шальная пуля не пробила голову «группенфюреру» Скворцову (г-ну Пельше в этом смысле не повезло) и он был в состоянии отвечать на поставленные вопросы. Поначалу он отказывался давать показания и рисовался этаким грудастым бранд-майором, способным жизнь положить за хрустальную идею неонацизма.

— Я не боюсь смерти, — говорил он. — Душа настоящего арийца бессмертна! Я верю в реинкарнацию. Наше поражение — это залог нашей будущей победы. Огонь атома очистит мир от скверны!..

Пока он нес эту полубредовую околесицу, я внимательно просмотрел документы, обнаруженные в сейфе и столах. И обратил внимание на странный календарь — он был выполнен в виде рунического зодиакального круга с указанием праздничных дней. И день: «сентябрь 22» был помечен красным фломастером.

— Огонь атома, говоришь, — прервал я «группенфюрера». — Вот на эту тему мы и поговорим.

— Я не скажу ни слова, — твердо заявил господин Скворцов, заблуждаясь относительной своей бессмертной души.

— А мы и так все знаем, — сказал я. — Только один вопрос: где Нестеровой?

Неонацистский дучик взглянул на меня с превосходством и заявил, что этот грязный блевотный мир обречен сгореть в очистительном пламени, значит, он и сгорит, как бы мы не пытались препятствовать этому.

— Механизм уничтожения уже запущен, господа, — не без торжества проговорил «группенфюрер». — Не вижу смысла продолжать нашу беседу.

Признаться, я потерял терпение. Я люблю людей, но когда они теряют чувство меры и реальности, то следует срочно принимать кардинальные меры. Полковник Старков и бойцы «А» состояли на казенной службе и не имели права применять первую категорию воздействия на строптивца. Это мог сделать только я, человек, зарабатывающий на жизнь частным предпринимательством.

Я попросил полковника оставить меня один на один с огнепоклонником, который посчитал, что я буду вести с ним душещипательные разговоры, и посему улыбался, как герой-викинг.

— Алекс, — предупредил Старков. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Надо ли подробно останавливаться на методах воздействиях, применяемых в исключительных случаях. Думаю, что не надо. Скажу лишь одно: методология примитивна и позаимствована полностью у племен Амазонии. (Кстати, спецназ USA тоже вовсю использует опыт этих племен, для которых человек в качестве пищевого продукта привычен, как для цивилизации порция пломбира.) Господин Скворцов верил в себя до конца, и веру потерял в тот момент, когда почувствовал, что его плоть насаживается на своеобразный шампур из древка штандарта.

— И это только начало, — предупредил я. — Твои товарищу по оружию находятся в боевой готовности и намерены заменить…

«Группенфюрер» был готов пережить боль, но пережить унижение и позор перед лицом партии. Короче говоря, гадя под себя, он согласился ответить на несложные вопросы. Из этих вопросов и ответов сложилась следующая картина: полгода назад Партия приняла историческое решение: воздействовать на загнивающий мир самым радикальными методами, вплоть до взрыва ядерного устройства. Была проведена определенная работа, в результате которой в руки Движения попал ядерный ранец. Ученый Нестеровой уничтожен, как сомневающийся, и замурован в цементе. Взрыв произойдет в 12 часов по полудню 22 сентября — во время руны «зиг», то бишь «победы».

— И огонь атома очистит скверну мира! — снова заблажил господин Скворцов.

— Эй, — сказал я, — кто и где будет взрывать?

— Кто и где? — повторил вопрос с задумчивостью дауна. Потом просиял и захохотал истерично: — А вот этого я вам не скажу! Не скажу! — И, высунув язык, забелял. — Бэ-бэ! Не скажу! Потому, что сам не знаю! Ха-ха! Не знаю! Зиг хайль! — И принялся маршировать.

Ничего не оставалось делать, как поверить в его сумасшествие. Все это было весьма некстати. Остальные «наци» смогли только подтвердить существование операции «Крест» и то, что некий человек замурован в ванной с цементом.

Это решено было проверить — и пока чернорубашечники работали кайлом, я с помощью освобожденного от наручников «оберфюрера» Рюрикова отыскал труп второго участника поездки в Сибирь, названного казначеем партии.

Пули разворотили грудную клетку молодчику Пельше и мне пришлось пачкать руки о липкую и холодную кровь. В кармане кителя обнаружил поврежденную четвертушку из школьной тетрадки с неким планом местности. Разобраться в этом мог только специалист: топограф. О чем я и сообщил полковнику Старкову.

Если сумасшедший господин Скворцов говорил правду и взрыв намечен в полдень, то у нас времени предостаточно, чтобы разгадать очередную шараду, зашифрованную на страничке. По-моему мнению, на ней изображен план Замоскворечья с высоткой на Котельнической набережной. Так что пора пить шампанское за успешное окончание дела.

— Ты пьешь, — буркнул Старков, — а голова болит у нас, — и предложил пойти убедиться, что вытащенный из цементного капкана есть гражданин Нестеровой Виктор Германович.

— А почему я? — удивился. — Я с ним детей не крестил. Вызывай там бывшую супругу или братца младшенького.

— Ты думаешь?

— Я уже ничего не думаю, — признался. — Еду спать. — И на этом мы попрощались с таким уговором, что, если ситуация вдруг взбрыкнет, как кобыла… А так через шесть часов буду сам готов к боевым действиям по спасению отечества.

Порой не могу объяснить свои поступки. Я мог остаться, чтобы вместе со всеми доводить ситуацию до логического её завершения. Но во-первых, без меня хватало специалистов по охоте на неистовых мечтателей перекроить мир, во-вторых, по-настоящему устал и нуждался в лечебном сне и в-третьих, меня ждала гостья из Снежинска.

Однако самое главное: ощущал некий внутренний дискомфорт и не понимал его причины. Кажется, все предельно ясно: неуравновешенный ученый, преследуя свои личные интересы, снюхался с неонацистами, потом ужаснулся содеянному, но было поздно: его ликвидировали и теперь некто из бритоголовых с ядерным ранцем за плечами попытается воплотить в жизнь акцию «Крест».

Службам безопасности остается только вычислить «точку», где будет находиться фигурант с атомным запалом и…

И слишком все просто, menhanter. И ты чувствуешь — что-то не так. Есть такое учение «сознание Кришны», там веселые свободные танцующие люди, утверждают, что их Бог везде и всюду, и каждый преданный может услышать Его подсказку из своего сердца. Так и я чувствую, что Мировой разум пытается явить мне свою помощь, но почему, вот в чем вопрос? Неужели я прав и ситуация способна преподнести ещё сюрпризы? Какие?

Нет, не могу проанализировать ситуацию — устал, охотник за атомом, устал. Надо очистить мозг от шлаков последних событий и тогда, быть может, прийдет прозрение.

Я возвращаюсь в квартиру около четырех часов утра — на границе ночи и утра. В это время сон самый сладкий, как карамель. Ключом осторожно открываю дверь и заступаю в незнакомое пространство коридора. Кажется, решительная девушка из Снежинска сдвинула не только мебель, но и стены. Из-под двери комнаты выползает полоска света.

— Саша, — девушка полулежит в кресле, укрытая стареньким пледом.

— А я решил, что ошибся квартирой, — присаживаюсь на корточки.

— Я училась на дизайнера.

— У меня плохой вкус? — вздыхаю я. — В смысле меблировки.

— У тебя много других положительных качеств, — смеется.

— Например?

— Не умеешь скрывать своих чувств, — рукой взъерошивает мои волосы, к женщинам. — И смешно чихает от взбитого пылевого облачка.

— Будь здорова!

— Что это? Ты в какой-то пыли?

— Да, — отвечаю, скромно тупя взор, — разгружал вагоны с цементом.

— И много разгрузил?

— Много, — смеюсь. — Мне помогали. Правда, некоторым не повезло засыпало.

— И тебя тоже, частично, — и решает, что мне надо срочно в ванную.

— Зачем? — притворно пугаюсь.

— Для головомойки!

… У Мстиславы было опытное молодое тело, пропахшее свежей хвоей. Мне казалось, что я лечу над безбрежным таежным океаном и от этого безрассудного и шалого полета прерывается дыхание и бой сердца все сильнее и сильнее, и все ближе и ближе территория счастья, насыщенная фосфорическими вспышками любви. Потом: зигзагообразный удар молнии, раскалывающий надвое меня и планету — не от подобного ли разряда, присланного Мировым разумом, возникла жизнь на Земле? И наконец успокоение, будто я упал в колыбель вселенной.

Я спал и не видел снов, и проснулся от настойчивого пения настойчивой птички: фьюить-фьюить. Потом понял — телефон. За окном бледнело утро, больное холодным дождем. Мстислава спала тихо и безмятежно, похожая на театральную куклу, забытую на сцене.

— Алекс, — услышал напряженный голос Старкова. — У нас проблемы.

Иного и не могло быть, сказал я себе, покидая квартиру, интуиция, к сожалению, меня редко обманывает. Короткий, но активный отдых восстановил мои силы и теперь я мог объективно оценивать новую ситуацию. А она была скверная, по убеждению полковника, то есть хуже некуда.

За четыре часа моего отсутствия выяснилось, что труп, выбитый кайлом из цемента, оказался неким бомжем по фамилии Ткач. «Наци» подбирали у вокзалов подобные незначительные личности, маня их водкой, а затем в клетках для зверей изучали живой организм до полного его умерщвления.

— А где же Нестеровой? — задал глупый вопрос.

— О каком из братьев речь?

— То есть?

Выяснилось, что Старков, следуя моей рекомендации, решил вызвать на опознание трупа Нестерового-младшего, чтобы сразу снять все вопросы.

— И что? — не понимал я.

— А ничего, — отрезал полковник. — Вадим Германович, как утверждают, уже вторые сутки в Москве. Не одним ли самолетом вы, родные, прибыли в столицу нашей родины?

Я сделал вид, что не замечаю язвительности в голосе своего боевого товарища. Из дальнейших объяснений понял, что Нестеровой-младший тоже исчез, будто провалился сквозь землю.

— Провалился сквозь землю, — машинально повторил я. — А что топографы?

— Пока думают, — с раздражением ответил полковник. — У нас же все академики, а затирочку-пиндюрочку разгадать не могут.

Получив столь странную и неожиданную информацию, я прыгнул в джип и, разрывая мощным бампером плотную ткань тумана, помчался по свободным улицам на Лубянку, где находился штаб по данной эпохальной проблеме.

Итак, что нам дает появление на столичных улицах Нестерового-младшего? Ничего, кроме вопроса: почему он не сообщил о своем желании посетить белокаменную, когда мы вместе хлебали самогон, настоянный на кедровых шишках? Срочная командировка? Возможно, хотя верится с трудом. Приехал к старшему брату, зная его местоположение? Предположим. А с какой целью? Отговорить от безумной затеи? Или наоборот — помочь. Помочь? Кажется, menhanter зарапортовался.

Так, начнем сначала. Жили-были два брата, старший и младший. Допустим, между ними существовало вполне естественное соперничество: кто лучше, умнее, сильнее и… любвеобильнее.

Поначалу побеждает старший: успехи на всех фронтах, а затем вдруг облучение и канун трагического финала — близкая неизбежная смерть. Младший не выдерживает и в доказательство своей виктории повествует в ярких красках о соитии с Ириной Горациевной Фридман. Старший приходит в ярость, сочиняет сумасбродное послание потомкам… Стоп-стоп…

И вижу в зеркальце заднего обзора торжествующий оскал — и через мгновение понимаю: это мой собственный оскал.

И я даже знаю причину его, оскала, появления, и рву мобильный телефон к щетинистой щеке:

— Старков! — ору и требую ответить только на один вопрос: была графологическая экспертиза по письму Нестерового-старшего или не была?

— А в чем дело?

— Была или не была, черт возьми?!

— Алекс, при чем тут письмо? — возмущается полковник. — Ты лучше ранец ищи?

Я выматерился и так, что боевой товарищ поперхнулся и в трубке возникла тишина. И, казалось, безмолвие всюду: и там, на линии, и на улицах, растворяющихся в тумане, и в домах, где пробуждались ото сна неприютные люди, и в ревущем моторе внедорожника, наматывающего на колеса километры пути в никуда; и я тоже был тих и безмолвен в своих молитвах к невидимому небу.

Трудно объяснить словами, но когда вспомнил о письме, то меня озарил вопрос: ЗАЧЕМ МЕРТВЕЦУ ДЕНЬГИ?

Вот вопрос вопросов, ответ на который всё и всех может поставить на свои места. Зачем Нестеровому Виктору Германовичу, облученному ураном-235, сумма в двести пятьдесят тысяч долларов? Зачем человеку, смотрящему в глазницы смерти этот бесполезный капиталец? Зачем без пяти минут покойнику… Нет, быть может, он желает сыграть роль доброго дядюшки и отдать эти жалкие копейки в детский дом или на развитие национал-социалистической партии, или на полет человека на пыльные кольца Сатурна. Нет, не верю в такую меркантильность бывшего советского гражданина с банальной автобиографией…

Нет ли здесь чудовищной подмены, которую подстроил нам бойкий и живой умишко Нестерового-младшего? Детали сейчас не так важны, главное другое: прикрываясь именем брата, он совершает сделку с неофашистами, получает от них вечнозеленые баксы и благополучно убывает на теплые отмели багетных Багам. А здесь — хоть трава не расти. И она не будет расти, коль события будут развиваться по самому худшему сценарию.

Наконец голос полковника Старкова рвет тишину телефонной трубки, тишину утреннего города, тишину машины, мчащейся в никуда. Я слышу его и спокойно повторяю:

— Да, понял: экспертиза не проводилась.

— А в чем дело, Алекс?

Я не стал обстоятельно отвечать на вопрос — иногда лучше промолчать и сделать дело. Чем я и занялся, вывертывая рулевое колесо в сторону Котельнической набережной. Теперь работал не только по наитию неба, но следуя железным логическим законам жизни.

Высотный дом встречал сонными ячейками бесчисленных окон и жильцами, вытаскивающим из кабин лифтов своих тявкающих питомцев на раннюю прогулку.

Я же был неудержим и настойчив: после продолжительного перезвона у дверей квартиры академика Фридмана, от которого проснулся весь коммунальный клоповник, я получил возможность зреть во всей красе гордость советской (б) физико-математической науки. Исаак Изральевич был мил, подслеповат, глуховат и богообразен и даже чем-то походил на снежинского академика Биславского. Впрочем, все старики похожи, как маленькие дети.

Столичный ученый долго не понимал, что от него пытается добиться умалишенный молодой человек, мыкающийся по комнатам с перекошенным лицом:

— Где Ирина Горациевна, дед?!

— Ась?

— Жена-то где?

— А?

— Супруга-а-а! — взревел я.

— А-а-а, Ирочка, — и отмахнул в сторону окна, где истлевали куски ватного тумана. — Фьють!

— Что за «фьють»?

— Ась?

— Жена где, спрашиваю?!

— А?

— Супруг-а-а!

— Фьють, — повторил академик. — Улетела, — объяснил наконец.

— Улетела? Куда улетела, пень?! — и тоже отмахнул рукой, чувствуя, что ещё миг и на ватном одеяле тумана окажется сам дедушка.

— Ась?

Я понял, что есть проблемы, которые трудно решить сразу. Нужно успокоиться и подумать о чем-то вечном. Например, почему люди не летают. А если летают, то только самолетами Аэрофлота или другими авиакомпаниями? И пока размышлял на эту актуальную, как оказалось после, тему, столичный академик зашаркал в свой кабинет и вернулся оттуда другим человеком другим по той причине, что тиснул в ухо слуховой аппарат.

— Так вы о чем, молодой человек? Кстати, как вас зовут?

Я представился и повторил причину моих волнений.

— Нет проблем, Александр, — проговорил академик и передал мне листочек.

И я испытал буквально неземное счастье, когда увидел на листочке детский старческий почерк: «Париж, рейс 1789, 08 час. 04 мин.»

Смешно, однако академическая безупречная любовь к точным цифрам спасла мир.

Когда я осмысливал каракули, раздался мелодичный бой курантов на Спасской башне — 8.00.

— Старков, — сказал я по телефону, и говорил спокойно и внятно; когда ситуация погранична я прекращаю сжигать себя и других. Я как бы наблюдаю происходящее со стороны и в таких случаях, знаю, время останавливается. Старков, — и, назвав номер рейса, объясняю причину, по которой необходимо задержать вылет французского борта. Мне пытаются возражать. Я повторяю, что в самолете находится тот, кто нам крайне нужен. — Нестеровой Вадим Германович, — называю фамилию имя и отчество. И смотрю на ручные часы: с момента разговора прошла вечность в тридцать секунд, и понимаю, что Старков, знающий меня и мой голос в час Ч., сделает все, чтобы турбины лайнера были выключены, и уже потом после получасовой заминки гальские стюарды откроют люк в дюралюминиевый салон…

— Исаак Изральевич, — спросил я, когда мне сообщили, что гражданин Нестеровой Вадим Германович, выбывающий за рубеж по паспорту Фридмана Льва Исааковича, возвращен на территорию России, — у вас есть сын? Лет так сорока?

— Конечно, Лева. А что натворил, стервец таки такой?

— Ничего, — потянулся от удовольствия. — А не угостите ли, Исаак Изральевич, коньячком. По пять капель, чтобы дух перевести.

— А что случилось таки с Левой? — не унимался беспокойный отец. — Я ему голову поменяю, это я вам говорю. А коньячку можно, Александр.

— С Левой все хорошо, — отвечал я. — А вот с вашей супругой?

— Ась? — и поправил слуховой аппарат. — Хотите на кухню, Александр?

Милый такой старичок, академик, дважды Герой социалистического труда, отец своего беспечного сына и хороший муж.

Хороший, потому что искренне обрадовался, когда я сказал, что жена Ирина Горациевна возвращается, так и не долетев до мечты многих наших соотечественников.

— Париж! Париж! — горячился старенький ученый, принявший на грудь грамм пятьдесят. — Поглядите, Александр, какая у нас красота-таки! — И от патриотического усердия рванул дверь, ведущую на балкон. — Не-не, выйдем! У меня тут наблюдательный пост, вот.

— Исаак Изральевич, больше не наливаю, — предупредил, следуя за ним.

На балконе стоял шезлонг и подзорная труба на треноге. Старик объяснил, что в свободную минутку любит поглазеть на мир через оптику, особенно летом, признался.

Я понимал восторг его молодой души: взору открывалась великая и великолепная панорама. Помнится, я уже видел эту красоту. Однако теперь после всех этих кризисных и кровавых событий…

Туман ушел, осенние небеса очищались от сырых облаков, державный Кремль плыл чудным диковинным островом, брусчатка Красной площади отливалась фиолетовой синевой, храм Василия Блаженного приседал дымковской игрушкой, домашний скверик под высоткой был аккуратно расчерчен пересекающимися асфальтированными дорожками…

Я дернулся: такое впечатление, что я уже видел эту топографическую местность внизу…Так-так, вспомни, menhanter! Не напоминают ли скрещенные асфальтированные дорожки крест? Кажется, напоминают. Ну, конечно! Этот план очень напоминает план местности, намалеванный на листочке, который я обнаружил на трупе Пельше. Кто его рисовал? Думаю, Нестеровой-младший, больше некому. Вот только зачем?

— Исаак Изральевич, а в последние дни ничего такого подозрительного не замечали, — спрашиваю, — через трубу?

— А что именно, молодой человек?

— Может, какие-то велись строительные работы? Или Мосгаз приезжал? Или канализацию прорвало?

И что же я слышу в ответ:

— Так я ж на даче был, Александр. — И, пошамкав губами, дополняет: — У нас тут и копают, и взрывают и лабают… А не выпить ли нам, Александр, ещё по маленькой?

Нет, мы не выпили, к сожалению. На Спасской башне снова оживают часы 9.00. И под мелодичный перезвон — телефонный звонок.

— Алекс, — слышу уже родной голос боевого товарища Старкова. — Ты где?

Я ответил вообще, мол, там, где весь народ, а конкретно: в гостях у академика Фридмана, пью коньяк и размышляю о проблеме.

— И как?

— Могу помочь.

— Серьезно, Алекс?

— Во всяком случае, есть грубые наметки.

Тогда меня просят срочно прибыть в «строение девять», то бишь в одно из неприметных зданий на Лубянской площади, именно там находится главный штаб по разрешению данной критической ситуации. По голосу полковника трудно понять насколько верны мои подозрения по фигуре Нестерового-младшего, но то, что Служба озабочена, и очень, нет никаких сомнений.

Я оставляю радушного хозяина квартиры на Котельнической, пожелав ему здоровья. Хорошо, что он не знает о ближайших перспективах, ожидающих его, москвичей и гостей столицы, гуляющих по обновленной брусчатке Кремля и Красной площади.

В штаб прибываю вовремя: проблема здесь зашла в тупик, обострив отношение сторон до болезненного состояния. Если господин Нестеровой-младший был помят, скажем так, физически при аресте, то полковник Старков страдал больше морально.

— Все будет хорошо, — успокоил его. — Что показала экспертиза? Чей рисунок?

— Его, Вадима Германовича, — ответил. — И письмецо его рук и план местности. И что это нам дает?

— А ты не торопись.

— Алекс, не издевайся, — нервничал полковник. — Дело под контролем Кремля. Там такая паника…

— Это полезно для них, пусть знают нужды народа, — валял я дурака.

— Алекс! — побелел полковник.

— Ладно-ладно, дай-ка протокол допроса, — потребовал. — Вы хоть этого шустрика-мудрика допросили? — шутил.

Вадим Германович Нестеровой был словоохотлив. Я пробежал глазами сухие строчки протокола, убеждаясь, что практически все мои предположения оказались на удивления проницательными.

Даю как бы эмоциональный «перевод» протокола, чтобы картинки прошлого проявились зримее.

Итак, отношения со старшим братом у него, Вадима Германовича, были сложными, хотя свои чувства младший всячески скрывал. Настоящая ненависть и настоящая любовь вспыхнула, когда старший явился в Снежинск с молодой супругой Ириной Горациевной. Ненависть — к нему, любовь — к ней, единственной и неповторимой, которая однажды ответила взаимностью, когда муж находился, прошу прощения, в долгосрочной командировке.

Непостижимым образом мелкая бытовая интрижка превратилась для Нестерового-младшего в болезненный вселенский синдром: он, и только он, мечтал владеть этой великолепной в постели и непостижимой в жизни женщиной. А та требовала самую малость: благополучной стабильности. Этого дать Вадим Германович не мог и она ушла… к дряхленькой мумии по фамилии Фридман.

Такой позорной несостоятельности Нестеровой-младший выдержать не мог он решил действовать. И действовать самым жестоким и бесповоротным образом.

С руководителями «Российского национального союза» Вадим Германович познакомился лет пять назад. Главный лозунг партии: «Чистота веры и чистота крови» ему понравился, равно как и стишата в газете «Штурмовик»: «Много рождается вновь соломонов. Жаль, что на всех не хватает патронов». Однажды один из фюреров выразил желание «кинуть на Москву ядерную бомбу, чтобы ледяной холод великих идей вернул „недочеловеков“ за колючую проволоку».

Понятно, что решение помочь «коричневым» радикалам пришло не сразу. Помочь не просто так, а за определенную сумму, которая могла бы на первых порах удовлетворить аппетиты любимой. Постепенно обстоятельства конкретизировались, на что ушло три последних года. План действий был разработан до мельчайших подробностей: от убийства старшего брата на медвежьей охоте до перевода четверти миллиона долларов в пластиковую карточку «American-exspess».

И в последнюю минуту, как в дурном кино, глушатся турбины авиалайнера, появляются люди в штатском и с тошнотворной любезностью защелкивают наручники на запястьях…

— Какая романтическая история, — говорю я. — И что? Не признается, где бомба тикает?

Полковник Старков отвечает: какое там к черту признание! Наоборот, Вадим Германович даже смеет выдвигать свои условия.

— Какие условия?

И выясняется, что господин Нестеровой желает вылететь первым же пассажирским рейсом на Европу, а взамен выдает информацию о местонахождении ядерного ранца, заминированном, как он тоже утверждает, на двенадцать часов по полудню.

— И когда он собирается дать сообщение?

— По приземлению там.

— А не пристрелить ли его, — задумываюсь, — здесь. Чтобы не издевался.

— Саша!

— Успокойся, — говорю я. — Ну, знаю я, где этот ранец, знаю.

— Знаешь?! — клацает челюстью.

— Но надо уточнить, — назидательно поднимаю палец, — кое-что. Надеюсь, вы не против, товарищ?

— Сволочь, — радостно рычит Старков и тумаками отправляет меня в кабинет.

И вот я появляюсь там, где происходят трудные торги-переговоры. Там накурено, наплевано и чуть нервно. Господин Нестеровой-младший несколько помят костюмом и лицом, но в хорошем расположении духа.

— Саша, рад вас видеть? — говорит с чувствами добрыми. — Какими судьбами?

— Вадя, будь проще, — отвечаю. — Я тебя сделал, — и коротко излагаю ход своих эксклюзивных мыслей, когда пришло понимание, что мы имеем игру наверняка.[7]

Выслушав меня, Нестеровой-младший мрачнеет, однако продолжал верить в свою счастливую звезду пленительного счастья:

— Это я вас всех сделаю, — и засмеялся мелким бесовским смешком.

Я тоже посмеялся. И закурил — никогда не курил, а тут такая незадача. Горьковатый привкус табака был неприятен, а дым резал глаза. Я смотрел слезящими глазами на Нестерового-младшего, потом решил уточнить — и уточнил с гремучей учтивостью:

— Говорят, у вас, Вадим Германович, помимо Ирины Горациевны, охоты на медведя и национал-социалистических идей, есть ещё одно занятное любимое дело?

— Какое ещё любимое дело? — курил, пуская колечками нимбы. — Вот интересно?

— Интересно?

— Очень интересно.

— Тогда я скажу.

— Говорите-говорите, — позволил.

— Ну вы, Вадим Германович, любите делать все сами, не так ли?

— То есть?

— Если хочешь, чтобы все надежно получилось, делай все сам, не так ли?

— И что?

— Брата завалили, точно медведя, сами. Письмо сами написали, чтобы все поверили, что Виктор Германович убыл в столицу с ядерным ранцем. Все предусмотрели на десяток ходов…

— К чему вы все это? — занервничал Нестеровой-младший. — Я не понимаю?

Я объяснился: Виктор Германович должен был лечь в больницу и, если бы он не прибыл на койку, его бы начали искать всем миром, а так — спятил и вся недолга.

— И что из этого?

— А то, что вы любите, Вадим Германович, повторю, делать все сами. Никому не доверяете. Перестраховались. Вот в чем ваша ошибка. Даже по канализационным коллекторам лазили сами. Я тоже люблю лазить. Но до вас мне далеко — с ядерным ранцем я не лазил, а вы лазили. А почему бы и нет? За четверть миллиона? А? — И заволновался. — Что с вами, любезный? Кажется, вам дурно? Ах, какая неприятность.

Да, гражданину Нестеровому было плохо — он подавился во время моего небольшого монолога легким воздушным дымом и кашлял точно припадочный. Потом ему заломили руки и утащили — утащили, как будто мешок с биологическими отходами.

— И где же ранец? — спросили меня.

— Какой ранец? — пошутил я.

— А-а-а-а-а!

— Ну ладно-ладно, — повинился и указал себе под ноги. — Там ранец.

… Герметичный ранец с ядерным зарядом был обнаружен группой быстрого реагирования именно там, где он и должен был находиться: в фекальных водах общей канализации — в полупритопленном состоянии.

Москвичи и гости столицы, гуляющие по дорожкам домашнего скверика на Котельнической набережной, были недовольны, что канализационные службы мешают им культурно отдыхать. И горожан можно было понять: распогодилось и более того — после полудня Гидрометцентр обещал солнце.

5. Рождественское чудо, год 1999

Я со всей тщательностью проверяю снайперскую винтовку с оптическим прицелом «Ока-74». Я люблю эту дальнобойную и удобную игрушечку для menhanter, и она отвечает тем же: никогда не подводит. Пользуюсь этим видом оружия редко, да, как говорится, метко. Никто ещё не жаловался: пуля в лоб и никаких мук. Зачем моей многострадальной родине инвалиды?

Нынче ситуация складывается такая, что без этой полуавтоматической скорострельной верной подруги никак не обойтись. Общая ситуация в стране к первому январю приблизилась к окончательной критической черте. Курс доллара к рублю 1:19,99. И этим сказано все. Как выразился ещё ранней осенью один из высших бюрократических чинов: по стране будто Мамай прошел. Не знаю, как насчет современного татаро-монгольского ига, но то, что мы вернулись к прошлым временам десятилетней давности, когда рушился Союз ССР, это факт.

Глубокий и мертвый застой — верхняя власть находится в коллапсе, а народ безмолвствует. История повторяется с удивительной цикличной периодичностью. Одни и те же ошибки преследует всех нас. Наверное, человек должен работать на самого себя, и тогда и ему, и государству будет хорошо. Разве не понятно власти, что страна объявила своеобычную забастовку: никто и ничто не работает. Все живут надеждой на некое чудо. Не на рождественское ли?

Если бы мне три месяца назад сказали, что подобное чудо возможно, я бы рассмеялся и без зазрения совести пристрелил информатора. Однако сейчас после того, как мной проделана колоссальная оперативно-боевая работа, понимаю, что в нашей любимой стране все возможно.

Вся эта история, на первый взгляд курьезная, началась как все мои истории — с просьбы полковника Старкова о встрече. Впрочем, мой товарищ был уже в звании генерала, что не имело никакого принципиального значения для наших отношений.

Мы встретились на мокром октябрьском картофельном поле, изображая в очередной раз любителей охоты на дичь. Налепив на ноги чернозема, мы приткнулись на пенечке в прелом уютном перелеске. Я вытащил из рюкзака холодную бутылку родной:

— Ну-с, товарищ генерал, поздравляю!

— Ааа, пустое, — отмахнулся Старков.

— Прекрати, — сказал я. — Ты честный чекист. На таких, как ты…

— Алекс, иди к черту! — И предложил выпить за этот моросящий секущий дождик, за беглые облака, за черноземное поле. — Словом, за родину!

И мы выпили — иногда можно позволить себе пафос в словах, когда тебя никто не слышит. И не смеется в косоротый роток.

В городах мы забываем навоженный запах отчизны, и немногие из нас могут позволить себе промесить стылое поле, чтобы потом ухнуть стакан горьковато-полынной водки и посмотреть на прекрасную увядающую природу.

— Ба! У тебя же скоро день рождения, Алекс, — вдруг вспоминает мой товарищ. — Седьмого, кажется, ноября?

— Да, ладно, — скромничаю я.

— Ты кто у нас по небу? — задирает голову к облакам.

— Скорпион, — признаюсь я. — Я же говорил.

— Ну да-ну да, — вспоминает генерал. — То-то у тебя характер, братец, такой ядовитый. — И разливает водку по стопкам. — Ну, давай, за тебя, а то неведомо когда свидимся.

Мы выпиваем, и я чувствую легкую приятную нетрезвость, какую, наверное, чувствует скорпиончик, нечаянно ужаливший самого себя.

Да голос генерала отрезвляет меня — генерал интересуется девушкой по имени Мстислава. Я удивляюсь: а что? Нет, ничего, отвечает мой товарищ, хочу знать твое, донхуан, нынешнее семейное положение.

— Один, как скорпион в пустыне, — развожу руками.

Однажды девушка Мстислава решила возвратиться в свой секретный родной городок Снежинск. Я удивился: почему? И получил ответ: она устала ждать меня — меня нет и нет, и даже, когда я есть, то все равно нет: я слишком занят своей работой. Прости, сказал на это, исправлюсь, честное слово. Нет, ответила, ты, Саша, уже не можешь жить по-другому. Я устала бояться за тебя, говорила она, мне хочется домой.

И она убыла в свои сибирские просторы, насыщенные таежным кислородом, а я остался в некотором недоумение. Странно, я не хотел, чтобы она уезжала. Тем более она спала тихо и мне иногда приходилось рукой проверять: рядом ли? Возможно, я потерял былую мужскую привлекательность, незаметно превращаясь в скучного зуду, которого ничего не интересует, кроме профессиональных загадок.

— Ну и хорошо, — сказал генерал на все это. — Значит, ты свободен и душа моя будет спокойна. — И с усилием вырвал из кармана куртки пачку долларов.

— Что это? — спросил я. — Плата за будущую работу?

— Эээ, нет, — рассмеялся Старков. — Это деревянные доллары, мой друг, но лучше, чем настоящие. Глянь-ка!

Я равнодушно вырвал из пачки импортную ассигнацию, помял её, посмотрел на слабое солнце:

— Вроде настоящие. И новенькие, — понюхал. — Пахнут машинным маслом.

— Это дело стоящее, Алекс, — интриговал генерал. — Я на него ткнулся случайно, — и поведал, что неделю назад неожиданно застрелился в своем кабинете генерал-полковник Коваленок, занимающийся экономическими проблемами. Застрелился и застрелился, мало ли ответственных работников органов безопасности стреляются в своих служебных кабинетах. Но в производственной суете после его гибели «дело о капусте» передали новоиспеченному генералу Старкову, который было рьяно взялся за решение проблемы. — И вдруг как ножом отрезали, — признался. — Расследование прекратить как бесперспективное. А, как формулировочка?

Удобная формулировочка. Вот только для кого? Этот вопрос вызывает у моего товарища неадекватную реакцию — он начинает оглядываться по сторонам, будто находится в суетной арбатской толпе. Я смеюсь: в чем дело, неужели он подозревает, что под каждым кустом сидят недоброжелательные сексоты и доносят руководству о каждом его шаге и его слове?

— Саша, — строго сказал генерал. — Ситуация крайне тяжелая. Ты даже не представляешь, в какой мы жопе сидим — все.

— Отчего же не представляю, — ответил я. — Очень даже представляю, — и предположил, что вышеупомянутое местоположение названо Старковым исключительно из чувства сострадания, а находимся мы все, власть и народ, куда дальше и куда глубже.

Мы грустно посмеялись по этому поводу и выпили еще, чтобы жизнь не казалась такой мрачной и бесперспективной. После чего генерал принялся излагать суть новой проблемы. Дело в том, что после того, как молоденький, осликообразный, бывший ныне премьер-министр Израэль, честный, как юный пионер, объявил нашу страну банкротом, все мировое сообщество содрогнулось от ужаса, точно мы оказались прокаженными. А, содрогнувшись, отвернулось от нас. Что, конечно, не способствовало процветанию нации, пытающейся вырвать перегруженную телегу из глубокой, размытой дождями, колеи азиатчины. То есть желающих подсобить вырвать нашу раздолбанную вконец телегу становится все меньше и меньше, их почти нет, процветающих благодетелей.

[S2] Однако в последнее время возникла странная и подозрительная маета. В нашу державу зачастил один из мировых финансовых проходимцев некто господин S., любитель обтяпывать дела на межгалактическом уровне. Понятно, что такие господа ничего случайного не делают, а только с колоссальной выгодой для себя. По утверждению Старкова, в верхах прорабатывается некий сверхсекретный план по «спасению» России. Суть его пока неизвестен, но есть несколько отправных точек. Первое, эти невразумительные доллары, негласно реквизированные из багажа одного из заместителей министра финансов. Невразумительные — потому, что все вывозят «листву», а этот вдруг ввозит, так? Так, согласился я и предположил, что, может, товарищ замминистра патриот родных буераков и своим неестественным поступком хочет поднять экономику до прежних высот.

— Алекс, не надо, — укоризненно проговорил генерал. — Какие могут быть шутки? — И продолжил: во-вторых, имеется наработки Интерпола по активному перемещению одного из высокопоставленных российских политиков-экономистов перемещению по Европе и США. Особенно его производственная суета наблюдалась во время летнего отпуска.

— И кто это? — поинтересовался я.

— Чабчало, — было названа фамилия одного из тех, кто не только родину был готов продать задарма, но и, как говорится, мать родную заложил бы без зазрения совести.

— А его разве не поперли отовсюду? — удивился я.

— Саша, они все там непотопляемые, как известно, — поморщился Старков. — Поменял окрас и в полном порядке. Ты за них не волнуйся.

— Так я и не волнуюсь, — засмеялся.

В-третьих, есть данные, что в вышеупомянутом плане принимают участие криминальные банковские структуры.

В-четвертых, если я начну заниматься этим зловонным делом, то помощи ждать неоткуда — все действия на свой страх и риск.

— Понятно, — сказал я, — значит, будем рисковать.

— Тогда вот твой приз за это, — усмехнулся генерал и вытащил фото.

Черт подери, боевой товарищ похоже уверен, что знает мое слабое место. А может он и прав?

С глянца на меня смотрела миловидная, брюнетка с короткой стрижкой, похожая на студентку института культуры, если я верно представляю миленьких студенток этого учебного заведения. Смотрела она с заметным снисхождением, осознавая свою миловидность и привлекательность для таких облезлых котов, как я.

— Кто это?

— Это Катя, — проговорил Старков с отцовской теплотой. — Правнучка одного из сталинских соколов.

— Она работает на нас? — удивился я.

— Она работает на себя, — усмехнулся генерал. — Но и нам помогает. В объемах необременительных.

— Не понял, — сказал я.

Выяснилось, что Катя относится к органам с уважением, живой ещё прадед, служивший в НКВД, привил ей это доброе чувство. Так вот девушка, являясь женой одного из любителей экономических экспериментов, иногда дает необходимую информацию, связанную с передовыми разработками супруга. Именно она и сообщила о существовании некоего плана «S», способного якобы в мановение ока оздоровить смертельно больную экономику нашего отечества.

— Интересно-интересно, — задумался я. — План «S», что это ещё за напасть на нашу голову.

— Вот и разберись, — проговорил Старков. — Тебе все карты в руки… и номер телефончика, — подмигнул лихоимским глазом.

— Я с замужними дамами…

— А её муж объелся груш, — перебил меня генерал.

— То есть?

— Находится в лечебном учреждении, — выразительно покрутил пальцем у виска.

Ситуация была анекдотична. Господин Литвяк, очередной выдвиженец и спаситель нашей отчизны, якобы спятил, трудясь над экономическими выкладками. Как, что и почему на самом деле — именно это мне и предстоит выяснить.

Признаться, дело казалось несложным — несложным на первый взгляд. И я без особых раздумий согласился разгадать очередной ребус. В качестве безвозмездной помощи моей любимой отчизны. Если бы я только знал, в какое концентрированное говно вляпываюсь?! Но, как говорится, крепок задним умом.

По возвращению с «охоты на дичь» проваливаюсь в топь крепкого сна, а по утру и без лишних размышлений набираю номер телефона, выданный мне генералом Старковым, и слышу спокойный, ещё сонный женский голос:

— Я вас слушаю?

Мы договариваемся о встрече — новый день удивительно хорош и Катя собирается навестить на госдаче прадедушку. Не желаю ли я ей составить компанию? Почему бы и нет, и выражаю мысль вслух о том, что всю жизнь мечтал познакомиться с легендарной личностью.

— Саша, боюсь вас разочаровать, но от личности там ничего не осталось, — говорят мне. — Увы, все проходит.

После этих слов чувствую себя болваном. Что делать, у меня есть существенный недостаток — женщинам хочу казаться лучше, чем я есть на самом деле. Все-таки, наверное, я по натуре романтик и желаю представлять мир куда краше, чем он есть на самом деле.

Может моя вера основывается на том, что у меня дети. Они правда далеко, но они есть. Например, живу памятью о тех днях, когда мы были вместе, я и дочь Мария. Однажды, помню, мы пошли в зоопарк. Дело было летом. Несчастные наши меньшие братья в тесных клетках, вольерах, загонах с многозначительным безразличием поглядывали на мир людей через решетки, сетки и барьеры. Печальное это было зрелище: измаянные львы, беспокойные и голодные тигры, грязные, пыльные слоны, флегматичные верблюды, третьесортные обезьяны, псевдогордые орлы с подрезанными крыльями… Разумеется, детишек не интересовали сложные коллизии, связанные с арестованным зверьем. Наоборот они радовались экзотической животине и всячески её дразнили.

Потом мы нашли укромную лавочку под старыми деревьями и сели на нее, как две птахи. Отдыхали и беседовали на довольно-таки непростую тему. Мы говорили о душе.

— Папа? — спросила Мария. — А что такое душа?

— Душа — это любовь.

— Какая любовь? — Удивилась дочка.

— Ко всему миру.

— Ко всему-всему? — Захлопала ресницами.

— Ко всему-всему, — ответил я.

— А где она прячется?

— Здесь, — похлопал себя по груди. — В грудной клетке.

— В клетке? Как эти звери, — кивнула в сторону зоологического шума.

— Да, — задумался я. — Получается так: душа живет в клетке. Как львы, тигры, обезьяны.

— А какая душа у них?

— У кого? — не понял.

— Ну у обезьяны или слона?

— У слона? — я понял, что есть вопросы, на которые трудно дать обстоятельный ответ. — У слона… такой огромный, серый, добрый шар.

— А у обезьяны?

— У нее, наверное, как мячик, быстрый и разноцветный.

— А у меня какая душа? — выразительно двигала подбородком — жевала лакомый резиновый кусочек счастья.

— Я даже могу увидеть твою душу, — сказал я. — Надуй-ка шарик?

Моя дочь исполнила просьбу: белый и недолговечный шарик вспух на её губах, лопнул.

— Вот видишь: появилась и спряталась обратно. И будет в тебе жить и жить, чтобы ты всех любила. И маму, и солнце, и деревья, и дождь, и своих подруг, и слонов.

— И мороженое?

— И мороженое. Все-все.

— И сколько она будет жить?

Я беспокойно заелозил на рейках: ребенок был слишком любопытен.

— Сто лет, — ответил решительно.

Теперь моя дочь выросла, я её не видел лет десять, если не больше, она, конечно, не помнит нашего похода в зоопарка, а я помню и, быть может, поэтому ещё не потерял веру в человечество.

* * *

Встреча наша с госпожой Литвяк должна была произойти у гостиницы «Метрополь». Я прибыл на джипе туда за четверть часа и, сидя под теплыми солнечными лучами, смотрел, как у малахитовых стен известного борделя снует запыленный и дикий наш народец.

Казалось, буржуазная цитадель высокомерно поглядывает чистыми окнами на гостей столицы, прибывших из необъятных азиатских засрацких просторов на разбитых поездах, издающих пронзительные сигналы на бесконечных переездах. И эти сигналы бедствия пронзают глушь лесов и топь болот, прожигают спресованно-теплый мусор гигантских свалок с реющими над ними птицами, пробивает бетон кинутых за ненадобностью бомбоубежищ, проникают через французский кирпич одного из элитных дачных теремов, на балконе которого находится Некто в пижаме, любующийся ранней звездной сыпью. И хорошо ему, и сладко, и вечно. И чувствует он себя Рамзесом-Тутанхамоном-Батыем-Красным Солнышком-Борисом Годуновым-Александром Первыми и Вторым-Владимиром Ильичем-Кабо-Папой римским-Отцом нации-Харизмой народной… Един, зело, и многолик! Да внезапно колкие звуки национальной беды впиваются в уши, буравчиком либеральничают в державный организм и через мгновение намертво присасываются к сердечной, незащищенной телохранителями мышце. Так, должно быть, летучая липучая вампирная мышка впивается в горло своей жертвы. И меркнут созвездия, и качаются вековые корабельные сосны, и угасают приятные шумы вечернего, охраняемого невидимыми службами безопасности, пространства. Сжимается сердешко от боли, и печальное озарение снисходит к Некто в пижаме с казенным артикулом Е-10396/65, что никакой он не Харизма в проруби вечности, а совсем наоборот в этой самой проруби. Фекальная, что ни на есть хризантема…

То есть все проходит — пройдет и это, именно этого и не понимают те, кто считает, что он вершит земную жизнь миллионов и миллионов. Я настолько задумываюсь над бренностью нашего мелкого бытия, что только в последнее мгновение обращаю внимание на девушку. Миловидная брюнетка с напряжением, щурясь от солнца, смотрит на летящие мимо автомобили. Я подаю сигнал — она легко прыгает в джип:

— Привет, вы уже здесь, Александр. Я — Катя. Поехали! — активная такая барышня, в которой чувствовалась порода высшего советского(бывшего) государственно-политического сословия.

Думаю, девочка, воспитывающая в атмосфере избранности, о жизни имеет такое же представление, как голый папуас о Чернобыльской АЭС. Когда же она выросла, её тотчас же выдали замуж за преуспевающего молодого политика и бизнесмена господина Литвяка, активно участвующего в переделе власти. Но, по-видимому, не все потеряно, если она «работает» на Контору.

Предполагаю, что законы нынешнего политического истеблишмента не всякому по душе. Закон там один и всем известный: гнуть хребет перед вышестоящим столоначальником, никогда не выказывать отдельного мнения, участвовать в царских потехах да ублажать слух самодержца лестью. Тогда будешь обласкан высшей милостью, и ещё как обласкан: все в дерьме, а ты во фраке. Хотя наступает грозным фронтом Великая депрессия. В который раз идем своим петляющим и кровавым путем, неизвестно куда могущим завести утомленную опытами всю нацию. Именно об очередном таком эксперименте мы и начали говорить с Катенькой, когда наш автомобиль вырвался на тактический простор скоростной трассы:

— Есть программа «S», — сказала она. — Что это конкретно, не знаю. Уверена лишь в том, что мой Литвяк прыгнул с веточки именно от нее.

— Прыгнул с веточки?

— Сошел с ума, — пояснила и рассказала, что в последний месяц здравомыслия супруг ночами напролет проводил за компьютером, а днем находился в Доме правительства, решая государственные проблемы. В конце концов произошло то, что произошло. То ли от общего истощения организма, то ли по каким-то иным причинам.

— И в чем болезнь выражается?

— Это надо видеть, — усмехнулась моя спутница. — Мне сказали, что вы собираетесь заниматься этим делом?

— Да.

— Ну, если будет в том необходимость, — несколько загадочно проговорила Катя, — вы ознакомитесь с недугом в полном, так сказать, объеме.

Я понимающе захмыкал, хотя, признаться, ничего толком не понял. Девушка что-то не договаривала — не договаривала по каким-то причинам. Как показывает мой опыт, трудно иметь деловые отношения с дамами, они частенько вяжут узелки таких интриг, что после развязать эти узлы не представляется возможным.

Между тем джип въехал в сосновую местность, застроенную кирпичными дачами. Территория садово-огородного кооператива «Подвиг» была огорожена концентрационной проволокой по всему периметру. Отставники в камуфляже на КПП, узнав правнучку легендарного красного командарма, отсалютовали нам винтовками образца 1891 года. Встречала нас прислуга: дряхлый сторож Тимофей и две бабулики-сиделки Варвара и Дуся. Обрадовались нам, живым людям, которых не видели давненько, вот только господин Литвяк наезжал по случаю с месячишко назад, а так кинуты, сынок, признался мне Тимофей, кинуты за ненадобностью — вместе с Хозяином.

Катенька извинилась и поспешила на мансарду, где переводил дух бывший член сталинского правительства. Потом туда же был призван я. Дача, в отличии от соседних, была деревянная и доски скрипели под ногами. Сумеречные комнаты, заставленные громоздкой казенной мебелью, источали тленный запах прошлого. Над лестничным пролетом, ведущим на мансарду, висел портрет генералиссимуса, стоящего в парадном френче на Красной площади и с характерным подозрительным прищуром смотрящего в нынешний день общей смуты. Над его головой реяло тяжелое кумачовое знамя с золотой вязью СССР.

По ступенькам, выкрашенным суриком, поднялся на мансарду. Несмотря на открытые окна здесь тоже хранился дух прошлого. Столик был заставлен лекарственными пузырьками. Под ним лежали кипы газет. В качалке сидел старик лет триста, похожий на восковую мумию. В запавших глазницах под раковинами век угадывались ещё живые зрачки, отсвечивающие прокатной сталью.

— Привет, — растерялся я. — В смысле, добрый день.

Правнучка усмехнулась, задела рукой старческое плечо. Мумия открыла веки, обнажая огромные слезящиеся зрачки, вокруг которых плелись кровеносные кружева. Взгляд был вполне осмыслен и чист, как у ребенка. Я поклонился, чувствуя себя слишком молодым и наполненным здоровьем, точно баран на солнечной горной луговине.

— Это Александр, — наклонилась Катенька к стариковскому ушному лепестку. — Он будет мне помогать.

— Да? — взглянул на меня, как товарищ Сталин на соратников во время своей заключительной речи на ХVII съезде ВКП(б). — А вот мне помощи ждать не приходиться. Скоро предстану перед Господом нашим. Небось, не запустит в Царствие свое безбожника, а?

Не в моей компетенции было отвечать на этот вопрос, и я промолчал. Старик, прожевывая губами мысль, как кусок хлеба, задумался. Он был последним из старой ленинско-сталинской гвардии, когда-то кромсающей саму себя, и в его оголенном черепе, точно в сейфе, хранились воспоминания о своих друзьях-приятелях, кто уже покинул этот кровоточащий мир. Совсем недавно они были неприкасемые и верили в бессмертие своего святого дела: построить счастливое завтра для всего мира. И что же? Вожди, как и все люди, оказались смертны, идеи пусты, монументы разрушены, пролитая кровь напрасна, осталась лишь память о днях минувших побед, обернувшихся поражением.

Катенька прикрыла пледом погрузившего в забытье прадеда и мы осторожно покинули мир прошлого, где блуждали тени грешников, не допущенных в Царствие Божье.

Во дворике, солнечном, напитанном запахами осени, мы перевели дыхание. Быть всю жизнь неприкасаемым, отдавая лакомые кусочки своей святой души дьяволу, чтобы дожить до состояния мумии фараона в пирамиде? Упаси бог! Нужен ли нам такой удачный жизненный путь?.. Нет и нет. И поэтому сам народец живет по своим законам, вот правда жизни. Такую он иногда вывернет душевную азиатскую потребность, что вся ухоженная и чистенькая пруссачья Европа от испуга пустит стыдливый пук. И это правильно. Что можно ожидать от первой в мире страны по всевозможным мыслимым и немыслимым экспериментам? Мы первые везде — по морозам, нефти, лесу, водки, политическим партиям, государственной порнографии, кровопусканию и всеобщему разгильдяйству.

У нас взрываются атомные электростанции, уходят камнем в бездну океанские секретные субмарины с ядерной начинкой, дотла сжигаются в газовом пламени пассажирские поезда, постоянно проводятся народные игры по обмену карманной наличности, знаменитый балет «Лебединое озеро» П.И. Чайковского демонстрируют по ТВ исключительно в дни путчей, национальный позор показывают всему миру, чтобы тот воочию убедился в боевой готовности гвардейских танковых соединений, и так далее.

Словом, все народы мира и Европы, пока слегка потравленные нашим мирным атомом, затаив дыхание, с напряжением ждут, что ещё им преподнесет уму непостижимое наше азиатское раздолбайство. И они, безусловно, правы в своем мещанском страхе. Мы — страна неожиданных, иногда самых нелепых событий с точки зрения цивилизованного бюргера, жизнь которого размерена, как дорожная разметка на скоростном бетонном бане Бонн-Кельн, как теплое пиво по утрам, как скунсовый шнапс по вечерам и добропорядочная, плановая эякуляция по выходным дням. Скучно живете, господа.

То-то у нас — то ли бунт зреет, то ли дымок гражданской войны вьется, то ли выборы, которые хуже смерти, то ли Пушкинская культурная декада на целый год по Высшему соизволению… Как тут не вспомнить великие строки: «И все тошнит, и голова кружится, И мальчики кровавые в глазах… И рад бежать, да некуда!.. Ужасно! Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.»

Видимо, господин Литвяк оказался слишком мягкотелым и нежным, не потерял он последнюю совесть свою и она сыграла с ним дурную шутку. И теперь отдыхает в комфортабельной больничной палате. А кто, спрашивается, будет живодерские реформы проводить? (Понятно, что «реформы» названы условно.) Кто будет заниматься проблемами первоначального накопления капитала? Понимаю, трудно, понимаю, опасно. Ничего не спасает: ни бронированные автомобили, ни такие же бронированные затылки, ни бронежилеты, ни двери из танковой стали и прочие приятные, но иллюзорные атрибуты защиты. Какая-нибудь пчелка калибром 5, 45 мм прожужжит у вашего ушка, сочно спрыснутого поутру «Star-1» из г. Парижа и вот вы уже стартуете в незнакомое… Может, поэтому у нас нет прорыва в светлое будущее для всего общества? Каждый занят только своими проблемами.

У меня тоже были проблемы. Главная: установить причину интереса миленькой госпожи Литвяк к программе «S». Она выдала необходимую информацию по некоторым фигурантам, которые могли что-то знать по этой программе, но не более того. У меня создалось впечатление, что она ждет первых результатов расследования, чтобы потом… А что потом? Со мной держала себя сдержанно, словно желая подчеркнуть, что я всего-навсего наемный человек. Наемный — кем? Но я решил не рефлексировать по этому поводу, всему свое время — думаю, что раньше или позже я постигну и эту загадку по имени Катенька.

Мы договорились с ней, что через несколько дней она познакомит меня с господином Чабчало, близким товарищем её захворавшего супруга. А также, если в этом будет крайняя необходимость, с самим больным.

— Но он очень плох, — сказала она. — Вы даже не представляете, как он плох.

— Ничего, разберемся, — самонадеянно отвечал, надеясь, что господин Литвяк всего-навсего притворяется чекалдыкнутым, решив таким оригинальным образом уйти от ответственности и народного гнева.

На этом мы попрощались — девушка исчезла в праздной толпе, бесцельно бродящей по столичным улицам в надежде развлечь себя и своих детей пластмассовой едой в Macdonalds. А я вернулся домой, чтобы в спокойной обстановке продумать свои дальнейшие действия.

Нетрудно было предположить, что госпожа Литвяк имела пространные дружеские связи с сильными мира сего. Тогда почему не использует их для достижения своих личных целей. Каких целей? Вот в чем вопрос, повторю. Правила игры, по которым она играет, мне пока неизвестны, но у меня всегда имеется шанс сыграть свою игру. Там, где замешены доллары, ставки, должно быть, высоки — и очень высоки.

Через сутки с помощью сексотов я уже владел некоторой информацией по господину Боровскому Марку Марковичу, генеральному исполнительному директору банка «А-Бета», известному мошеннику в банковском деле. По утверждению секретных сотрудников банкир владел знаниями по программе «S», а вот в какой мере — это предстояло мне узнать лично.

Несколько дней и ночей я провел в джипе, мотаясь за господином Боровским по столице и её окрестностям. Был банкир упитан, ухожен, небольшого росточка и неукротимой энергии. Как и все недомерки, он постоянно вынужден доказывать миру свою состоятельность, утверждаясь в бизнесе за счет энергетического кипения и словесного поноса. Он и ему подобные говорят много и быстро, и верят в то, что говорят. Обманывают с необыкновенной легкостью, потому, что через миг, если это им не нужно, уже не помнят в какой короб и сколько килограммов лживого говна наложили. В этом смысле их несложно поймать за язык, но почему-то окружающие стесняются этого делать. Их принцип — беспринципность. Они трудоголики, для них главная забота, веселящая душу, чтобы дело или человек приносил барыш.

Передвигался исполнительный директор по городу на трех автомобилях на «Мерседесе» и двух джипах с телохранителями. Уважал и любил себя господин Боровский, теша себя надеждой, что возможная пуля снайпера первым делом уткнется в его биологических защитников. Умник, он не знал, что, когда рядом замелькает смерть, то в такой ситуации все равны и даже хранителям его тела хочется жить. Хотя думаю, он прекрасно это понимал, да был вынужден жить по законам времени, когда количество головорезов соответствовало статусу охраняемой ими персоны.

Скоро я знал о Марке Марковиче практически все. Он был уродливым дитем своего времени и вел соответственный образ жизни. Он умел делать деньги из воздуха, что позволяло ему быть свободным от всех обязательств. Он был вхож в столичную банковскую группу и чувствовал себя в окружении заклятых друзей великолепно.

По секретной информации ФСБ выходило, что более омерзительной гадины на свободных просторах нашей родины трудно сыскать. Банк «А-Бета» делал деньги, повторю из воздуха — здесь и похищение государственных средств по поддельным чекам «Россия», здесь и аферы с облигациями внутреннего валютного займа, здесь «игры» с кредитованием. Основную помощь в деяниях банковского нувориша оказывал высокопоставленный чин в Министерстве финансов (заместитель министра). Система выкачивания бюджетного капитала была проста, как советская честная копейка, за которую можно было выпить стакан газводы без сиропа или купить коробку спичек. К примеру, есть такая программа «Дети России». Средства на выполнение этой программы выделяют из госбюджета. И в рамках её должны построить несколько, скажем, интернатов для детей инвалидов. И что делает Минфин и его очень ответственные работники? Элементарно. Министерство заключает договор с коммерческим банком «А-Бета», согласно которому последний кредитует это самое строительство под 40 процентов годовых. Естественно, никакого строительства не ведется. А зачем? Дети подождут, а свои личные и шкурные интересы нет. Короче говоря, «навар» банка составляет всего-ничего: более пятидесяти миллионов долларов. И это только по одной программе. А таких подобных программ с десяток.

Возникает закономерный вопрос: почему государство не борется с подобными расхитителями народного добра? Очень просто. Зачем? Оптимальное средство управлением государством — голод. На сытый желудок заводятся опасные для власти мысли и желания, а так все жизненные силы народонаселения уходят на добычу пропитания и выживания в условиях как бы новой формации. Самое гениальное изобретение последних лет: несвоевременная выплата зарплаты. Рассудительные головы, находящиеся при рычагах финансовых потоков, нашли самый элементарный и эффективный способ обогащения власти придержащей, посчитав, что народец у нас продувной и терпеливый: как-нибудь перебьется с хлеба на воду. И расчет оказался верным. Народ живет почти как при коммунизме: деньги отменили, а в магазинах все есть или почти все есть. Во всяком случае, до дня объявления господином Израэлем о банкротстве государства было все.

Потом в мои руки попала аудиозапись разговора господина Боровского со своим главным телохранителем. Кассета обошлась мне в кругленькую сумму, однако она того стоила. Прослушав её, я решил действовать немедленно — и действовать самым решительным образом. Сам разговор случился в офисном кабинете генерального директора, что в очередной раз доказывает: не хочешь неприятностей, молчи или пиши записки.

— Опять они наезжают, — жаловался банкир.

— Кто?

— Эти молодые манды: Чабчало, Литвяк, Алешкин, Петров…

— А я предупреждал, Марк, — проговорил секьюрити после тягостного молчания, — надо было выполнять все обязательства по программе «S».

— А я просил меня ознакомить с ней. Я привык работать с документами, а не с подтирками, — сварливо заныл банкир. — Сукины дети, хотят на чужом х… ю в рай въехать.

— Уговор дороже денег. А уговор был. Во всяком случае, ты так утверждал.

— Утверждал. Только почему я должен такие дурную деньгу давать неведомо куда? Они там экспериментируют, а мы все плати… На выборы отстегивали — отстегивали. А что теперь?..

— Теперь — вакуум, Марк Маркович. Что ты добился своими демаршами? Тебя из группы никто не поддержал — никто.

— Трусы и подлецы! Подлецы и трусы! — Саркастически засмеялся. — Герои нашего времени: бандиты, банкиры, бляди! БББ!

— Криком делу не помочь, Марк.

— И что предлагаешь?

— Или быть, как все. Или уступить дорогу молодым — на кладбище, засмеялся телохранитель.

— Предлагаешь войну? Если гарантируешь победу, то пожалуйста.

— Какие могут быть гарантии на войне?

— А нельзя, к примеру, Чабчало запроцентовать?

— Что?!

— Ну того, сам понимаешь.

— Опасно, Маркович. И ты сам знаешь почему?

— Они же беспредельщики! — взвизгнул господин Боровский. — Никаких правил. А если есть, меняют каждый Божий день, как им удобно, суки. Р-р-реформаторы! Думают, протоптали дорожку под юбчоночку, то можно все!

— Значит, война?

— Война.

— Победителей не будет, хозяин.

— Будут. Или мы, или они.

Утверждают, что убивать или быть убитым — это одно и тоже. Не знаю. Лучше обойтись без таких серьезных изменений в своей личной жизни. И других тоже. Но, видимо, господин Боровский слишком крепко прижат к стене и он готов идти войной на вражескую рать, возглавляемую молодым экспериментатором Чабчало.

Интересно-интересно, что же они удумали, разумники на государственных должностях? Если даже такой продувной жох, как Марк Маркович, чрезвычайно нервничает и готов распрощаться не только с нажитым капиталом, но и жизнью?

Это мне и предстояло узнать у него, господина банкира. Узнать в личной беседе по душам. Естественно, мсье Боровский не догадывался об этом и все его силы и материальные ресурсы уходили на защиту от врага, ему известного. Охрана тела и места его проживания усилились в несколько раз. В последние время Марк Маркович любил проводить ночи на даче, которая своим мощным бетонным забором напоминала укреп. район города Сталинграда. Я провел необходимые разведывательные действия и понял, что без помощи боевой группы мне никак не обойтись. За помощью я обратился к одному из бывших полковников спецназа и тот порекомендовал мне своих молодых ребят, выполняющих необходимую зачистку местности. Мы познакомились за день до акции. Ребята были спокойны и радушны, с интеллигентными лицами любителей классической литературы. Глядя на них, трудно было предположить, что они умеют владеть оружием и работать в боевых условиях.

— Все будет нормально, командир, — сказали они после моего инструктажа. — Устроим фейерверк, как на день Победы!

Штурм дачной цитадели был назначен на два часа ночи. В это время осенняя ночь превращается в дегтярную субстанцию и действовать в ней удобно и безопасно. Двухэтажные кирпичные хоромы, где укрывался от неприятностей жизни господин Боровский, находились в сосновом бору. Были обнесены высоким бетонным забором с убегающей поверху колючей проволокой. Под напряжением в 6000 вольт. Приятное, пропахшее кислородом и рукотворными электрическими разрядами местечко.

План проникновения на территорию был бесхитростным — как говорится, чем проще, тем лучше. Зачем карабкаться по соснам, стенам и облакам, если можно войти в бронированную калитку. Правда, без приглашения. Что я и сделал. Неприметно для охранительных служб, воспользовавшись прибытием на дачу представителя фельдъегерской службы. Тот привез срочную депешу от Правительства и охране пришлось открывать калитку. Когда грюкнули металлические засовы на ней — я тенью проскользнул в щель. К сожалению, у меня не было выбора и я начал действовать по самой жесткой схеме. Первый охранник был завален ударом тига в сердце, что позволило ему спокойно перейти в мир иной, где нет такой выматывающей маеты. Я тихо опустил агонизирующую тушу под куст — и бесшумно замелькал по дорожке в сторону барского особняка.

На парадном крыльце курил очередной хранитель тела банковского магната. Смоля сигаретку, засматривался на шум у ворот. Финка бегло проникла в чужую брюшину, точно в тесто. Секьюрити охнул и осел. Сигарета пыхнула прощальным кометным шлейфиком…

Затем, вскинув «Стечкина», я заслал пулю в непроницаемое небо и через мановение оно буквально треснуло обжигающим и ярким огнем. И огнь пал на землю, и люди пали от него.

Если был ад на земле, он был именно здесь, на этой ухоженной вотчине, территория которой обрабатывалась с четырех точек из подствольников. Понятно, что такое вторжение в частную жизнь не осталось незамеченным. Служба безопасности потеряла голову: двое скатывались с лестницы, будто торопились на пожар. Пули остановили торопыг. Лбы — удобная мишень для стрельбы на вскидку.

Под грохот канонады я метался по комнатам, освещенным заревом. У одной из закрытых дверей наткнулся на чудака. По ужимкам и бабьим взвизгам он походил на камердинера. Он и был этим самым. Легкий удар в лакейскую челюсть привел в чувство и на мой вопрос, где хозяин, я получил правдивый ответ:

— Там…

Пинком ноги высадил декоративную дверь. И удачно — это была спальня с зеркалами, бра и шелковистым одеялом, под которым трепетал крепко недоумевающий мсье Боровский: видно, думал, что начались народные волнения вкладчиков его банка за свои кровные дивиденды.

— Что? Я не понимаю? Как вы сюда?..

Не люблю, когда мне под руку задают вопросы. Скользящий и нежный удар заставил моего оппонента временно замолчать. Взвалив банковскую тушу я трусцой пустился в обратный путь.

Если бы не был участником и организатором этой ночной феерической вечеринки, то, пожалуй, бы испугался. Было такое впечатление, что горит земля и деревья. Впрочем, так оно и было, ещё синим пламенем пылали хозяйские постройки. На фоне огня и дыма металась обслуга. Понять кто, где, что и зачем и на ком не представлялось возможным. С драгоценной ношей на плечах я поспешил к калитке. Она была отворена теми, кто догадался спасаться бегством. Потом я закинул господина Боровского в свой джип и отбыл в глубину родины для съема информации с объекта.

Финансовый воротила пришел в неописуемый ужас, когда понял, что его самым вульгарным образом выкрали из бронированного ларца. Конечно, обидно обидно платить дурные деньги за охрану своего бесценного тела, чтобы, опамятовавшись, обнаружить нож у кадыка. Подобное положение вещей окончательно расстроило исполнительного директора банка «А-Бета»: его глаза от страха сошлись на остром тиге, и он, человек, был похож на тряпичную самодельную куклу, сработанную ребенком, у которого свои понятия о гармонии и красоте.

— Эй, Марк Маркович, — решил привести в чувство. — Я хочу вам только добра.

— А?

— Добра, говорю, — повторил. — Хочу вам.

— Вы?.. Кто такой?!

— Ваш друг.

— Друг?! — взвизгивает. — Вы… вы мерзавец! Вы не знаете, на кого подняли руку!

Не люблю, когда мои собеседники позволяют себе лишние. Пришлось резким движением перехватить чужую холенную лапку, почти детскую, с коротенькими маникюрными пальчиками, и отсечь фалангу мизинца — без анестезии. Понятно, что господин банкир пришел в глубочайшую депрессию от столь операбильных мер. Взвыв дурным голосом, засучил ногами и упрятал под себя оцарапанную руку. Я посчитал нужным сообщить:

— Это первое и последние предупреждение, Марк Маркович. Вы сами не хотите вести конструктивный, прошу прощения, диалог… Что? Ах, хотите? Тогда прошу отвечать на вопросы.

Трудный состоялся разговор, что там говорить. В предутреннем подмосковном лесочке, где я, охотник за скальпами, решил задержаться. Я задавал вопросы и получал обстоятельные вопросы, из которых следовало, что мы являемся свидетелями грандиозной битвы за власть в стране между двумя банковскими консорциумами, пытающихся скупить государственную собственность на всевозможных залоговых аукционах.

— Консорциум — это что? — решил проверить себя. — Объединение банков?

— Да-с, именно так.

— И что?

— А ничего, — огрызнулся господин Боровский, покачивая покалеченную руку, как младенца. — Кто владеет капиталом, тот заказывает будущего президента.

— А почему именно на вас наезжает Чабчало и его друзья? — задал более конкретный вопрос.

— Ох, вы режете без ножа?!

— Ножом, Марк Маркович, ножом.

— Прекратите угрожать, в конце концов, — вспылил. — Я… я тоже человек с определенной гордостью!

— Верю, но мы отвлекаемся от существа дела.

— Я не понимаю что вы от меня хотите?..

Я был спокоен, как буддийский монах в горах Тибета, и повторив вопрос о господине Чабчало, уточнил:

— Меня интересует программа «S». Что это такое?

— Не знаю никакой программы, — поспешил ответить. — Клянусь, не знаю.

— А вот обетов, мсье Боровский, не надо, — и напомнил о неосторожной беседе с главным секьюрити в офисе банка.

— Бог мой! — Понял, что его разговоры прослушивались. — Это отвратительно, — захлюпал горбатеньким носом. — Не жизнь — мука!

— Марк Маркович, право, как баба!

— Я не баба, — но все-таки признался: да, он, Боровский слыхал о программе «S», однако её цели и задачи ему неведомы, знает лишь то, что разработка проходит на самом высоком уровне и в совершенно секретных условиях. Ему предложили участвовать в этой программе, однако с одним ма-а-аленьким условием: внести вступительный взнос на сумму двести пятьдесят миллионов долларов.

— Зачем?

— Этот же вопрос я задал господину Чабчало и что вы думаете, я услышал?

— Что?

— Меня послали, куда подальше, — горько признался толстосум. — Плати, говорят, а уж потом.

— И вы не заплатили? — догадался я. — Почему?

— Молодой человек, я похож на мудака? — был искренен.

— Все мы в какой-то степени…

— Я что, дойная корова для всех этих молодых экспериментаторов?

— Думаю, нет.

— Они же меняют правила игры каждый день. В интересах, говорят, государства. Не смешите, господа, меня и людей. Знаем мы эти интересы. Ну, хорошо, я им: четверть миллиарда, но таки дайте ознакомиться хотя бы с основной, так сказать, идеей, а они смеются: утром деньги — днем идеи, днем деньги — вечером идеи. Они фантазируют, а я плати? Простите-простите.

— История, — задумался я. — Пожадничали, Марк Маркович, пожадничали и стали жертвой обстоятельств.

— Так не делают в цивилизованном обществе, — дамским движением пригладил плешь. — И вы тоже хорош. Резать живого человека.

Да, вынужден был согласиться, погорячился: мизинец не стоит того, что я узнал: так называемые реформы создали уникальную питательную среду для тотального передела собственности, для формирования и укоренения слоя новых собственников. Суть нынешнего времени состоит в том, что завершается первый этап великого передела. Оформилась группа крупнейших банков, ставших штабами новой олигархии. Ими поделены финансовые потоки (включая бюджетные), информационные каналы, устанавливается контроль над большинством ключевых государственных постов. Сейчас олигархи поглощены войной за свое будущее. Тот, кто победит в конкретной кровавой бойне, будет заказывать музыку. Как на потенциальных похоронах почившего в бозе Царя-батюшки, так и на будущих президентских выборах.

Деньги, как и кадры, решают все? Если это так, пропала великая страна, сгинула в испарениях ненависти и варварского накопления первичного капитала. Эх, Россия, выдержишь ли на сей раз осаду кремлевских мальчиков с затопленными кровью соотечественников глазами?

Кто-то из великих деспотов прошлого признался: если бы народы мира только знали, какие мелкие и жалкие людишки управляют ими. И что же в нашем настоящем? Полагаю, ничего не изменилось: молодящаяся вошь процветает, мечтая о восхождении на царский престол. Случится ли это? Трудно сказать. Одна надежда, что ноготь в навозе или солидоле расплющит кровососущую гниду.

А с господином Боровским мы простились почти друзьями — какие могут быть претензии друг к другу: у каждого из нас своя работа и свои проблемы.

— Лучше молчать о нашей встрече, Марк Маркович, — предупредил. — И особенно о программе «S».

— А я ничего не знаю. Что я знаю? Ничего не знаю, — заспешил с уверениями, вываливаясь из джипа. — Куда мне идти? — Стоял на лесной дороге, похожий на растерянного гномика в ночной рубашке, которого злые силы вырвали из теплой постели.

Я даже посочувствовал ему и предложил снова сесть в машину, чтобы вернуться поближе к даче. Реакция на мои сострадающие слова была странная: задирая ноги в глубокой колее, банкир кинулся прочь от джипа и скоро пропал в утренней дымке лесной дороги. Я пожал плечами: вот так всегда — хочешь сделать человеку удобно, а он тебя понимает превратно.

Итак, программа «S» имеет место быть. Конечно, я верил и генералу Старкову, и госпоже Литвяк, но так устроена моя психоматорика: пока я сам в чем-то не буду убежден…

В чем же суть этой программы — интересно-интересно. В стране великих десенсибилизированных смущений нет никаких гарантий. Никому. Голову отделят от туловища в мановение ока. Лишь сумасшедшие живут празднично и радостно. И то, когда через них пропускают озонированные электрические разряды.

Тр-р-р-а-ц — и праздник души и тела расцветает, точно фейерверк в вечном мироздании. Была бы воля нынешних кремлевских мечтателей они бы все доверчивое народонаселение пропустили через динамический тонизирующий разряд, чтобы, как мудро говаривал товарищ Сталин, он же лучший друг актеров, пилотов, пастушек и физкультурников, жить было бы ещё веселее. Хотим мы или нет, но в этом смысле наблюдается крепкая, как сталь, преемственность поколений. В одном только заблуждаются теперешние властолюбцы: они слишком склочны и мелочны, чтобы их бояться; они жалки в своих устремлениях хапнуть в личное пользование природные богатства страны, утверждая с уверенностью неунывающих фигляров, что все их помыслы направлены на идею общего народного благосостояния; они тешут себя иллюзиями, что управляют чужими судьбами, однако их собственные незначительные жизни уже находятся в перекрестье оптической винтовки «Ока-74».

Дальнейшие события начали развиваться ещё стремительнее. Несмотря на то, что генерал Старков выказал мысль, что он не будет помогать по «капустному» делу, он тем не менее сообщил по телефону: меня с нетерпением ждут в казино «Красная звезда».

— Казино «Красная звезда»? — показалось, что я ослышался.

— Делайте свои ставки, господа, — засмеялся боевой товарищ. — Кто не рискует, то не пьет шампанского.

К шампанскому я равнодушен, а рисковать люблю. И поэтому поздним вечером выехал на джипе в развлекательное культурное учреждение. То есть, как я догадался, у меня появился реальный шанс приблизиться к тайнам программы «S».

Ночной клуб «Красная звезда» встретил меня вызывающим пятиконечным знаком во лбу пасмурной ночи. Ничего себе, усмехнулся я, живем в стране побеждающей демократии, а встречает посетителей коммунистический атрибут. Хотя с другой стороны: все мы вышли из дедушки Ленина, плебея разложившихся идей и заложника трупной оболочки.

У парадной двери нас поджидал улыбающийся лысоватый мужичок, похожий на зоотехника убыточного колхоза «Светлый путь». Я его знал по прошлой жизни, теперь же он, оказывается, трудился секьюрити в веселом капиталистическом заведении с коммунистической символикой и, кажется, чувствовал себе превосходно.

— Добрый вечер, господин Стахов, — выступил мне навстречу. — Вас ждут.

Нельзя сказать, что в ночном элитном клубе замечалось столпотворение желающих потратить свою трудовую копеечку. Ну это ладно, каждый кушает свой пирог и свою корочку. Самое интересное заключалось в том, что среди посетителей я не приметил ни одной дамы света или хотя бы полусвета. И это настораживало. Однако мой спутник успокоил меня: мы находимся в мужском клубе бизнеса, где придерживаются традиционной сексуальной ориентации, но женский пол сюда не подпускается по деловым соображениям.

— Похвально-похвально, — только и мог на это сказать я.

Потом мы прошли через зал. Предупредительный полумрак скрывал лица современных комбинаторов. Местечко было удобным, чтобы и кубинский аперитивчик цедить через тростинку и отечественные дела обтяпывать.

В конце концов я был приглашен в комнату, напоминающую гостевой холл. Располагайтесь, сказали мне, чувствуйте себя, как дома, и я остался один. Уселся на удобный диванчик. Обитый кожей холл был без окон и напоминал желудок гиппопотама, если я правильно представляю внутренний мир этого экзотического животного. На сервированном столике горели куполами бутылки с заморским напитками.

Я было заскучал, не пора ли познакомиться поближе, господа, но дверь наконец открылась — и появился человек, мне хорошо знакомый своими объемными контурами. Свет из открытого проема бил в глаза, однако я узнал в толстеньком и упитанном….

— Сандро, — засмеялся я. — Ты, что ли?

— Я, Алекс, я, — признался толстяк. — Сколько лет, сколько зим.

— Да, годков как десять!

Мы обнялись, давнишние товарищи по оружию. Когда-то мы дружили, потом Сандро, сотрудника Первого главного управления, отправили в длительную зарубежную командировку, и настолько длительную, что я про него совсем позабыл. И вот он — легок на помине. Смеясь, мы разлили французский коньячок и выпили за встречу.

— Эх, Сандро, — потянулся от удовольствия в кресле. — Были и мы орлами.

— А я и сейчас это самое, — заклекотал мой друг. — Кондор! — И картинно причесал лысину. — А, красавец?

— Красавец-красавец, — и потребовал разъяснений неожиданному явлению такого «красавца» в обновленной стране недоношенной демократии?

— Алекс, глянем кино, — предложил без лишних слов и включил теле-видео-систему.

На экране зарядил серебряный дождик, потом пошла картинка. По первым кадрам я решил, что мне хотят продемонстрировать рекламный ролик о курортной жемчужине Средиземного моря. И пригласить на отдых с креолками. Но ошибся.

Камера невидимого и старательного агента приблизила к нам авантажную, под парусами яхту под названием «Greus», скрипящую на светлой и легкой волне. На палубе под горячим каталонским солнцем обгорали две дамы в шезлонгах и купальниках. Все было возвышенно и без признаков порнографии. Она, порнография в широком смысле слова, началась позже, когда я увидел великолепный триумвират полуобнаженных представителей сильного пола. Они находились в капитанской рубке, крутили штурвал, пили ром со льдом, смеялись и говорили на языке великого Уильяма Шекспира. Одного из них я узнал: господин Чабчало. Троица общалась на языке аристократическом и слышно было плохо, однако моего скудного словарного запаса хватило, чтобы понять: обсуждаемая проблема связана с программой «S».

— Да, — сказал я после того, как по экрану вновь зарябил серебряный дождик. — Надо срочно выпить для лучшего понимания.

— Без проблем, Алекс, — улыбнулся разведчик и передал распечатку конфиденциальной беседы на капитанском мостике яхты «Greus» на языке великого Льва Толстого, который по каким-то причинам на дух не переносил творчество великого Уильяма Шекспира.

Когда я прочитал расшифровку, мой товарищ выдал краткую информацию о собеседниках господина Чабчало, представляющего интересы высшей государственной власти РФ.

Все они проходимцы, но мирового класса, сообщил Сандро. Первый: Йорк Йок Бондельсон — гений экономического мошенничества, может закрутить такую многоходовую аферу, что Интерпол отдыхает. Второй: Грегори Пек — финансист, мультимилионер, судовладелец, любитель поиграть на бирже.

— Тепленькая компания и хитрая, — заключил я, листая распечатку. Болтают обо всем и ни о чем. Аллегориями. Вот только тут… про программу «S». И это все?

— А сам факт встречи? — удивился Сандро. — Он многое говорит. Если бы мы жили в цивилизованном государстве, Чабчало уже давно кувыркался с политического олимпа.

— Почему?

— Мой друг, бесплатных ленчей не бывает. Такая морская прогулка на тысяч сто, если в долларах.

— Копейки для наших экспериментаторов, — усмехнулся я.

— А у них там такие моционы не проходят, — вздохнул Сандро. — Это я тебе говорю со всей ответственностью.

— Верю, — развел руками, — но нам до такой принципиальной позиции очень и очень далеко. Кстати, кто кино сработал?

Мой товарищ в иносказательной форме поведал, что лет десять он ходил в испанских журналистах и друзей у него пруд пруди. И среди них есть такие, которые готовы работать за идею вывернуть проклятых капиталистов наизнанку:

— Так что, Алекс, ничего случайного в нашей встрече нет, — и поднял рюмку. — Давай за нас, бойцов невидимого фронта.

— Давай, — согласился я. — Чтобы мы в конце концов решили все проблемы с этой программой «S».

— Никаких проблем! — повторил.

Я посмеялся: боюсь, именно сейчас у нас начнутся проблемы и серьезные. И вкратце изложил свое видение вышеупомянутого дела, основываясь на нечаянной встрече с банковским нуворишем. Складывается такое впечатление, что все нити по «S» ведут к подозрительной во всех отношениях фигуре господина Чабчало. И эту фигуру надо взять в перекрестье, скажем так, нашего внимания — пока. А дальше, как повернется. Стайперская винтовка с оптическим прицелом иногда самый лучший аргумент в споре о путях дальнейшего развития России. Однако сейчас меня волнует вопрос: насколько крепко Катенька Литвяк знакома с высокопоставленным чинушей? Нет ли между ними связи — деловой? Помнится, она грозилась меня познакомить с этим современным государственным деятелем. С какой целью?

Не пора ли нам возобновить наши отношения — тоже деловые. И несмотря на поздний час и хмелящий бриз во всем организме я набрал номерок телефона.

— Я вас слушаю, Алекс, — узнала мгновенно.

Я понес такую любезную, как мне казалось, ахинею, что у Сандро глаза полезли на лоб. Потом он смеялся и говорил, что годы идут, а я не меняюсь все такой же любвеобильный мужлан.

— Это по делу, — огрызался я. — Исключительно по делу, нашему, кстати, делу.

— Я, как понимаю, тоже в этом деле?

— Конечно.

— Отлично, — обрадовался Сандро. — Значит, встречаемся в семь утра у «Метрополя».

— Зачем?

— Как зачем? Ты же договорился с этой Катенькой.

— И что?

— Я вместе с вами.

— А зачем ты нам нужен?

Конечно же, я валял дурака: просто не хотелось втягивать Сандро, отвыкшего от нашей криминально-опасной действительности, в проблему, которая не сулила никому ничего хорошего. Увы, он настоял, утверждая, что есть ещё информация и выдаст её мне лишь тогда, когда мы будем действовать вместе.

Потом мы обменялись мнениями о политическом моменте. Да, существует высокая вероятность смены руководства страны. На фоне дисбаланса физических явлений и политической нестабильности четко просматриваются два наиболее вероятных варианта. Первый — приход к власти человека государственного ума и феноменальной работоспособности…

— Ф.И.О., пожалуйста? — удивился я. — Таких, кажется, у нас нет. Чтобы и государственный ум и феноменальная работоспособность?

— Рамзес в кепке, — засмеялся Сандро. — То есть почетный строитель России.

— А-а-а, — понял я и признал, что кандидатура весьма недурственна. — А второй вариант?

И вместо того, чтобы конкретно назвать фамилию имя и отчество претендента на шапку Мономаха, мой товарищ понес чепуху об извечной надежде нашего народа на порядок и справедливость, поддерживаемых правда сильной рукой.

— Вот народ трогать не надо, — запротестовал я. — Он сам по себе, а власть сама по себе. Лучше говори прямо, кто это у нас с «сильной рукой»? Тоже мне знаком?

— Разумеется. Его все знают. У него очень доброе лицо убийцы. И голос, как иерихонская труба.

— А-а-а, — понял я. — А почему бы и нет? Каждый народ достоин того, кого он достоин.

— Вот народ трогать не надо, — теперь запротестовал Сандро. — Давай лучше выпьем за баб-с. — И поднял рюмку. — За прекрасную незнакомку Катеньку! Не против?

Мы выпили и я уехал домой на джипе, у меня есть замечательное свойство, сколько бы я не выпил, а за рулем трезвее стеклоочистителя. А если серьезно: мой автомобиль был защищен дипломатическими номерами: А 444 С, и проблем с автоинспекцией у меня не возникало — никогда.

После возлияния я спал без сновидений и проснулся в час, обозначенный ходиками, тикающими в тренированных мозгах. Сборы были короткими. Утро встречало неуютным мелким дождиком. Однако народ полный сил вываливался из подъездов и торопился на свою трудовую вахту. Столичные магистрали были ещё свободны и я прибыл к гостинице «Метрополь» чуть раньше. К моему удивлению, Сандро и госпожа Литвяк уже познакомились и были друг с другом невероятно любезны. Катенька, одетая в светлый костюмчик, может от покойного Версаче, была неотразима и я понимал чувства своего боевого товарища, который беспрестанно целовал ей ручки.

— Доброе утро, — сказал я им, ранним пташкам.

Возможно, с похмелья, но Катенька казалась мне неестественной. А когда она была естественной? Я чувствовал её напряжение, которое она пыталась скрыть улыбкой и за дымом сигарет. Интересно, знает ли она о морских прогулках друга семьи Чабчало? И насколько, повторю, они близки, то бишь знакомы? Не играют ли они в одну и ту же игру, используя меня в качестве, пока мне неизвестном. Я даже представить не мог, что так оно и было: игралась партия в «дурака», где роль последнего отводилась покорному слуге в моем лице. Я этого не мог знать и с чувствами добрыми крутил баранку: джип на предельной скорости спешил из просыпающейся столицы — спешил в мглистое и неизвестное.

Скорость действовала на меня самым странным образом — под скорость мне всегда хорошо думалось о последних событиях в родном отечестве. Опять легковерный народец вляпался в самое говно нашей прекрасной действительности. Все надеялись съесть лабардан-с, а приходиться в очередной раз жевать корочку хлеба. Наступила новая эпоха — эпоха экономической диктатуры. Какие репрессии? Зачем кого-то и куда-то сажать? Посадил — обязан кормить. Проще объявить цену человеческой жизни. Цена одна копейка. А все остальное в свободно конвертируемой валюте. Выкупайте свои жизни! Ах, не желаете? Ах, нечем? Тогда самостоятельно подыхайте, пионеры (б) и пенсионеры, и все остальные граждане обновляющейся республики. Хотели свободы — получайте её в полном, концептуальном объеме. Голодный раб полюбит любую власть, голодный раб будет рыскать в поисках пищевых отбросов и не позволит себе лишних антиправительственных волнений, особенно, если подбрасывать ему куски. Интересно, есть ли душа у раба? Не знаю. Подозреваю, у большинства, её попросту срезали серпом, так называемых, реформ. Конечно, она существует, как физический номинал, но вот как знак духовности? Какие могут быть духовные поползновения, когда хочется жрать. Я поздравляю кабинетно-паркетных «реформаторов», они сумели сделать то, что не смогли предыдущие властолюбцы. Нынешние вытащили души у людей, превратив их в безмозглое, жадное и покорное стадо. Молодцы, ребята, вы далеко пойдете, если вас не остановить. Ваш враг — это я, имеющий счастье родиться там, где родился. Я научился быть самим собой. И у меня есть право выбора: что делать, с кем быть, кого любить, кого ненавидеть и кого уничтожать. Потому что моя профессия — mеnhanter. Моя профессия — охотник за теми, кто уничтожает смысл жизни.

Иногда я чувствую себя государством — независимым, свободным, готовым защитить свои границы. Мой мозг — правительство, способное руководить сложным государственным организмом. Мое сердце — АЭС, которая в случае неполадок не будет своими отравленными выбросами марать окружающую природу. Мои руки-ноги — трудолюбивый союз рабочих и крестьян. Мои глаза телевидение, передающее объективную картину происходящих событий. Уши радио, принимающее все станции мира. Есть ещё слепая кишка — это люмпен-пролетариат, не желающий честно трудиться на благо родной отчизны. И еще: у моего государства нет партии. Почему? Первое, что сделает эта разбойничья популяция, уничтожит душу. Свободную, живую душу государства, чтобы самой управлять им, пожирая плоды чужого труда. Нет уж, фигушки. Эта политика всеобщего братства не пройдет. Так что холуи у царского престола, бойтесь меня, menhanter, я буду делать все, чтобы земля горела под вашими ногами…

На этом наша поездка закончилась — перед капотом джипа возникли оцинкованные ворота, выкрашенные в цвет теплой золотой осени. Высокая стена терялась в лесном массиве. Мы прибыли в лечебно-профилактический санаторий, где находился болезненный господин Литвяк, которому регулярно по утрам делают клизму с шипящей известью. Говорят, это бодрит, особенно кишечный тракт и мозговые извилины.

За воротами находилось КП, где держали службу офицеры внутренних войск с автоматическим оружием и штык-ножами. Один из бойцов заглянул в салон, улыбнулся Катеньке, как родной, а нас с Сандро проигнорировал и после этого выдал добро на въезд.

Несколько зданий санаторного типа замечались среди великолепных корабельных сосен. Фонтан с фигурой упитанной русалки, ухоженные и чистенькие аллеи, свежевыкрашенные лавочки — все это доказывало, что мы имеем честь находиться в образцовом учреждении, где можно отдохнуть не только телом, но и душой, затертой в боях за власть, как кухонное полотенце.

Джип прошумел по центральной аллее и остановился у главного корпуса. Первое, что я заметил, выбираясь из машины, на многих окошках резные решетки. У вазы парадного подъезда травилась сигаретами группа товарищей в медицинских халатах. По словам Катеньки это были те, кто работал вместе с её мужем: как в прошлом, так и в настоящем.

— А господин Чабчало? — спросил я.

— Что господин Чабчало? — не поняли меня.

— Кажется, его нет?

— А почему он должен быть?

— А что, не должен быть?

— Быть или не быть, — вмешался в наш столь содержательный диалог Сандро, вспомнив великую классику.

На этом наша троица раздраженно хлопнула дверцами внедорожника и присоединилась к группе приятелей, приветствующих госпожу Литвяк кивками головы и всяческими словами душевного расположения.

Потом дверь открылась и коллектив был приглашен в холодное больничное нутро. По пути я тоже получил халат. Он был накрахмален и казался из жести.

В помещение, где скоро мы все оказались имелось продолговатое странное окно в небольшую палату, которая напоминала шкатулочку и была обита мягкой войлочной мануфактурой. Когда все заняли кресла, в ней вспыхнул яркий неприятный свет. И словно из ничего возник человек. Он лежал в углу палаты, я его сразу не заметил. Пациент был ломким, нервным, с сухим подвижным лицом. В глазах — фанатический блеск некого запредельного убеждения. Я глянул на Катеньку, напряженную и жесткую, и дернулся от понимания того, что человечек в шкатулке и есть её муж. Господин Литвяк! М-да, история действительно обращается к нам совершенно невероятной стороной.

Между тем в палату тиснулась бой-баба. По сравнению с ней, медсестрой, больной казался хлипким и забитым мальчиком.

— Ну-ка, — протянула стакан с водой и таблетку. — Скушаем витаминку.

— Не, Фро, — с подозрением улыбнулся пациент. — Это не витаминка.

— А что же это?

— Кремлевская таблетка.

— Ну и хорошо, — благожелательно проговорила медсестра Фро. — Пусть будет кремлевская таблетка.

— Отравленная, — захихикал больной, грозя указательным пальчиком. Знаю-знаю, хотите моей смерти. Не выйдет, господа! Ха-ха! Я ещё вас переживу.

— А можно со мной пополам, — спокойно предложила бой-баба. — И водицей живой запьем.

— Не пей, Иванушка, козленочком станешь, — вспомнил сказку господин Литвяк. — А я не хочу быть козленочком.

— Ты же не Иванушка?

— Не Иванушка, Фро, — согласился. — Только Иванушка тайну разгадает. Страшную тайну. Тсс, даже здесь стены имеют уши, — посмотрел на нас больным лихорадочным взглядом и, разумеется, не увидел.

— А я могу сама скушать витаминку, — сказала медсестра. — Вкусная витаминка, ам-ам?

— Чтобы жить вечно? — задумчиво проговорил пациент. — Смешные люди, все хотят вечной жизни, а не понимают, её нужно заслужить. — И, протянув руку, предупредил. — Если отравите, тайна умрет вместе со мной, да-да. И передайте всем, кто любит эти кремлевские таблетки. Передайте-передайте: они все мертвее мертвых.

Я ожидал увидеть все, что угодно, но такой пограничной белиберды? Кремлевская таблетка — образ прекрасный, однако, что все это означает? Не угодил ли я в филиал имени красного профессора Кащенко? Нет, что нахожусь именно в филиале сомнений нет, вопрос в другом: зачем?

Пока я нервно рассуждал, больному скормили проклятый кремлевский витамин и он, сев в созерцательную позу великого Будды, принялся покачиваться в трансе из стороны в сторону.

Это действо продолжалось несколько минут, затем пациент вскинулся и энергичным голосом молодого преподавателя, выступающего перед батальоном миловидных первокурсниц Первого медицинского, вскричал:

— Господа, прошу задавать вопросы?

И в палате вдруг раздался странный радиоголос, искаженный микрофонами. От неожиданности я дрогнул. Невероятно, это ещё что такое? Так испытывают новые методы лечения душевнобольных?

Дальнейший диалог радио с пациентом убедил меня в мысли, что я тоже сошел с катушек. И только потому, что весь последующий бред слушал и смотрел с открытым ртом, как студент-венеролог, впервые переступивший стационар с визжащим гонококковым контингентом.

Итак, пациент начал давать бредовые ответы на такие же маразматические вопросы. Однако, как выяснилось позже, диалог был весьма уместен и нес основную нагрузку в развитии дальнейших событий. Этого я не знал и поэтому, повторю, смотрел на происходящее с обостряющимся чувством, будто присутствую в театре одного актера, то ли гениального, то ли бесконечно больного.

— Почему вы перспективный математик и кандидат технических наук, политик, подающий самые лучшие надежды, вдруг ушли в религию? — спросил пациента голос по радио.

— Бог есть, — задорно улыбнулся тот. — Мои знакомые, нобелевские лауреаты Луи Кирияк, Сильвия Прима, Фуяко Хумо, Кай Юлий Цезарь, приводят многочисленные доказательства существования Творца, а также искусственного происхождения Вселенной, жизни и всего человечества.

— Почему же человечество так долго не могло расшифровать сатанинское число 666?

— Откровение Иоанна Богослова предназначены нашим современникам: люди должны узнать о грядущих апокалипсических событиях в свое время, то есть именно сейчас.

— Нам известно, что в разгадке этого числа вы пошли своим путем?

— А вы знаете, что писал Иоанн Богослов? — Спросил больной и процитировал сам. — «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое. Число его шестьсот шестьдесят шесть». — Поднял палец. — Так вот, согласно древнееврейскому алфавиту каждой букве в нем соответствует определенное число. Считается, что сумма чисел в словах «Кесарь Нерон» равна 666. А раз так, то и имя зверя Нерон. Так понимали люди сатанинское число почти полторы тысячи лет, — улыбнулся снисходительно, — но это было заблуждение. Поверьте мне на слово.

— И вам удалось то, что не удавалось вашим многочисленным предшественникам?

— Да. Моя расшифровка рокового числа практически полностью отвечает тексту Апокалипсиса. Некоторые события, описанные в Откровениях, уже произошли, а какие-то произойдут в недалеком будущем.

— И какой же, по вашему мнению, спрятан смысл за числом Сатаны?

— ДИКТАТ, — отчетливо произнес пациент. — Сумма чисел в этом слове равна 666. Да-да, именно так. А из Апокалипсиса мы знаем что? — Сделал паузу и, не услышав ответа, продолжил. — Что число 666 имеет два смысла: в нем имя Зверя, и оно к тому же число человеческое. Давайте вспомним основных героев Откровений, — предложил с энтузиазмом. — В главе 12 сказано, что красный дракон, называемый Дьяволом и Сатаной и имеющий семь голов, был низвержден на землю. Потом появляется зверь с семью головами, которому дракон дал «силу свою, престол и великую власть». И, наконец, великая блудница, одетая в красную одежду и сидящая на семиглавом звере с числом 666 и над которой идет высший суд. — Разволновался ни на шутку. — «И на челе её, как сказано в Апокалипсисе, написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным».

— Но при чем тут ДИКТАТ? — спросил ровный радиоголос.

— Позвольте-позвольте, — нервничал ученый. — Я все объясню. Но сначала скажу про «великую блудницу». Воды, на которых она лежит, «суть люди и народы, племена и языки». И она упоенна кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых. И эти картины обозначают ничто иное, как наше недавнее коммунистическое прошлое. Так вот, я сделал открытие, — гордо произнес тщедушный человечек с фанатичным блеском в глазах. — Красный дракон — это Великая Октябрьская социалистическая революция. — Многозначительно осмотрелся и продолжил без запинки, как будто считывая с листа. — Она дает зверю «престол свой и великую власть». Зверь вел войны со святыми и победил их: гражданская война, крушение христианских основ общества. Потом появляется второй зверь, названный в Апокалипсисе, лжепророком. Чем отмечен этот период? Откровением кумира (Сталин быстро превращается в вождя народа), устанавливается ДИКТАТ большевиков, сеющий смерть. Свою реальную сущность новая власть маскирует за определением «диктат пролетариата». Если вспомнить Откровения, то лжепророк «обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя… И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя», — воодушевленно цитировал священные писания нездоровый на голову господин Литвяк. Кровавый террор — лучшее тому доказательство, — заключил ученый. — Однако Сталин одновременно выступил и как орудие возмездия за ту катастрофу, что постигла Россию. Были уничтожены все большевики ленинского призыва, способствовавшие появлению на земле красного дракона. Но и тут процессы развивались в полном соответствии с Апокалипсисом. Ибо в главе 13:10 сказано: «Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен, кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убитым мечом».

— Однако в Откровениях говорится, что число 666 имеет и человеческий смысл. Как это понимать?

— Вероятно, — быстро нашелся пациент, видимо, всерьез изучивший глобальную проблему, — оно связано с количеством людей, которые поклоняются зверю и его образу, то есть принимают ДИКТАТ. 666 составляет две трети от тысячи. То есть столько людей из каждой тысячи спрогнозировано на богоотступничество и сотворение кумира. А это является нарушением одной из главных библейских заповедей.

— Что нас ждет в ближайшее будущее? — серьезно спросили пациента.

— Смотрите, что сказано в Откровениях Иоанна Богослова. «Пять царей пали, один есть, а другой ещё не пришел, но когда прийдет, то недолго ему быть». — Снова без запинки процитировал, потом глубоко задумался. — Про шестого царя Иоанн писал в настоящем времени, — угрожающе предупредил. Именно при нем нам суждено разгадать число 666. И шестой царь, разумеется, это нынешний президент, — сказал без тени сомнения, впрочем, какие могут быть сомнения у сумасшедшего. — А имя седьмой головы зверя, — интриговал выступающий, — нам ещё в XV веке назвал Василий Немчин: Чернолицын. Напоминает одну фамилию из нашей современности, не правда ли? — хитро улыбнулся. — Далее в Откровениях сказано, — серьезно продолжил больной, «зверь, который был и которого нет, есть восьмой, и из числа семи, и пойдет в погибель». То есть на политической арене он предстанет после седьмого царя, правящего на седьмом этапе. И что восьмой этап будет похож на один из предыдущих. Или на ленинский (короткий), или сталинский — длинный. Однако и в том, и в другом случае он будет катастрофичным, — уверил нас пациент.

— А, может, все это вы представляете в силу своей фантазии?

— О, нет-нет, — энергично запротестовал. — Вы по простоте душевной полагаете, что высшая политика делается в Кремле? На самом же деле многое, вплоть до причесок правителей, запрограммировано Высшими силами: Иисусом Христом, другими Учителями, а, возможно, и внеземными цивилизациями. В общем, жизнь — спектакль, и каждый играет в нем определенную роль, мудрствовал господин Литвяк. — От судьбы не убежишь, господа. Через весь Апокалипсис проходит тема наказания людей, поклоняющихся зверю и его образу. То есть любым формам диктата. Значит, главные события, развернуться в России, у неё ведь особенная стать. Сравните написание СССР и 666Р похоже?

А теперь, господа, хочу поделиться ещё одним важным открытием, — почти счастливо улыбался. — Я знаю, когда произойдет пришествие Антихриста! Радовался господин Литвяк. — Нострадамус пишет, что снова появится принц ада Сатана, и вместе с ним на землю прийдет третий Антихрист. Можно предположительно вычислить год его пришествия: умножим порядковый номер на 666 и получим — 1998 год. — Широко развел руками.

— Тогда и произойдет «судный день»?

— Мир должен пройти тот путь, что ему определен в Апокалипсисе, строго утверждал ученый. — А там сказано, что вместе со зверем прийдут «десять царей на час», которые впоследствии разорят и сожгут «великую блудницу». То есть институт президентства будет ликвидирован. — Великодушно объяснил смысл, скрытый в древнем писание. — И появится новая форма правления: диктат десяти. Хочется нам этого или нет, но ДИКТАТ — главное слово, зашифрованное числом 666. Оно соответствует признакам зверя и вписывается в сам текст Апокалипсиса. Рано или поздно, но прийдет время платить по грехам нашим. Время платить по грехам нашим…

На этом оптимистическом утверждении медицинское ток-шоу завершилось: свет в палате потух театральными рампами, актеришко удалили за кулисы потустороннего, публика задвигалась, покашливая и тихо переговариваясь. У меня было такое чувство, что я влетел в огнедышащую пасть упомянутого красного дракона, со свистом промчался по его смердящему кишечнику, а после благополучно вывалился из его же попы в бездонную прореху «великой блудницы».

Такие эксперименты над собой вообще-то на любителя. Что же все таки значат эти психиатрические попытки медицины? На этот вопрос никто из присутствующих не торопился отвечать — медицина была занята производственной суетой, Катенька переговаривалась с ведущим специалистом, а многие сидели с закрытыми глазами; по-моему, они, как и я, получил изрядный заряд бодрости.

Я нервно передернул плечами и вытащился из кресла для выноса собственного тела на свежий воздух, чтобы там остудить кипящие мозги. Моему примеру последовали и все остальные. Пройдя по длинному коридору, мы на ходу сбросили халаты, как шкуры, и выпали на улицу с единым глубоким чувством облегчения: жизнь продолжается. За деревьями дробилось умытое солнце, щебетали невидимые птахи, по воздушному полотну тянулся инверсионный след серебристого истребка.

— Курите? — полюбопытствовал человек с лицом помощника высокопоставленного чиновника. — Я — Степанов, секретарь господина Литвяка.

— Очень приятно, — и угостился сигаретой. — Веселые твои дела, Господи. — Закурил, индиговый дымок вспух перед моим лицом и мне показалось, что в светлые небеса улетучивается и часть моей души.

— Да, такое, наверняка, уже не забудешь, — усмехнулся секретарь и жестом пригласил на прогулку по аллее. — Я наслышан о вас от Екатерины Лазаревны. Она рассчитывает на вашу помощь, Александр.

— Да?

— Да.

После моциона под соснами у меня возникло стойкое убеждение, что конец света наступит завтра. Или послезавтра. Ибо человечество окончательно погрязло в выгребной яме своих необузданных страстей. Куда ни глянь мерзость разлагающегося бытия. Свалка из несбывшихся надежд и раздавленной веры. Бесконечная кровавая бойня на выживания. Многие делают вид, что ничего страшного не происходит, своего рода защитная реакция на бесконечную и жертвенную войну под знаком зверя 666. Трудно да и не надо за это никого осуждать. С утра есть иллюзия, что не все так плохо и можно за чашечкой кофе рассказывать друг другу сказку со счастливым концом. Как поется в популярной песенке: «Иду в поход, два ангела — вперед; один душу спасает, другой тело бережет». Боюсь только, что за ангельскими личинами скрываются окровавленные морды бесовских слуг. И нет спасения от них и Владетеля их, властвующих над миром, народы которого ходят по горло в крови, но при этом исправно посещают церкви, синагоги, мечети, кришнаитские центры испрашивая у своих создателей прощение и уповая на бессмертную жизнь.

Доверчивые глупцы, они не понимают, что ВСЕВЫШНИЙ и САТАНА — это едино и неделимо, как добро и зло, как Христос и Антихрист, как мысль и безумие…

Именно с проблемы безумия господина Литвяка и началась наша беседа под соснами. По утверждению моего собеседника, психический слом его бывшего патрона произошел по нескольким причинам. Первое, чудовищные физические и психологические нагрузки, обрушившиеся на плечи скромного кандидата технических наук, который волею судьбы оказался на государственном-политическом Олимпе. Во-вторых, неудачная семейная жизнь. Как говорится, однажды муж вернулся из командировки и… любовник в шкафу. И в-третьих, увлечение всевозможной чертовщиной. Все это вместе и привело к печальным последствиям.

— Простите, — сказал я на все это. — А нельзя ли поподробнее?

Степанов с неудовольствием взглянул на меня:

— Прежде я должен переговорить с Екатериной Лазарьевной.

— С Катенькой? — скроил существенное лицо. — А вам мало, что я здесь. Считайте, что я её поверенное лицо.

— Не знаю-не знаю.

— Она сказала, что я могу вам всем помочь, — блефовал, — по программе «S».

— Вот как? — с заметным облегчением проговорил господин Степанов. — Ну тогда другое дело, Саша. Можно так вас называть?

И мы вернулись к общественно-политической карьере господина Литвяка. Во время великих демократических потрясений начала 90-х годов мутная волна как бы новых преобразований вынесла его на островок власти. Пока народ бился в очередях за перезревшую гниль яблок, бананов, плодов манго, за пересохшую бриллиантовую от соли тараньку, за силикатный хлеб и картонную колбасу, на блаженном островке происходили следующие события: бывшая комсомольская молодежь поняла, что демократия демократией, а чарку Царю-батюшке поднеси, и начала подносить, и в таком неумеренном количестве, что Самодержец нагружался до состояния противопехотной мины, которая мирно лежит, пока нечаянно на неё не наступишь. Тогда да — оглушительный яростный взрыв и твоя жалкая плоть разъединяется на молекулярные кровавые шарики. Зная об этом, молодые реформаторы отвергли все физические законы естества и научились летать, как ангелы, у Тела, чтобы лишний раз не нервировать его всевозможными ваучерами, секвестрами и прочей экономической долдуей. Понятно, что самое активное участие в этих процессах занимал господин Литвяк, обладающий феноменальными математическими способностями. Финансовое хозяйство республики он повел таким замечательным образом, что через несколько месяцев все терпеливое народонаселение оказалось без выплат пенсий и зарплат. Но зато номерные банковские счета его товарищей по как бы реформам закружились в вихре соблазна и бесчисленных ноликов. С циферками впереди. А почему бы и нет: каждый член общества должен получать по своим возможностям. Да, и о будущем нужно думать — личном. Чтобы не было мучительно больно, любуясь на снежные прекрасные альпийские вершины. После того, как тебя, радетеля интересов народных, выгонят взашей на заслуженный отдых. То есть все было замечательно: народ кряхтел и терпел, «реформы» буксовали в глубокой колее бездорожья, личные счета в швейцарских банках росли, как на дрожжах, да вот незадача пришло время как бы переизбирать Царя-батюшку, демократия, чтобы ей.

Ясно, что народ честной этим обстоятельством решил воспользоваться и пошел бить челом Государю. Тот, сердечный, не на шутку растревожился на сановников, мол, чего ж вы, сукины дети мои, на себя много берете, понимаешь, и мало отдаете. И пошло-поехало: кому не повезло, тот попал под горячую длань, а многим, особенно молодым, удалось увернуться от тяжелой отеческой ласки. Покаялись они во всех грехах, декларации о своих скудных доходах опубликовали в СМИ, и были прощены. Но со строгим предупреждением, чтобы народец впредь шибко не забижать. Задумалась молодежь над этой проблемой, как Христос, который таки накормил пятью хлебами своих многочисленных соплеменников. И пришла в голову господина Литвяка светлая и счастливая мысль: а не продавать ли государственную собственность на аукционах банковским консорциумам. Пусть у них голова болит за производство, товар, ремонт и проч. мелочь. Они заплатят и в казне появятся денежки, которые можно будет поделить между пенсионерами, армией и бюджетниками, убеждающих мировое сообщество, что уж совсем протягивают ноги. Идея понравилась Царю-батюшке своей простотой и он дал добро на дележ сладкого пирога, сочащего нефтью и осыпанного алмазной крошкой и золотой пыльцой. И все было бы хорошо, да одного не учла смекалистая молодежь: богатеньких олигархов оказалось куда больше, чем пышного продукта. Естественно, началась малокультурная драчка за лучший кус. С мордобоем, отрубанием голов, обливанием оппонента ушатами грязи в СМИ. И так далее.

Терпел-терпел Батюшка кремлевский это банковское халдейство, да и вызови на ковер своих молодых любимцев и говорит, мол, хватит позорить наши демократические, понимаешь, достижения перед лицом всего цивилизованного капитализма; думайте как повысить благосостояние народа, и думайте не тем, на чем сидите, а наоборот!..

— И возникла идея программы «S», — проговорил господин Степанов и подозрительно осмотрелся по сторонам.

— И в чем суть ее? — поспешил я.

— В чем-в чем? — сварливо передразнили меня. — Этого никто не знает…

— ?!

— … кроме нескольких человек.

По утверждению секретаря, программу «S» разрабатывали господа Литвяк и Чабчало. Они были друзьями и делились, что называется, последним. И надо ж такому случиться, когда программа «S» уже была практически готова к действию, Чабчало и Екатерина Лазарьевна на берегу островов Полинезии совершили прелюбодеяние. Как черт попутал. Конечно же, нашлись доброхоты, сообщившие мужу об этом неутешительном факте в его личной биографии.

И случилось непоправимое: господин Литвяк скис на голову, запрятав в последнюю здравомыслящую секунду компьютерную дискетку — «ключик» с выкладками по программе. И ушел в параллельный мир, где и пребывает счастливо до сих пор. Все попытки науки извлечь из безумного сейфа информацию о месте нахождения дискеты не приносят успеха.

— И мы присутствовали при попытке его взлома? — наконец догадался о последних событиях. — С помощью кремлевской таблетки?

— Это третья попытка, — признался Степанов. — Боюсь, что и она будет безуспешна.

— То есть ещё были две? — уточнил я. — Мыльная опера, и только. Единственное, что не понимаю, так своего участия в ней?

— Все мы под Богом ходим, сами слышали, — объяснил секретарь. — Мне тоже иногда кажется, что там, — указал в небо, — все уже расписано, как движение электричек.

Если в подобных игрищах принимают участие самые высокопоставленные персоны, то дело для многих простых граждан закончится тихим погостом. Как тут не вспомнить очередное страшненькое пророчество: «И в октябре вспыхнет великая революция, которую многие сочтут самой грозной из всех когда-либо существующих. Жизнь на земле перестанет развиваться свободно и погрузиться в великую мглу. А весною и после неё произойдут грандиозные перемены, падения королевств и великие землетрясения, и все это сопряжено с возникновением нового Вавилона, мерзкой проституцией, отвратительной духовной опустошенностью. Страны, города, поселки, провинции, свернувшие с их прежних путей, ради свободы, будут ещё более сильно порабощены и затаят злость против тех, по чьей вине они потеряли свободу и веру. И тогда слева разразится великий мятеж, который приведет к ещё большему, чем прежде сдвигу вправо!..».

Меж тем надо было возвращаться в естественную мирскую жизнь. Оставаться в этом лечебном заповеднике у меня тоже не было никакого резона и я поспешил на асфальтированный пятачок, где собрались все участники недавнего представления.

Жена господина Литвяка вела себя довольно спокойно после такого умопомрачительного спектакля с благоверным супругом в главной роли, где смешались все времена и народности, даже подобие улыбки перекашивало её губы. Мужественная женщина, но то, что преследует определенную цель, нет никаких сомнений. По отношению ко мне, menhanter.

Мои подозрения скоро оправдались. Мне и Сандро предложили посетить государственную дачу № 2 для конфиденциального разговора.

— С кем будем говорить?

— С Чабчало, — последовал спокойный ответ.

Я выматерился, но про себя. Конечно же, с Чабчало, мастером подковерной игры, больше не с кем. И ещё моя беда в том, что я недооцениваю женщин. А ведь генерал Старков предупреждал меня, что Катенька «работает» на себя. По неизвестным пока мне причинам она выдержала паузу, потом продемонстрировала ток-шоу с благоверным и только после решила, что пора нам разделить приятное общество господина Чабчало. Впрочем, поворот событий вполне ожидаем. Очевидно, моим новым «знакомым» во что бы то ни стало нужно найти запускающую дискетку для программы «S». Господин Литвяк, разрабатывающий эту программу, не выдержал титанических нагрузок, и ушел в виртуальный мир. Психиатрическая медицина делала попытки вырвать зашифрованную информацию из заклинившего мозга-сейфа, и неудачно.

— Простите, — обратился я к госпоже Литвяк. — Когда муж взялся заниматься оккультными наукам?

— Когда был младшим научным сотрудником, — последовал ответ.

— М.н.с. — страшная сила, — усмехнулся Сандро. — Они не только страну развалили, но теперь и в потустороннее завернули. Верю: быть концу Света. И зверь 666 пожрет всех нас.

Что там говорить, странно устроен человек, он до последнего вздоха верит, что с его уходом мир прекратит существовать. Мы изо дня в день рвем свои души и тела, чтобы доказать другим свое право на жизнь. И доказываем его, оставляя в душах кровавые волдыри. А многие уничтожают свои воздушные субстанции, и ничего — живут без них.

… В праздничных лучах солнца явился нам белокаменной дом, больше похожий на замок, огороженный чугунной изгородью. Потом с парадного крылечка сбежал легким танцующим шажком человек мне знакомый по ТВ своим подвижным холеным личиком. Улыбался нам, как родным; был галантен и куртуазен.

— Прошу, — любезный владелец ведомственной дачи пригласил нас всех на веранду, где на столе пузатился самовар, горящий золотом, на блюде горбились баранки, а в вазочках кислилось ежевичное варенье. Как говорится, приятного аппетита. — Угощайтесь, ребята, — господин Чабчало был прекрасен в роли хозяина. — Люблю субботу, чувствуешь себя человеком, и то до обеда, а потом… — махнул рукой. — Все суета сует.

Я решил испортить настроение халифу на час и поинтересовался морской прогулкой на яхте «Greus». И что же? Мой оппонент спокойно отхлебнул чай и рассмеялся:

— Я выполнял задание родины, не более того. — И сделал мне комплимент. — Меня предупреждали, что вы, Стахов, человек любознательный.

— Это совершенно верно, — согласился я. — И меня интересует программа «S», вернее её суть. Можно объяснить в двух словах. Я пойму. И Сандро тоже.

Мой боевой товарищ поперхнулся ежевикой, но сделал вид, что так оно и есть: мы готовы понять все, что касается вышеупомянутой «S». Наша готовность не была по достоинству оценена высокопоставленным собеседником, он потемнел лицом и нервно звякнул золотой ложечкой о чашку.

Наступила, как утверждают в подобных случаях, мертвая тишина. Она продолжалась недолго: господин Чабчало быстро привел свои чувства в порядок и ответил, что суть программы он изложить не может. Ни в двух словах, ни в более.

— Почему? — задал естественный вопрос.

— Это государственная тайна, — ответил чиновник. — А вы прекрасно знаете, что это такое.

Тут в нашу напряженную беседу вмешалась женщина — Катенька мило улыбнулась и выразила мысль, что разговор наш малосодержателен и лучше будет, если мы перейдем к конкретным предложениям.

— То есть? — не понял я.

— Думаю, пятьсот тысяч долларов вам не помешают, Александр, проговорила госпожа Литвяк. — И вашему товарищу. На карманные расходы. По пятьсот — каждому.

От услышанного Сандро забыл, что пьет горячий чай, и похоже обжег горло, заглотив сразу полчашки. Я же такие шутки не воспринимаю на слух — о миллионе долларов. Помнится, у меня было дело на такую сумму, которое закончилось для меня пшиком. И поэтому отнесся к вышесказанному с заметным равнодушием:

— Мы не выполняем заказы на ликвидацию, господа.

— Вы нас неправильно поняли, — тут же улыбнулся Чабчало. — Все очень просто и все очень сложно, Александр, — и объяснил проблему: миллион долларов тому, кто найдет дискетку; да-да, господа, вы не ослышались за пластмассовый кусочек один миллион — наличными или счет в банке с видом на альпийские луга.

— А где её искать? — растерялся Сандро, один из перспективных клиентов такого банка.

— Спросите, что-нибудь попроще, — поморщилась Катенька. — Все ищут, да не все находят.

Я понял, что она имела ввиду: ток-шоу, и вспомнил о кремлевской таблетки. Что это за таблетина? Какой-то транквилизатор, ответили мне, медицина таким образом пытается расшифровать бредовые измышления господина Литвяка, надеясь вырвать из-под корки умалишенного потайную информацию, куда это он упрятал предмет, так необходимый в кремлевском хозяйстве.

— А можно с ним поговорить? — спросил я. — По душам.

— С кем? — не поняли меня.

… Покидали мы с Сандро приятное общество с чувством глубокого неудовлетворения. Было такое чувство, что от нас решили откупиться, нарисовав перед мыслительным взором цифру 1000000$. И отправили туда, неизвестно куда, чтобы найти то, неизвестно что. Не исключено и то, что ситуация была настолько хреновая, что заказчик надеялся на чудо. А вдруг?..

А что мы имеем? Ничего, кроме сумасшедшего в медицинской шкатулке. А как можно совершить чудо, если мы не знаем толком, что собой представляет эта проклятая программа «S». Единственное, понятно: сами экспериментаторы находятся в критическом положении и готовы выложить умопомрачительную сумму за «золотой ключик» в виде компьютерной дискетки.

А если господин Литвяк валяет дурака, а мы все ему верим? У него так складно получается и про судный день, и про семиглавого зверя с цифрой 666, и про великую блудницу. Такое впечатление, что он считывает информацию с какой-то магической книги чернокнижника. Не есть ли это прямое воздействие кремлевской таблетки? Заглотил пилюлю и вперед, в другие измерения, неведомые нам, приземленным недоумкам?

— Алекс, ты мечтаешь закончить жизнь идиотом? — испугался за мое здоровье Сандро.

Я передернул плечами: будем идиотами, если не заполучим приз. И ты им веришь, Алекс? Я верю себе, и действительно был убежден, что УЗНАЮ, где находится дискетка. И дело было на самом деле не в призовой сумме, а в моем любопытстве. Я мог отдать жизнь, чтобы только утолить его. Можно сказать, что любознательность было моим профессиональным заболеванием, равно как и сумасшествие господина Литвяка на ниве государственного эксперимента.

Правда, методы лечения у нас разные: я сам себя напичкиваю информацией и только тогда получаю успокоение, а беднягу-cresi кормят таблетками, надеясь на общее оздоровление пациента.

Кремлевская таблетка — вот символ нашего разлагающего бытия. Реклама предлагает нам глотать эти электронные пилюли, обещая бессмертие. А какое может быть бессмертие в стране мертвых? Все эти уловки от смерти лишь приближают известный финал.

Горемыка в шкатулке, закормленный этим бессмертием, уходил в него на непродолжительное время, чтобы увидеть запредельные явления прошлого и будущего, а после возвращался в настоящее, источенный до физического изнеможения и мозговой немощи. Исследователи этого телесно-костного мешка совершали принципиальную ошибку. Они пытались извлечь информацию посторонним наблюдением, не рискуя собой и своими душами. Вот почему результата нет: тот, кто не рискует собой, тот теряет все.

А почему бы мне не рискнуть, сказал я себе и Сандро. И мой товарищ искренне испугался за мою голову, мол, мое душевное состояние тоже находится на критическом уровне.

— Вот-вот, — сказал я. — Это то, что и требуется нам.

— Нам?

— Ну мне. Все будет хорошо, Сандро. И даже лучше того.

— Дальше некуда, — ворчал мой товарищ. — Куда это мы так спешим?

О нашем возвращении все службы лечебного профилактория в сосновом бору были оповещены и проблем не возникало. У парадного подъезда нас встретили два медицинских брата и провели в кабинет Главного врача. Там находился сухенький миленький стручок-старичок, похожий на доктора Айболита, встретивший нас с заметным неудовольствием.

— Проходной двор, господа, — и пригласил присесть на стулья. Интересующий вас пациент находится в глубоком депрессивном состоянии, после эксперимента, а вы? Эх, господа-господа!.. — Но утопил кнопочку аппарата селекторной связи. — Будьте добры, приготовьте Лб-66 к встречи с гостями.

— Нам бы просто поговорить, — выступил я, — с этим Лб-66.

— Поговорить, — заерзал в кресле Айболит. — Милейший мой, вы даже не понимаете, в каком положении находится наш пациент.

Я хотел понять и мне объяснили, что шестилетний ребенок более сознателен, чем Лб-66, то бишь господин Литвяк, по причине общей синдиоострохронофелксистации. Чего, доктор? А того, молодые люди, что после многолетних стрессовых нагрузок мозг пациента, не выдержав их, в одну из критических минут заблокировал память и так, что все попытки вернуть её в «рабочее» состояние пока тщетны. Я удивился, а как же опыт, когда больной нес вполне осознанную околесицу о конце света? Именно нес, ответил Главврач и объяснил, что под воздействием психотропики открылись как бы шлюзы памяти, однако слишком на короткое время, и это не дает возможности стабилизировать её на надлежащем, как прежде, уровне. Память пациента «вырывает» куски из прошлой жизни, но это не та информация, которая нужна заинтересованной стороне. Наука бессильна регулировать подобные процессы, грубое вторжение в память — да, но не более того.

— И для этого нужна кремлевская таблетка?

— Кремлевская таблетка? — удивился доктор Айболит.

— Ну так называли пилюлю во время опыта.

— Ах, вы про это, — оживился старичок. — Исключительно наше изобретение. Кремлевская таблетка, говорите? Так-так, замечательно-замечательно, — и ткнул пальчиком в потолок. — Но это наша кремлевская таблетка, молодые люди. Вы понимаете меня, наша таблетка!

Я понимал, что наука шагнула далеко за горизонты человеческого здравомыслия.

Наконец по селекторной связи сообщили, что Лб-66 готов к встрече. Доктор Айболит пригласил нас следовать за собой, предупредив, что встреча должна быть короткой — пять минут. Я занервничал: за такое время можно взорвать всю планету, но как успеть объясниться с душевнобольным?..

А то, что господин Литвяк находился в плачевном душевном состоянии, я убедился сразу после того, как меня запустили в больничную палату запустили под присмотром медсестры. Палата была вполне уютна и удобна для проживания одного лица: широкая кровать, пластмассовый стол и стул, даже телевизор, замурованный в стену, окно в решетке. За столом сидел Лб-66 и старательно выводил на бумаге детские каракули, напоминающие буквы и цифры. Делал он это с заметным усилием и с дегенеративной ухмылочкой на безвольных губах, из которых тянулась нитка слюны. Медсестра Фро улыбнулась:

— Ах, что же мы рисуем? Ах, какие мы умненькие! Ах, к нам гости.

Нельзя сказать, что мое явление произвело на пациента впечатление. Он продолжал выводить каракули с усердием размножающейся амебы. Я хмыкнул — с чего начинать-то? Говорить о погоде глупо: у сумасшедших, как и у природы, нет плохой погоды. О здоровье? Решат, что издеваюсь над человеком. О дискетке? И я спросил:

— А что такое программа «S»?

Разумеется, ответа не последовало: Лб-66 был слишком занят своими внутренним миром — в «шкатулке» во время опыта он был куда словоохотливее.

— А вы нарисуйте вопросик-то, — посоветовала медсестра. — Может, и поймет? Дело такое, неизвестно как обернется…

Я последовал совету: и на листе бумаги изобразил крупными буквами: ПРОГРАММА S. И подсунул под вислый нос и бессмысленные зрачки, плавающие в глазницах. Пациент механически продолжал фломастером чиркать бумагу и я увидел, как S превращается в $. И не придал этому никакого значения по той причине, что заметить сознательное в движениях Лб-66 было весьма проблематично.

Я вслух удивился: почему он перед опытом и во время оного был куда адекватнее, чем сейчас? Медсестра ответила: специальные препараты. А можно мне штучки две, Фро? Какие штучки, не поняла. Ну, этих кремлевских пилюль. Медсестра развела руками: у нас учёт, а вы, что, тоже больной?

Уходя из палаты, я скорее машинально сложил «свой» лист бумаги и тиснул в карман куртки. Сердечный за столом продолжал жить малосодержательной жизнью, как огурец на огороде, хмуря свой поврежденный сократовский лоб. Как сказал Поэт: не дай мне Бог сойти с ума! Нет, лучше смерть, чем такое растительное огуречное существование. На этом я выпал из палаты с убеждением, что посещение не удалось. Разве что получится договориться с медсестрой Фро о натуральном обмене: она нам — две таблетки of Russia, а мы ей — две купюры с мордатеньким президентом of Americа. А почему бы и нет: вложить в дело двести баксов, чтобы получить миллион? Где это видано, где это слыхано? Ан нет — удивительна и прекрасна наша родная сторонка, только на ней могут происходить такие магические и диковинные глупило и чудило. И все потому, что извилины проходят через известное местечко, которым большинство самобытного нашего населения думает, когда на нем не сидит.

Через несколько минут к обоюдному удовольствию сторон сделка совершилась, и я стал обладателем двух чудодейственных пилюль. Как заметил один из философов: «Царство науки не знает предела: всюду следы её вечных побед.» В этом я должен был скоро убедиться сам.

На прощание доктор Айболит пожелал нам душевного равновесия и физического здоровья, что выглядело с его стороны милой шуткой:

— Молодые люди, побольше употребляйте петрушки! В петрушке — сила вашего корня!

Решив не злоупотреблять гостеприимством, мы поспешили убраться восвояси из этого специфического учреждения, похожего на лепрозорий, где чесоточные больные выращивают эту самую петрушку.

Свободно перевели дух на скоростной трассе, когда убедились, что за нами не организована погоня из «чумавозок» для любителей мыслить чересчур автономно.

— Фу, — сказал Сандро, крутящий баранку. — Больше сюда не приеду. Даже за миллион.

— Вот именно: будем сейчас искать миллион, — задумался я, рассматривая таблетки на ладони и размышляя над тем, когда лучше проглотить кремлевскую отраву: в пути, или после. И вытащил из бардачка плоскую фляжку коньяка. Ладно, полетаю к звездам и вернусь.

— Ишь, космонавт, — возмутился Сандро. — Он улетает, а я остаюсь, да?

— Мир нашему дому! — не слушая товарища, поднял тост и залил в глотку, куда уже были закинуты две пилюли, коньячную бурду. — Эх, душа моя! Лети!.. — И после этих слов: ослепительный взрыв, разметывающий мою телесную плоть в клочья, в радиационные частицы, в космическую пыль…

… Пыль медленно оседала в огромную мутную воронку небытия. Моя субстанция, превратившись в легкое облачко, проплыла мимо пульсирующего основания воронки, затем, ускоряясь, помчалась по туннельному пространству. Наконец вдали блёкнул свет… Ослепительный свет, как ядерный взрыв, пылал в беспредельном пространстве; потом угас и я увидел себя в качестве жалкого и беспомощного человечка, жмущегося в кресле. Куда это меня нелегкая занесла? Где я? И что со мной?

Потом услышал мелодичный гонг и увидел сквозь сырую пелену трудно различимые старческие неземные лики. Не выдержав всей этой потусторонней фантасмагории, я возопил в крайнем неудовольствии:

— Эй, что это все значит? Где я?!

Что тут началось: светопреставление. Было такое впечатление, что я вместе с креслом угодил в эпицентр космогонического смерча. Меня мотало, точно магноливидную орбитальную станцию в проруби космической бесконечности. От страха я причитал: «Да будет мир и любовь между всеми! И да будут бессильны козни врагов внутренних и внешних, сеятелей плевел на ниве Твоей, писанием словом или делом вносящих шаткость в умы, горечь в сердца, соблазн, раздор и всякую скверну в жизнь!»…

Быть может, это и спасло мою грешную душу. Упала благодать, прекратилась отвратительная круговерть, я глотнул тошнотворную слюну и спросил:

— Кто вы такие?

Ниспала зловещая тишина. Я понял, что сейчас мне будет худо. Будут бить? Кто и чем? И куда бежать? Я беспомощно огляделся: блеклый свет пуст`ота. Вдруг возник велеречивый голос:

— Мы ответим на твой вопрос, человек, но сначала ты должен покаяться.

— В чем это?!

— Позабыл? Как ты умаял старушку — навсегда.

— Какую старушку? — ахнул от удивления. — Не знаю никаких старушек?

— Верим, — задумчиво проговорил Некто, пронзив, очевидно, всевидящим оком мой незащищенный затылок. — С памятью у тебя, человек, плохо. Напоминаем: ты гулял с дочерью у памятника…

— О! Помню-помню! — вскричал.

Действительно, однажды давным-давно выгуливал Машку в местном полузаброшенном неряшливо-весенне-осеннем парке. И прятался в кустах, кинутый на произвол судьбы, памятник: гипсовый уродец, изображавший второго пролетарского дуче в натуральную величину (и по росточку, и по объемам ляжек).

Стоял этот неодушевленный предмет во френче и рукой, поврежденной хулиганами, указывал в сторону сортира, мол, наша цель, товарищи, коммунизм. А на грязной стене общественной уборной гашенной известью было выжжено: СССР.

Мы с дочерью внимания бы не обратили на столь пропагандистское и нелицеприятное зрелище, но брела на свою беду старушка в резиновых ботах, божий одуванчик. Остановилась, отдыхая, и заметила осрамленного временем и потомками Творца новой счастливой жизни, перекрестилась. Зачем она это сделала? Сама перекрестилась, да ещё этот гипсошлакобетонный монумент перекрестила. Тут меня черт и дернул за язык, спросил, округлив глаза:

— Бабуль? А это кто? На нужник показывает?

К сожалению, я и подумать не мог, что ещё сохранились настоящие революционные старушки. Бедняжка сморщилась от ненависти и прошипела:

— Развинтились все! Всех вас, христопродавцев!.. — и удалилась в сторону, куда указывал её бог: СССР.

А что же я? Взяв дочь за холодную ладошку, увел родного человечка подальше от греха. Мог ли я даже в страшном сне предположить, что буду находиться в какой-то загадочной общегалактической дыре и вспоминать одичалую бабульку в резиновых ботах?

— Неужели бабуля… того? — удивился я.

— Да, — последовал сдержанный ответ. — Она в расстроенных чувствах поскользнулась в клозете и утонула.

— Печально, — вздохнул я. — Я, конечно, виноват, но и невиноват. Под ноги надо смотреть.

— Человек, — прервали меня. — Вы каетесь?

— Частично, так сказать, признаю: пошутил неудачно, однако так можно любого обвинить черт знает в чем?

— Землянин!..

— Ну, каюсь-каюсь, частично, — отмахнулся. — И жду ответа на вопрос: кто такие?

— Отвечаем, частично, — саркастически ответил голос. — Мы из МВФ.

— Откуда?

— Из МВФ, человек, — проговорил новый интеллигентный голос. — Не слышали?

— Знакомая аббревиатура, — сделал вид, что задумался.

— Мировой Вспомогательный Фонд, — объяснил велеречивый голос. Запомните!

— Есть, — поспешил с уверениями. — А чем вы занимаетесь? Если помощью, то кому?

— В данном спектральном времени и пространстве мы занимаемся планетой, именуемой вами: «Земля», — проговорил интеллигентный голос.

— И совершенно зря, — неожиданно каркнул желчный голос. — Попомните: потом будет поздно. Болезнь необходимо уничтожить в зародыше!

— В чем дело? — возмутился я. — Кого вы там хотите уничтожить? Нас? Это ещё неизвестно: кто кого?..

— Вот именно, — вскричал желчный голос. — Если мы не уничтожим их, они уничтожат весь Всемировой Организм.

— Ничего не понимаю, — взъярился я. — Объясните толком, черт возьми!

И мне объяснили, что наша планета больна. Являясь клеткой в Мировом Организме, она заражена вирусом под медицинским названием ДЕНЧ, что соответствует онкологическому заболеванию человека, когда одна из его клеток выходит из-под контроля всего организма. Чтобы остановить разрушительные процессы на Земле, создана экспедиция Мирового Вспомогательного Фонда. Работа находится в начальной стадии: ведется поиск людей, способных остановить прогрессирующую болезнь.

Я весь этот веселенький бред внимательно выслушал, а что оставалось делать: когда вокруг одни сумасшедшие, делай вид, что ты тоже из МВФ — из медицинско-ветеринарного филиала. Однако после короткого замешательства решил, что мне, человеку, негоже бояться каких-то мифических доброжелателей:

— А где гарантии, что это не вы сами хотите нашу планету в сырьевой придаток?

— Уа! — плаксиво взревел желчный голос. — Братья мои, он из нас делает идиотов.

— Я хочу понять, — обиделся. — И потом: слишком все похоже на душевнобольные фантазии?

— Ваша быстротекущая болезнь в вас самих, — спокойно объяснил велеречивый голос. — Вы, проживающие на одной шестой части суши, своим феерическим… эээ… затрудняюсь назвать этот феномен.

— Расп… йство? — догадался.

— Хм. Вот именно. Этим явлением вы поставили под угрозу существование всей жизни на планете. И мы здесь только в качестве тех, кто способен остановить разрушительные последствия вашей хаотичной и порой нервнобольной деятельности.

— И как спасаться? — поинтересовался я.

— Спасение в вас самих: вы отдаете нам свои души, а мы помогаем вам, услышал ответ. — В противном случае мы вынуждены будем принять меры по уничтожению всей злокачественной клетки.

— Крепко-крепко, — сказал я на это. — А вы знаете, братья мои, что такое человек без души?

— Или труп, или ничто. На данный период развития человечества ничто составляет 26,66 %.

— Многовато, — покачал головой. — Не ошибаетесь, господа?

— Мы никогда не ошибаемся в том, что касается цифр, но с вами, признаемся, у нас проблемы, — проговорил интеллигентный голос. — Человек для нас пока остается непредсказуемым. Жить во вред себе? Ненавидеть себе подобных? Уничтожать себе подобных?

— Это точно, — занервничал я. — Боюсь, что ваша миссия будет неудачна.

— Но есть же вы, — раздался хитроватый голос. — Есть вы, охотник на людей. Вас мало, но вы способны помочь нам.

— Нет! — вскричал я. — Вы хотите, чтобы я был ничто?! Почему я должен жертвовать своей душой во имя очередной безумной идеи? Миллионы уже жертвовали собой? И во имя чего? Что мы имеем? Пуст`оту, такую же, как и у вас здесь!

— А ради детей? — спросил велеречивый голос. — Неужели ради будущего своих детей?

— А вот это удар ниже пояса! — заорал я нечеловеческим голосом. Шантажисты вы галактические! Это мы тоже проходили: ради ваших детей, ради детей!.. — Был зол и вне себя: разве можно так поступать — мелко, гадко, корыстно.

— Значит, добром не хотите? — с угрозой поинтересовался интеллигентный голос, он же хитроватый, он же желчный, он же велеречивый.

— Нет! — завизжал, пытаясь вырваться из кресла. Тщетно, невидимые путы держали меня. — Что, рожи лукавые, силой хотите душу взять! Не сметь, суки! — Однако невидимая сила, раздирая мою грудь, проникла в активно сопротивляющийся организм. Я беспомощно корчился на костыледерном кресле и прощался с самим собой. И казалось, спасения нет, как вдруг мои непотребные вопли превратились в осмысленные, молитвенные слова. — «Да будет мир и любовь между всеми, и да будет бессильны козни врагов, внутренних и внешних, злых сеятелей плевел на ниве Твой!»… — И, слыша торжествующий собственный голос, увидел облачную субстанцию, летящую с невероятной скоростью по мглистому, пульсирующему туннелю… прочь… прочь от опасной пуст`оты… И то, что мчалось со скоростью света, очевидно, было мною. Потому что уж больно оно забористо материлось. — …!..……!..

… Кто-то матерился последними словами и хлесткими оплеухами оздоровлял меня. Что за черт? Матовый и мокрый мир качался перед моими больными глазами. Разлепив веки, понял, качается лампочкой родное осеннее солнышко, сам же я валюсь на бережку речушки с фекальными проплешинами, и Сандро поливает меня, бездыханного.

— Эй, свинтился, что ли? — начал отплевываться я. — В чем дело, генацвале?

— Слава Богу, — вскричал тот. — Я думал: умер!

— К-к-кто?

— Ты, идиот!.. Ты!

По его уверениям, я брыкнулся в беспамятство мгновенно, как только заглотил пилюли с коньячком. Через четверть часа принялся покрываться синюшным цветом трупа, а ещё через несколько минут забился, хрипя, в конвульсиях. Пришлось тормозить авто и обновлять живой водицей.

— Да-а, — сказал я на это, оглядываясь по сторонам: природа млела под куполом вечного небесного храма. — Хорошо жить на свете, господа, пошатываясь, вставал на ноги. Должно быть, так чувствует себя скорпион после собственной лечебной инъекции. — Чтобы все так жили, как я летал.

— Где летал-то, чудило?

— Там, — и, неопределенно махнув рукой в сторону, поплелся к машине. Чувствовал, что ещё немного усилий, ещё чуть-чуть и я воочию увижу действия потайных механизмов, с помощью которых поддерживается ход высшей власти. Нужна лишь самая малость. Видение. Толчок, чтобы сложить гармоничный и красивый узор из мозаики последних событий и полетов в запредельные миры.

И это случилось! По скоростной трассе джип приближался к МКАД, закладывающей наверху огромный эллипсоидный вираж: по нему селевым потоком тек транспорт. Запрокинув голову, я истомлено смотрел на небесное поле и ни о чем не думал. И вдруг — на чистенькой вылинявшей страничке свободного свода нарисовались крупные буквы, сложившиеся в лозунг прошлого. Хотя этого я не сразу понял, и поэтому заорал дурным голосом, требуя остановить машину. Боевой товарищ ударил по тормозам. Прыгнув из авто, я побежал по промасленной обочине.

Старый, чудом сохранившийся лозунг «СССР — оплот мира» намертво был прикреплен ржавыми болтами к бетонным скрижалям. Великая страна канула в бездну, скажем так, вечности, а призыв к миру во всем мире остался.

И я, пигмеем стоящий под этим угрожающе-бетонным позабытым монстром, осознал все происшедшие последние события и мистическое видение до самых их потайных глубин, и понял связывающую нить: СССР — 666Р.

От этого открытия у меня перебило дыхание: все, кажется догадываюсь, где находится дискетка. И знать это могу лишь я, прошедший невероятный долгий путь от помоечного сортира с выжженными гашенной известью буквами «СССР», через медицинское ток-шоу, когда впервые услышал о «СССР — 666Р», до эпохального малохудожественного полотна на стене дачи прадедушки Катеньки, изображающего вождя всего народа на брусчатке Красной площади, над головой которого гордо рдеет знамя с золотой вязью «СССР».

Боже, все так просто, я почти уверен — дискетка хранится именно там, в той картине, находящейся над лестницей старой и разваливающейся дачи бывшего наркома. Помнится, сторож говорил, что господин Литвяк, супруг внучки, по случаю навещал старика. Зачем высокопоставленному сановнику нафталиновое прошлое? Чтобы сказать последнее прости восковой мумии?

Надо ли говорить, что мы изменили маршрут и снова помчались в сторону области. Я торопился на дачу бывшего сталинского «сокола», и молил Творца лишь об одном, чтобы строение не сгорело, не затонуло и не ушло в земные недра.

К счастью, никаких природных катаклизмов у нас не наблюдалось: пожары бушевали во Флориде, наводнения — в Бангладеш, землетрясения — в Мехико.

Наркомовская дача по-прежнему обреченно стояла в тишине и соснах, сторож Тимофей, сидящий на солнышке, шкурил дощечку и дымил папиросиной. Меня узнал, хотя и удивился нашему явлению. На шум вышли и бабулечки-сиделки. Я сочинил им о том, что Катенька попросила заехать проведать их и выдать на инвалидную жизнь некую сумму. На этих словах Сандро вытащил портмоне, как мы с ним договорились.

И пока все были заняты материальной проблемой, я проник в дом. Там хранился устойчивый запах смерти. Ее смердящий запах пропитал стены, казенную мебель, накрытую сухой, мышастой по цвету парусиной, пересохшие половицы. Окна, завешенные плотной портьерой, плохо пропускали свет. Картина темнела над лестничным пролетом — я, не чувствуя тела, перемахнул через ступени. Сдвинул раму от стены и принялся шарить по ней. И в то мгновение, когда рука цапнула целлофановый пакетик с твердым характерным квадратиком, из мансарды прохрипел надсадный старческий голос, знакомый мне:

— Дуся, «утку»!

Можно было ожидать, что угодно: земля разверзнется под ногами, косматые кометы падут на голову, антимиры вывернутся наизнанку, как кошелки, но такого анекдота? Я выпал из дачного строения с торжествующим воплем:

— Дуся, «утку»!

И под бытовую суету мы поспешили удалиться, убедившись, что нарком благополучно процветает, если требует под себя предмет первой необходимости.

— Нашел, Алекс? — не верил Сандро и требовал показать вещичку.

Я извлек дискетку из пакетика. Пластмассовый квадратик с как бы металической защелкой. Сандро фыркнул: и за этот пустячок миллион долларов, не смешите меня? А нужен ли нам миллион, задумался я. Ты о чем, Саша?

— О том, что я любознательный, как ребенок, — ответил я. — Чабчало в этом смысле был прав.

— И что?

— Нужен специалист по компьютерам. У тебя есть такой?

— Хакер, что ли? — уточнил Сандро.

… При дневном свете казино уже не казалось столь респектабельным и состоятельным заведением — бывший районный дом культуры, чуть обновленный, с дешевыми гирляндами крашенных лампочек.

Без лишних слов мы прошли в компьютерный центр, находящийся в бронированном подвале. Центр напоминал филиал Пентагона, если я верно его представляю: несколько десятков компьютеров, выполняющих свои неизвестные производственные задачи по обнищанию богатеньких клиентов. Моложавый хакер, предупрежденный нами по телефону, сел за экран одного из светящихся дисплеев, профессиональным движением тиснул дискетку в щель агрегата и принялся «играть» на клавишах. Потом он застопорился.

— В чем дело? — занервничал я, чувствуя, что праздник откладывается на неопределенное время.

И что же выяснилось? По уверению специалиста, дискетка есть главный элемент в разархивации базового пакета. Другими словами, когда много информации её сжимают в компакт-диск, как газ «Черемуху» в баллончике — для удобства. А когда нужно, то, используя дискетку, полностью расшифровывают всю информацию.

— Я понял. Но хотя бы примерно можно узнать, что мы имеем на этой пластмассе?

— Нельзя, — равнодушно ответил хакер. — Дискетка под паролем.

— Так надо найти этот пароль, товарищ хакер, — сдерживался из последних сил.

— Нельзя.

— Почему?!

— Допустим ошибку в поиске пароля, информация самоуничтожится.

Я выматерился — очень витиевато. Сандро обнял меня за плечи:

— Пойдем-пойдем, Саша. Утолим печаль! — и добавил жизнеутверждающе. А что вообще произошло, Алекс? Ты живой и мы живые, а это главное.

И я поплелся за товарищем, понимая, что смертельный бой, наверняка, впереди.

После того, как мы не сумели расшифровать найденную дискетку, у меня возникло ощущение реальной опасности. Не каждый день владеешь вещичкой в миллион долларов. И потом: если заинтересованная сторона узнает, что я скрываю предмет у себя, то головы не сносить — мне. Но это возможно в перспективе, а сейчас главное — угадать пароль проклятой дискетки. А как? По утверждению хакера, это может быть слово или знак. Угадать невозможно надо знать. Пароль скрыт во взбаламученном мозге господина Литвяка. Снова использовать кремлевские таблетки? Боюсь, на этот раз фокус у меня не получится.

После неудачного эксперимента я и Сандро обсудили создавшиеся положение и пришли к выводу, что ситуация неприятная. Неприятно, владея «золотым ключиком», не знать в какую дверь какой каморки…

— Делаем паузу, — предложил Сандро. — Ты смекаешь о пароли, а я и мои ребята разрабатываем Чабчало на предмет личных контактов.

Основная цель — программа «S». Что, кто, зачем и почему? Вот на эти детские вопросы нам нужно получить ответы.

Поскольку быстрый скок не получился, я решил «мылить» ситуацию до тех пор, пока результат сам не проявится. Информация нынче дорого и дорогого стоит и мне пришлось выбрать из трехлитровой банки, хранящейся на кухне вместе с пищевыми продуктами, последние свои сбережения: в счет будущего гонорара. Да, хранил «зелень» не в коммерческом банке, а в стеклянной банке, поскольку играть с государством на деньги было не в моих правилах.

И только через несколько недель мне удалось выйти на человека, который будто бы имел какую-то полезную для меня информацию. Это был один из заместителей министра финансов — некто Петр Алешкин, входящий в группу разработчиков программы. Был молод и лысоват, вальяжен и жаден. Свою информацию он оценил поначалу в сто тысяч долларов, после долгих переговоров сумма опустилась до десяти. Наша встреча состоялась в многолюдном и отвратительном Macdonalds, где славяне давились пустой собачьей пищей.

И что же выяснилось? Все просто — Программа предусматривает финансирование новых президентских выборов. Понятно, что до очередных выборов далеко, да старый лев на последнем издыхании, а молодым шакалам да гиенам не терпится властвовать на политической горе. А чтобы реализовать своим мечты, нужны голоса избирателей. А чтобы иметь голоса избирателей, нужны деньги. Много денег. Чтобы не только скупать государственную собственность, но и захватить все информационные потоки. И во время часа Ч. как следует «промывать» мозги доверчивому народонаселению, как это делают доктора, промывающие желудки неудачным самоубийцам, глотающим таблетки в немеренном количестве. Естественный вопрос: где взять капитал для подобных акций, в смысле, на выборы. Добровольные пожертвование Банков, желающих установить стабильную диктатуру капитала? Как говорится, подайте, граждане, а если не желаете, то у вас будут проблемы, как, например, у господина Боровского, который поскупился и получил то, что получил: 0,01 % хера.

Надо сказать, я не до конца верил финансовому шулеру от государства, хотя, не спорю, в его словах был резон.

Те, кто ограбил и грабит мою родину, прекрасно осознает, что в случае не «заказного» развития исторических событий после ухода Царя-батюшки на покой (дачный или вечный) им могут предъявить гамбургский счет. А это всегда печально заканчивается для тех, кто позабыл краткий курс ВКП(б).

— А при чем тут Sodos? — задал я уточняющий вопрос.

— Это не ко мне, — подавился биг-магом господин Алешкин.

— А к кому?

— К Чабчало.

— Как понимаю, программа через компьютерную сеть контролирует все банковские структуры? — не унимался я.

— Верная и глубокая мысль, — мой собеседник смял бумажную салфетку. Но добрый совет: все забыть и не вспоминать.

— Я забуду о вас Петр, — предупредил. — Но буду помнить о десяти тысячах. Если информация пустышка, я вас, Алешкин, найду везде, даже на дне океана.

— Почему это?

— А у меня такая профессия, — и на этом наша встреча завершилась.

Практически ничего нового я для себя не узнал, лишившись при этом определенной суммы. Позже я верну эти десять тысяч, когда выяснится, что чиновник гнал дуру в своих интересах, но не об этом речь. Я пытался найти тропу в зарослях, которая бы вывела меня на свободную магистраль.

Дальнейшие события доказывают, что, если долго размышлять над проблемой, то раньше или позже она разрешится. И порой самым невероятным образом — во время постирушки.

Смешно, но это так: даже охотники за фантомами иногда устраивают мелкую стирку, чтобы развеять меланхолию и встретить зиму в чистых одеждах. Проверяя карманы рубахи, я вытащил лист бумаги, сложенный в квадрат. Развернул его и увидел крупное слово, нацарапанное моей твердой рукой: ПРОГРАММА «S» и заштрихованное сумасшедшей рукой господина Литвяка. Отбросив лист в сторону, ушел в ванную комнату. Там принялся терзать рубаху в тазу и так, будто истязал врага в мыльной пене. И вдруг то ли от этих титанических усилий, то ли от пузыря, лопнувшего у глаз, то ли ещё по какой-то причине — вспышка:

S — $.

Что такое, остановился в недоумении, не осознавая до конца этого озарения. Потом осторожно прошел в комнату и, подняв с пола лист, внимательно посмотрел на него новым взглядом. И сказал себе: именно знак $ и есть пароль для дискетки. Именно так и не как иначе.

Итак, я близок к финалу всей этой странной истории. Тот, кто будет владеть дискеткой, будет владеть миром. Пусть не миром, но некой сверхпрограммой «S», с помощью которой, кажется, можно контролировать исторические процессы в отдельно взятой стране. Так ли это?

Это я решил проверить. Дальнейшие события развивались быстро. Я нашел по телефону Сандро и после разговора с ним помчался в «Красную звезду». Хакер уже ждал меня в бункере. Я тиснул ему дискетку и назвал пароль: $.

— Как? — не поняли меня.

— А вот так, — и нарисовал на бумаге знак: $.

— А вы уверены?!

— Уверен, — занервничал я, требуя выполнить элементарную просьбу: нажать клавишу со значком $.

— Учти, ошибка равна смерти, Алекс, — предупредил Сандро. — Откуда знаешь о $?

Я заорал, что не намерен рассказывать свою биографию с младенческих ногтей, мне или верят, или не верят и тогда пусть идут дружной гурьбой в неведомые дали.

— Ладно, с нами Бог, — решился Сандро.

И он, Господь наш, помог. Поманипулировав на клавиатуре, хакер задержал дыхание и с выражением муки на лице утопил клавишу со значком $. Не верил таки, сукин сын. И что же? На экране дисплея выбежали странные иероглифические обозначения, на которые все присутствующие уставились, не буду оригинальным, как бараны на новые ворота. Кроме хакера, естественно. Тот, вдохновлено вглядываясь в экран, расцвел, как майская роза в душном летнем южном вечере. Наступила тишина, было лишь слышно, как в наших грудных клетках хлюпают помпами окровавленные сердца.

Наконец хакер прекратил глазеть на иероглифы и, откатившись от дисплея на кресле с колесиками, в задумчивости почесал стриженный затылок. Этот жест мне не понравился: что ещё надо, черт подери? В ответ хакер понес такую специфическую ахинею, что никто его не понял. Тогда Сандро хладнокровно напомнил, что для многих из нас самым сложным техническим устройством в мире является мясорубка или автомат Калашникова, и поэтому просьба объясняться попроще.

— Ну, что сказать, господа, — вздохнул на это хакер. — Мы имеет своего рода ключик… э-э-э… для запуска некого автоматизированного производства.

— Производства? — ахнули мы. — Производства чего?

— Трудно сказать, — развел руками. — Это может быть швейное производство… литейное производство… водочное производство…

Алекс, только спокойно, сказал я себе, ты у цели. И цель тебе известна. Ключик для производства — производства чего?

— Саша, что с тобой? — услышал тревожный голос Сандро. — Плохо тебе? А не выпить ли нам, друзья?

— Мне хорошо, — ответил я. — Ты даже не представляешь, как мне хорошо. И знаешь почему?

— Почему?

— Потому, что знаю, о каком производстве речь?

Мне не поверили и никто бы не поверил, находясь в здравом уме. В это нельзя было поверить, однако это было так. Именно так.

«$» — не напоминает ли вам, господа, этот знак обозначение доллара. Напоминает, неправда ли? Доллар — он, и только он, стоит в основании программы «S». Производство чего, говорите? Отвечаю — производство долларов. Долларов, господа! Долларов, товарищи. Долларов, страна!

Не знаю, в чью властную головушку пришла эта простая и гениальная идея, но то, что она имеет место быть — факт.

Реализацией программы «$» можно мгновенно решить несколько глобальных проблем: финансировать все аукционы по продаже государственной собственности, финансировать рубль, спасая его от неизбежной инфляции, опять же можно спасти власть от народного гнева, финансировать СМИ, чтобы они были послушны, как дети, финансировать силовые структуры в этих же попечительских целях, оплатить будущую избирательную компанию по выборам нового президента… И так далее.

Мы имеем уникальную программу по практически бескровному захвату власти в стране. Зачем призывать народ под лозунги да стяги и строить баррикады? Если можно построить маленькую тайную фабрику по производству долларов, скрыв эту ползучую, как контра, акцию от МВФ. Подозреваю, что новая фабрика «Госзнак USA» уже готова функционировать на благо будущего не только наших молодых экспериментаторов и населения, ими же вконец замордованными, но и всего остального народонаселения планеты.

На этой высокой и обличающей ноте меня прерывает Сандро, он потрясен моим красноречием, но хорошо знает одно: доллар, выпущенный не на территории Соединенных Штатов Америки, считается фальшивым:

— Деревянный доллар, Алекс, деревянный.

Я аплодирую удачному сравнению и тем не менее не соглашаюсь: деревянный-то деревянный, но фабричное производство натуральное. И будем мы иметь наш настоящий деревянный доллар, самый надежный и лучший в мире!

Когда господин Литвяк понял, что приближается катастрофа, то, прежде, чем уйти в параллельный мир, успел спрятать «золотой ключик», запускающий программу «S» в жизнь.

Сандро задумался, а после поинтересовался у хакера: возможно ли такое производство — производство деревянных долларов?

— Вы знаете, — ответил на это программист, возвращаясь к экрану дисплея. — Это так дико, так невероятно, что мне трудно сказать что-либо вообще.

А что тут невероятного? Если у нас страна такая, где даже на ТВ есть передача «Очевидное — невероятное».

После того, как я удивил товарищей таким потрясающим умозаключением, пришло время изумляться мне, когда мы отправились в кабинет, обитый бегемотной кожей. Там мы сели в кресла и нам продемонстрировали слайды, сработанные папарацци. Это были портретные зарисовки и видовые картинки природы.

На зарисовках мелькали улыбающиеся лица господина Чабчало и дорогих гостей, любителей плавать под парусами. Благодушная встреча в аэропорту, посадка в авто, гостиница «Метрополь», прогулки по Красной площади, снова посадка… Потом прошли картинки подмосковного пленэра, окруженного убористой колючей проволокой. За ней угадывалась странная зона с небольшими производственными помещениями. И вокруг этой зоны воздвигался высокий бетонный забор.

— Этим снимкам три дня, — сообщил Сандро. — Мы думали, господин Чабчало решил воздвигнуть себе пожизненный саркофаг.

Я догадался: это не саркофаг, это куда опаснее, это то, о чем мы ведем речь: строительство заводика по производству «деревянных» $. Подозреваю, что фабрику вот-вот сдадут под «ключ», иначе не объяснишь горячее желание наших оппонентов завладеть дискеткой.

Итак, мы разгадали загадку, превратив «S» в «$». И что?

На этот вопрос получаю ответ от Сандро: есть сведения о том, что господин Sodos прибывает в славянскую столицу — прибывает на католическое Рождество, чтобы, видимо, сделать всему нашему народу рождественские неожиданные подарки?

— Наверное, будут запускать программу «$», — предположил Сандро.

— Без дискетки? — удивился я.

— А вот этого не знаю, — развел руками мой товарищ. — Возможно, есть резервный вариант запуска.

— Понятно, — покачиваю головой. — Господа решили пристроить всем нам рождественское чудо. Они не учли одного — я не верю в такие дармовые чудеса.

— Ты о чем, Алекс?

— О любви к родине, генацвале.

То есть для нас всех начался новый отсчет времени: либо мы сохраним наши души, либо наши грудные клетки будут вскрыты, точно консервные банки.

И поэтому надо принимать меры, чтобы наши святые души не заклеймили тавром со знаком $.

* * *

Первое, что я и Сандро сделали это выбрались на объект «Госзнак USA». Заняв господствующую мерзлую высотку, мы принялись вести наблюдение. Объект находился под защитой елового лесочка и бетонной стены, похожей на Берлинскую, канувшую в лету. Незаинтересованный взгляд не заметил бы ничего подозрительного: то ли армейская часть, то ли фабрика по производству презервативов, то ли свечной заводик. Но с отличным бетонированным подъездом, пулеметными гнездами, колючей проволокой и, видимо, электронной системой слежения по всему периметру. Как говорится, ни мышке, ни мишки делать тут нечего. А нам? Нам тоже, признался Сандро, чтобы взять эту крепость, нужны бомбардировщики В-52.

— Ничего, вызовем, — бубню я, — с аэродрома Джона Кеннеди.

— Все шутишь, Алекс.

— Да, — признаюсь я. — Здесь нужен месяц, чтобы продырявить всю систему, если тихо.

— А если громко?

— Сутки.

— Как понимаю, пойдем по первому варианту?

— И не надейся, Сандро, — смеюсь я.

Я понимал, что план мой сумасброден и глуп, и не имеет никакого отношения к военному искусству. Рефлектирующий menhanter решил в ближнем бою столкнуться с Системой, не имея никаких шансов на победу. Но взбить жирную холку власти было необходимо. Я не учел одного, что Система, несмотря на признаки деградации, умеет защищать свои интересы — и защищает их самым кровавым способом.

Мой товарищ Сандро, вернувшийся после десяти лет безоблачной жизни, совершил ошибку, он так и не смог до конца понять, что у нас постоянно идут опасные кислотные дожди, и поэтому не принял достаточных мер безопасности. Декоративные секьюрити казино «Красная звезда» не смогли защитить его от профессионального наскока.

Заканчивался ноябрь, мела поземка, а я, получивший сообщение около полуночи, мчался на джипе по мертвому городу — он был мертв даже несмотря на рекламные трассирующие огни.

Специфический запах крови и пороховой гари витал в бывшем доме культуры. По сбивчивым показаниям около десяти боевиков атаковали игровые залы и подсобные помещения. Из посетителей клуба никто не пострадал. Цель нападения была определенная: Сандро и его трудолюбивая команда из трех человек. Когда я заглянул в комнату отдыха, обитой кожей, то мне показалось, что под ногами следователя хлюпает кровь. Потом понял: игра теней. Мои товарищи были искромсаны автоматными очередями: пулевые отверстия на телах червоточили. На лицах выражение недоумения и какой-то детской обиды, будто отняли жизнь, точно игрушку.

Я переговорил со следователем и вышел на улицу. У меня не было смысла задерживаться: понятно, что случилась «утечка» и противник решил действовать самым радикальным способом.

Через день на городской свалке был обнаружено поврежденное тело хакера. У него было крайне обиженное выражение лица, словно его подло обманули. Больше у меня не возникало вопросов. Какие могут быть вопросы к трупам и трупоукладчикам.

Я остался один, но у меня преимущество: дискетка. Это гарантия моей жизни. Пока этот предмет у меня, буду жить.

Господа фальшивомонетчики зависят от меня, равно как и я от них, у нас обоюдоострый интерес, но я хочу заставить их понять, что они на этой навозной земле гости. Их здесь терпят до поры до времени и не надо злоупотреблять добросердечным радушием. В противном случае вместо румяных барышень с хлебом и солью их встретят ядерными залпами системы «Тополь». А это очень неприятно, господа, когда твоя бессмертная душа сгорает в атомно-огненной плазме, как тряпка.

И я не удивился, когда услышал спокойный голос госпожи Литвяк по телефону. В одном ошибся: она старательно играла в чужую игру, не осознавая, как это серьезно для её же здоровья. Я слушаю её и вижу: идет снег. Он покрывает выстуженную декабрьскую землю и скоро следов разложения на ней не будет видно — не видно из-за природного савана.

Я сижу на кухоньке и смотрю в окно на падающий снег. В моих руках телефонная трубка. Я говорю и чувствую: кипит моя кровь, отравленная ненавистью. Но я выдержан и даже безразличен, нельзя показывать врагу свою слабость. Равнодушие бесит его куда сильнее крика.

— Вы меня слышите, Алекс, — спрашивают меня. — Вы понимаете о чем речь?

— Конечно, — отвечаю. — Прекрасно слышу и прекрасно все понимаю.

— Мы вынуждены себя так вести, — говорят мне. — Вы понимаете? У нас нет другого выхода.

— Мне надо подумать, — говорю я. — Имею я право на это. Не так ли?

— Разумеется, подумайте.

Я прекращаю переговоры по телефону и чувствую на губах кровь — запах крови напоминает мне океанский бриз.

Когда-то я мечтал купить райский островок в океане и там жить. Жить вместе со своими детьми — с выросшей дочерью и маленьким сыном. Мы бы гуляли по острову и сбивали кокосы на головы папуасам.

Но боюсь у меня сейчас очень серьезные проблемы. Те, кто решил облагоденствовать мой народ рождественским Чудом, переступили невидимый рубеж, а, следовательно, поставили себя вне закона. Они через госпожу Литвяк сообщили, что мои дети находятся под их контролем и если я…

— Мне надо подумать, — сказал я.

Мои враги не понимают: они подписали себе смертный приговор. Теперь их никто и ничто не спасет. Винтовка с оптическим лазерным прицелом — самое действенное средство против подобных уродов.

Почему они пошли на это? Думаю, им есть что терять. Они теряют огромную колонию, все ещё щедрую природными ресурсами. Они хотят за бесценок скупить колоссальные пространства с нищим рабским народцем, маня его искрящимся рождественским фейерверком. Они уверены, что большинство из нас, как дети, верят в новогоднее чудо и мечтают, проснувшись по утру, босиком бежать к елке и там, под ватой с цветными пятнышками конфетти сыскать подарок от Деда Мороза.

Я же не верю в подобные чудеса. В нашем мире есть семь чудес света, все остальное — ложь.

Сейчас для меня весь смысл жизни сфокусировался в мертвом пластмассовом куске телефона. Я знаю скоро он оживет веселенькой песенкой: фьюить-фьюить. В этом заинтересованы все стороны: мне нужны дочь и сын, им — дискетка. Мне нужны миры, похожие на меня, им — власть над всем миром. Одного они не понимают, что этого невозможно добиться без души, свободной и вечной.

— Фьюить-фьюить!

Я вижу человека, он похож на меня. Человек тянет руку к телефону:

— Да?

— Итак, вы подумали, Алекс?

— Да.

— Вы согласны на наши условия.

— Да.

— Прекрасно, — говорят мне. — Называйте любую точку в городе.

В подобных экстремальных положениях мой мозг обрабатывает информацию, пожалуй, лучше и быстрее, чем ПК — персональный компьютер.

Мои враги допустили просчет, решив поиграть в великодушие. Или у них были свои виды на меня? Не знаю, но пока они ждали ответа на свой вопрос, я молниеносно «обсчитал» всю ситуацию и назвал место встречи: площадка перед входом ЦПКиО имени М. Горького.

… На асфальтовой площади мела поземка, ветер был жестким, будто из жести. Парк не работал и его центральная арка мутнела в метели, похожая на помпезное видение из прошлого. Темнели бойницы касс, удобных для видения ближнего боя.

Погода была удачной для того, чтобы выйти живым из акции. Мой внедорожник находился под защитой казенного малоэтажного здания и я, сидя в машине, внимательно отслеживал обстановку, стараясь предугадать действия врага, которые давали всяческие гарантии в отношении моих детей. Более того были готовы оплатить мой скромный труд все тем же миллионом долларов.

Услышав об этом, я посмеялся про себя: зачем платить такую сумму, если её можно не платить. Стоимость моей жизни — одна у.е. (условная единица) и поэтому никак не верю, повторю, в доброго Деда Мороза с заплечным атласным мешком, набитым «зеленым» счастьем. Скорее всего в этом мешочке будет трепаться килограммовый кус пластита, при взрыве которого от счастливчика не остается ничего — даже тени.

Мотор джипа работал на холостых оборотах, печка дышала теплом, на сидение под рукой покоился «Стечкин», готовый к боевым действиям. Шквалистый ветер рвал снежную пелену. В её прорехах замечались автомобили, скользящие по мерзлому Крымскому мосту.

Наконец вижу: из механизированного потока на площадку медленно выруливает «Мерседес» и два боевых джипа с проблесковыми «маячками». Затем, выполняя предварительную договоренность, лимузин останавливается в центре площадки.

Странное дело, я не чувствую опасности. Почему? Такое впечатление, что нахожусь под надежной защитой. Защитой кого? Мобильный телефончик оживает: фьюить-фьюить. В трубке плещется насмешливый голос госпожи Литвяк:

— Алекс, мы на точке.

— Точка, точка, запятая — вышла рожица кривая, — говорю я и передергиваю рычаг скорости передач.

Дальнейшие события развиваются банально, как в плохом фильме о трудовых буднях Службы безопасности.

Когда мы, я и госпожа Литвяк со своим специалистом-хакером сидели в джипе и вели наши «торги», неожиданно раздался мощный танковый гул и в одно мгновение вся площадка перекрывается… снегоуборочными громоздкими машинами.

— Сука! — визжит Катенька, вникая в суть происходящего. — Мы твоих выродков…

— Поздно, — спокойно отвечаю я. — Ваши не пляшут, мадам, — понимая, что так глобально и просто могут работать только мои бывшие коллеги. А увидев генерала Старкова, выбирающего из казенного авто в метель, нервно улыбаюсь: сукин сын, похоже, он задействовал меня во всей этой истории, как рыбак живца.

— Прости, — ответил на мои возмущения. — Так надо было, Алекс.

— А Сандро почему подставили?

— На войне как на войне, — развел руками. — Ты нам помог, Саша, спасибо.

— А как заводик?

— Все под нашим контролем.

— А на хрена он нужен, — и уточняю, — был? Этим, — киваю в сторону «Мерседеса» и двух джипов, вокруг которых происходит необходимая оперативная работа, — экспериментаторам?

— Это надо спросить у них, — усмехается генерал. — Может, хотели Царя-батюшку провести, мол, деньжат в державе, куры не клюют. А может какая-то международная афера? Мало им нашей страны… Ничего, разберемся.

Я признаюсь, думал: Контора уже не работает, хорошо, что ошибся в своих домыслах. И задаю очередной вопрос: надеюсь, теперь-то можно будет интернационального афериста Чабчало вздернуть за ребро. Увы, сознается чин СБ, запрокидывая лицо к пасмурному небу, он пока слишком высоко летает, но охота на эту пакостную дичь ведется.

— Что-то давно я не охотился на дичь, — говорю я.

— Саша, эта дичь всей дичи дичь, — снова усмехается Старков. — Трудная будет охота.

— А мы не выбираем легких путей, — отвечаю, — во время такой охоты.

И мы прекрасно понимаем друг друга, как люди, которые любят ходить по среднерусским дождливым полям, не производя при этом ни одного выстрела по живности родного края.

И вот теперь со всей заботливостью проверяю снайперскую винтовочку «Ока-74». Готовлю её для напряженной работы, сидя на кухоньке, пропахшей мандаринами. Новый год у нас всегда пахнет этими экзотическими цитрусовыми. До самого праздника осталось шесть часов. И я хочу успеть сделать всему нашему доверчивому народу приятный подарок.

К акции готовился две недели — две недели нервной и напряженной работы и вот-вот скоро финальный её аккорд.

Я знаю, что ближе к полуночи для встречи Нового года к сияющему огнями «Президент-отель» прибудет высокопоставленный сановник. Господин Чабчало будет радостен и по-демократически возбужден, даже несмотря на серьезные неприятности последней декады. Приземистая задастая тень царского имиджмейкера будет его защищать от всех этих неприятностей. Личные телохранители тоже будут окружать ценное тело шулера мирового значения, что ничуть не помешает мне, menhanter, находящемуся на подготовленной заранее «точке», совместить лазерную отметку цвета вечернего вишневого заката с лбом того, кто не имел права жить в стране, им неоднократно преданной.

Разрывная пуля легко и свободно пробьет лобную кость и голова предателя лопнет густыми кровавыми ошметками.

Все остальное уже не будет иметь значения — наступит новый Новый год, пропахший мандаринами, лесной елкой и верой в сказочные чудеса. Ударят куранты, торжественно и неотвратимо. Ночное небо будет близко и с проблесками далеких межгалактических хрустальных звезд.

И я, находящийся в джипе, месящего прочными протекторами снежные заносы, увижу на лобовом стекле цифры праздничной рекламы. Они будут обозначать год, в котором мы будем все жить без надежды на рождественские чудеса, но с верой в самих себя.

Правда, цифры на стекле точно кровоточили и были перевернутыми — 666I.

И тем не менее праздник шествовал по нашей стране. Оно пришло, это долгожданное торжество, и мои соотечественники поднимали бокалы с шампанским, где, искрясь, лопались их судьбы, окаймленные холодом неумолимого рока — 666.

Примечания

1

Метелка — милиционер (жарг.).

2

Демобилизованный из войск МВД (жарг.).

3

Убить (жарг.).

4

Петух — пассивный гомосексуалист, самая презираемая категория осужденных (жарг.).

5

Поймать (жарг.).

6

Стихотворение Александра Трофимова.

7

Игра наверняка — игра кропленными картами (жарг.).

Content

Валяев Сергей
Скорпион
Дневник профессионала

1. Профессия — одиночество, год 1982

2. Если он такой умный — почему он такой мертвый? Год 1992

3. Армия любовников, год 1994

4. Ядерный ранец, год 1997

5. Рождественское чудо, год 1999

Примечания