Кузнецова (Маркова) Агния Александровна

А душу твою люблю...

Агния Кузнецова

«А душу твою люблю…»

Повесть о Наталье Николаевне Пушкиной. Подлинные письма и факты. Предположения. Раздумья.

Гляделась ли ты в зеркало и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете, – а душу твою люблю я еще более твоего лица.

А. С. Пушкин – жене из Павловского

Шел 1863 год. С деревьев на мокрую землю медленно падали последние листья. Они цеплялись за голые ветви, как за единственную надежду продлить жизнь. А безжалостный, холодный дождь, редкий, но крупный, сразу же впечатывал их в землю, как в могилу.

Жухлая трава, прихваченная инеем, жалко клонилась в прощальном поклоне. Солнце, не доброе и не щедрое, пряталось за раздраженными сизыми тучами. Плакал ветер, бессильно бросаясь в окна петербургской квартиры Ланских, где умирала Наталья Николаевна.

Она лежала на кровати с откинутым пологом, под голубым шелковым одеялом, на высоко поднятых подушках, отороченных кружевами, протянув вдоль тела бессильные руки, и ее белое-белое исхудавшее лицо, с трагическим изломом левой брови и чуть косящим загадочным взглядом, устремленным теперь в неведомое для окружающих, как и прежде, было прекрасно.

Она не верила в то, что умирает. Даже приезд всех детей ее и Пушкина, кроме Натальи, которая находилась за границей, не убеждал в этом. Последние годы она часто болела. Ее нездоровье началось с судорог в ногах, точно таких же, как тогда, когда умирал Александр Сергеевич. Малейшие неприятности, связанные с детьми и мужем, Петром Петровичем Ланским, она переживала во много раз тяжелее, чем прежде. Для нее была трагедией неудавшаяся личная жизнь младшей дочери ее и Пушкина, Натальи, и то, что старшая, Мария, в свои двадцать восемь лет была еще не замужем.

Началась бессонница. Ночами тихонько, чтобы не разбудить мужа, она соскальзывала с постели и босая, в одной рубашке прокрадывалась из спальни в столовую, там бросалась на диван и, вцепившись зубами в платок, старалась заглушить сотрясающие ее рыдания. Потом она подолгу стояла у окна, смотрела на спящие петербургские дома с темными окнами, а на рассвете уходила в свою маленькую молельню, застланную ковром, увешанную образами, вставала на колени и шептала: «Боже! За что ты наказываешь меня?»

Она вспоминала всю свою жизнь с детства до последнего дня. «Нет, никогда, никому сознательно я не делала плохого… Может быть, ты, господь, наказываешь меня за второе замужество? Но семь лет я выполняла данный себе обет. А Пушкин, умирая, велел блюсти траур всего лишь два года…»

К бессоннице примешивалась гнетущая тоска, охватывала порой до мучительной физической боли. Иногда хотелось закричать или сделать что-то с собою, чтобы не жить, не страдать бессонницей. Но она знала, что такие мысли – великий грех, понимала, какое горе принесла бы детям, мужу, родным, и жила, стараясь скрыть от всех свое состояние.

Все чаще и чаще жизнь сама по себе казалась ей бессмысленной и жестокой, сердце изнывало тоской за родных, обреченных на страдания. О внучатах своих она думала в такие мгновения с отчаянием: представляя огромный, страшный мир, в который вот-вот бросит их судьба.

Наталья Николаевна лечилась за границей, болезнь сваливала ее вновь, но она все-таки поднималась и жила. Казалось, и теперь все будет так же.

Несколько лет тому назад по совету врачей Петр Петрович Ланской решил отправить жену на воды, хотя и знал, что ради себя она не оставит семью.

Вечером по тайной договоренности задержался домашний врач Ланских. На диване сидела Наталья Николаевна, усталая, исхудавшая, равнодушная ко всему, что происходило в столовой. Мария и Александра играли в шахматы в углу, за круглым столиком. Ланской разговаривал с врачом, пожилым, добродушным и настолько грузным, что, казалось, тело свое он с трудом втиснул между двух ручек кресла.

– Вот послушай, Таша, что думает Порфирий Андреевич, – сказал Петр Петрович.

Наталья Николаевна затушила пахитоску в хрустальной пепельнице и неторопливо повернула к мужчинам бледное, изможденное лицо.

– Я думаю, Наталья Николаевна, что мадемуазель Марии неплохо бы провести какое-то время в Годесберге, попринимать ванны. Да и вам такое лечение пошло бы на пользу. Эти лечебные воды были известны еще древним римлянам. Проверено, как видите, временем.

– Маменька! Поехали! – с восторгом воскликнула Мария, смешав на шахматной доске фигуры.

– А я? – надувая губки, спросила Александра.

– Ну и ты, разумеется, тоже, – поспешно ответил отец, опасаясь, как это часто случалось, капризной вспышки его старшей дочери.

– За совет спасибо, Порфирий Андреевич, – с мягкой улыбкой сказала Наталья Николаевна доктору, мысленно прикидывая, сколько же будет стоить такая поездка, – мы подумаем.

И все же, как ни сопротивлялась Наталья Николаевна, Петр Петрович настоял, чтобы она с Машей, Александрой и своей старшей сестрой, Александрой Николаевной, которая с 1834 года всегда находилась при ней, поехала лечиться за границу.

Наталья Николаевна, видимо, страдала истощением нервной системы и переутомлением, хотя точный диагноз не был поставлен и за границей. Она писала мужу:

Уверяю тебя, как только сколько-нибудь серьезно заболеешь, теряешь всякое доверие в медицинскую науку. У меня были три лучших врача и все разного мнения.

Из Бонна и Берлина Наталья Николаевна с семейством переехала в курортный городок Годесберг и поселилась в недорогом отеле. Она принимала ванны, пыталась любоваться природой, совсем не такой, как в родном Полотняном заводе или на петербургских дачах, старалась развлекать себя новыми знакомствами. Но тоска не отступала, и она писала мужу:

В глубине души такая печаль, что я не могу ее приписать ничему другому, как настоящей тоске по родине.

«Родина, – думала Наталья Николаевна потом, вспоминая ту поездку, – какая бы она ни была, для меня всю жизнь была священна. Вряд ли я могла бы жить вне своей родины, как мои сестры».

Из Годесберга она писала:

…личности, сидящие с нами за табльдотом, мало интересны, придется мне исправить эту ошибку. Мы, оказывается, были в обществе ни много, ни мало как принцев. Два принца… учатся в Боннском университете, старший из них – наследный принц. С ними еще был принц Липп-Детмольдский. Что касается этого последнего, то уверяю тебя, что Тетушка, рассмотрев его хорошенько в лорнетку, не решилась бы взять его и в лакеи… Эти дураки были бы очень удивлены, найдя в Петербурге такую роскошь, о какой не имеют и представления, и общество несравненно более образованное, чем они сами.

В 1862 году здоровье Натальи Николаевны стало еще хуже. К бессоннице и тяжелому настроению прибавился кашель. Ночи напролет она сидела в постели, опираясь на подушки, и засыпала только под утро. Уже без особых уговоров она провела зиму в Ницце, и ей полегчало. Окончательно здоровье ее было подорвано после поездки в Москву. Родные и близкие знакомые уговаривали не ездить. Но как же могла она оставаться в Петербурге, когда ее ждали на крестины внука, которого сын Александр в честь великого деда назвал Александром. Надо было посмотреть на младенца, сердцем матери порадоваться теплому уюту семьи сына, который женился на Софье Александровне Ланской – племяннице мужа Натальи Николаевны. Столько было тогда хлопот, связанных со свадьбой! Брак долго не разрешали, считая жениха и невесту родственниками. С просьбой об этом браке Наталья Николаевна обращалась к императору. Тогда она еще могла сделать это…

Брак оказался счастливым, не то что у дочери Натальи, которая разошлась с мужем, имея трех крошек-детей. Больше года сопротивлялась Наталья Николаевна браку Натальи с Михаилом Леонтьевичем Дубельтом, ей не хотелось отдавать за него дочь потому, что он был сын всесильного жандарма, и потому, что жених был старше на четырнадцать лет, и, главное, потому, что все говорили о тяжелом характере Михаила Леонтьевича, о его увлечении карточной игрой. Но дочь все же настояла на своем.

Тоска за дочь истомила Наталью Николаевну, горькие мысли не покидали ее, но выхода из создавшегося положения она не видела. Двое Натальиных малюток теперь здесь, у Ланских. Только дочь Анну отец не отдавал Наталье, а так как служба его была связана с частыми поездками за границу, он возил всюду с собой и дочь.

Как-то в горькую минуту отчаяния Наталья Николаевна детям сказала, чтобы потом… письма к ней Александра Сергеевича, которые хранятся у сына Александра, были переданы Наталье Александровне – это наследство дорогое. Знала бы Наталья Николаевна, что пройдут годы, и ее Таша, возвратившись на родину, выйдет замуж за приехавшего в Россию принца Николая Вильгельма Нассаусского! А перед венчанием ей будет пожалован титул графини Меренберг.

Но не дано человеку предвидеть будущее. Лежит Наталья Николаевна под голубым одеялом, по подушке разметались ее несобранные темные с проседью волосы. Часто приходит полузабытье. А в иные минуты ярким видением проносится прошлое. Вся жизнь. И особенно одно воспоминание неотвязно всплывает в памяти.

Тогда серое, серое петербургское утро, с ветром и мокрым снегом, сизое, угрожающее небо, нависшее над потемневшими домами, сменилось ясным холодным днем. Наталья Николаевна поехала за старшими детьми, которые были у княгини Мещерской – близкого друга Пушкиных. Обычно вещее сердце Натальи Николаевны в тот день не чуяло беды. Не заметила она и того, как, чуть свернув в сторону, ее сани пропустили встречные, в которых ехал Пушкин с Данзасом. Сердце-вещун и тут смолчало…

Александра Сергеевича ждали к обеду, а он опаздывал. Уже давно был накрыт стол. Из детской доносились мягкие удары мяча, грохот падающих игрушек, иногда голос няни.

Александра Николаевна, сбросив туфли, уютно устроилась в кресле в будуаре сестры, а та вспоминала со смехом, как вчера на балу у графини Разумовской сразилась в шахматной игре с иностранцем, о котором шла слава как о большом мастере, и обыграла его.

…Они сели за шахматный столик в небольшой комнате, друг против друга. Иностранец, пораженный красотою своей партнерши, некоторое время бездумно любовался ею. Потом опомнился и, быстрым, самоуверенным взглядом окинув окружавших их гостей, поглядывая на прекрасную русскую женщину, рискнувшую соревноваться с ним в шахматном искусстве, сказал снисходительно: «Ну что же, мадам, начнем?»

Наталья Николаевна молча кивнула.

И они начали играть. Когда он проиграл, графиня Разумовская, смеясь, сказала гостю: «Вот какие наши русские женщины!»

…И опять смолчало сердце-вещун. А в это самое время на Черной речке смертельно раненного Пушкина секунданты вели к саням.

В тревоге за приемного сына примчался к месту дуэли барон Геккерн. Пушкин не знал, что к дому привезли его в карете врага.

Наталья Николаевна подошла к окну и, узнав остановившуюся подле их дома карету Геккерна, в негодовании подозвала слугу:

– Передайте барону, что я не могу его принять.

Она возвратилась в будуар, собираясь рассказать сестре, что старик Геккерн, несмотря ни на что, снова приехал в их дом. Но вдруг сестры услышали поспешные шаги. «Это не шаги Александра Сергеевича», – подумала Наталья Николаевна, и в первый раз за этот день в тревожном предчувствии замерло ее сердце.

Александра Николаевна тоже прислушалась и побледнела. Она одна знала об оскорбительном письме Пушкина барону Геккерну, посланном вчера.

Пушкин писал:

Барон!

Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно. Поведение вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый вмешаться, когда сочту это своевременным. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивленная такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызвала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном.

Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына.

Вы хорошо понимаете, барон, что после этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей. Только на этом условии согласился я не давать хода этому грязному делу и не обесчестить вас в глазах дворов нашего и вашего, к чему я имел и возможность и намерение. Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой, и еще того менее – чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец.

Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь.

Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга.

26 января 1837 г.  А л е к с а н д р   П у ш к и н.

А за два дня до этого Александра Николаевна писала брату Дмитрию в Полотняный завод:

Все кажется довольно спокойным. Жизнь молодоженов идет своим чередом, Катя у нас не бывает; она видится с Ташей у Тетушки и в свете. Что касается меня, то я иногда хожу к ней, я даже там один раз обедала, но признаюсь тебе откровенно, что я бываю там не без довольно тягостного чувства. Прежде всего я знаю, что это неприятно тому дому, где я живу, а во-вторых, мои отношения с дядей и племянником не из близких… Катя выиграла, я нахожу, в отношении приличия, она чувствует себя лучше в доме, чем в первые дни: более спокойна, но, мне кажется, скорее печальна иногда. Она слишком умна, чтобы это показывать и слишком самолюбива тоже; поэтому она старается ввести меня в заблуждение, но у меня, я считаю, взгляд слишком проницательный, чтобы этого не заметить.

В письмо это были вложены две неисписанные страницы почтовых листков. На обоих в середине написано:

Не читай этих двух страниц, я их нечаянно пропустила и там, может быть, скрыты тайны, которые должны остаться под белой бумагой.

Дальше, на следующем листке, Александра Николаевна продолжала:

Что касается остального, то что мне сказать? То, что происходит в этом подлом мире, мучает меня и наводит ужасную тоску. Я была бы так счастлива приехать отдохнуть на несколько месяцев в наш тихий дом в Заводе.

Дверь открылась без предупреждения, и возникший в ее проеме Константин Карлович Данзас в расстегнутой верхней одежде, взволнованно проговорил прерывающимся голосом:

– Наталья Николаевна! Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Александр Сергеевич легко ранен…

Она бросается в прихожую, ноги ее не держат. Прислоняется к стене и сквозь пелену уходящего сознания видит, как камердинер Никита несет Пушкина в кабинет, прижимая к себе, как ребенка. А распахнутая, сползающая шуба волочится по полу.

– Будь спокойна. Ты ни в чем не виновна. Все будет хорошо, – одними губами говорит Пушкин и пытается улыбнуться.

Потом были ночи и дни, но когда была ночь и когда день, – она не знала. Не знала с той поры, когда ее самое потряс ее же безумный крик: «Пушкин! Ты будешь жить!» – и его лицо – величественное, спокойное и прекрасное, какого она не знала в прежней его жизни.

Иногда она приходила в сознание, видела тетушку Екатерину Ивановну Загряжскую, с багровыми пятнами на щеках, видела свою близкую приятельницу Юлию Павловну Строганову в слезах, с опухшими глазами, видела Веру Федоровну Вяземскую. Мелькнули в сознании Владимир Иванович Даль, доктор Пушкиных Иван Тимофеевич Спасский, придворный доктор Арендт, склоняющиеся над ней.

Графиня Дарья Федоровна Фикельмон – приятельница Пушкиных, жена австрийского посланника при короле обеих Сицилий – писала тогда:

Несчастную жену с большим трудом спасли от безумия, в которое ее, казалось, неудержимо влекло мрачное и горькое отчаяние.

Наталья Николаевна первый раз заплакала, когда привели детей, испуганно жавшихся друг к другу, не понимавших, что случилось с матерью и что происходит вокруг. Еще бы! Ведь Сашеньке, белокурому любимцу Пушкина, всего четвертый год; Машеньке, как две капли воды похожей на отца и курчавыми волосами и глазами в голубизну, – только четыре; толстощекому кудрявому Гришеньке – еще нет и двух, а восьмимесячную Ташу, беленькую, похожую на ангела, изображаемого на стенах церквей, держит на руках осунувшаяся, потрясенная Александра Николаевна.

– Азинька! – заломила руки Наталья Николаевна. – Азинька! Как же мы теперь без него? Что же теперь я?!

Она не знала, что в эти дни народ толпился не только в прихожей, но и во дворе, у дома и на улице. Не знала, что петербуржцы брали извозчиков, давая им адрес: «К Пушкину!» А Жуковский на дверях вывешивал бюллетень состояния здоровья Александра Сергеевича.

«Так принять смерть мог только Пушкин, это одна из сверхчеловеческих особенностей, из которых складывался гений», – думает теперь Наталья Николаевна, вспоминая тот день, 27 января 1837 года.

Накануне Пушкины поехали на бал к графине Разумовской. Было весело. В разгаре танцев Наталья Николаевна как-то вскользь заметила, что Пушкин танцевал несколько раз. Это ее удивило и обрадовало. Последнее время он не танцевал на балах и был мрачен… Он всегда-то на балах вел себя так, точно отбывал повинность, будто попал совсем не в свое общество. В небольшой же компании близких друзей не было никого веселее, остроумнее, интереснее его. Как любила Наталья Николаевна эти незабываемые встречи с друзьями!

На том последнем балу у Разумовской Наталья Николаевна слышала, как Пушкин просил Вяземского прислать очередную статью в «Современник». А потом она узнала, что, занимаясь деловыми разговорами и танцуя с дамами, он еще и тайно ото всех искал секунданта для завтрашней дуэли…

Ночью к Пушкину приезжал секундант Дантеса д'Аршиак и передал вызов на дуэль. Он был подписан Геккерном, а внизу – приписка Дантеса: «Читано и одобрено мною».

Пушкин принял вызов.

Наталья Николаевна, утомившись на балу, крепко спала и ничего не слышала.

До 11 часов утра Пушкин работал, затворившись в кабинете. Читал сочинения Ишимовой. Написал ей письмо. В 11 часов позавтракал в одиночестве, потому что все завтракали раньше и уже разбрелись по комнатам.

Наталья Николаевна в своем будуаре подписывала счета. Она рассеянно перечитала их, не стала подсчитывать. Остановилась только на фразе: «Оплачено 222 рубля. Остается долга 314». Обмакнула перо в чернильницу, подписала: «Наталья Пушкина». И прислушалась: Александр Сергеевич был необычно весел, ходил по комнате и пел. В 12 дня она по голосу узнала, что приехал библиотекарь Цветаев. Из кабинета доносилась оживленная беседа. Дважды приносили письма. Наталья Николаевна не знала, что были они от секунданта Дантеса. Так она и сидела, подписывала счета и с улыбкой думала, что всегда быстрее, чем Пушкин, могла сосчитать большие суммы. Муж обычно удивлялся и говорил:

– У тебя, верно, немалые способности к математике. Вообще мужские способности – шахматистка, наездница… – И вспоминал, как в Лицее, когда преподаватель математики вызывал его к доске, он долго маялся с непонятными цифрами, не зная, что с ними делать. И когда тот с нетерпением спрашивал: «Ну, что в итоге, господин Пушкин?» – наугад отвечал: «В итоге нуль». – «У вас, господин Пушкин, на моих уроках все кончается нулем. Садитесь и пишите стихи!»

В 12.30 Пушкин вышел на лестницу, но, видимо, почувствовал, что на улице холодно, вернулся и вместо бекеши надел шубу.

«…Так принять смерть мог только Пушкин», – снова думает Наталья Николаевна.

Умирая, он просил составить список долгов и подписал их. Он попросил Данзаса при нем сжечь какую-то бумагу. Он вынул из поданной ему шкатулки перстни и раздал их друзьям. Данзасу – с бирюзой, тот, что подарил ему когда-то лучший друг Нащокин, подарил со значением, чтобы кольцо это спасало от несчастий; Жуковскому – кольцо, когда-то подаренное графиней Воронцовой.

Он в эти последние часы думал не о себе, не о страшной загадочности смерти, а о детях, о Наталье Николаевне. Доктора поражались его мужеству. Друзья говорили ей потом, что в те моменты Пушкин сотворил с ними чудо: он примирил их со смертью.

Умирая, он просил передать Николаю I его просьбу заступиться за Данзаса, принимавшего участие в дуэли. Он любил Данзаса за его удивительную храбрость и хладнокровие, ценил его остроты и детскую беспечность, его пренебрежение к благам жизни. А вину свою перед другом он чувствовал остро в минуты смерти.

Князь П. А. Вяземский писал Д. В. Давыдову:

Еще сказал и повторил несколько раз Арендт <придворный врач> замечательное и прекрасное утешительное слово об этом несчастном приключении: «Для Пушкина жаль, что он не был убит на месте, потому что мучения его невыразимы; но для чести жены его – это счастье, что он остался жив. Никому из нас, видя его, нельзя сомневаться в невинности ее и в любви, которую к ней Пушкин сохранил».

Эти слова в устах Арендта, который не имел никакой личной связи с Пушкиным и был при нем, как был бы он при каждом другом в том же положении, удивительно выразительны. Надобно знать Арендта, его рассеянность, его привычку к подобным сценам, чтобы понять всю силу его впечатления. Стало быть, видимое им было так убедительно, так поразительно и полно истины, что пробудило и его внимание и им овладело.

А вот свидетельство княгини Е. Н. Мещерской-Карамзиной:

Посреди самых ужасных физических страданий (заставивших содрогнуться даже привычного к подобным сценам Арендта) Пушкин думал только о жене и о том, что она должна была чувствовать по его вине. В каждом промежутке между приступами мучительной боли он ее призывал, старался утешить, повторял, что считает ее неповинною в своей смерти и что никогда ни на одну минуту не лишал ее своего доверия и любви.

И еще, ее же:

В течение трех дней, в которые его тело оставалось в доме, множество людей всех возрастов и всякого звания беспрерывно теснились пестрою толпою вокруг его гроба. Женщины, старики, дети, ученики, простолюдины в тулупах, а иные даже в лохмотьях, приходили поклониться праху любимого народного поэта. Нельзя было без умиления смотреть на эти плебейские почести, тогда как в наших позолоченных салонах и раздушенных будуарах едва ли кто-нибудь и сожалел о краткости его блестящего поприща. Слышались даже оскорбительные эпитеты и укоризны, которыми поносили память славного поэта и несчастного супруга, с изумительным мужеством принесшего свою жизнь в жертву чести, и в то же время раздавались похвалы рыцарскому поведению гнусного обольстителя и проходимца, у которого было   т р и   о т е ч е с т в а   и   д в а   и м е н и.

…Худощавая, немолодая женщина Констанция – воспитательница детей Ланских, добрый друг Натальи Николаевны – склоняется над больной и осторожным движением промокает полотенцем холодный пот на ее лбу.

– Констанция, – говорит Наталья Николаевна, – его внес тогда, как ребенка, Никита… Его верный дядька, Козлов Никита Тимофеевич. С детских лет он был около Александра Сергеевича. Умел играть на гитаре, на балалайке, сам сочинял стихи на темы народных сказок… Пушкин любил его, Констанция. Очень любил. Однажды Корф, соученик Пушкина по Лицею, ударил дядьку палкой, и Пушкин вызвал Корфа на дуэль. К счастью, дуэль не состоялась…

Констанция снова склоняется над Натальей Николаевной. Жалостливо глядит на нее большими, часто мигающими черными глазами.

– Сыщик Фогель, – продолжает чуть слышно Наталья Николаевна, – попытался подкупить дядьку, чтобы тот дал ему почитать стихи Пушкина. Но Никита все рассказал Александру Сергеевичу… Никита вместе с Тургеневым вез гроб Пушкина в Святогорский монастырь. Ехал, обняв гроб, покрытый рогожей. Гроб, Констанция, обит был алым бархатом… Ехали в зимнюю стужу… Александр Иванович Тургенев рассказывал мне потом, что Никита не ел и не пил, не отходил от гроба своего барина… А когда после похорон Пушкина он возвратился в Петербург, то на коленях умолял опекунский совет взять его в опеку рассыльным. И его взяли. Поняли, что сердце старика не будет спокойным, если он не станет делать хотя бы что-то для семьи Пушкина.

Наталья Николаевна закрывает глаза, лежит молча, не выпуская из своей ладони руку Констанции, и та стоит перед кроватью в неудобной позе, склонившись, олицетворяя своей фигурой живое сострадание.

– И так же любила его няня Арина Родионовна. Как горевал Александр Сергеевич, когда она умерла. Я даже помню, Констанция, ее письмо, писанное под диктовку. Вот послушай: «Вы у меня беспрестанно в сердце и на уме. И только когда засну, то забуду вас… Я вас буду ожидать и молить бога, чтобы он дал нам свидеться… Приезжай, мой ангел, всех лошадей на дорогу выставлю… Остаюсь вас много любящая няня ваша Арина Родионовна». А какие сказки она рассказывала! У нее было четверо детей. Александр Сергеевич знал всех. Арина Родионовна была крепостная Ганнибалов. А потом ей дали вольную, но она все равно осталась у Пушкиных, нянчила Ольгу, Александра, Льва… Дядька Никита был женат на дочери Арины Родионовны Надежде Федоровне… А когда Пушкин возвратился из ссылки, из Михайловского, то Арину Родионовну взяла к себе его сестра – Ольга Сергеевна. Она вышла замуж против воли родителей: тайно обвенчалась с Павлищевым. Пушкин этот ее поступок называл «шалости Ольги…».

Наталья Николаевна забывается, разжимает руку Констанции, и ей снова вспоминается: Москва, вьюжный февраль 1831 года, церковь Большого Вознесения на Никитской улице. Она в венчальном платье, с длинным шлейфом; прозрачная фата ниспадает с головы, украшенной белыми цветами, скользит по открытым плечам на спину. Как она хороша, это чувствуется по восторженным взглядам родных и знакомых, собравшихся здесь. А Пушкин – тот ничего не замечает, кроме нее. Встретится с ее взглядом горящими голубыми глазами, и читает Наталья Николаевна в них счастье безграничное, любовь безудержную. И у Натальи Николаевны сердце замирает от счастья и какого-то неясного страха перед будущим. Она любит Пушкина. Она горда тем, что он – знаменитый русский поэт – выбрал ее подругою жизни.

Они меняются кольцами. Кольцо Пушкина падает, катится по ковру. Он поспешно наклоняется поднять его, и свеча в его левой руке гаснет, а с аналоя, который он задел, падают крест и Евангелие. Наталья Николаевна видит, как смертельной бледностью покрывается его лицо.

Такой же бледностью, думает она, как в самый последний день…

В квартире Ланских мертвая тишина. В гостиной собралась вся семья. Все в трагическом ожидании. Взрослые молчат, если перебрасываются словами, то тихо, вполголоса. Двери всех комнат распахнуты. Через анфиладу комнат видна дверь в спальню, где лежит больная. Врачи не скрывают от родных, что положение ее крайне серьезно: тело уже безвольно, а дух борется до удивления. Горячая материнская любовь, нежность к мужу, жалость дают ей силы. Не случайно же потом Александра Николаевна скажет о своей сестре, что у Натальи Николаевны была горячая, преданная своим близким душа!

В гостиной все дети Пушкиных, кроме Натальи. Вызванный из Москвы нарочным Александр Александрович, полковник в отставке; приехавший из Михайловского Григорий Александрович, ротмистр, адъютант командира гвардейского корпуса; только что прибывшая из тульского имения и еще не опомнившаяся от того, в каком виде застала мать, Мария Александровна Гартунг. Здесь все три девушки, дочери Ланских; Александра, Софья, Елизавета и сам генерал Ланской – заметно постаревший и поседевший за эти дни, как-то сразу потерявший свою военную выправку.

Наверху под приглядом нянюшки – переселенные теперь в самую отдаленную комнату маленькие внуки, дети Натальи Александровны, Леонтий и Наталья. Оттуда в эту мертвую тишину гостиной иногда доносятся неясные звуки: детский говорок, смех или плач, свидетельствующие о том, что жизнь идет по своим законам. А здесь – все в мучительном ожидании непоправимого человеческого несчастья.

Слуги бродят тоже как потерянные. В доме беспорядок, точно семья собралась к выезду.

Младшая, Лизонька, – с печальным, похудевшим и заострившимся личиком, с темными подглазьями от бессонных ночей, с прекрасной русой косой до колен – держит в руках снятые туфли и в чулках осторожно пробирается к матери, мимо комнаты врачей и сестер милосердия.

Наталья Николаевна лежит с открытыми глазами. Она видит дочь, и тепло загорается в ее отрешенном взгляде. Лизонька – олицетворение молодости, прекрасной, неповторимой поры человеческой жизни. Где она, ее, Натальи Николаевны, молодость?

Имение Гончаровых – Полотняный завод – неподалеку от Калуги. Еще в XVIII веке построили там трехэтажный «лазоревый дворец» в девяносто комнат. В поместье Полотняный завод – бумажная фабрика, конный завод с великолепным манежем. Густой парк с тенистыми аллеями там и тут украшают искусственные многоцветные гроты и двенадцать ухоженных, окаймленных болотными лилиями прудов. А в оранжереях, на удивление всем, выращивают даже ананасы.

В подвале дома хранилась огромная статуя Екатерины II, отлитая из бронзы еще в 1775 году, к посещению Полотняного завода императрицей. Много лет Наталья Николаевна возлагала большие надежды на эту статую. Дедушка Афанасий Николаевич, промотавший огромное состояние своими неуемными разгулами, хотел продать статую, чтобы деньги пошли на приданое Наталье Николаевне. Но покупателей не находилось. Позднее уже Пушкины неоднократно пытались совершить эту продажу, погасить долги, душившие семейство. И тоже безуспешно. Лишь в 1846 году бронзовую статую Екатерины II забрали из Полотняного завода и водрузили в Екатеринославле…

Наталья Николаевна силится пробудить самые первые воспоминания детства. Тогда вся семья жила в Полотняном заводе. Отец Николай Афанасьевич был еще здоровым и слыл отличным музыкантом. Часто вечерами играл на скрипке. В памяти Натальи Николаевны оживает его красивое, одухотворенное лицо, тонкие пальцы, обхватившие смычок. Отец любил литературу, сам сочинял стихи. Это его богатой библиотекой пользовался Пушкин во время приездов на Полотняный завод, уже будучи родственником Гончаровых, и с позволения хозяев увозил с собой перевязанные бечевой тяжелые стопы книг.

Николай Афанасьевич унаследовал от прадеда его деловитость и энергию. Он получил блестящее образование. В совершенстве владел немецким, английским и французским языками. И в отличие от других Гончаровых хорошо знал русский. Старшему сыну он чаще всего писал по-русски.

Наталья Николаевна вспоминает свою мать Наталью Ивановну. Говорили, что в молодости та была очень красива. Быть может, не менее красива, чем ее младшая дочь. Отец женился на ней в 1807 году, когда она, будучи фрейлиной, вынуждена была отойти от двора, потому что Охотников, фаворит императрицы, влюбился в нее. Вскоре после ее замужества родился сын Дмитрий, затем Екатерина, Иван, Александр…

В войну 1812 года, когда французы приближались к Полотняному заводу, Николай Афанасьевич Гончаров отвез семью в Кариан, поместье Загряжских, Тамбовской губернии. Там и родилась Наталья Николаевна. А в это время на Полотняном заводе уже размещался штаб русской армии во главе с Кутузовым.

После войны семья возвратилась на Полотняный завод, но ненадолго; отец упал с коня во время скачек, зашиб голову и после этого психически заболел. Так, во всяком случае, все это объяснялось. Семье пришлось переехать в Москву. Только пятилетнюю Наташу дед Афанасий Николаевич, как любимую свою внучку, оставил при себе с разрешения матери ее, Натальи Ивановны.

Афанасий Николаевич в это время немного остепенился. Привезенная им француженка мадам Бабе, которую – Наталья Николаевна помнила – все за глаза называли «парижской прачкой», жила на положении жены. А законная жена – бабушка Надежда Платоновна – поселилась отдельно.

Афанасий Николаевич души не чаял в своей внучке.

Ярко-ярко всплыло в памяти: лето, солнечный, теплый день; Наташа с дедушкой гуляет в парке. На ней нарядное розовое платье, кружевные оборки которого треплет легкий ветерок, закидывает на плечи розовые ленты от шляпки, шевелит белые, в кружевах, панталоны, спускавшиеся к белым ботинкам. Наташа держит в руках большую куклу, выписанную дедушкой из Парижа. Она тоже вся в розовом.

Дедушке подводят коня. Он не по возрасту легко вскакивает в седло, и нянюшка подает ему внучку.

Они едут по аллеям парка, едут медленно, но Наташе все-таки страшно с такой высоты смотреть на посыпанные красным песком дорожки, многоцветные клумбы. Страшно ехать вровень с ветвями цветущих лип, вровень с крышами беседок, отделанных нарядным деревянным кружевом.

Многие родные не верят, что Наталья Николаевна так рано начала помнить себя. Но память на прошлое у нее действительно необычная. Она, например, очень ярко представляет себе, когда ее – пятилетнюю – дедушка отпустил погостить к родителям и поручил ей увезти в подарок отцу фамильный перстень и письмо.

Она и теперь вспоминает утомительный путь из Полотняного завода в Москву, возок, в котором ехала она с нянюшкой и еще двумя женщинами. Кто они были?..

Позднее она узнала, что тот перстень отец передал старшему сыну Дмитрию, а с нею в обратный путь послал дедушке письмо, в котором благодарил за подаренное кольцо, но добавил, что считает себя из-за болезни недостойным носить его.

Наташе исполнилось шесть лет, и дедушка нанял учителей – обучать ее музыке, русскому языку, рисованию.

Дедушка нежно любил свою внучку, и она платила ему тем же. Он до самой смерти оставался ее добрым другом. Когда сватовство Пушкина было холодно встречено родными, Наталья Николаевна писала Афанасию Николаевичу:

Сего 5 майя 1830 года. Любезный Дедушка! Узнав через Золотарева сомнения ваши, спешу опровергнуть оные и уверить вас, что все то, что сделала Маминька, было согласно с моими чувствами и желаниями. Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые вам о нем внушают, и умоляю вас по любви вашей ко мне не верить оным, потому что они суть не что иное, как лишь низкая клевета. В надежде, любезный Дедушка, что все ваши сомнения исчезнут при получении сего письма и что вы согласитесь составить мое щастие, целую ручки ваши и остаюсь навсегда покорная внучка ваша

Н а т а л ь я   Г о н ч а р о в а.

И второе письмо.

Сего 2 майя 1830 года. Любезный Дедушка! Позвольте принесть вам мою. усерднейшую благодарность за вновь оказанное вами мне благодеяние. Никогда не сомневалась, любезный Дедушка, в вашем добром ко мне расположении и сей новый знак вашей ко мне милости возбуждает во мне живейшую признательность. Для дополнения щастия моего остается мне только, любезный Дедушка, просить вас о вашем родительском благословении…

Н а т а л ь я   Г о н ч а р о в а.

Письма ли подействовали, изменились ли какие-то обстоятельства, но Афанасий Николаевич благословил внучку и пригласил ее вместе с женихом в гости.

Вспомнился Наталье Николаевне и тот день, когда по желанию матери она возвратилась от дедушки в родную семью.

Была зима. Ее вынесли из возка, одетую в нарядную соболью шубку. Сбежались братья и сестры. Наташа испуганно смотрела на них и чуть было не расплакалась, когда мать, сердито сдвинув брови, сказала, сбрасывая с нее шубку, что дедушка зря приучил ее к такой роскоши.

Последний раз дедушку Афанасия Николаевича видела Наталья Николаевна, когда он приезжал на крестины ее старшей дочери Марии Пушкиной. В том же году он умер.

«Милый, милый дедушка!» – думает Наталья Николаевна, вспоминая его горячую привязанность к себе. Она прощает ему буйство молодости, разгульную жизнь зрелых лет. Она с нежностью представляет его сухую, сгорбленную фигуру, облысевшую, в венчике седых волос голову, сморщенное лицо, под старость ставшее совсем усохшим, и живые, нестарческие глаза.

Жизнь в Москве в доме Гончаровых была совсем другой, чем на Полотняном заводе. Никто уже не баловал Наташу, не выписывал ей из-за границы игрушек, не прислушивался к ее желаниям.

Дети жили в постоянном ожидании психических приступов отца. В буйном состоянии он был страшен. Мать хотела отправить его в больницу, но, когда с этой целью приезжали врачи, он, словно предчувствуя это, вел себя почти как нормальный человек.

Отец обычно обедал с семьей. Когда в обширной столовой был накрыт стол и все рассаживались по своим местам, за Николаем Афанасьевичем посылали горничную.

Наталья Николаевна помнила, как однажды отец увидел на столе забытый графин с водкой. К ужасу матери и прислуги, которые знали, что спиртного ему нельзя, он торопливо сделал несколько глотков прямо из графина, и тотчас же опьянение перешло в буйный приступ: схватив нож, он бросился на жену. Замирая от страха, сидели дети. Они не имели права выходить из-за стола без разрешения матери, которую боялись не меньше отца. И только когда та подала знак салфеткой, дети кинулись спасаться в мезонин, где была тяжелая дверь со щеколдой.

Мать всегда требовала от детей полного повиновения. С возрастом ухудшался и без того тяжелый характер Натальи Ивановны. Она становилась религиозной фанатичкой и деспотом. В доме, помимо гувернеров и гувернанток, жили странницы, монахини, набожные приживалки.

Наталье Николаевне на всю жизнь запомнилась странница Татьяна Ивановна – в черном одеянии, высокая, с мохнатыми мужскими бровями и такими маленькими глазками, что их не было видно, только злой огонек мелькал в ее припухших веках. Она постоянно следила за детьми, подслушивала их разговоры и доносила Наталье Ивановне.

Наталья Николаевна теперь уж не могла вспомнить, о каком ее проступке донесла матери Татьяна Ивановна. У детей была гувернантка Софья Павловна – ласковая, немолодая, настолько полная женщина, что казалась мягкой, и детям доставляло удовольствие дотронуться до нее, будто бы невзначай, пальцем. Дети любили Софью Павловну. И вот она-то с сочувствием сказала девочке, что ее немедленно требует к себе Наталья Ивановна. Наташа перепугалась до слез, долго крестилась у дверей маменькиного будуара. За какую-то незначительную провинность Наталья Ивановна отхлестала девочку по щекам. Было не больно, но до боли обидно…

А в гостиной – тихий разговор родных.

– Никогда, – полушепотом говорила Мария, она сидела в кресле и, опираясь локтями о круглый стол, сжимала ладонями виски, – никогда от маменьки мы не слышали несправедливого или грубого слова. Вы, Петр Петрович, не напрасно всегда считали ее мудрой не по возрасту. Вы помните фразу из ее письма? Я часто ее напоминаю знакомым: «Гнев это страсть, а всякая страсть исключает рассудок и логику». Право, эти слова можно ставить эпиграфом к какому-нибудь роману. Я помню и другие фразы из ее писем: «Я никогда не могла понять, как могут надоедать шум и шалости детей, как бы ты ни была печальна, невольно забываешь об этом, видя их счастливыми и довольными». Это была удивительная мать! Терпеливая, кроткая…

– «Была»! Ты уже, Маша, говоришь «была»… – с упреком дрожащими губами произнес Александр и поднялся.

Мария уткнулась лицом в ладони и разрыдалась. Она очень походила на отца: тот же прекрасно очерченный, но великоватый для женщины рот, тот же нос, но более изящный, то же умное, проницательное выражение глаз, правда, более темных, чем у Пушкина. И волосы у нее совсем темные, разделенные на прямой ряд. Узел лежит низко, почти на шее, и длинные букли падают на грудь. Но она унаследовала во внешности многое и от матери, особенно матовую белизну кожи. Все это делало ее удивительно привлекательной: женственной и естественной.

С 1860 года Мария замужем за генерал-майором Гартунгом. Они жили в Туле, где потом и произойдет ее знакомство с Львом Николаевичем Толстым, который для образа Анны Карениной кое-что подглядит в Марии Александровне Гартунг своим всевидящим оком.

Тем временем Александр, осторожно ступая на носки, прошел в комнату матери. Он строен, высок, с отличной военной выправкой, и даже та печаль, в которой пребывал он теперь, не могла скрыть обычной живости его лица, блеска глаз с чуть неточным, как у матери, взглядом.

– Маменька, нужно что-нибудь? – ласково спросил он, останавливаясь в дверях.

– Ничего, милый, – тихо ответила она, – все хорошо. Хорошо, что все вы здесь. И Машенька приехала, только вот Таша…

Александр возвратился в гостиную. Они, дети, знали по рассказам, а старшие помнили о тех годах, когда мать, после смерти отца, осталась с четырьмя малютками на руках. Отец, умирая, сказал: «Поезжай в деревню. Носи по мне траур два года, а потом выходи замуж, но только за порядочного человека».

И Наталья Николаевна поехала с детьми на Полотняный завод. Она не выходила замуж не два года, а семь лет! И это с ее удивительной красотой, перед которой с изумлением и радостью застывали люди, как перед совершенным произведением искусства. Два года она носила траурные одежды и всю жизнь траур в сердце. Дети Пушкина знали, что, умирая, он оправдывал ее: «Она, бедная, безвинно терпит!»

Александр помнил, как в их доме, когда они снова переехали в Петербург, появлялся то один, то другой, то третий жених. И все получали отказ. Мать говорила, что им нужна была она и не нужны дети. А она жила детьми. В этом была ее жизнь и радость существования. Она не хотела отдавать мальчиков на воспитание в казенные учреждения, считая, что только «родной глаз матери может следить за развитием детского ума». Но вот появился генерал Ланской, который полюбил Наталью Николаевну и с большой нежностью отнесся к детям ее. Они поженились…

Наталью Николаевну проведывали ежеминутно. Теперь к дверям ее комнаты, стараясь шагать неслышно, направился Петр Петрович. Он десятки раз в день подходит к постели жены и каждый раз не может скрыть от нее захлестывающее его волнение, предательскую дрожь рук. Его обычно спокойное, внимательное лицо покрывается неестественным румянцем, а в глазах застывает страх.

Она лежала все так же с открытыми глазами и при появлении мужа сделала едва уловимое движение рукой. Он подошел к кровати, опустился на колени и прижался щекой к ее щеке.

Глаза ее наполнились слезами, приподнятая было кисть руки бессильно упала, словно хотела она прикоснуться к его голове и не смогла.

И он вспомнил ее письма к нему, написанные в 1849 году.

Благодарю тебя за заботы и любовь. Целой жизни, полной преданности и любви, не хватило бы, чтобы их оплатить. В самом деле, когда я иногда подумаю о том тяжелом бремени, что я принесла тебе в приданое, и что я никогда не слышала от тебя не только жалобы, но что ты хочешь в этом найти еще и счастье, – моя благодарность за такое самоотвержение еще больше возрастает, я могу только тобою восхищаться и тебя благословлять.

Я слишком много страдала и вполне искупила ошибки, которые могла совершить в молодости: счастье, из сострадания ко мне, снова вернулось вместе с тобой.

Ко мне у тебя чувство, которое соответствует нашим летам; сохраняя оттенок любви, оно, однако, не является страстью, и именно поэтому это чувство более прочно, и мы закончим наши дни так, что эта связь не ослабнет.

…Несмотря на то, что я окружена заботами и привязанностью всей моей семьи, иногда такая тоска охватывает меня, что я чувствую потребность в молитве… Тогда я снова обретаю душевное спокойствие, которое часто раньше принимали за холодность, и меня в ней упрекали. Что поделаешь? У сердца есть своя стыдливость. Позволить читать свои чувства мне кажется профанацией. Только бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца.

«…Я, наверное, была бы хорошим педагогом, – неожиданно думает Наталья Николаевна, – дети с молодых лет были самой большой моей радостью». И она вспоминает, как часами писала полуписьма, полудневники о своих детях, пытаясь разобраться в их характерах. Ее старшая дочь, Александра Ланская, была очень трудным ребенком. Детей Пушкина, когда это было нужно, мать наказывала, но наказать Азю она не решалась – не показалось бы Ланскому, что к его ребенку она более строга.

Ночами Азя часто просыпалась, отталкивала няню и кричала:

– Мамочка, зажги свет! Посиди со мной! Расскажи мне сказку! Мне не надо няню! Я хочу тебя!

И Наталья Николаевна сидела с дочкой, тихонько уговаривая ее закрыть глазки и спать.

Наталья Николаевна вспоминает, как однажды она с детьми собралась на прогулку и няня одевала девочку. Но той показалось, что старушка слишком медленно застегивает ей пальто, и она крикнула ей:

– Ну что ты так копаешься, старая дура!

Няня расплакалась. И тогда педагогический такт Натальи Николаевны поборол все условности.

– Мы пойдем гулять. А тебя я наказываю. Попроси прощения у няни и сиди дома, – строго сказала Наталья Николаевна.

Прощения у няни Азя не попросила. Она была оскорблена тем, что ее вдруг наказали, и решила отомстить матери: выброситься в окно.

Она уже висела за окном, пальцами цепляясь за подоконник, когда ее увидела горничная.

– Не троньте меня! Я брошусь! Как смели меня наказать! Я им покажу! – кричала она, когда ее затаскивали в комнату.

Наталья Николаевна тяжело переживала этот случай, много думала, что предпринять дальше. И все же решилась поступить с дочерью строго.

Назавтра, в воскресенье, вся семья собиралась в церковь. Дети суетились, вертелись перед зеркалом. Взрослые наряжались.

– А ты, Азя, в наказание за вчерашнее – останешься дома, – сказала она дочери.

Та хитро улыбнулась:

– Но мне надо раскаяться в грехах!

Все рассмеялись. И Александра пошла в церковь замаливать вчерашний проступок.

Мальчиков все же пришлось отдать в Пажеский корпус. В 1849 году Саша Пушкин уже учился, а Гришу готовили поступать туда же. Маша и Таша учились дома.

Наталья Николаевна писала тогда мужу:

Если бы ты знал, что за шум и гам меня окружают. Это бесконечные взрывы смеха, от которых дрожат стены дома. Саша проделывает опыты над Пашей, который попадается в ловушку, к великому удовольствию всего общества.

А «общество» было большое. Кроме семерых детей, в доме Ланских постоянно жил Левушка Павлищев – сын сестры Пушкина Ольги Сергеевны, которого особенно любила Наталья Николаевна. О нем она писала Ланскому:

Горячая голова, добрейшее сердце. Вылитый Пушкин.

Часто жил у Ланских и племянник Петра Петровича – Павел. А потом и Нащокины попросили Наталью Николаевну брать к себе на праздники десятилетнего сына, который учился в Петербурге. Наталья Николаевна всем сердцем сочувствовала одинокому мальчику и с удовольствием брала его к себе.

Я рассчитываю взять его в воскресенье, – писала она Ланскому. – Положительно, мое призвание – быть директрисой детского приюта: бог посылает мне детей со всех сторон, и это мне нисколько не мешает, их веселость меня отвлекает и забавляет.

У меня было намерение после обеда отправиться вместе со всеми на воды, чтобы послушать прекрасную музыку Гунгля и цыганок, и я послала узнать о цене на билеты. Увы, это стоило по 1 рублю серебром с человека, мой кошелек не в таком цветущем состоянии, чтобы я могла позволить себе подобное безрассудство. Следственно, я отказалась от этого, несмотря на досаду всего семейства, и мы решили благоразумно, к великой радости Ази, которая не должна была идти на концерт, отправиться на Крестовый полюбоваться плясунами на канате. Никто не наслаждался этим спектаклем с таким восторгом, как Азя и Лев Павлищев; этот последний хлопал в ладоши и разражался смехом на все забавные проделки полишинеля. Веселость его была так заразительна, что мы больше веселились, глядя на него, чем на спектакль. Это настоящая ртуть, этот мальчик, он ни минуты не может спокойно сидеть на месте, но при всей своей живости – необыкновенно послушен, и сто раз придет попросить прощения, если ему было сделано замечание. В общем, я очень довольна своим маленьким пансионом…

…Перед отъездом я попрощалась со Львом. Бедный мальчик заливался слезами. Я обещала ему присылать за ним по праздникам, и что он может быть спокоен – я его не забуду. Мы расстались очень нежно.

…Не брани меня, что я употребила твой подарок на покупку абонемента в ложу, я подумала об удовольствии для всех. Неужели ты думаешь, что я такая сумасшедшая, чтобы взять подобную сумму и бегать с ней по магазинам. Я достаточно хорошо знаю цену деньгам, принимая во внимание наши расходы, чтобы тратить столько на покупку тряпок…

Когда Маше исполнилось 17 лет, надо было готовить ее к зимним «выездам в свет». Наталья Николаевна стала брать ее с собой к Строгановым и к Местрам[1]. Некрасивая в детстве, Маша с возрастом становилась все лучше и лучше. В свет выезжали год за годом, а женихов не было. И как же страшно становилось матери, когда она представляла судьбу Маши такою же, как у сестры Александры Николаевны!

Наталья Николаевна много размышляла и беспокоилась о воспитании детей своих и тогда, когда были они совсем крошками, и тогда, когда надо было девушек вывозить в свет, а мальчики заканчивали Пажеский корпус. Над ней даже посмеивались в связи с этим родные и знакомые.

– Ты у нас блестящий педагог, Таша, – не раз с улыбкой говорил ей муж.

Наталья Николаевна писала ему в июле 1851 года о дочерях:

…Я всецело полагаюсь на волю божию, но не считаю преступлением иногда помечтать об их счастье. Можно быть счастливыми и не будучи замужем, конечно, но что бы ни говорили – это значило бы пройти мимо своего призвания. Я не решусь им это сказать, потому что еще на днях мы об этом много разговаривали, и я, иногда даже против своего убеждения, для их блага говорила им многое из того, о чем ты мне пишешь в своем письме, подготавливала их к мысли, что замужество прежде всего не так легко делается, и потом – нельзя смотреть на него как на забаву и связывать его с мыслью о свободе. Говорила им, что это серьезная обязанность и что надо делать свой выбор в высшей степени рассудительно…

Союз двух сердец – величайшее счастье на земле, а вы[2] хотите, чтобы, молодые девушки не мечтали об этом, значит, вы никогда не были молоды, никогда не любили. Надо быть снисходительными к молодежи, беда всех родителей в том, что они забывают, что они сами чувствовали, и не прощают детям, если последние думают иначе, чем они. Не следует доводить до крайности эту манию о замужестве, до того, чтобы забывать всякое достоинство и приличия, но предоставить им невинную надежду на приличную партию – это никому не принесет вреда.

О себе заботиться было труднее. Вот она стоит перед зеркалом в синем бархатном платье с широкими синими же французскими кружевами, волнами спускающимися к запястьям, и оборками, окаймляющими широкий подол, из-под которого видны кончики синих ботинок. Высокую прическу она украсила было золотым обручем, но, подумав, сняла его.

– В этом платье в прошлый раз я была при дворе, – задумчиво говорит Наталья Николаевна сестре, – правда, в белых ботинках… Я думаю через какое-то время снова появиться в нем на балу, только уберу внизу оборку, кружево, сделаю другого цвета и пояс – в тон кружева. Может быть, никто и не догадается, что платье не новое.

– Ну, мужчины явно не догадаются. А дамы подметят и позлословят, – говорит Александра Николаевна. – Но зато тебе не надо будет тратиться на новое платье.

– А сегодня на бал к графине я поеду в нем. Только сниму кружево.

– И набрось мою золотистую дымку, – с готовностью предлагает Александра Николаевна, идет в свой будуар, быстро возвращается, накидывает на плечи сестры легкий золотистый шарф.

– Вот и хорошо, – равнодушно говорит Наталья Николаевна и отходит от зеркала. – Как устала я от этих балов, визитов, приемов…

– Что же делать, Таша, ты обязана бывать при дворе, а Петр Петрович занимает такой пост, что общение с его кругом неизбежно.

– Неизбежно, – грустно подтверждает Наталья Николаевна, осторожно расправляя платье, садится в кресло. – Покурю – и за дело. – На столе уже лежат ножницы, нитки с воткнутой в них иголкой. – А в четверг я не поеду, Сашенька, во дворец. Не успею с туалетом, да и денег нет.

– Но как же императрица?

– А я не получала приказа… У меня есть оправдание.

Сестра уходит. Наталья Николаевна снимает платье и, сидя в нижней юбке, долго отпарывает кружево. Потом со вздохом опять надевает платье, набрасывает дымку и подходит к зеркалу.

Она вспоминает, что в годы молодости, когда она только что появилась в свете – у нее было тоже синее бархатное платье… Но уже не платье интересует ее. Она внимательно смотрит на свое лицо. Классические черты его сохранились, но обаяния молодости уже нет. Все эти изменения приходили постепенно. Она привыкла к своему лицу, и теперь ей уже безразлично, что не она первая красавица великосветского Петербурга.

В 1855 году во время Крымской кампании Петр Петрович поехал в Вятку – формировать ополчение. Его постоянные отъезды ставили Наталью Николаевну в трудное положение: надо было быть с мужем и невозможно бросить без присмотра семью.

– Пьер, что же делать мне? – в отчаянии спрашивала она Петра Петровича.

– Не знаю, Таша, сам теряюсь, – как всегда, покорно отвечал он. – Как решишь, так и будет.

На этот раз она рискнула оставить младших дочек Ланских на попечение старших. И уехала с мужем. Некоторое время они жили в городе Слободском. Наталья Николаевна вспоминает этот совсем маленький, деревянный городок, приветливых жителей его и появившееся у нее чувство раскованности, несмотря на беспокойство о семье.

Слободской протоиерей И. В. Куртеев отмечал 7 ноября 1855 года:

Сегодня генерал-адъютант Ланской смотрел Слободскую дружину и остался весьма доволен… Теперешняя супруга Ланского была прежде женою поэта Пушкина. Дама довольно высокая, стройная, но пожилая, лицо бледное, но с приятною миною. По отзыву архиерея Елпидифора, дама умная, скромная и деликатная, в разговоре весьма находчива.

Общество и в Вятке тепло встретило Наталью Николаевну, и тут она прожила с удовольствием, у тех, с кем общалась, оставила о себе самое хорошее воспоминание как о женщине сердечной и простой и в то же время с достаточным аристократическим тактом, который так ценил в ней Пушкин.

В Вятке Ланские сдружились с семьей Пащенко, управляющего Палатой государственных имуществ.

Однажды вечером Наталья Николаевна сидела в небольшой гостиной Пащенко, беседовала с его женой, женщиной приветливой, простой и разумной. Была она немолода и некрасива – круглолица и полна чрезмерно. Но зато можно было залюбоваться ее чудесными руками с изящными пальцами, украшенными всего лишь одним недорогим, но, видимо, памятным перстеньком, ее стопами – узкими и приятными, не нарушающими форму даже исхоженной домашней обуви.

Они поговорили по-женски и о модах, и о детях, повздыхали о прошлом и только было перешли на темы, затрагивающие интересы отечества, как горничная доложила:

– Господин Салтыков.

– Просите, – отозвалась Пащенко и торопливо пояснила Наталье Николаевне: – Писатель, в ссылке за неугодное правительству произведение.

«Как Пушкин в Михайловском», – подумала Наталья Николаевна, и еще не успел войти Салтыков, как она прониклась к нему и уважением, и жалостью, и желанием помочь.

…Она действительно помогла. Возвратившись в Петербург в январе 1856 года, она деятельно взялась за дело Салтыкова, писавшего под псевдонимом Щедрин. Вскоре он был освобожден, возвратился в Петербург и в июне того же года был назначен чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел. В это же время Наталья Николаевна занималась судьбой Исакова, молодого человека из Вятки, якобы замешанного в каком-то заговоре. И он тоже был освобожден.

Все было бы хорошо в жизни Натальи Николаевны с Петром Петровичем Ланским, если бы не сестра Александра – она осложняла ее отношения со вторым мужем своим тяжелым характером и неприязнью к нему.

Однажды она с Александрой Николаевной и Машей собралась с визитом к Ивану Константиновичу Айвазовскому: Наталья Николаевна хотела поблагодарить его за присланный ей чудесный новогодний подарок – картину «Лунная ночь у взморья», на обороте которой было написано: «Наталье Николаевне Ланской от Айвазовского. 1-го января 1847 г. С.-Петербург».

Наталья Николаевна и Маша были уже одеты. Обе в белых платьях. В прихожую вышла Александра Николаевна, тоже нарядная, с нотами в руках, которые она обещала в прошлую встречу жене Айвазовского. Они оделись, направились к выходу, и в это время неожиданно появился Петр Петрович, порозовевший от мороза, видно, не в санках ехал, а шел пешком. Улыбаясь, спросил, куда направились, и, узнав, что к Айвазовским, с радостью воскликнул:

– И я с вами!

Александра Николаевна швырнула ноты на маленький стол:

– Прошу передать! – Быстро сняла шубу и направилась в свою комнату.

Петр Петрович помрачнел, стал молча раздеваться. Мир уже было невозможно восстановить. К Айвазовскому поехали Наталья Николаевна с Машей – обе в самом плохом настроении.

Ты знаешь, как я желаю доброго согласия между вами всеми, ласковое слово от тебя к ним, от них тебе – это целый мир счастья для меня, – писала Наталья Николаевна мужу 23 июня 1849 года. Но она все прощала сестре, жалея ее за неудавшуюся жизнь, за погубленную многолетнюю любовь к Аркадию Осиповичу Россету. Любовь эта началась сразу же, когда Александра приехала в Петербург, и закончилась через несколько лет после смерти Пушкина.

Аркадий Осипович был красив, скромен, умен. У него было все, кроме денег, которых не было и у Александры. И не раз после его ухода Наталья Николаевна заставала сестру в слезах. Она обнимала ее, утешала, как могла, а та упрямо твердила:

– Он не любит меня… Неужели нет выхода? Ну, уехать куда-нибудь подальше от света. Я готова давать уроки музыки. Он тоже найдет себе какое-то дело.

– Сашенька, но ведь появятся дети. Их надо учить, воспитывать. Нужны средства. Прав Аркадий Осипович, он понимает всю ответственность этого шага. Надо подождать.

А сама с отчаянием говорила Пушкину:

– Деньги, всюду эти проклятые деньги! Что же делать Сашеньке? Как быть? Но ведь живут же люди не нашего общества в вечном безденежье и бывают счастливы!

Потом разразилась трагедия в доме Пушкиных, и Александра Николаевна уехала с сестрой на Полотняный завод. Вначале Россет писал часто. Потом она успокоилась. Перестала отвечать на письма. Не стала даже вспоминать о нем. А по возвращении в Петербург старалась не встречаться с ним. Но он все же как-то пришел к ним ненастным осенним вечером. И все началось сначала. Александра ожила. Чудо как похорошела! Тогда она уже была фрейлиной императрицы, да и у Россета появилась надежда на улучшение материального положения.

Встречи, встречи, надежды… Но вот осенью 1850 года умерла Наталья Ивановна Фризенгоф, близкая знакомая сестер, и овдовевший барон, ее муж, стал часто бывать у Ланских. Наталья Николаевна с удивлением замечала, что он ухаживает за Александрой Николаевной. Это было непонятно и в какой-то мере даже неприятно. Так быстро забыть жену!

Как-то вечером, когда Фризенгоф ушел, заметив особый блеск глаз Александры Николаевны, Наталья Николаевна спросила:

– Сашенька, ты мне что-нибудь скажешь?

Сестра вспыхнула, помолчала немного и, сияя улыбкой, которая так редко озаряла ее лицо, ответила:

– Ты, Таша, все видишь раньше всех, всегда все знаешь. И я верю: ты будешь счастлива моим счастьем.

Так и случилось. Наталья Николаевна была счастлива счастьем своего верного друга-сестры, когда та вышла замуж за барона Фризенгофа. И, как всегда верно, предчувствовала она, что любовь и материнство изменят характер Александры Николаевны.

Ланской по-прежнему надолго уезжал в другие города. Наталья Николаевна все так же редко ездила с ним. Она писала мужу:

Неужели ты думаешь, что я не восхищаюсь тем, что у тебя так мало эгоизма. Я знаю, что была бы тебе большой помощью, но ты приносишь жертву моей семье. Одна часть моего долга удерживает меня здесь, другая призывает к тебе; нужно как-то отозваться на эти оба зова сердца…

Она не ехала к мужу лишь потому, что у мальчиков наступили каникулы и надо было побыть с ними, и потому, что в сентябре Гриша должен поступать в Пажеский корпус.

Ланской терпеливо ждал ее, предупреждал, что не может предоставить ей комфорта. И она отвечала ему:

Не беспокойся об элегантности твоего жилища. Ты знаешь, как я нетребовательна (хотя и люблю комфорт, если могу его иметь). Я вполне довольствуюсь небольшим уголком и охотно обхожусь простой, удобной мебелью. Для меня будет большим счастьем быть с тобой и разделить тяготы твоего изгнания. Ты не сомневаешься, я знаю, в том, что если бы не мои обязанности по отношению к семье, я бы с тобой поехала. С моей склонностью к спокойной и уединенной жизни, мне везде хорошо. Скука для меня не существует.

Ей вспоминается: они вдвоем с Петром Петровичем; она сидит, он стоит перед ней, немного взволнованный.

– У меня впечатление, Таша, что ты просто не умеешь вести хозяйства. У тебя всегда не хватает денег.

– Не знаю. Может быть, Пьер, – рассеянно соглашается она, но знает, что это не так. Она очень экономна и думает о другом: почему никогда Петр Петрович не упрекнул ее в том, что ему приходится содержать детей Пушкина? Почему ни единого слова не сказал о тех 50 тысячах, которые она положила в банк за издание собрания сочинений Пушкина? Она ценит его такт, его понимание, что эти деньги законно предназначены детям поэта.

Наступал вечер, и в комнату, где они сидели вдвоем, приходили дети – младшие играли, старшие читали. Наталья Николаевна мастерила из своего старого платья одежду для дочери. Семья экономила свет.

Уезжая надолго, Ланской с некоторым беспокойством оставлял жену. Она была еще очень хороша собою и при желании могла иметь много поклонников. Наталья Николаевна по этому поводу писала ему:

Ты стараешься доказать, мне кажется, что ревнуешь. Будь спокоен, никакой француз не мог бы отдалить меня от моего русского. Пустые слова не могут заменить такую любовь, как твоя. Внушив тебе с помощью божией такое глубокое чувство, я им дорожу… Суета сует, все только суета, кроме любви к богу, и, добавляю, любви к своему мужу, когда он так любит, как это делает мой муж. Я тобою довольна, ты – мною, что же нам искать на стороне,  о т   д о б р а   д о б р а   н е   и щ у т.

И опять же невольно, наряду с этим письмом, память возвращала прошлое: она могла сказать те же слова Пушкину – что никакой француз не мог отдалить ее от него.

Петр Петрович поднялся, на ослабевших ногах, минуя гостиную, прошел в кабинет и там, скрываясь ото всех, плакал, как ребенок.

Зимой 1837 года он, ротмистр кавалергардского полка, был увлечен Идалией Григорьевной Полетикой, внебрачной дочерью Григория Александровича Строганова и графини д'Ега. Муж Идалии, которого в свете называли «божьей коровкой», – его начальник. В гостях у общих знакомых Идалия, взяв под руку Ланского, спросила значительно:

– Вам, Петр Петрович, могу я доверить чужую душевную тайну? И согласитесь ли вы из любви ко мне помочь в одном сердечном деле?

Он ответил красавице, что готов для нее на все и будет нем как рыба. Тогда Идалия пояснила, что ему придется в назначенный день охранять ее квартиру, в которой состоится свидание ее подруги и родственницы Натальи Николаевны Пушкиной и Дантеса.

Петр Петрович не был знаком с Натальей Николаевной, но когда Идалия назвала ее, соединив ее имя с Дантесом, ему стало не по себе (и до него дошли сплетни о Наталье Николаевне), но отказаться было поздно.

Квартира Идалии Полетики – в кавалергардских казармах, и Петру Петровичу было поручено прогуливаться около дома, чтобы вдруг не нагрянул тот, неусыпно следящий за четой Пушкиных, кому не следовало знать об этом свидании. Гуляя возле дома, он видел, как в окно, поднимая занавес, несколько раз выглядывала Идалия, делая ему знаки рукой, ободряюще улыбаясь и посмеиваясь. Видел, как за десять минут до условленного времени Дантес взбежал на крыльцо и исчез в дверях. Через некоторое время подъехала карета, и из нее неторопливо и спокойно вышла Наталья Николаевна. Вышла, не оглядывая улицу, – будто царица, привыкшая повелевать и верить в праведность своих поступков.

Эту царственность подметил в Наталье Николаевне Пушкин. Еще в 1834 году из Петербурга в Полотняный завод он писал ей:

Будь молода, потому что ты молода – и царствуй, потому что ты прекрасна.

Свидание длилось не более десяти минут. Наталья Николаевна вышла из дома с таким же достоинством, как и вошла, только щеки ее пылали, а излом левой брови обозначился резче.

В эти десять минут мимо никто не проходил, только ломовые лошади провезли сани с кирпичом.

Ланской был глубоко убежден, что свидание это не было радостью для Натальи Николаевны, что для нее оно оказалось полной неожиданностью – по сговору Идалии Полетики и Дантеса – и она ни в чем не уронила своего достоинства. И когда разразилась трагедия в доме Пушкиных, когда до Ланского дошли слухи об анонимном письме, сообщившем Пушкину об этом свидании, ему снова стало не по себе. Знали об этом свидании он, Идалия Полетика, Наталья Николаевна и Дантес. Кто же решился на такое черное дело?

После этой истории Ланской охладел к Идалии, но стал внимательнее присматриваться к ней. Она была хороша. С роскошными рыжими волосами, цвета темной меди, каждый раз уложенными в новую замысловатую прическу, с зеленоватыми недобрыми глазами. Ланскому она напоминала хищницу, которая, изнеженно прищуриваясь, незаметно намечает жертву и внезапно кидается на нее, выпустив острые когти. В свете она была известна своей красотой. С Пушкиным общалась еще до его женитьбы, и многие утверждали, что когда-то была она страстно и безответно влюблена в него. Своих стихов он ей не оставил, как другим женщинам, с которыми его связывали нежные чувства. Рассказывали, что когда-то она настойчиво просила Пушкина написать в ее альбом. Он не отказался и написал. Идалия прочла стихи и осталась довольна выражением чувств к ней поэта. Но один из ее гостей обратил внимание, что за подписью Пушкина стояла дата, не соответствующая времени: «1 апреля». Значит, по народному преданию, не следовало верить написанным стихам.

После свадьбы Ланского с Натальей Николаевной они встречались с Полетикой у знакомых. Встречались не как друзья, а как малознакомые люди.

Ненависть к Пушкину у Идалии не проходила. Она проявлялась особенно в ее письмах к Дантесу. Ненависть к Пушкину и нежная дружба к Дантесу, скорее похожая на любовь:

Бедный друг мой, при мысли о вашем заключении сердце кровью обливается. Не знаю, чего бы я ни дала, чтобы прийти немного поболтать с вами; мне кажется, что все, что произошло, это сон, но дурной сон, чтобы не сказать «кошмар», так как в результате я лишена возможности видеть вас… До свидания, мой прекрасный и милый узник, я не теряю надежды увидеть вас до вашего отъезда.

У вас есть дар заставлять меня плакать, но на этот раз это слезы, которые облегчают, потому что ваш подарок на память меня донельзя трогает, он больше не покинет моей руки; но я сержусь на вас, друг, за то, что вы думаете, будто стоит вам уехать, и я забуду о вашем существовании; это доказывает, что вы меня еще плохо знаете, потому, что если уж я люблю, то люблю крепко и навсегда.

Писала она и Екатерине Николаевне, жене Дантеса, когда та уже жила с мужем за границей:

Я вижу довольно часто ваших сестер у Строгановых, но отнюдь не у себя: Натали не имеет духа притти ко мне, мы с ней очень хороши: она никогда не говорит о прошлом. Оно не существует между нами; и потому, хотя мы с ней в самых дружеских отношениях, мы много говорим о дожде, о хорошей погоде, которая, как вы знаете, редка в Петербурге… Натали все хороша, хотя очень похудела. Ее дети хороши, мальчики в особенности похожи на нее и будут очень красивы, но старшая дочь – портрет отца; это великое несчастье.

Идалия Григорьевна Полетика прожила до глубокой старости. Она умерла в 1890 году, но ее странная ненависть к Пушкину не унималась до самой ее смерти. И даже когда еще при ее жизни Пушкину воздвигли памятник в Москве, она грозилась приехать и плюнуть на него.

…Венчался Ланской с Натальей Николаевной в Стрельне, где стоял его полк. Любила ли она его? Он твердо знал, что беспредельно уважала – за доброе отношение к ее детям, за любовь к ней. Она ведь так устала от одиночества, устала от долгов, трудностей быта, сложности воспитания детей, когда все надо было решать одной. Любовь пришла потом. Любовь глубокая, соответствующая летам, без страсти, как откровенно писала она ему, и от этого более прочная.

После свадьбы, как полагалось по этикету, ездили с визитами.

– Друг мой, – сказала Наталья Николаевна мужу, – я много думала о том, стоит ли к Плетневу ехать вдвоем? Не будет ли бестактным нам, счастливым, ехать к другу Пушкина?

Ланской согласился, и она поехала одна. Наталья Николаевна видела, как вначале обиделся Плетнев такому странному свадебному визиту и принял ее сухо. А провожал ее он с увлажненными глазами, целовал ей руки и от души желал счастья. Он понял ее сердечный такт, утонченное понимание обстоятельств.

Обстоятельства… Не они ли и свели Наталью Николаевну с Ланским? В Баден-Бадене, на лечении, он подружился с ее братом Иваном Николаевичем Гончаровым, который жил там с больной женой.

Наталья Николаевна заканчивала читать «Сказку о царе Салтане», в комнату уже пришла няня – приготовилась укладывать детей спать.

– Мамочка, а правда, что сказку эту придумал сам папа? – все еще не верила семилетняя Таша.

– Папа очень много сказок сочинял. Да еще каких! – за мать ответила старшая Мария.

Наталья Николаевна закрыла книгу.

– Мамочка, а можно мне ее взять с собой? – потянулся к книге Саша.

– Зачем, Сашенька? – удивился Гриша.

– А я поставлю ее на столик у кровати и ночью во сне увижу папу.

– Возьми. Только не запачкай и не помни, – с грустной улыбкой разрешила Наталья Николаевна.

И только няня увела детей, как вошла горничная и доложила:

– Петр Петрович Ланской.

«Какой Ланской? – подумала Наталья Николаевна. – Не знаю такого». И сказала с неудовольствием:

– Просите.

Она подошла к зеркалу, поправила прическу. Постояла у дверей, дав возможность горничной провести Ланского в гостиную, и вышла туда. Увидела генерала – он уже успел положить на стол, покрытый вышитой скатерью, большой сверток и конверт.

– Это письмо и посылка вам от Ивана Николаевича, с которым я имел счастье познакомиться в Баден-Бадене, – сказал Ланской и так хорошо улыбнулся, что у Натальи Николаевны мгновенно улеглось недовольство, вызванное его приходом.

Она попросила его сесть и сама села напротив, про себя отметив, что у него приятное, располагающее лицо, а манеры простые, без нарочитой развязности и мешающей скованности.

Неожиданно в гостиную, не зная, что там гость, с громким смехом ворвались дети:

– Маменька, спокойной ночи!

– Приятного сна!

– Будь здорова!

И, увидев гостя, дети смущенно замолчали.

Наталья Николаевна тоже смутилась. Она не знала, как Ланской расценит это внезапное появление детей. Но Петр Петрович встал, подошел к детям и, положив руку на кудрявую головку Гриши, сказал:

– Конечно, маман обязательно надо пожелать и приятного сна и здоровья. Тебя как зовут?

– Гриша.

– А тебя? – наклоняясь, спросил он самую маленькую.

– Я – Таша.

– Тебя, значит, назвали в честь мамы? Очень хорошее имя.

– А меня зовут Машей, – сказала старшая.

– Я знаю, – к изумлению детей и Натальи Николаевны, сказал Ланской и, посмеиваясь, указывая на Сашу, добавил: – А ты – Саша.

Дети вдруг почувствовали искренний интерес взрослого к себе. Они окружили Ланского и наперебой стали расспрашивать его, откуда он знает их имена.

– А я немножко колдун, – засмеялся Ланской, – все знаю. Знаю, что спальня у вас в самой дальней комнате. Знаю, что у Гриши есть лошадка, у Таши кукла. Маша очень любит рисовать, а Гриша умеет изображать слона.

Наталья Николаевна засмеялась и тоже подошла к детям.

– А вас как зовут? – уже смело спросила Маша.

– Петр Петрович.

В дверях стояла растерянная няня и подавала детям знаки – пора идти спать.

Наталья Николаевна почувствовала, что при этом незнакомом ей человеке она запросто, как мать, может раскинуть руки, обнять всех четверых, прижать к себе, расцеловать и отправить спать. И она это сделала.

– Приходите еще!

– Мы вам покажем свои игрушки!

– До свидания, Петр Петрович!

Генерал улыбался детям, приветливо помахивал рукой.

– Что может быть прекраснее детского общества, – сказал он Наталье Николаевне, когда они снова сели за стол друг против друга. И в словах этих она почувствовала искреннюю любовь к детям и какую-то легкую печаль, заблудившуюся в этом чувстве.

«Видимо, он бездетный», – подумала она и пожалела его, прониклась к нему горячей симпатией.

Так познакомилась Наталья Николаевна с Петром Петровичем.

Когда он уходил, она сказала с улыбкой:

– Дети приглашали вас, Петр Петрович, бывать у нас. Я присоединяюсь к их приглашению.

Ланской приезжал с визитами все чаще и чаще, он любил разговаривать с детьми, и те с удовольствием проводили с ним время, потому что детским чутьем угадывали искренность в общении с ними.

Ланской, которому тогда было 45 лет, считал себя убежденным холостяком и вначале бывал у Натальи Николаевны просто как у приятной знакомой, жалел ее, представляя, как трудно ей жить. А потом с удивлением поймал себя на том, что скучает по ней. И тогда появилась мысль о женитьбе, которую пока что он не открывал даже самым близким друзьям.

Наступила весна. Врачи посоветовали Наталье Николаевне поехать с детьми на морские купания, и она собралась вместе с Вяземскими в Гельсингфорс. Но вот и опять обстоятельства: уже были взяты билеты, в суете сборов Наталья Николаевна упала, подвернула ногу, и поездку пришлось отложить.

Ланской ежедневно навещал больную. Обычные разговоры стали задушевными. Ему, как другу, поверяла она свои заботы и тревоги.

В это время (опять судьба!) неожиданно царь назначает Ланского командиром лейб-гвардии конного полка. Ланской получает большую, отличную квартиру. Он делает предложение Наталье Николаевне.

Она часто потом вспоминала тот вечер; непонимание своих чувств, и тихую радость, и укор совести, желание подождать, разобраться во всем и лишь тогда сказать «да» или «нет». Он в присутствии Александры Николаевны сказал ей о своей любви, о нежных чувствах к детям, о том, что просит Наталью Николаевну осчастливить его и стать его женой.

Александра Николаевна нашла предлог оставить их вдвоем. Они сидели в гостиной в сгущающихся сумерках, растерянные и смущенные. Вошла горничная, зажгла свет. Ярко высветилась фигура Ланского в генеральской форме. Наталья Николаевна побледнела и пролепетала чуть слышно:

– Потом, завтра… Прошу вас, Петр Петрович, оставьте меня одну.

Ланской ушел взволнованный, не понимая, что случилось.

А Наталья Николаевна вспомнила: Пушкин стоит у зеркала, видит в зеркало ее, а она – его. И вдруг говорит тихим, прерывающимся от волнения голосом: «Я вижу рядом с тобой военного. Но это не Дантес. Наташа, кто это?»

Свадьба состоялась 16 июля 1844 года. Ланской, как положено было, просил у царя разрешения на брак. Тот поздравил его с хорошим выбором и пожелал быть посаженым отцом. Петр Петрович с радостью сообщил Наталье Николаевне о желании императора. Но ее это не обрадовало. Они сидели тогда в гостиной на диване, и она долго молчала. А потом сказала твердо:

– Петр Петрович, наша свадьба должна быть очень скромной. На ней могут присутствовать только родные и самые близкие друзья. Передайте императору – пусть он простит меня, иначе не простит меня бог.

Трудно было Петру Петровичу передавать царю просьбу невесты. Но царь понял или сделал вид, что понял, и простил. С улыбкой добавил, что на крестинах-то уж обязательно будет. И он действительно был крестным отцом первой дочери Ланских Александры.

– Папа опять плачет, – сказала – Соня, заглянув в замочную скважину отцовского кабинета.

Все три дочери, не сговариваясь, по душевному сигналу вошли в кабинет отца.

– В общем-то, она была счастлива с Петром Петровичем, – взглядом провожая дочерей Ланского, сказал Григорий. Теперь и он говорил о матери в прошедшем времени. – Человек, конечно, отличный. Но вы когда-нибудь видели маму веселой? Всегда затаенная грусть…

Григорий мельком взглянул на сестру и на брата и опустил темные глаза, чтобы никто не заметил подступающих слез. Он был удивительно моложав, порой казался совсем юношей, а своими кудрявыми, коротко подстриженными волосами, тонкой талией, быстрыми движениями напоминал отца.

– И все годы, до последнего января, – не отрывая рук от лица, сказала Мария, – она в дни гибели отца проводила в уединении и молилась… Но какая же наша маменька удивительная женщина! Она так сохранила, я бы сказала, свято сохранила память о нашем отце и сумела поставить себя так с Петром Петровичем, что это его не задевало, он во всем шел ей навстречу. И тоже уважает, я бы сказала, даже чтит память Пушкина. Мы не усыновлены, мы зовем его не отцом, а Петром Петровичем, хотя и уважаем и любим его. Так захотела мать.

Вошла горничная, ступая на носки, шепотом сказала:

– Владимир Иванович Даль.

Все заторопились навстречу старому другу Пушкина.

Даль безвыходно находился при умирающем поэте. Пушкин всегда любил его. В последние часы первый раз сказал ему «ты». Даль с горечью говорил потом: «Я отвечал ему тем же и побратался с ним уже не для здешнего мира».

Последнюю ночь Пушкин проводил вдвоем с Далем. Жуковский, Виельгорский и Вяземский отдыхали в соседней комнате. Врачи ушли, доверяя лечебному опыту Даля. Даль поил Пушкина из ложечки холодной водой, держал миску со льдом, и Пушкин сам тер себе льдом виски, приговаривая: «Вот и прекрасно!»

Не чью-нибудь, а его, Даля, руку держал Пушкин в своей уже холодеющей руке, не кого-нибудь, а его, Даля, он называл, умирая, братом. И не кто-нибудь, а Даль был с ним в его последних грезах: «Ну подымай же меня, пойдем, да выше, выше! Мне было пригрезилось, что я с тобою лезу вверх по этим книгам и полкам, высоко, и голова закружилась. – И снова Пушкин слабо сжимал руку Даля уже совсем холодными пальцами. – Пойдем! Ну, пойдем же, пожалуйста, да вместе!»

И теперь, когда с того трагического дня прошло двадцать шесть лет и Даль отдал все свои силы созданию Толкового словаря русского языка, стал членом-корреспондентом Академии наук, он помнил тот день во всех подробностях. Даль не жил эти годы в Петербурге, но смертельная болезнь Натальи Николаевны глубоко всколыхнула прошлое, и он приехал проститься с нею.

Даль стоял в прихожей, опираясь на трость, прямой, высокий, красивый, с длинной седеющей бородой, разделенной на две прядки, с густыми, тоже седеющими и длинными волосами. Умными маленькими глазами, провалившимися в темных глазницах, он внимательно оглядел лица всех и по ним определил для себя состояние больной, поэтому ни о чем не спросил, только поздоровался. Но все посчитали нужным известить о ходе болезни.

– Все так же, – сказал Александр.

– Или в забытьи, или молчит и о чем-то думает, иногда вслух вспоминает прошлое, – добавила Мария. – А когда Петр Петрович около нее, больше плачет.

А в это время навстречу другу семьи уже шел из кабинета Ланской, и сзади него тихонько плелись его дочери.

– Когда вы здесь, дорогой Владимир Иванович, мне кажется все поправимым, – с надеждой сказал он, пожимая руку Даля.

Девушки присели в почтительном реверансе, тоже оживились. Да и у старших детей Натальи Николаевны в глазах затеплилась надежда.

Даль прошел в комнату Натальи Николаевны один, затворив за собой дверь. В гостиной воцарилась напряженная тишина.

Даль долго стоял у кровати и глядел на исхудавшее лицо больной, бледные, прекрасные губы, темные тени под глазами, на которых покоились длинные, густые ресницы. Он глядел на пожелтевшую кожу шеи и рук, прислушивался к тяжелому, хриплому дыханию. Осторожно подвинул пуф, сел и правой рукой вынул из кармана часы на золотой цепочке, левой осторожно взял руку Натальи Николаевны в свою и стал отсчитывать пульс.

Ресницы ее задрожали, губы шевельнулись, точно силилась она улыбнуться. Не открывая глаз, она сказала чуть слышно:

– Владимир Иванович!

И снова хлынули воспоминания. Стоит Даль, молодой, статный, красивый. Без бороды, без усов. Румяное, свежее лицо, взгляд грустный, умный. Он потрясен смертью Пушкина, как и все его друзья. Она, не вытирая слез, сбегающих по щекам на шею, в память великого друга дарит ему перстень с изумрудом, который Пушкин не снимал последнее время, называя его талисманом, и черный сюртук Пушкина с небольшой, с ноготь величиной дырочкой от пули Дантеса. Даль берет перстень и одеяние друга. Руки его дрожат. Берет как величайшие хрупкие ценности, осторожно и надолго склоняет голову, точно поклон этот предназначается не Наталье Николаевне, а ему, Пушкину…

Неожиданно эти воспоминания перебивает музыка марша. Это играет оркестр на открытой сцене в парке на Каменном острове, куда она приехала со своей старшей сестрой Екатериной. Здесь, в здании, расположенном в конце парка, через день Наталья Николаевна принимает лечебные ванны. Женщины выходят из парка, и шумная толпа молодых кавалергардов окружает их. Кавалергарды сыплют веселые, но не очень-то умные остроты и шутки. Один из них Дантес, красавец с дерзким взглядом светлых глаз, с белокурыми волосами и надменными манерами человека, сознающего свою неотразимость. Он говорит Наталье Николаевне, немного рисуясь, нарочито подчеркивая свое волнение и изумление:

– Я никогда не думал, что на земле существуют такие неземные создания! Слухи о вашей красоте идут по всему Петербургу. Я счастлив, что увидел вас. – Скрестив руки на груди, он склоняется в низком поклоне. – Но, увы, пеняйте на себя, я теперь не смогу забыть вас. Отныне и впредь буду подле вас на балах, вечерах, в театре… Увы, таков мой удел.

Наталья Николаевна ничего не отвечает, в досаде идет прямо на кавалергардов, и они расступаются перед ней. Екатерина Николаевна с легкой кокетливой улыбкой торопится следом за сестрой.

Этот случай сразу же забывается. Таких восторженных комплиментов Наталья Николаевна слышала немало, преклонение перед своей красотой видит ежедневно. Она устала от этого. Иногда ей хочется стать незаметной.

Но на балу у Карамзиных Дантес не отходит от нее. Не спускает с нее влюбленного взгляда.

В свете барон Дантес появился недавно. Он приехал в Россию в октябре 1833 года с целью сделать карьеру. Во Франции это ему не удалось. В Россию он привез с собой рекомендацию принца Вильгельма Прусского, шурина Николая I, и, несмотря на то, что русского языка он совершенно не знал, был сразу принят корнетом в кавалергардский полк. Дантес был красив, достаточно умен и хитер, умел нравиться, особенно женщинам, и в петербургском светском обществе вскоре стал одним из самых модных молодых людей.

И вот день за днем, месяц за месяцем – лишь бы представился удобный случай – он следует всюду за Натальей Николаевной, пишет ей отчаянные письма; во время танцев на балах шепчет жаркие слова; подкарауливает всюду: в магазинах, на лестницах, на прогулках.

Наталья Николаевна вспоминает о том, как сестры смеялись и удивлялись, что Дантес всегда там, где должна была появиться госпожа Пушкина. Однажды они завтракали: детей уже покормили, а Александр Сергеевич работал, к столу он выходил обычно позднее; вдруг, смеясь, Александра сказала:

– Я предлагаю сегодня проверить интуицию барона Дантеса. Поедемте вечером в театр.

– Поедемте, – согласилась Наталья Николаевна, – и никому об этом ни слова.

– И все же Жорж Дантес в театре будет, держу пари, – предложила Екатерина, протягивая руку.

Наталья Николаевна, смеясь, положила на ее ладонь свою. Александра, тоже со смехом, легким ударом разъединила руки сестер.

Вечером, заняв свои места в ложе, уже перед самым началом спектакля они увидели, как в партер торопливо вошел Дантес.

Екатерина навела на него лорнет и со смехом доложила сестрам:

– Красный, вспотевший, будто бежал…

Дантес встречался с Натальей Николаевной у Карамзиных, у Идалии Полетики, у Строгановых и других общих знакомых. На глазах всего света демонстрировал, что потерял голову от любви, и свет с любопытством и злословием следил, что будет дальше.

Вначале Наталью Николаевну занимает ухаживание Дантеса, потом раздражает. Затем она начинает жалеть его и удивляется его постоянству. А потом… потом он становится необходимым ей на балах, в гостях, на прогулках. Она все рассказывает Александру Сергеевичу, ничего не скрывая и не чувствуя вины перед мужем.

– Мне веселее, когда он подле меня, – смеется она. – Но люблю я только тебя. И ты знаешь силу моего чувства, долга перед тобой, перед детьми и перед собой.

Пушкин терпит это постоянное присутствие Дантеса возле жены. Он ждет, что вот-вот легкомысленный молодой человек устанет от бесплодных вздыханий и влюбится в другую женщину. Но минул год, пошел второй – все оставалось по-прежнему.

Атмосфера сгущалась. Кольцо интриг сжималось вокруг Пушкина и его жены, которая по молодости лет многого еще не понимала.

4 ноября 1836 года Пушкин получил по почте письмо – «Диплом светлейшего ордена рогоносцев», члены которого под председательством «великого магистра» Д. Л. Нарышкина единогласно избрали Александра Пушкина его «коадъютором» и «историографом ордена». Такие же письма были разосланы друзьям поэта. Некоторые промолчали. А друг Пушкина Елизавета Михайловна Хитрово, получив на свое имя конверт, в который было вложено письмо, адресованное Пушкину, удивилась, но сочла своим долгом, не распечатывая, переправить его по адресу.

Посыльный Хитрово передал это письмо Александре Николаевне на крыльце дома Пушкиных. Она только что возвратилась домой и, постучав в дверь кабинета Александра Сергеевича, вошла туда, еще не сняв даже мехового головного убора.

Как всегда, в комнате был идеальный порядок. Каждый предмет занимал свое место. На полках аккуратно подобранные по величине книги, корешками наружу, без каких-либо книжных добавлений сверху. Стол же был завален бумагами.

Пушкин сидел не за столом, где ожидала увидеть его Александра Николаевна, а на диване, с письмом в руках. Конверт лежал рядом. Точно такой же конверт, какой держала в руках она, с тем же адресом, написанным той же рукой. Все это сразу же заметила наблюдательная Александра Николаевна, как заметила и то, что письмо это необычайно взволновало Пушкина.

Она подала письмо, и рука его дрожала, когда он его брал.

– Что случилось, Александр Сергеевич?

Он знал, что это не праздное любопытство. Он верил в безграничную дружбу и преданность свояченицы как к жене, так и к нему.

– Только ни слова Наташе. Не будем волновать ее, Сашенька.

И он подал Александре Николаевне исписанный по-французски лист бумаги, а сам разорвал конверт нового письма. И, убедившись, что это копия первого, не стал перечитывать.

Она с волнением прочла письмо дважды. Гнев поднялся в ее душе, и какая-то вещая тоска охватила ее. Но она постаралась не показать этих чувств Пушкину, скрыть их под маской брезгливости.

– Мерзкий пасквиль! Разорвать и забыть! Бездарные негодяи завидуют вашему таланту. Завидуют красоте вашей жены! Разорвать и забыть! – повторила она и собралась было порвать письмо.

Но Пушкин, поспешно вскочив, отобрал письмо.

– Нет, Сашенька, так просто этого оставить нельзя! Здесь все куда сложнее, чем ты думаешь. Много сложнее и трагичнее…

Она поняла, что ему надо остаться одному, что-то обдумать, в чем-то разобраться. Но в дверях все же остановилась, обернулась и еще раз твердо сказала:

– Разорвать и забыть!

– Наташе ни слова! – вслед ей негромко сказал Пушкин.

Он уже тогда понял, о чем шла речь в этом пасквиле, что ускользнуло и от Александры Николаевны и от его друзей, получивших такие же письма. Он понял, кто был автором этих писем.

Жена «великого магистра ордена рогоносцев» М. А. Нарышкина была любовницей Александра I, и в письме намекали на связь Натальи Николаевны с Николаем I.

Еще некоторое время Пушкин в тяжелом раздумье стоял возле дивана с письмом в руках.

«Получается, – думал он, – что я, зная о связи жены с императором, пользуюсь разными благами от него…»

Пушкин быстро садится к столу, небрежно раздвигает исписанные листы, путает их, чего никогда не делал прежде. Но сейчас все это неважно. Он берет чистый лист и пишет о том, что желает немедленно возвратить в казну деньги, которые задолжал, и просит об этом не извещать государя, так как в случае его несогласия он, Пушкин, все равно откажется от этой милости.

Он вкладывает письмо в конверт. И снова мысленно повторяет гнусный пасквиль.

Да, это на руку барону Геккерну. Это его работа. Отвести подозрение от приемного сына. Нанести удар в самое сердце ненавистному поэту.

Он на минуту прислушивается к тихому разговору около дверей кабинета, он различает голоса Натальи и Александры.

«Неужели рассказала? Нет, она этого не сделает», – убеждает он сам себя.

Наташа не должна знать об этом письме. Она не виновна в том, что молода и прекрасна. Она не виновата в том, что ее окружают подлецы и предатели.

И Пушкин пишет письмо Геккерну, но пока не отсылает его. Черновик только потом, после смерти поэта, прочла Наталья Николаевна и поняла по этому письму и по всему поведению Пушкина, что он умер в полной уверенности, что пасквиль этот был задуман Геккерном.

Но Наталья Николаевна, конечно, не знала писем Дантеса своему приемному отцу, вошедших в историю ее отношений с Дантесом.

От 20 января 1836 года:

…Я влюблен, как безумный.

Да, как безумный, ибо просто не знаю, куда от этого деться, имени ее тебе не называю, потому что письмо может до тебя не дойти, но ты припомни самое очаровательное создание Петербурга, и ты поймешь, кто это.

А всего ужаснее в моем положении то, что она тоже меня любит, видеться же нам до сих пор было невозможно, ибо ее муж безобразно ревнив. Вверяюсь тебе, дорогой мой, как лучшему своему другу, знаю, что ты посочувствуешь мне в моей беде, но, ради бога, ни слова никому и не вздумай кого-либо расспрашивать, за кем я ухаживаю, не то, сам того не желая, ты можешь ее погубить, и тогда я буду безутешен. Потому что, понимаешь, я ради нее готов на все, только бы ей угодить, ведь жизнь, которую я веду последнее время, это какая-то невероятная пытка. Это ужасно – любить и не иметь возможности сказать об этом друг другу иначе как между двумя ритурнелями в контрдансе…

14 февраля 1836 года:

…У нас с ней произошло объяснение в последний раз, когда я ее видел, ужасно тяжелое, но после мне стало легче. Невозможно проявить больше такта, очарования и ума, чем проявила она в этом разговоре, а ведь он был труден, потому что речь шла ни больше ни меньше, как о том, чтобы отказать любимому и обожающему ее человеку нарушить ради него свой супружеский долг; она обрисовала мне свое положение с такой искренностью, она так простодушно просила пожалеть ее, что я поистине был обезоружен и ни слова не мог найти в ответ.

Знал бы ты, как она меня утешала, ибо она видела, как я задыхаюсь, в каком я был ужасном состоянии после того, как она мне сказала: я люблю вас так, как никогда не любила, но никогда ничего не требуйте от меня, кроме моего сердца, потому что все другое принадлежит не мне и я не могу быть счастлива иначе, как выполняя то, что мне велит долг, пощадите меня и любите меня всегда так, как любите сейчас, и да будет вам наградой моя любовь.

Ты понимаешь, я готов был пасть к ее ногам и лобызать их, когда бы был один, и, уверяю тебя, с этого дня моя любовь стала еще сильнее, только теперь я люблю ее иначе, я благоговею, я почитаю ее, как почитают того, с кем ты связан всем своим существованием.

Но полно, было ли признание Натальи Николаевны ему, Дантесу, в своей любви, если действительно письма эти написаны о ней?

Было ли у нее в отношении Дантеса что-либо, кроме кокетства красивой молодой женщины, привыкшей быть в окружении влюбленных в нее поклонников? Было ли что-нибудь, кроме жалости к нему, когда она верила в искренность его чувств?

Не выдал ли Дантес в письме к своему приемному отцу желаемое за сбывшееся? Можно ли не усомниться в его безумной, самозабвенной любви к Наталье Николаевне, когда в то же время он женится на ее сестре и поддерживает самые нежные отношения с Идалией Полетикой?

Как же точно понял гениальный Пушкин все, что творилось в душе Натальи Николаевны. Постоянство Дантеса, его, казалось бы, великая и возвышенная страсть не могли оставить спокойным сердце молодой женщины! И потом, когда под угрозой дуэли, на которую поэт вызвал Дантеса, разыгралась эта комедия со свадьбой, чувство ее угасло действительно в отвращении самом спокойном.

И вот в доме Пушкиных предсвадебная суета. Жених предварительно имел длительный разговор с Дмитрием Николаевичем Гончаровым о том, какую сумму брат ежегодно будет переводить своей сестре Екатерине Николаевне и сколько даст денег на приданое.

Деньги получены. Приданое шьется.

Примеряя новые платья, Екатерина, счастливая и взволнованная, каждый раз бежит к младшей сестре. Фигура Екатерины хороша. Изящной талией всех сестер наградила мать, и каждое платье сидит отлично.

Наталья Николаевна одобряет, иногда дает советы что-то изменить, дополнить.

Пушкин старается меньше бывать дома, не нравится ему эта суета. Не верит он в то, что в последний момент жених и его приемный отец не придумают возможность увильнуть от свадьбы. Видимо, эти же мысли волнуют и Екатерину.

– Скорей бы, скорей шло время! – часто с отчаянием говорит она сестрам.

Но свадьба все же состоялась. И, к радости Екатерины и Дантеса, Пушкин не возражал, чтобы Наталья Николаевна присутствовала на венчании.

Григорий Строганов устроил свадебный обед новобрачных у себя. На обеде, кроме тетушки Загряжской и Александры Николаевны, из родных молодой жены никого не было. Не приехала мать Екатерины Николаевны. Не приехали братья. Не было Пушкиных.

Жалкая, жалкая судьба Екатерины – она ж все видела. Она же знала, что женился Дантес по необходимости.

После свадьбы Дантес снова возобновил свои ухаживания за Натальей Николаевной, говорил ей, что женился от отчаяния, что ему было все равно, на ком жениться. Он действительно вначале сватался к княжне Марии Барятинской, но ему отказали. Тогда он решил связать судьбу с Екатериной якобы потому, что через нее можно было чаще встречаться с Натальей Николаевной.

Но в свете шла и такая молва, что Николая I, а он – это видели все – был неравнодушен к Наталье Николаевне, раздражали ухаживания за ней Дантеса. 9 октября 1836 года Дантес был назначен конным ординарцем при особе императора. И якобы назначен не случайно. Во время личной встречи царь будто бы предложил Дантесу немедленно жениться либо на Екатерине Гончаровой, либо на другой.

Молва эта доходила и до Натальи Николаевны, но она не знала, верить ей или нет. Она видела, что нравится Николаю I, и боялась этого. Была с ним приветлива, но холодна. Какую же душевную силу, какой же разум нужно было иметь, чтобы держать такого поклонника, как царь, на расстоянии!

Да, жалкая, жалкая судьба Екатерины, отмечает в мыслях Наталья Николаевна. И ей опять вспоминается парк Каменного острова. Ясный, солнечный день. Зелень деревьев. Пестрые клумбы цветов. Она, Дантес и Екатерина медленно едут на конях по аллее, опустив поводья. Они проезжают мимо дачи Виельгорского, приятеля Пушкина. Тот стоит на балконе, приглашает зайти к нему, но в тоне его Наталья Николаевна не улавливает обычной приветливости.

Это Екатерина уговорила ее тогда поехать кататься. Это Екатерина уговорила ее и Александру накануне ехать в гости к Геккернам. В эти встречи Екатерина была не нужна Дантесу. Она оставалась в стороне со своей безумной любовью к нему, со своими, казалось, несбыточными желаниями. А он бывал даже неделикатен в отношении к ней.

Она умоляла Наталью Николаевну ехать в гости, на пикники, на балы, – всюду, где бывал Дантес.

– Катя, но ведь ты ему не нужна, – с грустью говорила ей Наталья Николаевна, – будь горда, ради бога!

Но та возражала:

– Пусть он смотрит на тебя влюбленными глазами, а я стану думать, что когда-нибудь этот взгляд будет принадлежать мне. Только бы видеть его, Таша.

«Наверное, Катя не любила меня тогда, – думает Наталья Николаевна, – а я любила ее так же, как Александру, как братьев, и не замечала, наверное, ее подлинного чувства ко мне. А потом ее – единственную несчастную Катю – выбросила из своей памяти. И не хотела ничего знать о ней».

Она и Александра Николаевна подарили Кате к свадьбе золотой браслет с тремя треугольными корналинами. На браслете было выгравировано по-французски: «На память вечной привязанности. Александра. Наталья».

А потом Наталья Николаевна уже не могла видеть корналина и однажды, обнаружив наперсток с корналином у себя дома, велела немедленно выбросить его.

– Да, я ничего не хотела знать о Кате, – шепчет теперь в присутствии Даля Наталья Николаевна, – но я ей все прощаю.

Она забыла, что Екатерина уже давно умерла.

В памяти опять Дантес. Он снова, после свадьбы, неотступно возле нее. Первое время он все же не решается танцевать с ней. Но однажды рискует пригласить ее на вальс. Она теряется и дает согласие.

– Не делайте этого больше, – умоляюще говорит Наталья Николаевна.

– Но теперь я ваш родственник, – улыбается Дантес и с прежней страстью смотрит на нее. – Свет осудит вас, Натали, если вы теперь станете избегать меня.

«Может быть, он прав», – сомневается Наталья Николаевна. Но муж думает иначе – не для того ли, чтобы оскорблять чувства его, Пушкина, делает это Дантес?

Снова и снова она вынуждена встречаться с Дантесом на балах и в гостиных знакомых. Он осмелел. Приглашает ее на танцы и клянется, что несчастлив в своей женитьбе, что все это разыграно ради его чувства к ней.

…Теперь, когда прошло столько лет, теперь, когда рядом с ней Петр Петрович Ланской, поздно говорить о том, что нужно было бросить все и уехать в деревню. Она, собственно, и не возражала тогда желанию Пушкина. Но обстоятельства, как нарочно, все время складывались иначе: Михайловское продавалось. Болдино находилось в таком состоянии, что жить там было невозможно. А на ремонт не было денег.

На балу во дворце, после танца, обмахиваясь веером, она села в кресло. Около нее остановился барон Геккерн. Она вспомнила, что его часто называют «старик Геккерн». Но он совсем не был похож на старика. Она только что увидела, как легко и изящно он танцевал с дамой, улыбаясь ей и, очевидно, рассыпая комплименты. Он неприятен Наталье Николаевне, и, может, оттого его внешность ей кажется тоже неприятной. Позднее Дарья Федоровна Фикельмон говорила, что у Геккерна «лицо хитрое, фальшивое, мало симпатичное; здесь его считают шпионом г-на Нессельроде».

– Наталья Николаевна! – быстро говорил Геккерн, склоняясь к ней. – Вы знаете, что у меня нет возможности поговорить с вами как подобает. Меня в вашем доме не принимают. Я говорю стоя и скороговоркой, потому что даже и говорить с вами не имею права. Вы убиваете Жоржа. Посмотрите на него. Он гибнет от любви к вам. Верните мне сына. Или выходите за него замуж.

Наталья Николаевна бледнеет, возмущенно поднимается. Но барон кланяется ей и поспешно отходит.

В это время грянул оркестр, и, не дав ей опомниться, подле нее появляется император. Она вынуждена приветствовать его улыбкой и танцевать с ним кадриль, разговаривать, будто бы ничего не произошло, тогда как сердце Натальи Николаевны разрывается от оскорбления, которое только что нанес ей Геккерн, а в мыслях страшная путаница. Как быть? Рассказать Пушкину? Но ведь дело снова может дойти до дуэли! Поговорить с Катей? Но какое же несчастье принесет ей это признание!

И она молчит. Только Дантесу как-то в мимолетном разговоре намекает, что его приемный отец ведет себя с нею непозволительно. А он умоляет ее о свидании, самом невинном. Он многое должен рассказать ей. Иначе он покончит с собой, и Екатерина, безумно влюбленная в него, не переживет этого – Наталья Николаевна станет виновницей двух смертей.

Снова жалость к Дантесу захлестывает Наталью Николаевну. Она видит его действительно измученное лицо. Она замечает ненавидящий взгляд Пушкина, которым он при встречах, не здороваясь, окидывает Дантеса. И уж тут-то, конечно, только по неопытности и молодости она выбирает себе такую неподходящую душеприказчицу: она доверяет свои терзания Идалии Полетике. О! У той никогда ни в чем нет ни трудностей, ни раздумий. Жизнь кажется ей веселой игрой. Все в ее руках.

Идалия и Наталья Николаевна на балу, уединившись, стоят в зале у окна.

– Надо встретиться с Жоржем и обо всем договориться. Что в этом плохого? – недоумевает Идалия. – Никто об этом не узнает. Я предоставлю свою квартиру для свидания. Опасности нет. Я никуда не уйду, буду тут же.

Но Наталья Николаевна не соглашается. Тогда Идалия поступает по-другому, хитрее: она приглашает ее к себе. Наталья Николаевна приезжает, и вместо Идалии в гостиной ее встречает Дантес.

Окна тщательно занавешены палевыми оборчатыми шторами. В доме тишина.

Жорж у ее ног. Он ломает руки, снова говорит о своей несчастной любви. Он готов порвать с Екатериной и жениться на Наталье Николаевне.

А Наталья Николаевна потрясена: за кого он ее принимает? Он – муж ее сестры, родной сестры… Она жена Пушкина… Она мать четверых детей. Когда же он, безумец, успокоится и даст ей возможность спокойно жить?!

Наталье Николаевне страшно находиться в комнате вдвоем с Дантесом, и она зовет Идалию. Идалия появляется на пороге.

– Прощайте, – говорит Наталья Николаевна. И не знает она в этот момент, что навечно прощается с Дантесом, что так и останется он в ее памяти: растерянный взгляд, всклокоченные волосы, умоляющая поза с очень уж изящно вытянутой дрожащей рукой. А в дверях прекрасная Идалия с лукавой улыбкой хищницы.

Расставшись с Дантесом и вспоминая о нем, она не раз задавала себе один и тот же вопрос: да любил ли он ее на самом деле? Может быть, вначале любил. А потом – зачем надо было ему, после женитьбы на Кате, так открыто проявлять свою страсть на глазах всего света? И позднее ей стало совершенно ясно, что этим Дантес хотел в первую очередь оскорбить ненавистного ему Пушкина. Ей стало совершенно ясно, что только с издевкой Пушкин писал тогда барону Геккерну о чувствах Дантеса, называя их «великой и возвышенной страстью». Он своим гениальным прозрением понял и оценил чувства Дантеса к ней гораздо раньше, чем сделала это она сама.

«Истинная любовь, – думает Наталья Николаевна, – способна на жертву. Зачем же понадобилось жениться на нелюбимой женщине? Что, не было другого выхода из создавшегося положения?»

Нет, никогда не любил ее Жорж Дантес, было вначале увлечение, а потом тонкая игра, притворство его и барона Геккерна, какая-то недоступная ее пониманию интрига, которую знал один только Пушкин и тайну о ней унес с собой в могилу.

В столовой глухо застучали приборы, осторожно задвигали стульями. Она поняла, что пришло время ужина и сейчас вся семья сядет за стол.

– Идите к ним, – тихо сказала Далю.

Вот так: все сядут за стол, кроме Таши и ее, Натальи Николаевны.

Вспомнилось: в Бродзянский замок Фризенгофов тем летом наехали гости из России. Была там и Наталья Николаевна с Петром Петровичем. Их дети: Александра, Софья и Елизавета; дети Натальи Николаевны и Пушкина: Мария, Александр, Григорий и Наталья. Приехали братья Гончаровы – Дмитрий Николаевич и Сергей Николаевич.

– Знаешь, Сашенька, – сказала Наталья Николаевна Александре Николаевне, – замок Фризенгофов чем-то мне напоминает наш дом на Полотняном заводе.

Александра Николаевна согласилась с сестрой.

Они шли в тот момент с прогулки по дороге, ведущей к замку, и вглядывались в его массивные очертания, поднимающиеся над небольшим селом Бродзяны.

– Вот смотри на это окно, – показала Наталья Николаевна белым кружевным зонтиком, – нет, не крайнее, а в середине, второе снизу. Так и кажется, что это окно маменькиного будуара.

Обе остановились и немного помолчали, охваченные воспоминаниями детства и юности в гончаровском доме.

– А помнишь, как в детстве мы боялись маменьку? – сказала Александра Николаевна.

– Боялись не зря, – ответила Наталья Николаевна, – теперь, с возрастом, я говорю спокойно об этом, все так далеко, точно не из моей жизни. А несколько лет назад я не могла вспомнить без волнения маменькиного отношения к нам, детям. Я прожила жизнь, имею семерых детей, а так и не поняла, как можно на свое дитя поднять руку. Как можно не болеть за судьбу своего ребенка, не заботиться о нем, даже тогда, когда он станет взрослым.

– Что и говорить, нрав у маменьки был жестокий. Чуждым ей было даже чувство жалости к больному, брошенному отцу. И о нас она не заботилась, особенно обо мне и покойной Кате. Ты-то рано вышла замуж. Если бы ты и Александр Сергеевич не взяли нас к себе, так мы бы и остались старыми девами.

Сестры снова двинулись к замку. Обе молчали, перебирая в памяти прошлое.

День стоял безветренный и ясный. Солнце поджигало окна замка, и они светились, переливаясь золотисто-перламутровыми отблесками, словно были сделаны из драгоценного камня.

– И все равно холодный и некрасивый, как на Полотняном заводе, – сказала Александра Николаевна, поглядывая на свой замок. Она шла, прихрамывая. У нее болели ноги.

«Стала сутулиться», – с болью подумала Наталья Николаевна.

Александра Николаевна словно почувствовала, о чем она думает, сказала:

– А про тебя художник, что вчера у нас был, сказал, что ты осталась такою же прекрасной, как была в молодости. Только тогда это был ласкающий глаз редкостный, пышный цветок, неожиданно выросший среди других, пусть красивых, но обычных. А теперь, заметил он, тебя нельзя сравнить с цветком, теперь ты скорее похожа на осеннюю березоньку! Как величествен ее стройный, белый ствол, просвечивающий сквозь окутывающее ее жаркое золото седины. Как прекрасно золотое сияние ее еще не тронутой морозом, непотемневшей, яркой листвы.

Наталья Николаевна слушала сестру, грустно улыбаясь, и неторопливо шла своей легкой походкой, стройная, как и прежде, в белом платье с воротничком, закрывающим шею, с длинными и пышными рукавами. Ее волосы, разделенные на прямой пробор, были заплетены в косу, уложенную и чуть приподнятую на затылке. Легкая проседь у висков. Карие с золотом глаза, едва косящие, так что косина их, почти незаметная, придавала лишь неточность взгляду, подчеркивала его загадочность. Асимметричность бровей, глубокая морщинка, залегшая между ними, легкий, чуть заметный, трагический излом левой брови и две горькие складки у маленьких бледных губ. А лицо так же свежо и прекрасно, несмотря на обычную бледность.

Около замка сестер встретили дети Натальи Николаевны: Александр и Наталья. Они особенно были дружны между собой. Подхватив под руки мать и тетушку, они вошли было в двери, но Александр весело воскликнул:

– Стоп! Здесь мы должны оставить память тетушке Александрине! Маменька, вставай спиной к дверной колоде! Так. Теперь спокойно! – Он положил на голову Натальи Николаевны тоненькую книжку, извлек из кармана карандаш и на колоде двери провел черту. Затем он предложил Таше занять место матери, отметил ее рост, а Таша отметила рост брата.

Так и остались по сей день в старом Бродзянском замке на одной из дверей отметки: рост Александра – 174 сантиметра, Натальи – 173, Натальи Николаевны – 173.

Владимир Иванович Даль пробыл в семье Ланских до позднего вечера. Тихо ужинали. Мадемуазель Констанция и Мария пытались покормить ужином Наталью Николаевну, но та решительно отказалась, и Даль сказал, чтобы не настаивали. Он не утешал мужа и детей. Они должны были знать горькую правду, как знали ее родные и близкие Пушкина, когда тот умирал.

Видимо, иначе не бывает: когда за дверью медленно погибает дорогой человек, близкие или молчат, или говорят о нем.

Они говорили.

Старшие дети Натальи Николаевны помнили тетушку Александрину с раннего детства, потому что ее и Екатерину Николаевну (дети Пушкина иначе ее не называли) Наталья Николаевна привезла к себе в Петербург еще в 1834 году, несмотря на вещее письмо Пушкина:

Но обеих ли ты сестер к себе берешь? эй, женка! смотри… Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети – покамест малы; родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберешься и семейственного спокойствия не будет.

Но Наталья Николаевна очень жалела сестер и стремилась сделать все возможное для их благополучия. Сестры были дружны. Они не разлучались до замужества Натальи Николаевны. Они вместе учились. Получали хорошее образование: изучали всеобщую историю, изящную словесность, географию, мифологию, математику. В совершенстве знали русский и французский языки, говорили по-английски, по-немецки; изучали домоводство, музыку, танцы, рисование.

С детства были отличными наездницами.

Когда Пушкины снимали дачу на Каменном острове, сестры увлекались верховыми прогулками – коней прислал им Дмитрий Николаевич с Полотняного завода. Петербургская знать, отдыхающая на дачах, и кавалергарды, стоящие в летних лагерях по ту сторону Большой Невки, любовались наездницами.

Еще до замужества Натальи Николаевны все три сестры были горячими поклонницами таланта Пушкина. Они читали его стихи, заучивали, переписывали в альбомы, часто цитировали в разговорах между собой. Особенно хорошо знала стихи Пушкина Александра Николаевна. Она вообще имела большую склонность к искусству. Возможно, от отца унаследовала способность к музыке. И уже в Петербурге последние деньги тратила на учителей музыки и покупку нот. Она писала тогда брату Дмитрию:

Часто даже я склоняюсь к тому, чтобы отказаться от уроков, но как только я об этом подумаю, мне делается просто страшно, потому что тогда у меня больше не будет возможности найти помощь в самой себе.

Дети Натальи Николаевны помнили, как часто мать, уже будучи вдовой, просила сестру:

– Сыграй, Сашенька, что-нибудь, развей мою грусть.

И тетушка Александрина садилась за фортепиано, некоторое время, положив на клавиши руки, оставалась неподвижной, а потом начинала играть. Всегда начинала с каких-нибудь грустных пьес, а потом намеренно переходила на веселую, бурную музыку.

Александр Сергеевич был дружен с Александрой Николаевной. Ему нравилось ее увлечение искусством, беззаветная преданность младшей сестре.

Старшая дочь Ланских, Азя, та, что названа была в честь Александры Николаевны, с малых лет недолюбливала и Пушкина и свою тетушку. Теперь она рассказывала шепотом:

– У тетушки Александрины был ужасный характер! Когда она жила с нами, то все время сидела в своей комнате и хотела, чтобы маменька не оставляла ее в одиночестве. А маменьке надо было всему уделить внимание: и нам, и папе, и хозяйством заниматься, и выезжать на балы. Тетушка не понимала этого.

– Ты немного преувеличиваешь, Азинька, – вступилась за тетушку Мария, – у нее были тяжелые приступы плохого настроения, это болезнь совсем как у дедушки Николая Афанасьевича. Только дедушка бывал буйным в такие дни, а тетушка Александрина – тиха и молчалива. Характер у нее был действительно не из легких. Но это же понятно. Она считала себя старой девой, а ведь она любила Аркадия Россета много-много лет.

Мария припомнила письмо Натальи Николаевны Петру Петровичу, написанное в 1849 году:

Россет вчера пришел пить чай с нами. Эта давнишняя, большая и взаимная любовь Сашеньки. Ах, если бы это могло кончиться счастливо. Прежде отсутствие состояния было препятствием. Эта причина существует и теперь, но он имеет надежду вскоре получить чин генерала, а с ним и улучшение денежных дел.

А тяжелый характер сестры Наталья Николаевна всегда оправдывала. Она писала Петру Петровичу в том же 1849 году:

Нет ничего более печального, чем жизнь старой девы, которая должна безропотно покориться тому, чтобы любить чужих, не своих детей, и придумывать себе иные обязанности, нежели те, которые предписывает сама природа. Ты мне называешь многих старых дев, но проникал ли ты в их сердца, знаешь ли ты, через сколько горьких разочарований они прошли…

И еще:

Увы, что ты хочешь, невольно я являюсь немножко причиной ее отчуждения в отношении тебя, что тут поделаешь: раньше я принадлежала только ей, а теперь тебе и ей. Не может быть, чтобы в глубине сердца она не отдавала тебе должное, не ценила благородство твоего характера.

– А маменьку тетушка Александрина любит искренне, – закончила Мария свое оправдание тетушки.

– Еще бы, почти всю жизнь провели вместе, – подтвердил Даль, – в самое тяжелое время она всегда была подле Натальи Николаевны.

– А мы обрадовались, когда нам сказали, что тетушка Александрина выходит замуж и уезжает от нас навсегда, – все же сказала Александра, – и удивлялись, как это Фризенгоф рискнул взять в жены такую некрасивую, раскосую и с таким характером.

Мария пожала плечами, но подумала, что Александра Николаевна действительно пыталась настраивать детей Пушкина против Петра Петровича. Может быть, дети Ланских почувствовали это и отсюда их нелюбовь к тетушке. Об этом же подумал Александр и Григорий.

– Я знал барона Фризенгофа, – задумчиво сказал Даль. – Я хорошо знал в молодости Наталью Ивановну – его первую жену. Она умерла в пятидесятом году, и, по-моему, у нее остался сын.

– Да, тетушка Александрина вышла замуж, когда моему тезке было двенадцать лет, – сказал Григорий, – но в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году он умер, восемнадцати лет от роду.

– Тетушка Александрина знала Фризенгофа давно, – сказала Мария, – когда умер папа и мы после двухлетнего пребывания в Полотняном заводе возвратились в Петербург, а тетушка Александрина всегда была с нами, мы сняли квартиру в одном доме с Местрами. А Наталья Ивановна Фризенгоф – незаконнорожденная дочь Ксавье-де-Местра. Знаете вы этого литератора и художника? – обратилась она к Далю, и тот утвердительно кивнул. – Так вот, – продолжала Мария, – он был женат на Софье Ивановне Загряжской – маменькиной тетушке. Они удочерили Наталью Ивановну, а потом она вышла замуж за австрийского дипломата – барона Густава Фризенгофа, будущего мужа тетушки Александрины.

– Когда же последний раз встречались сестры? – спросил Даль.

– В прошлом году мы все лето прожили у тетушки Александрины, – неожиданно вступила в разговор Лиза и смутилась. Она, как и Соня, походила на отца и добрым взглядом серых глаз, и округлостью овала лица, и румянцем, который до этих тяжелых дней сохранял и Петр Петрович.

– Тогда вот и произошла та неприятная история с Дубельтом: он явился к Таше, поднял скандал и был удален Фризенгофом, – сказала Александра, поднимая голову и прислушиваясь к тишине в спальне матери, там лишь беззвучно двигалась сестра милосердия.

Александра, не достигнув еще и 18 лет, держала себя совсем по-взрослому, всегда предпочитая молодежи общество старших. Она писала рассказы, иногда читала их матери, вела дневник, пряча его ото всех. Она не походила ни на отца, ни на мать. Лицо ее было волевым и довольно красивым, без следов беспечной юности. Она казалась старше своих лет.

– Я не совсем согласен с сестрами по поводу тетушки Александрины, – сказал Александр. – Характер у нее был действительно трудным, но ко всем нам, к маменьке она всегда питала и питает самые лучшие чувства. А как она любит родину! Вы помните, как кормила она нас русскими кушаньями и просила разговаривать только по-русски. Я никогда ничего плохого от нее не видел. А вот замок Бродзянский мне всегда был не по душе. Угрюмый. Зато вокруг какая красота! Чудесный парк. Река Нитра. Вдали синеют невысокие горы. Если б не случай с Дубельтом, мы славно провели бы лето. А это его вторжение окончательно подорвало маменькино здоровье.

Обращаясь к Далю, Соня сказала:

– У тетушки Александрины есть дочка. В честь нашей маменьки назвали ее Натальей. И красавица она, как маменька.

– А тетушка Александрина и не знает, что маменьке так плохо, – сказала Мария, вспоминая Александру Николаевну, Фризенгофа, их дочь и мрачный трехэтажный замок.

И никто не знал тогда, что Фризенгоф и в старости останется бодрым, изящным, интересным собеседником и рассказчиком. Александру Николаевну разобьет паралич, и слуги будут возить ее в кресле. Вырастет дочь Наталья, станет немецкой поэтессой, выйдет замуж за герцога Ольденбургского, и родятся у них двое детей, Александр и Фредерика, и будет воспитывать их бабушка. Отношения с дочерью у Александры Николаевны сложатся не лучшим образом. Не поймет дочь тоски матери по своей родине, будет посмеиваться над ее желанием учить внуков русскому языку, развешивать по стенам и хранить в альбомах русские пейзажи. Неродная земля примет останки Александры Николаевны. И теперь в Словакии, неподалеку от Бродзянского замка, можно увидеть склеп, в котором на бетонном постаменте стоит серебристый с золотом гроб с надписью на немецком языке: «Баронесса Александра Фогель Фон Фризенгоф, урожденная Гончарова. Род. 7 авг. 1811 – сконч. 9 авг. 1891».

Утром рано приехал посыльный с письмом от сестры Пушкина Ольги Сергеевны, которая просила с этим же посыльным сообщить о здоровье Натальи Николаевны.

Мария села писать записку. Писала и плакала. Ночь была тяжелой и для больной и для ее близких. Но внезапно Наталья Николаевна почувствовала себя лучше, даже попросила поесть. И сразу вся семья ожила, повеселела.

– Маменьке лучше, – сияла Лизонька.

– Маменька поправится. Я же знала это! – улыбалась сквозь слезы радости Соня.

Доктора, дежурившего ночь, сменил другой, еще довольно молодой, самоуверенный немец, плохо говоривший по-русски. Состояние больной ему внушало какую-то надежду, и он, улыбаясь, сказал Ланскому:

– Может быть, все начнется карашо.

– Боже мой! Неужели ты услышал наши молитвы! – сжимая в руках начатую записку, воскликнула Мария. – Я напишу теперь новую!

Она побежала в кабинет Петра Петровича, села за его письменный стол: «Есть надежда, дорогая тетя Оля!» Она отправила записку с посыльным, мимоходом подумала о том, почему до сих пор не приехал дядюшка Сергей Николаевич, и вспомнила, как в прошлую встречу он показывал ей письма Дантеса Дмитрию Николаевичу, который тогда был еще жив и управлял поместьем Гончаровых.

Дантес писал:

Любезный Дмитрий… Я прочел с самым большим вниманием подробный отчет о состоянии ваших дел… я буду говорить только о содержании, которое вы должны выплачивать Катрин, совершенно определенном обязательстве, взятом вами во время моей женитьбы, когда ваше состояние было уже так же расстроено, как и теперь. Поэтому замечу вам, что для такого человека, как вы, привыкшего к коммерческим сделкам, и который, следовательно, должен понимать значение обязательств, вы действовали в отношении меня весьма легкомысленно…

Я вижу в статье… «содержание отдельным лицам – 27 500 рублей» значитесь вы, ваши два брата и Александрина; среди вас должна быть распределена эта сумма, но самая простая справедливость требовала бы, чтобы она была разделена на 5 частей, а не на 4, тогда Катрин имела бы хоть что-нибудь… Потому, что поймите, бога ради, у нас будет четверо детей, а у вашей сестры даже не на что купить себе шпилек!

– А где же доля маменьки, мужа которой он убил! Он не помнит об этом?! – возмущенно воскликнула тогда Мария, читая это письмо.

До детей Пушкиных доходили слухи о том, что после смерти Екатерины Николаевны Дантес стал мэром Сульца. Говорили, что в 1851 году на заседании Национального собрания, на котором рассматривалась конституция Франции, Виктор Гюго выступил с речью. Одним из правых депутатов, нападавших на Гюго, был Дантес-Геккерн. В этот же день Гюго написал стихотворение «Сойдя с трибуны», в котором с презрением пишет о правых депутатах, в том числе и о Дантесе:

Все эти господа, кому лежать в гробах,

Толпа тупая, грязь, что превратится в прах.

Карл Маркс назвал Дантеса известнейшим выкормышем империи.

В 1852 году, после государственного переворота, принц-регент Людовик Наполеон назначил Дантеса сенатором. Дантес был тогда уже богат, но все же снова возбудил процесс против Гончарова, начатый в 1848 году. Он требовал доли наследства после смерти Натальи Ивановны, даже обратился с письмом к Николаю I. Царь сделал пометку на этом письме: «Для принятия возможных мер, чтобы склонить братьев Гончаровых к миролюбивому с ним соглашению». Дело тянулось долгие годы, и какие-то суммы были выплачены Дантесу.

«Бедный дядя Митя! – подумала Мария. – Он как старший в роду по законам предков должен был управлять Полотняным заводом. Сколько же волнений причиняли ему эти обязанности, сколько приходилось отдавать времени для этого».

Марии вспомнился Дмитрий Николаевич – тот, которого видела она в детстве. Было у него внешнее сходство с Натальей Николаевной. Те же прекрасные волосы, красивые карие глаза. Правда, и тогда он в моменты волнения заикался. К старости временами терял дар речи и стал плохо слышать.

Подумала Мария и о Екатерине Николаевне, имя которой в доме не упоминалось, фотографии ее были уничтожены. Мария была слишком мала, когда в доме разразилась катастрофа, а Екатерина Николаевна вышла замуж и уехала за границу. Мария ее не помнила. Но слухи о баронессе Дантес доходили до братьев и до нее. Только матери они никогда не говорили о них.

«Бог наказал Екатерину Николаевну, – не в первый раз подумала о ней Мария, – она так любила Дантеса, а он был к ней совершенно равнодушен. У нее родились три девочки. Дантес желал сына. И перед последними родами она, босая, ходила в часовню молить бога даровать ей сына. Она дала обет перейти в католическую веру, если родится сын. Сын родился. А мать умерла от родильной горячки».

Мария была убеждена, что гнев божий лежал на семье Дантесов.

Потом, когда пройдет чреда лет, она еще утвердится в этом своем убеждении, узнав, что дочь Дантесов Леония-Шарлотта умерла в больнице для душевнобольных, куда отправил ее отец. Леония росла удивительным ребенком. В семье, где говорили только по-французски, она умудрилась в совершенстве овладеть русским языком и была истинно русской в своих взглядах, вкусах, поступках. В семье никогда не упоминалось имя Пушкина, но он был ее любимым поэтом. Она умудрялась доставать его книги. Его портрет висел в ее комнате.

Однажды, поссорившись с отцом, она в негодовании крикнула ему: «Ты убийца Пушкина!» Леония, помимо поэзии, любила еще и математику, имела большое дарование к ней. Она дома прошла курс политехнического института.

Мария вошла в комнату матери.

– Кто приезжал? Кого ты провожала? – спросила Наталья Николаевна Марию.

– Это, маменька, посыльный был от тети Оли. Она беспокоится о твоем здоровье. Я написала, что тебе лучше.

– Лучше, – сказала Наталья Николаевна, и снова взгляд ее становится потусторонним.

Мария стоит у постели матери и со страхом смотрит на ее замершее лицо.

А Наталья Николаевна думает: «Братья… Митя был ближе всех с Катей… До сих пор я запрещала себе вспоминать ее. Теперь можно. Можно даже пожалеть ее. Но ведь она знала о дуэли! Она могла предупредить меня, и ничего бы тогда не случилось. А потом уцелевшие клочки порванного письма Пушкина Геккерну: «Вы все трое играли такую роль… И наконец госпожа Геккерн…» Эти клочки были найдены в кабинете Пушкина после его смерти… Какую «роль»? Что госпожа Геккерн? Боже мой! Или я многого не знала, недопонимала чего-то очень важного по своей наивности, молодости и любви к сестре?!»

Наталья Николаевна вспомнила, как она с детьми приехала к матери в Ярополец. Наталья Ивановна всегда была нежна с внуками. Она искренне радовалась их приезду, тотчас выпроваживала из дома во флигель своих приживалок: монашек, странниц. Удерживалась от привычки по нескольку раз в день прикладываться к рюмке с наливкой.

Приехали с Полотняного завода и Александра с Екатериной. Их мать встретила прохладнее, но без упреков и насмешек, к чему привыкли дочери с детства.

Был вечер. Детей уложили спать. Ужинали вчетвером: мать и ее дочери. И когда горничная унесла остатки пищи и посуду, навела порядок на столе и удалилась, Наталья Николаевна сказала с волнением:

– Маменька, мы с Александром Сергеевичем хотим предложить Азиньке и Коко переехать жить к нам, в Петербург, как вы на это смотрите?

– К вам, в Петербург? – изобразила крайнее изумление Наталья Ивановна, хотя дочери уже не раз писали ей об этом. – Но где же взять такие деньги? Жизнь в Петербурге дорога. Я почти разорена. Я ничего дать не в состоянии.

– Мы и не просим. Ничего не просим у вас, маменька, мы сговорились с Дмитрием. Он сможет каждой из нас выплачивать в год по четыре с половиной тысячи рублей, – сказала Александра.

– Мы будем экономны, маменька, нам этих денег хватит, – добавила Екатерина.

– Не сидеть же им всю жизнь на Полотняном заводе. Они же невесты, маменька! – снова вступилась за сестер Наталья Николаевна.

Да, они были действительно невестами, и по тем временам уже не первой молодости, особенно Екатерина.

Последний довод поколебал решительность Натальи Ивановны: «В самом деле давно пора девок с рук сбыть». Но все же сразу дать согласие было не в ее характере.

Она притворно зевнула, сослалась на нездоровье и отложила разговор до завтра.

Когда Наталья Ивановна покинула столовую, сестры оживились.

– Как будто бы возражать не будет! – ликовала Екатерина, представляя себя в Петербурге, и, подхватив Александру, закружилась с ней по комнате. – Это мы на балу, Азинька! Так! Еще один тур!

Но Александра отстранила сестру и остановилась посреди комнаты в задумчивости. Она вспомнила, как мать расстроила ее свадьбу с Александром Юрьевичем Поливановым, который делал ей предложение, искренне любил ее, и она отвечала ему тем же. Тоже вначале будто бы согласилась, а потом решила по-своему. Так же может поступить и теперь.

На другой день Наталья Ивановна милостиво разрешила старшим дочерям переселиться в Петербург к Пушкиным.

Из Яропольца ехали на Полотняный завод в самом веселом настроении. Александра и Екатерина мечтали о Петербурге. Наталью Николаевну радовала возможность жить вместе с сестрами.

Сестры еще надолго задержались на Полотняном заводе. Наталья Николаевна поджидала Пушкина. Она с сестрами ездила тогда в Калугу на Губернские балы, на спектакли. Время проводили весело. Чаще всего бывали в обществе чиновника особых поручений Хлюстина, за которого Наталья Николаевна мечтала выдать замуж Екатерину, и с Убри, сосланным в Калугу, который явно был по душе Александре. Узнав об этом, Пушкин с обычной своей прозорливостью писал жене:

…оба влюбятся в тебя; ты мешаешь сестрам, потому надобно быть твоим мужем, чтобы ухаживать за другими в твоем присутствии, моя красавица.

И еще он писал ей тогда, заботясь, как всегда, о ее здоровье, с присущим ему юмором:

Верхом не езди, а кокетничай как-нибудь иначе.

В конце августа Пушкин приехал на Полотняный завод. Наталья Николаевна была счастлива: муж с нею, дети не болели.

Лето стояло жаркое. Они жили в Красном доме: большом деревянном здании – красном, с белыми колоннами по фасаду. В доме четырнадцать комнат. В обширном зале – круглый стол. С потолка спускались золоченые люстры, их верх украшали искусно исполненные золотые снопы колосьев.

Со стороны сада широкие ступени подъезда Красного дома вечерами освещались двумя висячими фонарями.

Как любили Пушкин и Наталья Николаевна этот уголок Полотняного завода! От дома шли березовые аллеи. А в стороне поднималась заросшая акациями, остроконечная горка, по дорожкам, серпантином опоясывающим ее, часто гуляли Пушкины, эту горку называли «улиткой». Дорожки сада были посыпаны красным песком. Дом стоял у обрыва, фасадом к прудам, и к ним от подъезда вниз вели каменные ступени.

Обрыв обступали ели, причудливо подстриженные. А пруды, окаймленные ивами, охватывали полуостров с плодовыми деревьями, посредине которого стояла красная беседка из двух восьмиугольных башен. Пушкин любил бывать в этой беседке, он писал там стихи, и несколько его стихотворений, написанных прямо на стене, долго хранились в ней. А беседку называли «пушкинской».

Это тогда, в августе 1834 года, из Полотняного завода Пушкин писал теще Наталье Ивановне великое признание в любви к своей жене:

…поздравляю Вас со днем 26 августа (день ангела Натальи); и сердечно благодарю вас за 27-ое (день рождения Натальи Николаевны). Жена моя прелесть, и чем доле я с ней живу, тем более люблю это милое, чистое, доброе создание, которого я ничем не заслужил перед богом.

6 сентября на четырех тройках выехали из Полотняного завода семья Пушкиных и сестры в сопровождении Дмитрия Николаевича. На двух подводах везли поклажу.

Пушкины переехали в большую квартиру на Гагаринскую набережную, где прежде жили Вяземские. В меньшей половине разместились сестры. Большую заняли Пушкины.

Наталья Николаевна вспоминает первый выход в свет сестер. День и ночь готовили они туалеты, по нескольку раз переделывали прически, отчаивались и радовались. Тетушке Екатерине Ивановне Загряжской пришлось принарядить и этих племянниц.

В свете на них обратили внимание только как на сестер госпожи Пушкиной. Александра подметила это сразу и помрачнела, а Екатерину не покидало радостное волнение, что наконец-то она в Петербурге, на балу.

Тетушка Загряжская приняла все возможные меры, чтобы Екатерину зачислили во фрейлины императрицы. И это ей удалось. Но жить во дворце она не посоветовала племяннице. И та по-прежнему жила у Пушкиных.

Пушкин писал Наталье Николаевне из Тригорского:

Здорова ли ты, душа моя? и что мои ребятишки? что дом наш, и как ты им управляешь?

Управлять домом становилось труднее. Родился второй ребенок – сын Александр, в доме жили сестры. Мучили всегдашние нехватки денег, угнетали долги. Помимо ведения хозяйства и материнских обязанностей, она должна присутствовать на балах, на раутах, сопровождать императрицу во время выездов.

Но Пушкин верил в ее умение вести дом и управляться с детьми.

Ты, мне кажется, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счеты, доишь кормилицу. Ай-да хват баба! что хорошо, то хорошо.

Пушкин знал, что жена его умна и не ошибется в своих действиях, несмотря на молодость.

Ты умна, ты здорова – ты детей кашей кормишь…

А как он скучал, будучи в разлуке с Натальей Николаевной, как делился со своим понимающим другом и настроением своим и делами:

…не еду к тебе по делам, ибо и печатаю Пугачева, и закладываю имения, и вожусь и хлопочу – а письмо твое меня огорчило, а между тем и порадовало; и если ты поплакала, не получив от меня письма, стало быть, ты меня еще любишь, женка. За что целую тебе ручки и ножки. Кабы ты видела, как я стал прилежен, как читаю корректуру – как тороплю Яковлева! Только бы в августе быть у тебя.

Или еще более позднее письмо из Москвы:

…у меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист. Будучи еще порядочным человеком, я получал уже полицейские выговоры… Что же теперь со мною будет? Мордвинов будет на меня смотреть, как на Фаддея Булгарина и Николая Полевого, как на шпиона; черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом! Весело, нечего сказать.

Ночью Наталье Николаевне стало совсем плохо. Мучил страшный кашель. Она задыхалась. От слабости закрывались веки, и бессильные руки леденели, а лоб покрывался мелкими каплями пота.

Родные беспомощно суетились около больной, пока наконец доктор не выпроводил всех из комнаты, оставив в помощь себе сестру милосердия и Констанцию.

Девочек насильно отправили спать. Петр Петрович, Александр, Григорий и Мария остались в гостиной.

К утру больная затихла. Задремали, сидя на диване, Александр, Григорий и Мария. Петр Петрович неслышно прокрался в комнату Натальи Николаевны, уговорил отдохнуть доктора и Констанцию. Петр Петрович сидел в кресле и глядел на исхудавшее, но все еще прекрасное лицо Натальи Николаевны и думал о том, сколько же страданий выпало на ее долю. Он, когда познакомился с нею и начал посещать ее дом, вначале просто жалел ее. Жалость родила решение жениться и помочь ей. А потом, когда узнал ее ближе, он полюбил ее всем сердцем, на всю жизнь. И вот она уходит от него. Как же он переживет свое одиночество?

В 1854 году он заболел холерой. Дни перемешались с ночами. Но когда бы он ни открывал глаза, постоянно встречал ее взгляд, полный боли и волнения. Она сидела, подавшись вперед, то в кресле, то возле кровати, как воплощение отчаяния. Но в горе не теряла мужества и самоотверженно ухаживала за ним. И потом, когда ему стало лучше, доктор с улыбкой спросил: «Ну, как, Петр Петрович, на том свете? А это ведь ваша жена вырвала вас у смерти».

– Констанция, – чуть слышно неожиданно говорит Наталья Николаевна, – а бывшую гувернантку госпожу Стробель с тех пор, как я заболела, навещал кто-нибудь? Ведь она старая и совсем одинокая!

– Как же, Наталья Николаевна, были у нее Лизонька и Соня.

– А у старика? – беспокоится Наталья Николаевна о своем лакее, прослужившем у Ланских много лет, которому она сняла комнату поблизости, чтобы навещать его.

– Он сам заходил вчера. И чувствует себя неплохо, – успокаивает ее Констанция.

В детстве Наталью Николаевну называли скромницей и молчуньей. Она была молчалива и в юности. Предпочитала молчание болтовне и позднее, когда вышла замуж за Пушкина и появилась в великосветском обществе, в разгар своего успеха, в расцвете своей удивительной красоты и очарования.

Трудно привыкала Наталья Николаевна к великосветскому обществу. Не любила она петербургские сплетни, неинтересно ей было заниматься пересудами. И она молчала. Не пыталась обзаводиться выгодными друзьями. Она писала брату:

…Тесная дружба редко возникает в большом городе, где каждый вращается в своем кругу общества, а главное, имеет слишком много развлечений и глупых светских обязанностей, чтобы хватало времени на требовательность дружбы.

Молчание Натальи Николаевны в свете расценивали по-разному. Некоторые считали, что молчала она из-за недостатка ума, другие думали – из гордости.

Из блестящего Петербурга душа ее всегда стремилась в милую, милую Калугу и, когда вырывалась в Полотняный завод, была весела, энергична и даже разговорчива.

Пушкин писал ей:

Описание вашего путешествия в Калугу, как ни смешно, для меня вовсе не забавно. Что за охота таскаться в скверный, уездный городишко, чтобы видеть скверных актеров, скверно играющих старух, скверную оперу? что за охота останавливаться в трактире, ходить в гости к купеческим дочерям, смотреть с чернию губернский фейворок, когда в Петербурге ты никогда и не думаешь посмотреть на Каратыгиных и никаким фейвороком тебя в карету не заманишь. Просил я тебя по Калугам не разъезжать, да, видно, уж у тебя такая натура.

«Да, такая натура была и осталась, – подумала Наталья Николаевна, – в душе я никогда не была великосветской дамой. Одна только видимость. Вот Дарья Федоровна Фикельмон – это другое дело. Аристократка до кончиков пальцев».

Именно на нее и начала было равняться Наталья Николаевна, появившись в свете, но вскоре ей это надоело, и она осталась сама собой.

В памяти возник образ Дарьи Федоровны Фикельмон, жены австрийского посла в Петербурге, графа Шарля Лу Фикельмона. Она была внучкой знаменитого полководца Голенищева-Кутузова и дочерью Елизаветы Михайловны Хитрово – близкого друга Пушкина.

Когда Александр Сергеевич умирал и Елизавета Михайловна узнала об этом, она примчалась в дом Пушкина, не переодевшись, как была дома, растрепанная, с покрасневшими от слез глазами. Доктор Арендт сказал ей, что к Пушкину входить нельзя. Она не послушалась, насильно открыла дверь и вся в слезах бросилась на колени перед его постелью. Она не уходила из дома Пушкиных до смерти поэта.

Графиня Дарья Федоровна Фикельмон после смерти Пушкина проявила к Наталье Николаевне особую привязанность. Ее встречи с Натальей Николаевной всегда были сердечные, искренние, запоминающиеся. Она глубоко понимала нелегкую жизнь, тяжелое состояние вдовы Пушкина, величие которого Дарья Федоровна представляла себе совершенно ясно. Она умерла 10 апреля 1863 года в Вене, несколькими месяцами раньше Натальи Николаевны.

Часто, очень часто Наталья Николаевна вспоминала Дарью Федоровну, которую в свете называли просто Долли.

Первый раз она увидела Долли на балу, отметила, что она походила на свою мать чертами лица, разрезом глаз. Но мать была некрасива, в образе Долли материнские черты стали прелестны, ярки, привлекательны.

Наталья Николаевна вспомнила маскарад, который продолжался до 6 часов утра. Было очень весело, особенно ей, только недавно появившейся в свете.

Гремел оркестр. Пары скользили в вальсе, неслись в галопе, радовали глаз изящной мазуркой, соревновались темпераментом в кадрили. Долли танцевала тогда кадриль в костюме XVIII века. На ней был голубоватый парик, который по контрасту с ее темными, оживленными глазами удивительно шел ей. От тонкой талии поднимался пышный кринолин. Она танцевала изящно, с увлечением и абсолютным знанием разговаривала с послом о политике, спорила с Пушкиным о стихах, напечатанных в последних номерах журналов, а Вяземскому высказывала свое мнение о недостатках живописи современных итальянских художников.

Наталья Николаевна прислушивалась к разговору. У нее тоже был свой взгляд и на стихи и на другие произведения искусства, но она не решалась об этом говорить ни с кем, кроме Пушкина.

На этом балу так же, как во время других встреч с графиней Фикельмон, Наталью Николаевну смущал пристальный взгляд Долли. Она не могла знать, как в своем дневнике Долли Фикельмон писала о ней:

Это очень молодая и очень красивая особа, тонкая, стройная, высокая – лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с кротким, застенчивым и меланхоличным выражением, – глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные, взгляд не то чтобы косящий, но неопределенный, – тонкие черты, красивые черные волосы.

И еще:

Поэтическая красота госпожи Пушкиной проникает до самого моего сердца. Есть что-то воздушное и трогательное во всем ее облике – эта женщина не будет счастлива, я в том уверена! Сейчас ей все улыбается, она совершенно счастлива, и жизнь открывается перед ней блестящая и радостная, а между тем голова ее склоняется и весь облик как будто говорит: «Я страдаю». Но какую же трудную предстоит ей нести судьбу – быть женою поэта, такого поэта, как Пушкин.

И снова через год, после раута у Фикельмонов:

Самой красивой вчера была, однако же, Пушкина, которую мы прозвали поэтической, как из-за ее мужа, так и из-за ее небесной и несравненной красоты. Это образ, перед которым можно оставаться часами, как перед совершеннейшим созданием творца.

В Петербурге Дарья Федоровна Фикельмон получила прозвище Сивиллы Флорентийской, то есть предсказательницы будущего своим знакомым, а порой предугадывающей общественные события. И как же верно предсказала она судьбу Натальи Николаевны!

– Какую же трудную предстояло мне нести судьбу, быть женою поэта, такого, как Пушкин, – шепчет Наталья Николаевна, не зная, что об этом так много думала Долли Фикельмон.

Она закрывает глаза. Страдальческий излом брови становится еще ярче, у губ углубляются морщинки от физической и душевной боли.

Ольга Сергеевна Павлищева, сестра Пушкина, еще в 1835 году писала мужу, имея в виду Наталью Николаевну:

Вообрази, что на нее, бедную, напали… Почему у нее ложа в спектакле, почему она так элегантна, когда родители мужа в такой крайности, словом, нашли пикантным ее бранить.

А Пушкин жаловался в письме своей приятельнице Осиповой:

В этом печальном положении я еще с огорчением вижу, что моя бедная Наталья стала мишенью для ненависти света.

Эта ненависть поднялась до крайности после смерти поэта, когда Наталью Николаевну сочли виновницей его гибели. Толки, намеки, открытое презрение к себе многие годы – все пережила она. А гений поэта все это предвидел и, умирая, Пушкин сказал: «Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском».

Вот почему на всю жизнь запомнилась Наталье Николаевне та радость, которую пережила она в одну из встреч с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым.

Это случилось у Карамзиных, по возвращении Натальи Николаевны из Полотняного завода.

После смерти Пушкина при встречах поэт избегал ее. А в тот вечер сел рядом с ней и неожиданно заговорил о своих бедах, о беспощадности и злобе людской. Наталья Николаевна помнит, каким доверием прониклась она к Михаилу Юрьевичу. Утешая его, она рассказывала, как и ей тяжко переносить эту беспощадность окружающих. Они проговорили весь вечер, и Наталье Николаевне показалось, что она приобрела душевного друга, не зная, что скоро, совсем скоро гибель, подобная гибели Пушкина, отнимет поэта у народа и у нее.

Она помнила его проницательные, широко поставленные глаза, внимательные и грустные, большой, умный лоб, темные гладкие волосы. Чистотой, честностью, мудростью веяло от всего его облика. «Как же ему, наверное, трудно жить», – думала, глядя на него, Наталья Николаевна. А он в это время говорил ей о том, что, так часто встречая ее здесь, у Карамзиных, он избегал ее, поверив светским наговорам. Он просил у нее прощения. И она с радостью простила его.

Потом уже, после гибели Лермонтова, оплакивая его, Наталья Николаевна с грустью говорила, что обычно люди покорялись ей из-за ее красоты, а это была победа сердца.

И снова в памяти Долли Фикельмон. О ней шла слава как о женщине с мужским умом, отлично знающей искусство и литературу. Пушкин очень высоко ценил ее мнение о его стихах и был дружен с нею.

Пушкины часто бывали у Фикельмонов. Комнаты Долли, выходившие на юг, в ясную погоду залиты солнечным светом, в них много цветов. Наталья Николаевна с детства любила цветы и первое время, когда еще не сдружилась с Долли, с удовольствием посещала Фикельмонов, чтобы полюбоваться прекрасными цветами. В кабинете Долли всегда цвели модные в те времена камелии. Пили чай в красной гостиной, ужинали в зеленом салоне, тоже украшенном камелиями.

Фикельмоны к себе обычно приглашали вечерами. А мать Дарьи Федоровны, Елизавета Михайловна Кутузова, в первом браке Тизенгаузен, а во втором Хитрово, которая жила вместе с дочерью, приглашала к себе только утрами.

В последние годы жизни в России, когда Дарья Федоровна проявляла особую привязанность к Наталье Николаевне, она рассказала ей о своем платоническом романе с Александром I. У Дарьи Федоровны была одна дочь, Елизавета-Александра, названная так в честь царя и его жены Елизаветы Алексеевны.

На какое-то мгновение Наталья Николаевна забывается, а потом снова охватывают ее воспоминания, точно подсознательно торопится она вспомнить все пережитое.

«И я, – думает Наталья Николаевна, – уже ничем не напоминаю первую красавицу петербургского света». Но ей это безразлично. Был бы здоров и счастлив Ланской. Были бы здоровы и счастливы дети и внуки. В них вся радость. Вся жизнь. И жить хочется только ради них. Своей жизни у нее нет.

Когда сестра Екатерина выходила замуж за Дантеса, с Полотняного завода приехал брат Дмитрий, на правах старшего дал ей родительское благословение. На другой день фрейлина Екатерина Гончарова обратилась к императрице с просьбой разрешить ей выйти замуж за барона Дантеса-Геккерна. Венчание проходило дважды: в русской и католической церкви. Наталья Николаевна стояла среди родственников невесты. Дантес ни разу не взглянул на нее. Никогда не была так хороша Екатерина, как в этот счастливый для нее день. А Дантеса Наталья Николаевна не узнавала: куда девался его блеск, его самоуверенность, манера гордо вскидывать красивую голову и, прищурившись, озирать присутствующих самовлюбленным взглядом!

Екатерина Ивановна Загряжская в свадьбе племянницы с начала и до конца принимала деятельное участие. В ее доме встречался Пушкин с Геккерном для того, чтобы получить заверения, что его приемный сын женится на Екатерине. Из ее дома невеста уезжала под венец. В ее доме Дмитрий благословлял сестру. И после этого Екатерина Ивановна писала Жуковскому:

Слава богу, – кажется, все кончено. Жених и почтенный его батюшка были у меня с предложением. К большому счастью, за четверть часа перед ними приехал старшой Гончаров и он объявил им родительское согласие: итак, все концы в воду.

Что означала эта фраза: «все концы в воду», остается загадкой и по сей день.

16 февраля 1837 года Наталья Николаевна с детьми и Александрой Николаевной покидала Петербург. С ними ехал на некоторое время верный друг в несчастье – тетушка Екатерина Ивановна Загряжская. Обстановку квартиры и библиотеку друзья поэта сдали на двухлетнее хранение на склад уже после отъезда семьи. Знакомые приходили прощаться и уже разошлись. Остались братья: Иван Николаевич и Сергей Николаевич. Захотел до последнего момента побыть с семьей погибшего друга Александр Иванович Тургенев.

Угнетающая тишина полупустой квартиры, когда-то уютной и красивой, где так много было счастливых дней, сдавливала сердце Натальи Николаевны. Она в глубоком трауре, исхудавшая, с потускневшим, блуждающим взглядом – не она, а ее тень. Примолкли дети.

С трудом сдерживают слезы Александра и тетушка.

По обычаю, присели. Неожиданно в дверях появилась Екатерина. Перешагнула порог и замерла. Все молчали, и это молчание становилось невыносимым. Наталья Николаевна первой нарушила его:

– Зачем ты пришла? Ты слишком много причинила мне страданий, чтобы рассчитывать на мое прощение.

Екатерина подалась вперед, хотела что-то сказать, но Наталья Николаевна встала, велела няне выносить Ташу и, обняв руками старших детей, медленно пошла вместе с ними мимо сестры, не глядя на нее.

Нет, Екатерина не была ей ненавистна, как следовало бы ожидать. Наталья Николаевна не умела ненавидеть, не знала этого чувства. Но Екатерину она не хотела видеть, не хотела о ней слышать до последних своих дней. Только здесь, в этой постели с откинутым пологом, вспоминая всю свою жизнь, она примирилась с Екатериной, жалость к ней захлестнула устоявшееся отчуждение.

А в те памятные минуты все сразу вышли из петербургского дома на Мойке и направились к кибиткам. Только тетушка Загряжская задержалась с Екатериной, и до Натальи Николаевны донеслись ее грозный крик и громкий голос оправдывающейся Екатерины.

Позднее Александра Николаевна рассказывала, что, когда кибитки двинулись, Екатерина смотрела им вслед и плакала. А с нарочным, догнавшим уезжающих, она прислала записку Наталье Николаевне, в которой писала, что все, что было между ними, она забывает и прощает ее.

«Прощает! За что же ей было прощать меня? – думает Наталья Николаевна. – Не понимаю… Не понимаю многого, что происходило тогда…»

Вера Федоровна Вяземская писала о том роковом Дне:

В среду 27 числа, в половине 7-го часа пополудни, мы получили от г-жи Геккерн ответ на записку, написанную моей дочерью. Обе эти дамы виделись сегодня утром. Ее муж сказал, что он будет арестован. Мари просила разрешения у его жены навестить ее, если это случится. На вопросы моей дочери в этом отношении г-жа Г. ей написала: «Наши предчувствия оправдались. Мой муж только что дрался с Пушкиным; слава богу рана (моего мужа) совсем не опасна, но Пушкин ранен в поясницу. Поезжайте утешить Натали.

«Екатерина знала о дуэли, – думает Наталья Николаевна. – Знала и не предупредила ни меня, ни тетушку. Вероятно, Геккерны заставили ее молчать. Как изменилась Екатерина со своей безумной любовью к Дантесу! Она оказалась у него в полном подчинении. Она, кроме него, кроме его интересов, ничего не видела и не хотела знать. Она забыла о себе».

В 1837 году, еще находясь в Петербурге, Екатерина Николаевна писала Дантесу:

…единственную вещь, которую я хочу, чтобы ты знал ее, в чем ты уже вполне уверен, это то, что я тебя крепко, крепко люблю, и что  в   о д н о м   т е б е   в с е   м о е   с ч а с т ь е,   т о л ь к о   в   т е б е,   т е б е   о д н о м.

Это была правда.

«Она для него пожертвовала родиной, близкими людьми и положением в обществе», – думает Наталья Николаевна.

Долли Фикельмон рассказывала Александре Николаевне о том, что в Париже русские, и в том числе Фикельмоны, Дантесов не принимали. Долли писала:

Мы не будем видеть г-жи Дантес, она не будет появляться в свете и особенно у меня, потому что знает, с каким отвращением я увидела бы ее мужа.

Этого Наталья Николаевна не знала. О сестре ей никто никогда не говорил, и она не представляла, как тяжко той было жить среди чужих людей, с обожаемым мужем, который ее не любил.

Два месяца спустя после свадьбы Луи Геккерн писал министру иностранных дел Нессельроде:

Силою обстоятельств Дантесу пришлось жениться на нелюбимой женщине, закабалить себя на всю жизнь.

Не знала Наталья Николаевна и о том, как одинока и несчастлива была Екатерина, как скучала она о родине. В 1841 году 26 апреля она писала брату:

Иногда я переношусь мысленно к вам, и мне совсем нетрудно представить, как вы проводите время, я думаю, в Заводе изменились только его обитатели… Уверяю тебя, дорогой друг, все это меня очень интересует, может быть, больше, чем ты думаешь, я по-прежнему очень люблю Завод…

И в другом письме:

Я в особенности хочу, чтобы ты был глубоко уверен, что все то, что мне приходит из России, всегда мне чрезвычайно дорого, и что я берегу к ней и ко всем вам самую большую любовь…

Даже лошадь, которую Дмитрий Николаевич прислал ей с Полотняного завода, она назвала Калугой.

Наталья Николаевна открывает глаза и видит, явственно видит Екатерину. Она понимает, что это бред, это больное воображение, и все равно шепчет призраку:

– Я прощаю тебе все…

А Екатерина стоит перед ней, как давно-давно в церкви – в белом свадебном наряде, с восхитительно тонкой талией, в платье, шлейф которого доходит почти до дверей, с открытыми покатыми плечами, окутанными прозрачной, как дымка, фатой. На шее – ее любимое украшение из жемчуга с католическим крестом (такой крест до памятника поставили на ее могиле Геккерны, похоронив ее по католическому обряду).

Чудесные, пышные волосы Екатерины крупными завитками уложены вокруг лица – свежего, молодого, цветущего. Грустный взгляд огромных блестящих глаз с мольбой устремлен на сестру.

– Я прощаю тебе все… – снова шепчет Наталья Николаевна.

Призрак исчезает, и вместо него появляется Констанция.

– Наталья Николаевна! Приезжали Вера Федоровна и Екатерина Николаевна. Кланяются вам, желают поскорее поправиться. Наталья Андреевна записку прислали Петру Петровичу, спрашивают, как вы.

– Хорошо, – через силу говорит Наталья Николаевна и взглядом ищет Екатерину.

…А в гостиной в это время сидела графиня Юлия Павловна Строганова. Она приехала навестить Ланских, зная, что ее подруга Наталья Николаевна тяжело больна.

Одно время Наталья Николаевна почти не бывала у Строгановых, не раз Юлия Павловна выговаривала ей с грустной улыбкой: «Ты совсем разлюбила меня, Натали. А подумай, в эти годы уже трудно находить новых друзей». Наталья Николаевна всей душой любила Юлию Павловну, она оправдывалась тем, что болезнь тетушки Местр, одиночество стариков забирают все свободное время. Юлия Павловна молчала, но Наталья Николаевна знала, что ее не проведешь. Для Юлии Павловны не секрет, что ее приятельница избегает встречи из-за Идалии Полетики, приемной дочери Строгановых. Знает и что в обиде она на самого Строганова, потому что в 1842 году, когда умерла Екатерина Ивановна и все свое состояние завещала любимой племяннице Наталье Николаевне, ее сестра Софья Ивановна по распоряжению Строганова, который был председателем опекунского совета, учрежденного царем над детьми Пушкина и его имуществом, передала Наталье Николаевне все вещи умершей, но поместье около Москвы в 500 душ крепостных оставила себе. Доверять имение такой молодой женщине безрассудно, решил граф, пусть сестра управляет поместьем и выделяет какую-то сумму Пушкиной.

Да, все знала, все понимала Юлия Павловна, но чувствовала, когда надо и помолчать. За это и ценила ее Наталья Николаевна.

Сидит Юлия Павловна в гостиной в окружении родных Натальи Николаевны – нарядная и, на удивление всему великосветскому Петербургу, поразительно моложавая. В ее восемьдесят с лишним лет невозможно дать ей и шестидесяти. В волосах цвета воронова крыла чуть заметна седина, жгуче-черные глаза блестят молодыми отсветами. Она прямая, стройная, быстрая в движениях.

– Хочу взглянуть на Натали. Хочу, и все! – говорит она, и родные ничего не могут возразить ей.

Она осторожно идет к открытым дверям и не может унять рыдания. Наталья Николаевна молча глядит на свою приятельницу. Та исчезает мгновенно.

…«Опять почудилось», – думает Наталья Николаевна и вспоминает дядюшку Григория Александровича Строганова. Он умер еще в 1857 году.

В то последнее лето, когда Пушкины жили на Каменном острове, там же, недалеко, была дача Строгановых. Ее окружал роскошный сад. Пушкин тогда бывал у них часто. Его интересовал незаурядный род Строгановых, он с удовольствием разговаривал с умным, красивым стареющим графом – в длинном бархатном сюртуке, с гривой седеющих волос.

Перед смертью Пушкина Арендт передал ему записку Николая I, в которой царь обещал позаботиться о семье поэта. Обещание свое царь выполнил. На второй же день после смерти поэта Жуковский получил записку императора, в которой было написано:

1. Заплатить долги.

2. Заложенное имение отца очистить от долга.

3. Вдове пенсион и дочерям по замужество.

4. Сыновей в пажи по 1500 р. на воспитание каждого по вступление на службу.

5. Сочинения издать за казенный счет в пользу вдовы и детей.

6. Единовременно 10 тысяч.

Тогда и назначен был опекунский совет.

Наталья Николаевна закрывает глаза, и в памяти возникает лицо царя Николая I. Оно очень переменчиво. Когда он беседует с кем-то или молча озирает подданных, небрежно заложив за широкий пояс правую руку, а левой перебирает пуговицы мундира, его несколько выпуклые глаза смотрят безо всякого выражения, лицо не одухотворено ни мыслью, ни чувством; оно мертво и, несмотря на правильные черты, неприятно, замкнуто. Когда он разговаривает с Натальей Николаевной – будь то в аллее царскосельского парка, или за ужином в блестящем зале Аничкова дворца, или во время танца на балу, – его лицо сияет приветливостью. Ему идут усы и узкие баки. Его движения олицетворяют благородство, власть, силу. Он высок, хорош фигурой.

Наталья Николаевна опускает глаза, чтобы не встречаться с его взглядом, потому что его глаза и умоляют и приказывают.

Когда Пушкины жили в Царском Селе, вскоре после свадьбы, в доме, прежде принадлежавшем бывшему царскому лакею Китаеву, на большой дороге, в аллее парка Наталья Николаевна, случайно встретясь, познакомилась с императором и императрицей. Она видела Николая I еще в Москве на балах, и он тогда обратил внимание на шестнадцатилетнюю красавицу Гончарову и запомнил ее. Наталья Николаевна знала по слухам, что императорская чета заинтересовалась ею, поэтому намеренно уводила Пушкина на прогулки в дальние от дворца аллеи, чтобы не встретиться с царствующими особами. Уже тогда, в восемнадцать лет, она предвидела всю трудность будущих взаимоотношений с царем.

Но встреча все же неожиданно состоялась в один из летних дней. Солнце несмело пробиралось сквозь густую листву деревьев, солнечными зайчиками причудливо ложилось на ухоженные дорожки. Ветер нежно ласкал лицо. Она шла рядом с Пушкиным, в белом воздушном платье, в белой шляпе, в красной шали с длинными кистями, наброшенной на плечи, – молодая, счастливая и прекрасная.

Император, императрица и свита, блестящие, нарядные, шли навстречу. Скрыться было некуда. Наталья Николаевна растерялась, приветствуя высоких особ.

Об этой встрече наблюдательный Пушкин потом рассказывал с обычным своим юмором и заливистым смехом: особенное замешательство возникло не у него с женой, а у императорской четы и в их свите, к совершенной красоте не так-то привычны люди даже великосветского общества – она поражает и в первые секунды порождает молчание.

Так вот и молчали все некоторое время. Только птицы пели свои гимны прекрасной женщине, только солнечные блики причудливо и любовно ложились на ее красную шаль и ветер еще нежнее ласкал румянец смущения, выступивший на ее щеках.

Наконец заговорил император: он очень рад познакомиться с такой прекрасной дамой. Императрица сразу же пожелала, чтобы Наталья Николаевна была при дворе. Император спросил Пушкина, почему он не служит, и тот ответил, что готов служить, но, кроме литературной службы, не знает никакой.

Так на аллеях царскосельского парка в один из первых брачных месяцев Пушкина решилась его судьба. Царь захотел, чтобы он писал историю Петра I. Пушкина зачислили в коллегию иностранных дел, затем произвели в титулярные советники. Он имел возможность теперь заниматься в государственных архивах и получал 5000 рублей жалованья в год. А для того чтобы красавица жена блистала на балах в Аничковом дворце, Пушкину в конце декабря 1833 года было пожаловано придворное звание камер-юнкера.

Он был взбешен. Это звание обычно давали юношам. И когда великий князь поздравил Пушкина с этим званием, поэт ответил ему: «…Покорнейше благодарю, Ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили».

Пушкин до дерзости избегал бывать при дворе, ссылаясь на болезнь, и Наталья Николаевна не раз выслушивала упреки императора. Все сходило с рук только потому, что царь тут же рассыпался в комплиментах прекрасной даме. И опять и опять она старалась не поднимать глаз, чтобы не видеть его горящий взор, просящий и приказывающий.

В Петергофе был устроен праздник в день рождения императрицы Александры Федоровны. Погода стояла прекрасная. Иллюминация ночь превращала в день. Император подчеркнуто много внимания оказывал ей, Наталье Николаевне, и она боялась гнева императрицы и пересудов света. Было страшно подумать о том, с кем могли соединить ее имя. Она видела, что присутствующие на балу не сводили восторженных и осуждающих глаз с нее и императора. А он дважды танцевал с ней и во время мазурки сказал:

– Мадам не желает даже посмотреть мне в глаза, а ее взгляд, только один взгляд приносит мне больше, чем радость. Порадуйте царя хоть этим. У него много забот о подданных, много неприятностей и совсем мало радости. Меньше, чем вам кажется.

Она взглянула на него своими прекрасными, чуть косящими глазами, и ей стало страшно. Ведь пока что он ждал и просил. А он мог бы и приказать.

За ужином они сидели рядом. Императрица была весела и приветлива с Натальей Николаевной. И ее беспокойство прошло. Шальная, молодая радость захватила ее тогда: даже царь покорен ею, и достаточно только ее снисходительного взгляда, он будет у ее ног! В этот вечер она впервые пококетничала с царем.

А Пушкин все это понимал. Он ей писал:

…однако ж видно, что ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостию, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц.

Несмотря на молодость, Наталья Николаевна отлично понимала, что стоило только перейти незримую черту, разделявшую ее с царем, и быть ей в этом тайном гареме. Она была чиста и горда, была равнодушна к выгодам своего положения в свете и слишком любила Пушкина.

Она замечала, что ухаживания за ней Дантеса вызывали недовольство царя, но он молчал, потому что упрекнуть молодую красавицу было не в чем. Изредка, танцуя с Натальей Николаевной или разговаривая с ней с глазу на глаз, царь шутливо намекал на Дантеса. И она, от природы молчаливая и беззащитная, только опускала глаза.

От Пушкина она не скрывала ничего. Он знал все, что говорил ей Дантес, знал все, в чем упрекал ее император. Знал каждое движение ее души. А если бы она и не сказала, он все равно угадал бы все. Видимо, это тоже было одно из тех качеств, из которых складывался гений.

Но что это? Наталья Николаевна явственно слышит звуки вальса. Они, мощные и чуть тоскливые, прорываются откуда-то издалека, обретают силу, захватывают ее и кружат ритмично и медленно.

Ее ведет царь. Его рука в белоснежной перчатке осторожно касается ее перчатки. Другая рука царя так же легко прикасается к ее стану. Медленно вальсируя, он ведет свою даму к креслу. Этой паре расчищен зал. Все глаза следят за ними. Музыканты ждут знака: как только царь остановится, прервать музыку.

Они оба видели: рядом с Екатериной, необыкновенно похорошевшей в замужестве, стоял барон Дантес. Он вызывающе восторженно глядел на свояченицу, и его красивое лицо, светлые выразительные глаза в длинных ресницах, его статная фигура и особый наклон головы немного вперед – все выражало уверенность, что, конечно, только он, даже не государь, может волновать красавицу.

Царь уловил взгляд Дантеса и задержался у кресла своей дамы.

– Ваша редкая красота, мадам, воспламеняет многие молодые сердца. Но будьте осторожны. Не давайте повода даже для разговоров о вас. Будьте осторожны, – повторил он и, чуть склонив голову перед Натальей Николаевной, снова гордо вскинул ее и пошел к торопящимся ему навстречу царедворцам.

За несколько дней до дуэли Пушкина с Дантесом царь пригласил к себе поэта. Пушкин рассказывал потом Наталье Николаевне, как он тогда поблагодарил самодержца за добрые советы жене. И с обычным своим звонким смехом, оставшимся с детства, продолжал: «Царь спросил: «А ты думал, я мог бы поступить иначе?» Я смиренно ответил: «Я, ваше величество, думал, что вы сами ухаживаете за моей женой». И Пушкин снова расхохотался. А потом, оборвав смех, в задумчивости ушел в кабинет.

Наталья Николаевна недоумевала: зачем же приглашал его к себе государь? Но расспрашивать не стала. Бесполезно. Он говорил то, что считал нужным сказать; то, о чем умалчивал, оставлял при себе. Так и оставил он для одного себя свой последний разговор с Николаем I за несколько дней до своей кончины.

Беременность, рождение младшей дочери Натальи, трагедия смерти Пушкина, отъезд на Полотняный завод, потом жизнь в Михайловском прервали ее пребывание во дворце. Она не видела царя несколько лет и не вспоминала о нем. А если бы и вспомнила, то, очевидно, представила бы его танцующим мазурку с новой избранницей и глядящим на нее так же нежно и требовательно.

Она вспоминает годы, проведенные на Полотняном заводе после смерти Александра Сергеевича. Снова дорога из Петербурга, после того, как в окно кибитки она последний раз пыталась окинуть взглядом дом на Мойке, но слезы помешали разглядеть его. Москву они проезжали ночью. Не остановились там, только поменяли лошадей. Может быть, нарочно так устроила Екатерина Ивановна Загряжская. Она понимала, что после трагической смерти Пушкина сплетни и обвинения в адрес Натальи Николаевны уже наводнили Москву. Ей хотелось избавить племянницу от лишних страданий. Встретиться с Сергеем Львовичем Пушкиным, отцом поэта, Наталья Николаевна тоже не могла: не было душевных сил. Но и этот факт в великосветских гостиных вызвал осуждение и упреки. Как же так: проехала Москву и не повидалась с отцом погибшего мужа?

А Наталья Николаевна попросила брата Сергея Николаевича на другой же день поехать к Сергею Львовичу и объяснить ему, в каком она положении. Старик Пушкин понял ее и простил.

Как только на Полотняном заводе появилась семья Пушкиных, приехала Наталья Ивановна Гончарова.

Помнит Наталья Николаевна, как в тот приезд она первый раз в жизни почувствовала в матери родного человека. Они обнялись и заплакали. А потом Наталья Ивановна с незнакомой в детские годы лаской гладила дочь по голове, утешала ее. Она перецеловала внучат, Александру Николаевну и только тогда взглянула на сестру Екатерину Ивановну Загряжскую, даже не поздоровавшись с ней, сказала:

– А с тобой, как всегда, разговор будет особый.

Сестры не виделись несколько лет. Они враждовали по поводу завещания Екатерины Ивановны, а теперь присоединился и другой повод.

Не до их вражды было тогда Наталье Николаевне, но все же она слышала ссору сестер.

– Ты обещала заменить в Петербурге мать Екатерине и Александре! – кричала Наталья Ивановна. – Иначе бы я не отпустила их туда! Где были твои глаза?!

– Помолчи, сестра, побереги Ташу, – взволнованно пыталась остановить ее Екатерина Ивановна.

– Что же ты раньше не подумала о ней, не вмешалась в эту чудовищную историю?

Что можно было сказать женщине, не представлявшей всех сложных перипетий интриги?

Подошла Александра Николаевна и сказала:

– Маменька, успокойтесь. Тетушка, вас Таша зовет.

– Не сестра ты мне, давно уже не сестра! – бросила ей вслед Наталья Ивановна.

Годы, прожитые на Полотняном заводе, для Натальи Николаевны были тяжелыми. Уединившись в пушкинской беседке и наплакавшись вволю, она написала письмо Софье Карамзиной:

Я выписала сюда все его сочинения, я пыталась их читать, но у меня не хватает мужества: слишком сильно и мучительно они волнуют, читать его – все равно что слышать его голос, а это так тяжело!

Наталья Николаевна чувствовала, что своей большой семьей она в какой-то мере обременяла семью брата, хотя жили Пушкины отдельно, в том же Красном доме, как когда-то с Александром Сергеевичем. И хозяйство вели отдельное. Родные тепло относились к Наталье Николаевне, понимали ее тяжелое состояние, но ей все же хотелось иметь свой дом, и вот она пишет письмо в опекунский совет с просьбой возвратить ей село Михайловское, где она могла бы жить с детьми.

Вот что писала она Виельгорскому:

Ваше сиятельство граф Михаил Юрьевич.

Вам угодно было почтить память моего покойного мужа принятием на себя трудной обязанности пещись об несчастном его семействе. Вы сделали для нас много, слишком много; мои дети никогда не забудут имена своих благодетелей, и кому они обязаны обеспечением будущей своей участи; я со своей стороны совершенно уверена в Вашей благородной готовности делать для нас и впредь то, что может принести нам пользу, что может облегчить нашу судьбу, успокоить нас. Вот почему я обращаюсь к Вам теперь смело с моейю искреннею и вместе убедительною просьбой.

Оставаясь полтора года с четырьмя детьми в имении брата моего среди многочисленного семейства или, лучше сказать, многих семейств, быв принуждена входить в сношения с лицами посторонними, я нахожусь в положении, слишком стеснительном для меня, даже тягостном и неприятном, несмотря на все усердие и дружбу моих родных. Мне необходим свой угол, мне необходимо быть одной, с своими детьми. Всего более желала бы я поселиться в той деревне, в которой жил несколько лет покойный муж мой, которую любил он особенно, близ которой погребен и прах его. Я говорю о селе Михайловском, находящемся по смерти его матери в общем владении – моих детей, их дяди и тетки. Я надеюсь, что сии последние примут с удовольствием всякое предложение попечительства, согласятся уступить нам свое право, согласятся доставить спокойный приют семейству их брата, дадут мне возможность водить моих сирот на могилу их отца и утверждать в юных сердцах их священную его память.

Меня спрашивают о доходах с этого имения, о цене его. Цены ему нет для меня и для детей моих.

Н а т а л ь я   П у ш к и н а

Сего 22 Майя 1838 года.

И вновь на Полотняном заводе появилась тетушка Екатерина Ивановна Загряжская – приземистая, спокойная, медлительная в походке и движениях, но настойчивая и прямая в своих мнениях, которых она никогда не скрывала от окружающих. Из года в год она носила свою странную прическу – пышно завитые букли, уложенные на уши и виски. Она не была замужем и всю свою нерастраченную любовь дарила Наталье Николаевне и ее детям. Наталья Николаевна отвечала тетушке той же искренней привязанностью. Все почувствовали тогда, что этот приезд неспроста.

Первый день она не говорила о цели приезда. Была весела, разговорчива. Гуляла в парке с детьми. А назавтра, за обедом, сказала, как всегда, тоном, не допускающим возражений:

– Ну что же, иметь Михайловское хорошо! Я согласна! Лето там проводить можно отлично, а на зимний сезон я тебе, Ташенька, и тебе, Азинька, в Петербурге сняла квартиру. Не возражайте, пожалуйста, – приостановила она резким движением руки вопросы, – я все обдумала. Азиньке надо быть при дворе. Детям нужно давать образование. Другого выхода нет. Квартира от моей недалеко, так что мой глаз будет все время. Первый этаж ваш. Второй – Местров. Не чужие. Родные люди. Тоже хорошо. А тебя, Ташенька, никто не неволит вести светскую жизнь. Воспитывай детей, веди хозяйство, как это делаешь теперь.

Тетушка Екатерина Ивановна увезла семью Пушкиных и Александру Николаевну в Петербург. Александра Николаевна вскоре стала фрейлиной императрицы…

Жили сестры трудно. В 1839–1840 годах Александра Николаевна писала брату:

Дорогой Дмитрий, я думаю, ты не рассердишься, если я позволю себе просить тебя за Ташу. Я не вхожу в подробности, она сама тебе об этом напишет. Я только умоляю тебя взять ее под свою защиту. Ради бога, дорогой брат, войди в ее положение и будь так добр и великодушен – приди ей на помощь. Ты не поверишь, в каком состоянии она находится, на нее больно смотреть. Пойми, что такое для нее потерять 3000 рублей. С этими деньгами она еще как-то может просуществовать с семьей. Невозможно быть более разумной и экономной, чем она, и все же она вынуждена делать долги. Дети растут, и скоро она должна будет взять им учителей, следственно, расходы только увеличиваются, а доходы ее уменьшаются. Если бы ты был здесь и видел ее, я уверена, что был бы очень тронут положением, в котором она находится, и сделал бы все возможное, чтобы ей помочь. Поверь, дорогой Дмитрий, бог тебя вознаградит за добро, которое ты ей сделал бы. Я боюсь за нее. Со всеми ее горестями и неприятностями, она еще должна бороться с нищетой. Силы ей изменяют, она теряет остатки мужества, бывают дни, когда она совершенно падает духом.

Наталья Николаевна жила детьми. К Петербургу, после потери Пушкина, нужно было снова привыкать. И она привыкла. Ни на балах, ни в театрах Наталья Николаевна не бывала до 1843 года. Она посещала и принимала только старых друзей, в искренность которых поверила за эти трагические годы, прожитые без Пушкина.

Она послала письмо-дневник Фризенгофам за границу:

Я получила ваши хорошие письма, мои добрые, дорогие друзья. Спасибо… Я очень жалею, милая Наташа, что вы живете в чужой стране, без друзей. Хотя настоящие друзья встречаются редко, и всегда чувствуешь себя признательной тем, кто берет на себя труд ими казаться. Вы, по крайней мере, можете сказать, что оставили истинных друзей здесь, они вам искренне сочувствуют.

Наталья Николаевна часто встречалась с Плетневым – профессором российской словесности, поэтом и критиком, который всегда защищал ее.

Не обвиняйте Пушкину, — писал он Гроту. – Право, она святее и долее питает меланхолическое чувство, нежели бы сделали это многие другие.

В другом письме Плетнев отмечал:

Вечер с 7 почти до 12 я просидел у Пушкиной жены и ее сестры. Они живут на Аптекарском, но совершенно монашески. Никуда не ходят и не выезжают. Скажите баронессе Котен, что Пушкина очень интересна. В ее образе мыслей и особенно в ее жизни есть что-то трогательно возвышенное. Она не интересничает, но покоряется судьбе. Она ведет себя прекрасно, нисколько не стараясь этого выказывать. …На чай из мужчин пришли: Энгельгардт, Кодинец и Петерсон, а из дам – Пушкина, сестра ее, гувернантка и дочь Пушкина с маленькими двумя братьями. Сперва накрыли чай для детей с их гувернантами. После новый чай для нас в зале. Кончив житейское, занялись изящными искусствами: дети танцевали, а потом Оля играла с Фукс на фортепьяно, Александра Осиповна[3] очень полюбила Пушкину, нашед в ней интересную, скромную и умную даму. Вечер удался необыкновенно.

Почти ежедневно, вечерами, Наталья Николаевна с сестрой поднимались наверх, где жили Местры, уже старые, но интересующиеся всем, что происходило вокруг, умные, доброжелательные и жизнерадостные. У них собиралось небольшое общество, и центром его была Наталья Николаевна.

…И вот наконец с Михайловским все было решено в пользу семьи Пушкиных. Она со своей семьей там, в том самом Михайловском, которое так любил Пушкин и где по его воле он был похоронен возле Святогорского монастыря, на Синичьей горе.

Она приехала в Михайловское 19 мая 1841 года.

Известный петербургский мастер Пермагоров сделал надгробье Пушкину. Оно понравилось ей изяществом своим, простотой и в то же время значительностью. Первый раз Наталья Николаевна пришла на могилу мужа одна, ее сопровождал только дядька поэта Никита Тимофеевич.

Она стояла на коленях, обхватив руками обложенный дерном холмик с деревянным крестом, сотрясаясь в рыданиях. Плакал и Никита Тимофеевич, держа в руках помятый картуз.

Он поднял Наталью Николаевну, она вытерла платком слезы, потом поглядела на Никиту Тимофеевича и промокнула своим платком его глаза и щеки.

– Он выбрал это место сам, когда приезжал сюда в тысяча восемьсот тридцать шестом году хоронить мать… А мне оно не очень по душе, Никита.

Но если даже в ту страшную февральскую ночь она могла бы сопровождать гроб мужа, разве возможно было распорядиться против его желания? Несмотря на возражение придворных лиц, она похоронила Пушкина во фраке, а не в «полосатом кафтане» камер-юнкера, о чем, между прочим, он как-то раз обмолвился в письме к ней, и менее чуткая жена могла бы даже не обратить на это внимание.

Он писал ей около 28 июня 1834 года, когда она жила с детьми на Полотняном заводе:

Я крепко думаю об отставке. Должно подумать о судьбе детей. Имение отца, как я в том удостоверился, расстроено до невозможности и только строгой экономией может еще поправиться…

Умри я сегодня, что с вами будет? мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане, и еще на тесном Петербургском кладбище, а не в церкви на просторе, как прилично порядочному человеку. Ты баба умная и добрая. Ты понимаешь необходимость; дай сделаться мне богатым – а там, пожалуй, и кутить можем в свою голову.

Для того чтобы поставить памятник, нужно было сделать кирпичный цоколь и под все четыре стены подвести каменный фундамент на глубину два с половиной аршина. И выложить кирпичный склеп для гроба. Гроб был вынут из земли и до завершения работ поставлен в подвал. Наталья Николаевна в страшный август 1841 года как бы снова хоронила Пушкина, и эти похороны были трагичнее обычных.

Теперь она мысленно видит, как идет торжественная панихида, снова слышит слабый голос священника и нескладное пение нескольких деревенских певчих… Она пытается гнать от себя эти воспоминания, не в ее силах они теперь. Но как забыть этот, еще не поддавшийся разрушению гроб, который она видит, видит, видит сквозь пальцы мокрых от слез рук, закрывающих лицо, даже теперь, через двадцать два года…

Не узнает Наталья Николаевна, что вечное пристанище Пушкина тревожили еще не раз после вторых его похорон.

В 1902 году вскрывали могилу потому, что во время установки мраморной балюстрады возле надгробья произошел обвал почвы, и настолько глубокий, что обнаружился дубовый, вполне сохранившийся гроб, отделанный парчовым позументом. Потом, в 1953 году, при восстановлении памятника на могиле.

С. С. Гейченко, нынешний хранитель Пушкинского заповедника, рассказал: «На дне склепа мы увидели гроб с прахом поэта. Гроб стоит с запада на восток. Он сделан из двух сшитых железными коваными гвоздями дубовых досок, с медными ручками по бокам. Верхняя крышка сгнила и обрушилась внутрь гроба. Дерево коричневого цвета. Хорошо сохранились стенки, изголовье и подножие гроба. Никаких следов ящика, в котором гроб был привезен 5 февраля 1837 года, не обнаружено. На дне склепа – остатки еловых ветвей. Следов позумента не обнаружено. Прах Пушкина сильно истлел. Нетленными оказались волосы… Работа была закончена 30 августа. Все материалы реставрации 1953 года – фотографии, обмеры, а также кусочек дерева и гвоздь от гроба Пушкина – бережно хранятся в музейном фонде заповедника».

Когда после вторичных похорон Пушкина Наталья Николаевна выплакала ожившую боль, она привела детей на могилу отца. Они собирали цветы, плели венки, украшая ими памятник Пушкину.

Все годы после смерти Пушкина сердце Натальи Николаевны рвалось в Михайловское. И вот самое главное было сделано – памятник поставлен. Но ей хотелось жить в Михайловском, бывать на могиле мужа, водить туда детей. Ей хотелось иметь собственное пристанище, не зависеть от брата и его жены. Но дом оказался таким ветхим, усадьба такой разоренной, что Наталья Николаевна, никогда не соприкасавшаяся с подобными делами, не могла найти выхода из создавшегося положения.

Она писала брату:

Ты был бы очень мил, если бы приехал к нам. Если бы ты только знал, как я нуждаюсь в твоих советах. Вот я облечена титулом опекуна и предоставлена своему глубокому невежеству в отношении всего того, что касается сельского хозяйства. Поэтому я не решаюсь делать никаких распоряжений из опасения, что староста рассмеется мне прямо в лицо.

Но все же Михайловское было прекрасно! Не зря так любил его Пушкин. На клумбах распустились цветы, радуя взгляд своей короткой, но украшающей мир жизнью. Детские голоса оживили запущенные аллеи, похорошел пруд, приукрашенный лилиями, распластавшимися на тихой его воде, и стройными ярко-зелеными водорослями, окаймляющими берега его. Успокаивающе пели птицы, перепархивая с кустов на деревья.

Одну из полян Тригорского украшала огромная ель-шатер, о которой так много слышала Наталья Николаевна от поэта, она высоко поднимала в небо зеленую крону, широко разбросав вокруг стройного ствола своего роскошные длинные ветви. Она действительно заменяла шатер, и не раз Пушкин под ней, как под надежной крышей, пережидал грозы и ливни.

На взгорке, высоко разметав в голубизне неба могучие ветви, стоял тот самый дуб, о котором Пушкин писал:

У лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том.

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом.

Дети изображали героев сказки. С трудом забравшись на самый низкий сук, сидела Машенька, расчесывая гребнем длинные темные волосы. Сашенька, сделав страшное лицо, растопырив пальцы рук, изображал лешего. Гриша, мяукая, ходил на четвереньках вокруг огромного ствола дуба. А Таша рассматривала в траве «следы неведомых зверей» и, конечно, видела их, так же, как все дети видели вдалеке избушку на курьих ножках, без окон и без дверей.

Наталья Николаевна выходила с детьми за околицу Михайловского, где расстилался цветущий простор лугов и безбрежная, лазурная степь неба, где в зеленых берегах неторопливо бежала Сороть и медленно кружила крыльями ветряная мельница. В сторону Тригорского удалялась дорога, по которой Пушкин хаживал или ездил верхом к своим друзьям Осиповым. И на дороге той не раз стояла она, сдерживая слезы, и смотрела на три старые сосны, вокруг которых поднималась уже немолодая поросль, это здесь Пушкин сказал: «Здравствуй, племя, младое, незнакомое…»

В Михайловском безраздельно царил Пушкин. Его душа, воплощенная в стихи, жила в доме, в аллеях парка, на Сороти, в Тригорском. Он был всюду. И Наталья Николаевна ежеминутно ощущала его присутствие. Это и увеличивало ее горе и вселяло в нее какую-то непонятную силу.

Жить было трудно. Денег, которые по указу императора выплачивались вдове, не хватало. Не раз Наталья Николаевна брала деньги в долг у своих горничных. Однажды неожиданно в Михайловское приехал старый друг Пушкиных Вяземский, и не оказалось даже свечей и других необходимых мелочей, чтобы принять гостя. Их пришлось просить у соседей в Тригорском.

Вяземский всегда был неравнодушен к Наталье Николаевне. Но, уезжая из Михайловского, прощаясь с ней, он готов был поклониться ей в ноги. Сделать это он, естественно, постеснялся и только сказал с чувством: «Вы, Наталья Николаевна, и сами-то, наверное, не представляете, какие великие дела свершили здесь в память Пушкина».

Всю дорогу от Михайловского до Пскова Вяземский думал об этом. Не зря Пушкин говорил, что душу своей мадонны он любил более ее прекрасного лица.

Вяземский вспоминал родовую часовенку Михайловского на Поклонной горке, где Наталья Николаевна в это лето устроила приемную-лазарет. Об этом разговор шел по всей округе. Ничего подобного никогда на Псковщине не бывало. «Казенный лекарь» обычно объезжал деревни и села один раз в два-три месяца. В Михайловском «лазарете» принимал больных – крепостных крестьян всей округи – доктор Натальи Николаевны, которого она привезла с собой, потому что дети ее часто болели.

Вяземский не мог забыть ставшего еще прекраснее от волнения лица Натальи Николаевны, когда она, устроив сходку пушкинских крестьян, произносила слова, рвущиеся из глубины сердца: «Клянитесь мне, что во веки веков вы будете свято хранить рощи, парк, усадьбу Михайловского».

Гостил в Михайловском и Сергей Львович. Он осложнял жизнь семьи Пушкиных своими требованиями и причудами. Но Наталья Николаевна безропотно сносила все: ведь это был отец Пушкина.

Приезжали Фризенгофы. Они приносили радость. Оживал старый дом. Сестры очень любили Наталью Ивановну Фризенгоф, дети так и льнули к ней. Она хорошо рисовала. И по сие время остались ее рисунки, изображавшие Михайловское и Тригорское, Сергея Львовича, сидящего на стуле со шляпой в руках, Прасковью Александровну Осипову, ее дочь Евпраксинью Николаевну, детей Пушкиных, сидящих за столом, и Наталью Николаевну с Машей, стоящих у березы.

– Ну вот что, дети, – однажды сказала Наталья Ивановна, – я предлагаю сделать альбом из засушенных цветов Михайловского и Тригорского. Кто желает, прошу следовать за мной.

С радостными криками дети бросились за Натальей Ивановной.

Они с восторгом рвали цветы и травы. Каждый отдельно засушивал их. А когда все было готово, расположились в комнате за столом и прикрепляли растения к листам альбома, и Наталья Ивановна делала надписи: кто, когда и где что нашел. Они вовлекли в игру Александру Николаевну и Анну Николаевну Вульф.

Альбом этот и сейчас, в наши дни, хранится в Бродзянском замке.

Время шло. Детей нужно было учить. Для этого требовались хорошие учителя и большие деньги. Как трудно, беспредельно трудно было одной решать все вопросы хозяйства и воспитания четверых детей!

Она с семьей снова уезжает в Петербург.

Наталья Николаевна пишет другу Пушкина, Нащокину :

Вчера читала я письмо ваше к князю Вяземскому, давно уже собиралась писать к вам, чтобы долгое мое отсутствие не совсем изгладило меня из памяти вашей. Те строки, которые касаются до меня, прочла я с благодарностью и, одолевая леность и другие тому подобные препятствия, решилась взяться за перо. Князь Вяземский усердно принялся за ваше дело, общая ваша дружба к Пушкину, не говоря уже о собственных ваших достоинствах, побуждает его употребить все старания к успешному исполнению вашего желания. С моей стороны я от души готова служить вам, и если мои слабые старанья в чем-нибудь могут быть полезны, то прошу располагать мною, как искренне преданною вам. Мое пребывание в Михайловском, которое вам уже известно, доставило мне утешение исполнить сердечный обет, давно мною предпринятый. Могила мужа моего находится на тихом, уединенном месте, место расположения, однако ж, не так величаво, как рисовалось в моем воображении; сюда прилагаю рисунок, подаренный мне в тех краях – вам одним решаюсь им жертвовать. Я намерена возвратиться туда в мае месяце, если вам и всему семейству вашему способно перемещаться, то приезжайте навестить нас. Прощайте, Павел Воинович, напомните обо мне Вере Александровне, которую нежно целую. А вместе всех детей ваших – желаю всем вам, с новым годом, всякого благополучия и провести праздники весело, забыв все горести и заботы – сестра вам кланяется и изъявляет искреннюю свою преданность. Дети вас также не забыли, все они, слава богу, здоровы и, на мои глаза, прекрасны. Старшие берут несколько уроков, говорят хорошо по-немецки, порядочно по-французски и пишут и читают на обоих языках. Со временем они к вам будут писать.

…Наталье Николаевне вспоминается морозный, снежный сочельник. Она остановила сани возле витрины с елочными игрушками и вошла в магазин. Почему-то сразу не обратила внимания на непривычную для магазина тишину, не заметила, как отступили от прилавка находившиеся там покупатели и с каким усердием раскладывали продавцы на столах игрушки, которых не было даже на витринах. Однако вскоре поняла, что здесь что-то происходит, хотя из-за своей близорукости не сразу увидела императора; он был высок ростом и, возвышаясь над всеми, выбирал игрушки. Только когда она подошла к прилавку, увидела его.

Наталья Николаевна растерянно приветствовала императора. Он узнал ее и приветливо обратился к ней:

– Мадам! Вы возвратились наконец в Петербург. Я рад буду видеть вас при дворе.

И судьба Натальи Николаевны снова повернулась. После этих слов императора она обязана была возвратиться ко двору.

Ее появление во дворце, на балах вызвало в петербургском аристократическом обществе осуждение и гнев. Столько лет прожив в уединении, она и не знала, что не кого-нибудь, а только ее винили в смерти великого поэта. Друзья и родные скрывали от нее враждебное отношение к ней в среде многих литераторов и в свете. Но тем не менее она обязана была бывать хоть изредка при дворе: во дворце, на балах, сопровождать императрицу.

В 1849 году Наталья Николаевна писала Ланскому:

Втираться в интимные придворные круги – ты знаешь мое к тому отвращение; я боюсь оказаться не на своем месте и подвергнуться какому-нибудь унижению. Я нахожу, что мы должны появляться при дворе, только когда получаем на то приказание, в противном случае лучше сидеть спокойно дома. Я всегда придерживалась этого принципа и никогда не бывала в неловком положении. Какой-то инстинкт меня от этого удерживает.

Ей вспомнился костюмированный придворный бал. Тетушка Екатерина Ивановна в этот раз превзошла все ожидания: много времени и денег затратила на приготовление еврейского костюма по старинному рисунку, изображающему Ревекку. Наталья Николаевна словно наяву видела длинный фиолетовый кафтан, изящно облегавший ее фигуру, над которым долго билась домашняя портниха Загряжской, широкие палевые шаровары, покрывало из легкой белой шерсти, мягкими складками с затылка спускающееся на плечи и спину. Она была в маске, но император сразу узнал ее и подозвал к императрице. Та долго восхищалась ею и пожелала иметь в своем альбоме портрет Натальи Николаевны в костюме Ревекки. Художник Гау немедленно был прислан императрицей к Пушкиной, и ей пришлось часами позировать ему. Он в несколько сеансов нарисовал Наталью Николаевну, и портрет получился очень удачным. И вот теперь, через много лет, когда она лежит в постели, распластанная, придавленная тяжелой болезнью, вспоминается этот портрет. Ей тогда было всего тридцать лет, она сознавала силу своей красоты, но никогда не гордилась этим… «Красота моя от бога», – говорила она.

На том костюмированном балу она, как и много лет назад, снова танцевала с императором, и, как прежде, он глядел на нее умоляющим и приказывающим взглядом. На этот раз – больше приказывающим. Пушкина не было в живых, и никто теперь не мешал царю приблизить к себе избранную им женщину. Так, очевидно, считали в свете. Во всяком случае, Наталье. Николаевне стали известны слова Идалии Полетики: «Натали раньше необходимо было блюсти честь Пушкина, теперь его, слава богу, нет».

О, как ненавидела Идалия даже мертвого Пушкина! Если бы знала Наталья Николаевна, за что? Если б кто-то знал, за что была такая ненависть?! Ненависть не пассивная, которую иногда человек молча таит в себе, надолго забывая о ней. У Идалии ненависть к Пушкину была активной, постоянной, с юности и до конца ее долгих дней.

Образ Идалии Полетики возник в воображении Натальи Николаевны. Вот она стоит перед ней в дверях своей гостиной, во время того ужасного свидания с Дантесом. Идалия очень хороша: чудесные, совершенно необычные волосы цвета темной меди, розовое лицо, как пудрой, покрыто белым пушком. У нее удивительные зеленоватые недобрые глаза, губы сложены в ироническую усмешку. Прекрасные черты лица. Она женственна. Грациозна, как избалованная кошечка.

Теперь Идалия постарела. Поблекли ее краски, потускнели чудесные волосы. Они с Натальей Николаевной иногда встречаются у знакомых, улыбаются друг другу. И никто не знает, какие чувства охватывают Наталью Николаевну при этих встречах. Кому какое дело, что не простит она Идалии ее необъяснимой ненависти к Пушкину. Не простит того подстроенного свидания с Дантесом. Не уймет необъяснимой подозрительности, что Идалия как-то была замешана в трагической кончине Пушкина. Как же? Не знает этого Наталья Николаевна. Просто так чувствует никогда не обманывающее ее сердце-вещун. И никто этого теперь не узнает. Годы уносят людей, стирают их следы.

Снова она слышит свой отчаянный крик: «Пушкин, ты будешь жить!» И все мысли, все чувства сосредоточиваются на далеком прошлом, которое горьким осадком убивало все радости жизни.

Она редко называла его уменьшительным ласковым именем. Он был Александр Пушкин, Александр Сергеевич или просто Пушкин. Она всегда, с незамужней юности чувствовала его превосходство над окружающими людьми. Даже письма его были так необычно прекрасны, что она знала их наизусть и воспринимала как литературные произведения. Они хранились не у нее, а у сына Александра, намеренно. Зачем в доме Ланского, любящего ее мужа, сохранять эту болезненно-душевную для нее и для него историческую ценность, которая должна принадлежать России? На днях она распорядилась передать письма Пушкина в наследство дочери Наталье Александровне.

Пройдет ряд лет, и некоторые из этих писем Наталья Александровна отдаст И. С. Тургеневу. Они будут опубликованы и снова у многих вызовут взрыв негодования против жены Пушкина. А между тем, внимательно изучив эти письма, только по ним одним можно было бы воссоздать образ той, душу которой Пушкин любил более ее прекрасного лица, и снять с нее обвинения высшего света, обвинения всех недопонявших ее и поверить Пушкину, который унес с собой в могилу прекрасный, любящий, чистый образ жены, ни в чем не виновной в его кончине.

…Многое в жизни Пушкина было не так, как у всех. Умная Долли Фикельмон отлично понимала это, когда писала в своем дневнике о Наталье Николаевне:

Но какую же трудную предстоит ей нести судьбу – быть женою поэта, такого поэта, как Пушкин.

Восемнадцатилетняя Наталья Пушкина проснулась после вчерашней свадьбы, и глаза ее встретились с восторженными глазами мужа. Он стоял на коленях возле кровати. «Очевидно, так он простоял всю ночь», – подумала она, и ее охватило волнующее недоумение.

– Моя мадонна! – шепотом сказал он, складывая руки, как перед иконой.

Робкие слезы выкатились у нее из глаз, она улыбнулась ему.

Она не раз в первые дни медового месяца горько плакала оттого, что Пушкин, наспех поцеловав ее, часто с утра и до вечера проводил время в разговорах с друзьями. В то лето Жуковский жил в Царском Селе при своем воспитаннике-наследнике, будущем императоре Александре II. Приезжали Плетнев и другие знакомые.

А как-то раз, в холостой компании, на стороне, Пушкин всю ночь проспорил на литературные темы и, умоляя о прощении, честно сказал ей, что забыл вчера о том, что женат.

А потом Наталья Николаевна поняла, что муж ее совсем не такой, как другие. Приготовилась к своей трудной судьбе «быть женою поэта, такого поэта, как Пушкин». Сердцем поняла она его большую любовь к себе, которая проявлялась не всегда так, как у других. И успокоилась, насколько это было возможно.

Месяцы, проведенные в Царском Селе, она была счастлива. С утра Александр Сергеевич писал, закрывшись в кабинете, и с первых дней Наталья Николаевна поняла, что в эти священные для него минуты тревожить его нельзя. Она создавала в доме полную тишину, привыкала вести хозяйство, вышивала, читала книги и потихоньку от мужа сочиняла стихи, которые потом, когда он уезжал, посылала ему в письмах. Пушкин не оценил ее поэтических усилий и в одном из своих писем с присущим ему юмором попросил свою «женку» писать ему не стихами, а прозою.

Время пощадило небольшой деревянный особняк, где были так счастливы Пушкины. Здесь написал поэт последние строфы «Евгения Онегина» – письмо Онегина к Татьяне.

Теперь в этом доме музей. В комнатах Натальи Николаевны и по сие время сохранились незаконченная вышивка, поваренная книга, которой пользовалась молодая жена, романы «Красное и черное» Стендаля и «Собор Парижской богоматери» Гюго. Их читали она и Пушкин.

И самое ценное, что уцелело до наших дней, переписанная в то время ею для мужа поэма «Домик в Коломне» – еще одно доказательство того, как дорого было ей творчество Пушкина с первых же месяцев их совместной жизни.

Родные и друзья чувствовали, что брак этот счастливый.

Четвертого дни воспользовался снятым карантином в Царском Селе, чтобы повидаться с Ташей, – писал 24 сентября 1831 года Дмитрий Николаевич Гончаров деду Афанасию Николаевичу, – я видел также Александра Сергеевича; между ними царствует большая дружба и согласие; Таша обожает своего мужа, который так же ее любит; дай бог, чтоб их блаженство и впредь не нарушалось.

Женка его очень милое творение, – писал Жуковский князю Вяземскому и А. И. Тургеневу. – И он с нею мне весьма нравится. Я более и более за него радуюсь тому, что он женат. И душа, и жизнь, и поэзия в выигрыше.

Я уверен, что ты несмотря на все ужасные перевороты, которые тебя окружают, еще никогда не был так счастлив и покоен как теперь, – писал Пушкину Нащокин 15 июля 1831 года.

Мой брат и его жена проведут лето в Царском Селе… Они в восхищении друг от друга; моя невестка – очень очаровательная, хорошенькая, красивая и остроумная, к тому же и очень славная, – сообщала сестра Пушкина Ольга Сергеевна Павлищева.

Пушкин часто читал свои стихи жене, а также и своей приятельнице Александре Осиповне Россет. Наталья Николаевна видела, что ее мужа и эту женщину связывает обычная дружба, но все же ревновала его даже потому, что ей казалось: к оценке Александры Осиповны его стихов он прислушивался больше, чем к ее высказываниям. Возможно, оно так и было: ведь Наталья Николаевна в те годы была еще столь молода и неопытна в работе мужа. Опыт придет с годами. Позднее Пушкин уже вполне доверял ее вкусу и пониманию литературных дел. В 1836 году, уезжая в Москву, он поручил жене вести многие дела по «Современнику».

Как трудно было тогда управлять хозяйством, воспитывать детей и заниматься делами «Современника».

…Александр Сергеевич обычно зазывал дам в кабинет, где он любил писать лежа на кушетке, а исписанные листы опускать прямо на пол. Около кушетки стоял стол, заваленный книгами, бумагами, рядом с чернильницей лежали перья. На окнах не было гардин. Он любил солнце и жару. «Это у меня от предков», – усмехаясь, пояснял он.

Несмотря на вспыхивающее порой чувство ревности к Александре Осиповне, Наталья Николаевна любила эти уединенные часы, посвященные ей и Россет. Она наказывала горничной не беспокоить их. Обе дамы удобно устраивались в креслах. Окна были открыты на дорогу, но проезжающие изредка экипажи не мешали им.

Пушкин садился на стул, закидывая ногу на ногу, и это движение его, эта поза были аристократически изысканны, не нарочиты. Так дано было ему от рождения. Он читал увлеченно, звонко. Как любила Наталья Николаевна его голос! Как представляет его даже сейчас. Помнит, как загоралось его лицо, сверкали проникновенным блеском голубые глаза и, казалось, видели невысказанное, говорили о том, что умел понимать только он, далеко заглядывая в будущее, задумываться и беспокоиться о том, что еще никого не волновало. Наталье Николаевне в эти минуты он казался неотразимо красивым.

Когда Пушкин закончил чтение стихотворения, он обратился к дамам:

– Ну, как?

Александра Осиповна вместо ответа сказала, кивая хорошенькой головкой на открытые окна:

– Мимо проехал император. Ехал медленно, поглядывая в окна.

Близорукая Наталья Николаевна не заметила этого.

В следующий раз, когда Пушкин читал свои стихи – примерно в то же время, – мимо дома опять медленно проехала карета императора. Александра Осиповна не удержалась и, перебив Пушкина, показала на окно рукой – сверкнули на солнце кольца и браслет, – со смехом сказала:

– Император!

Пушкин скомкал в руке лист со стихами и уже не возобновлял чтения. Он не выносил, когда его перебивали, да и прогулки царя мимо дома поэту не нравились.

Через несколько дней раздражение Александра Сергеевича улеглось, и он снова читал свои стихи дамам, но уже в столовой, окна Наталья Николаевна предусмотрительно задернула шторами.

По этому поводу при встрече император с улыбкой спросил ее:

– А почему в ваших окнах всегда опущены шторы?

И все же Наталья Николаевна ревновала Пушкина к Россет. Умом понимала, что это женская слабость, а сердце не мирилось.

Вновь эта распря меж сердцем и разумом вспыхнула значительно позднее, когда Пушкин, зайдя в магазин на Невском, купил альбом для Александры Осиповны. Вместе с Натальей Николаевной они неожиданно пришли к ней с коротким визитом. Она вышла к ним наспех причесанная, в домашнем туалете, но, как всегда, свежая, красивая, жизнерадостная и приветливая.

– А я к вам с подарком, – сказал Александр Сергеевич и положил на стол альбом.

Она заинтересованно открыла его. На первой странице рукою Пушкина было написано: «Исторические записки А. О.***».

– Вы так хорошо рассказываете, – сказал Александр Сергеевич, – что должны писать свои записки. А вместо эпиграфа в этом альбоме я напишу вот что… – сел за стол, попросил чернила и перо. И написал, видимо, заранее сочиненные стихи:

В тревоге пестрой и бесплодной

Большого света и двора

Я сохранила взгляд холодный,

Простое сердце, ум свободный

И правды пламень благородный

И, как дитя, была добра;

Смеялась над толпою вздорной,

Судила здраво и светло

И шутки злости самой черной

Писала прямо набело.

Александра Осиповна была до слез растрогана. Крепко пожала руку Пушкину и расцеловала Наталью Николаевну.

Все встречи с Россет здесь, в Царском Селе, проходили в присутствии Натальи Николаевны. Она взвешивала каждое слово, сказанное Пушкиным Александре Осиповне. Ловила их взгляды, и ничего не было во всем этом оскорбительного для нее. Друзья, связанные взаимным пониманием. И все.

Но вот прошлое Пушкина!.. О нем страшно было думать. Как плакала и отчаивалась она, когда он, как всегда, честно рассказывал обо всем, что было до встречи с ней.

…Анна Петровна Керн. Она еще жива. Она вторично, после смерти Керна, вышла замуж за Маркова-Виноградского. Еще при жизни Пушкина она занималась переводами. Переводила Жорж Санд. Когда Пушкин женился, встречи с ней почти прекратились. Иногда он заставал ее у своих родителей, иногда у сестры, с которой она была в дружеских отношениях.

Наталья Николаевна впервые увидела Анну Петровну Керн у Ольги Сергеевны. Даже по тому необычно заинтересованному и далеко не равнодушному взгляду, которым та быстро, как умеют это делать только женщины, окинула Наталью Николаевну с ног до головы, можно было понять все: и то, чем когда-то был для нее Пушкин, и гордость, тогдашнюю и теперешнюю гордость, – поэт посвятил ей одно стихотворение, написанное любящим сердцем, и обессмертил ее, Анны Керн, имя, сделав его причастным к великому поэту!

Дома, вспоминая Керн, Наталья Николаевна мысленно повторила тот стих Пушкина: она знала его наизусть, заучивала еще до замужества, и, совершенно успокаиваясь, сказала Александру Сергеевичу:

– Ты просто в Михайловском, в своем затворничестве, отвык от женской красоты. Лицо ее простовато, особенно губы…

Пушкин ничего не ответил, только мысленно улыбнулся: ему нравилось, что жена ревнует его даже к прошлому.

Ревновала она его и к балерине Истоминой Евдокии Ильиничне, которая танцевала партию черкешенки в «Кавказской пленнице».

– Я знаю, что когда-то ты волочился за нею, – говорила Наталья Николаевна, сердито грозя пальчиком.

Ревновала к Воронцовой, которую второй раз в жизни увидела она, уже будучи замужем за Ланским. Та вначале и не поняла, что за красавица перед ней, и только потом ей сказали, что это бывшая жена Пушкина. Воронцова и в молодые-то годы была хороша не красотой, а обаянием молодости, которое горело жгучим огнем в глазах, заливало румянцем щеки, зажигало пламенным темпераментом. А теперь все ушло. Перед Натальей Николаевной сидела длинноносая, некрасивая, стареющая женщина, годы стерли привлекательность лица, унесли изящество движений и фигуры.

Она ревновала Пушкина даже к Прасковье Александровне Осиповой – помещице Тригорского, маленькой, расплывшейся пожилой женщине, верному другу поэта и его дальней родственнице: ее сестра Вындомская была замужем за двоюродным братом матери Пушкина – Ганнибалом.

Ревновала к ее дочери – Вревской Евпраксии Николаевне, которая, как говорили потом Наталье Николаевне, знала о дуэли Пушкина еще накануне. Ей поэт посвящал стихи: «Если жизнь тебя обманет», «Вот, Зина, вам совет: играйте». В 1835 году она приезжала в Петербург, останавливалась у родителей Пушкина. Наталья Николаевна видела ее и так же, как после встречи с Керн, успокоилась: круглолицая мещаночка – определила она ее для себя и простила мужу то, что в те давние времена у Пушкина на заре его молодости была нежная дружба с этой женщиной, и чувство это он пронес через всю жизнь.

Она ревновала Пушкина и к старшей сестре Евпраксии Николаевны – Анне Николаевне Вульф. Ей тоже осталась память от великого поэта: «Я был свидетелем златой твоей весны», «Хотя стишки на именины», «Увы, напрасно деве гордой».

Наталья Николаевна, несмотря ни на что, не могла не уважать Анну Николаевну за то, что со времен Михайловской ссылки Пушкина и до смерти своей (умерла в 1857 году) она любила поэта самоотверженно, не напоминая о себе, и даже не вышла замуж. Знала она и то, что Пушкин всегда был к ней равнодушен.

Часто было не по себе Наталье Николаевне из-за дружбы Пушкина с Верой Федоровной Вяземской, которую, в общем-то, она любила.

С болью вспоминала Наталья Николаевна дочь президента Академии художеств Анну Алексеевну Оленину, которой Пушкин посвятил не одно стихотворение. Пушкин сватался к ней, но почему-то женитьба расстроилась. Он и сам не мог объяснить, почему. «Верно, не очень любил ее», – задумчиво говорил он, вспоминая прошлое.

Но особенно Наталья Николаевна ревновала Пушкина к Марии Николаевне Раевской – жене декабриста Волконского. И хотя та была невозвратно далеко от Пушкина, там, где «во глубине сибирских руд» вместе со всеми декабристами отбывал наказание ее муж, Наталья Николаевна, особенно теперь, уже в том возрасте, когда приходит жизненная мудрость, понимала, что Мария Волконская душевно Пушкину была ближе и дороже других женщин, с которыми сводила его судьба до женитьбы.

Она знала, что Пушкин преклонялся перед Марией Волконской. И она осталась с ним навсегда в его стихах «Редеет облаков летучая гряда», «Таврида», «Буря» («Ты видел деву на скале…»), «Не пой, красавица, при мне», «На холмах Грузии лежит ночная мгла…». И в посвящении «Полтавы», а также в первой главе «Евгения Онегина».

В сердце поэта, всецело отданном своей мадонне – она чувствовала, – все же остался маленький уголок для русской женщины, совершившей великий подвиг. Даже последняя квартира на Мойке, где жили Пушкины, была связана с Марией Николаевной. Там раньше жил Волконский и проездом останавливалась Мария Николаевна. И часто горькие раздумья охватывали Наталью Николаевну. Но, ревнуя Пушкина к прошлому, Наталья Николаевна сердцем чувствовала, что она была его единственной настоящей любовью, об этом говорило все, начиная с его «Мадоны»:

Исполнились мои желания.

Творец Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадона,

Чистейшей прелести чистейший образец.

«Мир Пушкина, которым он жил, – думает Наталья Николаевна, – был необычайно сложным. Мир его творчества – не доступный никому, кроме него, – огромный и прекрасный. Я – его мадонна – несла в себе для него тоже целый мир. Мир семьи. Мир его друзей. И даже сложнейший мир его суеверий».

Друг Александра Сергеевича Даль писал в своих воспоминаниях:

Пушкин, я думаю, был иногда и в некоторых отношениях суеверен: он говаривал о приметах, которые никогда его не обманывали, и, угадывая глубоким чувством какую-то таинственную, непостижимую для ума, связь между разнородными предметами и явлениями, в коих, по-видимому, нет ничего общего, уважал тысячелетнее предание народа, доискивался в нем смыслу, будучи убежден, что смысл в нем есть и быть должен, если не всегда легко его разгадать.

Однажды, еще в юные годы, в присутствии друзей вдохновенная гадалка выбрала Пушкина для своих предсказаний. Он вначале отказывался, потому что в этот день проиграл в карты последние деньги и заплатить за гадание ему было нечем. Но гадалку это не убедило.

– Призайми у товарищей, – сказала она, – деньги ты вот-вот получишь. И неожиданно. А еще получишь ты такое же неожиданное предложение на новую службу…

Она гадала на картах, а потом долго разглядывала его руку с совершенно необычными линиями, покачивала головой, недоуменно пожимая плечами, думала о чем-то, а потом сказала:

– Ты прославишься на все отечество. Будешь любим народом даже после смерти. – Затем, помолчав, снова вглядываясь в линии руки Пушкина, продолжала: – Два раза ожидает тебя вынужденное одиночество, вроде бы как заключение, но не тюрьма. А жить будешь долго, если на тридцать седьмом году не погибнешь от белой лошади или от руки белого человека. Их особенно должно тебе опасаться.

Первое предсказание сбылось в тот же вечер. Пушкин возвратился домой, и на столе лежало письмо лицейского товарища Корсакова, который писал, что выслал ему свой давний карточный долг, о котором Пушкин забыл.

Через несколько дней в театре Алексей Федорович Орлов предложил ему службу в конной гвардии. Служба эта не состоялась. Вскоре ссылка на юг, позднее в Михайловское. Словом, сбывалось все, что предсказывала гадалка; Пушкин, и прежде-то суеверный,. стал присматриваться к каждой примете.

В декабре 1825 года он, ссыльный, решил тайно уехать из Михайловского, навестить своих друзей – будущих декабристов. Кучер закладывает повозку. Пушкин едет в Тригорское проститься с Осиповым. День ясный. Ослепительный снег лежит на просторах равнин. Дорогу перебегает заяц. На обратном пути – снова заяц. А в воротах своей усадьбы – это тоже издавна считалось дурным предзнаменованием – он встречает священника, заметающего снег своей длинной черной рясой. Плохие приметы беспокоят Пушкина, но еще не колеблют его намерения ехать в Петербург. Как вдруг кучер заболевает горячкой. Поездку приходится отложить…

Если бы ничего не помешало, то, естественно, 14 декабря (по старому стилю) Пушкин был бы вместе с друзьями на Сенатской площади, о чем он прямо, как всегда, сказал императору, когда тот спросил, где был бы он 14 декабря, если б находился в Петербурге.

Для Пушкиных началась новая полоса жизни: теперь камер-юнкер Пушкин и Наталья Николаевна обязаны бывать при дворе.

Завтра надобно будет явиться во дворец. У меня еще нет мундира. Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, молокососами 18-летними. Царь рассердится, – да что мне делать?

(Пушкин. Дневник, 5 декабря 1834 года).

Я все-таки не был 6-го во дворце – и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арендта (лейб-медика)

(Пушкин. Дневник, декабрь 1834 года).

Тетушка Екатерина Ивановна не считается с расходами, только бы ее красавица Наташа была наряднее, изящнее, блистательнее других великосветских дам. Она не считается со временем и, когда Наталья Николаевна собирается на бал, сама приезжает к ней. Придирчиво смотрит, как горничная Лиза (которую, упаси бог, нельзя потерять из-за ее умения делать прекрасные прически!) мудрит над роскошными волосами Натали, сооружая высокую, модную прическу, к которой так идет легкое украшение на лбу из мелких драгоценных камней. Осторожно надевается белое платье с широчайшими прозрачными рукавами, перехваченными над локтями и в запястьях. На талию, которой позавидует любая красавица, пришивается широкий пояс. Вот на маленькие ножки надеты новые бальные башмачки, а изящные руки обтянуты белыми перчатками.

Тетушка осторожно поворачивает Наташу вправо, влево, ничто не остается незамеченным под ее придирчивым взглядом. Она довольна, садится в кресло, просит позвать Пушкина.

Тот входит мрачный, в мундире камер-юнкера и, взглянув на жену, на мгновение забывает все неприятности предстоящего бала. Он сейчас снова поэт, а не камер-юнкер, живет в этот миг только прелестью своей Наташи.

– Моя мадонна! – потрясенно говорит он, как всегда в такие минуты молитвенно складывая руки.

Слуга докладывает:

– Экипаж подан.

Пушкин вдруг резко поворачивается, срывает с рук перчатки, бросает их на стул и, расстегивая ворот мундира, словно он душит его, почти кричит:

– Я не здоров! Если кто спросит, я не здоров! Я остаюсь дома!

Екатерина Ивановна и Наталья Николаевна тихо выходят в прихожую. Наталья Николаевна вздыхает, предполагая, что император, который обязательно пригласит ее на кадриль или мазурку, вновь будет высказывать недовольство, что Пушкина нет на балу.

Рождается первый ребенок – девочка Мария. Никогда не забыть Наталье Николаевне, как плакал Пушкин во время ее родов, не в силах переносить страдания жены. За шесть лет совместной жизни – четверо детей и один выкидыш.

Дети для Натальи Николаевны были ее отрадой. Она старалась как можно больше бывать дома, чтобы не оставлять детей без надзора, беспрерывно меняла нянек: одна казалась неласковой, другая небрежной, третья забывчивой. Наталья Николаевна дома перестала следить за собой, как прежде, и часто отказывала внезапным визитерам.

А семья росла.

Долги! Долги! Долги! Бесконечные долги и вечная боязнь, что потребуют их возврата. Она видела, как это угнетает мужа. Однажды, не совладав со своими чувствами, написала письмо брату Дмитрию, который управлял гончаровским майоратом:

Теперь я хочу немного поговорить с тобой о моих личных делах. Ты знаешь, что пока я могла обойтись без помощи из дома, я это делала, но сейчас мое положение таково, что я считаю даже своим долгом помочь моему мужу в том затруднительном положении, в котором он находится; несправедливо, чтобы вся тяжесть содержания моей большой семьи падала на него одного, вот почему я вынуждена, дорогой брат, прибегнуть к твоей доброте и великодушному сердцу, чтобы умолять тебя назначить мне  с   п о м о щ ь ю   м а т е р и  содержание, равное тому, какое получают сестры, и, если это возможно, чтобы я начала получать его до января, то есть с будущего месяца. Я тебе откровенно признаюсь, что мы в таком бедственном положении, что бывают дни, когда я не знаю, как вести дом, голова у меня идет кругом. Мне очень не хочется беспокоить мужа всеми своими мелкими хозяйственными хлопотами, и без того я вижу, как он печален, подавлен, не может спать по ночам, и, следственно, в таком настроении не в состоянии работать, чтобы обеспечить нам средства к существованию: для того, чтобы он мог сочинять, голова его должна быть свободна… Мой муж дал мне столько доказательств своей деликатности и бескорысти, что будет совершенно справедливо, если я со своей стороны постараюсь облегчить его положение; по крайней мере содержание, которое ты мне назначишь, пойдет на детей, а это уже благородная цель. Я прошу у тебя этого одолжения без ведома моего мужа, потому что если бы он знал об этом, то несмотря на стесненные обстоятельства, в которых он находится, он помешал бы мне это сделать.

«Детей Пушкин тоже очень любил, – вспоминает Наталья Николаевна, – особенно Сашеньку. Он звал его Сашкой. Саша говорит, что помнит отца. Вряд ли. Когда Пушкин умер, ему было только три с половиной года».

Странно, Наталья Николаевна слышит, всегда слышит звонкий тенор Пушкина, его заразительный, громкий смех. Но представить его ясно, живого, как ни силится, не может. Только один раз, бессонной ночью, еще до болезни, он встал отчетливо в ее воображении: невысокий, смуглый, с сильным и легким телом, изящными, хотя и быстрыми движениями, которые, как считали многие, заменяли природную красоту. И в то же время были у него странные привычки – быстро и увлеченно грызть яблоко, ловко прыгать с дивана через стул, бросаться на диван, поджимая ноги.

В. А. Нащокина в своих воспоминаниях писала о внешности Пушкина:

Своей наружностью и простыми манерами, в которых, однако, сказывался прирожденный барин, Пушкин сразу расположил меня в свою пользу… Пушкин был невысок ростом, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми глазами необыкновенной привлекательности. Я видела много его портретов, но с грустью должна сознаться, что ни один из них не передал и сотой доли духовной красоты его облика – особенно его удивительных глаз. Говорил он скоро, был необыкновенно подвижен, весел, смеялся заразительно и громко, показывая два ряда ровных зубов, с которыми белизной могли равняться только перлы. На пальцах он отращивал предлинные ногти.

А как был он нежен с Натальей Николаевной всегда, все шесть лет, прожитых вместе, как прост и нетребователен в быту. Но зато как трудно было ей подбирать ключ к его сложному душевному миру: не огорчить, не оскорбить, не омрачить вдруг прорвавшуюся радость…

В памяти всплывают его письма к ней, ласковые, иногда шутливые, она шепчет, не открывая глаз:

– Благодарю тебя за милое и очень милое письмо. Конечно, друг мой, кроме тебя, в жизни моей утешения нет – и жить с тобою в разлуке так же глупо, как и тяжело.

…И вдруг припоминается весна 1835 года, когда она, уже на сносях, ожидала рождения Гриши, Пушкин внезапно собрался в Михайловское. Завернувшись в шаль, она вышла на улицу проводить его. Он нежно и виновато прощался с ней, без конца целовал, затем уселся в повозку и уже оттуда все давал наказы: «По лестницам ходи осторожно! Ночами к детям не бегай. И не прислушивайся, что там, в детской. Заплачут – няня услышит».

Повозка тронулась. Наталья Николаевна махнула платочком и поскорее отвернулась, пошла в дом, чтобы не увидел ее слезы обиды. «Оставить меня в такое тяжкое время, – думала она, – через неделю, десять дней – роды. Нет, никогда мужчине, даже любящему, даже гениальному провидцу, не понять всей тяжести женской судьбы!»

Она заглянула в детскую, постояла в дверях. На одеяле, разостланном на полу, сидели Машенька и Саша. На низком табурете возле них старая, из Михайловского, няня Ульяна вязала варежки детям. Толстый Сашенька, этакий милый увалень, по словам Александра Сергеевича, – вылитый он в детстве, тянулся за клубочком шерсти, который, словно живой, уползал от него, и бормотал что-то на своем детском языке, довольно смеясь, взвизгивая пронзительно. Машенька, тоже похожая на отца, кудрявая, голубоглазая, увлеченно играла тряпичной куклой, сшитой няней.

Никто не заметил Наталью Николаевну. Она пошла в столовую.

– Ну, вот, – раздраженно сказала Екатерина, снимая папильотки и осторожно раскручивая волосы, – зачем поехал Александр Сергеевич в Михайловское, когда ты на сносях? Говорит, на десять дней! За десять дней вдохновение не придет. А если и придет – расписаться не будет времени!

– Катя! Он поэт! Мало ли какие мечты побудили его к этому! – с упреком возразила Александра.

А Наталья Николаевна, как обычно, молчала и думала о том, что волновало ее постоянно: какая же тяжкая выпала ей доля – быть женою поэта, такого поэта, как Пушкин!

Она ушла в спальню, сбросила шаль, села в кресло, на низенькую скамеечку поставила отекавшие в последнее время ноги, вспомнила его виноватое лицо, выдававшее, что он всеми помыслами был уже там, в родном Михайловском, и так верил, что именно там, как прежде в Болдине, его посетит вдохновение…

Она знала, что сразу же полетят письма с подробными рассказами о его пребывании в Михайловском. Будто сама Наталья Николаевна побывает на зеленых просторах поместья, войдет в старый дом, увидит, как сядет Пушкин за письменный стол.

И она простила его.

А Пушкин, приехав в Михайловское, переживал забытый душевный восторг. Он стал снова молодым. Бегал по аллеям, срывал недавно распустившиеся листья, зарывал в них лицо, вдыхал, наслаждаясь, аромат весны. Он прибежал на пруд, по-ребячьи поклонился ему в пояс, прошелся по шаткому мостику, прислушиваясь к знакомому скрипу старых досок, выбежал за околицу и там остановился. Сердце его билось, грудь вздымалась, глаза горели молодым азартом. Хотелось и писать и плакать. Все так же бежала в неведомое до боли и восторга знакомая с детства Сороть, в яркой зелени берегов, широко и вольно раскинулась весенняя синь неба. Старая ветряная мельница, неподалеку от озера Маленец и нижней дороги из Михайловского в Савкино, лениво, но приветливо помахивала поэту крыльями.

Потом он вернулся в усадьбу, перемахнув прямо через плетень, и замер около домика Арины Родионовны. Тихо сказал:

Подруга дней моих суровых.

Голубка дряхлая моя!

Одна в глуши лесов сосновых

Давно, давно ты ждешь меня.

И она, старая няня, ожившая в его воображении, покряхтывая, торопливо спускалась с крыльца в широкой, длинной юбке, прикрытой фартуком, в темной кофте, в белом платке, повязанном под подбородком. Лицо все в морщинах, милое, родное лицо. А в глазах материнская любовь…

«Мама!» – сказал, как прежде, Пушкин. «Какая же я вам мама, Александр Сергеевич!» – ответила она с улыбкой, сердцем принимая это имя. Она действительно с детства была ему матерью. Другой ласки, другой материнской заботы он не знал.

А теперь уже никто и не ждал здесь Пушкина… В домике Арины Родионовны кто-то жил, и приезд Александра Сергеевича был для всех, так же, как для него самого, полной неожиданностью.

К вечеру предзакатное солнце косыми лучами позолотило изумрудную листву берез и осин, тронуло розовой краской их белые и темно-зеленые стволы, по аллеям, тут и там, подсветило камешки и стекляшки, и они, прежде незаметные человеческому глазу, сейчас, вспыхивая, что-то свое привносили в общую гармонию красоты. Пушкин направился в Тригорское к своему верному другу Прасковье Александровне Осиповой-Вульф.

Старый конюх предложил барину коня, но тот отказался.

Он не умел ходить медленно. Он почти бежал по изрытой дождями и колесами дороге. Остановился возле трех старых сосен, окруженных молодыми тонкостволыми сосенками.

Его охватила непонятная, легкая грусть, которая и потом пробуждалась в сердце, в последний приезд осенью того же года на похороны своей матери.

Великий поэт навечно запечатлел уголок родной земли стихами:

…На границе

Владений дедовских, на месте том,

Где в гору подымается дорога,

Изрытая дождями, три сосны

Стоят – одна поодаль, две другие

Друг к дружке близко…

Прасковья Александровна встретила Пушкина на крыльце. Она стояла с книгой в руках, в черном чепце, в черном просторном платье, маленькая, располневшая. Она присматривалась к быстро подходившему Пушкину, издали не узнавая его. А когда узнала, шагнула навстречу так проворно, что он испугался: не упала бы она со ступеней, со слезами протянула ему навстречу руки вместе с книгой.

– Александр Сергеевич! Милый друг мой! Аннет! Евпраксия! Пушкин приехал! – И лицо ее ожило, помолодело.

В доме поднялся гвалт. С крыльца поспешно спустилась Анна Николаевна. Сбежала Евпраксия Николаевна, опередив сестру, и бросилась прямо в объятия Пушкина. Она в белом платье, полная, «в три обхвата», как говорил Пушкин, а за нею мчались ее дети, не понимая, в чем дело, не зная Пушкина, они просто использовали удобный случай бежать, шуметь, радоваться и кричать во все горло, понимая, что в такой момент ни маменька, ни бабушка их не остановят.

В дверях появляется сияющая, но сдержанная Мария – младшая дочь Прасковьи Осиповны.

– Как хорошо, что все вы тут! – обрадованно сказал Пушкин, до слез тронутый сердечной встречей, и любовно окинул взглядом своих друзей.

И вспомнилось:

О, где б судьба ни назначала

Мне безыменный уголок,

Где б ни был я, куда б ни мчала

Она смиренный мой челнок,

Где поздний мир мне б ни сулила,

Где б ни ждала меня могила,

Везде, везде в душе моей

Благословлю моих друзей,

Нет, нет! нигде не позабуду

Их милых, ласковых речей;

Вдали, один, среди людей

Воображать я вечно буду

Вас, тени прибережных ив,

Вас, мир и сон тригорских нив.

Он в этот день успел обегать все и в Тригорском. Посидел на «онегинской» скамье, постоял возле баньки, среди лип, над Соротью.

А затем стал часто бывать и в Голубове, имении барона Вревского, за которым замужем была Евпраксия Николаевна. Он помогал им закладывать сад: копал гряды, сажал деревья и цветы, рыл пруд.

Так началось пребывание в Михайловском. Он понемногу писал.

А когда не писалось, бродил по Михайловскому и вспоминал…

9 августа 1824 года. Он приехал сюда с верным дядькой своим Никитой. Родители вскоре уехали, и он остался один. Выбрал комнату себе окнами во двор, на юг, чтобы солнце, которое он боготворил, освещало его стол, рукописи, портрет Байрона на стене и ласкало его самого.

В начале ссылки его охватило привычное с детства чувство бешенства. Он видел, как шпионил за ним священник Ларион Воронецкий, как насторожилась семья: родители, брат, сестра.

Потом он затих. Пригляделся и полюбил аллеи Михайловского, темные стволы деревьев, верхушками, казалось, упиравшиеся в небо, они разговаривали с ним на языке позолоченных осенью листьев. Полюбил неторопливый бег Сороти и зеркальную гладь прудов. И понял, что здесь, только здесь он может по-настоящему писать.

Его стали интересовать простые люди, окружавшие его. В Михайловском было всего 17 душ крепостных. Он бывал на крестьянских свадьбах, с удовольствием проводил время в людской, посещал ярмарки, крестил деревенских ребятишек.

Ему полюбилась балалайка, даже научился играть на этом с виду нехитром инструменте.

В начале декабря 1824 года он писал Д. М. Шварцу:

Вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны.

«Тогда я узнал тайну русского сердца, тайну русской речи, – говорил Пушкин Наталье Николаевне, вспоминая годы изгнания. – И теперь все это стало неповторимо моим. Нет, ничто не проходит зря».

Александр Сергеевич страстно любил живопись. Этот род искусства для Натальи Николаевны вначале был далеким, но постоянное посещение выставок, знакомство с художниками сформировали вкус, заинтересовали ее, а потом она полюбила живопись, стала разбираться в ней.

Теперь ей вспомнилось, как однажды осенью они с Пушкиным посетили выставку в Академии художеств. Инспектор академии Крутов представил им молодого художника Айвазовского, получившего тогда золотую медаль. Ей понравились его картины: «Облака с Ораниенбаумского берега» и «Группа чухонцев». Обе эти картины и сейчас любила она – столько было в них настроения, так ласкали глаз удивительные сочетания красок! Не забылось и то, какое впечатление произвела она на художника. Он глядел на нее молча, не отрывая глаз, и потом писал в своих воспоминаниях:

Помню, в чем была красавица жена, на ней было изящное платье, бархатный черный корсаж с переплетенными черными тесемками, а на голове большая палевая соломенная шляпа. На руках у нее были длинные белые перчатки.

Видимо, Айвазовскому она сама казалась произведением искусства.

Вспоминается и другой случай, о котором, звонко смеясь, рассказывал Пушкин.

25 января 1837 года он и Жуковский посетили мастерскую Карла Павловича Брюллова. Оба восхитились акварелью «Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне». Там на ковре, среди улицы, положив голову на подушку, сладко спал смирнский полицейский; позади него, за подушкой, – два стражника: один на корточках, другой лежит, упираясь локтями в подбородок, и болтает ногами, голыми выше колен и тощими, как две палки. Фигуры были очень комичны.

Пушкин смотрел на картину и хохотал, как ребенок, до слез. А потом с рисунком в руках стал на колени перед художником и просил его в подарок. Но Брюллов отказал, сославшись на то, что рисунок уже принадлежит княгине Салтыковой. А Пушкину пообещал другой. Но не успел…

Пушкин любил и музыку – с детства. Любила ее и Наталья Николаевна. Пушкины дружили с композитором Даргомыжским, который написал на пушкинские сюжеты оперы «Каменный гость», «Русалка», переложил на музыку немало других произведений поэта.

В 1835 году Даргомыжский провел вечер у Пушкиных. Композитор был в ударе, лицо его горело, глаза сверкали. Наталье Николаевне он в тот вечер напомнил Пушкина, когда тот читал свои стихи.

– Вам сейчас, наверное, хочется сочинять, – сказала ему Наталья Николаевна.

Композитор поблагодарил ее молчаливым взглядом, блестяще сыграл на фортепьяно пьесу Глинки и заторопился домой. Его не стали удерживать. Пушкин подошел к окну и, глядя на удаляющийся экипаж, сказал с улыбкой:

– Засядет на всю ночь!

…Лето 1836 года. Последнее лето Пушкина. Они жили на даче, на Каменном острове. Наталья Николаевна любила это место, любовалась прекрасным, ухоженным парком. Она любила с сестрами скакать верхом на своем вороном коне так, что дух замирал, а встречные провожали наездниц восторженными взглядами. Но в то лето ей пришлось совсем немного поездить по аллеям Каменного острова: в мае у нее родилась дочь Наталья и после родов Наталья Николаевна долго болела.

На даче у Виельгорского, близкого друга Пушкина, человека многосторонне одаренного – он был композитором, отличным музыкантом, певцом и поэтом, – тут же, на Каменном острове, часто собирались поэты, художники, музыканты. Пушкины с удовольствием посещали Виельгорского. Играл Глинка, Виельгорский и другие музыканты. Поэты читали свои стихи. Все, кроме Пушкина, который предпочитал читать только в небольшом, интимном кругу. Наталья Николаевна его понимала.

Пушкин тонко и глубоко чувствовал и воспринимал желания и мысли своей жены. В первые дни появления ее в свете он был насторожен, опасаясь, как бы она по молодости лет и неопытности не уронила своего достоинства. И радовался тому, что она так быстро вошла в эту нелегкую роль светской дамы. Он гордился поклонением ее непревзойденной красоте, ее умением быть неприступно холодной и в то же время обворожительной. Но с годами Наталья Николаевна чувствовала, что эту радость и эту гордость перебарывало желание забрать жену и детей, уехать в деревню, сесть за работу так же увлеченно, как это было в Болдине, чтобы никакие светские развлечения не отрывали его от любимого дела. Да и жить можно было бы экономнее, чтобы расплатиться наконец с непомерными долгами.

Наталья Николаевна не возражала мужу. Но тетушка Екатерина Ивановна Загряжская и сестры решительно протестовали. Несколько раз, кажется, все было уже решено, и Наталья Николаевна говорила родным и близким знакомым, что их семья едет в Михайловское. Но поместье было в таком неприглядном виде, что, прежде чем ехать туда, предстояло привести в порядок хотя бы жилой дом, а это требовало немалых средств.

Своего друга Нащокина Пушкин просил в то время одолжить ему 5000 рублей для переезда в Михайловское. Но у Нащокина тогда денег не было. И то, что он не занял их у кого-нибудь и не переслал Пушкину, до конца жизни вызывало у него горькое раскаяние. Он не мог без слез читать стихотворение Александра Сергеевича «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит».

А потом всплыли другие обстоятельства, помешавшие отъезду.

На письме Пушкина Бенкендорфу от 1 июня 1835 года, в котором он просил царя отпустить его уехать в деревню на три-четыре года, Николай I наложил резолюцию: «Нет препятствий ему ехать, куда хочет, но не знаю, как разумеет он согласить сие со службою. Спросить, хочет ли отставки, ибо иначе нет возможности его уволить на столь продолжительный срок».

И по-прежнему Наталья Николаевна занималась семьей, домом, детьми, выезжала на балы, когда этого требовал этикет, Пушкин сочинял. Издавал «Современник». Общался с писателями.

Наталья Николаевна знала, что сюжет «Ревизора» был подсказан Гоголю Пушкиным, так же как и «Мертвые души». Н. В. Гоголь в «Авторской исповеди» вспомнит: «…отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому». Это был сюжет «Мертвых душ».

Наталья Николаевна по-разному оценивала поступки Пушкина. Когда в доме имелись деньги и он не раз нищему отдавал по 25 рублей, она молчала. Но когда он отдавал литературные сюжеты, волновалась и как-то даже упрекнула мужа.

– Ах ты моя скупердяйка! – довольно сказал Пушкин, обнимая ее. – Да у меня тут, – он коснулся головы пальцами с ухоженными ногтями, – сюжетов этих великое множество. На мою долю хватит!

Она чувствовала, как он любил литературу, как радовался каждому молодому дарованию. Однажды, узнав, что какой-то молодой человек по фамилии Губер, переводивший Фауста, сжег свой перевод, посчитав его неудавшимся, Пушкин сам пришел к молодому человеку, долго разговаривал с ним и просил навещать его, но с условием, что в каждый свой приход он будет приносить несколько страниц перевода.

Наталья Николаевна все чаще и чаще стала улавливать появившиеся в характере Пушкина мрачность и замкнутость. Своим пронзительным умом и обостренным чувством предвидения он понимал, что литературная травля, толки о том, что талант его иссякает, двусмысленное положение при дворе, цензура и наблюдения правительства за его литературной деятельностью, интриги в высшем свете – все это, как смертная петля, сжималось вокруг него и Натальи Николаевны.

В 1835 году Пушкин вновь, уже в последний раз, побывал в родном Михайловском.

Этот год тяжело болела Надежда Осиповна, и Пушкин ухаживал за своей матерью с такой нежностью и заботой, что друзья его и родные поражались, зная их весьма сдержанные отношения. А тут вдруг предчувствие ее близкой смерти пробудило в нем неизвестное до того времени сыновнее чувство. Мать, умирая, просила у сына прощения за то, что всю жизнь не умела ценить его.

Она умерла. Пушкин похоронил ее в Михайловском, возле церкви. Он заплатил за место рядом, где завещал похоронить себя.

Наталья Николаевна снова слышит свой отчаянный крик: «Пушкин, ты будешь жить!» Она мечется в кровати. Ей дают лекарство. Петр Петрович, стоя на коленях, держит ее руку в своей. Дети бестолково суетятся возле матери. И больная опять не то засыпает, не то впадает в беспамятство. Доктор отсылает всех, кроме Констанции и сестры милосердия.

Родные вновь собираются в гостиной. Петр Петрович уединяется, закрывшись в кабинете. Соня, Лиза и Александра устраиваются на диване, Мария опускается в кресло, а братья сидят на стульях возле стола.

Все в доме Ланских носило следы рук Натальи Николаевны, следы ее заботы, ее вкуса. Все скромно и просто. Мария дотрагивается до вышитой салфетки, на которой стоит массивный серебряный подсвечник.

– Это маменькина работа, – говорит она. – Я помню эту салфетку еще с детских лет. Видите: пятнышко. Это Левушка запачкал чернилами.

В гостиной надолго устанавливается тишина. Всем вспоминается ласковая забота матери.

Дети росли. Рождались дети Ланских. Время шло. Старшие женились, выходили замуж, отрывались от дома и чувствовали, как болезненно переживала Наталья Николаевна этот естественный уход детей из родного гнезда. И теперь, когда Марии был уже 31 год, Александру 30, Григорию 28, а Наталье 27, мать точно так же переживала их неудачи, болезни, неприятности, как тогда, когда они были маленькими. Для нее они остались детьми, до конца ее жизни, такими же, как Соня, Лиза, Азя!

Проблеск сознания снова вырывает Наталью Николаевну из небытия. Она открывает глаза и видит Соню и Азю, которые, несмотря на запрещение доктора, пробрались в комнату матери. И по их взволнованным, подавшимся вперед фигуркам чувствует, как они обе обеспокоены: лучше ли ей?

«Я люблю всех семерых одинаково. Все они дороги мне, – думает Наталья Николаевна. – Но все же какое-то более болезненное, более заботливое и жалостливое чувство всегда было и осталось во мне к детям Пушкина. И как я ни упрекаю себя, как ни уговариваю, как ни стараюсь сравнять свое отношение к тем и другим, ничего не получается. Бог, наверное, прощает мне это, потому что дети Пушкина выросли без отца. И как ни был заботлив и нежен к ним Петр Петрович, все же он был не родной отец. И всю трагедию смерти отца, подрастая, они переживали как одну из самых больших трагедий своей жизни».

А в гостиной в это время, положив голову на руки, шепотом вспоминала Мария:

– Помните, Екатерина Ивановна, маменькина тетушка, во что бы то ни стало хотела показать нас императрице. Это было вскоре после нашего возвращения из Полотняного завода в Петербург. И вот неожиданно прикатила за нами карета с тетушкиной горничной. Ты, Гриша, даже всплакнул от страха: такая поднялась в доме суета. Маменьке перед зеркалом горничная помогала одеваться и причесываться. Няня с помощью тетушкиной горничной переодевала нас. И вот мы в карете. И вот мы во дворе императорского дворца, где во флигеле жила тетушка. Нас ввели к ней, когда императрица была уже там. Я и маленькая Наташа поспешно присели перед императрицей, как учила нас маменька. А вы оба так смешно вытянулись, опустив руки по швам и склонив набок головы, что я с трудом удержалась от смеха. Да и императрица, мне показалось, готова была рассмеяться… Маменька очень волновалась, когда императрица разговаривала с нами. Я уж не помню, о чем она спрашивала меня и Натали, а вам задала вопрос: хотели бы вы поступить в Пажеский корпус? И хотя дома у вас никогда не было этого желания, там же, по знаку тетушки, вы горячо заверили, что мечтаете поступить именно туда… А потом, когда мы уходили, прощаясь с маменькой, императрица сказала: «Какие у вас милые и красивые дети».

Маменька расцвела от этой похвалы, а уж тетушка – та просто была на седьмом небе от радости. Второй раз маменька встречалась с императрицей на частной аудиенции, и та показала своих детей. Маменька рассказывала, что эта встреча произвела на нее большое впечатление. Она первый раз увидела высокую царскую особу в домашнем кругу, уловила ее материнскую гордость и нежность к детям. Царица была в эти минуты женщиной и матерью и стала ближе и понятнее маменьке.

– А помните, – произнес Григорий, – однажды у нас был какой-то небольшой праздник, к которому не очень-то и готовились, и были приглашены военные, сослуживцы Петра Петровича с женами, как вдруг император пожелал присутствовать на этом празднике. Что тогда поднялось в доме! Суета пострашнее той, когда собирали нас показывать императрице!..

– Но когда приехал император, – перебила его Мария, – среди взрослых оставили только нас с тобой, Сашенька, остальных детей, к их огорчению, уложили спать. Однако, помнишь, император пожелал посмотреть на свою крестницу, и маменька вынуждена была провести его в спальню. А на другой день маменька, несмотря на всегдашнюю свою кротость и выдержку, здорово пожурила няню за беспорядок, который царил в спальне в тот вечер.

– И все же не всегда мы, дети, отвечали маменьке той же заботой и вниманием, – с грустью заметил Григорий. – Маменька и Петр Петрович скрыли от нас один случай, о котором мне рассказала Констанция. Когда маменька» Петр Петрович и Азя уехали за границу на воды, после курса лечения маменьку повезли в город Гейдельберг на консультацию к врачам…

– Мы же знаем все это, – сказала Мария.

– Нет, не все, – возразил Григорий, – вот послушайте: они остановились в хорошей гостинице, жители которой пользовались общим столом. В обеденное время все спускались вниз, в большой зал, где стоял длинный стол, накрытый скатертью. В первый же день прислуга показала Ланским их места. Они сели, и по тому, как среди сидящих за столом прошел шумок и обитатели гостиницы стали перешептываться, маменька поняла, что ее узнали. Прежде такое впечатление она производила своей красотой, но теперь былая красота не поражала. К маменьке надо было присмотреться, чтобы заметить, что она еще очень хороша собой. Ее узнали как бывшую жену Пушкина, и ей стало не по себе. Столовую посещали русские студенты, и, вероятно, это они первыми узнали маменьку. Однажды они намеренно положили на стол там, где были места маменьки, Петра Петровича и Ази, открытую книгу с густо подчеркнутыми чернилами строчками. Когда пришли обедать, Азя схватила книгу и увидела, что как раз на этих страницах напечатана статья о Пушкине. И она прочла вслух подчеркнутые слова: «В этот приезд поэта в Москву произошла роковая встреча с Н. Н. Гончаровой, – той бессердечной женщиной, которая загубила всю его жизнь». Маменька расплакалась. Не стала обедать и ушла в номер, она тогда проплакала весь вечер, говорила, что люди никогда не пощадят ее, не пощадят ее даже родные дети.

– Петр Петрович никогда не делает различий между нами и своими детьми, – тихо заметила Мария, – мы для него родные дети. Но вот поведение Александры меня часто огорчает и даже больше – раздражает. Вы заметили, что одна она из всей семьи не любит нашего отца. За что?

– Да, это я тоже всегда чувствую, – утвердительно кивнул головой Григорий.

Александр пожал плечами. Он не был столь наблюдателен.

– Даже ее нежелание простить трудный характер тетушки Александрины, которая была около маменьки в самое тяжкое время, – продолжала Мария, – закладывала свои вещи, чтобы облегчить жизнь вдовы с четырьмя детьми. А как Азя гордится тем, что ее крестным отцом был царь! И вот увидите, когда-нибудь в воспоминаниях о маменьке – а она ведет дневник и собирается стать писательницей, – несмотря на свои чувства к ней, она не постесняется намекнуть на свое царское происхождение и предаст маменьку.

– Маша, перестань, ты терзаешь себя и нас, – остановил ее Александр, – о чем ты говоришь? Это все твои нервы… – Он подошел к сестре, обнял ее. А та, всхлипывая, закрывала лицо шалью Натальи Николаевны, накинутой на плечи, чтобы, не дай бог, мать не услышала ее рыдания. – Ты просто устала от волнений, успокойся ради бога, успокойся, сестричка! – Александр гладил ее растрепавшиеся волосы. – Ты же видишь, как Азя сейчас искренне переживает это горе…

Глаза Натальи Николаевны устремлены поверх тех, кто находился в комнате. Снова память развертывает перед нею картины прошлого.

Салон Карамзиных. Николая Михайловича Карамзина, литератора, историка и общественного деятеля, Наталья Николаевна знала только по рассказам Пушкина. А Пушкин в детстве и ранней юности боготворил этого замечательного человека. После смерти Карамзина его жена Екатерина Андреевна, дочь Екатерина Николаевна Мещерская и особенно незамужняя падчерица Карамзиной Софья Николаевна заботливо сохраняли в своем салоне старых друзей.

Пушкин знал Екатерину Андреевну с 1816 года. И несмотря на то что она была на 20 лет старше его, питал к ней юношескую влюбленность. А дружба осталась на всю жизнь. Даже умирая, он вспомнил о ней и позвал проститься. Она, рыдая, благословила его, переживая утрату друга.

…Когда Пушкин приехал к Карамзиным впервые с молодой женой, их встретила Екатерина Андреевна, уже немолодая, высокая, полнеющая женщина, с суровым холодным лицом, по которому можно было судить об ее властном и твердом характере. Она сдержанно улыбнулась Наталье Николаевне, казалось, даже не заметила ее необычайной красоты и на ее приветствие произнесенное по-французски, ответила русской фразой:

– Рада с вами познакомиться.

Затем Пушкин подвел жену к Софье Николаевне.

– Знакомься, Наташа, с Самовар-Пашой, – сказал он совершенно серьезно.

– Это меня так поддразнивают за то, что я всегда разливаю чай, – с приветливой улыбкой, тоже по-русски сказала Софья Николаевна, пытаясь скрыть изумление, вызванное красотой жены Пушкина.

В темных глазах ее, в строгой форме губ чувствовались ум и настойчивость, но быстрая насмешливая улыбка, легко сменявшаяся на ее лице улыбкой доброжелательности, не понравилась Наталье Николаевне и насторожила ее. С первой встречи Софья показалась ей интересной собеседницей, глубокой, начитанной, но со временем Наталья Николаевна убедилась, что все это показное и знания ее весьма поверхностны. Несмотря на серьезную атмосферу салона, которая вначале поразила молодую Пушкину, Софья втихомолку любила зло посплетничать и посудачить на самые мелкие темы.

Пушкин познакомил жену с присутствующими на вечере братьями Виельгорскими. Здесь же была уже известная Наталье Николаевне Россет.

Блудов, Дашков, графиня Строганова, Одоевский, Соллогуб с изумлением рассматривали необыкновенную красоту Пушкиной. Она же была смущена и молчалива, как всегда.

Вечер длился до двух часов ночи. Софья Николаевна разливала чай. Все здесь было не так, как в других салонах. В карты не играли. Говорили по-русски. И больше всего привлекло Наталью Николаевну то, что гости Карамзиных и хозяева разговаривали о литературных новостях, об исторических событиях, захватывающих мир, ни словом не обмолвясь о петербургских сплетнях.

После чая Софья показала Наталье Николаевне свой альбом.

– А вот и Пушкин, – улыбаясь, сказала она, перелистывая страницу.

И Наталья Николаевна прочла:

В степи мирской, печальной и безбрежной,

Таинственно пробились три ключа:

Ключ юности, ключ быстрый и мятежный,

Кипит, бежит, сверкая и журча;

Кастальский ключ волною вдохновенья

В степи мирской изгнанников поит.

Последний ключ – холодный ключ забвенья,

Он слаще всех жар сердца утолит.

Андрей Карамзин понравился Наталье Николаевне с первого взгляда. Живой, умный, в меру разговорчивый семнадцатилетний юноша. Он несколько раз в своих рассуждениях презрительно отозвался об аристократическом обществе, среди которого вращался он и семья Карамзиных. Это не удивило Наталью Николаевну. Она привыкла подобное слышать от мужа.

В то время Андрей болел легкими и вскоре надолго уехал лечиться за границу. Там и застало его известие о гибели Пушкина. Позднее Андрей Николаевич был адъютантом при шефе жандармов Орлове, а в 1846 году женился на вдове миллионера Демидова Авроре Карловне, вышел в отставку и жил барином, управляя землями и заводами Демидова.

Пятнадцатилетний Александр Карамзин походил на мать. У него было такое же суровое лицо. И, как брат, он весь вечер тихонько, чтобы не досаждать взрослым, встревал со своим скептицизмом. Наталья Николаевна знала, что он глубоко почитал талант Пушкина и сам неплохо писал.

Двенадцатилетний Владимир Карамзин поразил Наталью Николаевну своей красотой, но не понравился неприветливостью. А младшая, Лизонька, показалась сущим тираном семьи.

Самое большое впечатление на молодую Пушкину произвела Екатерина Николаевна Мещерская. Она была проста, приветлива, обаятельна и умна. И Наталья Николаевна всей душой потянулась к ней с первого знакомства. Это чувство к Мещерской не покидало ее всю жизнь.

Пушкин близок был со всеми Карамзиными, но особенно дружил с Александром. И Александр, ближе узнав Наталью Николаевну, настроился к ней дружески и каждую субботу приезжал к Пушкиным завтракать. А иногда даже осмеливался со своими друзьями ночами врываться на дачу Пушкиных на Каменном острове, поднимая хозяев. И Наталья Николаевна, наспех одеваясь и причесываясь, выходила к гостям, нисколько не сердилась на Александра.

Вскоре в салоне Карамзиных появился Дантес. Он быстро стал близким приятелем братьев. А Софья Николаевна, как казалось Наталье Николаевне, увлеклась им.

Помнился Наталье Николаевне такой случай. Пушкин и она с сестрами с трудом досмотрели неинтересный спектакль в театре и на обратном пути все заснули в карете.

– Барин! Приехали! – подождав некоторое время, сказал кучер, открывая дверцу.

Позевывая и потягиваясь, все вышли, поднялись на крыльцо.

– Что это? – удивилась Екатерина, поглядывая на освещенные окна дома. Они вошли, и их встретили веселые звуки клавикордов, под аккомпанемент которого пели два мужских голоса.

– Это Карамзины, Александр Николаевич и Владимир Николаевич, вас дожидают, – сказал слуга.

Александра сбросила верхнюю одежду и, не заходя в гостиную, ушла спать. Остальные пошли к гостям. Здороваясь и стараясь сдержать зевоту, Пушкин сказал:

– Хватит веселиться. Спать пора. На дворе ночь. Приезжайте в другое время, – и ушел к себе.

Наталья Николаевна и Екатерина остались. Они сидели на диване, с трудом поддерживая разговор.

– Простите, очень уж спать хочется. Приезжайте в другой раз, – посмеиваясь, просила Наталья Николаевна.

– Ничего подобного, – заявил Александр, – мы заставим вас сидеть с нами столько же, сколько мы ждали вашего прихода.

Наталья Николаевна все же улучила момент выскользнуть из гостиной и убежала спать. А Екатерина отсидела еще полтора часа. Гости уходили с угрозой:

– Теперь, если захотите нас видеть, присылайте собственный экипаж. Иначе не приедем.

Но этот случай и той и другой стороной был воспринят как забава и не нарушил добрых отношений Карамзиных и Пушкиных.

В тот незабываемый день, когда венчалась Екатерина, невесту одевали к венцу в доме тетушки Загряжской. Здесь было несколько дам и в том числе Софья Николаевна. Екатерина, взволнованная, с блестящими большими глазами, похожими на маменькины, стояла перед зеркалом и, казалось, ничего не видела. На ней было белое платье, над которым много дней мудрили тетушкины модистки.

Невесту одели, повели к выходу, и дамы двинулись за нею в церковь. И вдруг тетушка Екатерина Ивановна остановилась и, глядя в упор на Софью, сказала грозно:

– Хватит и этих!

И никто, как всегда, не посмел возразить ей, сказать, что так говорить – бестактно.

«Но, может, Екатерина Ивановна была права, – думает Наталья Николаевна, – она почувствовала каким-то шестым чувством, что Софья Николаевна рвалась на эту свадьбу только для того, чтобы потом посудачить о ней».

Если бы Наталья Николаевна знала письмо Софьи, которое та написала своему брату, то оно бы подтвердило ее предположение.

Ты согласишься, что, помимо доставленной мне неприятности, — писала Софья, – я должна была еще испытать большое разочарование: невозможно сделать наблюдения и рассказать тебе о том, как выглядели участники этой таинственной драмы в заключительной сцене эпилога… На следующий день, вчера, я была у них. Ничего не может быть красивее, удобнее, очаровательно изящнее их комнат, нельзя представить себе лиц безмятежнее и веселее, чем лица у всех троих, потому что отец является совершенно неотъемлемой частью как драмы, так и семейного счастья. Не может быть, чтобы все это было притворством: для этого понадобилась бы нечеловеческая скрытность, и притом такую игру им пришлось бы вести всю жизнь! Непонятно.

Было и другое письмо Софьи Николаевны, написанное уже после смерти Пушкина:

А я-то так легко говорила тебе об этой горестной драме в прошлую среду, в тот день, даже в тот самый час, когда совершалась ужасная ее развязка! Бедный, бедный Пушкин! Сколько должен был он выстрадать за эти три месяца, с тех пор, как получил гнусное анонимное письмо – причину, по крайней мере наружную, этого великого несчастья. Сказать тебе, что в точности вызвало дуэль теперь, когда женитьба Дантеса, казалось, сделала ее невозможной, – об этом никто ничего не знает… Приехав домой, он увидел жену и сказал ей: «Как я рад, что еще вижу тебя и могу обнять! Что бы ни случилось, ты ни в чем не виновата и не должна себя упрекать, моя милая!..» Он немного страдал, он был неизменно ласков со своей бедной женой… Ничто не может быть прекраснее его лица после смерти… Его несчастная жена в ужасном состоянии и почти невменяема, да это и понятно. Страшно об ней думать… Трогательно было видеть толпу, которая стремилась поклониться его телу. В этот день, говорят, там перебывало более двадцати тысяч человек: чиновники, офицеры, купцы, все в благоговейном молчании, с умилением, особенно отрадным для его друзей. Один из этих никому не известных людей сказал Россету: «Видите ли, Пушкин ошибался, когда думал, что потерял свою народность; она вся тут, но он ее искал не там, где сердца ему отвечали». Другой, старик, поразил Жуковского глубоким вниманием, с которым он долго смотрел на лицо Пушкина, уже сильно изменившееся, он даже сел напротив и просидел неподвижно четверть часа, а слезы текли у него по лицу, потом он встал и пошел к выходу; Жуковский послал за ним, чтобы узнать его имя. «Зачем вам, – ответил он. – Пушкин меня не знал, и я его не видал никогда, но мне грустно за славу России»… Второе общество проявляет столько увлечения, столько сожаления, столько сочувствия, что душа Пушкина должна радоваться… среди молодежи этого второго общества подымается даже волна возмущения против его убийцы, раздаются угрозы и крики негодования; между тем в нашем обществе у Дантеса находится немало защитников, а у Пушкина… немало злобных обвинителей… те, кто осмеливаются теперь на него нападать, сильно походят на палачей. В субботу вечером я видела несчастную Натали, я не могу передать тебе, какое раздирающее душу впечатление она на меня произвела: настоящий призрак, и при этом взгляд ее блуждал, а выражение лица было столь невыразимо жалкое, что на нее невозможно было смотреть без сердечной боли. К несчастью, она плохо спит и по ночам пронзительными криками зовет Пушкина; бедная, бедная жертва собственного легкомыслия и людской злобы!

Немного позднее Александр Николаевич Карамзин писал брату:

Дантес был пустым мальчишкой… совершенным ничтожеством как в нравственном, так и в умственном отношении… Геккерн, будучи умным человеком и утонченнейшим развратником… без труда овладел умом и душой Дантеса… Эти два человека, не знаю, с какими дьявольскими намерениями, стали преследовать госпожу Пушкину с таким упорством и настойчивостью… Дантес в то время был болен грудью и худел на глазах. Старик Геккерн сказал госпоже Пушкиной, что он умирает из-за нее, заклинал ее спасти его сына, потом стал грозить местью; два дня спустя появились анонимные письма (если Геккерн – автор этих писем, то это с его стороны была бы жестокая и непонятная нелепость, тем не менее люди, которые должны об этом кое-что знать, говорят, что теперь почти доказано, что это именно он!). За этим последовала исповедь госпожи Пушкиной своему мужу, вызов, а затем женитьба Геккерна; та, которая так долго играла роль посредницы, стала, в свою очередь, возлюбленной, а затем и супругой. Конечно, она от этого выиграла, потому-то она единственная, кто торжествует до сего времени и так поглупела от счастья, что, погубив репутацию, а может быть, и душу своей сестры, госпожи Пушкиной, и вызвав смерть ее мужа, она в день отъезда этой последней послала сказать ей, что готова забыть прошлое и все ей простить!!! Пушкин также торжествовал одно мгновение, – ему показалось, что он залил грязью своего врага и заставил его сыграть роль труса… Он сделал весь город и полные народа гостиные поверенными своего гнева и своей ненависти… он стал почти смешон, и так как он не раскрывал всех причин подобного гнева, то все мы говорили: да чего же он хочет? Да ведь он сошел с ума… А Дантес, руководимый советами своего старого неизвестно кого, тем временем вел себя с совершеннейшим тактом и, главное, старался привлечь на свою сторону друзей Пушкина. Нашему семейству он больше, чем когда-либо, заявлял о своей дружбе, передо мной прикидывался откровенным, делал мне ложные признания… Пушкин должен был страдать, когда при нем я дружески жал руку Дантесу, значит, я тоже помогал разрывать его благородное сердце, которое так страдало, когда он видел, что враг его встал совсем чистым из грязи, куда он его бросил. Тот гений, что составлял славу своего отечества, тот, чей слух так привык к рукоплесканиям, был оскорблен чужеземным авантюристом… желавшим замарать его честь; и когда он в негодовании накладывал на лоб этого врага печать бесчестья, его собственные сограждане становились на защиту авантюриста и поносили великого поэта. Не сограждане его так поносили, то была бесчестная кучка, но поэт в своем негодовании не сумел отличить выкриков этой кучки от великого голоса общества, к которому он бывал так чуток… Только после его смерти я узнал правду о поведении Дантеса и с тех пор больше не виделся с ним. …Всего этого достаточно, брат, для того, чтобы сказать, что ты не должен подавать руку убийце Пушкина… Плачь, мое бедное отечество! Не скоро родишь ты такого сына! На рождение Пушкина ты истощилось!

Карамзины тепло приняли Наталью Николаевну, когда та через два года после смерти Пушкина возвратилась в Петербург. Но все же друзья предупреждали ее быть осторожной в отношениях с Карамзиными.

12 августа 1842 года Вяземский писал Наталье Николаевне:

Мы предполагаем на будущей неделе поехать в Ревель дней на десять. Моя тайная великая цель в этой поездке – постараться уговорить мадам Карамзину провести там зиму. Вы догадываетесь, с какой целью я это делаю. Это дом, который в конце концов принесет вам несчастье, и я предпочитаю, чтоб вы лучше посещали казармы. Шутки в сторону, меня это серьезно тревожит.

И еще 13 декабря он же писал:

Вы знаете, что в этом доме спешат разгласить на всех перекрестках не только то, что происходит, но еще и то, что и не происходит в самых сокровенных тайниках души и сердца. Семейные шутки предаются нескромной гласности, а следовательно, пересуживаются сплетницами и недоброжелателями.

Я не понимаю, почему вы позволяете в вашем трудном положении, которому вы сумели придать достоинство и характер святости своим поведением, спокойным и осторожным, в полном соответствии с вашим положением, – почему вы позволяете без всякой надобности примешивать ваше имя к пересудам, которые, несмотря на всю их незначимость, всегда более или менее компрометирующи… Все ваши так называемые друзья с их советами, проектами и шутками – ваши самые жестокие, самые ярые враги.

Удивительно, что такого мнения о Карамзиных были и тетушка Загряжская и сестра Екатерина Николаевна. Но Наталья Николаевна и без писем Вяземского разбиралась в сложной обстановке карамзинского салона и характерах хозяев его. Уже будучи женой Ланского, она еще бывала у Карамзиных, хотя реже и с меньшим желанием. А потом, когда в 1851 году умерла Екатерина Андреевна, атмосфера в доме Карамзиных для Натальи Николаевны стала нетерпимой, и она почти не встречалась с ними.

Последние годы она мысленно перебирала всех знакомых, кто бы мог заняться изданием полного собрания сочинений Пушкина. Ее выбор пал на Анненкова, с которым так давно была она в дружеских отношениях. Но она не успела еще поговорить с ним, как однажды утром горничная доложила, что ее желает видеть молодой человек, назвавший себя Петром Бартеневым.

– Я студент Московского университета, – сказал он. – Приехал специально повидать вас. Видите ли, я страстно увлекаюсь нашим великим поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным. И целью своей жизни поставил собрать возможные материалы о нем для потомков, пока еще живы те, кто общался с Пушкиным. – Он немного смутился за последнюю фразу, напомнившую хозяйке дома о ее возрасте.

Она ответила ему с чувством:

– Это так благородно с вашей стороны. Я сделаю для вас все, что в моих силах.

Они долго беседовали. Молодой человек, прежде чем ответить на любой ее вопрос, долго молчал, видимо прикидывая в уме, как лучше выразить свою мысль. Наталье Николаевне показалось, что он с великим трудом заставил себя переступить порог ее дома. Она поняла, что он так же, как когда-то Гоголь и другие, знавшие ее и не знавшие, в душе обвиняет ее. Она поделилась с Бартеневым своими мыслями об издании собрания сочинений Пушкина и о своем желании обратиться к Анненкову. Он поддержал ее намерение, и, когда уходил, она с радостью почувствовала, что отношение его к ней переменилось.

Но издателем собрания сочинений Пушкина стал не И. В. Анненков, а его брат Н. В. Анненков. Он и Бартенев сумели получить от современников Пушкина устно и в записях воспоминания о нем. В этом приняли участие: Корф, Комовский, Л. С. Пушкин, Катенин, Горчаков, Соболевский, Керн, Погодин, Вяземский и другие.

Много позже смерти Натальи Николаевны Бартенев стал издателем журнала «Русский архив» и пятьдесят лет печатал в нем вновь добытые воспоминания о Пушкине.

Мечется в страшной тоске Наталья Николаевна… Еще темнее вокруг глаз ложатся тени, и во взгляде ее исчезает присущая ей внимательная ласковость. Чаще всего в нем страх; реже – задумчивость и равнодушие. Она худеет на глазах детей и мужа; тихо уходит от них, и всем это ясно, и потому боль нестерпима. Но Наталья Николаевна не думает о смерти. Она спрашивает Даля, который ежедневно бывает у нее:

– Скоро ли, скоро ли будет мне легче?

– Скоро, Наталья Николаевна, – говорит Даль, стараясь интонацией не выдать смысл этого «скоро».

И вспоминается ему в эти мгновения, как спрашивал его Пушкин, скоро ли наступит смерть, жалуясь главным образом не на боль, а на изнурявшую его тоску. Вероятно, эту предсмертную неосознанную тоску переживает и Наталья Николаевна.

В минуту просветления она говорит Петру Петровичу:

– Я знаю, что их уже нет… Знаю, что жизнь безжалостна для каждого… Но я так ярко представляю маменьку, Дмитрия, тетушку…

Она закрывает глаза, а когда открывает их, вдруг видит, что возле кровати стоит Наталья Ивановна, еще довольно молодая и красивая. Высокая прическа чуть седеющих темных волос, белая лебединая шея, не тронутая временем, большие глаза, может быть, даже слишком большие, делающие красоту ее несовершенной. Она в черном платье, подчеркивающем еще достаточно стройную, а некогда совершенную талию, плечи и бедра.

Маменька, как всегда, строго смотрит на дочь своими недобрыми, пронзительными глазами и, усмехаясь маленьким, ярким ртом, говорит:

– Ты же никогда, как и все мои дети, не любила меня. Ты просто из всех была самой покорной, «тихоней», как прозвали тебя в детстве. Ты плакала о моей смерти и носила траур потому, что сама по себе смерть, любая смерть страшна. Потому что траур носить положено. – Она не отходит от кровати, а растворяется, как дым, в слабо освещенной комнате.

И тут же вместо нее около кровати появляется брат Дмитрий.

– Знаешь, Таша, – говорит он, – ведь управлять гончаровским майоратом, после того как дедушка разорил поместье, было трудно.

– Знаю, Митенька, ты старался изо всех сил, но у тебя не было хозяйственного таланта. Сестры и братья, и я в том числе, мучили тебя бесконечными просьбами о деньгах… Я помню, как в тысяча восемьсот тридцать пятом году Пушкин и Плетнев задумали издавать альманах. В своих письмах я просила тебя не только от имени Пушкина, но и от своего имени подготовить восемьдесят пять стоп бумаги. Ты так быстро отозвался на эту просьбу, дорогой брат. Пушкин тогда был в Михайловском. Я поехала к Плетневу договориться о сроках поставки бумаги. Бумага была отгружена срочно. Я до сих пор помню, что двадцать шестого октября ты отправил сорок две стопы и двенадцатого декабря еще сорок пять. Всего восемьдесят семь стоп. Спасибо тебе, брат! Но в следующем году я снова писала тебе о бумаге. Просила, чтобы ты ежегодно давал ее в счет содержания сестер. Я с ними договорилась об этом. Пушкин часто давал мне поручения по издательским и другим делам, вскоре я почувствовала, что начинаю хорошо понимать работу «Современника». …И Пушкин уже не учил меня, а даже спрашивал моих советов, всегда считаясь с ними. Я хорошо помню его письмо от тринадцатого октября тысяча восемьсот тридцать третьего года. Вот послушай: «Мой ангел, одно слово, съезди к Плетневу и попроси его, чтоб он к моему приезду велел переписать из Собрания законов (годов 1774, и 1775, и 1773) все указы, относящиеся к Пугачеву. Не забудь… Я пишу, я в хлопотах, никого не вижу – и привезу тебе пропасть всякой всячины». И я ехала к Плетневу и следила, чтобы все, что велел Пушкин, было переписано к его приезду. Он посылал мне пакеты к Плетневу для «Современника» и наказывал: «…Коли цензор Крылов не пропустит, то отдать в комитет», и умолял напечатать во 2-ом номере… А многие и при жизни Пушкина и после его смерти считали, что я не интересовалась его работой. Нет, Митенька, это далеко не так. Он посвящал меня в свои замыслы. И мне все было интересно и дорого. А вот, Митя, он писал мне через год, около двадцать девятого мая: «Ты спрашиваешь меня о «Петре»? Идет помаленьку; скопляю материалы – привожу в порядок – и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города в другой, с площади на площадь, из переулка в переулок». Да мало ли было таких писем. Ты, Митенька, знаешь их. Когда-нибудь… эти письма увидят свет, их прочтут, и верю – снимут с меня незаслуженные обвинения, которыми искалечили мне жизнь. И мне тяжко от них, братец, до сих пор тяжко, и детям и внукам тяжко от несправедливости этой. Я уже не говорю о другом, в чем клеветнически и злобно обвиняли и обвиняют меня…

Дмитрий ласково смотрит на сестру и говорит ей:

– Я знаю это, Таша, как знаю то, что ты много делала для всех нас. Ты взяла к себе сестер. Ты, по существу, дала Сергею его будущее. Ты так много отдала сил этому многолетнему грязному «усачевскому делу».

Наталья Николаевна вспоминает, как она снимала копии с бумаг, встречалась с известным юристом Лерхом у себя дома. Деловой разговор состоялся в гостиной, за чашкой кофе. Лерх взял все бумаги, но через несколько дней возвратил их с нарочным с запиской, что не может взяться за дело, которое уже разбиралось в Москве.

Тогда Наталья Николаевна поехала к Бутурлину, и тот посоветовал ей обратиться к Лонгинову. Встречи с ним тоже нужно было добиваться. И вот она у него на приеме. Сидит в кресле возле стола, заваленного бумагами. А Лонгинов долго молчит, потрясенный ее внешностью. Он готов на все.

Но, к сожалению, кроме него, будут рассматривать дело еще шестеро коллег. И Наталья Николаевна пытается окольными путями дознаться, честный ли человек – правая рука Лонгинова, не нужно ли его «подмазать».

– Я всегда знал, что ты умна, сестричка, что ты видишь часто то, что не дано нам – твоим братьям и сестрам. Не случайно же Пушкин любил тебя. Не случайно же, что Петр Петрович не посчитался с тем, что ты – бесприданница, обремененная детьми, и предложил тебе руку и сердце. Когда ты писала мне о Надине, в которую я был безумно влюблен, я понял, что ты видишь более, чем я и мои родные. Помнишь, в ноябре тысяча восемьсот тридцать четвертого года ты писала мне: «Говорят, что эта девушка с очень странным характером, которая играет  в   г о р е л к и  со слугами и которая не постеснялась бы выйти замуж за лакея, если бы только он ей понравился. Вот, воспользуйся этим и постарайся сделаться счастливейшим из смертных, которому она отдаст свою руку и сердце. Желаю тебе этого от всей души, ты никогда не мог бы сделать лучшей партии…»

Это писала действительно она в двадцать два года. А ведь в этом совете Дмитрию была мудрость. Откуда же она взялась у нее в те годы?

– А тебя, Митенька, мы все мучили бесконечными просьбами о деньгах, – снова тихо вздыхает Наталья Николаевна.

– Но тебе, Ташенька, я помогала, сколько могла, – послышался ей вдруг резковатый голос тетушки, и из-за спины брата, заслоняя его, вышла Екатерина Ивановна, цветущая, полная, жизнерадостная; в белом платье с широчайшей юбкой, с черными буклями, над которыми возвышалась прозрачная наколка, вся в накрахмаленных бантах. – Я всегда хотела, чтобы моя Таша, самая прекрасная из петербургских дам, затмевала их изяществом и роскошью своих туалетов. Я хотела, чтобы ты не знала долгов и нужды, и после своей смерти все завещала тебе. Не моя вина, что имение досталось сестре. Я знаю, что ты любила меня. Ты никогда не причиняла мне огорчений и давала радость.

Но вместо тетушки у постели Натальи Николаевны уже стоит брат Сергей, все такой же красивый, с утонченными чертами лица, ласковыми серыми глазами. Но как грустны они, как горько сложены прекрасные губы. Куда девалась его привычка тщательно расчесывать чуть вьющиеся, густые волосы на косой пробор. И одежда на нем помятая.

– Но ты же жив! – шепчет Наталья Николаевна и ищет взглядом кого-то еще в комнате, кто подтвердил бы это.

– Я жив, Таша, моя милая сестренка. Я приехал проведать тебя, – с трудом сдерживая слезы, говорит Сергей Николаевич, – как ты, а?

– Хорошо! – отвечает Наталья Николаевна и надолго проваливается куда-то в темную, темную ночь.

– Я пойду, хотя бы умоюсь с дороги, – говорит Сергей Николаевич родным.

Через некоторое время он возвращается в гостиную. Ему ни о чем не надо спрашивать. Ему ничего не надо выяснять. Он по виду сестры, по ее глазам понял все. И теперь молча сидит в кресле.

Никто ничего не говорит ему. Пусть он свыкнется с горем утраты дорогого человека, сестры, которую так любил и которая так любила его. И он вспоминает, как в дни молодости, когда судьба его не складывалась, именно она, Наташа, тяжело переживает это, это она пишет тогда брату Дмитрию. Разве можно забыть это письмо! Оно в памяти, будто прочел его вчера:

…Постарайся вытянуть Сережу из трясины, в которой он увяз. На бедного мальчика тяжело смотреть, он даже потерял свою обычную жизнерадостность… Буквально он питается только черным хлебом… С отчаяния он хочет даже оставить службу, а мать, которой он сообщил о своем намерении, вот что ему ответила: «Ну конечно, Сережа, если твое здоровье этого требует, так и сделай». Теперь скажи мне, что он будет делать без службы? Молодой человек совсем погибнет, а он так много обещает и мог бы когда-нибудь стать чем-то… Ради бога, спаси его, я не могу думать о моем несчастном брате спокойно.

И он, Сергей Николаевич, знал и знает сейчас, что и Пушкин любил его больше других братьев Гончаровых и с удовольствием проводил с ним время. Может, поэтому Сергей Николаевич часто жил у Пушкиных. И ныне он дружен с сестрой, с ее новым семейством…

– Как папенька? – очнувшись, спрашивает Наталья Николаевна.

Находившиеся в комнате Мария, Азя и Констанция молча переглянулись: отец Натальи Николаевны умер еще в 1861 году.

А она снова слышит свой безумный крик: «Пушкин, ты будешь жить!» И вдруг начинает понимать, что умирает.

Утром 26 ноября у Натальи Николаевны началась агония. Воспоминания уже не поднимали ее со смертного одра и не уводили в прошлое. Они ее не терзали. Душа, которую так любил Пушкин, медленно покидала некогда прекрасный человеческий облик.

В Ленинграде, на старом Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, стоит надгробие, окруженное железной оградой. На надгробии надпись:

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА ЛАНСКАЯ

Род. 27 августа 1812 г. Сконч. 26 ноября 1863 г.

Верю, что когда-нибудь, в недалеком будущем, по человеческой и исторической справедливости к фамилии Ланская добавят: «Пушкина».

1982

Примечания

1

Родственники Н. Н. Гончаровой.

2

Имеется в виду П. П. Ланской и Г. Фризенгоф.

3

Писательница Ишимова.

Content

Кузнецова (Маркова) Агния Александровна А душу твою люблю...

Агния Кузнецова «А душу твою люблю…» Повесть о Наталье Николаевне Пушкиной. Подлинные письма и факты. Предположения. Раздумья.

Примечания