Энде Михаэль Андреас Гельмут

Бесконечная история

ТАИРАВКИТНА

реднаероК дарноК лраК: ниязоХ

Эту надпись можно было прочитать на стеклянной двери маленькой книжной лавочки, но, разумеется, только если смотреть на улицу из глубины полутемного помещения.

Снаружи было серое промозглое ноябрьское утро и дождь лил как из ведра. Капли сбегали по изгибам букв, по стеклу, и сквозь него ничего не было видно, кроме пятнистой от сырости стены дома на противоположной стороне улицы.

Вдруг дверь распахнулась, да так порывисто, что маленькая гроздь желтых медных колокольчиков, висевшая над нею, яростно затрезвонила и долго не могла успокоиться.

Переполох этот вызвал маленький толстый мальчик лет десяти или одиннадцати. Мокрая прядь темно-каштановых волос падала ему на глаза, с промокшего насквозь пальто стекали капли. На плече у него была школьная сумка. Мальчик был немного бледен, дышал прерывисто, и, хотя до этой минуты, видно, очень спешил, теперь застыл как вкопанный в дверном проеме.

Дальний конец длинного узкого помещения тонул в полутьме. У стен до самого потолка громоздились полки, плотно уставленные книгами разного формата и толщины. На полу возвышались штабеля фолиантов, на столе были навалены горы книжек размером поменьше, в кожаных переплетах и с золотым обрезом. В противоположном конце помещения за сложенной из книг стеной высотой в человеческий рост горела лампа. И в её свете время от времени появлялись кольца табачного дыма; подымаясь, они становились всё больше и больше, потом расплывались в темноте. Это было похоже на дымовые сигналы, какими индейцы передают друг другу с горы на гору всякие сообщения. Там явно кто-то сидел. И в самом деле мальчик услышал, как из-за книжной стены раздался довольно грубый голос:

— Пяльте глаза сколько угодно, можете с улицы, можете здесь, но только затворите дверь. Дует.

Мальчик послушался и тихонько прикрыл дверь. Потом ближе подошел к стене из книг и осторожно заглянул в угол. Там в кожаном вольтеровском кресле с высокой спинкой, уже изрядно потертом, сидел грузный и коренастый пожилой человек. На нём был мятый черный костюм, выглядевший поношенным и каким-то пыльным. Его живот стягивал цветастый жилет. Голова у него была лысая, и только над ушами торчали пучки седых волос. Лицо было красным и напоминало свирепую морду бульдога.

На ней красовался нос картошкой, на котором сидели маленькие очки в золотой оправе. Старик попыхивал изогнутой трубкой, свисающей из уголка рта, и поэтому казался косоротым. На коленях у него лежала книга, которую он, как видно, только что читал — его пухлый указательный палец левой руки был засунут между страницами вместо закладки.

Правой рукой он снял теперь очки и принялся разглядывать стоявшего перед ним маленького толстого мальчика в промокшем пальто — с пальто так и капало. При этом он сощурил глаза, отчего выражение его лица стало ещё более свирепым.

— Ах ты, Боже мой! — только и пробормотал он и, раскрыв книгу, вновь стал читать.

Мальчик не знал, как ему себя вести, и поэтому просто стоял, удивленно глядя на старика. А тот вдруг снова захлопнул книгу, опять заложил страницу пальцем и прохрипел:

— Слушай, мой мальчик, я терпеть не могу детей. Теперь, правда, модно носиться с вами как с писаной торбой, но это занятие не для меня! Другом детей меня уж точно не назовешь. По мне, дети — это просто-напросто орущие болваны, мучители рода человеческого, которые всё ломают, пачкают книги вареньем, вырывают страницы и плевать им на то, что у взрослых тоже могут быть свои беды и заботы. Я говорю это, чтобы ты крепко подумал, зачем сюда пришел. Кроме того, у меня нет детских книжек, а других книг я тебе не продам. Ну вот, я надеюсь, мы друг друга поняли!

Всё это он произнес, не вынимая трубку изо рта. Потом снова раскрыл книгу и углубился в чтение.

Мальчик молча кивнул и уже собирался уйти, но вдруг ему показалось, что он не может оставить эту речь вот так, без ответа, поэтому он повернулся и чуть слышно произнес:

— Только невсетакие.

Хозяин лавки поднял на него глаза и снова снял очки:

— Ты всё ещё здесь? Посоветуй, что нужно делать, чтобы избавляться от таких как ты? О чём таком весьма важном ты собирался мне сказать?

— Ничего уж такого важного, — ответил мальчик ещё тише. — Я только хотел сказать, что не все дети такие, как вы говорите.

— Ах, вот оно что! — старик поднял брови с наигранным изумлением. — И надо полагать, именно ты и являешься счастливым исключением?

Толстый мальчик не знал, что ответить. Он только пожал плечами и повернулся к двери.

— А манеры каковы, — раздалось бормотание за его спиной. — Мог бы хотя бы представиться.

— Меня зовут Бастиан, — сказал мальчик. — Бастиан Бальтазар Букс.

— Весьма странное имя, — прохрипел старик. — С тремя «Б». Правда, в этом ты не виноват, не сам же ты так себя назвал. Я — Карл Конрад Кореандер.

— А тут три «К», — серьезно заметил мальчик.

— Хм, — буркнул старик. — Верно!

Он выпустил из трубки несколько колечек дыма.

— Хотя всё равно, как нас зовут, мы ведь больше не встретимся. Мне хотелось бы выяснить только одно: с чего это ты как бешеный ворвался в мою лавку? Похоже, ты от кого-то убегал, да?

Бастиан кивнул. Его круглое лицо вдруг стало ещё бледнее, а глаза ещё больше.

— Наверно, ты ограбил кассу в магазине, — предположил господин Кореандер. — А может, пристукнул старушку, или ещё что-нибудь похлеще — от вас теперь всего можно ожидать. Тебя что, дитя моё, полиция преследует?

Бастиан замотал головой.

— Выкладывай всё как есть, — сказал господин Кореандер. — От кого ты убегал?

— От них.

— А кто это — они?

— Ребята из нашего класса.

— Почему?

— Они… Они всё время пристают ко мне.

— Что же они делают?

— Они поджидают меня у школы.

— Ну и что?

— Потом орут, по-всякому обзываются, смеются…

— И тебе всё это нравится? — Господин Кореандер неодобрительно поглядел на мальчика. — А почему бы тебе не дать кому-нибудь в нос?

Бастиан пристально посмотрел.

— Нет, я не смогу. К тому же я плохо дерусь.

— А подтягиваться на кольцах ты умеешь? — допытывался господин Кореандер. — А бегать, плавать, играть в футбол, делать зарядку? Ты что, вообще ничего из этого не умеешь?

Мальчик покачал головой.

— Короче говоря, ты слабак?

Бастиан пожал плечами.

— Но хоть язык-то у тебя есть? Что же ты молчишь, когда над тобой издеваются?

— Я попробовал один раз им ответить…

— Ну и что?

— Они закинули меня в мусорный контейнер и привязали крышку. Два часа я кричал, пока меня не услышали.

— Хм, — проворчал господин Кореандер. — И теперь ты больше ни на что не решаешься?

Бастиан кивнул.

— Сверх того, — констатировал господин Кореандер, — ты труслив, как заяц!

Бастиан опустил голову.

— Наверно, ты выскочка, да? Первый ученик, любимчик учителей? Так что ли?

— Нет, — сказал Бастиан и ещё ниже опустил голову. — Меня оставили на второй год.

— Боже милостивый! — воскликнул господин Кореандер. — Выходит, неудачник по полной программе!

Бастиан ничего не ответил. Он просто стоял, опустив руки, а с его пальто всё капало и капало на пол.

— Что же они орут, когда тебя дразнят? — поинтересовался господин Кореандер.

— Ах — да всё, что угодно.

— Например?

— Толстый дурень рухнул вниз, зацепился за карниз, карниз оборвался, дурень разорвался…

— Не очень-то остроумно, — заметил господин Кореандер. — Что ещё?

Бастиан помедлил, а потом стал перечислять.

— Чокнутый. Недоносок. Трепло. Свистун…

— А почему чокнутый?

— Я иногда разговариваю сам с собой.

— О чём же ты разговариваешь сам с собой? Ну, к примеру?

— Рассказываю сам себе разные истории. Выдумываю имена и слова, которых нет…

— И сам себе всё это рассказываешь? Зачем?

— Ну, потому что никому кроме меня это не интересно.

Господин Кореандер некоторое время задумчиво молчал.

— А что об этом твои родители думают?

Бастиан ответил не сразу.

— Отец… — пробормотал он наконец, — отец ничего не говорит. Он никогда ничего не говорит. Ему всё равно.

— А мать?

— Её больше тут нет.

— Твои родители разошлись?

— Нет, — сказал Бастиан, — она умерла.

В этот момент зазвонил телефон. Господин Кореандер с напряжением поднялся со своего кресла и, шаркая, поплелся в маленький кабинет за прилавком. Он поднял телефонную трубку, и Бастиану показалось, что он называет его имя. Но тут дверь закрылась, и, кроме невнятного бормотанья, ничего больше не было слышно.

Бастиан всё ещё стоял не шевелясь. Он никак не мог взять в толк, что же такое с ним произошло, почему он стал всё рассказывать, да ещё так откровенно. Ведь он терпеть не мог, когда ему лезли в душу. И вдруг его прямо в жар бросило: он опоздает в школу, ему надо торопиться, бежать со всех ног — но он всё стоял и стоял, не в силах ни на что решиться.

Что-то его здесь удерживало, он не мог понять что.

Приглушенный голос всё ещё доносился из кабинета. Это был долгий телефонный разговор.

И тут Бастиан осознал, что всё это время он глядит на толстую книгу, которую господин Кореандер только что держал в руках, а теперь оставил на кожаном кресле. Он просто глаз не мог от неё отвести. Ему казалось, от этой книги исходит какое-то магнитное притяжение, оно его непреодолимо влечёт.

Бастиан подошел к креслу, медленно протянул руку, коснулся книги, и в тот же миг внутри него — «клик!» — точно захлопнулся капканчик. У него возникло смутное чувство, будто от этого прикосновения пришло в движение что-то неотвратимое, чего уже никак не остановишь.

Он взял книгу, высоко её поднял и оглядел со всех сторон. Переплет был обтянут медно-красным шелком и мерцал, если вертеть книгу в руках. Быстро перелистав её, Бастиан увидел, что шрифт напечатан двумя цветами — красным и зеленым. Картинок, кажется, не было вовсе, зато главы начинались большими, удивительно красивыми буквицами. Он снова внимательно оглядел переплет и увидел, что на нём изображены две змеи, светлая и темная, — вцепившись друг другу в хвост, они образовывали овал. И в этом овале причудливыми, изломанными буквами написано заглавие книги:

«БЕСКОНЕЧНАЯ ИСТОРИЯ»

Человеческие страсти загадочны, и дети подвластны им так же, как и взрослые. Те, кем они завладеют, ничего не могут толком объяснить, а те, кто их не испытал, даже представить себе не в силах, что это такое. Есть люди, рискующие жизнью, чтобы покорить какую-нибудь заоблачную вершину. Но ни они сами, ни кто-либо другой на свете не могли бы сказать, зачем им это понадобилось. Другие буквально разоряются, чтобы завоевать сердце той, которая о них и слышать не хочет. Третьи скатываются на самое дно, потому что не могут устоять перед соблазном изысканного блюда или вина. Иные готовы спустить целое состояние в азартной игре или пожертвовать всем ради навязчивой идеи, которую и осуществить-то невозможно.

Есть люди, убежденные, что будут счастливы лишь тогда, когда переедут жить в другое место, и всю жизнь мечутся по белу свету.

А некоторые не находят покоя, пока не станут могущественными… Короче говоря, сколько людей, столько страстей.

Страстью Бастиана Бальтазара Букса были книги.

Кто никогда не просиживал над книгой долгие часы после школы с пылающими ушами и взлохмаченными волосами, читал и читал, и про всё на свете забывал, не замечая, что хочет есть или замерзает. Кто никогда не читал тайком под одеялом при свете карманного фонарика, после того как мать или отец, или ещё там кто-нибудь из домочадцев давно уже погасили свет, приказав тут же заснуть, потому что завтра вставать ни свет ни заря. Кто никогда не проливал явно или тайно горьких слёз оттого, что закончилась какая-нибудь великолепная история и пришло время расстаться с её героями, с которыми пережил столько приключений, которых успел полюбить, которыми восхищался и так тревожился за их судьбу и без которых теперь жизнь кажется пустою, лишенною смысла…

Так вот, тот, кто не пережил всего этого сам, наверно, никогда не поймет, как Бастиан сделал то, что он сделал.

Бастиан, не мигая, смотрел на заглавие книги, и его кидало то в жар, то в холод. Да, именно об этом он так часто думал, так страстно мечтал:

История, которая никогда не заканчивается! Книга книг!

Он должен заполучить эту книгу, чего бы это ему ни стоило!

Чего бы это ему ни стоило? Легко сказать! Даже если бы он мог предложить за неё больше, чем те три марки пятьдесят пфеннигов, что лежат у него в кармане, всё равно: недружелюбный господин Кореандер ясно дал понять, что не продаст ему ни одной книжки. А уж тем более никогда ничего не подарит. Положение было безвыходным.

Но всё же Бастиан знал, что не сможет уйти без этой книги. Теперь ему стало ясно, что он вообще пришел сюда только из-за неё — это она позвала его каким-то таинственным образом, потому что хотела к нему, да и всегда, в сущности, была его книгой!

Бастиан прислушался к глухому урчанию, по-прежнему доносившемуся из кабинета.

Не успев отдать себе отчет в том, что делает, он вдруг схватил книгу, быстро сунул её за пазуху и прижал к груди обеими руками. Не спуская глаз с двери кабинета, он бесшумно прокрался к выходу. Осторожно нажал ручку, стараясь не зазвенеть медными колокольчиками, и чуть-чуть приоткрыл стеклянную дверь. Потом тихонько затворил её снаружи.

И только тогда побежал.

Тетради, учебники и пенал тряслись в его сумке в такт быстрому бегу. У него закололо в боку, но он мчался дальше.

Дождь хлестал по лицу, струйки воды стекали за шиворот, пальто не спасало Бастиана от промозглой сырости, но он всего этого не замечал. Ему было жарко, и не только от бега.

Совесть, молчавшая в книжной лавке, вдруг проснулась и заговорила. Все оправдания, которые были такими убедительными, вдруг разом показались ему несерьезными и растаяли, словно снеговик при появлении огнедышащего дракона.

Он украл. Он — вор!

То, что он сделал, было даже хуже, чем обыкновенная кража. Эта книга наверняка единственная и незаменимая. Она наверняка была главной ценностью господина Кореандера. Украсть у скрипача его единственную скрипку или у короля корону — совсем не то, что забрать деньги из кассы.

Вот о чём он думал, пока бежал, крепко прижимая книгу к груди. Но чем бы ему это ни грозило, он ни за что с ней не расстанется. Ведь, кроме неё, у него ничего теперь не было в этом мире.

Идти домой он, конечно, уже не мог.

Он постарался представить себе отца, как он работает сейчас в большой комнате, похожей на лабораторию. Вокруг него дюжины гипсовых слепков человеческих челюстей — ведь отец зубной техник. Бастиан ещё никогда не размышлял, нравится ли отцу его работа — сейчас это впервые пришло ему в голову. Но теперь он, видно, уже никогда не сможет спросить об этом.

Если он сейчас придет домой, отец выйдет из мастерской в белом халате, может быть, с гипсовой челюстью в руке и спросит: «Уже вернулся?» — «Да», — ответит Бастиан. «Сегодня что, нет занятий?» Он так и видел застывшее в печали лицо отца и понимал, что не сможет ему соврать. Но и сказать правду тем более не сможет. Нет, выхода нет, надо идти куда глаза глядят, только бы подальше. Отец никогда не должен узнать, что его сын стал вором. Впрочем, он, может быть, вовсе и не заметит, что Бастиан исчез. Эта мысль даже немного утешила.

Бастиан уже не бежал. Сейчас он шел медленно и увидел в конце улицы здание школы. Он, сам того не замечая, пробежал свою привычную дорогу к школе.

Сейчас улица казалась ему пустынной, хотя по ней и шли прохожие. Но тому, кто сильно опаздывает, пространство вокруг школы всегда представляется вымершим. И Бастиан чувствовал, как с каждым шагом растет его страх. Он и всегда-то боялся школы — места своих ежедневных поражений, боялся учителей — и тех, кто терпеливо призывал его взяться наконец за ум, и тех, кто срывал на нём свою злость. Боялся других детей, всегда смеявшихся над ним и не упускавших случая доказать, какой он неумелый и беззащитный. Школа всегда представлялась Бастиану чем-то вроде необозримого тюремного заключения, которое будет длиться, пока он не вырастет, и которое он должен терпеть молча и покорно.

И когда он шагал уже по гулкому школьному коридору, где пахло мастикой и сырыми пальто, когда напряженная тишина словно ватой забила ему уши, когда он очутился, наконец, перед дверью своего класса, выкрашенной в тот же цвет лежалого шпината, что и стены вокруг, он ясно понял: в классе ему делать больше нечего. Он должен был уходить.

А раз так, почему бы ему не уйти прямо сейчас?

Но куда?

Бастиан читал в своих книжках истории про мальчишек, которые нанимались юнгой на корабль и уплывали на край света в поисках счастья. Одни становились пиратами или героями. Другие через много лет возвращались на родину богатыми, и никто их не узнавал. Но Бастиан не чувствовал себя способным на такое. Он даже не мог представить, чтобы кто-то взял его юнгой. К тому же он не имел ни малейшего представления о том, как добраться до какого-нибудь порта, где стоят корабли, годные для осуществления столь отчаянного замысла.

Так куда же бежать?

И тут ему пришло в голову, что есть одно подходящее место, единственное место, где его, во всяком случае на первых порах, не станут искать и не найдут.

Чердак был большим и тёмным. Тут пахло пылью и нафталином. Тут не было слышно ни единого звука, кроме тихой барабанной дроби дождя по огромной железной крыше. Почерневшие от времени могучие деревянные стропила через равные промежутки опирались на дощатый пол и поддерживали кровлю, теряясь где-то в темноте. Повсюду висели паутины, большие, словно гамаки. Они медленно колыхались, как привидения, на сквозном ветру. Сквозь слуховое окно в вышине проникал тусклый молочный свет.

Единственным живым существом в этом месте, где время словно остановилось, была маленькая мышка, которая металась по полу, оставляя на слое пыли следы крохотных коготков. Там, где она опускала хвостик, между следами виднелась тоненькая чёрточка. Вдруг мышка поднялась на задние лапки, прислушалась и — фьюить! — исчезла в щели между досками.

Послышался скрежет ключа в большом замке. Медленно и со скрипом отворилась дверь чердака, длинная полоса света на мгновенье упала в комнату. Бастиан проскользнул внутрь, потом снова заскрипел дверью и захлопнул её. Потом всунул большой ключ в замок изнутри и закрыл. Лишь задвинув для верности ещё и засов, он вздохнул с облегчением.

Теперь его и в самом деле невозможно будет найти.

Здесь его никто не будет искать. Сюда поднимались очень редко — это он знал точно. Но если вдруг волею случая кто-нибудь и захочет попасть сюда сегодня или завтра, дверь окажется запертой, а ключа на месте нет. И даже если в конце концов дверь всё же удастся открыть, у Бастиана будет достаточно времени спрятаться среди всего этого хлама.

Постепенно его глаза привыкли к темноте. Он знал это место.

Полгода назад он помог завхозу поднять на чердак большую корзину с какими-то старыми формулярами и документами. Тогда он и узнал, что ключ хранится в стенном шкафчике на верхней лестничной площадке. С тех пор он никогда об этом не вспоминал. Но теперь это сразу же пришло ему в голову.

Бастиан начал замерзать: пальто его промокло насквозь, а здесь, наверху, было очень холодно. Прежде всего он должен найти место, где можно поудобнее расположиться, ведь здесь ему предстоит провести много дней.

Сколько именно — над этим он пока не задумывался, как, впрочем, и над тем, что вскоре ему захочется есть и пить.

Он прошелся по чердаку.

Кругом стояли и валялись всякие ненужные предметы. Полки, набитые до отказу старыми классными журналами и папками ведомостей. Громоздящиеся одна на другой парты с залитыми чернилами крышками. Подставка, на которой висело не меньше дюжины устаревших географических карт. Облупившиеся классные доски, проржавевшие железные печурки, сломанные гимнастические снаряды, например, «козел» с разодранной кожаной обшивкой и торчащей паклей, лопнувшие набивные мячи, штабель старых стёганых спортивных матов, а чуть подальше — пропыленные чучела разных зверей и птиц, почти наполовину изъеденные молью, в том числе большая сова, горный орел и лисица; за ними — химические реторты и треснувшая колба, электростатическая машина, человеческий скелет, висящий на чем-то вроде вешалки для платья и множество ящиков и картонных коробок, набитых старыми учебниками и исписанными тетрадями.

Бастиан решил избрать своей резиденцией штабель спортивных матов. Если на них растянуться, чувствуешь себя почти как на диване. Он перетащил маты к слуховому окну, где было чуть посветлее, и увидел поблизости несколько сложенных серых солдатских одеял, конечно, рваных и насквозь пропыленных, но накрыться ими было всё-таки можно. Бастиан притянул их к себе. Потом снял мокрое пальто и повесил его на вешалку у скелета. Кости рук и ног задергались, но Бастиан не испугался. Быть может, потому, что и дома у него были похожие предметы. Мокрые сапоги он тоже снял. В одних носках уселся Бастиан по-турецки на мат и натянул на плечи, словно индеец, серое суконное одеяло. Перед ним лежал его портфель и книга в медно-красном переплете.

Бастиан подумал о том, что внизу у других сейчас идет урок немецкого, и они, может быть, пишут сочинение на какую-нибудь смертельно скучную тему.

Бастиан поглядел на книгу.

«Хотел бы я знать, — сказал он сам себе, — что происходит в книге, когда она закрыта. Конечно, там просто множество букв, напечатанных на листах бумаги, но всё же что-то там должно происходить, потому что, если я её раскрою, тут же появится какая-нибудь история с неизвестными мне людьми, всевозможными приключениями, подвигами и сражениями.

Иногда там случаются морские штормы или путешествия в незнакомые страны и города. И всё это каким-то образом внутри книги.

Нужно её прочесть, чтобы это пережить, — ясно. Но там, в книге, всё это уже есть.

Хотел бы я знать, как это получается?»

И вдруг Бастиан пришел в почти торжественное настроение. Он сел прямо, схватил книгу, открыл первую страницу и начал читать

«БЕСКОНЕЧНУЮ ИСТОРИЮ»

I. Фантазия в беде

Все звери и птицы в Воющем Лесу укрылись в своих берлогах, норах и гнездах. Была полночь, и в верхушках гигантских вековых деревьев шумел штормовой ветер. Толстенные, толщиной с башню, стволы скрипели и кряхтели. Вдруг через чащу прошмыгнул слабый огонек. Он появлялся то тут, то там, замирал на месте, дрожа, перемещался зигзагами, летел вверх и усаживался на ветки, но тут же взлетал и поспешно устремлялся дальше. Это был светящийся шар величиной с детский мячик. Он летел вперед большими скачками и, едва коснувшись земли, снова взмывал ввысь. Но это был не мяч. Это был Блуждающий Огонек, который заблудился.

В общем, это был заблудившийся Блуждающий Огонек, что в Фантазии случается довольно редко. Обычно, наоборот, Блуждающие Огоньки уводят людей, чтобы они заблудились.

Внутри этого светящегося шара было маленькое, очень подвижное существо, которое бежало и прыгало изо всех сил.

Блуждающие Огоньки не бывают ни самцами, ни самками — у них не существует этого различия. В правой руке он держал малюсенький белый флажок, который развевался у него над головой. Значит, этот Блуждающий Огонек был вестником или курьером.

Не было никакой опасности, что, прыгая так высоко в темноте, он ударится о ствол или о толстый сук, — ведь Блуждающие Огоньки необычайно ловкие, быстро реагируют на всё происходящее вокруг, и им ничего не стоит изменить направление во время прыжка. Поэтому и путь его был не прямым, а зигзагообразным. И всё же Огонек двигался в одну определенную сторону.

Пока чуть не налетел на выступ скалы и в испуге отпрянул назад. Почёсываясь, словно щенок, он сидел в дупле и некоторое время обдумывал ситуацию, а потом снова выполз из укрытия и осторожно заглянул за скалу.

Перед ним была поляна, на ней — три фигуры, освещенные светом костра, очень разного вида и размера. Великан, будто высеченный из серого камня, был ростом не меньше трёх метров. Он лежал на животе, упершись локтями в землю, и глядел в огонь. Щербатое каменное лицо с выдвинутой вперед нижней челюстью и острыми зубами, похожими на заточенные зубья стальной пилы, казалось слишком маленьким для его могучих плеч.

Блуждающий Огонек пришел к выводу, что великан принадлежит к племени Скалоедов, живущих в горах, расположенных невообразимо далеко от этого леса.

Причем Скалоеды не только живутвгорах, но иживут горами— они их постепенно поедают. Они питаются исключительно скалами. К счастью, великаны очень неприхотливы в еде и одного хорошего куска столь питательной для них скальной пищи хватает им, чтобы насытиться на недели, а то и на месяцы. К тому же скалоедов было не так уж много, а горы огромны.

Однако поскольку эти существа жили там очень давно и были гораздо старше большинства других созданий Фантазии, горы приобрели с течением времени весьма своеобразный облик и стали похожи на гигантские эмментальские сыры, все в дырках-пещерах. Пожалуй, поэтому они и называются Сквозные Горы. Впрочем, Скалоеды не только питаются горной породой, но и производят из неё всё, что им нужно: мебель, шляпы, обувь, инструменты и даже часы с кукушкой. Неудивительно, что рядом со Скалоедом стоял велосипед, сделанный полностью из вышеупомянутого материала, с двумя колёсами, похожими на мощные мельничные жернова. В целом это больше смахивало на асфальтовый каток с педалями по бокам.

Второй фигурой был маленький Ночной Эльф, сидевший справа от огня. Ростом не больше двух Блуждающих Огоньков, взобравшихся один на другого, он был похож на чёрную мохнатую гусеницу, вставшую на дыбы. При разговоре он усердно жестикулировал малюсенькими розовыми ручками, а там, где под густой чёрной шевелюрой находилось, по-видимому, его лицо, посверкивали, будто две луны, круглые глазища.

Ночные Эльфы разного вида и величины водились повсюду в Фантазии, и поначалу трудно было понять, издалека ли прибыл этот. Разумеется, снаряжен он был по-походному, и рядом с ним, на ветке, со сложенными крыльями и головой вниз, словно зонтик, висела крупная летучая мышь. Из тех, на каких обычно летают Ночные Эльфы.

А третью фигурку, сидевшую слева от костра, Блуждающий Огонек увидел не сразу, такая она была миниатюрная. Даже на небольшом расстоянии её никак не удавалось как следует разглядеть. Это был очень худенький человечек в пестром костюмчике и с красным цилиндриком на голове, из рода Мелюзги.

Про Мелюзгу Блуждающий Огонек толком ничего не знал. Правда, когда-то он слышал, что этот народ возводит целые города на ветках деревьев, причем, дома соединены друг с другом разнообразными лестницами, канатными мостками и горко-дорогами. Но жили те человечки в совершенно другой части фантазийской Империи, много-много дальше отсюда, даже чем Скалоеды. Тем удивительнее, что Мелюзга, очевидно, путешествовал на улитке, которая сидела тут же: на её розовой витой ракушке поблескивало серебряное седельце, а уздечка и вожжи, прикрепленные к её рожкам, казались серебряными ниточками.

Признаться, Блуждающий Огонек удивился, что три столь разных создания дружно сидят здесь вместе — ведь народы Фантазии далеко не всегда живут в мире и согласии. Часто случались сражения и войны, вражда между некоторыми племенами длилась веками; к тому же встречались не только честные и добрые создания, но и коварные, злодеи и разбойники. Да и сам Блуждающий Огонек был из рода, не вполне заслуживающего доверия. Наблюдая за этими тремя у костра, Блуждающий Огонек вскоре заметил, что у каждого из них есть либо белый флажок, либо повязанная через плечо белая ленточка, — выходит, все они посланцы или курьеры. Этим и объяснялась их нынешняя мирная беседа.

Уж не по той же ли причине они отправились в путь, что и Блуждающий Огонек?

Из-за сильного ветра, сотрясавшего верхушки деревьев, на этом расстоянии их слов нельзя было понять. Но раз они уважают друг друга как посланцы, может быть, они и Блуждающего Огонька примут как гонца, и ничего ему не сделают? Так или иначе, он должен спросить у кого-нибудь дорогу. Вряд ли ему представится другой такой случай посреди ночи, посреди леса. Блуждающий Огонек собрался с духом, вылетел, размахивая белым флажком, из своего укрытия и, дрожа, завис в воздухе.

Скалоед, лежавший лицом как раз в ту сторону, заметил его первым.

— Сегодня ночью здесь небывалое оживление, — проскрипел он. — Вон ещё один пришел.

— Хуху, Блуждающий Огонек! — отозвался Ночной Эльф, и его глаза-луны загорелись. — Очень рад, очень рад!

Мелюзга встал, прошел несколько шажков навстречу пришельцу и пропищал:

— Если не ошибаюсь, вы тоже здесь в качестве посланца?

— Да, — сказал Блуждающий Огонек.

Мелюзга приподнял свой красный цилиндрик, слегка поклонился и прочирикал:

— О, прошу вас, тогда подойдите поближе. Мы тоже посланцы. Подсаживайтесь к нам. — И он указал цилиндриком на свободное место у костра.

— Большое спасибо, — произнес Блуждающий Огонек и нерешительно подошел. — Я так рад. Разрешите представиться: меня зовут Блюбб.

— Очень приятно, — ответил Мелюзга. — А меня — Укюк.

Ночной Эльф поклонился сидя:

— Моё имя Вушвузул.

— Весьма рад! — проскрипел Скалоед. — Я — Пьёрнрахцарк.

Затем все трое уставились на Блуждающего Огонька, который от смущения готов был сквозь землю провалиться. Блуждающие Огоньки терпеть не могут, когда на них глядят в упор.

— Вы не хотите присесть, дорогой Блюбб? — спросил Мелюзга.

— Собственно, — ответил Блуждающий Огонек, — я очень спешу, я только хотел спросить: не могли бы вы сказать, в каком направлении мне надо лететь отсюда, чтобы попасть к Башне Слоновой Кости?

— Хуху! — повторил Ночной Эльф. — Вы к Девочке Императрице?

— Совершенно верно, — ответил Блуждающий Огонек. — Я должен передать ей очень важное послание.

— Какое? — проскрипел Скалоед.

— Ну… — Блуждающий Огонек переступил с ноги на ногу, — …это секретное послание.

— У нас троих та же цель пути, что и у тебя — хуху! — возразил Ночной Эльф Вушвузул. — Мы все тут коллеги.

— Вполне вероятно, что и послание у нас одно и то же, — добавил Мелюзга Укюк.

— Садись и выкладывай! — прохрустел Пьёрнрахцарк.

Блуждающий Огонек послушно опустился на свободное место.

— Моя родная страна, — начал он помолчав, — лежит довольно далеко от этих мест — я не знаю, слышал ли про неё кто-нибудь из присутствующих. Называется она Гнилое Болото.

— Хууу! — восхищенно выдохнул Ночной Эльф. — Расчудесное место!

Блуждающий Огонек слабо улыбнулся.

— Да, не так ли?

— И это всё? — скрипел Пьёрнрахцарк. — Что же заставило тебя отправиться в путь, Блюбб?

— У нас в Гнилом Болоте, — продолжал Блуждающий Огонек, запинаясь, — произошло нечто… нечто непостижимое… Собственно говоря, это и сейчас происходит… Это трудно описать… всё началось с того, что… Короче… На востоке нашей страны есть озеро… Точнее, былоозеро… называлось оно Бурлящее Болото… Так вот… всё началось с того, что в один прекрасный день наше озеро исчезло… Понимаете, его просто больше нет…

— Вы хотите сказать, — попробовал уточнить Укюк, — что оно вдруг высохло?

— Нет, — возразил Блуждающий Огонек. — Тогда там бы осталось просто высохшее озеро… Но тут всё вышло иначе… Там, где было озеро, теперь совсем ничего нет, просто ничего, понимаете?

— Дырка? — проскрипел Скалоед.

— Нет, даже не дырка, — ответил Блуждающий Огонек с беспомощным видом. — Дырка — это не ничто, а нечто, а там вообще — ничто.

Трое посланцев переглянулись.

— Как же оно выглядит, хуху, это Ничто? — спросил Ночной Эльф.

— Это-то как раз и трудно описать, — отчаянно простонал Блуждающий Огонек. — Это не выглядит, собственно, совсем. Это … это как … ах, нет слов, чтобы это выразить!

— Это, — вдруг произнес Мелюзга, — будто ты становишься слепым, когда глядишь на то место, да?

Блуждающий Огонек уставился на Мелюзгу с открытым ртом.

— Абсолютно точно сказано! — крикнул он. — Но как … откуда вам это тоже известно?!

— Секундочку, — раздался скрип Скалоеда — ты сказал, что оно стояло на месте?

— Поначалу да, — уточнил Блуждающий Огонек. — Вернее, это место постепенно становилось всё больше и больше. А территория страны уменьшалась и уменьшалась. Племя Ур-Унке Умпф, которое жило на берегу Бурлящего Болота, вдруг просто исчезло. Другие жители бросились бежать из этих мест. Но потом оно появилось и в других местах Гнилого Болота. Иногда это было совсем маленькое Ничто величиной с яичко болотной курочки. Но эти места расширялись. И если кто— нибудь по рассеянности наступал туда ногой, то нога исчезала …или рука… или ещё что-нибудь, что прикоснется. К слову сказать, это не больно, просто у прикоснувшегося сразу пропадает какая-нибудь часть. Некоторые даже намеренно падали в Ничто, когда оно к ним подходило близко. Оно обладает необоримым притяжением, растущим вместе с ним. Никто из нас не может объяснить, что это за ужасное явление, откуда оно пришло и как с ним бороться.

И так как оно само по себе не исчезло, а наоборот, всё больше распространялось, решили наконец отправить посланца к Девочке Императрице, просить у неё совета и помощи. Вот этот посланец я и есть.

Остальные трое молча смотрели перед собой.

— Хуху! — хныкнул спустя мгновение Ночной Эльф. — Там, откуда я пришел, происходит то же самое. И в пути я с той же целью, хуху!..

Мелюзга повернулся к Блуждающему Огоньку.

— Все мы прибыли из разных областей Фантазии, — пропищал он. — Мы встретились здесь совершенно случайно, однако все мы несем Девочке Императрице одну и ту же весть.

— И это значит, — прокряхтел Скалоед, — что вся Фантазия в опасности.

Блуждающий Огонек в смертельном испуге глядел то на одного, то на другого.

— Тогда, — выкрикнул он и вскочил, — нельзя терять ни минуты!

— Мы как раз и собирались тронуться в путь, — объяснил Мелюзга. — Мы сидим здесь только из-за непроницаемого мрака в Воющем Лесу. Но сейчас, раз уж вы с нами, Блюбб, вы можете нам светить.

— Невозможно! — заявил Блуждающий Огонек. — Я не могу ждать того, кто разъезжает на улитках, мне очень жаль!

— Да это же гоночная улитка! — сказал Мелюзга слегка обиженно.

— Ах так — хуху! — разозлился Ночной Эльф. — Тогда мы тебе просто не укажем верное направление!

— А с кем вы вообще разговариваете? — пророкотал Скалоед.

И в самом деле, Блуждающий Огонек не слышал их последних слов — он уже мчался по лесу длинными прыжками, всё удаляясь и удаляясь.

— Ну и пусть! — заявил Мелюзга Укюк, сдвигая на затылок красный цилиндрик. — Разве можно полагаться в пути на Блуждающих Огоньков?

И он вскочил в седло своей гоночной улитки.

— По мне — тоже так лучше, — признался Ночной Эльф и позвал тихим «Хуху!» летучую мышь, — чтобы каждый добрался до Башни Слоновой Кости сам по себе. Ведь я-то лечу!

И — фьюить! — его уже и след простыл.

Скалоед загасил костер, просто прибив огонь пару раз каменной ладонью.

— Мне тоже так больше нравится, — послышался в темноте его скрипучий голос. — Хоть не придется следить, как бы ненароком не расплющить Мелюзгу.

И, не разбирая дороги, он с треском и грохотом покатил по лесу на своем мощном каменном велосипеде. Время от времени слышался глухой удар — это Скалоед налетал на толстый ствол огромного дерева. Тогда он ворчал и скрипел. Постепенно гул стих во мраке.

Мелюзга по имени Укюк остался в одиночестве. Он схватил вожжи из тонких серебряных нитей и сказал:

— Что ж, посмотрим, кто прибудет первым. Н-но, моя старушка, но!

И прищелкнул языком.

И теперь ничего уже не было слышно, кроме штормового ветра, шумевшего в верхушках Воющего Леса.

Башенные часы поблизости пробили девять.

Мысли Бастиана неохотно вернулись в реальность. Он был рад, что Бесконечная история не имеет к ней никакого отношения.

Он не любил книжки, в которых ему уныло рассказывали о совершенно обыденных событиях из совершенно обыденной жизни каких-нибудь совершенно обыкновенных людей. Этого было достаточно и в действительности, зачем же ему ещё и читать об этом? Кроме того, он приходил в ярость, когда замечал, что ему что-то внушают. А в книгах такого рода всегда — то более, то менее явно — чему-нибудь поучают.

Бастиан отдавал предпочтение книгам, от которых было невозможно оторваться, или веселым книгам, а ещё — тем, что заставляют мечтать, и где выдуманные герои переживают чудесные приключения, и где можно самому досочинить всё, что захочешь.

Потому что он умел — быть может, единственное, что он и вправду умел — представлять себе что-нибудь так ясно, как будто он это видел и слышал.

Когда он рассказывал сам себе свои истории, он иногда забывал обо всём вокруг и словно просыпался, когда история заканчивалась. И вот эта книга была именно в том же духе, что его собственные истории! При чтении он не только услышал скрип толстых стволов и шум ветра в вершинах деревьев, но и совершенно разные голоса четырех странных посланцев, да, он даже вообразил, как вдыхает запах мха и земли в лесу.

Внизу, в классе, скоро начнется урок природоведения, который вообще-то представляет из себя подсчет тычинок и пестиков в разных цветах. Бастиан был рад, что сидит тут, наверху, в своем укрытии и читает. Эта книга просто создана для него, точно!

Неделю спустя Вушвузул, маленький Ночной Эльф, первым добрался до цели. Вернее, он был убежден, что прибыл первым, поскольку летел по воздуху.

Был час заката, и облака на вечернем небе казались расплавленным золотом, когда он заметил, что его летучая мышь парит уже над Лабиринтом. Такое имя носила широкая равнина, которая раскинулась от горизонта до горизонта и была не чем иным, как одним большим садом цветов, полным потрясающими ароматами и сказочными красками. Между кустами, живыми изгородями, лужайками и клумбами, где росли диковинные и редчайшие цветы, пролегали широкие дорожки и вились узенькие тропки, переплетаясь в таком искусном и запутанном беспорядке, что протяженность этого лабиринта становилась невообразимо огромной. Конечно, устроен он был только для игры и удовольствия, а вовсе не для того, чтобы подвергнуть кого-либо опасности заблудиться или уберечься от нападающих. Для этих целей Лабиринт был непригоден, но и Девочка Императрица ничуть не нуждалась в такой защите. Ведь во всей безграничной фантазийской Империи не было ни одного создания, которого ей следовало бы опасаться. И это имело свою причину, о которой мы скоро узнаем.

Пока Ночной Эльф верхом на нетопыре бесшумно парил над этим Цветочным Лабиринтом, он видел внизу множество поразительных диковинных зверей. На небольшой лужайке между кустами сирени и зарослями золотых шаров несколько молодых единорогов резвились в лучах вечернего солнца. Ему даже показалось, что под гигантским голубым колокольчиком он увидел известную Птицу Феникс в своем гнезде, но он не был в этом уверен, а вернуться назад, чтобы убедиться воочию, он себе не позволил, так как боялся потерять время. Ведь перед ним, в середине Лабиринта, мерцая волшебной белизной, уже возвышалась Башня Слоновой Кости, сердце Фантазии, где жила Девочка Императрица.

Слово «Башня», возможно, вызовет в уме у тех, кто там никогда не бывал, неправильный образ, что-то вроде колокольни или крепостной башни. Башня Слоновой Кости была большой, как целый город.

Издалека она была похожа на остроконечную высокую гору в виде кегли, витую, словно раковина улитки, а вершина её скрывалась в облаках. И только вблизи становилось ясно, что эта огромная «сахарная голова» состоит из бесчисленных башен и башенок, куполов и крыш, террас, арок, лестниц и балюстрад, которые нагромождены друг на друга. Всё это было построено из самой белоснежной фантазийской слоновой кости, причем каждая деталь столь искусно выточена, что кажется тончайшим кружевом.

Во всех этих зданиях жили придворные Девочки Императрицы, её камеристки и служанки, мудрые придворные дамы и звездочеты, маги и шуты, курьеры, повара и акробаты, танцовщицы на канате и рассказчики историй, герольды, садовники, сторожа, портные, сапожники и алхимики. А на самом верху этой колоссальной башни, на её вершине, жила Девочка Императрица в павильоне, по форме напоминающем бутон магнолии. В некоторые ночи, когда полная луна по-особенному, великолепно светила на звёздном небе, лепестки бутона раскрывались и превращались в великолепный цветок магнолии, и в самой его сердцевине сидела Девочка Императрица.

Маленький Ночной Эльф со своей летучей мышью приземлился на одну из нижних террас, где были расположены стойла для ездовых животных. Кто-то, судя по всему, сообщил, что он подлетает, и его уже ждали. Пять императорских конюхов помогли ему спешиться, поклонились и молча поднесли приветственный напиток. Вушвузул отпил только глоток из бокала слоновой кости, чтобы не нарушить этикета, и возвратил конюхам, которые также отпили по глотку и снова поклонились. Потом они увели летучую мышь в стойло. Всё это происходило в полном молчании.

Как только летучая мышь заняла предусмотренное для неё место, она, не притронувшись ни к еде, ни к питью, быстро сложила крылья, повисла вниз головой на крючке и от изнеможения тотчас впала в глубокий сон. Конюхи оставили её в покое и на цыпочках удалились из конюшни.

К слову сказать, в конюшне было много всевозможных скакунов: два слона, розовый и голубой; огромный грифон — полуорел-полулев; белая крылатая лошадь — название этого животного раньше хорошо знали, и не только в Фантазии, но сейчас его начисто забыли; несколько летающих собак и летучих мышей; были там даже стрекозы и бабочки для особо маленьких ездоков. В других стойлах содержались скакуны, которые не летали, а бегали, ползали, прыгали или плавали, и к каждому были приставлены конюхи, чтобы за ними ухаживать и охранять их.

Естественно было бы услышать здесь сплошной гомон голосов: рёв, клекот, посвист и трели, писк, кваканье и гоготанье. Однако в конюшнях царила полная тишина.

Маленький Ночной Эльф всё ещё стоял там, где его оставили конюхи. Он почувствовал себя вдруг подавленным и опустошенным, а почему — и сам не знал. Он был очень изможден долгим, долгим путешествием. И даже то, что он оказался здесь первым, не придавало ему бодрости.

— Привет, — донесся до него вдруг чирикающий голосок. — Уж не наш ли это друг Вушвузул? Какое счастье, что вы наконец прибыли.

Ночной Эльф обернулся, и его лунообразные глаза загорелись от удивления: на балюстраде, небрежно прислонившись к цветочному горшку из слоновой кости, стоял Мелюзга Укюк и помахивал своим красным цилиндриком.

— Хуху! — растерянно вырвалось у Ночного Эльфа. — Хуху! — повторил он, не в силах придумать что-нибудь поостроумнее.

— А тех двоих до сих пор ещё нет, — сказал Мелюзга. — Что до меня, то я тут со вчерашнего утра.

— Как? Хуху!.. Как это вам удалось? — спросил Ночной Эльф.

— Ну вот, — скромно заметил Мелюзга и смущенно улыбнулся. — Ведь я же вам говорил, что у меня гоночная улитка.

Ночной Эльф почесал розоватой ручонкой мохнатую шерстку на затылке.

— Я должен немедленно увидеть Девочку Императрицу, — сказал он плаксиво.

Мелюзга поглядел на него в задумчивости.

— Хм… — произнес он наконец. — Ну да, я уже вчера испросил аудиенцию.

— Испросил аудиенцию? — спросил Ночной Эльф. — А просто так к ней нельзя пройти?

— Боюсь, что нет, — пропищал Мелюзга. — Придется очень долго ждать. Здесь… как бы это поточнее выразиться… чрезмерный наплыв посланцев.

— Хуху, — простонал Ночной Эльф. — Но почему?

— Лучше всего вам самому на это взглянуть, — защебетал Мелюзга. — Пойдемте, дорогой Вушвузул, пойдемте!

И они отправились в путь.

Главная улица, которая круто взбегала вверх по Башне, сужающейся спиралью, была густо наполнена толпой весьма странных созданий: гигантские джинны в высоких тюрбанах, крохотные домовые, трехголовые тролли, бородатые гномы, светящиеся феи, фавны с козлиными копытцами, лесные нимфы, покрытые золотистой шерсткой, искрящиеся снежные духи и бесчисленное множество других существ. То тут, то там возникали группы, в которых о чём-то шептались, кто-то молча сидел прямо на земле, печально уставившись в одну точку.

При виде этой картины Вушвузул остановился как вкопанный.

— Хуху! — сказал он. — Что случилось? Что они тут делают?

— Все они — посланцы, — тихо пояснил Укюк. — Посланцы из всех областей Фантазии. И все они прибыли с той же вестью, что и мы. Я уже со многими успел поговорить. Похоже, повсюду нам угрожает одна и та же опасность.

Ночной Эльф не смог подавить жалобный вздох.

— А знает ли кто-нибудь, — спросил он, — что это такое и откуда оно пришло?

— Боюсь, что нет. Никто ничего не может объяснить.

— Даже сама Девочка Императрица?

— Девочка Императрица, — тихо прошептал Мелюзга, — больна, очень-очень больна. Быть может, это и есть причина той непостижимой беды, которая пришла в Фантазию. Однако до сих пор ни один из множества докторов, собравшихся сейчас у Павильона Магнолии там вверху, не может понять, что это за болезнь и как её вылечить. Никто не знает средства от этой болезни.

— Это, — глухо проговорил Ночной Эльф, — хуху! — это катастрофа.

— Да, — ответил Мелюзга. — Именно так.

Узнав про всё это, Вушвузул отказался от мысли тут же испросить аудиенцию у Девочки Императрицы.

Два дня спустя явился Блуждающий Огонек Блюбб. Он, конечно, помчался не в том направлении и сделал огромный крюк.

И последним — ещё через три дня — прибыл Скалоед Пьёрнрахцарк. Он приплелся пешком — в дороге у него случился такой резкий приступ голода, что он съел свой каменный велосипед — в качестве провианта, так сказать.

Во время долгого ожидания эти четыре столь разных посланца так породнились, что остались друзьями на всю жизнь.

Но это уже другая история, и она должна быть рассказана в другой раз.

II. Призвание Атрейо

Совещания, которые затрагивали вопросы, жизненно важные для всей Фантазии, проходили обычно в большом Тронном Зале Башни Слоновой Кости, расположенном на территории дворца, лишь несколькими этажами ниже Павильона Магнолии.

Сейчас этот просторный круглый Зал был наполнен приглушенными голосами. Здесь собрали четыреста девяносто девять лучших врачей со всей фантазийской Империи, и сейчас они переговаривались шепотом в маленьких группах и группах побольше. Каждый из них уже побывал с визитом у Девочки Императрицы — кто уже некоторое время тому назад, а кто совсем недавно, — и каждый пытался помочь ей своим умением. Но никому это не удалось, никто не понимал, ни чем она больна, ни причин её болезни, и никто не знал, как её вылечить. А пятисотый, самый знаменитый из всех врачей Фантазии, — о нём шла молва, что нет такой целебной травы и такого волшебного средства, нет такой тайны природы, что была бы ему неведома, — уже много часов находился у своей пациентки, и все с напряжением ждали его заключения.

Конечно, не нужно представлять, что это сборище врачей походило на человеческий консилиум. Хотя в Фантазии обитало очень много существ, по внешности более или менее напоминающих людей, по крайней мере столько же было и похожих на зверей, и существ совсем иного рода. Насколько пестрой была толпа посланцев снаружи, настолько разноликим казалось и общество, собравшееся здесь, в Зале. Тут были и врачи-гномы с седыми бородами и длинными локонами; и феи-докторши в серебристо-голубых сияющих одеждах со сверкающими звездами в волосах; и водяные с толстыми животами и перепонками между пальцами рук и ног (для них специально были установлены сидячие ванны). И тут же, свернувшись на длинном столе посредине Зала, лежали мудрые змеи; летали эльфы-пчелы; были даже ведьмы, вампиры и привидения, которых обычно не причисляют к существам доброжелательным и благотворно влияющим на здоровье.

Чтобы понять, почему и они тут оказались, необходимо знать следующее:

Девочка Императрица, как на то указывает её титул, была владычицей над всеми бесчисленными землями безграничной фантазийской Империи, но на самом деле она была намного больше, чем владычица, или, лучше сказать, она была кем-то совершенно другим. Она не господствовала, никогда не прибегала к насилию и никогда не пользовалась своим могуществом, никому не указывала и никого не осуждала. Она не издавала никаких указов, ни на кого не нападала, и ей никогда не приходилось обороняться от нападения, потому что никому не могло прийти в голову восстать против неё или причинить ей зло. Перед нею все были равны.

Она просто была в Фантазии, но это присутствие было чем-то совершенно особенным: она была самым главным в жизни всех существ, населяющих Фантазию.

И каждое создание, доброе или злое, красивое или уродливое, веселое или серьезное, глупое или мудрое, — всё, всё существовало только благодаря Девочке Императрице. Без неё ничто не смогло бы выжить, как не может выжить человек без сердца.

Никто не мог постичь её тайну до конца, но все знали, что это правда.

И потому все создания Фантазии одинаково её уважали и одинаково за неё тревожились. Ведь её смерть была бы их концом и гибелью всей необъятной Империи Фантазии.

Тут Бастиан оторвался от книги.

Он вдруг снова вспомнил длинный коридор в клинике, где оперировали его маму. Они с отцом много часов сидели перед дверью операционной и ждали. Мимо пробегали врачи и медсестры. Когда отец спрашивал их, как мама, они всё время отвечали уклончиво. Казалось, никто толком не знает, в каком она сейчас находится состоянии. А потом наконец пришел лысый мужчина в белом халате, усталый и печальный на вид. Он сказал им, что все усилия были напрасны, и что ему очень жаль. Он пожал им обоим руку и пробормотал «сердечные соболезнования».

После этого между отцом и Бастианом всё стало совершенно по-другому.

Только не снаружи. Бастиан имел всё, чего только мог пожелать. Он владел велосипедом с тройным переключением скоростей, электрической железной дорогой, упаковками с витаминами, пятьюдесятью тремя книгами, золотистым хомячком, аквариумом с комнатными рыбками, маленьким фотоаппаратом, шестью фирменными перочинными ножами и ещё многим другим. Но, по правде говоря, он не очень-то и знал, что ему со всем этим делать.

Бастиан помнил, что раньше отец часто возился с ним. Иногда даже рассказывал ему всякие истории и читал вслух. Но с того дня всё это закончилось. Он не мог разговаривать с отцом. Тот был словно окружен невидимой стеной, сквозь которую невозможно проникнуть. Он никогда не ругал и никогда не хвалил. Даже когда Бастиана оставили на второй год, отец ничего не сказал. Он только взглянул на него таким отсутствующим и удрученным взглядом, что у Бастиана возникло чувство, будто его тут совсем нет. Это чувство стало постоянным. Когда вечером они садились вдвоем у телевизора, Бастиан замечал, что отец не смотрит, что его мысли где-то далеко-далеко, там, где Бастиану его уже не догнать. А когда оба брали в руки книгу — каждый свою, он видел, что отец вообще не читает, часами глядит на одну и ту же страницу, не переворачивая.

Бастиан понимал, конечно, что отец тоскует. Он и сам тогда плакал много ночей подряд, да так сильно, что от всхлипываний его начинало тошнить. Но понемногу это прошло. И ведь он, Бастиан, был рядом. Почему же отец никогда с ним не разговаривает? Ни о маме, ни о чём другом важном, только о самом обыденном?

— Если бы только знать, — говорил длинный худощавый Дух Огня с бородой из красного пламени, — чем она, собственно говоря, больна? У неё нет ни жара, ни отёков. Нет ни сыпи, ни воспаления. Она просто угасает, а отчего — непонятно.

После каждой фразы изо рта у него вылетало маленькое облачко дыма, образуя какую-нибудь фигуру. Сейчас это был вопросительный знак.

Облысевший от старости Ворон, похожий на большую картофелину, в которую крест-накрест воткнули несколько черных перьев (он был специалистом по простудным заболеваниям) хрипло прокаркал:

— Она не кашляет. И насморка у неё нет. С медицинской точки зрения, это вообще не болезнь.

Он сдвинул на клюв большие очки и вызывающе глянул на собеседников.

— Во всяком случае, одно мне понятно, — прогудел Скарабей, жук, которого иногда называют Жуком-Аптекарем, — что между её недугом и теми ужасными событиями, о которых сообщают посланцы со всей Фантазии, есть таинственная связь.

— Ну, вы в своем репертуаре, — бросил язвительно Чернильный Человечек, — всегда и во всем вы видите таинственную связь!

— А вы вообще ничего не видите за краем своей чернильницы, — сердито прожужжал Скарабей.

— Дорогие господа, коллеги! — вмешалось Привидение с провалившимися щеками, замотанное в длинный белый балахон. — Не будем переходить на личности. Это не имеет отношения к делу. И главное, не говорите так громко!

Подобные беседы велись повсюду в Тронном Зале. Может показаться удивительным, что такие разные существа вообще понимали друг друга. Но почти все создания, населяющие Фантазию, в том числе и животные, владели, по меньшей мере, двумя языками: во-первых, своим собственным, на котором они общались с себе подобными, а посторонние его не понимали, и во-вторых, общепринятым, который носил имя Высокого Фантазийского, или Великого Языка. Его знал каждый, хотя некоторые говорили на нём с акцентом.

Вдруг в Зале стало тихо, и все взоры обратились к большой двустворчатой двери. Она открылась, и вошел Цейрон, знаменитый и легендарный мастер врачевания. Он был из тех, кого в старину называли кентаврами. До пояса у него было человеческое тело, а остальная часть — от лошади. Цейрон был так называемым Черным Кентавром. Он прибыл из очень отдаленной области, расположенной далеко-далеко на юге. Его человеческая часть была цвета эбенового дерева, и только на голове и в бороде вились белые волосы. Лошадиная часть его тела была полосатой, как у зебры. Он носил странную, сплетенную из камыша шляпу. На шее у него висела цепочка с большим золотым амулетом, на котором были видны две змеи — светлая и темная; вцепившись друг другу в хвост, они образовывали овал.

Бастиан от изумления перестал читать. Он захлопнул книгу, не забыв заложить палец между страницами, и ещё раз пристально посмотрел на переплет. Там тоже были эти змеи, вцепившиеся друг другу в хвост и образовавшие овал! Что мог означать этот странный знак?

Все в Фантазии знали этот медальон: он был отличительным знаком того, кто выполняет поручение Девочки Императрицы и может действовать от её имени, словно она сама тут лично присутствует.

Это означало, что носящий его наделялся какой-то таинственной силой, хотя никто не знал точно, какой. Его имя было известно каждому: АУРИН.

Но многие, боявшиеся произносить это имя, называли его «Драгоценностью», «Знаком Власти» или просто «Блеском».

Выходит, книга тоже носила Знак Девочки Императрицы!

Шепот пронесся по Тронному Залу, послышались даже возгласы изумления.

Ведь эта Драгоценность давно уже никому не доверялась. Цейрон ударил несколько раз копытом, пока не воцарилась тишина, и произнес низким голосом:

— Друзья, не слишком удивляйтесь: я временно ношу АУРИН. Я всего лишь доверенное лицо. И скоро передам «Блеск» более достойному.

В зале наступила полная тишина.

— Я не намерен даже пытаться смягчить наше поражение с помощью красивых слов, — продолжал Цейрон. — Мы все оказались беспомощны перед болезнью Девочки Императрицы. Мы знаем только, что разрушение Фантазии началось одновременно с этой болезнью. Больше мы ничего не знаем. Даже не знаем, существует ли такое искусство врачевания, которое могло бы её спасти.

Однако возможно — и я надеюсь, никто из вас не обидится, если я выскажу это открыто, — возможно, что мы, собравшиеся здесь, обладаем не всеми знаниями, не всей мудростью. Я бы сказал, это моя последняя и единственная надежда: что где-нибудь в этой безграничной Империи найдется создание мудрее нас, что оно сможет нам помочь и дать совет. Но в этом я не уверен более, чем когда-либо. В чём бы ни было наше спасение, одно, во всяком случае, ясно: на Поиск его должен отправиться такой путник, которому под силу найти дорогу в бездорожье, который не отступит ни перед опасностью, ни перед испытаниями, одним словом, герой. И Девочка Императрица назвала мне имя этого героя. Ему она доверяет свою и нашу судьбу. Его зовут Атрейо, и живет он в Травяном Море за Серебряными Горами. Ему я и передам АУРИН и пошлю его на Великий Поиск. Теперь вы знаете всё.

Сказав это, старый Кентавр, громыхая копытами, покинул Тронный Зал.

Собравшиеся в смятении глядели друг на друга.

— Как было имя этого героя? — спросил один.

— Атрейо или что-то в этом роде… — ответил другой.

— Никогда не слыхал! — сказал третий.

И все четыреста девяносто девять врачей озадаченно покачали головой.

Башенные часы пробили десять. Бастиан удивился, как быстро прошло время. А ведь на уроке обычно каждый час казался ему вечностью. Внизу, в классе, сейчас у них история, которую ведет господин Дрон — тощий, и чаще всего в дурном настроении. Он особенно любит при всех высмеивать Бастиана только за то, что тот никак не может запомнить годы битв, даты рождения и царствования всяких людей.

Травяное Море, что лежит за Серебряными Горами, находилось на расстоянии многих-многих дней пути от Башни Слоновой Кости. Эта огромная, широкая и ровная прерия была и вправду как море. Сочная трава росла в человеческий рост, и когда её касался ветер, то на поверхности шли и шумели волны, как в океане. Народ, который здесь обитал, носил имя «Люди травы» или «Зеленокожие». У них были иссиня-черные волосы, длинные даже у мужчин и иногда заплетенные в косы, а кожа их была тёмно-зелёная, немного коричневатая — оливкового оттенка. Они вели неприхотливый, суровый и строгий образ жизни, а в детях, не только в мальчиках, но и в девочках, воспитывали смелость, великодушие и гордость. Дети должны были научиться переносить холод, жару, любые лишения и во всём этом проявить своё мужество. Это было необходимо, потому что Зеленокожие жили охотой. Всё, что нужно для жизни, они добывали, либо обрабатывая жесткую волокнистую траву прерий, либо охотясь на пурпурных буйволов, которые огромными стадами бродили по Травяному Морю. Эти пурпурные буйволы были примерно в два раза крупнее обычных быков и коров, их багряно-красный блестящий длинный мех отличался шелковистостью, а могучие рога были крепкими и острыми, как кинжалы. Обычно мирные, буйволы, почуяв опасность или заметив, что на них кто-то хочет напасть, становились страшными, словно стихия. Никто, кроме Зеленокожих, никогда не отважился бы охотиться на этих животных, при этом вооружены они были только луком и стрелами. Они предпочитали благородную борьбу на равных, и часто случалось, что не животное, а охотник расставался с жизнью. Зеленокожие любили и чтили пурпурных буйволов и считали, что право их убивать приобретается только вместе с готовностью принять от них смерть.

Пока до этой страны ещё не дошла весть о болезни Девочки Императрицы и о злой участи, грозившей всей Фантазии. Уже давно в палаточный лагерь Зеленокожих не заезжали путешественники. Трава росла всё более сочной, дни стояли светлые, а ночи были полны звёзд. Казалось, всё хорошо.

Но однажды в палаточном лагере появился седовласый старый Черный Кентавр. Его шерсть лоснилась от пота, он казался смертельно усталым, а лицо было худым и изможденным. На голове у него была странная шляпа из камыша, а на шее висела цепочка с большим золотым Амулетом. Это был Цейрон.

Он встал посреди пустой площади, которую в несколько рядов окружали палатки, там, где собирался совет старейшин, а по праздникам плясали и пели старинные песни. Он ждал и оглядывался кругом, но вокруг лишь столпились старики и старухи, да малые дети глазели на него с любопытством. Он нетерпеливо ударил копытом и фыркнул:

— Где мужчины и женщины — охотники?

Затем снял шляпу и вытер лоб.

— Они все на охоте, — ответила ему седая женщина с младенцем на руках. — И вернутся только через три или четыре дня.

— Атрейо тоже с ними? — спросил Кентавр.

— Да, чужестранец, но откуда ты его знаешь?

— Я его не знаю. Пошлите за ним!

— Чужестранец, — промолвил старик, опиравшийся на палку, — он не захочет прийти, потому что сегодня его охота. Она начнется с заходом солнца. Знаешь ли ты, что это значит?

Цейрон тряхнул гривой и ударил в землю копытами.

— Я этого не знаю, да это и не имеет никакого значения, потому что его ждет более важное дело. Вы видите Знак, который у меня на груди. Так приведите Атрейо сюда!

— Мы видим Драгоценность, — сказала маленькая девочка, — и мы знаем, что ты пришел от Девочки Императрицы. Но кто ты?

— Меня зовут Цейрон, — проворчал Кентавр, — врач Цейрон, если вам это что-нибудь говорит.

— Да, это он! — воскликнула сгорбленная старуха, проталкиваясь вперед. — Я его узнала. Я видела его, когда была ещё маленькой. Он самый знаменитый и великий врач во всей Фантазии!

— Спасибо, женщина, — сказал Кентавр и кивнул ей. — А теперь, может, кто-нибудь из вас всё-таки будет так любезен и приведет наконец этого Атрейо? Нужно сделать это прямо сейчас. Речь идет о жизни Девочки Императрицы.

— Я это сделаю! — крикнула малышка лет пяти-шести.

Она убежала, а через несколько секунд пронеслась между палаток на своем неосёдланном коне.

— Наконец-то! — пробормотал Цейрон. И тут же рухнул на землю без чувств.

Когда он пришел в себя, то поначалу не понял, где находится, потому что вокруг было темно. Лишь приглядевшись, он обнаружил, что лежит в просторной палатке на мягкой звериной шкуре. Казалось, опустилась ночь — сквозь неплотно задернутый полог проникал мерцающий свет костра.

— Священный гвоздь копытный! — забормотал он, пытаясь подняться. — Как долго я уже тут лежу?

В палатку заглянула чья-то голова и тут же исчезла, а потом кто-то сказал:

— Да, кажется, проснулся.

Полог откинули, и внутрь вошел мальчик лет десяти. На нём были длинные штаны и башмаки из мягкой буйволиной кожи. По пояс он был обнажен, и лишь с плеч до самой земли спадал пурпурный плащ, как видно, сотканный из шерсти буйвола. Его длинные иссиня-черные волосы были собраны на затылке и стянуты кожаным ремешком. На оливковой коже лба и щек белой краской был нарисован простой орнамент. Темные глаза его сверкали гневом, но лицо было непроницаемо.

— Что тебе надо от меня, чужестранец? — спросил он. — Почему ты оказался в моей палатке? И почему ты отнял у меня охоту? Если бы я убил сегодня большого буйвола — а стрела уже лежала на тетиве моего лука, когда ты меня позвал, — то назавтра я был бы уже Охотником. Теперь я должен ждать целый год. Почему?

Старый Кентавр смотрел на него в недоумении.

— Не хочешь ли ты сказать, что ты и есть Атрейо?

— Да, чужестранец.

— А нет ли здесь другого, взрослого опытного охотника, которого зовут этим именем?

— Нет, только меня зовут Атрейо.

Старый Цейрон снова опустился на шкуру и тяжело выдохнул:

— Ребенок! Маленький мальчик! Воистину, трудно понять решения Девочки Императрицы.

Атрейо молчал и ждал, не шевелясь.

— Прости меня, Атрейо, — сказал Цейрон, с трудом овладев собою. — Я не хотел тебя обидеть, просто для меня это неожиданно. Честно говоря, я вне себя! Я просто не знаю, что и думать! Я всерьез задаю себе вопрос: действительно ли знала Девочка Императрица, что делает, когда избрала такого ребенка, как ты? Это же сущее безумие! Но если это её сознательная воля, то… то…

Он с силой тряхнул головой.

— Нет! Нет! Если бы я знал, к кому она меня посылает, я бы просто отказался передать тебе её поручение. Я бы точно отказался!

— Какое поручение? — спросил Атрейо.

— Это просто чудовищно! — вскричал Цейрон, не в силах больше скрывать свои чувства. — Выполнить её поручение было бы невозможным делом для самого великого и опытного героя, ну а для тебя… Ведь она посылает тебя на Поиск в неизвестность, за тем, чего никто не знает. Никто не сможет тебе помочь, никто не сможет тебе посоветовать, никому не дано предвидеть, с чем ты встретишься. И всё же ты должен решить прямо сейчас, не сходя с места, принимаешь ли ты это поручение или нет. Нельзя терять ни мгновения. Я скакал десять дней и десять ночей, почти без передышки, чтобы тебя найти. Но теперь, теперь я, кажется, предпочел бы вовсе не дойти сюда. Я очень стар, силы мои на исходе. Дай мне глоток воды, пожалуйста!

Атрейо принес кувшин свежей ключевой воды. Кентавр стал пить большими глотками, потом отер бороду и сказал немного спокойнее:

— Ах, спасибо, как хорошо! Мне уже лучше. Послушай, Атрейо, ты не обязан принимать это поручение. Девочка Императрица предлагает его тебе. Она не приказывает. Я ей всё объясню, и она найдет другого. Она может просто не знать, что ты — маленький мальчик. Она тебя с кем-то спутала, это единственное объяснение.

— В чём же состоит это поручение? — спросил Атрейо.

— Найти лекарство для Девочки Императрицы, — ответил старый Кентавр, — и спасти Фантазию.

— Разве она больна? — удивился Атрейо.

Цейрон стал рассказывать ему, что случилось с Девочкой Императрицей и что сообщали посланцы со всех концов Фантазии. Атрейо всё задавал вопросы, и Кентавр отвечал на них как мог. Это был долгий ночной разговор. И чем больше Атрейо представлял размер бедствия, обрушившегося на Фантазию, тем яснее на его поначалу столь замкнутом лице проступало выражение растерянности.

— Обо всём этом, — наконец пробормотал он побледневшими губами, — я и не подозревал.

Цейрон серьезно и озабоченно посмотрел на мальчика из-под кустистых белых бровей.

— Теперь ты знаешь, как обстоят дела, и, вероятно, поймешь, почему я потерял самообладание, увидев тебя. И всё же Девочка Императрица назвала твоё имя.

«Иди и найди Атрейо!» — сказала она мне. — «Я возлагаю все мои надежды на него», — сказала она. — «Спроси его, пойдет ли он на Великий Поиск ради меня и Фантазии», — сказала она.

Я не знаю, почему её выбор пал на тебя. Может быть, только такой маленький мальчик, как ты, может решить эту немыслимую задачу. Но я ничего не знаю и не могу тебе ничего посоветовать.

Атрейо сидел, низко опустив голову, и молчал. Он понимал, что тут предстоит испытание гораздо, гораздо более серьезное, чем его охота. Даже самому великому охотнику и лучшему следопыту оно едва ли было под силу, а уж для него это было слишком тяжело.

— Ну, — тихо спросил старый Кентавр. — Ты согласен?

Атрейо поднял голову и посмотрел на него.

— Я согласен, — сказал он твердо.

Цейрон медленно кивнул, снял с себя золотой Амулет на цепочке и надел его на шею Атрейо.

— АУРИН даст тебе большую власть, — сказал он торжественно, — но ты не должен ею пользоваться. Ведь и Девочка Императрица никогда не пользуется своей властью. АУРИН защитит и поведет тебя, но ты не должен ни во что вмешиваться, что бы ни увидел, так как твоё личное мнение с этой минуты ничего не значит. Поэтому ты должен отправиться в путь без оружия. Не мешай свершаться тому, что свершается. Ты должен беспристрастно взирать на добро и зло, на красоту и уродство, на мудрость и глупость, как и Девочка Императрица. Ты можешь только искать и спрашивать, но не судить по своему разумению. Никогда не забывай об этом, Атрейо!

— АУРИН! — почтительно повторил мальчик. — Я хочу оказаться достойным этой Драгоценности. Когда я должен отправляться?

— Немедленно, — ответил Цейрон. — Никто не знает, как долго продлится твой Великий Поиск. Возможно, сейчас важен каждый час. Попрощайся с родителями, братьями и сестрами!

— У меня никого нет, — ответил Атрейо. — Моих родителей убил буйвол вскоре после того, как я появился на свет.

— Кто же тебя вырастил?

— Все женщины и мужчины вместе. Поэтому они назвали меня Атрейо. В переводе на Великий Язык это значит «Сын всех».

Никто не мог бы понять это лучше Бастиана. Хотя отец его и был жив. А вот у Атрейо не было ни отца, ни матери. Зато Атрейо был воспитан всеми мужчинами и женщинами вместе, он был «Сыном всех», тогда как он, Бастиан, на самом деле был ничей — да, по сути он был «Ничьим сыном». И всё же Бастиан был рад, что, пусть хоть в этом, у него нашлось что-то общее с Атрейо, потому что иначе он, к сожалению, совсем бы на него не походил: ни в том, что касается мужества и решимости, ни внешним обликом. Но теперь и он, Бастиан, ступил на тропу Великого Поиска, не зная, куда она его приведет и чем закончится.

— Тогда, — предложил старый Кентавр, — будет лучше, если ты уйдешь, ни с кем не простившись. Я останусь и всё им объясню.

Лицо Атрейо стало ещё тоньше и решительнее.

— Откуда я должен начинать? — спросил он.

— Отовсюду и ниоткуда, — ответил Цейрон. — Отныне ты один, и никто не может давать тебе советы. И так будет до конца Великого Поиска, чем бы он ни закончился.

Атрейо кивнул.

— Прощай, Цейрон!

— Прощай, Атрейо. И — удачи тебе!

Мальчик повернулся, чтобы выйти из палатки, но Кентавр окликнул его.

Когда они оказались лицом к лицу, старик положил мальчику руки на плечи, поглядел ему с улыбкой в глаза и медленно произнёс:

— Мне кажется, я начинаю понимать, почему выбор Девочки Императрицы пал на тебя, Атрейо.

Мальчик чуть наклонил голову, а затем быстро вышел.

Перед палаткой стоял его конь Артакс — в яблоках, коротконогий и малорослый, коренастый, как дикая лошадь; но не было в тех краях коня быстрее его и выносливей. Скакун стоял взнузданный, под седлом, как его оставил Атрейо, когда примчался с охоты.

— Артакс, — прошептал Атрейо и потрепал его по шее, — нам пора в путь. В далекий-далекий путь. Никто не знает, когда мы вернемся, да и вернемся ли вообще.

Конек кивнул головой и тихо фыркнул.

— Да, господин, — сказал он. — А как же твоя охота?

— Мы отправляемся на куда более важную охоту, — ответил Атрейо и вскочил в седло.

— Стой, господин! — фыркнул конек. — Ты забыл взять оружие. Ты хочешь выехать без лука и стрел?

— Да, Артакс, — ответил Атрейо. — Я ношу «Блеск» и должен быть безоружен.

— И-го-го! — заржал конь. — А куда мы поскачем?

— Куда хочешь, Артакс, — ответил Атрейо. — С этого мгновения мы в Великом Поиске.

Они ускакали, и ночная тьма поглотила их.

А в это время в другой стороне Фантазии случилось то, чего не видели и о чём даже не могли подозревать ни Атрейо, ни Артакс, ни даже сам Цейрон. В далекой ночной пустоши мрак постепенно собрался в огромную фигуру, похожую на тень. Тьма уплотнялась, пока не превратилась в могучее существо из черноты более густой, чем окружающая беспросветная ночь. Очертания фигуры ещё не стали четкими, но было видно, что она стоит на четырех лапах, а в глазах её огромной лохматой головы вспыхивает зеленый огонь. Она подняла морду вверх и вдохнула воздух. Так простояла она долго. Внезапно ей показалось, что она учуяла след, который искала: из груди у неё вырвался громогласный, торжествующий и злобный клич. Она побежала. Длинными бесшумными прыжками Теневая Тварь неслась сквозь беззвездную ночь.

На башенных часах пробило одиннадцать. Началась большая перемена. Из коридора доносились крики детей, выбегающих на школьный двор. Бастиан, который до сих пор по-турецки сидел на спортивных матах, почувствовал, что отсидел ноги. Не был он никаким индейцем. Он встал, вынул из сумки бутерброд и яблоко и начал прохаживаться по чердаку взад и вперед. Ступни кололо, но постепенно боль ушла.

Потом Бастиан влез на «козла» и уселся верхом. И представил, что он — Атрейо и галопом скачет в ночной тьме на Артаксе. Он припал к шее своей лошадки.

— Но-о, — кричал он, — скачи, Артакс, но-о! Но-о!

Потом он испугался. Так кричать было совсем неосторожно. А вдруг его кто-нибудь услышал? Некоторое время он ждал и прислушивался. Но к нему наверх долетал только многоголосый крик со школьного двора.

Немного сконфуженный, Бастиан слез с «козла». В самом деле, он вел себя как маленький ребенок!

Он развернул бутерброд и стал тереть яблоко о штаны, пока оно не заблестело. Он уже хотел откусить, но сдержался.

— Нет, — сказал он вслух самому себе. — Нужно разделить провиант на части. Кто знает, как долго мне ещё придется обходиться этим запасом.

С тяжелым сердцем Бастиан завернул бутерброд вместе с яблоком и положил их обратно в сумку. Вздыхая, он расположился на матах и снова схватился за книгу.

III. Древняя Морла

Как только затих топот коня, на котором ускакал Атрейо, старый Черный Кентавр Цейрон снова опустился на своё ложе из мягких шкур. Силы его были исчерпаны. Женщины, нашедшие его утром в палатке Атрейо, опасались за его жизнь. И даже несколько дней спустя состояние Цейрона едва ли улучшилось, но он смог объяснить вернувшимся охотникам, почему Атрейо отправился в путь, из которого ещё не скоро возвратится. Все они любили мальчика, и поэтому очень встревожились. Но в то же время они гордились, что Девочка Императрица поручила Великий Поиск именно Атрейо, хотя никто из них не мог понять почему.

К слову сказать, старый Цейрон так и не вернулся в Башню Слоновой Кости. Но он не умер и не остался с Зеленокожими в Травяном Море. Судьба повела его по иной, совсем неожиданной дороге. Впрочем, это уже другая история, и она должна быть рассказана в другой раз.

Атрейо в ту же ночь доскакал до подножия Серебряных Гор. Только под утро он сделал привал. Артакс немного пощипал травы и напился из прозрачного горного ручья. Атрейо завернулся в свой красный плащ и заснул на пару часов. Но как только взошло солнце, они снова отправились в путь.

В первый день они пересекли Серебряные Горы. Здесь им обоим были знакомы каждая дорожка, каждый мосток, и они быстро продвигались вперед. Когда мальчика настиг голод, он съел кусок сушеного буйволиного мяса и две маленькие лепешки из семян травы, сбереженные в седельном мешке ещё для охоты.

— Ну вот, — сказал Бастиан, — человек в самом деле должен время от времени что-нибудь есть!

Он вынул из сумки сверток с бутербродом, развернул его, аккуратно разломил пополам, одну половину снова завернул и убрал. Другую он съел.

Перемена прошла, и Бастиан задумался о том, что сейчас происходит в классе. А, точно — география, которую ведет госпожа Карге. Нужно перечислять реки и их притоки, города и количество жителей в них, полезные ископаемые и отрасли промышленности. Бастиан пожал плечами и стал читать дальше.

На закате солнца Серебряные Горы остались позади, и они снова устроили привал. В эту ночь Атрейо снились пурпурные буйволы. Он видел издалека, как они идут по Травяному Морю, и попытался приблизиться к ним на своей лошади. Но тщетно. Как ни погонял он конька, буйволы оставались всё так же далеко.

На второй день они проезжали страну Поющих Деревьев. Все деревья здесь были разными, у них были разные листья и кора, а называли так эту страну потому, что здесь был слышен их рост: словно нежная музыка звучала тут и там и сливалась в могучее единое целое, и во всей Фантазии не было по красоте ничего равного этому. Считалось, что совсем небезопасно проезжать через эту местность: некоторые путники, будто околдованные, оставались там навсегда и забывали обо всём на свете. Атрейо тоже почувствовал силу этих удивительных созвучий, но не дал себя обольстить и не остановился.

На следующую ночь ему снова снились пурпурные буйволы. На этот раз он был пешим, а они огромным стадом шли мимо. Но стрелы не смогли бы до них долететь, а когда он захотел подобраться поближе, то почувствовал, что его ноги как будто вросли в землю и не могут пошевелиться. Он постарался оторвать их, и от этого усилия проснулся. Солнце ещё не взошло, но он сразу же двинулся в путь.

На третий день Атрейо увидел Стеклянные Башни Эрибо, в которых местные жители хранили пойманный ими звёздный свет. Из света они делали удивительно изящные предметы, но никто в Фантазии кроме них не знал, для чего эти предметы нужны.

Атрейо даже встретил нескольких тамошних человечков, фигурки которых и сами были словно выдуты из стекла. Они с исключительной любезностью предложили ему еду и питье, но на вопрос, кто может знать что-нибудь о болезни Девочки Императрицы, ответили ему печальным и растерянным молчанием.

На следующую ночь Атрейо снова снилось, как мимо него бредет стадо пурпурных буйволов. Он видел, как один особенно крупный и статный бык отделился от остальных и пошел на него — медленно и без признаков страха или ярости. Как и у всех настоящих охотников, у Атрейо был дар сразу видеть место, куда надо попасть, чтобы наверняка уложить добычу. Пурпурный буйвол даже повернулся так, что стал настоящей целью. Атрейо вложил стрелу в лук и изо всех сил натянул тугую тетиву, но выстрелить не смог. Его пальцы словно приросли к тетиве и не отпускали её.

Нечто подобное происходило с ним во сне и во все последующие ночи. Он подходил к пурпурному буйволу всё ближе — и это был тот самый буйвол, которого он собирался убить в действительности, он узнавал его по белому пятну на лбу, — но по какой-то причине не мог выпустить смертоносную стрелу.

Дни напролет он скакал всё дальше и дальше, так и не зная, куда направляется. И он не встретил никого, кто бы мог дать ему совет. Золотой Амулет, висевший у него на шее, вызывал у всех встречных существ уважение, но никто не мог ответить на вопрос Атрейо.

Однажды он заметил вдалеке пылающие улицы города Броуш, населенного созданиями, тела которых были из огня, но Атрейо решил, что лучше туда не заезжать. Он пересек широкое плоскогорье, где жили сазафранцы, — они рождались стариками и умирали, достигнув младенчества. Он заходил в древний лесной храм Муамат, где в воздухе свободно парила большая колонна из лунного камня, и разговаривал с жившими там монахами. Но и оттуда он уехал, ничего не выяснив.

Почти неделю скакал Атрейо куда глаза глядят, и вот на седьмой день и в последовавшую ночь с ним произошли два совершенно разных события, решительно изменивших положение Атрейо.

Рассказ старого Цейрона об ужасных происшествиях, которые случались во всех концах Фантазии, конечно, произвел на Атрейо очень сильное впечатление, но до сих пор это был всего лишь рассказ. А вот на седьмой день он увидел всё своими глазами.

Было около полудня, когда Атрейо ехал по густому темному лесу, — его окружали необыкновенные, огромные деревья с узловатыми стволами. Это был тот самый Воющий Лес, в котором немного ранее встретились четверо посланцев. В этих местах, знал Атрейо, обитали Дубовые Тролли. Говорили, что эти громадные ребята и девчата сами были похожи на узловатые древесные стволы. Если они, по своему обыкновению, неподвижно застывали на месте, их и точно принимали за деревья и, ничего не подозревая, проезжали мимо. Только когда Тролли передвигались, можно было различить у них веткастые руки и кривые корневидные ноги. Хотя они и обладали огромной силой, но были совершенно не опасны. Выкинуть с заблудившимся путником какую— нибудь безобидную шутку — вот самое худшее, на что они способны.

Атрейо как раз приглядел зеленую лужайку, по которой змеился ручеек и спешился, чтобы Артакс мог напиться и немного попастись. И вдруг в чащобе за собой он услышал сильный треск и хруст. Он обернулся.

Из леса на него шли три Дубовых Тролля, при взгляде на которых по спине у Атрейо пробежали мурашки. У первого Тролля не хватало нижней части туловища и ног, так что ему приходилось идти на руках. У второго была огромная дыра в груди, через которую было видно всё насквозь. А третий скакал на своей единственной правой ноге, потому что вся левая половина у него отсутствовала, как будто его распилили пополам.

Увидев на груди Атрейо Амулет, они кивнули друг другу и медленно подошли поближе.

— Не пугайся! — сказал тот, что шел на руках, и голос его прозвучал как скрип дерева. — Наш вид, конечно, не очень-то приятен, но в этой части Воющего Леса кроме нас нет никого, кто бы мог тебя предостеречь. Поэтому мы и пришли.

— Предостеречь? — спросил Атрейо. — От чего?

— Мы о тебе слышали, — прокряхтел Тролль с дырой в груди, — нам рассказывали, почему ты в пути. Ты не должен ехать дальше, иначе погибнешь.

— Иначе с тобой произойдет то, что уже случилось с нами, — охнул распиленный пополам. — Погляди на нас! Ты хотел бы этого?

— Что же с вами случилось? — спросил Атрейо.

— Погибель становится всё шире, — простонал первый. — Растет и растет, и с каждым днем становится больше, если вообще про ничто можно сказать, что оно растет. Все другие вовремя удрали из Воющего Леса, а мы не захотели покидать свою родину. И тогда оно настигло нас во время сна и сделало с нами то, что ты теперь видишь.

— Это очень больно? — спросил Атрейо.

— Нет, — ответил Тролль с дырой в груди, — ничто не чувствуешь. Просто что-нибудь исчезает. И с каждым днем тот, с кем это случилось, всё уменьшается и уменьшается. Скоро мы совсем перестанем существовать.

— А где то место в лесу, откуда это началось?

— Ты хочешь его увидеть?

Третий Тролль, который был лишь половиной Тролля, вопросительно поглядел на своих товарищей по несчастью и, когда те кивнули, продолжал:

— Мы проводим тебя до того места, откуда ты сможешь всё увидеть, но ты должен нам обещать не подходить ближе. Иначе оно неминуемо тебя затянет.

— Хорошо, я вам обещаю, — сказал Атрейо.

Тролли повернулись и двинулись к опушке леса. Атрейо взял Артакса под уздцы и пошел вслед за ними. Некоторое время они петляли между гигантскими деревьями, а потом остановились перед особенно толстым стволом — пять взрослых мужчин не смогли бы его обхватить.

— Забирайся как можно выше, — сказал безногий Тролль, — и гляди в ту сторону, где восходит солнце. Там ты это увидишь, или, скорее, не увидишь.

Атрейо стал подниматься вверх по буграм и наростам ствола. Вот он достиг нижнего сука, подтянулся к следующему, переступал выше и выше, пока не потерял землю из виду. Он карабкался вверх, ствол становился всё тоньше, а ветвей было всё больше, так что ему становилось всё легче подниматься. Когда наконец Атрейо уселся на самой верхушке, то обратил свой взгляд на восход солнца, и тут он увидел это: кроны самых ближних деревьев были зелеными, но листва тех, что росли за ними, как будто потеряла всякий цвет, она была серой. А ещё чуть подальше она казалась каким-то странным образом прозрачной, расплывчатой или, лучше сказать, становилась всё нереальнее. А за этим вообще ничего не было, абсолютно ничего. Там не было ни пустого места, ни тьмы, ни света, это было что-то невыносимое для глаз, и возникало чувство, будто ты ослеп. Потому что нет таких глаз, которые смогли бы вытерпеть вид полного Ничто. Атрейо прижал ладони к лицу и чуть было не упал с ветки. Он вцепился в неё изо всех сил и стал быстро спускаться. Он видел достаточно. Только теперь он полностью постиг ужас, который распространялся в Фантазии.

Когда Атрейо вновь достиг подножия гигантского дерева, Троллей там уже не было. Он вскочил на своего конька и во весь опор помчался прочь от этого медленно, но неудержимо растущего Ничто. Только когда стало темно и Воющий Лес остался далеко позади, он устроил привал.

В ту ночь с ним произошло второе событие, и оно направило его Великий Поиск по новому пути.

Ему снова приснился — куда яснее, чем прежде, — большой пурпурный буйвол, которого он собирался убить. На этот раз Атрейо стоял перед ним без лука и стрел.

Он чувствовал себя крошечным, а морда зверя заполняла собою всё небо. И Атрейо слышал, что она ему говорила. Он не всё смог понять, но буйвол сказал примерно следующее:

— Ты мог убить меня и уже быть Охотником, но так как ты отказался от своего права на это, теперь я могу помочь тебе, Атрейо. Слушай! В Фантазии есть создание куда более древнее, чем все остальные. Далеко-далеко отсюда, на севере, лежат Болота Печали. Среди этих болот возвышается Роговая Гора. Там живет Древняя Морла. Найди Древнюю Морлу!

И тут Атрейо проснулся.

Башенные часы пробили двенадцать раз. Одноклассники Бастиана сейчас пойдут на последний урок вниз, в спортзал. Быть может, там они будут кидать друг в друга большой тяжелый набивной мяч, с которым Бастиан всегда неуклюже управлялся, отчего ни одна команда не хотела брать его к себе. Иногда они должны были играть маленьким, твердым, как камень, мячиком, и, когда попадали, было ужасно больно. А в Бастиана кидали часто и изо всех сил, потому что он представлял собой легкую мишень. А может, сегодня будут по очереди лазать по канату — это упражнение особенно ненавидел Бастиан. Когда большинство других уже были на самом верху, Бастиан, красный как рак, к шумному удовольствию всего класса болтался, словно мешок с мукой, на нижнем конце и не в силах был подняться ни на полметра. А учитель физкультуры, господин Менге, не скупился на оскорбительные шуточки.

Да, много бы дал Бастиан, чтобы быть похожим на Атрейо. Тогда бы он им всем показал! Бастиан тяжело вздохнул.

Атрейо скакал на север, всё время на север. Он позволял себе останавливаться только для того, чтобы поесть и поспать самому и дать отдохнуть коню. Он скакал днем и ночью, и в солнцепек, и в ливень, сквозь бури и грозы. Он больше не обращал ни на что внимания и никого ни о чём не спрашивал.

Чем дальше продвигался он на север, тем темнее становилось вокруг. Вечные свинцово-серые сумерки наполнили дни, а по ночам в небесах играло северное сияние.

Однажды утром — в мутной полумгле время как будто остановилось — Атрейо вдруг увидел с высоты холма Болота Печали. Над ними тянулись клубы тумана, тут и там торчали хилые перелески, и у всех деревьев стволы в нижней части разделялись на четыре, пять, а то и больше перекрученных стволиков — ходуль, будто большие раки на многочисленных лапках стояли в черной воде. Из бурой кроны повсюду свисали воздушные корни, похожие на застывшие щупальца. Было почти невозможно определить, где здесь твердая почва, а где топь, прикрытая сверху водяными растениями.

Артакс тихо фыркал от ужаса.

— Нам туда непременно надо, господин?

— Да, — отвечал Атрейо, — мы должны найти Роговую Гору посреди этих болот.

Он слегка подгонял Артакса, и конёк слушался. Шаг за шагом он пробовал копытами почву на прочность, но двигались они очень медленно. В конце концов Атрейо спешился и повел Артакса за собой на уздечке. Несколько раз конь проваливался, и всё же с трудом ему удавалось выбраться. Но чем дальше они заходили в Болота Печали, тем медлительнее становились его движения. Он понурил голову, едва передвигая ноги.

— Артакс, — сказал Атрейо, — что с тобой?

— Я не знаю, господин, — ответил конь, — думаю, мы должны повернуть назад. Всё это не имеет смысла. Мы гонимся за тем, что тебе лишь приснилось во сне. Нам ничего не найти. А может быть, всё равно уже поздно. Может, Девочка Императрица уже умерла и всё, что мы делаем, бесполезно. Давай повернем назад, господин.

— Ты никогда так не говорил, Артакс, — удивился Атрейо. — Что с тобой? Ты болен?

— Может быть, — отвечал Артакс. — С каждым шагом растет печаль в моем сердце. У меня нет больше надежды, господин. И мне тяжело, так тяжело. Кажется, я не могу идти дальше.

— Но мы должны идти дальше! — воскликнул Атрейо. — Иди, Артакс!

Атрейо потянул за повод, но Артакс не сдвинулся с места. Он был уже по брюхо в трясине и не делал никаких усилий, чтобы выбраться.

— Артакс! — кричал Атрейо. — Сейчас нельзя расслабляться! Иди! Выбирайся, иначе тебя засосет!

— Оставь меня, господин! — ответил конёк. — Мне с этим не совладать. Иди дальше один! И не заботься обо мне! Я уже не в силах справиться с этой печалью. Я хочу умереть.

Атрейо отчаянно тащил за повод, но конёк погружался всё глубже. Атрейо ничего не мог сделать. И когда над черной водой осталась одна лишь конская голова, он взял её в руки.

— Я крепко держу тебя, Артакс, — прошептал он, — я не дам тебе утонуть.

Конёк ещё раз тихонько заржал.

— Ты уже не сможешь мне помочь, господин. Со мною всё кончено. Мы оба не знали, что нас здесь ждет. Теперь мы знаем, почему Болота Печали получили такое имя. Печаль сделала меня тяжелым, и я тону. Избавления нет.

— Но я ведь тоже здесь, — сказал Атрейо, — и ничего не чувствую.

— У тебя «Блеск», господин, — ответил Артакс. — Ты защищен.

— Сейчас я перевешу Знак тебе на шею, — крикнул Атрейо, — может, он и тебя защитит.

Он попытался снять цепочку.

— Нет, — фыркнул конек, — ты не можешь делать этого. Знак Власти дан тебе, и ты не можешь передавать его по своему усмотрению. Ты должен продолжать Поиск без меня.

Атрейо прижался лицом к щеке коня.

— Артакс… — прошептал он, задыхаясь, — о, мой Артакс!

— Ты выполнишь мою последнюю просьбу, господин?

Атрейо молча кивнул.

— Тогда прошу тебя, уйди. Я не хочу, чтобы ты видел мой конец. Сделаешь мне одолжение?

Атрейо медленно поднялся. Голова конька уже наполовину была в черной воде.

— Удачи тебе, Атрейо, господин мой! И спасибо!

Атрейо крепко стиснул губы. Он не в силах был произнести ни слова. Он ещё раз кивнул Артаксу, потом повернулся и ушел.

Бастиан плакал навзрыд. Он был не в силах удержаться. Его глаза были полны слёз, он не мог читать. И прежде чем отправиться дальше, он достал носовой платок и высморкался.

Как долго Атрейо шлепал по грязи — вперед и только вперед, он не знал. Он словно ослеп и оглох. Туман становился всё гуще, и у Атрейо возникло чувство, будто он много часов блуждает по кругу. Он уже не следил за тем, куда ему ступать дальше, и всё же ни разу не провалился выше колена. Каким-то непостижимым для Атрейо образом Знак Девочки Императрицы вёл его по верному пути.

И вдруг он оказался перед высоким, почти отвесным склоном. Цепляясь за трещины в скалах, он взобрался на круглую вершину горы. Сперва Атрейо не заметил, что за скалы это были. И только на самой вершине, оглядев всю гору, он увидел, что это гигантский панцирь с трещинами и расщелинами, густо поросшими мхом.

Значит, он нашел Роговую Гору!

Однако удовлетворения от этого открытия он не испытал никакого. После гибели верного конька он принял это почти равнодушно.

Теперь надо было ещё узнать, кто эта Древняя Морла и где она обитает.

Пока он раздумывал, гора вдруг слегка вздрогнула, раздалось ужасающее бульканье, чавканье и голос, который, казалось, шел из глубочайших внутренностей земли:

— Смотри-ка, старуха, что-то по нам ползает.

Атрейо поспешил на край горного хребта, откуда доносился шум, поскользнулся на мху и покатился по склону. Ему никак не удавалось за что-нибудь уцепиться, он катился всё быстрее и вдруг сорвался вниз. К счастью, он упал на дерево, росшее внизу, и ветви поймали его.

Прямо перед собой, в горе, он увидел огромную берлогу, внутри которой бултыхалась и плескалась черная вода: там что-то двигалось, начиная медленно вылезать наружу. Оно напоминало огромный обломок скалы величиной с дом. Только когда оно совсем выбралось, Атрейо сообразил, что это голова на длинной морщинистой шее, голова черепахи. Глаза её были большие, как черные пруды. Из пасти свешивалась тина и водоросли. Вся эта Роговая Гора — вдруг понял Атрейо — была одним ужасающим животным, гигантской черепахой — Древней Морлой! И вот снова раздался этот булькающий голос:

— Что ты тут делаешь, малыш?

Атрейо схватил с шеи Амулет и поднял его вверх, чтобы в него уперся взгляд огромных, как пруды, глаз.

— Ты знаешь его, Морла?

Прошло некоторое время, прежде чем она ответила.

— Гляди-ка, старуха, — АУРИН — мы уже давно не видели Знак Девочки Императрицы — давно уже.

— Девочка Императрица больна, — сказал Атрейо. — Ты это знаешь?

— Нам это все равно, не так ли, старуха? — ответила Морла.

Таким странным образом она, видно, разговаривала сама с собой, может быть, потому, что у неё не было других собеседников невесть сколько лет.

— Если мы её не спасем, она умрет, — быстро добавил Атрейо.

— Тоже верно, — ответила Морла.

— Но вместе с ней погибнет Фантазия, — крикнул Атрейо. — Повсюду уже разрушение. Я сам это видел.

Морла уставилась на него огромными, пустыми глазами.

— Мы не имеем ничего против, не так ли, старуха? — пробулькала она.

— Тогда мы все погибнем! — закричал Атрейо. — Все мы!

— Послушай, малыш, — ответила Морла, — какое нам до этого дело? Всё это для нас уже неважно. Всё равно, всё это не имеет значения.

— Ты тоже будешь уничтожена, Морла! — гневно вскричал Атрейо. — Ты тоже! Или ты думаешь, что раз ты такая старая, то переживешь Фантазию?

— Послушай, малыш, — булькала Морла, — мы стары, слишком стары. Очень долго жили. Слишком много видали. Кто знает столько, сколько мы, для того ничто уже неважно. Всё вечно повторяется. День и ночь, лето и зима. Мир пуст и лишен смысла. Всё движется по кругу. Что возникает, должно пройти, что рождается, должно умереть. Всё проходит: добро и зло, глупость и мудрость, красота и уродство. Всё пусто. Всё нереально. Всё неважно.

Атрейо не знал, что ему на это ответить. Взгляд огромных темных пустых глаз Древней Морлы парализовал все его мысли.

Через некоторое время она заговорила снова:

— Ты молод, дитя. Мы стары. Если бы ты был таким же старым, как мы, ты бы знал, что не существует ничего, кроме печали. Смотри. Почему бы нам и не умереть: тебе, мне, Девочке Императрице, всем, всем? Ведь всё — только видимость, игра в пустоте. Всё безразлично. Оставь нас в покое, малыш, уходи!

Атрейо напряг всю свою волю, сопротивляясь оцепенению, исходившему от взгляда Морлы.

— Если ты так много знаешь, — сказал он, — то, может быть, тебе известно, чем больна Девочка Императрица и как её вылечить?

— Мы знаем, не так ли, старуха, мы знаем, — сопела Морла. — Но ведь неважно, спасут её или нет. Так зачем же нам говорить?

— Если тебе и вправду всё равно, — настаивал Атрейо, — то ты можешь и сказать мне это.

— Мы могли бы, не так ли, старуха? — пробурчала Морла. — Но что-то не хочется.

— Значит, — вскричал Атрейо, — для тебя это вовсе не безразлично! Ты сама не веришь в то, что говоришь!

Наступило долгое молчание, а потом он услышал глубокое бульканье и отрыжку. Видимо, это должно было означать смех, если Древняя Морла вообще не разучилась смеяться.

Во всяком случае, она проговорила:

— Ты хитер, малыш. Гляди-ка. Хитер. Давно у нас не было такой потехи, не так ли, старуха? Гляди-ка. Мы и в самом деле могли бы тебе сказать. Без разницы. Скажем ему, старуха?

Наступило длинное молчание. Атрейо с нетерпением ждал ответа Морлы, но не прерывал вопросами медленный и безутешный ход её мыслей. Наконец она снова заговорила:

— Ты ещё недолго живешь, малыш. Мы живем долго. Уже слишком долго. Но мы живем во времени. Ты — недолго. Мы — давно. Девочка Императрица была уже до меня. Но она не старая. Она всегда молодая. Слушай. Её существование ограничено не временем, а именами. Ей нужны новые имена, всегда новые. Ты знаешь её имя, малыш?

— Нет, — ответил Атрейо, — я никогда ещё его не слышал.

— Ты тоже не можешь, — ответила Морла. — Даже мы не можем его вспомнить. А она носила уже много имен. Но все они забыты. Всё прошло. Вот так. Но без имени она жить не может. Девочке Императрице нужно только новое имя, и тогда она выздоровеет. Но выздоровеет она или нет — это всё равно.

Морла закрыла свои огромные, как пруды, глаза и начала медленно втягивать голову обратно.

— Подожди! — закричал Атрейо. — Откуда она получает имена? Кто может дать ей имя? Где мне найти это имя?

— Никто из нас, — пробулькала Морла, — ни одно существо в Фантазии не может дать ей новое имя. Поэтому всё зря. Не огорчайся, малыш. Всё это неважно.

— Кто же? — вне себя крикнул Атрейо. — Кто может дать ей имя, которое спасет и её, и всех нас?

— Перестань шуметь! — сказала Морла. — Оставь нас в покое и уходи. Мы тоже не знаем, кто может.

— Если ты этого не знаешь, — Атрейо кричал все громче, — то кто это может знать?

Морла ещё раз открыла глаза.

— Если бы ты не носил «Блеск», — пропыхтела она, — мы бы тебя сожрали, только чтобы наступил покой. Вот так.

— Кто? — упорствовал Атрейо. — Скажи мне, кто это знает, и я навеки оставлю тебя в покое!

— Всё равно, — ответила она. — Может быть, Уюлала в Южном Оракуле. Возможно, она знает. Какое нам дело!

— И как мне туда добраться?

— Туда ты вообще не сможешь добраться, малыш. Так-то. Даже за десять тысяч дней. Твоя жизнь чересчур коротка. Ты умрешь раньше, чем доберёшься. Это слишком далеко. На юге. Слишком далеко. Поэтому всё напрасно. Мы же сразу тебе сказали — не так ли, старуха? Оставь это и отступись, малыш. А главное, оставь нас в покое!

Тут она окончательно закрыла глаза и втянула голову обратно в берлогу. Атрейо понял, что больше от неё ничего не узнает.

В тот самый час Теневая Тварь, которая сгустилась из мрака над ночной пустошью, нашла след Атрейо и была уже на пути к Болотам Печали. Никто и ничто в Фантазии не заставит её бросить этот след.

Подперев голову рукой, Бастиан задумчиво смотрел перед собой.

— Странно, — сказал он вслух, — что ни одно существо в Фантазии не может дать Девочке Императрице новое имя.

Если дело только за тем, чтобы придумать новое имя, Бастиан мог бы легко ей помочь. Уж в этом-то он был силен. Но, к сожалению, он не в Фантазии, где его способности были востребованы, а может, даже принесли бы ему всеобщую симпатию и уважение.

И в то же время он радовался, что он не там, потому что попасть в такую местность, как Болота Печали, он не отважился бы ни за что на свете. А ещё эта жуткая Теневая Тварь, которая преследует Атрейо, и он об этом даже не знает! Бастиану так хотелось предупредить Атрейо, но это ведь невозможно. Ничего другого не оставалось, как надеяться и читать дальше.

IV. Играмуль, Множество

Жажда и голод стали терзать Атрейо. Вот уже два дня, как он покинул Болота Печали, блуждая с тех пор по скалистой пустыне, в которой не было ничего живого. То немногое, что ещё оставалось от провианта, утонуло в черной воде вместе с Артаксом. Тщетно шарил Атрейо между камнями, надеясь отыскать хоть какой-нибудь корешок: здесь ничего не росло — даже мох и лишайник.

Сперва он обрадовался, когда почувствовал под ногами твердую почву, но вскоре ему пришлось признаться себе, что его положение стало ещё хуже. Он заблудился. Он никак не мог узнать сторону света, в которую движется, ведь повсюду были одинаковые сумерки, не позволявшие определить направление. Холодный ветер непрестанно обдувал крутые утёсы, громоздившиеся вокруг.

Он карабкался по горным хребтам и по гребням скал, поднимался вверх и снова спускался вниз, но ни разу его взору не открывалось ничего кроме далеких гор, за которыми вновь лежали горные цепи — и так до самого горизонта со всех сторон. И ничего живого: ни жучка, ни муравья, ни даже коршуна, который обычно терпеливо следует за потерявшимся путником, пока тот не рухнет на землю.

Сомнений больше не было: он заблудился в краю Мертвых Гор. Лишь немногие бывали здесь, и едва ли кто-нибудь выбирался отсюда живым. Но предания народа Атрейо рассказывали об этих горах. Он вспомнил строфу из одной старинной песни:

Лучше б всякому охотнику

Умереть в Печали Топи,

Ведь в краю, где Горы Смерти,

Есть Глубокое Ущелье.

Там жилище Играмули, Множества,

Ужаснейшего Страха…

Впрочем, даже если бы Атрейо знал, куда надо идти, чтобы вернуться, это было уже невозможно. Он продвинулся слишком далеко. И теперь он мог идти только вперед. Если бы дело касалось только его одного, он, может быть, просто остался бы в какой-нибудь пещере и ждал там своего смертного часа, как поступали обычно в таких случаях охотники его племени. Но он был на Великом Поиске, речь шла о жизни Девочки Императрицы и о всей Фантазии. Атрейо не имел права сдаваться.

Так брел он всё дальше и дальше, то в гору, то с горы, иногда понимая, что уже долгое время идет словно спящий, а дух его пребывает в других краях и неохотно возвращается назад.

Бастиан вздрогнул. Часы на башне пробили час. Занятия в школе окончились.

Бастиан прислушался к шуму и крику детей, устремившихся из классов по коридору. На лестнице послышалось топотание множества ног. Потом ещё недолго с улицы доносились отдельные крики. И вдруг в школе наступила тишина.

Эта тишина накрыла Бастиана, словно тяжелое глухое одеяло, угрожая его задушить. С этого момента он будет один-одинешенек в большом школьном здании — весь день, следующую ночь, неизвестно как долго. Положение становилось серьезным.

Остальные сейчас пойдут по домам обедать. Бастиан тоже проголодался и замерз, несмотря на то, что был укутан в солдатские одеяла. Он вдруг потерял всякое мужество, и теперь его собственный план казался ему бессмысленным и безумным. Он захотел домой, немедленно, прямо сейчас! Сейчас самое время. До сих пор отец не мог ещё ничего заметить. Бастиану не пришлось бы даже говорить о том, что он прогулял школу. Конечно, всё равно это когда-нибудь обнаружится, но лишь спустя некоторое время. А как быть с украденной книгой? Да, в этом рано или поздно ему придется сознаться. В конце концов, отец смирится и с этим, как смирился он со всеми разочарованиями, которые приносил ему Бастиан. Не было оснований бояться отца. Скорее всего, он, ни слова не говоря, отправится к господину Кореандеру и всё уладит.

Бастиан схватил было книгу в медно-красном переплете, чтобы сунуть её в портфель, но потом остановился.

— Нет, — сказал он вдруг в тишину чердака. — Атрейо не сдался бы так быстро только из-за того, что стало трудно. Я должен довести до конца то, что начал. Я зашел слишком далеко, чтобы теперь возвращаться обратно, и могу идти только вперед, что бы ни случилось.

Он чувствовал себя очень одиноким, но в этом чувстве было что-то похожее на гордость — гордость за то, что ему удалось остаться сильным и не поддаться искушению. Пусть совсем немного, но в чём-то он всё же был похож на Атрейо!

Настал момент, когда Атрейо просто не смог идти дальше. Перед ним зияла Глубокая Пропасть.

Ужас от того, что он увидел, невозможно описать словами. Край Мертвых Гор пересекала расщелина шириной почти в полмили. А глубину даже определить было нельзя.

Атрейо лег на край уступа и стал глядеть вниз, в темноту, простиравшуюся, казалось, до самого центра земли. Он дотянулся до камня величиной с человеческую голову и бросил его как можно дальше.

Камень всё падал, и падал, и падал, пока его не поглотила тьма. Атрейо прислушался, но, сколько ни ждал, так и не смог уловить звука удара камня о дно ущелья.

И тогда он сделал единственное, что ему оставалось: он пошел вдоль края Глубокой Пропасти, каждое мгновение готовясь встретить тот «Ужаснейший Страх», о котором пелось в старинной песне. Он не знал, что это за создание, знал только, что зовут его Играмуль.

Глубокая Пропасть изломанной линией пересекала скалистую пустыню, и, конечно, никакой дороги на её краю не было: тут тоже возвышались нагромождения валунов, на которые Атрейо приходилось взбираться, и порой они угрожающе шатались; он с трудом обходил огромные глыбы, попадавшиеся на пути, спускался по осыпям щебня, которые сползали в ущелье. Несколько раз он оказывался всего лишь на расстоянии ступни от края пропасти.

Знай Атрейо, что его преследователь идет по пятам, приближаясь с каждым часом, он, может, и совершил бы какой-нибудь безрассудный поступок, который дорого обошелся бы ему на трудном пути. Ведь это было то самое существо из тьмы, которое гналось за ним с самого начала Поиска. Между тем его фигура настолько сгустилась, что стали четко видны очертания. Это был волк, черный, как смоль, и величиной с быка. Постоянно принюхиваясь, он трусил по следу Атрейо в скалистой пустыне Мертвых Гор. Язык свисал из его пасти, он ощерился, так что показалась ужасающая челюсть. Звериное чутье говорило ему, что всего лишь несколько миль отделяет его от жертвы. И расстояние неумолимо сокращалось.

Но Атрейо не догадывался о преследовании и осторожно и не спеша выбирал путь.

Он полз по узкой пещере, которая, словно изогнутая труба, проходила сквозь скалистый массив, когда до него вдруг донесся гул. Происхождение его Атрейо не мог себе объяснить, потому что гул этот не походил ни на один звук, какой когда-либо ему доводилось слышать. Это был грохот, рёв и звон, и одновременно Атрейо чувствовал, как сотрясается вся скала, внутри которой он сейчас находился, и слышал, как снаружи с грохотом катились каменные глыбы. Атрейо немного переждал, чтобы это землетрясение или что-то ещё утихло, полез дальше, дополз до выхода и осторожно высунул голову наружу.

И вот что он увидел: над мраком Глубокой Пропасти, от одного края до другого, была натянута чудовищных размеров паутина. А в её клейких, толщиной с канат, нитях метался большой белый Дракон Счастья. Он бил вокруг себя хвостом и лапами — и только ещё безнадежнее запутывался.

Драконы Счастья относятся к редчайшим животным в Фантазии. Они нисколько не похожи на обыкновенных драконов, которые, подобно омерзительным гигантским змеям, живут в глубоких пещерах, распространяют вокруг себя смрад и стерегут какое-нибудь подлинное или мнимое сокровище. У таких порождений хаоса обычно мрачный и злобный нрав. Они могут неуклюже и шумно подниматься в воздух на своих перепончатых, как у летучих мышей, крыльях и извергать дым и пламя.

Драконы Счастья, напротив, творения воздуха и тепла, дети безудержной радости, и, хотя тела их огромны, они легки, как летние облака. Поэтому они не нуждаются в крыльях для полета. Они плавают в небесах, как рыбы в воде. И с земли кажутся далекими зарницами. Самое удивительное — это их пение. Голоса их звучат, как благовест большого колокола, а тихая речь словно далекий колокольный звон. Кому довелось хоть раз услышать их пение, тот не забудет этого до конца своих дней и расскажет своим внукам.

Но тому Дракону Счастья, которого увидел Атрейо, сейчас было решительно не до песен. Его длинное гибкое тело в перламутровой чешуе, сверкающей белым и розовым светом, скрученное и спутанное, повисло в гигантской паутине. Длинные усы на морде Дракона, его роскошная грива и бахрома на хвосте и лапах запутались в клейких канатах, так что он уже почти не мог пошевелиться. Только большие глаза на его львиной главе сверкали рубиновым светом и говорили о том, что он ещё жив.

Из многочисленных ран на теле этого великолепного животного струилась кровь: на него всё с новой силой и быстротой молнии налетало что-то огромное, подобное темной туче, которая непрерывно меняла форму. В скором времени она приняла вид громадного паука с длинными ногами, сотней горящих глаз и жирным телом, покрытым зарослями черной свалявшейся шерсти, потом она превратилась в одну громадную руку с большим когтем, пытавшуюся расплющить Дракона, а в следующий миг стала гигантским черным скорпионом, разящим свою несчастную жертву ядовитым жалом.

Бой между этими двумя могучими существами внушал ужас. Дракон всё ещё защищался, изрыгая голубое пламя, опаляющее щетину тучеподобного создания. Дым клубился и просачивался сквозь щели скал. Атрейо задыхался от вони. Дракону даже удалось откусить одну из паучьих ног противника. Но эта откушенная нога не упала в глубину бездны, а, полетав в воздухе, вернулась на прежнее место и вновь соединилась с темным облаком. И это повторялось всякий раз, когда Дракону удавалось вцепиться зубами в одну из конечностей паука. Казалось, Дракон кусал пустоту.

Только теперь Атрейо впервые заметил: эта устрашающая тварь вовсе не была единым существом, а состояла из бесчисленных крошечных насекомых голубовато-стального цвета, жужжащих, как разъяренные шершни. Их густой рой образовывал всё новые фигуры.

Это была Играмуль, и теперь Атрейо знал, почему её называют Множеством.

Атрейо выскочил из своего укрытия, схватил рукой Драгоценность, висящую на груди, и крикнул изо всех сил:

— Стой! Именем Девочки Императрицы! Стой!

Но его голос потерялся в реве и пыхтении борющихся созданий. Он и сам его едва услышал.

Не раздумывая, Атрейо побежал по липким нитям паутины прямо к месту битвы.

Паутина раскачивалась у него под ногами. Он потерял равновесие, провалился между канатами и повис на одних руках над темной бездной, потом снова подтянулся вверх, прилип, с трудом оторвался и поспешил дальше.

Играмуль вдруг почувствовала, что к ней кто-то приближается. Она молниеносно обернулась, и взгляд её был ужасен: теперь она стала гигантским лицом голубовато-стального цвета с единственным глазом над переносицей, с невообразимой злобой глядящим на Атрейо своим кошачьим зрачком.

Бастиан тихо вскрикнул от испуга.

Испуганный крик эхом прокатился по ущелью туда и обратно. Играмуль зыркнула налево и направо, проверяя, нет ли там ещё пришельцев, — ведь застывший перед ней от ужаса мальчик не мог издать такого крика. Но там никого не было.

«Неужели они слышали мой крик? — подумал Бастиан, глубоко взволнованный. — Но такого же просто не может быть».

И тут Атрейо услышал голос Играмуль. Он был очень высоким и слегка хрипловатым и решительно не подходил к её гигантскому лицу. К тому же она говорила, не открывая рта. Это было жужжание несметного роя шершней, которое формировало слова.

— Двуногое! — услышал Атрейо. — После такой долгой, долгой голодухи сразу два лакомых кусочка! Какой счастливый день для Играмуль!

Атрейо пришлось собрать все свои силы. Он показал «Блеск» единственному глазу чудовища и спросил:

— Вы знаете этот Знак?

— Поближе, двуногое! — прогудел многоголосый хор. — Играмуль плохо видит.

Атрейо сделал шаг навстречу лицу. И тут оно открыло рот. Вместо языка у него были бесчисленные извивающиеся щупальца, присоски и клешни.

— Ещё ближе! — жужжал рой.

Атрейо сделал ещё шаг, он стоял теперь так близко от Играмуль, что мог ясно видеть голубовато-стальных шершней, которые дико и беспорядочно крутились. Но при этом ужасное лицо оставалось совершенно неподвижным.

— Меня зовут Атрейо, — сказал мальчик, — и я выполняю поручение Девочки Императрицы.

— Ты пришел некстати, — немного погодя ответило гневное жужжание. — Чего ты хочешь от Играмуль? Ты же видишь, она очень занята.

— Я хочу этого Дракона Счастья, — ответил Атрейо. — Отдай мне его!

— Зачем он тебе, двуногое Атрейо?

— Я потерял свою лошадь в Болотах Печали. Я должен добраться до Южного Оракула, потому что только Уюлала может мне сказать, кто способен дать Девочке Императрице новое имя. Если она его не получит, то умрет, а вместе с ней и вся Фантазия, и вы, Играмуль, по прозвищу Множество, тоже.

— А… — протянуло лицо. — Вот почему в этом месте больше ничего нет?

— Да, — ответил Атрейо. — Выходит, и вы это знаете, Играмуль. Но Южный Оракул находится так далеко отсюда, что мне не хватит всей жизни, чтобы до него добраться. Поэтому я требую у вас этого Дракона Счастья. Если он помчит меня по воздуху, то я, быть может, ещё успею к цели.

Из вихрящегося роя, образующего лицо, послышалось нечто, что можно было принять за многоголосое хихиканье.

— Ошибаешься, двуногое Атрейо. Мы не знаем ничего ни о Южном Оракуле, ни об Уюлале, зато мы знаем, что Дракон никуда уже не сможет тебя доставить. Но даже если б он и был невредим, ваше путешествие длилось бы так долго, что болезнь убила бы тем временем Девочку Императрицу. Ты должен ограничивать Поискпродолжительностью её жизни, а не твоей, двуногое Атрейо.

Взгляд глаза с кошачьим зрачком выдержать было невозможно, и Атрейо опустил голову.

— Это правда, — тихо произнес он.

— Кроме того, — продолжало неподвижное лицо, — в теле Дракона яд Играмуль. Он проживет от силы часик.

— Значит, — пробормотал Атрейо, — надежды больше нет ни для него, ни для меня, ни для вас, Играмуль.

— Ну, — прожужжал голос, — по крайней мере Играмуль ещё раз хорошо покушает. Впрочем, ещё не известно, будет ли это последней трапезой Играмуль. Хоть она и знает ещё одно средство, чтобы вмиг доставить тебя к Южному Оракулу.

Только понравится ли оно тебе, двуногое Атрейо, — вот в чём вопрос.

— О чём вы говорите?

— Это секрет Играмуль. Творения бездны тоже имеют свои секреты, двуногое Атрейо. До сих пор Играмуль никому их не выдавала. И ты также должен поклясться, что никому не откроешь мой секрет. Потому что если его узнают, это повредит Играмуль, ох, очень ей повредит.

— Клянусь. Говори!

Гигантское голубовато-стальное лицо чуть наклонилось и едва слышно прожужжало:

— Ты должен дать Играмуль тебя укусить.

Атрейо испуганно отпрянул.

— Яд Играмуль, — продолжал голос, — убивает за час, но дает власть отравленному перенестись в то место Фантазии, которое он пожелает. Только подумай, если бы это стало известно! От Играмуль улизнула бы вся добыча!

— Один час? — воскликнул Атрейо. — Но что я успею сделать за один-единственный час?

— И всё же, — прожужжал рой, — это больше, чем все часы, которые ты проведешь здесь. Решай!

Атрейо был в замешательстве, борясь с самим собой.

— Вы отпустите Дракона Счастья, если я попрошу вас об этом именем Девочки Императрицы? — спросил он наконец.

— Нет, — ответило лицо. — Ты не имеешь права просить об этом Играмуль, даже если ты носишь АУРИН, «Блеск». Девочка Императрица разрешает нам всем быть такими, какие мы есть. И поэтому Играмуль также преклоняется перед её Знаком. И ты это прекрасно знаешь.

Атрейо по-прежнему стоял с опущенной головой. Всё, что говорила Играмуль, было правдой. Значит, он не может спасти белого Дракона Счастья. Его собственные желания вообще ничего не значат.

Атрейо выпрямился и сказал:

— Сделай то, что ты предложила!

На него молниеносно обрушилось голубовато-стальное облако и плотно обволокло его со всех сторон. Атрейо почувствовал нестерпимую боль в левом плече и подумал: «К Южному Оракулу!» Потом в его глазах потемнело.

Немного погодя волк домчался до этого места, где увидел лишь огромную паутину, и никого вокруг.

След, по которому он шел до сих пор, неожиданно обрывался, и, несмотря на все старания, он не мог его найти снова.

Бастиан прервался. Он чувствовал себя так плохо, словно и в его тело попал яд Играмуль.

— Слава Богу, — сказал он тихо, — что я не в Фантазии. К счастью, таких чудовищ в реальности не существует. Всё это только история.

А может, не только история? Как же получилось, что Играмуль и, вероятно, Атрейо, слышали испуганный крик Бастиана?

Да, от этой книги ему постепенно становилось не по себе.

V. Двое отшельников

В первые секунды Атрейо охватило страшное сомнение: не обманула ли его Играмуль, ведь очнувшись, он увидел, что по-прежнему лежит в скалистой пустыне. Однако, с трудом поднявшись на ноги, он обнаружил, что вокруг уже не гористая пустошь, а совсем другая местность. Здешний ландшафт представлял собой нагромождение красно-бурых каменных плит; они нависали друг над другом и образовывали причудливые башни и пирамиды. Землю покрывал низкий кустарник и травянистые растения. Стояла палящая жара. Всё вокруг утопало в сияющем, слепящем солнечном свете.

Атрейо прикрыл глаза от солнца рукой и увидел на расстоянии около мили каменные ворота неправильной формы, своды которых составляли вертикально стоящие плиты высотой примерно в сто футов.

Должно быть, это вход к Южному Оракулу? Насколько он мог разглядеть, за воротами не было ничего, кроме бескрайней пустой равнины: ни здания, ни храма, ни рощи — ничего похожего на место обитания Оракула.

Атрейо задумался, что же ему теперь делать, и вдруг услышал глубокий бронзовый голос:

— Атрейо! — И снова: — Атрейо!

Он обернулся и увидел, как из-за красно-бурой каменной башни появился Дракон Счастья. Из ран его бежала кровь, он так ослабел, что с трудом дополз до Атрейо. И всё же, весело подмигнув ему своим рубиновым глазом, сказал:

— Не удивляйся, что я здесь. Я был словно в параличе, когда висел в той паутине, но невольно слышал всё, что тебе говорила Играмуль. И тогда я подумал, что ведь и меня она укусила, так почему бы мне не воспользоваться тем секретом, который она тебе открыла? И ускользнул от неё.

Атрейо обрадовался.

— Тяжело было оставлять тебя на растерзание Играмуль, — сказал он, — но что я мог поделать?

— Ничего, — ответил Дракон Счастья. — И всё же ты спас мне жизнь, хоть и не без моей помощи.

И он снова подмигнул, на этот раз другим глазом.

— Спас жизнь, — повторил Атрейо, — всего лишь на час, который нам двоим остался. Я с каждым мигом всё сильнее чувствую действие яда Играмуль.

— На каждый яд есть противоядие, — сказал белый Дракон. — Вот увидишь, всё будет хорошо.

— Я даже представить себе этого не могу.

— И я тоже, — отвечал Дракон, — но это и прекрасно. С этой минуты у тебя всё будет получаться. Недаром же я Дракон Счастья. Даже когда я висел в сети, меня не покидала надежда — и по праву, как видишь.

Атрейо улыбнулся.

— Скажи мне, почему ты переместился сюда, а не в какое-нибудь более приятное место, где нашел бы, может быть, исцеление?

— Моя жизнь принадлежит тебе, — сказал Дракон, — если ты захочешь принять её. Я подумал, что в Великом Поиске тебе понадобится ездовое животное. Вот увидишь: мчаться на спине Дракона Счастья по небу — совсем не то, что ползти на двух ногах или даже галопом скакать на добром коне по земле. Ты согласен?

— Согласен! — ответил Атрейо.

— Кстати, — добавил Дракон, — меня зовут Фалькор.

— Хорошо, Фалькор, — сказал Атрейо, — но пока мы с тобой разговариваем, уходит время, которого осталось у нас совсем немного. Мне нужно что-то сделать. Но вот что?

— Воспользоваться удачей, — ответил Фалькор, — что же ещё?

Но Атрейо его уже не слышал. Он упал и лежал неподвижно среди мягких завитков драконьей гривы.

Яд Играмуль сделал своё дело.

Когда Атрейо — кто знает через сколько часов — снова открыл глаза, то первое, что он увидел — склонившееся над ним очень странное лицо. Это было самое морщинистое лицо из всех раньше им виденных, причем, величиной всего лишь с кулак. Оно было темно-коричневым, будто печеное яблоко, а глазки на нём блестели, словно звезды. На голове сидело подобие чепчика из увядших листьев.

Тут Атрейо почувствовал, что к его губам поднесли маленький сосуд с каким-то питьем.

— Хорошее лекарство, доброе лекарство! — забормотали маленькие губки на сморщенном личике. — Выпей-ка, дитя моё, выпей. Это поможет!

Атрейо сделал небольшой глоток. Вкус был своеобразный: сладковатый, но при этом терпкий.

— Что с белым Драконом? — выговорил он с трудом.

— Уже в порядке, — ответил шепчущий голосок, — не беспокойся, мальчишечка мой. Будет здоров. Вы оба снова будете здоровы. Худшее уже позади. Пей же, пей!

Атрейо отпил ещё глоток и снова впал в сон, но теперь уже это был глубокий, укрепляющий сон выздоровления.

Башенные часы пробили два.

Бастиан был не в силах больше терпеть: ему хотелось в туалет.

Ему хотелось уже давно, но он просто не мог прервать чтение. К тому же он опасался спускаться вниз, в школу. Он говорил себе, что бояться нечего, там же пусто, и никто его не увидит. И всё-таки было страшно: будто сама школа превратилась в живое существо, которое за ним следит.

Ничего не поделаешь, он должен был идти!

Бастиан положил раскрытую книгу на мат, встал и подошел к чердачной двери. Некоторое время он прислушивался, и сердце в его груди колотилось. Всё было тихо. Он отодвинул засов и медленно повернул большой ключ в замочной скважине. Потом нажал на ручку, и дверь с громким скрипом отворилась.

Он выбежал прямо в носках и оставил дверь за собой открытой, чтобы не делать лишнего шума ещё раз. Крадучись, он спустился по лестнице на первый этаж. Перед ним был длинный коридор с выкрашенными в шпинатный цвет дверями, ведущими в классы. Туалет для учеников находился в другом конце. Время не ждало, и Бастиан кинулся туда со всех ног. Он достиг спасительного местечка буквально в последний миг.

Сидя в туалете, он размышлял, почему герои в этих книжных историях никогда не сталкиваются с подобными проблемами. Однажды — когда он был гораздо младше — он даже спросил на уроке религии, ходил ли Господь Иисус, как и обыкновенный человек, в туалет, ведь он так же, как обычный человек, ел и пил. Класс грохотал от хохота, а учитель религии в классном журнале написал ему замечание «о неуместном поведении». Ответа Бастиан не получил. Притом, на самом деле он вовсе не хотел вести себя неуместно.

— Видимо, — говорил теперь Бастиан сам себе, — эти вещи не настолько важны, чтобы упоминать о них в таких историях. Хотя именно из-за этих вещей он попадал иногда в самое неловкое и отчаянное положение.

Он спустил воду и хотел было уже выйти, как вдруг услышал

в коридоре шаги. Одна за другой открывались и закрывались двери классов, шаги всё приближались.

Сердце Бастиана бешено стучало. Куда спрятаться? Он застыл на месте, словно оцепенев.

Дверь туалета отворилась, и, к счастью, так, что закрыла собою Бастиана. Вошел комендант школы. Он заглянул в каждую кабинку по очереди, а когда дошел до той, где ещё текла вода и раскачивалась цепочка спуска, на секунду засомневался. Он что-то пробурчал, но, увидев, что вода течь перестала, пожал плечами и вышел. Его шаги заглохли на лестнице.

Бастиан, всё это время не смевший дышать, теперь глубоко вздохнул. Выходя из своего укрытия, он заметил, что у него дрожат колени.

Осторожно и как можно быстрее он проскользнул по коридору мимо дверей шпинатного цвета и взбежал по лестнице обратно на чердак. Расслабился он лишь после того, как закрыл дверь и задвинул засов.

С глубоким вздохом Бастиан снова опустился на своё ложе из спортивных матов, укутался в солдатские одеяла и взял книгу.

Когда Атрейо вновь проснулся, то почувствовал себя посвежевшим и полным сил. Он слегка приподнялся.

Была ночь, ярко светила луна, и он увидел, что находится в том же месте, где упал без чувств рядом с белым Драконом. Фалькор лежал рядом, но теперь он дышал глубоко и ровно и казался крепко спящим. Все его раны были перевязаны.

Атрейо увидел такую же повязку и на своем плече — не из ткани, а из травы и волокон растений.

В нескольких шагах отсюда в скале была маленькая пещерка, из которой падал приглушенный свет.

Стараясь не потревожить левую руку, Атрейо осторожно встал на ноги и пошел к низкому входу пещеры. Нагнувшись, он увидел внутри помещение, похожее на кухню алхимика в миниатюре. В глубине в камине весело потрескивали дрова. Повсюду стояли и лежали тигли, горшки и бутылки причудливой формы. На полке были разложены пучки разных трав.

Столик посередине и вся остальная мебель были, видно, сделаны из корневищ и коряг. В общем, жилье это производило самое приятное впечатление.

Только услышав покашливание, Атрейо заметил, что в кресле у камина сидит маленький человечек. На голове у него было подобие шапки из корневища, напоминающее перевернутую головку трубки. Лицо его было такое же темно-коричневое и морщинистое, как и то, что склонилось над Атрейо, когда он очнулся. На носу сидели большие очки, и выражение лица казалось озабоченным и строгим. Человечек читал толстую книгу, лежавшую у него на коленях.

Потом из другого помещения в глубине пещеры приковыляла вторая маленькая фигурка, и в ней Атрейо сразу же узнал существо, которое так о нём заботилось. Помимо чепца из листьев на ней — а это была «она», как теперь понял Атрейо, — он увидел нечто вроде монашеской рясы, сотканной из увядшей листвы, как и на человечке у камина. Она что-то довольно жужжала себе под нос, потирая ручки, а потом стала возиться с котелком, висевшим над огнем. Обе фигурки по росту едва доходили Атрейо до колена. Очевидно, они принадлежали к широко разветвленному роду гномов, хотя и выглядели весьма своеобразно.

— Жена, — угрюмо промолвил человечек, — уйди со света! Ты мешаешь моему исследованию.

— Ты со своим исследованием! — отвечала жена. — Кому оно интересно? Сейчас важно приготовить эликсир здоровья. Им обоим он просто необходим.

— Им обоим, — раздраженно возразил человечек, — гораздо нужнее мой совет и моя помощь.

— Не спорю, но только когда они выздоровеют. Пусти-ка меня, старый!

Человечек, недовольно бурча, немного отодвинулся вместе с креслом от камина.

Атрейо кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание. Гномья пара тут же оглянулась.

— Он уже здоров, — сказал человечек. — Теперь моя очередь!

— Ничего подобного! — закричала на него жена. — Здоров он или нет — это определяю только я. А твоя очередь настанет тогда, когда я об этом скажу!

Потом она обратилась к Атрейо:

— Мы охотно пригласили бы тебя войти. Но, пожалуй, тебе здесь будет тесновато. Подожди минутку! Сейчас я к тебе выйду.

Она растерла что-то ещё в маленькой ступке и бросила в котелок. Затем ополоснула руки, вытерла их фартуком и сказала мужу:

— А ты будешь сидеть здесь, Энгивук, пока я тебя не позову, ясно?

— Ладно уж, Ургл, — буркнул тот в ответ.

Жена гнома вышла наружу из пещеры. Прищурив глаза, она испытующе глянула снизу вверх на Атрейо.

— Ну? Похоже, нам уже гораздо лучше, а?

Атрейо кивнул.

Ургл забралась на выступ скалы, который был на уровне лица Атрейо, и уселась.

— Больше не болит? — спросила она.

— Пустяки, об этом и говорить не стоит, — ответил Атрейо.

— Ну, так как же? — не унималась Ургл, сверкая глазками. — Болит или не болит?

— Ещё болит, — признался Атрейо, — но это неважно…

— Мне важно! — фыркнула Ургл. — Как замечательно, когда больные говорят доктору, что важно, а что неважно! Что ты в этом понимаешь, птенецжелторотый! Если выздоравливает, тодолжноещё болеть. Если бы твоя рука не болела, она была бы уже мертва.

— Простите! — сказал Атрейо, вдруг ощутивший себя провинившимся ребенком. — Я только хотел сказать… то есть, я хотел поблагодарить.

— Ладно тебе! — грубо оборвала его Ургл. — Я всё же целительница. Я просто выполняла свой профессиональный долг. А Энгивук, мой старик, заметил у тебя на шее Знак Власти. Так что тут и раздумывать было не о чем.

— А Фалькор? — спросил Атрейо. — Что с ним?

— Кто это?

— Белый Дракон Счастья.

— Ах, вот как. Ещё не знаю. Ему досталось больше, чем тебе. Правда, он и сам покрепче. Думаю, обойдется. Почти уверена, что он поправится. Ему нужен покой некоторое время. Где же это вы набрались столько яду, а? И откуда вы вдруг взялись? И куда направляетесь? И кто вы такие?

Энгивук тем временем вышел из пещеры и слушал, как Атрейо отвечает на вопросы старой Ургл. Наконец он шагнул вперед и крикнул:

— Закрой свой рот, жена, теперь моя очередь!

Повернувшись к Атрейо, он снял шляпу, похожую на трубку, почесал свою лысину и сказал:

— Не сердись на неё за дурной тон, Атрейо. Старая Ургл частенько бывает грубовата, но намерения у неё не такие уж плохие. Моё имя Энгивук. А ещё нас называют двумя отшельниками. Слышал про нас?

— Нет, — признался Атрейо.

Энгивук как будто немного оскорбился.

— Ну ладно, — сказал он, — хоть ты и, видно, не вращаешься в научных кругах, скажу тебе определенно: если ты хочешь попасть к Уюлале в Южном Оракуле, то тебе не найти советчика лучше меня. Ты не ошибся адресом, мой мальчик.

— Не воображай так! — крикнула старая Ургл. Она слезла с выступа скалы, и, бурча себе под нос, скрылась в пещере. Энгивук пропустил её фразу мимо ушей.

— Я тебе всё объясню, — продолжал он невозмутимо. — Этот вопрос я изучал всесторонне на протяжении всей моей жизни. Специально для этого и была устроена моя обсерватория. Потом я издам большой научный труд про Оракула. Название будет: «Загадка Уюлалы, разгаданная профессором Энгивуком». Неплохо звучит, а? К сожалению, мне тут не хватает пары пустяков. И ты можешь мне помочь, мой мальчик.

— Обсерватория? — переспросил Атрейо, которому это слово было неизвестно. Энгивук кивнул, глазенки его так и сверкали от гордости. Жестом руки он пригласил Атрейо следовать за ним.

Меж громадных валунов ввысь бежала узкая извилистая тропка. На некоторых участках, где подъем становился очень крутым, были выбиты крошечные ступени, конечно, слишком маленькие для ног Атрейо. Он просто через них перешагивал.

И всё же ему понадобились все силы, чтобы не отстать от гнома, который шустро семенил впереди.

— Нынче светлая лунная ночь, — донесся до Атрейо его голос, — их будет видно.

— Кого? — переспросил Атрейо. — Уюлалу?

Но Энгивук только недовольно покачал головой и заковылял дальше.

Наконец они добрались до вершины скалы, похожей на башню. Тут была ровная площадка, и лишь с одной стороны возвышалось подобие природного бруствера или перил из каменной плиты. В середине этой плиты было отверстие, очевидно, вырезанное с помощью каких-то инструментов. Перед отверстием на штативе из корневища стоял маленький телескоп. Энгивук заглянул в него, покрутил какой-то винтик и слегка отрегулировал, потом довольно кивнул и предложил посмотреть Атрейо. Чтобы принять это предложение, Атрейо пришлось лечь на землю и опереться на локти.

Труба телескопа была направлена на большие ворота в скалах, причем так, что видна была нижняя часть их правой опоры. Там, в лунном свете, Атрейо увидел огромного сфинкса, воздвигнутого на высоком основании и совершенно неподвижного. Передние лапы его были львиные, задняя часть туловища — как у быка, на спине виднелись мощные орлиные крылья, а лицо по форме напоминало человеческое, хотя выражение этого лица отнюдь нельзя было назвать человеческим. Было трудно понять, улыбалось ли оно, отражало безмерную скорбь или полное равнодушие. Спустя некоторое время Атрейо показалось, что лицо исполнено безграничной злобы и свирепости, однако уже через миг оно создавало впечатление чистого веселья.

— Брось! — услышал он голос гнома возле своего уха. — Ничего не выйдет. Это с каждым случается. И со мной. Я за ним всю жизнь наблюдаю, но так и не разгадал. Теперь другой!

Гном стал вращать один из винтиков, и в поле зрения Атрейо сначала оказался пролет арки, за которым виднелась лишь бескрайняя пустошь, а потом — левая опора ворот, возле которой сидел второй сфинкс в той же самой позе. Его могучее тело в лунном свете сияло странным тусклым блеском, как будто оно было из расплавленного серебра. Казалось, этот сфинкс пристально и неподвижно смотрит на первого, точно так же, как тот, застыв, глядел в сторону второго.

— Они статуи? — спросил Атрейо тихо, не в силах отвести глаз.

— О нет! — ответил Энгивук, хихикая. — Это настоящие, живые сфинксы, да ещё какие! Для начала ты видел достаточно. Пошли, спускаемся обратно. Я тебе всё объясню.

И он прикрыл ладонью конец трубы, так что Атрейо больше ничего не мог видеть. Обратный путь они прошли молча.

VI. Трое Волшебных Ворот

Когда Энгивук с Атрейо вернулись к пещере, Фалькор всё ещё крепко спал. Старая Ургл тем временем вынесла маленький столик и расставила на нём всевозможные сладости, густые соки из ягод и растений, а также миниатюрные кружечки и кувшинчик с горячим благоухающим травяным чаем. Два крошечных светильника, заправленные маслом, дополняли картину.

— Садитесь! — скомандовала жена гнома. — Атрейо первым делом должен хорошенько поесть— попить, чтобы к нему вернулись силы. Одними лекарствами тут не обойтись.

— Спасибо, — сказал Атрейо, — я чувствую себя уже очень хорошо.

— Не перечь! — фыркнула Ургл. — Пока ты здесь, будешь делать то, что тебе

говорят, ясно! Яд в твоем теле нейтрализован. Значит, спешить тебе больше некуда, мальчик мой. Времени у тебя хоть отбавляй, пользуйся этим.

— Тут дело не только во мне, — возразил Атрейо. — Девочка Императрица при смерти. Может быть, теперь уже дорог каждый час.

— Ерунда! — пробурчала старушка. — Спешкой ничего не добьешься. Сядь! Ешь! Пей! Оп! Оп! Ну, живо!

— Лучше ей уступить, — прошептал Энгивук. — По опыту знаю. Если уж она чего захочет, обязательно своего добьется. Да и нам с тобой ещё многое надо обсудить.

Атрейо сел за крошечный столик, подогнув ноги, и принялся за еду. С каждым глотком, с каждым съеденным кусочком он чувствовал, как золотой, тёплый поток жизненных сил устремляется по его жилам и мышцам. Только теперь Атрейо понял, насколько он ослабел.

У Бастиана потекли слюнки. Ему вдруг показалось, что он чувствует аромат гномьей трапезы. Он принюхался — ну, конечно, это было всего лишь его воображение.

В животе громко заурчало, и тогда терпение Бастиана лопнуло. Он достал из портфеля остатки бутерброда, яблоко и всё съел. Он почувствовал себя лучше, хотя голода так и не утолил.

И тут он понял, что ел в последний раз. Слова в «последний раз» его испугали, и он постарался больше об этом не думать.

— Откуда у тебя все эти лакомства? — спросил Атрейо у Ургл.

— Ох, сыночек, ты и не представляешь, как далеко я хожу, чтобы найти нужные травы и растения. Но Энгивук, упрямая башка, нарочно хочет жить именно здесь — из-за своих важных научных исследований! А как добывать еду — до этого ему и дела нет.

— Жена, — с достоинством произнес гном, — откуда тебе знать, что важно, а что нет? Удались и не мешай нам беседовать!

Ургл, ворча, скрылась в пещерке и отчаянно загремела там кастрюлями.

— Не обращай внимания! — тихо сказал Энгивук. — Она хорошая старуха, только бормочет иногда. Послушай, Атрейо! Я должен сообщить тебе кое-что про Южного Оракула, и тебе это необходимо знать. Добраться до Уюлалы не так-то просто. И даже более того — весьма трудно. Но я бы не хотел читать тебе лекцию. Лучше ты сам задавай вопросы. А то я легко сбиваюсь с главной мысли на частности. Спрашивай!

— Хорошо, — согласился Атрейо. — Кто это или что это такое — Уюлала?

— Проклятье! — заворчал Энгивук и сердито сверкнул глазами. — Ты спрашиваешь сразу о главном, прямо как моя старуха. Неужели ты не можешь начать с чего-нибудь другого?

Атрейо подумал и спросил:

— Те большие каменные ворота с двумя сфинксами, которые ты мне показывал — это вход?

— Уже лучше, — ответил Энгивук. — Значит, идем дальше. Каменные ворота — это вход, но за ними есть ещё двое других ворот, а вот за третьими и живет Уюлала — если про неё вообще можно сказать, что она живет.

— Ты сам уже был у неё?

— Нет, ну ты только вдумайся в это! — возразил Энгивук снова несколько раздраженно. — Я же занимаюсь научными исследованиями. Я собираю отчеты всех, кто там побывал. Тех, которые вернулись, конечно. Это очень важная работа! Я не имею права рисковать собою. Это может повлиять на мою деятельность.

— Понимаю, — сказал Атрейо. — А что ты мне можешь сказать об этих трёх воротах?

Энгивук встал, заложил руки за спину и стал ходить взад и вперед.

— Первые ворота называются Ворота Великой Загадки. Вторые — Ворота Волшебного Зеркала. А Третьи — Ворота Без Ключа…

— Странно, — прервал его Атрейо, — мне показалось, что за каменными воротами дальше ничего не было, кроме пустой равнины. Где же эти другие ворота?

— Тихо! — одернул его Энгивук. — Если будешь меня всё время перебивать, я ничего тебе не объясню. Всё очень сложно! Дело вот в чём: вторые ворота появляются только тогда, когда пройдешь первые. Третьи — после того, как минуешь вторые. А Уюлала — только если пройдешь через третьи ворота. Самого по себе этого нет. Вообще ничего нет, понимаешь?

Атрейо кивнул и заставил себя промолчать, боясь снова рассердить гнома.

— Первые ворота, Ворота Великой Загадки, ты видел в мой телескоп, как и двух сфинксов. Эти ворота всегда открыты, само собой разумеется. У них даже нет створок. Но, тем не менее, пройти через них никто не может, если только — Энгивук поднял свой крошечный указательный палец, — если только сфинксы не закроют глаза. И знаешь почему? Взгляд сфинкса — это нечто совершенно иное, нежели взгляд любого живого существа. Мы с тобой, да и все другие, воспринимаем через взгляд окружающий нас мир. Но сфинкс не видит ничего, в известном смысле он слеп. Зато его глаза что-то излучают. Так что же именно излучают его глаза? Все загадки мира. Поэтому сфинксы беспрерывно смотрят друг на друга. Взгляд сфинкса может выдержать только сфинкс. А теперь представь, что произойдет с тем, кто осмелится попасть в точку скрещения их взглядов! Он застынет и не сдвинется с места, пока не отгадает все загадки мира. Ну, если ты подойдешь туда, то обнаружишь следы этих бедолаг.

— Но разве ты не сказал, — прервал его Атрейо, — что сфинксы иногда закрывают глаза? Они ведь должны когда-нибудь спать?

— Спать? — Энгивук затрясся от смеха. — Батюшки мои, чтобы сфинксы да спали! Нет, конечно же, нет. Ты и вправду беспечный малый. И всё же твой вопрос не лишен смысла. Это, собственно говоря, тот пункт, которому я и посвящаю моё исследование. На некоторых посетителей сфинксы закрывают глаза и пропускают их. Почему на одних, а не на других? Вот вопрос, на который до сих пор никто не может ответить. Совсем не факт, что сфинксы пропускают, допустим, только мудрых, храбрых, добрых, а глупых, трусов и злых исключают. Как бы не так! Сколько раз я собственными глазами видел, как какому-нибудь жалкому дурачку или гнусному мерзавцу разрешали войти, а приличнейшие, разумнейшие люди ждали месяцами, и в конце концов уходили не солоно хлебавши. Идут ли к Оракулу из-за нужды да беды, или из-за пустяков, тоже, кажется, не играет никакой роли.

— И твои исследования, — спросил Атрейо, — так и не привели ни к какому выводу?

Тут глаза Энгивука вновь гневно сверкнули.

— Ты слушаешь или нет? Я только что сказал, что до сих пор ещё никому не удалось разгадать тайну сфинксов. За эти годы я, конечно, разработал несколько теорий. Сперва я полагал, что сфинксы судят по внешнему виду: величине, красоте, силе или чему-то ещё, но вскоре мне пришлось от этой идеи отказаться. Потом я попытался определить особое соотношение чисел, скажем, из пяти трое всегда исключаются или могут пройти только нечетные. В прошлом всё совпадало, но при прогнозе абсолютно ничего не клеилось. На данный момент я считаю, что решение сфинксов совершенно случайно и не имеет никакого смысла вообще. А вот жена моя утверждает, что такие выводы были бы кощунственны, лишены всякой фантазии и не имели бы ничего общего с наукой.

— Снова ты со своей чепухой? — донеслись ругательства Ургл из пещеры. — Постыдись! Твой маленький мозг уже высох в голове, вот ты и думаешь, что великие тайны можно так просто отрицать, старый дурак!

— Ты это слышишь, мальчик? — вздыхая, сказал Энгивук. — И ведь самое ужасное в том, что она права.

— А Амулет Девочки Императрицы? — спросил Атрейо. — Ты думаешь, они с ним не посчитаются? В конце концов, они тоже создания Фантазии.

— Верно, — сказал Энгивук и покачал своей маленькой головой, — но для этого они должны его увидеть. А ведь они ничего не видят. Хотя их взгляд и пригвоздит тебя. К тому же я не уверен, что сфинксы повинуются Девочке Императрице. Может, они важнее её. Не знаю, не знаю. Во всяком случае всё это очень рискованно.

— Так что же ты мне посоветуешь? — настаивал Атрейо.

— Тебе придется поступить так, как поступают все, — ответил гном. — Ждать, что они решат, так и не понимая почему.

Атрейо задумчиво кивнул.

Из пещеры вышла маленькая Ургл. Она тащила ведерко с дымящейся жидкостью, а под мышкой держала пучки сушеных трав. Бормоча себе под нос, она направилась к Дракону Счастья, который всё ещё неподвижно лежал, погруженный в глубокий сон. Она стала по нему карабкаться, меняя припарки на его ранах. Её огромный пациент лишь разок довольно вздохнул и растянулся во весь рост, а вообще, похоже, он и не заметил лечения.

— А не мог бы ты, дорогой, тоже заняться чем-то полезным, вместо того чтобы торчать тут и нести околесицу, — бросила старушка Энгивуку, пробегая обратно на кухню.

— Я делаю очень полезное дело, — прокричал муж ей вслед, — может, куда полезнее, чем ты. Но ты этого никогда не поймешь, дуреха!

И добавил, обращаясь к Атрейо:

— Только о практических вещах и думает. На глобальные проблемы ей просто не хватает ума.

Башенные часы пробили три.

Если не раньше, то теперь уж точно отец заметил, что Бастиан не пришел домой. Наверно, он переживает? А может, отправился его искать? Может быть, он уже обратился в полицию? И, в конце концов, по радио объявят о его розыске. У Бастиана засосало под ложечкой.

Если всё это так, то где они будут его искать? В школе? Может, даже здесь, на чердаке? Хорошо ли он запер за собой дверь, когда вернулся из туалета? Он точно не помнил и встал посмотреть. Да, дверь была заперта и закрыта на засов.

Снаружи уже начало темнеть. Свет, проникавший сквозь чердачное окно, незаметно слабел.

Чтобы успокоиться, Бастиан немного пробежался по чердаку. При этом он обнаружил кучу вещей, которые вообще-то не имели никакого отношения к школе, но почему-то находились здесь. К примеру, старый граммофон с помятой трубой — кто знает, когда и кто его сюда принес? В углу стояло множество картин в вычурных золоченых рамах. На них уже почти ничего нельзя было разглядеть, и только там и тут на темном фоне проступали бледные, строго глядящие лица. Был здесь и изъеденный ржавчиной подсвечник на семь свечей, в котором сохранились толстые огарки с бородками оплывшего воска.

Вдруг Бастиан пришел в ужас: он увидел, как в темном углу движется фигура. Он не сразу сообразил, что там стоит большое тусклое зеркало, в котором неясно отражается он сам. Тогда Бастиан подошел ближе и некоторое время себя разглядывал. Конечно, он не был красавцем с этой толстой фигурой, и кривыми ногами, и бледным лицом. Бастиан медленно покачал головой и сказал вслух:

— Нет!

А потом вернулся на своё ложе из матов. Теперь, чтобы читать, приходилось держать книгу прямо перед глазами.

— На чём же мы остановились? — спросил Энгивук.

— На Воротах Великой Загадки, — напомнил Атрейо.

— Верно! Допустим, тебе удалось через них пройти. Тогда — и только тогда — перед тобой появятся вторые ворота. Ворота Волшебного Зеркала. О них, как ты уже понял, я тебе ничего не смогу поведать из личных наблюдений, лишь то, что мне удалось почерпнуть из рассказов других. Эти вторые ворота и открыты, и закрыты. Дико звучит, не так ли? Может, лучше сказать, что они не закрыты и не открыты. Впрочем, и это звучит так же дико. Короче, речь идет о большом зеркале или чём-то подобном, хотя оно состоит не из стекла и не из металла. Из чего же — никто не смог мне объяснить. Словом, когда встаешь перед ним, то видишь себя самого, но, разумеется, не так, как в обычном зеркале. Видишь не внешность, а свою истинную внутреннюю сущность такой, какая она есть в действительности. Кто хочет проникнуть сквозь зеркало, тот должен, если можно так выразиться, войти в себя самого.

— Во всяком случае, — сказал Атрейо, — эти Ворота Волшебного Зеркала, видимо, легче пройти, чем первые.

— Это заблуждение! — воскликнул Энгивук и снова взволнованно стал бегать взад и вперед. — Грандиозное заблуждение, друг мой! Я видел, как именно те посетители, которые считали себя особенно безупречными, с криком удирали от чудовищ, ухмылявшихся им в Зеркале. А некоторых нам приходилось лечить неделями, прежде чем они смогли отправиться в обратный путь.

— Нам! — проворчала Ургл, которая как раз проходила мимо с ещё одним ведерком. — Всё время «нам». Кого это ты вылечил?

Энгивук только махнул рукой.

— Другие, — продолжал он, — видели что-то ещё более ужасное, но набрались мужества через него пройти. Кому-то было не так страшно, однако преодолевать себя приходилось каждому. Не могу ничего сказать о том, что всё это значит. В каждом случае всё было по-разному.

— Хорошо, — сказал Атрейо, — но пройти через это Волшебное Зеркало всё же можно?

— Можно, — подтвердил гном, — конечно, можно, иначе оно не было бы воротами. Логично, не так ли?

— А если его обойти стороной? — спросил Атрейо. — Или так нельзя?

— Можно, — ответил Энгивук, — конечно, можно! Но тогда за ним ничего не будет. Третьи ворота появляются только после того, как пройдешь вторые, сколько раз тебе это повторять!

— А что собой представляют эти третьи ворота?

— Вот тут-то и есть самая закавыка. Ибо Ворота Без Ключа заперты. Заперты и всё тут! Там нет ни ручки, ни щеколды, ни замочной скважины — ничего! По моей теории, единственная створка ворот закрывается без просвета и сделана она из фантастического селена. Вероятно, ты знаешь, что нет ничего, что могло бы разрушить, согнуть или растворить фантастический селен. Он абсолютно несокрушим.

— Выходит, через эти ворота вообще невозможно пройти.

— Не спеши, мой мальчик, не спеши! Ведь были ж люди, которые входили и говорили с Уюлалой, верно? Значит, дверь можно открыть.

— Но как?

— Слушай внимательно. Фантастический селен реагирует только на нашу волю. Именно наша воля делает его таким неприступным. Чем больше хочешь войти, тем крепче дверь закрывается. Но если кому-то удастся забыть все свои намерения и ничего не хотеть — дверь распахнется сама собой.

Атрейо опустил глаза и тихо сказал:

— Если это правда, то как же мне пройти через эти ворота? Разве я могу этого не хотеть?

Энгивук, вздохнув, кивнул:

— Я ведь говорил: Ворота Без Ключа самые трудные.

— А если всё же мне повезет, то я окажусь у Южного Оракула?

— Да, — сказал гном.

— И смогу поговорить с Уюлалой?

— Да, — сказал гном.

— А кто или что это — Уюлала?

— Без понятия, — сказал гном, и его глаза гневно вспыхнули, — ни один из тех, кто был у неё, об этом не проговорился. Как тут закончишь свой научный труд, когда все хранят таинственное молчание, а? Хоть волосы у себя на голове не рви от горя, если, конечно, они там ещё растут. Но если ты проникнешь к ней, Атрейо, ты-то мне наконец всё расскажешь? Расскажешь? Я просто помираю от жажды знания, и никто, никто не хочет мне помочь. Пожалуйста, обещай мне, что расскажешь!

Атрейо встал и посмотрел на Ворота Великой Загадки, освещенные ярким лунным светом.

— Я не могу тебе этого обещать, Энгивук, — сказал он тихо, — хотя я охотно доказал бы тебе свою благодарность. Но раз никто тебе не говорил, кто такая или что такое Уюлала, значит, на это есть своя причина. И пока я её не узнаю, я не могу решить, можно ли доверить эту тайну тому, кто там не был.

— Тогда убирайся! — вскричал гном. Его глаза буквально метали искры. — Вечно пожинаю черную неблагодарность! Всю жизнь стараешься раскрыть тайну во имя всеобщего блага, но помощи ни от кого и не жди. Не надо было мне вообще о тебе заботиться!

Он убежал в свою пещеру, и в глубине её послышались отчаянные удары маленьких дверок.

Ургл, проходя мимо Атрейо, хихикнула:

— Энгивук, усохшая башка… он так не думает. Просто снова страшно разочарован из-за своего смехотворного исследования. Ему страсть как хочется стать тем, кто разгадает великую тайну. Знаменитый гном Энгивук. Не обижайся на него!

— Я не обижаюсь, — сказал Атрейо, — передай ему, пожалуйста, что я от всего сердца благодарю его за всё, что он для меня сделал. И тебя я тоже благодарю. Если будет можно, то я поведаю ему тайну, если вернусь.

— Так ты нас покидаешь? — спросила старая Ургл.

— Я должен идти, — ответил Атрейо, — мне нельзя терять время. Я пойду к Оракулу. Прощай! И присмотри за Фалькором, Драконом Счастья!

Он повернулся и пошел в сторону Ворот Великой Загадки. Ургл увидела, как его стройная фигура в развевающемся плаще скрылась между скал. Тогда она побежала за ним, крича: «Удачи, Атрейо!»

Но она не знала, слышал он её или нет. И заковыляла назад, в свою маленькую пещеру, бормоча себе под нос:

— Ему и в самом деле понадобится удача. Большая удача.

Атрейо был уже в пятидесяти шагах от каменных ворот. Они были огромные, куда больше, чем представлялись ему издалека. За воротами раскинулась абсолютно пустая равнина — глазу не за что зацепиться, взгляд будто устремлялся в пустоту. Перед воротами и между двумя их опорами Атрейо увидел бесчисленное множество черепов и скелетов — останки самых разных обитателей Фантазии, которые пытались пройти и навеки застыли под взглядом сфинксов.

Но не это заставило Атрейо остановиться. Его остановил вид самих сфинксов.

За время Великого Поиска Атрейо познал многое, он видел красоту и ужас, но до этой минуты он не подозревал, что они могут быть слиты воедино и красота может вселять ужас.

Гигантов заливал лунный свет, и по мере того, как Атрейо медленно к ним приближался, они будто росли, уходя в бесконечность. Ему казалось, что их головы уже достают до самой луны, а выражение лиц, с которым они смотрели друг на друга, менялось чуть ли не с каждым его шагом. По их устремленным ввысь телам и особенно по их человеческим лицам пробегали потоки страшной неведомой силы — будто они не просто восседали тут, как мраморные изваяния, а каждое мгновение собирались исчезнуть, чтобы потом сразу воссоздать себя заново. И именно поэтому они представлялись куда более реальными, чем любая скала.

Атрейо стало страшно.

Это был даже не страх перед угрожавшей ему опасностью, этот страх исходил у него изнутри. Он почти не думал о том, что если он встретится взглядом со сфинксами, то навсегда останется стоять прикованный к одному месту. Нет, это был ужас перед Непостижимым, перед величием сверх всякой меры, перед реальностью могущества, делавшего каждый его шаг всё тяжелее, пока он не почувствовал себя вылитым из холодного серого свинца.

И всё же он шел дальше. Вверх он больше не смотрел. Он опустил голову и шел очень медленно, шаг за шагом приближаясь к каменным воротам. И всё сильнее страх клонил его к земле. Но он шел. Он не знал, закрыли сфинксы глаза или нет. Ему нельзя было терять время. Он должен был довести дело до конца, пропустят ли его или это будет завершением его Великого Поиска.

И как раз в тот момент, когда Атрейо почувствовал, что всей его силы воли не хватит на то, чтобы сделать следующий шаг, он услышал эхо этого шага под сводами каменной арки. И тотчас весь страх как рукой сняло, полностью и без остатка, и он почувствовал, что никогда уже больше не будет его испытывать что бы ни случилось.

Атрейо поднял голову и увидел, что Ворота Великой Загадки уже позади. Сфинксы пропустили его.

Перед ним всего в двадцати шагах, там, где раньше была видна только пустошь, стояли Ворота Волшебного Зеркала. Они были большими и круглыми, как второй диск луны (настоящая всё ещё плыла в небе), и сверкали чистым серебром. Трудно было поверить, что ему нужно пройти сквозь эту металлическую поверхность, но Атрейо не медлил и секунды. Он ожидал, что в зеркале увидит, как предупредил его Энгивук, ужасающий образ того, кто он есть на самом деле, но теперь, когда все страхи остались позади, это не имело значения.

Однако вместо кошмарной картины он увидел то, к чему не был готов совершенно, и не мог этого постичь. Он увидел толстого мальчика с бледным лицом, почти одних с ним лет, который, поджав ноги, сидел на спортивном мате и читал книгу. Он кутался в серое рваное одеяло. Глаза у этого мальчика были большими и смотрели очень печально. За ним в полутьме можно было разглядеть неподвижных животных: орла, сову и лисицу, а ещё дальше белело что-то вроде скелета. Как следует разглядеть не удавалось.

Бастиан вздрогнул, когда до него дошло, что он только что прочел. Это же он! Описание совпадало во всех деталях. Книга задрожала у него в руках. Нет, это уж слишком! Такого же просто не может быть, чтобы в напечатанной книге рассказывалось о том, что происходит прямо сейчас и касается только его самого. Любой человек прочел бы на этой странице то же самое. Это может быть только странным совпадением. Хотя явно слишком странным.

— Бастиан, — сказал он себе вслух, — ты и вправду чокнутый. Ну-ка, приди в себя!

Он попытался произнести это в самом строгом тоне, но голос его немного дрожал, потому что он не был так уж уверен, что это всего лишь случайность.

«А представь, — думал он, — что они в Фантазии о тебе действительно что-то знают. Это было бы замечательно».

Но сказать это вслух он не решился.

Когда Атрейо входил в зеркальное отражение, на его губах была лишь легкая улыбка — он был немного удивлен, что ему так просто удалось то, что другим казалось непреодолимым. Правда, когда он входил, то ощутил какую-то странную будоражащую дрожь. Он и не подозревал, что происходит с ним на самом деле: оказавшись по ту сторону Ворот Волшебного Зеркала, Атрейо потерял все воспоминания о себе самом, своей прежней жизни, своей цели и замыслах. Он больше ничего не знал о Великом Поиске, который привел его сюда, и даже не смог бы назвать своего имени. Он был как новорожденный.

Прямо перед собой, лишь в нескольких шагах, он видел Ворота Без Ключа, но Атрейо не помнил ни их названия, ни того, что намеревался пройти через них, чтобы попасть к Южному Оракулу. Он вообще не знал, что ему тут нужно или что он должен, и почему он здесь. Ему было легко и очень весело, он смеялся безо всякой причины, просто из удовольствия.

Ворота, которые он видел перед собой, были маленькими и низкими, как обычная калитка, которая сама по себе — без забора — стоит на пустынном поле. И дверь калитки была заперта.

Некоторое время Атрейо её разглядывал. Она была сделана из материала, играющего медным блеском. Это было мило, но через некоторое время наскучило Атрейо. Он обошел калитку вокруг, чтобы посмотреть, какая она с другой стороны. Оказалось, такая же. На двери не было ни ручки, ни замочной скважины. Видимо, её было не открыть, да и зачем, если она никуда не вела, просто тут стояла. А за нею простиралась широкая, гладкая и пустынная равнина.

Атрейо захотелось уйти. Он повернулся назад, подошел к круглым Воротам Волшебного Зеркала и некоторое время смотрел на них с обратной стороны, не понимая, что это такое. Он решил уходить,

— Нет, нет, не уходи! — громко сказал Бастиан. — Вернись, Атрейо. Ты должен пройти сквозь Ворота Без Ключа!

но потом вдруг снова повернул к Воротам Без Ключа. Ему захотелось ещё раз полюбоваться их медным сиянием. Он снова встал перед дверью, радуясь, кланялся налево и направо. Потом нежно погладил поверхность створки из редкого металла. На ощупь он был теплым, казался даже живым. И дверь приоткрылась.

Атрейо просунул внутрь голову и тут увидел то, чего не заметил, когда обходил Ворота кругом. Он вернулся назад и оглядел дверь: вокруг только пустынная равнина. Он снова посмотрел в дверную щель, и увидел длинный коридор, образованный бесчисленными мощными колоннами. А за ними были ступени и вновь колонны и террасы, потом снова лестницы и целый лес из колонн. Крыши над этими колоннами не было: над ними виднелось ночное небо.

Атрейо вошел в дверь и с изумлением стал смотреть по сторонам. Дверь за ним захлопнулась.

Башенные часы пробили четыре.

Хмурый дневной свет, проникавший сквозь чердачное окно, угасал всё больше и больше. Стало слишком темно, чтобы читать дальше. Последнюю страницу Бастиан разобрал уже с трудом. Он отложил книгу в сторону.

Что делать?

Конечно, на этом чердаке есть электрический свет. В полутьме Бастиан на ощупь добрался до двери и стал обшаривать стену. Но выключателя так и не нашел. На другой стороне его тоже не было.

Бастиан вытащил из кармана брюк коробок спичек (которые всегда таскал с собой, потому что любил их чиркать), но спички отсырели, и зажглась только четвертая. При слабом свете её огонька Бастиан снова принялся искать выключатель, но тщетно.

Такого он не предвидел. При мысли, что ему придется просидеть здесь целый вечер и целую ночь в полной тьме, он похолодел от страха. Хоть он уже и не маленький и не испугался бы темноты дома или в другом знакомом месте, но здесь, вверху, на этом огромном чердаке со всеми этими странными вещами, всё было по-другому.

Спичка обожгла ему пальцы, и он её выбросил.

Некоторое время он просто стоял и прислушивался. Дождь почти прекратился, и капли тихо стучали по большой железной крыше.

И тут он вспомнил о ржавом подсвечнике на семь свечей, который обнаружил среди хлама. Ощупью добрался он до этого места, нашел подсвечник и притащил его к своим спортивным матам.

Бастиан зажег фитили толстых свечных огарков — всех семи. От них исходил золотистый свет. Язычки пламени тихо потрескивали, и иногда покачивались на сквозняке.

Бастиан вздохнул и вновь взялся за книгу.

VII. Голос тишины

Счастливо улыбаясь, Атрейо брёл по лесу из колонн, которые в светлом лунном сиянии отбрасывали черные тени. Глубокая тишина окружала его, и он едва слышал шаги своих босых ног. Он больше не знал, кто он и как его зовут, как он сюда попал и что здесь ищет. Он был изумлен — и в то же время ощущал полную безмятежность.

Пол повсюду был выложен мозаикой, составлявшей затейливо переплетенный орнамент или изображавшей таинственные сцены и картины. Атрейо шел по этой мозаике, поднимался по широким лестницам, всходил на большие террасы, снова спускался с лестниц и шел по длинной аллее из каменных колонн. Он рассматривал их одну за другой и радовался, что каждая из них украшена по-своему и покрыта разными знаками. Так он всё дальше и дальше уходил от Ворот Без Ключа.

Неизвестно, как долго он шел, пока не услышал звук, будто парящий вдали. Атрейо остановился, прислушиваясь. Звук приближался: это был певучий голос, прекрасный и чистый, как звон колокольчика, высокий, как у ребенка, но звучащий бесконечно печально. Иногда даже казалось, что он плачет. Эта печальная песня веяла между колоннами, стремительно, словно дуновение ветра, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз, застывая на месте и описывая вокруг Атрейо большие круги.

Он ждал, не двигаясь.

Круги становились всё уже и уже, и вот он смог расслышать слова:

Ах, в мире случается всё только раз,

Но всё происходит однажды — в свой час.

Над горами и долами, полями и лугами

Исчезну я и развеюсь…

Атрейо поворачивался на голос, который непрерывно летал между колоннами, но никого не видел.

— Кто ты? — крикнул он.

И голос, как эхо, ответил:

— Кто ты?

Атрейо задумался.

— Кто я? — пробормотал он. — Я не могу этого сказать. Кажется, когда-то я знал. Но разве это так важно?

Голос пропел:

Если ты хочешь вопрос мне задать,

В рифму со мной говори, стихом.

Без рифмы мне тебя не понять,

Ведь мне твой язык не знаком, не знаком…

Атрейо не очень-то умел сочинять стихи и выдумывать рифмы, и ему казалось, что беседа будет тяжеловатой, раз голос понимает только то, что рифмуется. Ему пришлось поломать голову, прежде чем он выдал:

Раз уж мне спрашивать выпала честь,

Хотел бы я знать, кто такая ты есть.

И голос тут же ответил:

О, вот теперь я слышу так ясно!

И понимаю тебя прекрасно!

А потом вдруг пропел с другой стороны:

Благодарю, мой гость дорогой и друг, —

Прекрасно твоё желанье.

Я — Уюлала, глас тишины

В Дворце Глубочайшей Тайны.

Атрейо заметил, что голос звучит то громче, то тише, но никогда не умолкает. Даже когда в песне не было слов, или когда он сам обращался к голосу, в воздухе висел долгий звук.

Голос стал медленно удаляться, и Атрейо побежал вслед за ним:

Скажи, Уюлала, ты слышишь меня?

Тебя мне б увидеть — не вижу тебя.

Голос прошелестел рядом с его ухом:

Никто никогда не видел меня.

Меня не увидишь. Но всё же тут я.

— Так значит, ты невидима? — спросил Атрейо.

Не получив ответа, он вспомнил, что должен задать вопрос в стихотворной форме, и сказал:

Ты просто невидимой стать захотела,

Иль, может быть, у тебя нету тела?

Послышался тихий звон — не то смех, не то всхлипывание и голос пропел:

И да, и нет. Ни да, ни нет —

Как ты полагаешь,

Не являюсь я на свет —

Как ты возникаешь.

Моё тело, звук и тон —

Слышно лишь бывает.

Этот голос — только он —

Суть мою являет.

Атрейо удивился и пошел вслед за звуком, кружа по лесу из колонн. Немного погодя у него был готов новый вопрос:

Я правильно понял?

Твой образ лишь звук?

А если звучать перестанешь ты вдруг?

И тогда, совсем близко от себя, он услышал ответ:

Когда моя песня к концу подойдет,

Со мною то же случится,

Что с каждым живым произойдет,

Когда его жизнь прекратится.

Таков ход вещей: живу я, пока

Песнь моя звонко льется.

Но скоро умолкну — не станет меня.

Вновь послышалось всхлипывание, и Атрейо, который не понимал, почему Уюлала плачет, поспешил спросить:

Скажи мне скорей, почему ты грустна!

Твой голос — ребенка, ведь ты молода.

И вновь, словно эхо, отозвалась Уюлала:

Скоро уж ветер развеет меня,

И я — только песня слёз.

Но время проходит, и я жду тебя.

Где твой вопрос! Вопрос!

Какую заботу с собой ты принес?

Голос стих где-то между колоннами, и Атрейо, прислушиваясь, крутил головой во все стороны. Некоторое время было тихо, а потом пение стало быстро приближаться, и теперь в нём слышалось почти что нетерпение:

Уюлала — ответ. Ты должен спросить!

Пока ты молчишь, не смогу говорить!

Атрейо прокричал:

Уюлала, помоги мне, хочу я понять,

Зачем ты должна исчезать, погибать?

И голос пропел:

Королева Фантазии тяжко больна,

А с нею и вся страна.

Ничто поглотит то место, где я,

И вскоре развеет меня.

Исчезнем навеки в нигде, в никогда,

Как будто и не было нас.

Но если получит вновь имя она,

То выздоровеет в тот же час.

Атрейо спросил:

Скажи, Уюлала, скорее скажи,

Кто имя ей даст и спасет её жизнь?

Голос продолжал:

Слушай, слушай слова мои,

Даже если сейчас не поймешь,

Отпечатаны в памяти ясно они,

И потом, в лучший час, их найдешь:

Из великих глубин твоей памяти

Возвратятся они на свет

Невредимыми. Но зависит всё от того,

Повезет ли тебе, или нет.

Некоторое время слышно было только жалобное пение без слов, а потом вдруг голос зазвучал совсем рядом с Атрейо, как будто кто-то говорил ему на ухо:

Кто Девочке Императрице имя даст?

Не ты и не я, не эльф и не джинн.

Кто от проклятья избавит всех нас

И кто спасет её жизнь?

Из нас никто не принесет ей исцеления.

Мы — сны и картинки в одном сочинении.

Всего лишь книги персонажи,

Не можем быть другими даже.

Идем точь-в-точь по замысла следам,

Нам новое не созидать — ни королям, ни детям, и ни мудрецам.

Но за пределом Фантазии есть

Страна — Внешним миром зовется.

И тем, кто живет в нём, оказана честь —

Устами их имя дается!

Сынами Адама по праву зовут

Жителей мира земного,

Дочерьми Евы, человеческим родом,

Кровными братьями Истинного Слова.

У них есть с начала начал благодать — нарекать имена.

Императрице дарили жизнь они — во все времена.

Давно не приходят в Фантазию к нам —

Не знают больше пути.

Забыли про то, какие мы, там

И веры у них не найти.

Ах, если б всего лишь ребенок пришел

Оттуда один. Он был бы готов

Помочь нам! Ах, хоть бы один в себе веру нашел,

Услышал наш зов!

Самим нам явиться туда нелегко:

Им близко до нас, нам до них далеко!

Запомнишь ли это, мой юный герой?

Запомнишь ли всё, что сказала

Тебе одному Уюлала?

— Да, да, — в смятении отвечал Атрейо. Он изо всех сил старался удержать в памяти то, что слышал, но не знал, зачем это нужно, и потому не понимал, о чём говорит голос. Он только чувствовал, что это очень, очень важно. Но монотонное пение и те усилия, которые ему приходилось совершать, чтобы говорить в рифму, наводили на него сон. Он пробормотал:

Я помню всё! Ничего не забуду.

С чего ж начинать, ты скажи мне, я буду?

И голос ответил:

Решай это сам — обо всём ты узнал,

И потому час разлуки настал.

Уже почти засыпая, Атрейо спросил:

Ты уходишь? Но куда?

Вновь послышалось всхлипывание. Голос звучал всё дальше и дальше:

Ничто подступает,

Оракул умолкает.

Из всех, кто сюда приходил

В мой каменный лес из колонн,

Как видно, последним ты был,

И песни мотив завершен.

Запомни же всё! И осилишь ты то,

Чего до тебя не осилил никто.

И потом из далекого далека до Атрейо вновь донеслись слова:

Над горами и долами, полями и лугами

Исчезну я и развеюсь.

Ах, в мире случается всё только раз,

Но всё происходит однажды — в свой час…

Это было последнее, что расслышал Атрейо.

Он сел возле колонны, прислонился к ней спиной, взглянул вверх на ночное небо и попробовал осмыслить то, что он здесь услыхал. Тишина окутала его мягким плотным плащом, и он уснул.

Когда он проснулся, наступало холодное утро. Он лежал на спине и смотрел в небо. Поблекли последние звезды. Голос Уюлалы ещё звучал в его памяти. И, вместе с тем, он снова вспомнил всё, что пережил до сих пор, вспомнил о цели своего Великого Поиска.

Теперь наконец-то он знал, что надо делать. Только человеческий ребенок из мира по ту сторону границы Фантазии сможет дать Девочке Императрице новое имя. Он должен найти человеческого ребенка и привести его к ней!

Атрейо вскочил на ноги.

«Ах, как бы я хотел ей помочь, — подумал Бастиан, — ей и Атрейо. Я бы придумал ей очень красивое имя. Если б я только знал, как мне попасть к Атрейо! Я прямо сейчас пошел бы к нему. Какие бы у него от удивления были большие глаза, окажись я там! Жаль, ничего не получится. А может…?»

И тогда он тихо сказал:

— Если есть какой-нибудь путь, чтобы прийти к вам, то скажите мне. Я приду, я обязательно приду, Атрейо! Вот увидишь.

Оглядевшись вокруг, Атрейо увидел, что лес из колонн исчез, вместе со всеми лестницами и террасами. Повсюду лежала совершенно пустая равнина, какую он видел за каждыми из Трёх Волшебных Ворот, прежде чем через них пройти. Но ни Ворот Без Ключа, ни Ворот Волшебного Зеркала больше не было.

Он остановился и стал вглядываться вдаль по всем направлениям. И тут он заметил, что посреди равнины, не так далеко от него, образовалось такое же место, какое он уже видел однажды в Воющем Лесу. Однако на этот раз оно было к нему гораздо ближе. Атрейо отвернулся и бросился бежать со всех ног. Бежал он долго, пока наконец не различил далеко на горизонте крошечную возвышенность, которая, возможно, была тем самым горным хребтом, образованным из красно-бурых каменных плит, в котором находились Ворота Великой Загадки.

Он побежал в ту сторону, но ему пришлось бежать ещё очень долго, прежде чем он смог разглядеть детали. И тут его охватили сомнения. Конечно, то, что там было, походило на горный ландшафт из каменных плит, но ворот он так и не обнаружил. И каменные плиты были теперь уже не красные, а серые, бесцветные.

Лишь много часов спустя он подбежал настолько близко, что увидел, что там, между скалами, и в самом деле есть просвет, похожий на нижнюю часть ворот, но арки над ними не было. Что же тут случилось?

Ответ он нашел много позже, когда наконец добежал до места. Огромная каменная арка была разрушена — а сфинксы исчезли!

Атрейо пробрался через развалины, потом вскарабкался на скалистую пирамиду и стал всматриваться туда, где должны были быть двое отшельников и Дракон Счастья. А вдруг и они тоже пустились в бегство от наступающего Ничто?

Но тут он увидел, как за каменным парапетом обсерватории Энгивука развевается крошечный флаг. Атрейо замахал обеими руками и, приложив ладонь ко рту, закричал:

— Хейо! Вы ещё здесь?

И едва смолк звук его голоса, как из расщелины, где находилась пещера отшельников, поднялся в небо мерцающий перламутром белый Дракон Счастья Фалькор.

Чудесными, неспешными движениями, извиваясь по-змеиному, летел он в воздухе, при этом несколько раз задорно перевернулся на спину и описал молниеносную петлю — в этот момент он казался пляшущим белым пламенем — а потом приземлился на скалистую пирамиду, где стоял Атрейо. Фалькор опирался на передние лапы, и стал теперь таким большим, что голова его на высокой выгнутой шее смотрела на Атрейо сверху вниз. Он завращал рубиновыми глазами, высунул от удовольствия язык из широко раскрытой пасти и прогудел бронзовым голосом:

— Атрейо, мой друг и мой господин! Как хорошо, что ты наконец-то вернулся. Мы уже почти потеряли надежду — вернее, это отшельники потеряли надежду, я-то нет!

— Я тоже рад снова тебя видеть, — ответил Атрейо, — но что случилось за одну эту ночь?

— Одну ночь? — воскликнул Фалькор. — Ты думаешь, прошла всего лишь одна ночь? Ну, ты ещё удивишься! Залезай, я тебя понесу!

Атрейо вскочил на спину могучего животного. Он впервые сидел верхом на Драконе Счастья. И хотя он не раз объезжал диких лошадей, и уж точно был не из боязливых, в первое мгновение у него захватило дух от этой короткой поездки по воздуху. Он вцепился в развевающуюся гриву Фалькора, а тот рассмеялся своим гудящим смехом:

— Тебе придется к этому привыкнуть, Атрейо!

— Я смотрю, ты уже совсем выздоровел! — прокричал Атрейо в ответ и перехватил ртом воздух.

— Почти, — ответил Дракон, — ещё не совсем!

И тут они приземлились у пещеры отшельников. Энгивук и Ургл стояли рядом у входа и ждали их.

— Что с тобой было? — тут же загоготал Энгивук. — Ты должен мне всё рассказать! Что насчёт ворот? Мои теории верны? Кто это или что это — Уюлала?

— Не сейчас! — перебила его старая Ургл. — Он первым делом должен попить-поесть. Что я, зря варила и пекла? Будет ещё время для твоего бесполезного любопытства!

Атрейо слез со спины Дракона и поприветствовал гномью пару. Потом все трое сели за столик, вновь уставленный всевозможными лакомствами и маленькими кувшинами с дымящимся травяным чаем.

Часы на башне пробили пять. Бастиан с тоской подумал о двух плитках шоколада с орехами, которые хранил дома в тумбочке — на случай, если вдруг ночью захочет есть. Знай он, что никогда больше не вернется домой, он захватил бы их с собой — это был бы его неприкосновенный запас. Но тут уж ничего не поделаешь. Лучше об этом не думать!

Фалькор растянулся в небольшой горной долине, так что его огромная голова лежала около Атрейо, и он мог всё слышать.

— Представляете, — прогудел он, — мой друг и господин думает, что его тут не было всего одну ночь!

— А разве это не так? — спросил Атрейо.

— Прошло семь дней и семь ночей! — сказал Фалькор. — Смотри, все мои раны почти зажили!

Только сейчас Атрейо заметил, что и его собственные раны зажили. Примочка из трав отвалилась.

— Как это могло быть? — удивился он. — Я прошел через Трое Волшебных Ворот, говорил с Уюлалой, потом я заснул, но не мог же я так долго спать.

— Пространство и время, — сказал Энгивук, — там внутри отличаются от здешних. И всё же никто ещё не пробыл у Оракула так долго, как ты. Что произошло? Говори же, в конце концов!

— Сперва я хотел бы узнать, что случилось тут, — ответил Атрейо.

— Да ты и сам видишь, — ответил Энгивук, — все краски поблекли, всё вокруг становится нереальным, Ворота Великой Загадки исчезли. Похоже, и здесь началось полное уничтожение.

— А сфинксы? — спросил Атрейо. — Где же они? Они улетели? Вы это видели?

— Ничего мы не видели, — пробурчал Энгивук. — Я надеялся, что ты нам об этом что-нибудь расскажешь. Каменная арка внезапно обрушилась, но никто из нас ничего не слышал и не видел. Я даже ходил туда и исследовал развалины. И знаешь, что я установил? Места излома очень древние и поросли серым мохом, словно они лежат здесь уже сотни лет, и вообще никогда не было никаких Ворот Великой Загадки.

— И всё же они были, — сказал Атрейо тихо, — ведь я прошел через них, так же, как и через Ворота Волшебного Зеркала, а под конец и через Ворота Без Ключа.

И тут Атрейо поведал обо всём, что с ним произошло. Он без труда вспоминал все мельчайшие подробности.

Энгивук, который поначалу усердно задавал вопросы, требуя подробных описаний, по ходу повествования становился всё молчаливее. А когда, наконец, Атрейо чуть ли не слово в слово повторил, что ему открыла Уюлала, он вообще замолчал. Его маленькое сморщенное личико приобрело выражение глубокой скорби.

— Ну вот, теперь ты знаешь тайну, — закончил Атрейо свой рассказ, — ты же непременно хотел узнать её, так ведь? Уюлала — существо, которое состоит из одного голоса. Её образ только слышим. Она там, где она звучит.

Энгивук помолчал некоторое время, а потом произнес хриплым голосом:

— Она была там, ты хотел сказать.

— Да, — ответил Атрейо, — по её словам, я стал последним, кто с ней разговаривал.

По сморщенным щекам Энгивука скатились две слезинки.

— Напрасно! — прохрипел он. — Труд всей моей жизни, мои исследования, мои многолетние наблюдения — всё напрасно! Наконец добыт последний камень для построения моего научного здания, и я мог бы его наконец закончить, мог бы наконец-то дописать последнюю главу, и теперь выясняется, что это больше ни к чему, всё излишне, никому это не поможет, всему грош цена. Кого заинтересует исследование того, чего больше нет! Всё кончено, так-то вот!

Рыдания сотрясали его, и казалось, будто у него приступ кашля.

— Бедный старый Энгивук! — старая Ургл жалостливо посмотрела на него и погладила по лысой головке. — Бедный старый Энгивук! Не отчаивайся так! Найдешь себе что-нибудь другое.

— Женщина! — напустился на неё Энгивук, сверкая глазенками. — Перед тобой не бедный старый Энгивук, а трагический герой!

И, как и в тот раз, он ворвался в пещеру, хлопая изо всех сил маленькими дверками.

Ургл, вздыхая, покачала головой и пробормотала:

— Он так не думает, он хороший старик, но, к сожалению, совсем сумасшедший.

Когда трапеза подошла к концу, Ургл поднялась и сказала:

— Ну что же, буду паковать семь наших вещей. Это, конечно, немного, и больше нам не унести. Но их мы возьмем. Да уж, это нужно сделать.

— Вы хотите уйти отсюда? — спросил Атрейо.

Ургл сокрушенно кивнула.

— Да, ничего не поделаешь. Там, где близко Ничто, ничего не растет. Да и для моего старика нет теперь причин здесь оставаться. Посмотрим, что будет дальше. Как-нибудь протянем. А вы? Что вы думаете предпринять?

— Я должен сделать то, что сказала Уюлала, — ответил Атрейо. — Нужно постараться найти человеческого ребенка и привести его к Девочке Императрице, чтобы она получила новое имя.

— А где же ты будешь искать этого человеческого ребенка? — спросила Ургл.

— Я сам этого не знаю, — сказал Атрейо, — где-то по ту сторону границы Фантазии.

— Мы справимся, — раздался голос Фалькора, похожий на колокольный звон, — ведь я тебя понесу. Вот увидишь, у нас получится!

— Ну, — пробурчала Ургл, — тогда убирайтесь!

— Может, вас немного подвезти? — предложил Атрейо.

— Только этого мне не хватало! — ответила Ургл. — Никогда в жизни не стану болтаться в воздухе. Порядочные гномы твердо стоят на земле. К тому же, вы не должны задерживаться из-за нас, вам двоим теперь предстоит самое важное дело — ради всех нас.

— Но я хотел бы как-то выразить вам мою благодарность, — сказал Атрейо.

— Лучше всего ты это сделаешь, — проворчала Ургл, — если перестанешь терять время на бесполезную чепуху, а сейчас же стартуешь!

— Она права, — заметил Фалькор, — полетели, Атрейо!

Атрейо вскочил на спину Дракона Счастья. Он ещё раз обернулся к маленькой старой Ургл и крикнул:

— До свидания!

Но та уже была в пещере и занималась упаковкой вещей.

Когда несколько часов спустя она с Энгивуком вышла из пещеры, оба несли на спине нагруженные доверху коробы и вновь ожесточенно бранились. Так они и шли, переваливаясь на своих кривых маленьких ножках, и ни разу не обернулись назад.

Впрочем, потом Энгивук стал очень известен и был даже самым знаменитым гномом в своем роду, однако не из-за научных исследований. Но это уже другая история, и она должна быть рассказана в другой раз.

В тот момент, когда двое отшельников пустились в путь, Атрейо на спине Фалькора мчался уже далеко-далеко в небесах Фантазии.

Бастиан невольно взглянул в чердачное окно. Он представил, как там высоко, в небе, которое уже почти потемнело, появляется вдруг Дракон Счастья, словно белое вьющееся пламя. Если бы они оба спустились, чтобы забрать его с собой!

— Ах, — вздохнул он, — это было бы что-то!

Он смог бы помочь им — а они ему. Для всех это было бы спасением.

VIII. Область нечисти

Атрейо верхом на Фалькоре летел высоко в небе. Красный плащ трепетал у него за спиной. Иссиня-черные волосы, перехваченные кожаным ремешком, развевались на ветру. Фалькор, белый Дракон Счастья, волнообразно и плавно скользил по воздуху сквозь туман и обрывки облаков. Вверх и вниз, и вверх и вниз, и вверх и вниз…

Как долго они уже были в пути? День и ночь, и снова день — Атрейо потерял им счет. Дракон мог лететь и во сне, всё дальше и дальше, и Атрейо порой дремал, крепко вцепившись в его белую гриву. Но это был неглубокий и беспокойный сон. И потому явь для него тоже постепенно стала походить на сон, в котором уже ничего не ясно.

Далеко внизу, будто тени, проплывали горы, страны и моря, острова и реки… Атрейо уже не обращал на них внимания и больше не подгонял своего Дракона, как это делал сразу после того, как они улетели от Южного Оракула. Поначалу он сгорал от нетерпения, потому что верхом на Драконе Счастья, думал он, совсем не сложно добраться до границы Фантазии, а за её границей и до Внешнего мира, где живут человеческие дети.

Он не знал, как велика Фантазия.

Он боролся с мертвецкой усталостью, которая на него свалилась. Его темные глаза, обычно зоркие, как у орленка, теперь ничего не различали на расстоянии. Собрав всю свою волю, Атрейо время от времени выпрямлялся и оглядывался вокруг, но вскоре снова сникал и глядел лишь прямо перед собой на длинное, гибкое тело Дракона, перламутровая чешуя которого блестела розовым и белым светом. Фалькор тоже устал: даже его силы, казавшиеся беспредельными, постепенно подходили к концу.

Во время этого длительного полета они не раз наблюдали внизу места, где распространялось Ничто — на них нельзя было смотреть без чувства, что ты ослеп. Многие из этих мест с такой высоты казались сравнительно небольшими, но были и другие, величиной с целые страны — они уходили за линию далекого горизонта. Заметив это впервые, Дракон Счастья и его всадник так испугались, что повернули в обратном направлении, лишь бы не видеть это страшное зрелище. Но удивительное дело — в следующий раз оно их не напугало. А поскольку участков с Ничто становилось не меньше, а всё больше и больше, Фалькор и Атрейо понемногу к этому привыкли, или, скорее, им стало как-то безразлично.

Они уже давно не разговаривали друг с другом, и бронзовый голос Фалькора прозвучал неожиданно:

— Атрейо, мой маленький господин, ты спишь?

— Нет, — отозвался Атрейо, хотя на самом деле он в этот миг забылся тревожным сном, — что, Фалькор?

— Я думаю, не разумнее ли будет вернуться?

— Вернуться? Куда?

— В Башню Слоновой Кости. К Девочке Императрице.

— Ты считаешь, мы можем возвратиться к ней ни с чем?

— Ну, я бы так не говорил, Атрейо. Каким было твоё задание?

— Я должен был узнать причину болезни, от которой умирает Девочка Императрица, и лекарство от этой болезни.

— Но твоим заданием, — возразил Фалькор, — не было самому принести это лекарство.

— Что ты имеешь в виду?

— Быть может, мы совершаем большую ошибку, пытаясь перелететь границу Фантазии, чтобы найти человеческого ребенка.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, Фалькор. Объясни мне.

— Девочка Императрица смертельно больна, — сказал Дракон, — потому что ей необходимо новое имя. Это тебе открыла Древняя Морла. Но дать это имя могут только человеческие дети из Внешнего мира. Об этом ты узнал от Уюлалы. Вот этим самым ты и выполнил своё задание, и, мне кажется, тебе нужно скорее сообщить всё это Девочке Императрице.

— Но разве ей поможет, — воскликнул Атрейо, — то, что я всё это передам, а человеческого ребенка, который сможет её спасти, не приведу?

— Тебе этого знать не дано, — ответил Фалькор. — Она умеет гораздо больше, чем ты или я. Возможно, ей легче позвать к себе человеческого ребенка. Возможно, у неё есть средства и пути, которые неведомы ни тебе, ни мне, ни кому-то ещё в Фантазии. Но для этого ей нужно знать всё, что тебе уже известно. Представь себе, что я прав. Разве не безумие тогда то, что мы самовольно пытаемся найти человеческого ребенка и привести его к ней — ведь она может и умереть, пока мы будем искать. А если мы вовремя вернемся, то сможем её спасти.

Атрейо молчал. Без сомнения, Дракон был прав. Вполне возможно, что всё обстоит именно так. Но может быть и совершенно по-другому. Очень вероятно, что, явись он сейчас со своим сообщением к Девочке Императрице, она скажет: «Чем мне всё это поможет? Если бы ты привел ко мне моего спасителя, то я бы выздоровела. Но теперь мне уже слишком поздно вновь посылать тебя в путь».

Атрейо не знал, что ему делать. И он устал, слишком устал, чтобы принимать какое-то решение.

— Знаешь, Фалькор, — сказал он тихо, но Дракон его хорошо расслышал, — может, ты прав, а может, и нет. Давай полетим ещё немного вперед. И если не долетим до границы, повернем обратно.

— А что значит «немного»? — спросил Дракон.

— Пару часов, — пробормотал Атрейо, — ну хотя бы ещё час.

— Хорошо, — ответил Фалькор, — значит, ещё один час.

Однако этот час и оказался лишним.

Они не заметили, как небо на севере почернело от туч. На западе, где садилось солнце, небеса пылали огнем и зловещие полосы, будто кроваво-красные водоросли, свисали над горизонтом. С востока надвигался свинцово-серый грозовой покров, перед которым разлились синие чернила рваных облаков. А с юга приближался серно-желтый туман, в котором искрились и сверкали молнии.

— Похоже, погода портится, — сказал Фалькор.

Атрейо огляделся по сторонам.

— Да, — ответил он, — выглядит скверно. Но всё равно мы должны лететь дальше.

— Благоразумнее нам было бы найти убежище, — возразил Фалькор, — если это то, о чём я думаю, нам с тобой плохо придется.

— А о чём ты думаешь?

— Ветры Великаны, которые вновь затеяли бой, — объяснил Фалькор. — Они вечно спорят, кто из них сильнее и должен властвовать над остальными. Для них это своего рода игра, ведь им самим при этом ничего не делается. Но горе тому, кто впутается в их спор: от него просто ничего не останется.

— А ты не можешь лететь повыше? — спросил Атрейо.

— Вне пределов их досягаемости, ты хочешь сказать? Нет, так высоко мне не подняться. А под нами, куда ни глянь, только вода, какое-то огромное море. Не вижу места, где мы с тобой могли бы укрыться.

— Значит, нам остается только одно: ждать их, — решил Атрейо. — И я хотел бы их кое о чём спросить.

— Хотел бы что? — воскликнул Дракон и от ужаса даже подскочил в воздухе.

— Раз они четыре Ветра Великана, — объяснил Атрейо, — значит, им знакомы все страны света Фантазии. Никто лучше их не знает, где её границы.

— Святые Небеса! — закричал Дракон, — ты думаешь, с ними можно вот так просто поболтать?

— Какие у них имена? — спросил Атрейо.

— Того, что с севера, зовут Лирр, того, что с востока — Баурео, с юга — Ширк, а с запада — Майестрил, — ответил Фалькор. — Но кто ты, Атрейо? Маленький мальчик или кусок железа, не знающий страха?

— Когда я проходил сквозь Ворота Сфинксов, — сказал Атрейо, — то потерял весь страх. Кроме того, я ношу Знак Девочки Императрицы. Все создания в Фантазии уважают его. Неужто Ветры Великаны исключение?

— Ох, да нет, конечно! — воскликнул Фалькор. — Но они глупы, и ты не сможешь удержать их от борьбы друг с другом. А что это значит, сам увидишь!

Тем временем грозовые тучи надвинулись со всех сторон, и перед Атрейо возникла воронка чудовищных размеров, похожая на кратер вулкана, крутящаяся всё быстрее и быстрее и смешавшая вместе серно-желтый, свинцово-серый, кроваво-красный и черный цвета. Белого Дракона с Атрейо тоже закружило, будто спичку в мощном водовороте. И тут они увидели Ветров Великанов.

Собственно говоря, увидеть можно было только их лица, потому что руки и ноги у них слишком часто менялись: то они были длинными, то короткими, то их было сотни, то не было вообще, то они ясно виделись, то расплывались. К тому же Великаны сплелись в каком-то необычайном хороводе или поединке, так что представить себе их настоящий облик было невозможно. Лица тоже постоянно преображались: становились толстыми и надутыми, потом растягивались в высоту или ширину, но при этом всё же оставались лицами, и их можно было различить. Они раскрывали рты, смеялись и кричали, рычали и выли друг на друга. Дракона и его ездока, казалось, Великаны просто не замечали, ведь по сравнению с ними они были не больше комарика.

Атрейо встал во весь рост, схватил правой рукой золотой Амулет, висевший у него на груди, и крикнул изо всех сил:

— Именем Девочки Императрицы молчите и слушайте меня!

И случилось невероятное!

Великанов вдруг словно сковала немота — они разом умолкли. Их рты закрылись, и восемь гигантских глаз уставились на АУРИН. Вихрь замер.

— Ответьте мне! — прокричал Атрейо. — Где граница Фантазии? Ты это знаешь, Лирр?

— На севере нет, — ответило черное лицо-туча.

— А ты, Баурео?

— На востоке тоже нет, — ответило серое лицо-туча.

— Теперь скажи ты, Ширк!

— На юге нет границы, — ответило желтое лицо-туча.

— Майестрил, может, ты знаешь?

— На западе нет границы, — ответило красное лицо-туча.

И тут все четверо спросили в один голос:

— Кто ты, носящий Знак Девочки Императрицы и не знающий, что Фантазия не имеет границ?

Атрейо молчал. Его словно ударили по голове. Он и в самом деле не подумал о том, что у Фантазии вообще нет границ. Значит, всё было напрасно.

Он едва заметил, что Ветры Великаны снова начали свой поединок. Ему стало безразлично, что будет дальше. Он вцепился в гриву Дракона, когда вихрь неожиданно швырнул его вверх. Охваченные огнем молний, они неслись по кругу, а потом чуть не захлебнулись в непрерывном горизонтальном ливне. Вдруг их обдало жаром, который их чуть не спалил, и тут же они угодили под град, который был не из ледяной крупы, а из сосулек, длинных, как копья. И тогда они начали терять высоту. Но вот их снова подбросило вверх и стало швырять из стороны в сторону: Ветры Великаны боролись за господство друг над другом.

— Держись крепче! — крикнул Фалькор, когда порыв ветра опрокинул его на спину. Но было поздно. Атрейо сорвался и полетел вниз. Он падал и падал, пока не потерял сознание.

Очнувшись на мягком песке, он услышал шум волн, а когда приподнял голову, увидел, что его выбросило на берег моря. Стоял серый, туманный и безветренный день. Море было тихим, и ничего не напоминало о бушевавшей здесь совсем недавно схватке Ветров Великанов. Или, быть может, его занесло совсем в другое, отдаленное место? Берег был плоский — ни скал, ни холмов. Только несколько корявых деревьев стояли в тумане, будто большие когтистые лапы.

Атрейо сел. В двух шагах от себя он увидел свой красный плащ из шерсти буйвола. Он подполз к нему и накинул его на плечи. К своему удивлению, он обнаружил, что плащ почти сухой. Значит, он лежал здесь уже давно.

Как он сюда попал? И почему не утонул?

В голове всплыло какое-то смутное воспоминание о руках, которые несли его, и о странных поющих голосах: «Бедный мальчик, красивый мальчик! Держите его! Не дайте ему утонуть!»

Может быть, это был всего лишь шум волн.

А может, русалки и водяные? Скорее всего, они увидели Знак, и потому его спасли.

Его рука невольно потянулась к Амулету — его не было! Цепочка исчезла с шеи. Он потерял медальон.

— Фалькор! — изо всех сил прокричал Атрейо, вскочив на ноги. Он побежал, крича по сторонам:

— Фалькор! Фалькор! Где ты?

Ответа не было. Только размеренный и неторопливый рокот волн, набегающих на морской берег.

Кто знает, куда Ветры Великаны задули белого Дракона. Быть может, Фалькор искал своего маленького господина где-то совсем в другой стороне, далеко отсюда. А может, Дракона уже нет в живых.

Теперь Атрейо был не всадником на Драконе, не посланцем Девочки Императрицы, а всего лишь маленьким мальчиком. И был он совсем один.

Башенные часы пробили шесть.

Снаружи стало темно. Дождь прекратился. Было совсем тихо. Бастиан глядел на пламя свечей.

Вдруг он вздрогнул, потому что невдалеке скрипнули половицы. Ему показалось, что он слышит чьё-то дыхание. Он набрал воздуху, замер и прислушался. Кроме маленького круга света от свечей, весь огромный чердак был погружен во тьму.

Ну разве не раздались только что тихие шаги по лестнице? Не повернулась медленно-медленно дверная ручка?

Вновь скрипнули половицы.

А если на этом чердаке водятся привидения…?

— Да ну, — негромко сказал Бастиан, — привидений не бывает. Так все говорят.

Но почему тогда про них столько историй?

Может быть, все, кто заявляют, что привидений нет, просто боятся сознаться, что они есть?

Атрейо закутался в свой плащ, потому что ему стало холодно, и направился вглубь страны. Местность, насколько он мог видеть сквозь завесу тумана, почти не менялась. Пейзаж был плоским и однообразным, только среди корявых деревьев встречалось всё больше кустарника, который выглядел так, будто его вырезали из ржавой жести, и был таким же жестким на ощупь. Можно было легко порезаться, если не глядеть в оба.

Примерно через час Атрейо вышел на дорогу, которая была выложена горбатым, угловатым булыжником. Атрейо решил идти по этой дороге, ведь куда-то она должна была привести. Но оказалось, что идти удобнее по пыльной обочине, а не по ухабистой мостовой. Дорога вилась змейкой, сворачивала то налево, то направо без всякой на то причины: на пути не попадалось ни холмов, ни рек. Казалось, в этой местности всё шло вкривь и вкось.

Немного погодя Атрейо услышал вдалеке странный шум, который всё приближался. Раздавались будто удары большого барабана с пронзительным посвистом дудок, маленьких флейт и звоном бубенцов. Атрейо спрятался за кустами у дороги и стал ждать. Необыкновенная музыка медленно приближалась, и наконец из тумана вынырнули первые фигуры. Видимо, они танцевали, но это не был веселый или грациозный танец — они как-то странно прыгали, катались по земле, ползали на четвереньках, становились на дыбы и вели себя, как сумасшедшие. Но при этом ничего не было слышно, кроме глухих размеренных ударов барабана, пронзительного свиста, пыхтения и визга множества глоток.

Фигур становилось всё больше и больше — этой толпе, казалось, не будет конца. Атрейо увидел лица танцоров: они были серые, как пепел, и залитые потом, но глаза у всех сверкали диким, лихорадочным блеском. Некоторые стегали себя плетьми.

«Они сумасшедшие», — подумал Атрейо, и по спине у него пробежал холодок. Впрочем, тут же он сообразил, что большая часть этой процессии состояла из ночных духов, домовых и привидений. Были среди них и вампиры, и множество ведьм — старых, горбатых, с козлиными бородками, и молодых — красивых и злобных. Видимо, Атрейо попал в ту часть Фантазии, которую населяли создания тьмы. Будь у него АУРИН, он не колеблясь вышел бы к ним, чтобы выяснить, что здесь происходит. Но теперь он предпочел переждать в своем укрытии, пока бешеная процессия пройдет мимо и её последние участники, хромая и приплясывая, исчезнут в тумане.

Только после этого Атрейо отважился снова выйти на дорогу, глядя вслед призрачному шествию. Идти ему за ними или нет? Он не мог решиться. Да и вообще, он не знал, что ему делать. В первый раз он ясно ощутил, как ему не хватает Амулета Девочки Императрицы, каким он стал беспомощным без него. И дело даже не в том, что Амулет защищал его — все трудности и лишения, страхи и одиночество он должен был преодолевать своими силами — но пока он носил на себе Знак, он никогда не сомневался в том, что ему делать. Словно таинственный компас, он устремлял его волю, его решения в правильном направлении. Но теперь всё стало по-другому, и не было больше тайной силы, которая его вела.

Только чтобы не стоять на месте, словно парализованному, он приказал себе двинуться следом за толпой призраков — глухая барабанная дробь была ещё слышна вдалеке.

Пока он плелся в тумане, сохраняя приличное расстояние до последних фигур процессии, он старался обдумать своё положение.

Почему, ах, ну почему он не послушался Фалькора, когда тот советовал сразу лететь к Девочке Императрице? Он передал бы ей весть от Уюлалы и вернул бы ей «Блеск». Без АУРИНА и без Фалькора ему теперь до неё не добраться. Она до последней минуты своей жизни будет его ждать, надеяться, что он придет, верить, что он принесет спасение ей и Фантазии — но тщетно!

Это было ужасно, но ещё ужаснее было то, что он узнал от Ветров Великанов: Фантазия не имеет границ. Раз из Фантазии нельзя выбраться, значит, нельзя и позвать на помощь человеческого ребенка с той стороны границы. Именно потому, что у Фантазии нет конца, конец её неизбежен!

Пока он шел в клубах тумана, спотыкаясь о неровный булыжник, в его памяти вновь зазвучал нежный голос Уюлалы. И вдруг в сердце его вспыхнула крошечная искорка надежды.

Раньше люди часто приходили в Фантазию, чтобы давать Девочке Императрице новые, прекрасные имена — так пела Уюлала. Значит, всё-таки есть дорога из одного мира в другой!

«Им близко до нас, нам до них далеко!»

Да, это слова Уюлалы. Просто человеческие дети забыли эту дорогу. Но разве не может случиться, что хоть один, один-единственный ребенок всё же её вспомнит? Атрейо уже не заботило, что для него самого не осталось надежды попасть туда. Важно одно: чтобы человеческий ребенок услышал зов Фантазии и пришел — как это было во все времена. И может быть… может, кто-то услышал и уже в пути!

— Да, да! — закричал Бастиан. Он сам испугался своего голоса и добавил тише:

— Я пришел бы к вам на помощь, если бы знал как! Я не знаю дороги, Атрейо. В самом деле не знаю.

Глухой бой барабанов и пронзительный свист дудок умолк, и Атрейо не заметил, как подошел к процессии настолько близко, что чуть не наскочил на самого последнего её участника. Атрейо шел босиком и его шаги были бесшумны, но вовсе не потому никто из этих людей не обратил на него внимания. Даже если бы он топотал в кованых сапогах и громко кричал, никого бы это не побеспокоило.

Они уже не стояли в ряд, а рассыпались по широкому полю в серой траве и грязи. Одни неподвижно стояли или сидели на корточках, другие слегка раскачивались, но глаза всех, невидящие, лихорадочно блистая, смотрели в одном направлении.

Тут и Атрейо увидел, куда уставились они в страшном оцепенении: по ту сторону поля простиралось Ничто.

Ничто было таким же, как Атрейо увидел его у Троллей с вершины дерева, а потом на равнине, где стояли Воолшебные Ворота Южного Оракула, и когда летел на спине Фалькора, с большой высоты, но до сих пор он видел его только издалека. А сейчас оно застало его врасплох, стояло напротив него совсем близко, тянулось от края до края земли, было огромным и медленно, медленно, но неудержимо приближалось.

Атрейо увидел, как фигуры призраков на поле перед ним начали вздрагивать, как их суставы стало выворачивать, будто в судорогах, а рты растянуло, словно они хотели кричать или смеяться — но при этом стояла мертвая тишина. И вдруг, словно увядшие листья, которые сорвал порыв ветра, они разом понеслись в Ничто, бросаясь, скатываясь и прыгая в него.

Едва бесследно и бесшумно исчез последний из этой толпы, как Атрейо с ужасом заметил, что и его собственное тело начало резкими шагами приближаться к Ничто. Им овладело неодолимое желание ринуться вслед за призраками. Атрейо напряг всю свою волю, чтобы воспротивиться этому. Он заставил себя стоять на месте. Медленно, страшно медленно ему удалось повернуться и шаг за шагом начать движение, как будто против мощного невидимого течения. Тяга стала ослабевать, и Атрейо побежал со всех ног прочь по горбатой мостовой. Он спотыкался, падал, торопливо поднимался и бежал дальше, не думая, куда приведет его в тумане эта дорога. Он бежал, следуя её странным изгибам и не сходя на обочину, пока из мглы не проступила высокая, черная как смоль, городская стена. За нею на фоне серого неба высилось несколько кривых башен. Толстые деревянные створки городских ворот сгнили и криво висели на ржавых петлях. Атрейо вошел внутрь.

На чердаке становилось всё холоднее. Бастиан так замерз, что стал дрожать. А если он заболеет — что тогда с ним будет? Например, он может схватить воспаление легких, как Вилли, мальчик из его класса. Тогда ему придется умирать здесь, на чердаке, совсем одному. Здесь не будет никого, чтобы ему помочь.

Как бы он был рад сейчас, если бы отец его нашел и спас.

Но идти домой — нет, он не мог этого. Лучше умереть!

Он принес остальные солдатские одеяла и укутался в них со всех сторон.

Постепенно ему стало теплее.

IX. Город Призраков

Где-то над бушующей морской пучиной гудел голос Фалькора, мощный, словно звук бронзового колокола.

— Атрейо! Где ты? Атрейо!

Уже давным-давно Ветры Великаны закончили свой поединок и разлетелись в разные стороны. Они встретятся вновь на этом или другом месте, чтобы снова затеять свой спор, как это принято у них с незапамятных времен. То, что случилось сейчас, они уже позабыли, потому что ничего не запоминали и не знали ничего, кроме собственной неукротимой силы. Белый Дракон и его маленький всадник тоже давно исчезли из их памяти.

Когда Атрейо упал в бездну, Фалькор со всей силы бросился за ним, чтобы поймать на лету. Но смерч взметнул Дракона ввысь и унес его далеко-далеко. А когда он вернулся, Ветры Великаны резвились уже совсем в другой стороне. Фалькор отчаянно пытался найти то место, где Атрейо упал в воду, но даже белому Дракону Счастья не под силу было отыскать в кипящей пене взволнованного моря крохотную точку, носимую волнами, а может, уже и утонувшего на дне.

И всё-таки Фалькор не сдавался. Он то взлетал ввысь, чтобы обрести лучший обзор, то снова спускался и парил над самыми волнами, то описывал круги — всё шире и шире. При этом он не переставал звать Атрейо, надеясь высмотреть его среди пенных гребней.

Он был Драконом Счастья, и ничто не могло поколебать его уверенности в том, что всё закончится хорошо. Что бы ни случалось, Фалькор никогда не сдавался.

— Атрейо! — гремел его могучий голос, прорываясь сквозь рев волн, — Атрейо, где ты?

Атрейо шел в мертвой тишине покинутого города. Впечатление от него оставалось тягостное и тревожное. Казалось, в нём не было ни одного здания, которое не угрожало бы и не проклинало своим видом — будто весь город состоял из одних замков с духами и домов с привидениями. Улицы и переулки, кривые, как и всё в этой стране, были затянуты чудовищными паутинами, а из погребов и высохших колодцев поднималось зловоние.

Сперва Атрейо перебегал от угла к углу, стараясь, чтобы его не заметили, но вскоре перестал скрываться. Пустынными предстали его взору площади и улицы, из зданий тоже не доносилось ни звука. Он зашел в один дом, но обнаружил только опрокинутую мебель, разодранные занавески, разбитую посуду и стекло — все признаки разорения, и ни одного жителя. На столе он увидел полусъеденный обед: несколько тарелок с черной жижей и липких кусков, возможно, хлеба. Он поел того и другого. На вкус было отвратительно, но его мучил голод. Ему показалось, что в каком-то смысле даже справедливо то, что он попал именно сюда. Всё это подходило тому, у кого не осталось никакой надежды.

Бастиан почувствовал, что совсем ослабел от голода.

Одному Богу известно, почему именно сейчас, совсем некстати, ему вспомнился слоёный яблочный пирог фрейлейн Анны. Это был самый лучший яблочный пирог на свете.

Фрейлейн Анна приходила три раза в неделю, выполняла письменную работу отца и приводила в порядок домашнее хозяйство. Обычно она ещё и готовила или пекла что-нибудь. Это была крупная особа — она громко разговаривала и беззаботно смеялась. Отец был вежлив с ней, хотя, казалось, едва её замечает. Очень редко ей удавалось вызвать улыбку на его печальном лице. Но когда она приходила, в доме становилось немножко светлее.

Фрейлейн Анна, хотя и не была замужем, жила с маленькой дочкой. Девочку с прекрасными светлыми волосами звали Криста, и она была на три года младше Бастиана. Раньше фрейлейн Анна почти всегда приводила свою дочурку с собой. Криста была очень застенчивой. Когда Бастиан часами рассказывал ей свои истории, она сидела, не шелохнувшись, и слушала его, широко раскрыв глаза. Она восхищалась Бастианом, и тот её очень любил. Но год назад фрейлейн Анна отдала свою дочку в сельскую школу-интернат. И с тех пор они почти не виделись.

Бастиан порядочно обиделся на фрейлейн Анну, и все её объяснения, почему так будет лучше для Кристы, его не убедили.

Но перед её яблочным пирогом он всё же никогда не мог устоять.

Он с тревогой думал о том, сколько же вообще может вытерпеть человек без еды. Три дня? Два? А может, уже после двадцати четырех часов он начнет сходить с ума? Бастиан стал считать на пальцах, сколько он уже здесь. Получалось, десять часов или даже немного больше. Если б он сберег бутерброд или хотя бы яблоко!

В мигающем свете свечей стеклянные глаза лисы, совы и огромного беркута казались почти что живыми. На стене чердака шевелились их большие тени. Башенные часы пробили семь раз.

Атрейо снова вышел на улицу и бесцельно бродил по городу. Он казался ему очень большим. Атрейо проходил через кварталы, в которых все дома были маленькими и низкими, такими, что он мог коснуться их крыш рукой, и через другие, где стояли многоэтажные дворцы с фасадами, украшенными скульптурами. Однако все они изображали либо скелеты, либо фигуры демонов, которые своими страшными рожами щерились на одинокого путника.

И вдруг Атрейо застыл как вкопанный. Где-то совсем близко раздался резкий, хриплый вой — такой отчаянный и безнадежный, что у Атрейо защемило сердце. Всё одиночество созданий тьмы, всё тяготевшее над ними проклятие выражал этот жалобный звук, который всё не кончался, отражаясь эхом от стен отдаленных домов, и, наконец, стал похож на вой широко растянувшейся стаи больших волков.

Атрейо двинулся в сторону звука, который становился всё тише и тише, пока не замер на хриплом всхлипывании. Некоторое время он искал дорогу. Он прошел через ворота в узкий темный двор, миновал арку и очутился на грязном и сыром заднем дворе. Там перед проломом в стене, лежал скованный цепями, умирающий от голода оборотень. Обтянутые шелудивой шкурой ребра можно было пересчитать все до единого, позвонки на спине выпирали как зубья пилы, а язык свисал из полураскрытой пасти.

Атрейо тихо подошел к нему. Когда оборотень его заметил, он резко вскинул свою могучую голову. В его глазах вспыхнул зеленый огонь.

Некоторое время оба разглядывали друг друга, не проронив ни слова, ни звука. А потом оборотень негромко, но очень грозно прорычал:

— Уходи! Дай мне спокойно умереть!

Атрейо не сдвинулся с места. Так же тихо он ответил:

— Я услышал твой зов, и поэтому пришел.

Оборотень снова уронил голову.

— Я никого не звал, — прохрипел он, — это был мой предсмертный вой.

— Кто ты? — спросил Атрейо и приблизился к нему ещё на шаг.

— Я — Гморк, оборотень.

— Почему ты здесь лежишь скованный?

— Они меня забыли, когда уходили.

— Кто — они?

— Те, кто посадил меня на эту цепь.

— А куда они ушли?

Гморк не отвечал. Он пристально смотрел на Атрейо из-под полуприкрытых век. После долгого молчания он спросил:

— Ты не отсюда, маленький незнакомец. Не из этого города, не из этой страны. Чего ты тут ищешь?

Атрейо поник головой.

— Я не знаю, как сюда попал. Как называется этот город?

— Это столица самой известной области во всей Фантазии, — сказал Гморк. — Ни об одной стране и ни об одном городе не рассказывают столько историй. Ты, конечно, тоже слышал про Город Призраков в Стране нечисти, не так ли?

Атрейо медленно кивнул.

Гморк не спускал с мальчика глаз. Его удивляло, что этот зеленокожий отрок смотрит на него так спокойно своими большими черными глазами и совсем не боится.

— А ты — кто ты? — спросил Гморк.

Подумав, Атрейо ответил:

— Я никто.

— Что это значит?

— Это значит, что когда-то у меня было имя. Его больше не следует называть. Поэтому я никто.

Оборотень слегка оскалился, обнажив устрашающие клыки, что, вероятно, означало улыбку. Он знал про все темные стороны души и чувствовал, что рядом с ним каким-то образом очутился достойный собеседник.

— Если это так, — проговорил он хриплым голосом, — то Никто меня не услышал, и Никто ко мне не подошел, и Никто со мной не разговаривает в мой смертный час.

Атрейо снова кивнул. А потом спросил:

— Может ли Никто освободить тебя от цепи?

В глазах оборотня вспыхнул зеленый огонь. Он начал чесаться и облизывать губы.

— Ты действительно сделал бы это? — воскликнул он. — Ты бы освободил голодного оборотня? Ты не понимаешь, что это значит? Никто бы тогда за меня не поручился!

— Да, — сказал Атрейо, — а я и есть Никто. Почему я должен тебя бояться?

Он хотел было подойти ближе к Гморку, но тот снова угрожающе зарычал. Мальчик отпрянул.

— Так ты не хочешь, чтобы я тебя освободил? — спросил он.

Оборотень вдруг будто очень устал.

— Ты не сможешь. Но если бы я до тебя дотянулся, то разорвал бы на кусочки, сынок. Это ненадолго отсрочило бы мою смерть, на час-два. Так что отстань от меня и дай мне спокойно сдохнуть.

Атрейо подумал.

— Может быть, — предложил он, — я найду, что тебе дать пожрать. Я мог бы пойти в город и поискать там.

Гморк снова медленно открыл глаза и посмотрел на мальчика. Зеленый огонь в его взоре потух.

— Ступай в ад, жалкий дурак! Хочешь продлить мне жизнь до того, как сюда придет Ничто?

— Я думал, — пробормотал Атрейо, — что если бы я принес тебе корму и ты бы насытился, тогда я бы смог подойти к тебе, чтобы снять цепь.

Гморк заскрежетал зубами.

— Если бы это была обычная цепь, неужели ты думаешь, что я сам давным-давно не перегрыз бы её?

Словно в подтверждение своих слов он вцепился в цепь, и его страшные челюсти с треском сомкнулись. Он подергал за неё, а потом выпустил.

— Это магическая цепь. И разомкнуть её может только та, которая меня в неё заковала. Но она никогда сюда не вернется.

— А кто тебя заковал?

Гморк стал скулить, как побитый пёс. Лишь через некоторое время он успокоился и смог ответить:

— Гайа, Княгиня Тьмы.

— И куда она ушла?

— Она бросилась в Ничто — как и все остальные здесь.

Атрейо подумал про безумных танцоров, которых видел за городом в тумане.

— Почему? — пробормотал он. — Почему они не спаслись бегством?

— У них не осталось надежды. Это делает слабыми вас всех до единого. Ничто властно притягивает вас, и никто из вас не может долго ему сопротивляться.

Гморк злобно рассмеялся.

— А ты? — спросил Атрейо. — Ты говоришь так, будто к нам не относишься.

Гморк снова пристально взглянул на него.

— Я к вам не отношусь.

— Тогда откуда ты пришел?

— Разве ты не знаешь, кто такой оборотень?

Атрейо молча покачал головой.

— Ты знаешь только Фантазию, — сказал Гморк. — Есть и другие миры. Например, мир человеческих детей. Но есть существа, у которых нет своего мира. Зато они могут во многие миры входить и выходить. Я из их числа. В человеческом мире я кажусь человеком, но я не человек. В Фантазии я принимаю фантастический облик, но я не из ваших.

Атрейо медленно сел на землю и устремил взгляд своих больших темных глаз на умирающего оборотня.

— Ты бывал в мире человеческих детей?

— Я часто пересекал границу между их миром и вашим.

— Гморк, — проговорил Атрейо, запинаясь. Его губы дрожали, и он не мог побороть эту дрожь, — ты мне не покажешь путь в мир человеческих детей?

В глазах Гморка блеснули зеленые огоньки. Казалось, он смеется втихомолку.

— Для тебя и тебе подобных путь туда очень прост. Тут есть только одна загвоздка: вы никогда не сможете сюда вернуться. Вам придется остаться там навсегда. Ты этого хочешь?

— Что я должен сделать? — спросил Атрейо решительно.

— То же самое, что все остальные уже сделали до тебя, сынок. Ты должен просто прыгнуть в Ничто. Но спешить тут незачем, потому что ты всё равно это сделаешь рано или поздно, когда исчезнут последние области Фантазии.

Атрейо встал.

Гморк заметил, что мальчик дрожит всем телом. Так как он не знал истинной причины этого, то сказал снисходительно:

— Не бойся, это не больно.

— Я не боюсь, — ответил Атрейо, — никогда бы не подумал, что именно здесь и благодаря тебе я вновь обрету надежду.

Глаза Гморка горели, как два узких зеленых месяца.

— У тебя нет повода для надежды, сынок, что бы ты ни имел в виду. Когда ты появишься в мире людей, то перестанешь быть тем, кем был тут. Это тайна, которую в Фантазии никто не может знать.

Атрейо стоял, опустив руки.

— Кем я там стану? — спросил он. — Открой мне тайну!

Гморк долго молчал и не шевелился. Атрейо уже испугался, что так и не получит никакого ответа, но вот, наконец, тяжелый вздох всколыхнул грудь оборотня, и он хрипло заговорил:

— За кого ты меня принимаешь, сынок? За своего друга? Берегись! Я просто время с тобой убиваю. И ты уже не в силах уйти. Я держу тебя на привязи надежды. Но пока я говорю, Ничто замыкает Город Призраков в кольцо, и скоро отсюда вообще не будет выхода. Тогда ты пропал. Раз ты меня слушаешь, значит решился. Но учти: ты ещё можешь бежать.

Зловещая пасть Гморка дышала всё чаще. Атрейо колебался лишь краткий миг и тут же прошептал:

— Открой мне тайну! Кем я там стану?

Гморк снова надолго замолчал. Его дыхание стало хриплым и прерывистым. И вдруг он выпрямился и сел, опершись на передние лапы, так что Атрейо должен был смотреть на него снизу вверх. Только теперь стало ясно, какой он огромный и страшный. Когда он продолжил говорить, голос его гремел.

— Ты видел Ничто, сынок?

— Да, много раз.

— Как оно выглядит?

— Когда на него смотришь, то будто слепнешь.

— Пожалуй. Когда вы оказываетесь внутри него, то Ничто прилипает к вам. Вы становитесь чем-то вроде заразной болезни, от которой люди делаются слепыми, и уже не могут отличить иллюзию от действительности. Знаешь, как вас там называют?

— Нет, — тихо сказал Атрейо.

— Ложью! — пролаял Гморк.

Атрейо вскинул голову. Губы его побелели.

— Как это может быть?

Гморк наслаждался испугом Атрейо. Он явно оживился от этого разговора. Немного погодя он продолжал:

— Ты спрашиваешь меня, кем ты там будешь? А здесь-то ты кто? Кто вы все, жители Фантазии? Сны, вымыслы из царства поэзии, персонажи бесконечной истории! Ты самого себя считаешь реальным, сынок? Ну ладно, здесь, в твоем мире, ты существуешь. Но когда ты пройдешь сквозь Ничто, то перестанешь быть. Ты станешь неузнаваем. Вот тогда ты окажешься в другом мире. Там вы все ничуть на себя не похожи. В человеческий мир вы приносите иллюзии и ослепление. Угадай-ка, сынок, чем стали жители Города Призраков, которые прыгнули в Ничто?

— Я не знаю, — пробормотал Атрейо.

— Они стали бредовыми идеями в головах людей, чувством страха, когда бояться нечего, жаждой вещей, которые сделают их больными, отчаянием, для которого нет никаких причин.

— Мы все будем этим? — в ужасе воскликнул Атрейо.

— Нет, — ответил Гморк, — есть множество видов ослепления и иллюзий, и, смотря по тому, какими вы были здесь, прекрасными или уродливыми, глупыми или умными, там вы становитесь прекрасной или уродливой, глупой или умной ложью.

— А я, — настаивал Атрейо, — чем буду я?

Гморк усмехнулся.

— Этого я тебе не скажу, сынок. Сам увидишь. Или, скорее, не увидишь, потому что перестанешь быть собой.

Атрейо молчал и смотрел на оборотня, широко открыв глаза.

Гморк продолжал:

— Поэтому люди боятся и ненавидят Фантазию и всё, что отсюда исходит. Они хотят её уничтожить. И при этом не знают, что этим самым увеличивают поток лжи, который беспрерывно низвергается в человеческий мир, поток из неузнаваемо преображенных созданий Фантазии, которые вынуждены вести у них призрачное существование живых трупов и отравлять души людей своим гниением. А люди и не догадываются об этом. Ну разве не весело?

— И там больше нет никого, кто бы нас не ненавидел и не боялся? — тихо спросил Атрейо.

— Я во всяком случае таких не знаю, — сказал Гморк. — И это неудивительно, потому что вы сами, оказавшись там, должны убеждать людей, что Фантазия не существует.

— Что Фантазия не существует? — растерянно повторил Атрейо.

— Конечно, сынок, — ответил Гморк, — вот это и есть самое главное. Сам подумай: если они верят, что Фантазии нет, им и в голову не придет мысль вас посетить. А от этого всё и зависит, ведь если они не видели вас в вашем истинном облике, с ними и сделать можно всё.

— Что сделать?

— Да всё что угодно. Иметь власть над ними. И ничто не дает больше власти над людьми, чем ложь. Потому что люди, сынок, живут представлениями. А представлениями можно управлять. Эта власть — единственное, что имеет ценность. Поэтому я всегда стоял на стороне власти и служил ей, чтобы иметь свою часть — пускай на другой лад, чем ты и тебе подобные.

— Я не хочу в этом участвовать! — воскликнул Атрейо.

— Спокойно, дурачок, — проворчал оборотень, — как только до тебя дойдет очередь прыгать в Ничто, ты тоже станешь безвольным и неузнаваемым служителем власти. Кто знает, для чего ты ей понадобишься. Может, с твоей помощью людей заставят покупать то, что им не нужно, или ненавидеть то, чего они не знают, верить в то, что сделает их покорными, или сомневаться в том, что может их спасти. Благодаря вам, скромным фантазийцам, в мире людей вершатся большие дела, развязываются войны, создаются империи…

Некоторое время Гморк наблюдал за мальчиком из-под полуприкрытых век, а потом добавил:

— Есть там и немало жалких болванов — которые, конечно, сами себя считают очень разумными и служащими истине людьми, так вот они из кожи вон лезут, чтобы даже детей отвадить от Фантазии. Возможно, именно ты им и понадобишься.

Атрейо стоял, опустив голову.

Теперь он знал, почему люди больше не посещают Фантазию и почему никто и никогда не придет сюда, чтобы дать новое имя Девочке Императрице. Чем больше Фантазию поглощало Ничто, тем сильнее становился поток лжи, хлынувший в земной мир, и именно из-за этого с каждой секундой всё меньше вероятность, что придет человеческий ребенок. Заколдованный круг, из которого нет выхода.

Теперь Атрейо это знал.

Знал это и Бастиан Бальтазар Букс.

Он понял теперь, что больна не только Фантазия, но и человеческий мир. Одно связано с другим. Собственно говоря, он всегда это чувствовал, но не мог объяснить, почему это так. Он никогда не хотел смириться с тем, что жизнь должна быть серой и однообразной, безо всяких тайн и чудес, как утверждают все те, кто постоянно твердит: «Такова жизнь!»

Но теперь он знал ещё и то, что нужно отправиться в Фантазию, чтобы оба мира снова стали здоровыми.

Люди забыли туда дорогу из-за лжи и неверных представлений, которые пришли в мир из-за уничтожения Фантазии и ослепили людей.

С ужасом и стыдом Бастиан подумал о своей собственной лжи. Те выдуманные истории, которые он рассказывал, в счет не идут. Это было нечто другое. Но несколько раз он врал совершенно осознанно и умышленно — иногда из страха, иногда, чтобы получить то, чем непременно хотел обладать, а иногда просто так, для похвальбы. Каких существ в Фантазии он тем самым уничтожил, сделал неузнаваемыми, использовал во зло? Он попытался себе представить, какими они были прежде, в своем истинном облике, но не смог. Может, как раз потому что врал.

Одно во всяком случае было ясно: он тоже виноват в том, что Фантазия гибнет. И он хотел что-то сделать, чтобы исправить положение. Он обязан действовать хотя бы из-за Атрейо, который был готов на всё, лишь бы привести его в Фантазию. Он не мог и не хотел разочаровывать Атрейо. Он должен найти дорогу!

Башенные часы пробили восемь.

Оборотень пристально наблюдал за Атрейо.

— Вот теперь ты знаешь, как попасть в мир людей, — сказал он. — Ты всё ещё хочешь этого, сынок?

Атрейо покачал головой.

— Я не хочу превращаться в ложь, — пробормотал он.

— Хочешь не хочешь — всё равно превратишься, — сказал Гморк почти весело.

— А ты? — спросил Атрейо. — Почему ты здесь оказался?

— У меня было задание, — неохотно ответил Гморк.

— У тебя тоже? — Атрейо посмотрел на оборотня внимательно, чуть ли не сочувственно. — И ты его выполнил?

— Нет, — проворчал Гморк, — а то бы не сидел здесь на цепи. Сперва-то всё шло совсем недурно — до тех пор, пока я не попал в этот город. Княгиня Тьмы, что здесь правит, приняла меня со всеми почестями. Она пригласила меня в свой дворец, щедро угощала, беседовала со мной, и вообще вела себя так, будто она со мной заодно. Ну, жители Страны нечисти были мне, конечно, довольно симпатичны, и я чувствовал себя как дома. И Княгиня Тьмы была в своем роде очень привлекательной женщиной, во всяком случае, в моем вкусе. Она гладила меня и почесывала, и мне это нравилось, потому что было невероятно приятно. Никто ещё меня так не гладил и не ласкал. Короче, я потерял голову и принялся болтать, а она делала вид, что восхищена мною, и в конце концов я рассказал ей о моем задании. Видимо, она меня усыпила, потому что обычно я сплю чутко. А когда я проснулся, то был уже скован этой цепью. Княгиня Тьмы стояла передо мной.

«Ты забыл, Гморк, — сказала она, — что я тоже создание Фантазии. И если ты борешься с Фантазией, значит, борешься и со мной. Значит, ты мой враг и я тебя перехитрила. Эту цепь разомкнуть могу только я. Но я ухожу сейчас со своими слугами и служанками в Ничто и никогда не вернусь».

Она повернулась и пошла прочь. Но не все последовали её примеру. Только когда Ничто стало подходить всё ближе и ближе, жители стали испытывать такое мощное влечение, что больше не могли сопротивляться. И именно сегодня, если не ошибаюсь, сдались последние. Да, сынок, я попал в переделку, я слишком долго слушал эту женщину. Но и ты, сынок, только что попал в такую же переделку — ты слишком долго слушал меня. В этот момент Ничто замкнуло кольцо вокруг города, ты пойман, и улизнуть тебе не удастся.

— Значит, мы погибнем вместе, — сказал Атрейо.

— Возможно, — ответил Гморк, — но совсем по-разному, дурачок мой. Я умру прежде, чем сюда придет Ничто, а тебя оно проглотит. Это большая разница. Потому что история того, кто умрет до прихода Ничто, закончится, а твоя — продолжится дальше, без конца, как история лжи.

— Почему ты такой злой? — спросил Атрейо.

— У вас был свой мир, — мрачно сказал Гморк, — а у меня его не было.

— Что за задание у тебя было?

Гморк, до сих пор сидевший прямо, растянулся на земле. Видимо, силы его подошли к концу. Его хриплый голос превратился в постоянную одышку.

— Те, кому я служу, решили уничтожить Фантазию и увидели опасность для своего плана… Они узнали, что Девочка Императрица послала гонца, великого героя… и, судя по всему, он сумел бы вызвать человеческого ребенка в Фантазию… Разумеется, необходимо было его своевременно убить… Для этого послали меня, так как я много путешествовал по Фантазии… Я сразу напал на его след… шел по следу днем и ночью… понемногу догонял его… через Страну сазафранцев… в храме Муамат… в Воющем Лесу… в Болотах Печали… в Мертвых Горах… но потом, рядом с глубокой пропастью под паутиной Играмуль… я потерял его след… он словно растворился в воздухе… Я искал дальше, где-то ведь он должен был быть… но больше не нашел его следов… В конце концов я забрел сюда… Я не справился со своим заданием… Но и он не справился со своим, потому что Фантазия гибнет! Его, кстати, звали Атрейо.

Гморк поднял голову. Мальчик отступил на шаг и выпрямился.

— Это я, — сказал он. — Я — Атрейо.

Дрожь пробежала по истощенному телу оборотня. Она повторялась, становясь всё сильнее и сильнее. Потом из его глотки вырвался звук, похожий на хриплый кашель, он усиливался, стал греметь и возвысился до рева, эхом отразившегося от стен всех домов. Оборотень смеялся!

Ничего более ужасного Атрейо не доводилось слышать ни прежде, ни потом.

А потом вдруг всё оборвалось. Гморк умер.

Атрейо долго стоял, не двигаясь. Наконец он приблизился к мертвому оборотню — он и сам не знал, почему, склонился над его головой и коснулся рукой его взъерошенной черной шерсти. И в тот же миг быстрее всякой мысли зубы Гморка щелкнули и вцепились в ногу Атрейо. И после смерти зло было сильно в нём.

Атрейо отчаянно пытался разжать его челюсти. Всё напрасно. Огромные зубы, будто стальные винты, впились в его тело. Атрейо упал рядом с трупом оборотня на грязную землю.

И шаг за шагом, неудержимо и бесшумно подступало Ничто со всех сторон от высокой черной стены, окружающей Город Призраков.

X. Полет к Башне Слоновой Кости

В тот самый миг, когда Атрейо вошел сквозь мрачные ворота в Город Призраков и начал своё странствие по кривым улочкам, которое завершилось роковым образом на грязном заднем дворе, белому Дракону Счастья Фалькору было суждено сделать удивительное открытие.

Он неутомимо продолжал искать своего маленького господина и друга, поднявшись очень высоко в небо и сквозь облака и клочья тумана оглядывая окрестности. Вокруг простиралось только море, которое медленно успокаивалось после страшного шторма, взбаламутившего его до дна. И вдруг Фалькор увидел вдали что-то непонятное. Это был как будто золотой луч света, который гас и вспыхивал в равные промежутки времени. И этот луч, казалось, был направлен прямо на него, Фалькора. Он рванулся в ту сторону и когда повис над местом, где вспыхивал луч, обнаружил, что этот мигающий световой сигнал исходит из самой глубины, может быть, даже со дна моря.

Драконы Счастья — как уже говорилось — создания из воздуха и огня. Водная стихия для них не только чужда, но и опасна. В воде они могут просто угаснуть, как пламя, если до этого не задохнутся, потому что беспрерывно дышат всем телом — всеми ста тысячами перламутровых чешуек. Питаются они тоже воздухом и теплом одновременно, а другая пища им не требуется. Но без воздуха и тепла им долго не прожить.

Фалькор не знал, что ему делать. Он ведь даже не представлял, что это за странное мерцание там, в толще воды, и имеет ли оно вообще какое-нибудь отношение к Атрейо. Но долго раздумывать он не стал. Он взлетел как можно выше, потом развернулся головой вниз, плотно прижал лапы к туловищу, напрягся, и, прямой словно штык, бросился в бездну. С сильным всплеском, взметнувшим в воздух громадный фонтан воды, он погрузился в море. Поначалу от удара он чуть не потерял сознание, но потом заставил себя открыть свои красные, как рубины, глаза. Теперь он видел сияние почти прямо перед собой, на глубине примерно двойной длины собственного тела. Вода обтекала Фалькора, и на нём появились пузырьки воздуха, словно жемчужинки, какие бывают в кастрюле с водой перед тем, как она закипит. В то же время Дракон почувствовал, как охлаждается и становится всё слабее. Из последних сил он постарался нырнуть поглубже — и увидел источник света прямо перед собой. Это был АУРИН, Блеск! К счастью, Амулет повис на цепочке, зацепившись за ветку коралла, торчащую со стены скалистого ущелья, иначе утонул бы в бездонной пучине.

Фалькор схватил АУРИН, отцепил его и повесил себе на шею, чтобы не уронить, потому что чувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

Когда он пришел в себя, то поначалу не мог ничего понять: к его изумлению, он снова летел по воздуху над морем. Летел в определенном направлении и с очень большой скоростью — куда быстрее, чем позволили бы ему оставшиеся у него силы. Он попробовал лететь немного тише, но обнаружил, что тело больше ему не повинуется. Другая, куда более могучая воля завладела его телом, и она его направляла. И эта воля исходила от АУРИНА, который висел у него на шее.

Был уже вечер, когда Фалькор наконец увидел вдалеке берег. Разглядеть прибрежный ландшафт он не смог — казалось, он тонул в тумане. Приблизившись, Фалькор заметил, что большая часть земли уже поглощена Ничто, и от этого болели глаза, потому что возникало чувство, что слепнешь.

Будь на то воля Фалькора, он, скорее всего, тут же повернул бы назад. Но таинственная сила Драгоценности заставляла его лететь прямо. И вскоре он узнал почему: посреди этого бескрайнего Ничто обнаружился островок, который ещё держался, островок из домов с островерхими крышами и косыми башнями. Фалькор догадывался, кого он там найдет, и теперь его направляла к цели не только могучая воля, исходящая от Амулета, но и его собственная.

В узком заднем дворе, где Атрейо лежал рядом с мертвым оборотнем, было уже почти темно. Серый сумрачный свет, сочившийся в колодец двора, едва позволял отличить светлое тело мальчика от черной шкуры чудовища. И чем темнее становилось, тем больше они сливались в единое целое.

Атрейо уже давно оставил все попытки освободиться из стальных тисков волчьих челюстей. Он был в полусознательном состоянии и вновь видел перед собой пурпурного буйвола в Травяном Море, которого так и не убил. Временами он звал других детей, своих товарищей по охоте — все они, наверно, уже стали настоящими охотниками. Но никто не откликался. Только огромный неподвижный буйвол стоял и смотрел прямо на него. Атрейо звал Артакса, своего конька. Но он не прибежал, и не было нигде слышно его звонкого ржания. Он звал Девочку Императрицу, но тщетно. Он бы не смог ей ничего сказать. Он не стал охотником, он не был больше её посланцем, он был никто. Атрейо сдался.

Но тут он почувствовал ещё и другое: Ничто! Видимо, оно было уже очень близко. Атрейо вновь ощутил эту ужасающую тягу, похожую на головокружение. Он приподнялся и со стоном дёрнул ногу. Зубы не отпустили её.

И на этот раз, к счастью. Если бы челюсти Гморка не удержали его на месте, Фалькор прилетел бы слишком поздно.

Вдруг в небе над собой Атрейо услышал бронзовый голос Дракона Счастья.

— Атрейо! Ты здесь? Атрейо!

— Фалькор! — Атрейо сложил руки рупором и закричал вверх:

— Я здесь. Фалькор! Фалькор! Помоги мне! Я здесь!

Он всё кричал и кричал.

Потом он увидел белое извивающееся тело Фалькора. Словно живая молния, рассёк он кусочек угасающего неба вверху — сначала очень далеко, потом гораздо ближе. Атрейо кричал и кричал, а Дракон Счастья отвечал ему своим гулким, как бронзовый колокол, голосом. Наконец тот, кто был вверху, высмотрел того, кто лежал внизу на земле и казался не больше маленького жучка, притулившегося в темной ямке.

Фалькор попытался приземлиться, но двор был узким, а ночь уже почти что наступила, и Дракон, снижаясь, задел островерхий фронтон здания. С ужасающим грохотом рухнули балки, подпиравшие крышу. Фалькор почувствовал резкую боль — острый конек вонзился в его тело и нанес ему глубокую рану. Обычной элегантной посадки не получилось — Дракон упал во двор, свалившись в грязь рядом с Атрейо и мертвым Гморком.

Он отряхнулся, чихнул, как собака, вышедшая из воды, и сказал:

— Наконец-то! Вот где ты пропадаешь! Хорошо ещё, что я вовремя прилетел.

Атрейо ничего не сказал. Только обхватил руками шею Фалькора и уткнулся лицом в его серебристо-белую гриву.

— Давай, садись ко мне на спину! Нам нельзя терять время!

Атрейо лишь покачал головой. И только тогда Фалькор увидел, что нога Атрейо зажата челюстями оборотня.

— С этим мы сейчас справимся, — проговорил Дракон, вращая рубиновыми глазами, — не волнуйся!

Он ухватился обеими лапами и постарался разжать челюсти Гморка. Но клыки не сдвинулись ни на миллиметр.

Фалькор сопел и пыхтел от напряжения, но ничего не получалось. И ему не удалось бы освободить своего маленького друга, если бы не счастливый случай. Но Драконам Счастья всегда улыбается счастье, а заодно и тем, к кому они расположены.

Когда Фалькор, окончательно обессилев, нагнулся над головой Гморка, чтобы разглядеть в темноте, что ещё можно сделать, Амулет Девочки Императрицы, висевший на цепочке на шее Фалькора, коснулся лба мертвого оборотня. И в тот же миг челюсть раскрылась, освободив ногу Атрейо.

— Эй! — воскликнул Фалькор. — Ты это видел?

Атрейо не отвечал.

— Что случилось? — спросил Фалькор. — Где ты, Атрейо?

Он ощупью искал в темноте своего друга, но тот исчез. И пока он пытался разглядеть что-нибудь сквозь ночной мрак своими рдеющими красными глазами, он и сам почувствовал то, что унесло от него Атрейо, едва тот освободился: приближающееся Ничто. Но АУРИН защищал Фалькора от его притяжения.

Напрасно сопротивлялся Атрейо. Ничто было сильнее его собственной маленькой воли. Он отбивался, упирался руками и ногами, но его руки и ноги повиновались теперь не ему, а другому, непреодолимому влечению. Лишь несколько шагов отделяли его от окончательной гибели.

И в этот миг над ним промчался Фалькор, словно вьющаяся белая молния, схватил его за длинные иссиня-черные волосы, рванул вверх и умчался с ним далеко в ночное темное небо.

Часы на башне пробили девять.

Ни Фалькор, ни Атрейо не могли потом сказать, сколько длился этот полет в непроглядной тьме, вправду ли это была всего лишь одна ночь. Быть может, для них прекратился бег времени, и они неподвижно висели в беспредельном мраке. Эта ночь была самой долгой в жизни не только Атрейо, но и Фалькора, который был гораздо, гораздо старше.

Но даже самая долгая и темная ночь когда-нибудь проходит. И когда забрезжил бледный рассвет, далеко на горизонте они увидели Башню Слоновой Кости.

Здесь, пожалуй, придется ненадолго прерваться, чтобы объяснить особенность фантазийской географии. Моря и страны, горы и русла рек в Фантазии не имеют четких границ, как в человеческом мире. Поэтому карту Фантазии нарисовать было бы невозможно. Там никогда нельзя точно определить, какая страна с какой граничит. Даже стороны света там меняются в зависимости от того, в какой местности находишься. Лето и зима, день и ночь чередуются в каждой области по своим собственным законам. Можно выйти из раскаленной солнцем пустыни прямо в арктические снежные просторы. В том мире нет измеримого внешнего расстояния, и слова «близко» или «далеко» имеют другой смысл. Всё зависит от душевного состояния и желания того, кто отправляется в путь. Поскольку Фантазия безгранична, её центр может быть повсюду — или лучше сказать, он отовсюду одинаково близок и далёк — смотря по тому, кто хочет до него дойти. И этот внутренний центр Фантазии — Башня Слоновой Кости.

Атрейо с удивлением обнаружил, что сидит верхом на Драконе Счастья, хотя совершенно не мог вспомнить, как тут оказался. Он помнил только, как Фалькор схватил его за волосы и унёс ввысь. Дрожа от холода, Атрейо натянул на себя бьющийся на ветру плащ. И тут он заметил, что все цвета на плаще исчезли, он стал серым. Такими же стали кожа и волосы Атрейо. В прибывающем свете утра он увидел, что и с Фалькором дело обстоит не лучше. Дракон походил на серую полосу тумана и стал уже почти таким же нереальным. Оба они побывали слишком близко к Ничто.

— Атрейо, мой маленький господин, — тихо сказал Дракон, — твоя рана очень болит?

— Нет, — ответил Атрейо, — я не чувствую боли.

— У тебя жар?

— Нет, Фалькор, не думаю. А почему ты спрашиваешь?

— Я чувствую, как ты дрожишь, — ответил Дракон. — А что на свете может заставить Атрейо дрожать?

Атрейо помолчал, а потом ответил:

— Мы скоро долетим. И тогда мне придется сказать Девочке Императрице, что спасения больше нет. Из всего, что я должен был сделать, это самое тяжелое.

— Да, — сказал Фалькор ещё тише, — это правда.

Они молча полетели дальше — к Башне Слоновой Кости.

Некоторое время спустя Дракон спросил снова:

— Ты её когда-нибудь видел, Атрейо?

— Кого?

— Девочку Императрицу — или, вернее, Златоглазую Повелительницу Желаний. Ибо, когда стоишь перед ней, ты должен обращаться к ней так.

— Нет, я её никогда не видел.

— А я видел. Это было очень давно. Твой прадедушка был тогда ещё ребенком. И я был ещё юным Прыг-скок-по-облакам, у которого в голове одни глупости. Однажды ночью я пытался достать с неба луну, которая светила там, вверху, большая и круглая. Я же говорю, у меня в голове ещё не было никаких понятий. Когда я, разочарованный, стал спускаться вниз на землю, то пронесся совсем рядом с Башней Слоновой Кости. В ту ночь Павильон Магнолии широко раскрыл свои лепестки, и в его середине я увидел сидящую Девочку Императрицу. Она бросила на меня взгляд, один-единственный короткий взгляд, но… не знаю, как тебе сказать — с той ночи я стал другим.

— А как она выглядит?

— Как маленькая девочка. Но она намного старше самых старых существ Фантазии. Точнее, у неё нет возраста.

— Но ведь она смертельно больна, — сказал Атрейо. — Мне надо будет осторожно её подготовить к концу всех надежд?

Фалькор покачал головой.

— Нет, она тут же разгадает любую попытку её успокоить. Ты должен сказать ей правду.

— Даже если она из-за этого умрет? — спросил Атрейо.

— Не думаю, что это случится, — сказал Фалькор.

— Я знаю, ведь ты Дракон Счастья.

И снова они долго летели молча. Наконец, они заговорили в третий раз. На этот раз тишину нарушил Атрейо:

— Я хочу ещё что-то тебя спросить, Фалькор.

— Спрашивай!

— Кто она?

— Что ты имеешь в виду?

— АУРИН имеет власть над всеми существами в Фантазии: и над созданиями света, и над созданиями тьмы. Он имеет власть и над тобой и мной. И всё же Девочка Императрица никогда не пользуется властью. Её как будто нет, и всё же она во всём. Она как мы?

— Нет, — сказал Фалькор, — она не как мы. Она не создание Фантазии. Мы все существуем, потому что существует она. Но её природа другая.

— Тогда она… — Атрейо не решался задать свой вопрос, — тогда она как бы человеческое дитя?

— Нет, — сказал Фалькор, — она не такая, как человеческие дети.

— Так кто же она? — повторил Атрейо.

После долгого молчания Фалькор ответил.

— Никто в Фантазии не знает этого, никто и не может этого знать. Это глубочайшая тайна нашего мира. Я слышал, как один мудрец говорил, что тот, кто поймет это до конца, погасит свою собственную жизнь. Не знаю, что он имел в виду. А больше мне нечего тебе сказать.

— А теперь, — сказал Атрейо, — погаснет и её жизнь, и жизнь всех нас, хотя мы так и не поняли её тайну.

На этот раз Фалькор промолчал, но на его львиной морде играла улыбка, словно он хотел сказать: этого не случится.

С этой минуты они больше не разговаривали.

Немного погодя они уже перелетали внешнее кольцо «Лабиринта», той равнины с клумбами, кустарником и переплетенными дорожками, которая широким кругом опоясывала Башню Слоновой Кости. К своему ужасу, они увидели, что и здесь уже хозяйничает Ничто. Правда, это были пока что небольшие участки, пронизывающие «Лабиринт», но они встречались повсеместно. Пёстрые клумбы и цветущий кустарник рядом с этими участками стали серыми и высохли. Маленькие изящные деревца тянули свои голые согнутые ветки вверх к Дракону и его всаднику, словно моля о помощи. Некогда зеленые и яркие, лужайки стали блеклыми, и от них подымался слабый запах гнили и плесени. Яркую окраску сохранили только разбухшие гигантские грибы да уродливые растения кричаще ядовитого цвета, ранее считавшиеся порождением безумия и испорченности. Так последняя жизнь, которая оставалась в Фантазии, судорожно и бессильно сопротивлялась окончательному уничтожению, окружившему её и разъедавшему со всех сторон. Но в центре ещё сияла чудесной белизной нетронутая разрушением, безупречная Башня Слоновой Кости.

Фалькор не стал приземляться на нижнюю террасу, предусмотренную для летающих посланцев. Он почувствовал, что ни ему, ни Атрейо не хватит сил подняться оттуда по длинной спиралевидной главной улице, ведущей на вершину Башни. И ещё ему показалось, что в этом случае можно вообще пренебречь всеми предписаниями и правилами этикета. Он решился на вынужденную посадку. Промчавшись над крытыми балконами из слоновой кости, над мостами и балюстрадами, он в последний момент нашел самый высокий участок главной улицы, там, где она примыкала к дворцу, рухнул вниз, скользнул вперед, несколько раз повернулся, и, наконец, остановился хвостом вперед.

Атрейо, крепко державшийся обеими руками за шею Фалькора, выпрямился и осмотрелся по сторонам. Он ожидал, что его как-нибудь встретят, или, по крайней мере, обступят дворцовые стражи, которые будут его спрашивать, кто он, и что ему здесь нужно — но нигде никого не было видно. Сияюще-белый дворец, казалось, вымер.

«Они все сбежали! — пронеслось у него в голове. — Они оставили Девочку Императрицу одну. Или она уже…»

— Атрейо, — шепнул Фалькор, — ты должен вернуть ей Драгоценность.

Дракон снял золотую цепочку с шеи. Она выскользнула и упала на землю.

Атрейо спрыгнул со спины Фалькора — и упал навзничь. Он забыл про свою рану. Не вставая, он дотянулся до Амулета и надел его. Потом с трудом поднялся, опираясь на Дракона.

— Фалькор, — сказал он, — куда мне идти?

Но Дракон Счастья не отвечал. Он лежал, словно мертвый.

Главная улица кончалась у высокой белой окружной стены перед изумительными резными воротами, которые стояли распахнутыми.

Атрейо доковылял до них, оперся о портал и увидел за воротами широкую сияюще-белую лестницу, которая, казалось, доходила до самого неба. Он начал подниматься по ступеням. Иногда он останавливался, чтобы собраться с силами. На белой лестнице оставались капли крови.

Наконец он забрался наверх и увидел перед собой длинную галерею. Атрейо двинулся дальше, хватаясь за колонны. Потом он прошел через двор, где было множество фонтанов и каскадных прудов, но Атрейо уже ничего не видел по сторонам. Словно во сне, он пробирался вперед. И вот оказался у вторых ворот, которые были меньше, чем первые. За ними ему снова пришлось взбираться по очень высокой, но на этот раз узкой лестнице, после чего он очутился в саду, где всё: деревья, цветы, животные — было вырезано из слоновой кости. Он прополз на четвереньках по нескольким горбатым мосткам без перил, которые вели к третьим воротам, самым маленьким из всех. На животе он пролез дальше, а потом, медленно подняв голову, увидел блестящий как зеркало конус из слоновой кости, на вершине которого ослепительно сиял белый Павильон Магнолии. К нему не было ни дороги, ни лестницы.

Атрейо уронил голову на руки.

Никто из тех, кто был или ещё будет в этом Павильоне, не сможет сказать, как он преодолел последний отрезок пути. Это должно быть даровано.

Вдруг Атрейо увидел, что стоит перед воротами, ведущими в Павильон. Он вошел — и оказался лицом к лицу с Златоглазой Повелительницей Желаний. Она сидела, обложенная горой подушек, на мягком круглом сидении в сердцевине бутона и смотрела на него. Она казалась бесконечно нежной и драгоценной. Насколько она больна, Атрейо увидел по её бледному лицу, которое было почти что прозрачным. Её миндалевидные глаза отливали темным золотом. В них не было ни тревоги, ни беспокойства. Она улыбалась. Её маленькая тоненькая фигурка была облачена в широкое шелковое одеяние такой сияющей белизны, что даже лепестки магнолии рядом с ней казались темными. Она выглядела как неописуемо красивая маленькая девочка не старше десяти лет, но её гладкие длинные волосы, ниспадавшие по плечам и спине на сидение, были белы, как снег.

Бастиан испугался.

В этот миг с ним случилось такое, чего он ещё не переживал никогда.

До сих пор он мог совершенно ясно представить себе всё, что рассказывалось в Бесконечной Истории. Конечно, при чтении этой книги иногда происходили странные вещи, этого нельзя отрицать, но как-то их, наверно, можно было объяснить. Он представлял себе, как Атрейо летит верхом на Драконе Счастья, и Лабиринт, и Башню Слоновой Кости так чётко, как это только возможно. Но до сих пор это были всего лишь его собственные представления.

А когда он дошел до места, где речь пошла о Девочке Императрице, то на долю секунды, не дольше вспышки молнии, он увидел её лицо. И не только в мыслях, а своими глазами! Это не было его воображением — Бастиан был в этом совершенно уверен. Он даже разглядел подробности, которых в описании вообще не было, например, её брови, изогнутые, словно две искусно нарисованные тушью дуги над золотистыми глазами. Или то, что у неё были диковинные, удлиненные ушные мочки. Или особый наклон её головы на тонкой шее. Бастиан твердо знал, что в жизни своей не видел ничего прекраснее этого лица. А ещё в тот миг он знал, как её зовут: Лунита. У него не было ни малейшего сомнения, что это её имя.

И Лунита посмотрела на него — на него, Бастиана Бальтазара Букса!

Она посмотрела на него с таким выражением, которое он не смог бы передать словами. Может, и она была удивлена? Была ли в её взгляде просьба? Или тоска? Или… да что же?

Он пытался вызвать в памяти выражение глаз Луниты, но больше ему этого не удавалось.

Лишь одно он знал наверняка: этот взгляд, встретившись с его собственным, скользнул прямо ему в сердце. Он и сейчас ощущал его раскаленный путь. И он чувствовал, что взгляд этот теперь в его сердце светится, будто таинственное сокровище. И причиняет странную, чудесную боль.

Даже если бы Бастиан захотел, он бы не смог укрыться от того, что с ним случилось. Да он и не хотел, о, нет! Наоборот, ни за что на свете он не отдал бы это сокровище. Он хотел только одного: читать дальше, чтобы снова оказаться у Луниты, чтобы снова её увидеть.

Он и не подозревал, что тем самым обрекает себя на необычайные, опаснейшие приключения. Но даже если бы он это знал, он всё равно не захлопнул бы книгу и не отложил бы её в сторону, чтобы никогда больше к ней не прикоснуться. Перелистывая страницы дрожащими пальцами, он нашел место, где остановился, и продолжил читать.

Башенные часы пробили десять.

XI. Девочка Императрица

Не в силах произнести ни слова, Атрейо стоял и глядел на Девочку Императрицу. Он не знал, с чего начать, не знал, как ему себя вести. Он часто старался представить себе этот момент, подбирал для него слова, но все они вдруг исчезли из его головы.

Наконец она улыбнулась ему и сказала голосом, который звучал тихо и нежно, как голос пташки, поющей во сне:

— Ты вернулся с Великого Поиска, Атрейо.

— Да, — произнес Атрейо и опустил голову.

— Серым стал твой красивый плащ, — продолжила она мгновение спустя, — серыми твои волосы, а твоя кожа — как камень. Но сейчас всё будет так, как раньше, и даже ещё красивей. Вот увидишь.

Атрейо молчал, словно ему завязали рот. Он только едва заметно покачал головой. Потом нежный голос сказал:

— Ты выполнил моё задание…

Атрейо не знал, были ли эти слова вопросом. Он не смел поднять глаза, боясь увидеть это по выражению её лица. Медленно поднес он руку к цепочке с золотым Амулетом и снял его с шеи. На вытянутой руке он подал его Девочке Императрице, всё ещё глядя себе под ноги. Он попытался было опуститься на одно колено, как это делают посланцы в сказаниях и песнях, которые он слышал в шатрах у себя на родине, но раненая нога подвела, и он упал к стопам Девочки Императрицы да так и остался лежать ничком, уткнувшись лицом в пол. Она наклонилась, подняла АУРИН и, перебирая цепочку своими белыми пальцами, сказала:

— Ты хорошо провёл свой Поиск. Я очень довольна тобой.

— Нет! — исступленно воскликнул Атрейо. — Всё было зря. Спасения нет.

Наступило долгое молчание. Атрейо заслонил лицо руками, и по его телу пробежала дрожь. Он боялся, что сейчас с её уст сорвется крик отчаяния и скорби, быть может, горький упрек. Или с ней случится вспышка гнева. Он и сам не знал, чего ждет — но уж точно не того, что услышал: она смеялась. Смеялась тихо и радостно. Мысли Атрейо спутались, и на миг он подумал, что она сошла с ума. Но это не был смех сумасшедшей. Потом она сказала:

— Но ты же привел его с собой.

Атрейо поднял голову.

— Кого?

— Нашего спасителя.

Он вопросительно посмотрел ей в глаза и не прочел там ничего, кроме ясности и радости. Она опять засмеялась.

— Ты выполнил своё задание. Я благодарю тебя за всё, что ты совершил и что вытерпел.

Он покачал головой.

— Златоглазая Повелительница Желаний, — запинаясь, начал он, впервые употребляя официальное обращение, которое ему подсказал Фалькор, — я… нет, я в самом деле не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Это видно по тебе, — сказала она, — но понимаешь ты это сейчас или нет, свою работу ты довёл до конца. А это ведь главное, не так ли?

Атрейо молчал, не зная, о чём и спросить. Он уставился на Девочку Императрицу с открытым ртом.

— Я его видела, — продолжала она, — и он тоже на меня посмотрел.

— Когда это было?

— Только что, когда ты вошёл. Ты привёл его с собой.

Атрейо невольно оглянулся.

— Где же он? Я никого тут больше не вижу — только я и ты.

— О, есть ещё многое, чего ты не видишь, — ответила она, — но можешь мне поверить. Он ещё не в нашем мире. Но наши миры уже так близки, что мы могли видеть друг друга, потому что перегородка, которая пока разделяет нас, стала на миг прозрачной. Скоро он будет у нас и назовет меня моим новым именем, которое может дать мне только он. Тогда я выздоровею и Фантазия тоже.

Пока Девочка Императрица говорила, Атрейо с трудом поднялся на ноги. Он посмотрел на неё — она сидела на своем высоком мягком ложе. Голос его звучал хрипло, когда он спросил:

— Выходит, ты уже давно знала ту весть, которую я должен был тебе принести? То, что мне поведала Древняя Морла в Болотах Печали, и то, что открыл мне таинственный голос Уюлалы у Южного Оракула, всё это ты уже знаешь?

— Да, — сказала она, — и я знала это ещё до того, как послала тебя на Великий Поиск.

У Атрейо пересохло в горле.

— Тогда почему, — произнес он наконец, — почему ты меня послала? Чего ты ждала от меня?

— Ничего, кроме того, что ты сделал, — ответила она.

— Что я сделал… — медленно повторил Атрейо. Его брови гневно сдвинулись. — Если так, то всё было напрасно. Не нужно было тебе посылать меня на Великий Поиск. Я слышал, что твои решения подчас непонятны нашему брату. И всё же после всего, что я пережил, мне трудно смириться с тем, что ты просто сыграла со мной шутку.

Глаза Девочки Императрицы стали очень серьезными.

— Я не позволила бы себе шутить с тобой, Атрейо, — сказала она, — и я прекрасно знаю, чем тебе обязана. Всё, что ты должен был испытать, было необходимо. Я отправила тебя на Великий Поиск не ради той вести, которую ты хотел мне принести, а потому, что это был единственный способ позвать нашего спасителя. Ведь он принимал участие во всём, что тебе довелось пережить, и он прошел вместе с тобой дальний путь. Ты слышал его испуганный крик, когда разговаривал с Играмуль над Глубокой Пропастью. И ты видел его образ, когда стоял перед Воротами Волшебного Зеркала. Ты вошел в его отражение и взял его с собой, и он последовал за тобой, потому что увидел себя твоими глазами. Он и сейчас слышит каждое наше слово. И знает, что мы говорим о нём, ждем его и надеемся на него. И, быть может, он теперь понимает, что все беды, которые ты, Атрейо, терпел, были из-за него, что вся Фантазия его зовет!

Атрейо всё ещё мрачно смотрел прямо перед собой, но гневные морщины на его лбу стали постепенно разглаживаться.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил он наконец. — Про крик у Глубокой Пропасти и про отражение в Волшебном Зеркале… Или и это всё было предопределено тобою?

Девочка Императрица подняла АУРИН, и, надевая его себе на шею, ответила:

— Разве ты не носил всё время Блеск? Разве ты не знал, что благодаря ему я всегда была с тобой?

— Не всё время, — возразил Атрейо, — я его терял.

— Да, — сказала она, — тогда ты и в самом деле был один. Расскажи мне, что тогда случилось!

Атрейо поведал то, что ему пришлось пережить.

— Теперь я знаю, почему ты стал серым, — сказала Девочка Императрица. — Ты слишком близко подошел к Ничто.

— Но правда ли то, что сказал мне Гморк, оборотень, про уничтоженных созданий Фантазии — что они становятся ложью в мире человеческих детей?

— Да, это правда, — сказала Девочка Императрица, и её золотые глаза потемнели, — вся ложь была когда-то созданиями Фантазии, они из одного материала. Они стали неузнаваемы и потеряли свою истинную сущность. И всё же Гморк сказал тебе только половину правды — другого и нельзя было ожидать от двуличного существа. Есть два пути, чтобы преодолеть границу между Фантазией и миром людей — истинный и ложный. Когда созданий Фантазии таким ужасным способом вырывают на ту сторону — это ложный путь. А истинный — это когда человеческие дети сами приходят в наш мир. Все, кто побывал у нас, узнали что-то такое, что они могли узнать только здесь, и в свой мир они вернулись уже изменёнными. Они прозрели, увидев нас в нашем истинном облике. И потому смогли смотреть и на свой собственный мир и своих ближних другими глазами. В том, что прежде казалось им унылой повседневностью, они вдруг обнаружили чудеса и тайны. Вот почему они охотно приходили к нам в Фантазию. И чем более богатым и цветущим становился наш мир, тем меньше лжи появлялось в их мире, тем он был совершеннее. Так же, как наши миры разрушают друг друга, они могли бы друг друга исцелять.

Подумав, Атрейо спросил:

— А как это началось?

— Бедствие, прошедшее по обоим мирам, — ответила Девочка Императрица, — имело двойное происхождение. Теперь всё извратилось, став своею противоположностью: то, что делало зрячим, ослепляет, а то, что могло создать новое, ведет к уничтожению. Спасение — в человеческих детях. Должен прийти один, один-единственный, и дать мне новое имя. И он придёт.

Атрейо молчал.

— Теперь ты понимаешь, Атрейо, — спросила Девочка Императрица, — почему я должна была так много поручить тебе? Только история, полная приключений, чудес и опасностей могла привести нашего спасителя ко мне. И это была твоя история.

Атрейо сидел, погруженный в глубокие раздумья. Наконец он кивнул.

— Теперь я понимаю, Златоглазая Повелительница Желаний. Благодарю тебя за то, что ты выбрала меня. Прости мне мой гнев.

— Ты не мог всего этого знать, — кротко сказала она, — и это тоже было необходимо.

Атрейо кивнул снова, и, помолчав, сказал:

— Но я очень устал.

— Ты сделал всё, что требовалось. Хочешь отдохнуть?

— Ещё нет. Сперва я хотел бы пережить счастливый конец моей истории. Если всё так, как ты сказала, и если я выполнил моё задание, то почему тогда спаситель ещё не тут? Чего ещё он ждет?

— Да, — тихо промолвила Девочка Императрица, — чего же он ждет?

Бастиан почувствовал, что от волнения у него вспотели ладони.

— Я же не могу, — сказал он, — я даже не знаю, что мне нужно сделать. А может и имя, которое мне пришло на ум, совсем не то.

— Можно тебя ещё спросить? — начал Атрейо.

Она улыбнулась и кивнула.

— Почему ты выздоровеешь, только когда получишь новое имя?

— Только верное имя придает всем существам и вещам реальность, — сказала Девочка Императрица. — Неверное имя делает всё нереальным. От этого и происходит ложь.

— Может быть, спаситель ещё не знает правильного имени, которое он должен тебе дать.

— Нет, — ответила она, — он знает его.

И они вновь замолчали.

— Да, — сказал Бастиан, — я его знаю. Я узнал его, как только тебя увидел. Но я не знаю, что мне надо делать.

Атрейо посмотрел на Девочку Императрицу.

— Может быть, он хочет прийти, просто не знает, как это сделать?

— Ему ничего не надо делать, — ответила она, — только назвать меня моим новым именем, которое знает только он. Этого будет достаточно.

Сердце Бастиана бешено забилось. Может, просто попробовать? А если не получится? А вдруг он ошибается? А если они говорят вовсе не о нём, а совсем о другом спасителе? Откуда ему знать, что они действительно имеют в виду его?

— Неужели, — снова заговорил Атрейо, — он всё ещё не понимает, что речь идет о нём, а не о ком-то другом?

— Нет, — сказала Девочка Императрица, — он не может быть таким глупым. Ведь он получил уже столько знаков.

— Я попробую! — сказал Бастиан. Но слова застыли у него на губах. Что, если и в самом деле получится? Тогда он каким-то образом окажется в Фантазии. Но как? Может быть, ему придется выдержать какое-нибудь превращение. В кого он превратится? Может, будет больно или он лишится сознания? И вообще, хочет ли он в Фантазию? Он хотел к Атрейо и Девочке Императрице, но он вовсе не хотел ко всем этим чудищам, которых там кишмя кишит.

— Может быть, — предположил Атрейо, — ему не хватает мужества?

— Мужества? — переспросила Девочка Императрица. — Разве нужно мужество, чтобы произнести моё имя?

— Тогда, — сказал Атрейо, — я знаю только одну причину, которая может его удерживать.

— Какую?

Атрейо не сразу решился ответить.

— Он просто не хочет. Он не заботится ни о тебе, ни о Фантазии. Мы ему безразличны.

Девочка Императрица посмотрела на Атрейо с удивлением.

— Нет! Нет! — вскричал Бастиан. — Вы не должны так думать! Это совсем не так! Ну пожалуйста, пожалуйста, не думайте так обо мне! Вы меня слышите? Атрейо, это не так!

— Он обещал мне прийти, — сказала Девочка Императрица, — я прочла это в его глазах.

— Да, верно, — крикнул Бастиан, — я сейчас приду, мне нужно только ещё раз всё хорошенько обдумать. Это не так просто.

Атрейо опустил голову, и они снова долго ждали молча. Но спаситель не появлялся. И не было ни малейшего признака, что он появится.

Бастиан представил, как это будет, если он вдруг возникнет перед ними — толстый, с кривыми ногами и бледным лицом. Он прямо видел разочарование на лице Девочки Императрицы, когда она обратится к нему:

«А тебе что тут надо?»

Атрейо, может быть, даже засмеется.

Представив всё это, Бастиан покраснел от стыда. Конечно, они ждут героя, принца или кого-нибудь ещё в этом роде. Ему нельзя показываться. Это совершенно невозможно. Он бы стерпел что угодно, только не это!

Когда Девочка Императрица подняла наконец глаза, выражение её лица изменилось. Атрейо чуть не испугался величия и строгости её взгляда. И он знал, где видел такое выражение до этого: у сфинксов!

— У меня осталось ещё одно средство, — сказала она, — но я использую его с неохотой. Я бы не хотела, чтобы он принуждал меня к этому.

— Какое средство? — шепотом спросил Атрейо.

— Знает он это или нет, но он уже принадлежит Бесконечной истории. Теперь он не может, не должен возвращаться. Он дал мне обещание и должен его выполнить. Но одной мне с этим не справиться.

— Кто во всей Фантазии, — воскликнул Атрейо, — осилит то, чего не можешь ты?

— Только одно существо, — ответила она, — и то, если захочет. Старик с Блуждающей Горы.

Атрейо посмотрел на Девочку Императрицу в крайнем изумлении.

— Старик с Блуждающей Горы? — повторил он, останавливаясь на каждом слове. — Ты хочешь сказать, что он существует?

— А ты в этом сомневаешься?

— Старые люди у меня на родине рассказывают о нём совсем маленьким детям, когда они плохо себя ведут или не слушаются. Они говорят, что он записывает в свою книгу всё, что выполняешь и от чего отказываешься, даже то, о чём думаешь и что чувствуешь, и что это остается там навсегда в виде прекрасной или отвратительной истории, смотря по обстоятельствам. Когда я сам был маленьким, я в это тоже верил, но потом решил, что всё это бабьи сказки — пугать детей.

— Кто знает, — улыбаясь, молвила Девочка Императрица, — что скрывается за бабьими сказками.

— Ты что, с ним знакома? — допытывался Атрейо. — Ты его видела?

Она покачала головой.

— Если я его найду, мы встретимся в первый раз.

— А ещё наши старики рассказывают, — продолжил Атрейо, — что никогда не знаешь, где именно находится его Гора, что он появляется всегда совершенно неожиданно то тут, то там, и встретить его можно только случайно или по велению судьбы.

— Да, — ответила Девочка Императрица, — Старика с Блуждающей Горы искать нельзя. Его можно только найти.

— Даже тебе? — спросил Атрейо.

— Даже мне.

— А если ты его не найдешь?

— Если он есть, то я его найду, — сказала она, таинственно улыбаясь, — а если я его найду, то он будет.

Атрейо не понял ответа. И нерешительно спросил:

— Он — как ты?

— Он как я, — ответила она, — потому что он во всём моя противоположность.

Атрейо понял, что таким способом от неё ничего не узнает. К тому же, его беспокоила другая мысль:

— Ты смертельно больна, Златоглазая Повелительница Желаний, — сказал он почти строго, — и одной тебе далеко не уйти. Как я вижу, все твои слуги и подданные бросили тебя. Фалькор и я будем рады сопровождать тебя куда угодно, хотя, по правде сказать, я не знаю, хватит ли у Фалькора сил. И ещё моя нога… ну, ты же сама видела, ноги меня уже не держат…

— Спасибо, Атрейо, — возразила она, — спасибо тебе за твою храбрость и верность. Но у меня и в мыслях не было взять вас с собой. Старика с Блуждающей Горы можно найти только одному. И Фалькор уже не там, где ты его оставил. Сейчас он находится в таком месте, где все его раны вылечатся и все его силы вернутся к нему. И ты тоже, Атрейо, скоро там будешь.

Её пальцы играли АУРИНОМ.

— Что это за место?

— Тебе этого пока не надо знать. Тебя доставят туда во сне. Настанет день, когда ты узнаешь, где был.

— Но как я могу спать, — вскричал Атрейо, от волнения забыв всякую манеру обращения, — когда знаю, что каждую минуту ты можешь умереть!

Девочка Императрица снова тихо рассмеялась.

— Я не так уж всеми покинута, как ты думаешь. Я уже говорила тебе, что ты многого не видишь. Меня окружают семь Сил, которые принадлежать мне так же, как тебе принадлежит твоя память, или твоё мужество, или твои мысли. Ты их не видишь и не слышишь, но вот сейчас они все при мне. Три из них я хочу оставить с тобой и Фалькором, чтобы они о вас заботились. Четыре я возьму с собой, они будут меня сопровождать. Ну а ты, Атрейо, можешь спокойно спать.

При этих словах вся усталость, накопленная Атрейо во время Великого Поиска, вдруг упала на него, словно темная вуаль. Но это была не тяжелая, как камень, усталость изнеможения, а спокойная и безмятежная потребность во сне. Он хотел ещё так о многом расспросить Златоглазую Повелительницу Желаний, но своими словами она будто остановила все желания в его сердце, оставив одно-единственное, неодолимое желание спать. Глаза его закрылись, и он, не опускаясь, сидя, как был, провалился в темноту.

Башенные часы пробили одиннадцать.

Словно издалека Атрейо услышал ещё, как Девочка Императрица своим тихим, нежным голосом отдала распоряжение, а потом почувствовал, как его бережно поднимают и уносят могучие руки.

Долгое время вокруг была только темнота и тепло. Много, много позднее он ощутил в полусне, как восхитительная влага коснулась его пересохших, потрескавшихся губ, а затем потекла ему в горло. Вокруг себя он неясно видел что-то вроде пещерных стен, которые, казалось, были из чистого золота. И он заметил, что рядом лежит белый Дракон Счастья. А потом он увидел или, скорее, догадался, что в середине пещеры бьет источник, а вокруг этого источника лежат две змеи, кусающие друг друга в хвост — одна светлая, другая темная…

Но тут невидимая рука провела по его глазам — это было несказанно хорошо, и Атрейо снова погрузился в глубокий сон без сновидений.

В тот час Девочка Императрица покинула Башню Слоновой Кости. Она лежала на мягких шелковых подушках в стеклянном паланкине, который несли четверо её невидимых слуг — казалось, будто этот паланкин медленно парит в воздухе.

Они пересекли Лабиринт, вернее, то, что от него осталось, и часто им приходилось идти в обход, потому что многие дорожки теперь упирались в Ничто.

Когда, наконец, они добрались до внешней границы равнины и покинули Лабиринт, невидимые носильщики прервали своё движение. Видимо, они ждали приказа.

Девочка Императрица приподнялась на подушках и бросила взгляд назад, на Башню Слоновой Кости.

— Идите дальше! Просто идите дальше — куда угодно! — сказала она, вновь опустившись на подушки. Порыв ветра взметнул её белоснежные волосы. Густые и длинные, они развевались за стеклянным паланкином, словно знамя.

XII. Старик с Блуждающей Горы

По отвесным, испещренным расщелинами склонам громыхали лавины, вьюги бушевали среди закованных в лёд вершин скалистых гребней, завывая, кружили в пещерах и ущельях и вновь неслись над просторами ледников. В том краю это была вполне обычная погода, ведь Горы Судьбы считались самыми большими в Фантазии, а их главная вершина буквально достигала небес.

В этот край вечных льдов не решались подниматься даже самые отважные горовосходители. Вернее, удачное восхождение произошло в такие невообразимо давние времена, что о нём никто уже не знал. Таков был один из непостижимых законов, которых в фантазийской Империи достаточно. Горы Судьбы могут быть преодолены только после того, как будет полностью забыт предыдущий покоритель высот, которому это удалось, и о нём не останется свидетельств ни из камня, ни из железа. Поэтому каждый, кто совершал восхождение, всегда был первым.

Здесь, вверху, не могло выжить ни одно живое существо, кроме нескольких исполинских снеговиков, если их вообще можно считать живыми — ведь передвигались они невероятно медленно: на один шаг у них уходили годы, а на небольшую прогулку — века. Ясно, что общаться они могли только с себе подобными, и о наличии остального фантастического мира даже не подозревали. Они считали себя единственными живыми существами во вселенной.

Тем растеряннее уставились они теперь на крошечную точку внизу, которая поднималась к вершине по извилистым тропкам, по едва доступным откосам, блистающим льдом отвесным скалам и по острым, как нож, гребням, через глубокие ущелья и трещины.

Это был стеклянный паланкин, в котором лежала Девочка Императрица, несомая своими четырьмя невидимыми Силами. Паланкин почти сливался с окружающим пейзажем — стекло казалось прозрачным льдом, а белое одеяние и волосы Девочки Императрицы были едва отличимы от снега.

Она была в пути уже давно, много дней и ночей. В дождь и в зной, в полной темноте и при лунном свете несли четыре Силы её паланкин всё дальше и дальше, как она и приказала, куда глаза глядят. Для неё не было разницы между тем, что терпимо, и тем, что непереносимо, точно так же, как раньше в своей Империи она одинаково ценила тьму и свет, прекрасное и ужасное. Она была готова ко всему, ведь Старик с Блуждающей Горы мог быть повсюду и нигде.

И, тем не менее, её четыре невидимых Силы выбирали дорогу не совсем уж произвольно. Всё чаще Ничто, поглотившее уже целые страны, оставляло им для прохода одну-единственную тропинку. Иногда это был мост, пещера или ворота, сквозь которые они едва успевали проскользнуть, а порою Силы несли паланкин со смертельно больной прямо по поверхности озера или морского залива, ведь для этих носильщиков не было разницы между плотным и жидким.

И вот, наконец, они поднялись в мир обледенелых вершин Гор Судьбы и продолжали подниматься всё выше, безудержно и неустанно. И пока Девочка Императрица не давала нового приказа, Силы несли её всё выше и выше. А она лежала на подушках, закрыв глаза, и не двигалась. Лежала уже давно. Последнее, что она произнесла, был приказ «идите куда угодно» во время расставания с Башней Слоновой Кости.

Теперь паланкин двигался через глубокое ущелье в узком разломе между двумя горными кручами — разлом этот был ненамного шире самого паланкина. Дно ущелья было засыпано метровым слоем рыхлого снега, но невидимые носильщики не проваливались и даже не оставляли следов. В глубине этой расселины было очень темно — лишь узкая полоска дневного света виднелась в высоте. Дорога медленно шла вверх, и чем выше поднимался паланкин, тем ближе придвигалась полоска света. Потом почти внезапно скалы расступились и открыли взгляду широкое сверкающе-белое пространство. Это было самое высокое место, ибо вершина Гор Судьбы — не пик, как у большинства других гор, а плато, обширное, словно целая страна.

Но сейчас посреди этой равнины вдруг возникла небольшая гора странного вида. Она была довольно узкой и вытянутой, подобно Башне Слоновой Кости, но сияла голубым светом и состояла из множества зубцов причудливой формы, которые тянулись к небу, словно огромные перевернутые сосульки. Примерно на половине высоты этой горы на трех таких зубцах стояло Яйцо величиной с дом.

Яйцо окружали большие голубые сосульки, которые возвышались, будто трубы гигантского органа, образовывая собою вершину горы. В Большом Яйце было круглое отверстие, похожее на дверь или окно. Вдруг в этом отверстии показалось лицо — оно смотрело в сторону паланкина.

Девочка Императрица подняла веки, как только почувствовала этот взгляд и встретилась с ним глазами.

— Стоп! — сказала она тихо.

Невидимые Силы остановились.

Девочка Императрица поднялась.

— Это он, — продолжила она. — Последнюю часть пути к нему я должна пройти сама. Ждите меня здесь, что бы ни случилось.

Лицо в круглом отверстии Яйца исчезло.

Девочка Императрица вышла из паланкина и отправилась в путь по снежной равнине. Это был нелегкий путь, ведь она шла босиком, а снег покрылся ледяной коркой. При каждом шаге, пробивая её, она ранила об твердый, словно стекло, наст свои нежные ножки. Ледяной ветер трепал её белые волосы и одежду.

Наконец она добралась до синей горы и остановилась перед её скользкими сосульками.

Из круглого темного отверстия Большого Яйца стала спускаться длинная лестница, куда более длинная, чем вообще могла бы там поместиться. Когда она коснулась подножия синей горы, Девочка Императрица ухватилась за неё рукой и увидела, что эта стремянка составлена из переплетенных букв, а каждая перекладина была строчкой. Девочка Императрица стала подниматься вверх и, преодолевая ступеньку за ступенькой, читала слова:

ВЕРНИСЬ ВЕРНИСЬ УЙДИ УЙДИ

НИГДЕ И НИКОГДА СО МНОЮ ТЫ ДА БУДЕТ ТАК ВСТРЕЧАТЬСЯ НЕ ДОЛЖНА

Я ЛИШЬ ТЕБЕ ТЕБЕ ОДНОЙ

ПУТЬ ПРЕГРАЖДАЮ ЭТОТ

ВЕРНИСЬ ОБРАТНО ЖЕ ВЕРНИСЬ ПОСЛУШАЙСЯ СОВЕТА

КОГДА НА ВСТРЕЧУ К СТАРИКУ КО МНЕ ПРИДЕШЬ ТЫ НАКОНЕЦ

СЛУЧИТСЯ ТО ЧЕГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ

НАЧАЛО СВОЙ НАЙДЁТ КОНЕЦ

ВЕРНИСЬ ВЕРНИСЬ ТЫ ВВЕРХ НЕ ПОДНИМАЙСЯ

И НЕСУСВЕТНОЙ ПУТАНИЦЫ ТЫ НЕ ДОБИВАЙСЯ

Она остановилась, чтобы собраться с силами, и посмотрела вверх. Надо было подниматься очень высоко. Пока что она не прошла и половины.

— Старик с Блуждающей Горы, — сказала она громко, — если бы ты не хотел, чтобы мы встретились, ты бы не писал мне эту лестницу. Следуя твоему запрету, я приду к тебе.

И она стала подниматься выше.

ТВОРЕНИЯ ТВОИ ДА И САМУ ТЕБЯ

Я ЛЕТОПИСЕЦ СОХРАНЯЮ У СЕБЯ

И МЁРТВОЙ БУКВОЙ НЕИЗМЕННО

СТАНОВИТСЯ ВСЁ БЫВШЕЕ ОДУШЕВЛЕННО

СЕЙЧАС СТРЕМИШЬСЯ ТЫ КО МНЕ

И ЭТО ПРИВЕДЕТ К БЕДЕ

ВСЁ ТО ЧТО НАЧАТО ТОБОЮ ТУТ ЖЕ ПРЕКРАТИТСЯ

ТЫ НИКОГДА НЕ БУДЕШЬ СТАРОЮ ДИТЯ ИМПЕРАТРИЦА

Я СТАР И НИКОГДА КАК ТЫ Я ЮНЫМ НЕ БЫВАЛ

ЧТО ПРОБУЖДАЛА ТЫ В ПОКОЙ Я ОТПУСКАЛ

ЖИЗНИ ЛИЦЕЗРЕТЬ НЕЛЬЗЯ

В СМЕРТИ САМОЮ СЕБЯ

Ей вновь пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Она была теперь уже очень высоко, и лесенка раскачивалась, словно ветка, в порывах снежной бури. Девочка Императрица крепко хваталась за ледяные буквы-ступеньки и вот, наконец, приступила к последнему отрезку лестницы.

НЕ СЛЫШИШЬ ТЫ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

ЧТО ЛЕСТНИЦА ТЕБЕ ТВЕРДИТ ПРИ ВОСХОЖДЕНИИ

И ВСЁ-ТАКИ ГОТОВА СДЕЛАТЬ ТО

ЧТО И В ПРОСТРАНСТВЕ И ВО ВРЕМЕНИ ЗАПРЕЩЕНО

ТЕБЯ УДЕРЖИВАТЬ Я НЕ МОГУ

НУ ЧТО Ж ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ КО СТАРИКУ

Преодолев последние ступеньки, Девочка Императрица тихо вздохнула и оглядела себя. Её широкое белое одеяние было изорвано в клочья — они остались висеть на многочисленных перекладинах, завитушках и шипах буквенной лестницы. Для неё не было неожиданностью, что буквы так враждебны к ней. Это было взаимно.

Прямо перед собой она видела Яйцо с круглым отверстием, в которое уходила стремянка. Она шагнула внутрь. В тот же миг отверстие за ней захлопнулось. Не шевелясь, она стояла в темноте и ждала, что же произойдет. Однако долгое время не происходило ничего.

— Я здесь, — тихо сказала Девочка Императрица в темноту. Её голос отозвался эхом, будто в большом пустом зале — или это был другой, куда более низкий голос, который отвечал ей теми же словами?

Мало-помалу она различила в темноте слабое красноватое свечение. Оно исходило от раскрытой книги, которая висела в воздухе посреди этой яйцевидной комнаты. Книга была наклонена, так что Девочка Императрица увидела её переплет. Он был из шелка медно-красного цвета, и, как и на Драгоценности, которую Девочка Императрица носила на шее, на нём были видны две змеи: вцепившись друг другу в хвост, они образовывали овал. А в этом овале стояло заглавие:

Бесконечная История

Мысли Бастиана спутались. Это же та самая книга, которую он читал! Он ещё раз поглядел на неё. Да, без сомнения, книгу, о которой идет речь, он держит в руках. Но как же она могла оказаться в себе самой?

Девочка Императрица подошла поближе и тогда увидела с другой стороны парящей в воздухе книги лицо человека, подсвеченное снизу голубоватым светом раскрытых страниц. Это сияние шло от сине-зеленых букв.

Лицо человека казалось корой старого дерева — настолько оно было изборождено морщинами. У него была длинная седая борода, а глаза сидели в глазницах так глубоко, что их и вовсе не было видно. Он был одет в синюю монашескую рясу с капюшоном, накинутым на голову, и держал в руке карандаш, которым писал в книге. Он так и не поднял глаз.

Девочка Императрица долго стояла молча и смотрела на него. Собственно то, чем он занимался, даже не было письмом, его карандаш просто скользил по пустой странице, а буквы и слова составлялись сами по себе, будто возникая из пустоты. Девочка Императрица прочла, что там было написано, и это оказалось то, что происходило в этот момент: «Девочка Императрица прочла, что там было написано…»

— Ты записываешь всё, что происходит, — сказала она.

— Всё, что я записываю, происходит, — был ответ.

И снова это был тот низкий глухой голос, который она поначалу приняла за эхо своего собственного.

Странно, но Старик с Блуждающей Горы при этом даже рта не раскрыл. Он записал её и свои слова, и она услышала их так, как будто вспомнила, что он их только что произнёс.

— Ты и я, — спросила она, — и вся Фантазия — всё записано в этой книге?

Он написал, и в то же время она услышала ответ:

— Не так. Эта книга и есть вся Фантазия, и ты, и я.

— А где эта книга?

— В книге, — записал он ответ.

— Значит, это всего лишь видимость и отражение? — спросила она.

И он написал, а она услышала:

— Что показывает зеркало, в котором отражается зеркало? Знаешь ли ты это, Златоглазая Повелительница Желаний?

Некоторое время Девочка Императрица молчала, и Старик тут же записал, что она молчит.

Потом она тихо сказала:

— Мне нужна твоя помощь.

— Я знаю, — ответил и записал он.

— Да, — промолвила она, — пожалуй, так и должно быть. Ты — память Фантазии и знаешь всё, что происходило вплоть до этого момента. Но не можешь ли ты перелистать свою книгу вперёд и посмотреть, что случится?

— Пустые страницы! — был ответ. — Я могу только оглядываться на то, что произошло. Я мог читать это, пока я это писал. И я это знаю, потому что прочел. А писал это, потому что это произошло. Так Бесконечная история пишет сама себя моей рукой.

— Так ты не знаешь, почему я к тебе пришла?

— Нет, — услышала она его глухой голос в то время, как он писал, — и я бы хотел, чтобы ты не приходила. У меня всё становится окончательным и неизменным — и ты тоже, Златоглазая Повелительница Желаний. Это Яйцо — твоя могила и твой гроб. Ты вошла в память Фантазии. И как же ты собралась уходить отсюда?

— Всякое яйцо, — ответила она, — начало новой жизни.

— Верно, — написал и произнес Старик, — но только если треснет его скорлупа.

— Ты можешь раскрыть её, — воскликнула Девочка Императрица, — ты же меня впустил.

Старик покачал головой и записал это.

— Этого ты добилась своей силой. Но больше у тебя её нет, поскольку ты здесь. Мы заперты навеки. Воистину, ты не должна была приходить! Это конец Бесконечной истории.

Девочка Императрица улыбнулась — казалось, она ничуть не встревожена.

— Ты и я, — сказала она, — не можем больше сделать ничего. Но есть кое-кто, кто может.

— Создать новое начало, — написал Старик, — может только человеческий ребенок.

— Да, — подтвердила она, — человеческий ребенок.

Старик с Блуждающей Горы медленно поднял глаза и впервые посмотрел на Девочку Императрицу. Этот взгляд был как будто брошен с другого конца вселенной — из такой дали он шел, из такой темноты. Но она выдержала этот взгляд и не отвела своих золотых глаз. Это было похоже на безмолвный неподвижный поединок. В конце концов Старик снова склонился над своей книгой и написал:

— Соблюдай границу, которую и ты должна соблюдать!

— Я хотела бы, — ответила она, — но тот, о ком я говорю и кого жду, уже давно её перешёл. Он читает эту книгу, в которой ты пишешь, и слышит каждое наше слово. Так что он с нами.

— Верно, — услышала она голос Старика, пока тот писал, — и он уже безвозвратно принадлежит Бесконечной истории, потому что это его собственная история.

— Расскажи её мне! — приказала Девочка Императрица. — Ты, поскольку ты память Фантазии, расскажи мне её с самого начала и слово в слово, так, как ты её записал!

Пишущая рука Старика начала дрожать.

— Если я сделаю это, мне придется начать всё заново. А что я пишу, случается вновь.

— Пусть будет так! — сказала Девочка Императрица.

Бастиану стало как-то не по себе. Что она собирается сделать? Что-то такое, что связано с ним. Но если даже у Старика с Блуждающей Горы задрожали руки…

Старик писал и говорил:

— Когда Бесконечная история в самой себе несёт себя,

То мир, что в этой книге, погибает зря.

А Девочка Императрица отвечала:

— Но если к нам герой примкнет,

Жизнь новая взойдет.

Сейчас ему нужно решиться!

— Воистину, ты ужасна, — сказал и записал Старик, — это означает конец без конца. Мы вступим в круг вечного возвращения. Оттуда нет исхода.

— Для нас нет, — ответила она, и её голос больше не был нежным, он был твердым и чистым, как алмаз, — но и для него нет — разве только он спасёт нас всех.

— Ты в самом деле хочешь отдать всё в руки человеческого ребенка?

— Я хочу этого.

А потом она тихо добавила:

— Или ты знаешь другой выход?

Долгое время стояла тишина, пока глухой голос Старика не проговорил:

— Нет.

Он стоял, низко склонившись над книгой, в которой записывал. Его лицо, закрытое капюшоном, уже нельзя было разглядеть.

— Тогда делай то, о чём я тебя просила!

Старик с Блуждающей Горы подчинился воле Девочки Императрицы и начал рассказывать Бесконечную историю сначала. В этот момент сияние, исходившее от страниц книги, поменяло цвет. Оно стало красноватым, как буквы, которые теперь появлялись под карандашом Старика. Его монашеская ряса и капюшон тоже были теперь медно-красного цвета. И пока он писал, звучал его низкий голос.

Бастиан тоже слышал его совершенно отчетливо.

И всё же первые слова, сказанные Стариком, были непонятны. Они звучали примерно так: «Таиравкитна реднаерок дарнок лрак ниязох».

«Странно, — подумал Бастиан, — почему Старик вдруг заговорил на другом языке? Может быть, это магическая формула?»

Голос Старика продолжал звучать, и Бастиан невольно прислушался.

«Эту надпись можно было прочитать на стеклянной двери маленькой книжной лавочки, но, разумеется, только если смотреть на улицу из глубины полутемного помещения.

Снаружи было серое промозглое ноябрьское утро и дождь лил как из ведра. Капли сбегали по изгибам букв, по стеклу, и сквозь него ничего не было видно, кроме пятнистой от сырости стены дома на противоположной стороне улицы».

«Эта история мне незнакома, — подумал Бастиан несколько разочарованно, — её вообще нет в той книге, которую я читал. Ну да, теперь ясно, что я всё это время ошибался. А я уж было поверил, что Старик начнёт рассказывать Бесконечную историю с самого начала».

«Вдруг дверь распахнулась, да так порывисто, что маленькая гроздь желтых медных колокольчиков, висевшая над нею, яростно затрезвонила и долго не могла успокоиться.

Переполох этот вызвал маленький толстый мальчик лет десяти или одиннадцати. Мокрая прядь темно-каштановых волос падала ему на глаза, с промокшего насквозь пальто стекали капли. На плече у него была школьная сумка. Мальчик был немного бледен, дышал прерывисто, и, хотя до этой минуты, видно, очень спешил, теперь застыл как вкопанный в дверном проеме»…

Пока Бастиан это читал и одновременно слышал глухой голос Старика с Блуждающей Горы, у него гудело в ушах и рябило в глазах.

То, что здесь рассказывалось, была его собственная история! И она была в Бесконечной истории. Он, Бастиан, оказался действующим лицом этой книги, а до сих пор он считал себя только её читателем! И кто знает, может, прямо сейчас про него читает другой читатель, который тоже считает себя только читателем — и так до бесконечности!

Бастиана охватил страх. Он вдруг почувствовал, что задыхается. Ему казалось, что он заперт в невидимой тюрьме. Ему захотелось остановиться, не читать дальше.

Но глубокий голос Старика с Блуждающей Горы продолжал рассказывать,

и Бастиан не мог ничего с этим поделать. Он затыкал уши, но это не помогало, потому что голос звучал внутри него. И хотя он давно уже знал, что это не так, он ещё цеплялся за мысль, что это совпадение с его собственной историей, может быть, было всего лишь невероятной случайностью,

но глубокий голос продолжал неумолимо

и теперь он отчетливо слышал, как голос сказал:

«— А манеры каковы, — раздалось бормотание за его спиной. — Мог бы хотя бы представиться.

— Меня зовут Бастиан, — сказал мальчик. — Бастиан Бальтазар Букс».

В этот момент Бастиан сделал весьма важное открытие: можно быть убежденным, что ты чего-то желаешь — причем годами — пока знаешь, что желание неосуществимо. Но когда вдруг появляется возможность осуществить эту сокровенную мечту, начинаешь желать только одного: никогда этого не желать.

Так, во всяком случае, случилось с Бастианом.

Теперь, когда всё стало неотвратимо серьезным, ему больше всего хотелось куда-нибудь убежать. Но «куда-нибудь» больше не было. И потому он сделал то, что, конечно же, было совершенно бесполезно: он просто прикинулся мертвым, словно жук, который лежит на спине. Он хотел сделать вид, что его нет, замереть и сделаться как можно меньше.

Старик с Блуждающей Горы продолжал рассказывать и одновременно заново писать, как Бастиан украл книгу, как забрался на чердак школы и начал там читать. И снова Атрейо начал свой Поиск, пришел к Древней Морле, нашел Фалькора в сети Играмуль, висевшей над Глубоким Ущельем, там, где он услышал испуганный крик Бастиана. Снова его вылечила старая Ургл и наставил Энгивук. Он прошел через Трое Волшебных Ворот и вошел в отражение Бастиана, и говорил с Уюлалой. А потом явились Ветры Великаны, и Город Призраков, и Гморк, и спасение Атрейо и возвращение в Башню Слоновой Кости. При этом происходило всё то, что пережил Бастиан — как он зажег свечи и как увидел Девочку Императрицу, и она напрасно ждала, что он придёт. И снова она отправилась на поиски Старика с Блуждающей Горы, снова поднималась по лестнице из букв и входила в Яйцо, и вновь слово в слово повторился весь разговор, который они вели, кончившийся тем, что Старик с Блуждающей Горы стал рассказывать и писать Бесконечную историю.

И тут всё началось сначала — без всяких изменений — и снова всё кончалось встречей Девочки Императрицы со Стариком с Блуждающей Горы, который вновь писал Бесконечную историю и начинал рассказывать…

… и это повторялось бы до скончания веков, потому что совершенно невозможно измениться чему-то в ходе вещей. Только он один, Бастиан, мог вмешаться. И он должен это сделать, если не хочет сам остаться в этом замкнутом круге. Ему казалось, что история повторилась уже тысячу раз, нет, как будто не было ни до, ни после, а всё было одновременно. Теперь он понял, почему дрожали руки Старика. Круг вечного возвращения был концом без конца!

Бастиан не замечал, как по лицу его текут слёзы. Вдруг почти бессознательно он вскричал:

— Лунита! Я иду!

В тот же миг произошло множество событий.

Скорлупа Большого Яйца с ужасающей силой разлетелась на кусочки, раздались глухие отдаленные раскаты грома. Потом издалека примчался штормовой ветер, рванув страницы в книге, которую Бастиан держал на коленях, и те бешено затрепетали. Ветер растрепал его волосы, дул в лицо, ему перехватило дыхание, пламя свечей в семисвечнике плясало и клонилось набок, и тут второй, ещё более сильный порыв ветра налетел на книгу и погасил огонь. Башенные часы пробили двенадцать раз.

XIII. Перелин, Ночной Лес

— Лунита, я иду! — ещё раз тихо повторил Бастиан в темноте. Он чувствовал, как от этого имени исходит неописуемо сладостная, упоительная сила, наполняющая его целиком. И он произнес ещё несколько раз, просто так:

— Лунита! Лунита! Я иду, Лунита! Я уже здесь.

Но где он?

Не видно было ни зги, но теперь его окружал не зябкий мрак чердака, он был погружен в бархатную теплую темноту, в которой чувствовал себя защищенным и счастливым.

Страх и тревога отступили от него. Он вспомнил о них как о чём-то давно прошедшем. Ему было так легко и радостно на душе, что он даже тихонько рассмеялся.

— Лунита, где я? — спросил он.

Он больше не ощущал тяжести своего тела. Он пощупал руками вокруг себя и понял, что парит в воздухе. Тут не было ни матов, ни твердого пола.

Это было чудесное, никогда раньше не испытанное им чувство — чувство отдалённости и безграничной свободы. Ничто из того, что прежде его обременяло и стесняло, не могло его настичь.

Может, он летит где-то в космосе? Но в космосе же есть звезды, а он не видел ничего похожего на них. Его окружала только бархатная тьма, и ему было так хорошо, так хорошо, как не бывало ещё в жизни. Может, он умер?

— Лунита, где ты?

И тут он услышал голос, нежный, как птичье пение, и голос отвечал ему, а может быть, уже много раз отвечал и раньше, но оставался незамеченным. Он слышал его совсем близко, но с какой стороны он доносился, нельзя было сказать.

— Я здесь, мой Бастиан.

— Лунита, это ты?

Она как-то по-особенному, певуче рассмеялась.

— А кем же ещё я могу быть. Ты ведь только что дал мне это прекрасное имя. Спасибо тебе за это. Добро пожаловать, мой спаситель и мой герой.

— Где мы, Лунита?

— Я у тебя, а ты у меня.

Разговор этот был как во сне, но Бастиан твёрдо знал, что не спит.

— Лунита, — прошептал он, — это что, конец?

— Нет, — ответила она, — это начало.

— Где Фантазия, Лунита? Где все остальные? Где Атрейо и Фалькор? Неужели всё исчезло? А Старик с Блуждающей Горы и его книга? Их больше нет?

— Фантазия возродится из твоих желаний, мой Бастиан. Я превращу их в действительность.

— Из моих желаний? — удивленно повторил Бастиан.

— Ты же знаешь, — услышал он нежный голос, — что меня называют Повелительницей Желаний. Чего ты желаешь?

Бастиан подумал, а потом осторожно спросил:

— А сколько желаний я могу загадать?

— Столько, сколько хочешь — чем больше, тем лучше, мой Бастиан. Тем богаче и многообразнее будет Фантазия.

Бастиан был удивлен и потрясен. Но как раз потому, что он внезапно увидел бесконечность возможностей, на ум вообще не приходило ни одного желания.

— Я не знаю, — сказал он наконец.

Некоторое время было тихо, а потом он услышал её нежный голос:

— Это плохо.

— Почему?

— Потому что тогда Фантазии больше не будет.

Бастиан в замешательстве молчал. Его чувству безграничной свободы мешало знание того, что всё зависит от него.

— Почему так темно, Лунита? — спросил он.

— Вначале всегда темно, мой Бастиан.

— Мне хотелось бы ещё раз тебя увидеть, Лунита, знаешь, как в тот миг, когда ты на меня взглянула.

Он снова услышал тихий, певучий смех.

— Почему ты смеешься?

— Потому что радуюсь.

— Чему?

— Ты только что сказал своё первое желание.

— И ты его исполнишь?

— Да, протяни свою руку!

Он сделал это и почувствовал, как она положила что-то ему на ладонь. Оно было крошечным, но странно тяжелым. От него шел холод, и на ощупь оно казалось твердым и неживым.

— Что это, Лунита?

— Песчинка, — ответила она. — Это всё, что осталось от моего бескрайнего мира. Дарю её тебе.

— Спасибо, — сказал Бастиан удивленно. Он и вправду не знал, что ему делать с этим даром. Если бы это было хотя бы что-то живое!

Пока он размышлял, что же от него ждет Лунита, он вдруг почувствовал в своей ладошке легкое щекотание. Он внимательно вгляделся.

— Смотри-ка, Лунита! — прошептал он. — Она теплеет и светится! А теперь — видишь — из неё вьется крошечное пламя. Нет, да это же росток! Лунита, это же не песчинка! Это же светящееся зернышко, оно прорастает!

— Прекрасно, мой Бастиан! — услышал он в ответ. — Вот видишь, тебе это совсем не трудно.

От крохотной точки у Бастиана на ладони теперь исходило едва заметное сияние, которое быстро усиливалось, озаряя в бархатной тьме два таких разных детских лица, склоненных над этим чудом.

Бастиан медленно отвел руку, и светящаяся точка осталась висеть между ними в воздухе, словно маленькая звездочка.

Росток увеличивался очень быстро, прямо на глазах. Он расправил листья и стебли, выпустил бутоны, которые распустились в чудесные, мерцающие разными оттенками, фосфоресцирующие цветы. И тут же созревали маленькие плоды, которые, став спелыми, взрывались, будто миниатюрные ракеты, рассыпая вокруг себя новые семена искристым пестрым дождем.

Из новых семян снова вырастали растения, но уже другой формы, напоминая листья папоротников или маленьких пальм, круглые кактусы, хвощи и узловатые деревца. Все они мерцали и светились разными цветами. Вскоре бархатная тьма, окружавшая Бастиана и Луниту, заполнилась сверху, снизу и со всех сторон распускающимися, буйно разраставшимися и светящимися растениями. Пылающий многоцветьем красок шар, новый сверкающий мир парил в Нигде, рос и рос, и в его сокровенной глубине сидели Бастиан и Лунита, держась за руки, и, в изумлении широко раскрыв глаза, глядели на это чудесное зрелище.

Казалось, растения могут без конца обретать новые формы и оттенки. Распускались всё более крупные бутоны, раскрывались всё более пышные зонтики. И весь этот рост совершался в полной тишине.

Немного погодя некоторые растения становились высотой с подсолнух, а другие — даже с фруктовое дерево. На них красовались опахала и кисти длинных, смарагдово-зеленых листьев или соцветий, полных, будто павлиньи хвосты, глазков всех цветов радуги.

Другие растения напоминали пагоды из раскрытых друг над другом фиолетовых шелковых зонтиков. Были и толстые стволы, переплетенные, словно косички. Из-за их прозрачности казалось, что они из розового стекла, подсвеченного изнутри. Встречались соцветия, чьи большие гроздья были похожи на голубые и желтые праздничные фонарики. Тысячи тысяч маленьких астр обрушились вниз серебристыми водопадами, ниспадали темно-золотые завесы колокольчиков с длинными пучками тычинок. Всё пышнее и гуще разрастались эти светящиеся ночные растения, мало-помалу переплетаясь друг с другом в великолепный покров из мягкого света.

— Ты должен дать ему имя! — прошептала Лунита.

Бастиан кивнул.

— Перелин, Ночной Лес, — сказал он.

Он поглядел Девочке Императрице в глаза — и тут с ним снова случилось то, что было, когда они встретились взглядами в первый раз. Он сидел как зачарованный, смотрел на неё и не мог отвести глаз. В тот первый раз он видел её смертельно больной, а сейчас она была намного, намного прекраснее. Её разорванное одеяние стало опять как новое, и на безупречной белизны шелке и её длинных волосах играли разноцветные блики мягкого света. Его желание было исполнено.

— Лунита, — пролепетал Бастиан в оцепенении, — ты теперь выздоровела?

Она улыбнулась.

— Разве ты не видишь, мой Бастиан?

— Я хотел бы, чтобы всё навеки осталось так, как сейчас, — сказал он.

— Мгновение вечно, — ответила она.

Бастиан молчал. Он не понял её ответа, но сейчас ему было не до размышлений. Он желал только одного: сидеть рядом и глядеть на неё.

Вокруг них, в чаще буйно разраставшихся растений из света, постепенно образовалась ажурная решетка, пестрая паутина, которая укрыла их, словно большой круглый шатер из волшебных ковров. Бастиан не обращал внимания на то, что происходит снаружи этого шатра. Он не знал, что Перелин разрастался всё дальше и дальше, и каждое растение становилось всё выше и выше. Вокруг до сих пор шел дождь из искрящихся семян, из которых появлялись новые ростки.

Бастиан был погружен в созерцание Луниты.

Он бы не смог сказать, много прошло времени или мало, когда Лунита рукой закрыла ему глаза.

— Почему ты заставил меня так долго ждать? — услышал он её вопрос. — Почему ты вынудил меня идти к Старику с Блуждающей Горы? Почему ты не пришел, когда я звала?

Бастиан сглотнул.

— Это потому что… — с трудом произнес он, — я думал… это было… да что угодно, может, и страх… но на самом деле мне было перед тобой стыдно, Лунита.

Она сняла руку с его лица и в удивлении посмотрела на него.

— Стыдно? Но отчего же?

— Ну, — замялся Бастиан, — я думал, что ты, наверно, ждешь кого-нибудь, кто тебе подходит.

— А ты? — спросила она. — Ты мне не подходишь?

— То есть, — проговорил Бастиан, запинаясь и чувствуя, что краснеет, — я хотел сказать, кого-то смелого, и сильного, и красивого… принца или кого-то ещё… по крайней мере, не такого, как я.

Он опустил глаза и услышал, что она снова рассмеялась таким тихим, певучим смехом.

— Вот видишь, — сказал он, — теперь ты тоже надо мной смеешься.

Долгое время продолжалось молчание, а когда Бастиан наконец решился вновь поднять глаза, он увидел, что она наклонилась к нему совсем близко. Её лицо было серьезным.

— Я хочу тебе что-то показать, мой Бастиан, — сказала она, — посмотри мне в глаза!

Бастиан посмотрел, хотя сердце его при этом колотилось и немного кружилась голова. В золотом зеркале её глаз он увидел, будто издалека, маленькую фигуру, которая постепенно становилась всё больше и отчетливее. Это был мальчик, примерно его возраста, но стройный и удивительно красивый. Его осанка была прямой и гордой, а лицо — благородным, тонким и мужественным. Он был похож на юного принца с Востока. Тюрбан на нём был из голубого шелка, как и шитый серебром жакет, который доходил ему до колен. На ноги были надеты высокие красные сапожки из тонкой мягкой кожи, носки их были загнуты вверх. На плечи был накинут длинный посверкивающий серебром плащ с высоким воротником. Красивее всего у этого мальчика были руки: с тонкими изящными пальцами, они казались в то же время необычайно сильными.

Бастиан в восхищении смотрел на этот пленительный образ. И никак не мог наглядеться. Он уже собирался спросить, кто же этот прекрасный юный царевич, как его, словно молния, пронзила догадка, что это он сам.

Это было его собственное отражение в золотых глазах Луниты!

Трудно описать словами, что произошло с ним в этот момент. Его охватил такой восторг, что он словно потерял сознание, а когда вернулся на землю и окончательно пришел в себя, то оказался тем прекрасным мальчиком, чье изображение видел.

Он оглядел себя: всё было так, как в глазах Луниты — изящные мягкие сапожки из красной кожи, голубой шитый серебром жакет, тюрбан, длинный сверкающий плащ, та же фигура и — насколько он мог чувствовать — то же лицо. Он с изумлением поглядел на свои руки.

И обернулся к Луните.

Её не было!

Он один стоял в круглом шатре из мерцающих зарослей.

— Лунита! — закричал он по сторонам. — Лунита!

Но не получил ответа.

В растерянности он сел. Что же ему делать? Почему она бросила его одного? Куда ему теперь отправиться — если он вообще сможет идти, если не пойман тут, как в клетку?

Пока он так сидел, пытаясь понять, что побудило Луниту покинуть его без объяснений, без прощальных слов, его пальцы играли золотым Амулетом, который висел на цепочке у него на шее.

Он посмотрел на него и не смог сдержать возгласа изумления.

Это был АУРИН, Драгоценность, Блеск, Знак Девочки Императрицы, который делал того, кто его носит её местоблюстителем! Лунита передала ему власть над всеми созданиями, над всеми вещами в Фантазии. И пока на нём этот Знак, она всё равно что с ним.

Бастиан долго смотрел на двух змей, светлую и темную, которые вцепились друг другу в хвост и образовывали овал. Потом перевернул медальон и, к своему удивлению, обнаружил на обратной стороне надпись. Это были три коротких слова, начертанных необыкновенными, витиеватыми буквами:

ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ

Об этом в Бесконечной Истории ещё никогда не было речи. Может, Атрейо не заметил надписи?

Но теперь это было неважно. Важным было одно: слова эти разрешали, нет, даже призывали его делать всё, что он захочет.

Бастиан подступил к стене из зарослей переливающихся всеми цветами растений, чтобы посмотреть, можно ли через них проскользнуть, и к своему удовольствию убедился, что их можно легко, словно занавес, отодвинуть в сторону. Он вышел наружу. Медленный, но могучий рост ночных растений между тем не прекращался ни на миг, и Перелин превратился в такой лес, какого до Бастиана не видел ещё ни один человек. Большие стволы были теперь в высоту и в ширину не меньше колокольни — и всё ещё продолжали расти. Кое-где эти гигантские колонны, мерцающие матовым светом, стояли так близко друг к другу, что между ними невозможно было пробраться. И по-прежнему искрящимся дождем падали новые семена.

Пока Бастиан бродил под светлым куполом этого леса, он старался не наступать на сверкающие ростки, но вскоре оказалось, что это невозможно. Здесь просто не было места шириной в ступню, где бы что-то не всходило. И тогда он беззаботно двинулся дальше, туда, где гигантские стволы не преграждали ему путь.

Бастиан наслаждался своей красотой. То, что не было никого, кто бы им восхищался, ему совсем не мешало. Наоборот, он был рад, что эта радость принадлежит ему одному. Ему было совершенно безразлично восхищение тех, кто прежде над ним насмехался. Теперь уже нет. Он думал о них чуть ли не с сочувствием.

В этом лесу, где не было смены времен года, не чередовались дни и ночи, ощущение времени было совсем другим, не таким, к какому привык Бастиан. И поэтому он не знал, как долго уже здесь гуляет. Но постепенно его радость от сознания собственной красоты превратилась во что-то другое: это казалось ему чем-то само собой разумеющимся. Не то чтобы он стал менее счастлив, просто ему казалось, что так было всегда.

Это имело свою причину, которую Бастиану суждено было узнать гораздо, гораздо позже, а сейчас он о ней и не догадывался. Из-за красоты, которая была ему дарована, он постепенно забывал то, что был когда-то толстым и кривоногим.

Но даже если бы он что-то об этом и помнил, то был бы не особо расположен к подобным воспоминаниям. Впрочем, забывание происходило совершенно незаметно. И когда воспоминание исчезло полностью, Бастиану стало казаться, что он всегда был таким, как сейчас. И именно поэтому его желание быть красивым ушло — того, что уже есть, не желают.

Едва он достиг этого, как тут же ощутил некоторую неудовлетворенность, и в нём проснулось новое желание. Быть только красивым — это, собственно говоря, ничего не значит! Он хотел быть ещё и сильным, сильнее всех. Самым сильным на свете!

Гуляя по Ночному Лесу Перелину, он почувствовал голод. Он сорвал несколько светящихся фруктов причудливой формы и осторожно попробовал, съедобны ли они. Оказалось, что не только съедобны! Он с удовлетворением отметил, что они исключительно вкусны: некоторые терпкие, некоторые сладкие, другие с горчинкой, но все в высшей степени аппетитные. Он срывал их по дороге, и ел один за другим, и при этом чувствовал, как чудесная сила разливается по всему телу.

Тем временем мерцающий подлесок вокруг него стал таким густым, что преградил ему путь со всех сторон. К тому же сверху стали свешиваться лианы и воздушные корни, переплетаясь вместе с кустарником и образуя непроходимые дебри. Бастиан пробивал себе дорогу ребром ладони, и заросли рассекались его рукой, словно ножом-мачете. Сразу за ним брешь смыкалась, будто её и не было.

Он шел дальше, но стена исполинских деревьев преградила ему путь — стволы их были вплотную прижаты друг к другу.

Бастиан взялся обеими руками и… раздвинул два ствола! Сразу за ним они тут же бесшумно сомкнулись.

Бастиан испустил дикий ликующий крик.

Он был хозяином девственного леса!

Некоторое время он развлекался тем, что пробивал себе дорогу сквозь джунгли, словно слон, услышавший Великий Зов. Его силы не иссякали, и он не останавливался ни на миг, чтобы перевести дух. У него не кололо в боку, сердце бешено не колотилось, он даже не вспотел.

Наконец он досыта набушевался, и его охватило желание оглядеть своё царство, Перелин, с высоты, чтобы узнать, как далеко он уже простирается. Он посмотрел вверх, примериваясь, поплевал на руки, ухватился за лиану и начал подниматься легко и просто: рука за рукой, без ног, как видел он у цирковых артистов. Будто поблекшую картину из памяти давно ушедших дней, он на миг увидел себя на уроке физкультуры, как он болтается, словно мешок с мукой, на нижнем конце каната под довольный гогот всего класса. Он усмехнулся. Сейчас они, конечно, рты бы пораскрывали, если бы его увидели. Они бы гордились знакомством с ним. Но он бы даже не обращал на них внимания.

Ни разу не передохнув, он, наконец, добрался до ветки, с которой свисала лиана. Он уселся на ней верхом. Ветка была толщиной с бочку и светилась изнутри красноватым светом. Бастиан осторожно поднялся на ноги, и, балансируя, двинулся к стволу. Путь ему вновь преградили густые дебри лиан, но он без труда проходил сквозь них.

Здесь, наверху, ствол по-прежнему оставался толстым, таким, что его не смогли бы обхватить и пять человек. До следующей ветки, которая была выше и отходила от ствола с другой стороны, Бастиан с места дотянуться не мог. Тогда, спрыгнув, он повис на воздушном корне и раскачивался на нём до тех пор, пока не ухватился за ветку, совершив ещё один рискованный прыжок. Оттуда он смог дотянуться и до следующей. Он был уже на очень большой высоте среди ветвей, не менее ста метров, но мерцающая крона дерева не позволяла ничего разглядеть внизу.

Только когда он забрался ещё метров на сто выше, кое-где появились просветы, которые давали круговой обзор. Подниматься было всё труднее, потому что веток становилось всё меньше. Наконец, почти на самом верху, ему пришлось остановиться — он больше не нашел, за что ухватиться — был только голый гладкий ствол, толщиной, правда, всё ещё с телеграфный столб. Бастиан поднял глаза и увидел, что метров двадцать выше этот ствол, или стебель, завершается гигантским темно-красным светящимся цветком. Он не знал, как туда забраться. Но ему нужно было наверх, потому что там, где он стоял, он оставаться не хотел. Тогда он обхватил ствол и прополз эти последние двадцать метров, словно акробат. Стебель раскачивался из стороны в сторону и гнулся, как травинка на ветру. Наконец Бастиан добрался до самого цветка, который снизу раскрывался, словно тюльпан. Ему удалось просунуть руку между лепестками. Так у него появилась опора, он раздвинул лепестки и подтянулся вверх.

Одно мгновение он лежал, не шевелясь, потому что на этот раз всё-таки немного запыхался. Но он тут же поднялся и посмотрел во все стороны за край этого красного мерцающего цветка, будто с «вороньего гнезда» на мачте корабля.

Вид был такой великолепный, что словами не выразить!

Растение, в цветке которого он стоял, было самым высоким во всех джунглях, и с него он видел очень далеко. Над головой Бастиана по-прежнему простиралась бархатная тьма, подобная беззвездному ночному небу, но под ним раскинулись бесконечные вершины Перелина в такой игре красок, что у него разбежались глаза.

И Бастиан долго стоял, упиваясь этой картиной. Это был его мир! Он его сотворил! Он был владыкой Перелина.

И вновь над светящимися джунглями пролетел его неистовый крик восторга.

А ночные растения продолжали расти — беззвучно, плавно и неудержимо.

XIV. Гоаб, Разноцветная Пустыня

Бастиан открыл глаза после долгого глубокого сна в мерцающем красном цветке и увидел, что над ним всё ещё возвышается бархатисто-черный свод ночного неба. Он потянулся и с радостью ощутил в своем теле чудесную силу. Вновь с ним незаметно произошла перемена. Желание быть сильным исполнилось.

Он поднялся, посмотрел за край гигантского цветка, и, оглядевшись вокруг, заметил, что Перелин, по-видимому, постепенно перестает расти. Ночной Лес уже почти не менялся. Бастиан не знал, что и это связано с исполнением его желания, и одновременно из памяти у него стерлось воспоминание о своей слабости и неуклюжести. Он стал красивым и сильным, но почему-то ему этого недоставало. Теперь ему в этом чудилась даже какая-то изнеженность. Красота и сила чего-то стоят, только если ты закален и вынослив, как спартанец. Как Атрейо. Но под этими светящимися цветами, когда к фруктам достаточно протянуть руку, для выносливости не было повода.

На востоке над кромкой Перелина заиграли первые нежно-перламутровые краски рассвета. И чем светлее становилось, тем больше блекли фосфоресцирующие ночные растения.

— Хорошо, — сказал сам себе Бастиан, — а то я уж думал, что день здесь никогда не настанет.

Он сидел на дне цветка, раздумывая, что бы ему сделать теперь. Спуститься вниз и снова гулять по округе? Конечно, как владыка Перелина, он мог бы проложить себе путь там, где ему заблагорассудится. Он мог бы идти днями, месяцами, а возможно, и годами. Джунгли были такими большими, что ему не удалось бы из них выбраться. И, хотя ночные растения столь прекрасны, слишком долго всё это продолжаться не могло. Вот если бы что-нибудь другое, к примеру, пересечь пустыню — самую большую пустыню Фантазии. Да, этим действительно можно было бы гордиться!

И в тот же миг он почувствовал, как по всему гигантскому растению прошла дрожь. Ствол наклонился, раздался хруст и какой-то журчащий шелест. Бастиану пришлось крепко ухватиться, чтобы не выкатиться из цветка, который опускался всё ниже и, наконец, принял горизонтальное положение. Вид на Перелин, который ему теперь открылся, был ужасающим.

Взошло солнце и осветило картину разрушения. От могучих ночных растений почти ничего не осталось. Гораздо быстрее, чем возникали, они рассыпались теперь под ярким солнечным светом в прах и превращались в мелкий разноцветный песок. Лишь кое-где ещё торчали громадные пни, но и они разваливались, словно башни песчаных крепостей, высохшие на солнце. Из всех растений устояло только то, в цветке которого сидел Бастиан. Но когда он попытался удержаться за лепестки цветка, они рассыпались под его рукой и развеялись по ветру облаком песчинок. Теперь ничто не мешало обзору, и он увидел, на какой головокружительной высоте находится. Чтобы не разбиться, ему нужно было поскорее спускаться вниз.

Осторожно, чтобы не вызвать ненужную тряску, он вылез из цветка и сел верхом на стебель, который согнулся, как удилище. Как только он это сделал, весь цветок за ним рухнул вниз, рассеявшись в падении облаком красного песка.

С величайшей осторожностью Бастиан стал двигаться дальше. Кто-нибудь другой, пожалуй, не вынес бы вида ужасающей пропасти, над которой он сейчас завис, и, охваченный паникой, разбился бы. Но Бастиан не знал, что такое головокружение и обладал железными нервами. Он понимал, что одно неловкое движение — и стебель обломится, и поэтому не мог допустить оплошности. Он медленно продвигался вперед, и наконец добрался до того места, где ствол снова выпрямлялся и становился вертикальным. Обхватив его руками, Бастиан сантиметр за сантиметром стал скользить вниз. Сверху на него сыпались тучи цветной пыли. Боковых ветвей уже не было, а если где и торчал ещё сучок, он рассыпался, как только Бастиан пытался на него опереться. Чем ниже, тем толще становился ствол, и его уже невозможно было обхватить руками. А Бастиан всё ещё находился очень высоко от земли. Он замер, размышляя, что же делать дальше.

Однако новая дрожь, охватившая гигантское растение, избавила его от дальнейших раздумий. То, что ещё оставалось от ствола, сдвинулось и образовало остроконечную гору, с которой Бастиан скатился кубарем, перекувырнувшись несколько раз и растянувшись у подножия. Его стало засыпать цветной пылью, но он выбрался на волю, вытряхнул песок из ушей, из одежды и пару раз хорошенько сплюнул. Потом огляделся.

Его глазам предстало невиданное зрелище. Повсюду песок пребывал в медленном, плавном движении. Он струился диковинными потоками и вихрями, собираясь в холмы и дюны разной высоты и протяженности, но всегда определенного цвета. Светло-голубой песок устремлялся к светло-голубому холму, зеленый — к зеленому, а фиолетовый к фиолетовому. Перелин рассыпался, превращаясь в пустыню, и какую пустыню!

Бастиан забрался на дюну из пурпурно-красного песка и, оглядевшись, увидел повсюду вокруг себя только холмы всех мыслимых оттенков. У каждой дюны был свой неповторимый цвет. Ближайшая была ярко-синей, другая — шафранно-желтой, за ней третья горела ярко-красным, индиго, цвета зеленого яблока, небесно-голубая, оранжевая, персиковая, бледно-лиловая, бирюзовая, сиреневая, цвета мха, рубиновая, коричневая, цвета охры и лазури. И так продолжалось дальше, от горизонта до горизонта, покуда хватало глаз. Ручьи золотого и серебряного песка бежали между холмами, отделяя один цвет от другого.

— Это Гоаб, — сказал Бастиан вслух, — Разноцветная Пустыня!

Солнце поднималось всё выше и выше, и жара становилась убийственной. Воздух над пестрыми дюнами стал сверкать, и Бастиан понял, что на этот раз попал в действительно сложную ситуацию. Было ясно, что в этой пустыне ему оставаться нельзя. Если ему не удастся отсюда выбраться, он очень скоро умрет от жажды.

Он невольно ухватился за Знак Девочки Императрицы у себя на груди в надежде, что он его выведет. И решительно двинулся в путь.

Он поднимался и спускался с одной дюны на другую. Час за часом он пробирался вперед, но ничего, кроме дюн, не видел. Менялись только их цвета. Сказочная сила была ему больше не нужна, потому что пространства пустыни силой не одолеешь. Воздух колыхался, словно горячее дыхание преисподней, и дышать им было почти невозможно. Во рту у него пересохло, по лицу струился пот.

В зените огненным клубящимся шаром стояло солнце. Оно стояло там уже давно, и казалось, что оно не сдвинется с места. Этот день в пустыне был таким же долгим, как ночь в Перелине.

Бастиан шел всё дальше и дальше. Глаза его пылали, а язык задубел. Но он не сдавался. Его тело стало поджарым, а кровь в жилах так загустела, что с трудом текла. Но Бастиан шел дальше, медленно, шаг за шагом, не торопясь, но и не останавливаясь, как ходят по пустыням все опытные путешественники. Он не обращал внимания на муки жажды, которые испытывало его тело. В нём проснулась железная воля, и теперь ни усталость, ни лишения не могли его сломить.

Он думал о том, как быстро раньше он падал духом. Он начинал сотни новых дел и бросал их при малейшей трудности. Он вечно заботился о еде, до смешного боялся заболеть и страшился боли. Теперь всё это было в далеком прошлом.

Пересечь Разноцветную Пустыню Гоаб ещё никто никогда не отваживался, да и после него никто на это не решится.

Вероятно, никто и не узнает об его подвиге.

Эта мысль сильно огорчила Бастиана. Но она не могла его остановить. Всё говорило о том, что пустыня Гоаб невероятно велика и он никогда не доберется до её края. Знание того, что, несмотря на всю его выносливость, ему предстоит погибнуть, его не пугало. Он примет смерть спокойно и с достоинством, как это принято у охотников племени Атрейо. Но так как никто не отважится отправиться в эту пустыню, некому будет поведать о гибели Бастиана. Ни в Фантазии, ни дома. Просто он будет считаться без вести пропавшим, словно никогда и не был в Фантазии и в пустыне Гоаб.

Пока он шел и думал об этом, ему в голову вдруг пришла идея. Вся Фантазия была в книге, в которой писал Старик с Блуждающей Горы. Эта книга — Бесконечная История, которую он сам читал на чердаке. Возможно, и всё то, что он переживает теперь, там тоже описано. И очень даже может быть, что кто-то другой однажды это прочтет — а может, читает сейчас, в эту самую минуту. Значит, вполне возможно дать этому Кому-то знак.

Песчаный холм, на котором стоял в это время Бастиан, был цвета ультрамарин. За ним, отделенная лишь узкой ложбинкой, была огненно-красная дюна. Бастиан подошел к ней, обеими руками зачерпнул красного песка и отнес его на голубой холм. Там он рассыпал его по склону длинной линией. Потом вернулся обратно, принес ещё красного песка и проделал это несколько раз подряд. Через некоторое время на синем фоне появились три гигантские красные буквы:

БББ

С удовлетворением оглядел он дело рук своих. Каждый, кто будет читать Бесконечную Историю, не сможет не заметить этот знак. Что бы с ним теперь ни случилось, люди узнают, где он погиб.

Он сел на вершину огненно-красной горы, чтобы немного передохнуть. Три буквы ярко светились под солнцем пустыни.

Ещё одно воспоминание о себе в человеческом мире стерлось из памяти Бастиана. Он больше не знал о том, что раньше был чувствительным, иногда даже плаксивым. Его наполнила гордость за свою выдержку и выносливость. Но вот уже заявило о себе новое желание.

— Хоть страха у меня и нет, — сказал он по обыкновению самому себе, — но вот чего мне недостает, так это настоящего мужества. Уметь терпеть лишения и переносить трудности — великое дело. Но смелость и отвага — это же совсем другое! Я хотел бы пережить настоящее приключение, когда потребуется невероятное мужество. Здесь, в пустыне, никого и не встретишь. А было бы здорово повстречать опасное существо — только не такое чудовищное, как Играмуль, но ещё опаснее её. Оно должно быть красивым, но одновременно и самым опасным творением Фантазии. Я бы выступил против него и…

Бастиан не закончил, потому что в тот же миг почувствовал, как под ним трясется земля. Это было похоже на раскаты грома, но такие глухие, что их скорее можно было ощутить, чем услышать.

Бастиан обернулся и увидел вдалеке у горизонта явление, которое поначалу не смог объяснить. Там промчалось что-то похожее на огненный мяч. С невероятной скоростью этот мяч описал широкий круг, в центре которого сидел Бастиан, а потом вдруг пошел прямо на него. В раскаленном мареве все контуры трепетали, словно язычки пламени, и это создание казалось пляшущим огненным демоном.

Страх охватил Бастиана, и, не успев опомниться, он мигом распластался в ложбинке между красной и синей дюной, пытаясь укрыться от бешеного огненного чудовища. Но тут же он устыдился этого страха и поборол его.

Он схватился за АУРИН у себя на груди и почувствовал, как всё мужество, о котором он только что мечтал, устремляется в его сердце, наполняет его доверху.

И тут он снова услышал тот глухой гром, от которого содрогалась земля, но на этот раз совсем уж близко. Он посмотрел вверх.

На вершине огненно-красной дюны стоял огромный Лев. Он стоял прямо перед солнцем, и его могучая грива, казалось, охватила львиную морду огненным венцом. Но эта грива, как и вся шерсть, была не желтой, как обычно у львов, а такой же огненно-красной, как песок, на котором он стоял.

Лев, казалось, не замечал мальчика, застывшего между дюнами, такого крошечного по сравнению с ним. Он глядел на красные буквы, которые покрывали склон соседнего холма. И тут раздался его могучий, грохочущий голос:

— Кто это сделал?

— Я, — сказал Бастиан.

— А что это означает?

— Это моё имя, — ответил Бастиан, — меня зовут Бастиан Бальтазар Букс.

Только теперь Лев направил свой взор на него, и Бастиан почувствовал, как его окутывает пелена пламени, и сейчас оно сожжет его дотла. Но это чувство сразу прошло — он выдержал взгляд Льва.

— Я, — сказал могучий зверь, — Граограман, владыка Разноцветной Пустыни, именуемый также Пестрой Смертью.

Они по-прежнему глядели друг на друга, и Бастиан чувствовал смертоносную силу львиного взгляда.

Это было похоже на тайное испытание. И в конце концов Лев опустил глаза. Медленным, величественным шагом он спустился с дюны. Когда он ступил на ультрамариновый песок, окраска его поменялась, так что шерсть и грива стали теперь голубыми. Исполинский зверь на миг остановился возле Бастиана, глядевшего на него, как мышка на кота. И вдруг Граограман улегся, склонив голову на землю рядом с мальчиком.

— Господин, — сказал он, — я твой слуга и ожидаю твоих повелений!

— Я хочу выбраться из этой пустыни, — сказал Бастиан, — ты можешь меня вывести?

Граограман встряхнул гривой.

— Это, господин, для меня невозможно.

— Почему?

— Потому что я ношу пустыню с собой.

Бастиан не понял, что имел в виду Лев, и спросил:

— А тут нет других существ, которые могли бы меня отсюда вывести?

— Как такое возможно, господин? — ответил Граограман. — Ведь там, где я, не может быть никого живого. Одного моего присутствия достаточно, чтобы на много миль вокруг превратить даже самых могучих и страшных созданий в кучку пепла. Недаром меня зовут Пестрой Смертью и Королем Разноцветной Пустыни.

— Ошибаешься, — сказал Бастиан, — не все сгорают в твоих владениях. Я, например, как видишь, выстоял.

— Потому что на тебе Блеск, господин. АУРИН защищает тебя даже от меня, самого смертоносного создания Фантазии.

— Ты хочешь сказать, что если бы у меня не было Драгоценности, я бы тоже превратился в горстку пепла?

— Это так, господин, и это случилось бы, даже если бы я сам об этом жалел. Ведь ты первый и единственный, кто со мной говорит.

Бастиан взял в руки Знак.

— Спасибо, Лунита! — тихо проговорил он.

Граограман снова встал в полный рост и поглядел сверху вниз на Бастиана.

— Мне кажется, господин, нам есть, что друг другу поведать. Быть может, я смогу раскрыть тебе тайны, которых ты не знаешь. А ты, возможно, сумеешь разгадать загадку моего существования, которая от меня скрыта.

Бастиан кивнул.

— Только, пожалуйста, если можно, мне хотелось бы сначала чего-нибудь попить. Я очень хочу пить.

— Твой слуга слушает и повинуется, — ответил Граограман. — Соблаговолишь ли, господин, сесть на мою спину? Я доставлю тебя в мой дворец, где ты найдешь всё, в чём нуждаешься.

Бастиан вскочил на спину Льва и ухватился обеими руками за гриву — её пряди полыхали, словно острые языки пламени.

Граограман повернул к нему голову:

— Держись крепче, господин, я быстрый бегун. И ещё об одном попрошу я тебя, господин: пока ты будешь в моих владениях и со мной вместе, обещай мне, что ты ни по какой причине, ни на малейшую секунду не снимешь защищающую тебя Драгоценность!

— Я обещаю тебе это, — сказал Бастиан.

И тогда Лев побежал. Сначала медленно и степенно, потом всё быстрее и быстрее. Бастиан в изумлении следил за тем, как на каждом новом песчаном холме шерсть и грива Льва меняют окраску, принимая цвет дюн. Но вот Граограман помчался громадными прыжками, перелетая с вершины на вершину и едва касаясь земли своими могучими лапами. Окраска его менялась всё быстрее и быстрее, пока у Бастиана не зарябило в глазах, и он стал видеть все цвета одновременно, как будто огромное животное было переливающимся всеми красками опалом. Бастиану пришлось закрыть глаза. Ветер, жаркий как преисподняя, свистел у него в ушах и трепал плащ, развевавшийся за спиной. Он ощущал движение мускулов в теле Льва и чуял дикий, будоражащий запах его густой гривы. У него вырвался пронзительный торжествующий крик, похожий на клекот хищной птицы, и Граограман ответил ему рыком, от которого содрогнулась пустыня. В этот миг они были едины, как ни велика была разница между ними. Бастиан был в каком-то опьянении и пришел в себя, только когда Граограман сказал ему:

— Мы прибыли, господин. Не соблаговолишь ли сойти?

Бастиан спрыгнул на песок. Он увидел перед собой черную, рассеченную трещинами гору — или это были развалины какого-то сооружения? Он не смог бы сказать точно: вокруг валялись камни, наполовину занесенные цветным песком, напоминая разрушенные арки, стены, колонны и террасы, все изборожденные глубокими трещинами и щелями, выветренные так, словно песчаные бури шлифовали их грани и неровности с незапамятных времен.

— Это, господин, — услышал Бастиан львиный голос, — мой дворец — и моя могила. Войди, добро пожаловать, первый и единственный гость Граограмана.

Солнце уже потеряло свою палящую силу и стояло большим бледно-желтым шаром над горизонтом. Видимо, поездка длилась гораздо дольше, чем показалось Бастиану. Остатки колонн или пики скал — чем бы это там ни было — уже отбрасывали длинные тени. Вечерело.

Когда Бастиан проходил вслед за Львом сквозь темную арку, ведущую во внутренние покои дворца, ему показалось, что поступь Граограмана уже не такая бодрая, как прежде, она стала тяжелее и медлительнее. Через темный коридор по разным лестницам, ведущим то вниз, то вверх, они добрались до большой двери, створки которой, видимо, тоже были из черного скального камня. Когда Граограман подошел к ней, створки распахнулись сами по себе, а когда Бастиан зашел внутрь, снова закрылись за ними.

Теперь они стояли в просторном зале или, лучше сказать, в пещере, освещенной сотнями светильников. Их свет был подобен пестрой игре пламени на шкуре Граограмана. В середине пещеры пол, выложенный цветной плиткой, поднимался ступенями к круглой площадке, на которой покоилась черная каменная глыба. Граограман медленно повернулся к Бастиану: казалось, его взгляд потух.

— Мой час приближается, господин, — сказал он почти шепотом, — у нас не осталось времени для разговора. Но не волнуйся и жди дня. То, что случается всегда, случится и на сей раз. И, может быть, ты мне сможешь сказать, почему.

Он повернул голову в сторону маленьких дверей в другом конце пещеры.

— Ступай туда, господин, там всё приготовлено для тебя. Эти покои дожидаются тебя с незапамятных времен.

Бастиан подошел к дверям, но перед тем, как их открыть, ещё раз обернулся.

Граограман опустился на черную каменную глыбу, и теперь он сам был черным, как скала. Голосом, который превратился в шепот, он проговорил:

— Послушай, господин, возможно, что до тебя донесутся звуки, которых ты испугаешься. Но не беспокойся! С тобой ничего не случится, пока на тебе Знак.

Бастиан кивнул и вошел в двери.

Перед ним была великолепно украшенная комната. Пол был устлан мягкими, красочными коврами. Стройные колонны, поддерживающие дугообразный свод — покрыты золотой мозаикой, в которой тысячами бликов отражался огонь светильников, который и здесь переливался всеми цветами радуги. В углу стоял широкий диван с мягкими одеялами и всевозможными подушками, а над ним был натянут полог небесно-голубого шелка. В другом углу в каменном полу был высечен бассейн, в котором дымилась золотистая сверкающая жидкость. На низком столике стояли блюда и вазы с кушаньями, графин с рубиново-красным напитком и золотой кубок.

Бастиан уселся по-турецки возле столика и принялся за еду. Напиток был терпким и крепким и чудесным образом утолял жажду. Все блюда были ему совершенно незнакомы. Он бы не смог сказать, были ли это пирожки или крупные стручки, или орехи. Некоторые были похожи на тыкву или дыню, но вкус был абсолютно другой — острый и пряный. Всё это возбуждало аппетит и было на редкость вкусно. Бастиан ел, пока не насытился.

Потом он разделся — не снял только Знак — и спустился в бассейн. Некоторое время он плескался в светящейся воде, умывался, нырял вглубь и фыркал, как морж. Он обнаружил забавные бутылочки, которые стояли на краю бассейна, и решил, что это эссенции для купания. Недолго думая, он налил понемногу из каждой в воду. По поверхности несколько раз пробежали, слегка дымясь, зеленые, красные и желтые язычки пламени. Запахло смолой и горькими травами.

Наконец Бастиан вышел из бассейна, вытерся мягким полотенцем — оно лежало наготове — и оделся. Причем ему показалось, что свет в светильниках вдруг стал менее ярким. И тут до него донесся звук, от которого по спине побежали мурашки: скрежет и треск, будто большая скала разламывается льдом. Звук этот замирал в стоне, который становился всё тише и тише.

Бастиан вслушивался, и сердце его колотилось. Он вспомнил слова Граограмана о том, что ему не о чем беспокоиться.

Звук не повторялся. Но тишина была ещё ужаснее. Он должен узнать, что же случилось!

Он открыл дверцу спальной и заглянул в большую пещеру. Сперва он не заметил никаких изменений, кроме того, что светильники горели тускло и их свет стал пульсировать, словно замедляющиеся удары сердца. Лев сидел всё в той же позе на черной каменной глыбе и, казалось, смотрел на Бастиана.

— Граограман! — тихо окликнул его Бастиан. — Что здесь происходит? Что это был за звук? Это ты был?

Лев не отвечал и не шевелился, но пока Бастиан шел к нему, следил за ним глазами.

Бастиан нерешительно протянул руку, чтобы погладить гриву, но едва её коснулся, в испуге отпрянул. Она была твердой и холодной как лед, словно черная скала. Такими же на ощупь были и морда, и лапы Граограмана.

Бастиан не знал, что ему делать. Он увидел, что черные каменные створки большой двери медленно растворились. Только когда он оказался в длинном темном коридоре и стал подниматься по лестнице, он задал себе вопрос, что ему, собственно, нужно там, снаружи. Ведь в этой пустыне нет никого, кто бы мог спасти Граограмана.

Но пустыни там больше не было!

В ночной тьме повсюду что-то мерцало и поблескивало. Миллионы крошечных ростков прорастали из песчинок, которые снова становились семенами. Перелин, Ночной Лес, снова начал расти!

Бастиан вдруг догадался, что с этим как-то связано оцепенение Граограмана.

Он вернулся в пещеру. Свет в светильниках лишь изредка и очень слабо вздрагивал. Он подошел ко Льву, обвил руками его могучую шею и уткнулся лицом в его морду.

Теперь и глаза Льва были черными и мертвыми, как скала. Граограман окаменел. Огонь в светильниках вздрогнул в последний раз, и стало темно, как в гробу. Бастиан горько заплакал, и каменная морда Льва стала мокрой от его слёз. Потом он свернулся калачиком между огромными лапами Льва и уснул.

XV. Граограман, Пестрая Смерть

— О, господин! — раздался громыхающий голос Льва. — Ты провел так всю ночь?

Бастиан приподнялся и протер глаза. Он сидел между лапами Льва, и Граограман наклонил к нему морду. Во взгляде его было изумление. Его шерсть всё ещё была черной, как каменная глыба, на которой он сидел, но глаза сияли. Светильники в пещере зажглись вновь.

— А я…я думал, — запинаясь, пробормотал Бастиан, — ты окаменел.

— Так оно и было, — ответил Лев. — Я умираю каждый раз, когда наступает ночь, и каждое утро пробуждаюсь вновь.

— Я думал, это навсегда, — пояснил Бастиан.

— Это всякий раз навсегда, — загадочно ответил Граограман.

Он встал, потянулся, и по львиному обыкновению принялся бегать по пещере туда и обратно. Его огненная шерсть разгоралась всё ярче, отражаясь в пестрой плитке стен. Вдруг он остановил свой бег и поглядел на мальчика.

— Ты проливал слёзы из-за меня?

Бастиан молча кивнул.

— Тогда, — сказал Лев, — ты не только единственный, кто спал между лапами Пестрой Смерти, но и единственный, кто когда-либо оплакивал его смерть.

Бастиан посмотрел на Льва, который снова шагал взад и вперед, и тихо спросил:

— Ты всегда один?

Лев опять остановился, но на этот раз не смотрел на Бастиана. Он отвернулся от него и повторил громыхающим голосом:

— Один…

Слово это эхом отозвалось в пещере.

— Моё владение — пустыня — и она моё творение. Куда бы я ни направился, всё вокруг меня превращается в пустыню. Я ношу её с собой. Я сам из смертоносного огня. Что же ещё может быть моим уделом, как не вечное одиночество?

Бастиан в смятении молчал.

— Ты, господин, — продолжал Лев, подойдя к мальчику и глядя ему в лицо своими пылающими глазами, — раз ты носишь Знак Девочки Императрицы, можешь ли ты дать мне ответ: почему я должен умирать, когда наступает ночь?

— Чтобы в Разноцветной Пустыне мог вырасти Ночной Лес Перелин, — сказал Бастиан.

— Перелин? — повторил Лев. — Что это такое?

И тогда Бастиан рассказал о чудесах джунглей из живого света. Граограман слушал, застыв от изумления, а Бастиан описывал ему разнообразие и великолепие мерцающих и фосфоресцирующих растений, их неудержимый беззвучный рост, их сказочную красоту и размеры. Бастиан в восторге рассказывал, и глаза Граограмана светились всё ярче.

— И всё это, — заключил Бастиан, — возможно, лишь пока ты окаменел. Но Перелин поглотил бы всё вокруг и задушил бы сам себя, если бы всякий раз не умирал и не рассыпался в прах, как только ты просыпаешься. Перелин и ты, Граограман, вы — единое целое.

Граограман долго молчал.

— Господин, — сказал он наконец, — теперь я вижу, что моя смерть дает жизнь, а жизнь — смерть, и то и другое хорошо. Теперь я понимаю смысл моего существования. Я благодарю тебя.

Медленно и торжественно он прошел в самый темный угол пещеры. Бастиан не видел, что он там делал, но до него донесся звон металла. Когда Граограман вернулся, он нес что-то в пасти, а потом с низким поклоном головы положил к ногам Бастиана.

Это был меч.

Правда, выглядел он не слишком роскошно. Железные ножны, в которых он лежал, заржавели, а эфес был словно от игрушечной сабли из куска старого дерева.

— Ты можешь дать ему имя? — спросил Граограман.

Бастиан задумчиво разглядывал меч.

— Зиканда! — сказал он.

И в тот же миг меч выскочил из ножен и буквально прыгнул ему в руку. Теперь казалось, что лезвие его из ослепительного света, так что даже смотреть на него было трудно. Обоюдоострый клинок был легким, как перышко.

— Этот меч, — сказал Граограман, — изначально предназначался тебе. Потому что только тот может без риска до него дотронуться, кто ездил на моей спине, кто ел и пил от моего огня и выкупался в нём, как ты. Но принадлежит он тебе только потому, что ты смог дать ему его истинное имя.

— Зиканда! — прошептал Бастиан, медленно описывая мечом круги в воздухе и в восхищении глядя на его сверкание. — Это волшебный меч, правда?

— Ни сталь, ни камень, — ответил Граограман, — и ничто в Фантазии не устоит перед ним. Но ты не должен творить над ним насилие. Что бы тебе ни грозило, ты должен его использовать только тогда, когда он сам прыгнет тебе в руку, как сейчас. Он поведет твою руку и своей собственной силой сделает то, что нужно. Но если ты вытащишь его из ножен по собственной воле, то принесешь большую беду и себе, и Фантазии. Никогда не забывай об этом.

— Не забуду, — пообещал Бастиан.

Меч вернулся в ножны и теперь опять выглядел невзрачным и старым. Бастиан опоясался кожаным ремнем, на котором висели ножны.

— А теперь, господин, — предложил Граограман, — давай вместе носиться по пустыне, если тебе нравится. Забирайся ко мне на спину, мне пора на волю!

Бастиан вскочил на Льва, и тот выбрался наружу. Утреннее солнце вставало над пустынным горизонтом — Ночной Лес уже давно снова превратился в цветной песок. И тогда они взвились над дюнами, словно танцующее пламя, словно раскаленный ураган. Бастиану казалось, что он летит верхом на пылающей комете сквозь свет и краски. И вновь на него нашло какое-то дикое опьянение.

Примерно в полдень Граограман вдруг остановился.

— Вот то место, господин, где мы вчера встретились.

Бастиан был ещё немного оглушен бешеной скачкой. Он оглянулся, но не обнаружил ни ультрамариновой, ни огненно-красной дюны. От его букв и следа не осталось. Дюны были теперь оливково-зеленого и розового цвета.

— Тут всё совсем другое, — сказал он.

— Да, господин, — ответил Лев, — и так каждый день — всё другое. До сих пор я не знал почему. Но теперь, когда ты мне рассказал, что Перелин растет из песка, я и это понял.

— Но как ты узнал, что тут вчерашнее место?

— Я чувствую это, как чувствуют части своего тела. Пустыня — это часть меня.

Бастиан спустился со спины Граограмана и сел на оливковую вершину. Лев улегся с ним рядом — теперь он был уже оливкового цвета. Бастиан подпер голову рукой и задумчиво глядел в сторону горизонта.

— Могу я кое о чем тебя спросить, Граограман? — сказал он после долгого молчания.

— Твой слуга слушает, — ответил Лев.

— Ты правда всегда здесь был?

— Всегда, — подтвердил Граограман.

— А пустыня Гоаб тоже всегда была?

— Да, и пустыня тоже. Почему ты спрашиваешь?

На некоторое время Бастиан задумался.

— Я не понимаю, — признался он наконец. — Я готов был поспорить, что она здесь только со вчерашнего утра.

— Почему ты так думаешь, господин?

И тогда Бастиан рассказал ему всё, что пережил с тех пор, как встретился с Лунитой.

— Это всё так странно, — завершил он свой рассказ. — У меня появляется какое-нибудь желание, а потом всегда случается именно то, что нужно — и желание исполняется. Я не сочиняю, поверь мне. Да я бы и не смог. Я бы никогда не смог выдумать все эти разнообразные ночные растения в Перелине. Или краски Гоаба, или тебя! Всё это куда великолепнее и куда всамделишней, чем я мог бы себе представить. И всё-таки, появляется это всё только тогда, когда я что-нибудь пожелаю.

— Это потому, что ты носишь АУРИН, Блеск, — сказал Лев.

— Нет, я другого не понимаю, — попытался объяснить Бастиан. — Всё это появляется, когда я что-нибудь пожелаю? Или оно уже было раньше, и я это просто каким-то образом разгадал?

— И то и другое, — сказал Граограман.

— Но как такое может быть? — воскликнул Бастиан почти нетерпеливо. — Ты здесь, в Разноцветной Пустыне Гоаб, невесть с каких пор. Комната в твоем дворце издавна дожидалась меня. Меч Зиканда был предназначен мне с незапамятных времен — ты же сам сказал!

— Это так, господин.

— Но я, я-то в Фантазии со вчерашней ночи! Значит, всего этого не было, пока я тут не появился!

— Господин, — ответил Лев спокойно, — разве ты не знаешь, что Фантазия — это мир историй? История может быть новой, но при этом рассказывать о древних временах. Прошлое возникает вместе с ней.

— Тогда, выходит, Перелин тоже существовал всегда, — растерянно проговорил Бастиан.

— С той минуты, когда ты дал ему имя, господин, он стал существовать с давних пор, — ответил Граограман.

— Ты хочешь сказать, что я его создал?

Лев помолчал, прежде чем ответить.

— Это может сказать тебе только Девочка Императрица. Ты всё получил от неё.

Он поднялся.

— Господин, пора возвращаться в мой дворец. Солнце клонится к закату, а путь далек.

Этим вечером Бастиан остался с Граограманом, который снова улегся на каменной глыбе. Они мало разговаривали друг с другом. Бастиан принес еду и питье из спальни, где низенький столик снова оказался накрытым будто невидимой рукой. Он ел, сидя на ступенях перед каменной глыбой.

Когда свет ламп стал меркнуть и пульсировать, как угасающее биение сердца, Бастиан встал и молча обнял Льва за шею. Грива была твердой и походила на застывшую лаву. Потом снова раздался тот ужасающий звук, но Бастиан больше не испытывал страха. И слезы выступили у него на глазах только от печали, что страдания Граограмана неизбывны. Позднее, уже ночью, Бастиан снова выбрался наружу и долго смотрел на бесшумный рост светящихся ночных растений. Потом он вернулся обратно в пещеру и вновь лег спать между лапами окаменевшего Льва.

Много дней и ночей гостил Бастиан у Пестрой Смерти, и они стали друзьями. Они проводили часы в диких играх в пустыне. Бастиан прятался между песчаными дюнами, но Граограман всегда его находил. Они бегали наперегонки, но Лев был в тысячу раз быстрее. Они даже боролись друг с другом, возились и кувыркались в своё удовольствие, и здесь Бастиан был равен Льву. И хотя это, конечно, была только игра, Граограману приходилось напрягать все силы, чтобы не уступить мальчику. Ни один из них не мог одолеть другого.

Однажды после такой буйной игры Бастиан сел, слегка запыхавшись, и спросил:

— А мне нельзя остаться у тебя навсегда?

Лев встряхнул гривой.

— Нет, господин.

— Почему нет?

— Здесь только жизнь и смерть, только Перелин и Гоаб, но нет истории. Ты должен пережить свою историю. Тебе нельзя здесь оставаться.

— Но я же не смогу отсюда выбраться, — сказал Бастиан, — пустыня слишком велика — из неё невозможно выйти. И ты не можешь меня вывести, потому что носишь пустыню с собой.

— Дорогу в Фантазии, — сказал Граограман, — ты можешь найти только благодаря своим желаниям. И идти ты можешь только от одного желания к другому. То, чего ты не желаешь, для тебя недостижимо. Вот что означают здесь слова «близко» и «далеко». И недостаточно просто хотеть уйти из какого-то места. Ты должен стремиться в другое. Ты должен позволить вести себя твоим желаниям.

— Но я совсем не хочу уходить, — ответил Бастиан.

— Тебе придется найти своё следующее желание, — возразил Граограман почти строго.

— И если я его найду, — спросил Бастиан, — как же я отсюда уйду?

— Слушай, господин, — тихо сказал Граограман, — в Фантазии есть место, откуда можно попасть куда угодно и в которое можно прийти отовсюду. Это место называется Храм Тысячи Дверей. Никто не видел его снаружи, потому что у него нет внешнего вида. А внутри его находится Лабиринт Дверей. Кто хочет узнать, что это, тот должен отважиться в него войти.

— Как это сделать, если к нему даже нельзя подойти снаружи?

— Любая дверь, — продолжал Лев, — любая дверь в Фантазии, даже самая обыкновенная кухонная или амбарная, даже дверца шкафа, в определенный момент может стать входной дверью в Храм Тысячи Дверей. Пройдет этот миг, и она снова станет тем, чем была. Поэтому никто не может пройти дважды в одну дверь. И ни одна из тысячи дверей не ведет обратно туда, откуда ты пришел. Возврата нет.

— Но, оказавшись внутри, можно из него снова выйти?

— Да, — ответил Лев, — хотя и не так просто, как из обычного здания. Потому что сквозь Лабиринт Тысячи Дверей тебя может провести только настоящее желание. Тот, у кого его нет, должен будет блуждать, пока не узнает, чего он хочет. И иногда это длится очень долго.

— А как найти входную дверь?

— Нужно этого пожелать.

Бастиан долго думал, а потом сказал:

— Странно, что нельзя пожелать просто так, того, что хочешь. Откуда в нас приходят желания? И вообще, что это такое — желание?

Граограман посмотрел на мальчика с удивлением, но ничего не ответил.

Несколько дней спустя у них снова произошел очень важный разговор.

Бастиан показал Льву надпись на обратной стороне Драгоценности.

— Что бы это значило? — спросил он. — ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ — это же значит, что я могу делать всё, что мне захочется, не так ли?

Морда Граограмана вдруг стала невероятно серьезной, и глаза его вспыхнули.

— Нет, — сказал он низким громыхающим голосом, — это значит, что ты должен следовать своему Истинному Желанию. Нет ничего труднее.

— Моему Истинному Желанию? — удивленно повторил Бастиан. — А что это такое?

— Это твоя самая глубокая тайна, которая от тебя сокрыта.

— Как же мне её узнать?

— Нужно идти дорогой желаний, от одного к другому, до самого последнего. Она и приведет тебя к твоему Истинному Желанию.

— Вообще-то мне это не кажется таким уж трудным, — сказал Бастиан.

— Из всех дорог эта самая опасная, — сказал Лев.

— Почему? — спросил Бастиан. — Я не боюсь.

— Не в этом дело, — прогромыхал Граограман, — эта дорога требует высочайшей правдивости и внимания, потому что нет другой дороги, где так легко заблудиться — заблудиться навсегда.

— Наверно, оттого, что желания не всегда бывают хорошими, да? — допытывался Бастиан.

Лев бил хвостом по песку, на котором лежал. Он прижал уши и наморщил нос, глаза его метали молнии. Бастиан невольно сжался, когда Граограман сказал голосом, от которого задрожала земля:

— Откуда тебе знать, что такое желания! Откуда тебе знать, что такое хорошо!

В последующие дни Бастиан много думал обо всём, что ему сказал Пестрая Смерть. Но некоторые вещи нельзя постичь размышлениями, их нужно испытать на себе. Поэтому получилось так, что слова Граограмана он вспомнил и начал понимать лишь много позднее, после того как сам многое пережил.

А сейчас с Бастианом вновь произошло изменение. Ко всем дарованиям, которые он воспринял после встречи с Лунитой, прибавилось ещё и мужество. И, как и всякий раз, за это у него было что-то отнято: память о его прежней боязливости.

И, так как теперь не было ничего, что бы его страшило, в нём начало сперва незаметно, а потом всё отчетливее вырисовываться новое желание. Он не хотел больше быть один. Всё же с Пестрой Смертью он был в каком-то смысле один. Он хотел показать свои способности другим, он хотел, чтобы им восхищались, он жаждал славы.

И однажды ночью, когда он снова наблюдал за ростом Перелина, он вдруг почувствовал, что это в последний раз, что пришла пора проститься с красотой светящегося Ночного Леса. Внутренний голос звал его в путь.

Он бросил последний взгляд на это сверкающее всеми красками великолепие, потом спустился в пещеру-усыпальницу Граограмана и в темноте сел на ступени. Он не мог бы сказать, чего он ждет, но он знал, что ложиться спать ему в эту ночь нельзя. Он всё же немного задремал сидя, но внезапно проснулся, словно кто-то позвал его по имени.

Дверь, ведущая в спальню, приоткрылась. В темную пещеру из дверной щели упала длинная полоса красноватого света.

Бастиан встал. Не превратилась ли только что эта дверь во вход Храма Тысячи Дверей? Он нерешительно подошел к дверной щели и попытался заглянуть в неё, но ничего не смог разглядеть. А дверь начала медленно закрываться. Сейчас исчезнет единственная возможность выбраться отсюда!

Он ещё раз обернулся к Граограману, который неподвижно, с мертвыми каменными глазами сидел на своем возвышении. Полоса света из двери падала прямо на него.

— Прощай, Граограман, и спасибо за всё! — тихо сказал Бастиан. — Я приду снова, я обязательно вернусь.

И проскользнул сквозь дверную щель, которая сразу за ним захлопнулась.

Бастиан не знал, что не сдержит своего слова. Много, много времени спустя от его имени должен прийти посланник и выполнить за него обещание.

Но это уже другая история, и она должна быть рассказана в другой раз.

XVI. Серебряный город Амаргант

Пурпуровый свет волнами неторопливо пробегал по стенам и полу шестиугольной комнаты, похожей на большую пчелиную соту. В каждой второй стене находилась дверь, а остальные три между дверями были расписаны странными картинами. Это были фантастические ландшафты и создания: то ли растения, то ли звери. Через одну дверь Бастиан вошел сюда, а две другие находились от него справа и слева. По форме они были совершенно одинаковы, но левая была черной, а правая — белой. Бастиан выбрал белую.

Следующая комната была освещена желтоватым светом. Стены были расположены так же. Здесь картины изображали всевозможные приспособления: то ли инструменты, то ли оружие — в которых Бастиан ничего не понял. Обе двери, ведущие налево и направо, были одинакового желтого цвета, но левая была высокой и узкой, а правая — наоборот, низкой и широкой. Бастиан прошел через левую.

Комната, в которую он попал теперь, тоже была шестиугольная, как и две первые, но освещалась синеватым светом. На стенах был изображен переплетенный орнамент, а может, и буквы неведомого алфавита. Двери были одинаковой формы, но сделаны из разных материалов: одна — из дерева, другая — из металла. Бастиан выбрал деревянную.

Невозможно описать все двери и комнаты, через которые прошел Бастиан во время своего путешествия по Храму Тысячи Дверей. Были двери, которые походили на большие замочные скважины, и другие, напоминавшие вход в пещеру, были золотые и ржавые двери, с мягкой обивкой и утыканные гвоздями, тонкие, как лист бумаги и толстые, как у сейфа, была дверь, похожая на рот великана, и другая, которая откидывалась, будто подъемный мост, была дверь, походившая на гигантское ухо, и дверь из пряника, была дверь, по форме напоминающая печную заслонку, и дверь, у которой нужно было расстегивать пуговицы. Всякий раз двери, ведущие из комнаты, имели между собой что-то общее — форму, материал, размеры, цвет — но и что-то, что их основательно различало.

Бастиан уже много раз переходил из одной шестиугольной комнаты в другую. Каждое решение, которое он принимал, вело его к новому решению, за которым, в свою очередь, следовало другое. Но все эти решения ничего не меняли, и он по-прежнему оставался в Храме Тысячи Дверей — и остался бы в нём навсегда. Пока он шел — всё дальше и дальше — он начал размышлять, с чем это может быть связано. Его желания хватило на то, чтобы привести его в Лабиринт, но, очевидно, его было недостаточно, чтобы найти путь отсюда. Он жаждал общества. Но теперь ему стало понятно, что под этим он не представлял ничего конкретного. И какую бы дверь он ни выбирал — из стекла или плетеную, это ничуть не помогало ему определиться. До сих пор он делал выбор по своей прихоти, особо не раздумывая. Собственно, всякий раз он с тем же успехом мог бы выбрать и другую дверь. Но так ему никогда отсюда не выбраться.

Он стоял в комнате, освещенной зеленоватым светом. Три из шести её стен были расписаны облаками. Дверь слева была из белого перламутра, а справа — из черного дерева. И вдруг он понял, чего желает: Атрейо!

Перламутровая дверь напоминала Бастиану Дракона Счастья Фалькора — его чешуя блестела, словно белый перламутр — поэтому он её и выбрал.

В следующей комнате одна дверь была сплетена из травы, а другая сделана из железных решеток. Бастиан выбрал ту, что из травы, потому что подумал о Травяном Море, родине Атрейо.

В следующей комнате он оказался перед дверьми, которые различались только тем, что одна была из кожи, а другая — из войлока. Бастиан, конечно, прошел в кожаную. Он снова стоял перед двумя дверьми, и здесь ему пришлось поразмыслить. Одна была пурпурно-красной, другая — оливково-зеленой. Атрейо был зеленокожим, а плащ носил из шерсти пурпурных буйволов. На оливково-зеленой двери белой краской было начертано несколько простых знаков, таких же, какие были у Атрейо на лбу и щеках, когда к нему пришел старый Цейрон. Такие же знаки были и на пурпурно-красной двери, но о том, что на плаще Атрейо были начертаны знаки, Бастиан не знал. Так что, должно быть, за той дверью был путь к кому-то другому, но не к Атрейо.

Бастиан открыл оливково-зеленую дверь — и оказался на воле!

К своему удивлению, он попал не в Травяное Море, а в светлый весенний лес. Солнечные лучи проникали сквозь молодую листву, и пятна света и тени играли на мху под ногами. Пахло землей и грибами, а теплый воздух был наполнен птичьим щебетом.

Бастиан повернулся и увидел, что только что вышел из небольшой лесной часовни. Значит, сейчас эта дверь стала выходом из Храма Тысячи Дверей. Бастиан открыл её ещё раз, но увидел перед собой лишь маленькое тесное помещение часовни. Крыша держалась на нескольких прогнивших балках, а стены поросли мхом.

Бастиан двинулся в путь — пока не зная, куда. Он не сомневался, что рано или поздно встретит Атрейо. И был охвачен радостью предстоящей встречи. Он свистел птицам, и те ему отвечали, он громко, задорно пел всё, что приходило в голову.

Немного погодя на поляне он заметил группу фигур, расположившихся лагерем. Подойдя ближе, он увидел нескольких мужчин в роскошных доспехах. С ними была и прекрасная дама. Она сидела в траве и бренчала на лютне. Поодаль стояли лошади в драгоценных сбруях. Перед мужчинами, лежащими в траве и беседующими, была расправлена белая скатерть, уставленная всевозможными блюдами и бокалами.

Бастиан направился к людям, но сперва спрятал Амулет Девочки Императрицы под рубашку — ему хотелось познакомиться с этой компанией, поначалу не привлекая к себе внимания и оставаясь неузнанным.

Как только мужчины увидели Бастиана, они встали и приветствовали его учтивым поклоном. Видимо, они приняли его за восточного принца или кого-то в этом роде. Прекрасная дама также с улыбкой склонила голову и продолжила перебирать струны своего инструмента. Среди мужчин один особенно выделялся ростом и великолепием доспехов. Он был ещё молод, белокурые волосы падали ему на плечи.

— Я — герой Инрек, — сказал он. — Эта дама — принцесса Огламар, дочь короля страны Лунн. Эти воины — мои друзья: Икрион, Избальд и Идорн. А как ваше имя, юный друг?

— Мне нельзя называть своё имя, пока нельзя, — ответил Бастиан.

— Это что, обет? — спросила принцесса Огламар слегка насмешливо. — Вы так юны и уже дали обет?

— Вы, наверно, идете издалека? — спросил герой Инрек.

— Да, очень издалека, — ответил Бастиан.

— Вы принц? — осведомилась принцесса и посмотрела на него благосклонно.

— Об этом я не скажу, — ответил Бастиан.

— Ну, во всяком случае, добро пожаловать в наше общество! — воскликнул герой Инрек. — Не окажете ли вы нам честь сесть рядом с нами и разделить нашу трапезу, юный господин?

Бастиан с благодарностью к ним присоединился и принялся за еду.

Из разговора, который вели дама и четыре господина, он узнал, что совсем близко находится большой и прекрасный Серебряный город Амаргант. Там должно состояться нечто вроде турнира. Отважные герои, лучшие охотники, неустрашимые воители, а также всевозможные искатели приключений и отчаянные удальцы съезжаются отовсюду, чтобы принять участие в состязаниях.

Только троим — самым мужественным, самым лучшим и победившим всех остальных — будет оказана честь участвовать в своеобразной поисковой экспедиции. Речь, очевидно, шла об очень длительном и полном приключений путешествии, целью которого было найти конкретную особу, затерявшуюся где-то в бесчисленных землях Фантазии. Называли её просто «спасителем». Имени его ещё никто не знал. Во всяком случае, ему Фантазийская Империя была обязана тем, что она снова — или всё ещё — существует. Когда-то давным-давно на Фантазию обрушилась страшная катастрофа, и она была на волоске от гибели. Но в последний момент упомянутый «спаситель» предотвратил несчастье: он пришел и дал Девочке Императрице имя Лунита, под которым её теперь знают все создания Фантазии. Но с тех пор он, неузнанный, блуждает по стране, и задачей поисковой экспедиции было разыскать его и сопровождать в качестве личной охраны, чтобы с ним ничего не случилось. Но для этого нужно было отобрать самых толковых и смелых мужчин, ведь им, возможно, предстояло выдержать невероятные приключения.

Состязания, в которых и будет сделан этот отбор, были устроены Серебряным Старцем Кверквобадом. Городом Амаргантом всегда правили старейший из мужчин или старейшая из женщин, а Кверквобаду сейчас было сто семь лет. Но выбирать победителей будет не он, а юный туземец по имени Атрейо, мальчик из племени Зеленокожих, который был в гостях у Серебряного Старца Кверквобада. В дальнейшем этот Атрейо должен возглавить экспедицию, потому что он единственный, кто может узнать «спасителя» — он видел его однажды в Волшебном Зеркале.

Бастиан молча слушал. Это далось ему нелегко, ведь очень скоро он сообразил, что «спасителем», о котором шла речь, был он сам. А когда ещё проронили имя Атрейо, сердце радостно затрепетало у него в груди и ему стоило огромных усилий не выдать себя. Но он решил пока что сохранять инкогнито.

Что до героя Инрека, то он собирался участвовать в турнире не столько из-за поисковой экспедиции и её цели, сколько ради того, чтобы завоевать сердце принцессы Огламар. Бастиан сразу заметил, что герой Инрек по уши влюблен в эту юную особу. Иногда он вздыхал без повода и всё время смотрел на свою возлюбленную печальными глазами. А она делала вид, что этого не замечает. Оказалось, что она по какой-то причине дала обет выйти замуж только за величайшего из всех героев, который сможет победить всех остальных. Меньшим она довольствоваться не хотела. Это и было главной проблемой героя Инрека: как ему доказать, что он самый великий? Не мог же он просто взять и убить кого-то, кто ему ничего не сделал. А войны уже давно не было. Он с радостью сразился бы с чудовищем или демоном, он мог бы, если нужно, приносить ей каждое утро к завтраку окровавленный драконий хвост, но нигде вокруг не было ни чудовищ, ни драконов. Когда к нему явился гонец от Серебряного Старца Кверквобада, чтобы пригласить его на турнир, он, конечно, тут же согласился. А принцесса Огламар настояла на том, чтобы сопровождать его, потому что хотела своими глазами увидеть, на что он способен.

— Рассказам героев, — сказала она, улыбаясь, Бастиану, — верить нельзя, как известно. У всех у них тяга к приукрашиванию.

— С приукрашиванием или без, — бросил герой Инрек, — а я всё равно стою в сто раз больше легендарного спасителя.

— Откуда вы знаете? — спросил Бастиан.

— Ну, если бы у этого малого была хоть половина моей силы, он бы не нуждался в личной охране, которая должна его оберегать и присматривать за ним, как за младенцем. Сдается мне, этот спаситель — довольно жалкий субъект.

— Как вы можете так говорить! — возмущенно воскликнула Огламар. — В конце концов, он спас Фантазию от гибели!

— И что же! — пренебрежительно бросил герой Инрек. — Для этого, видно, особый подвиг не требовался.

Бастиан решил при случае устроить ему небольшую взбучку.

Трое других героев случайно встретили эту пару в пути и к ней присоединились. Икрион, обладавший пышными черными усами, уверял, что он самый сильный и могущественный рубака во всей Фантазии. Рыжеволосый Избальд, более изнеженный по сравнению с другими, утверждал, что никто не обращается с клинком искуснее и проворнее его. А Идорн был убежден, что ему нет равных по выносливости и упорству в бою. Его внешность подтверждала это: он был длинным и худым и, казалось, состоит из одних костей и сухожилий.

Когда с едой было покончено, стали собираться в путь. Посуду, скатерть и припасы уложили в седельные сумы вьючного животного. Принцесса Огламар села на своего белого иноходца и пустила его рысью, не оглядываясь на других. Герой Инрек запрыгнул на вороного жеребца и помчался вслед за ней. Трое героев предложили Бастиану занять место на лошачихе между сумками с припасами, что он и сделал. Мужчины сели на своих лошадей в роскошной сбруе и рысью пустились по лесу, Бастиан — последним. Старая лошачиха под ним всё время отставала, и Бастиан попытался её подогнать. Но вместо того, чтобы бежать скорее, она остановилась, повернула свою голову и сказала:

— Тебе не надо меня подгонять, господин, я нарочно отстала.

— Почему? — спросил Бастиан.

— Я знаю, кто ты, господин.

— Откуда ты это знаешь?

— Я ведь всего лишь наполовину ослица, а не полностью, и кое-что чувствую. Даже лошади что-то заметили. Можешь мне ничего не говорить, господин. Я была бы рада рассказать своим детям и внукам о том, что везла спасителя и первая его приветствовала. Но, увы, у нас, лошачих, не бывает детей.

— Как тебя зовут? — спросил Бастиан.

— Йиха, господин.

— Послушай, Йиха, не лишай меня удовольствия, не говори пока никому о том, что знаешь. Договорились?

— Конечно, господин.

И лошачиха поскакала рысью, чтобы догнать остальных.

Компания ожидала их на опушке леса. Все с восхищением глядели на город Амаргант, сияющий перед ними в лучах солнца. Опушка была на возвышенности, и отсюда открывался широкий вид на большое озеро почти фиалкового цвета, окруженное со всех сторон лесистыми холмами. Посреди этого озера и раскинулся Серебряный город Амаргант. Все дома в нём стояли на кораблях: большие дворцы — на широких баржах, маленькие — на барках и лодках. Все дома и все корабли были из серебра тонкой чеканки и искусной отделки. Окна и двери больших и маленьких дворцов, башенки и балконы сделаны из чудесной серебряной филиграни, подобной которой не было во всей Фантазии. Повсюду на глади озера виднелись лодки и барки, отвозившие гостей с берега в город. Герой Инрек и его спутники также поспешили к берегу, где их дожидалась серебряная ладья с красивым изогнутым носом. В ней поместилась вся компания вместе с лошадьми и лошачихой.

Во время пути Бастиан узнал от кормчего, одетого в платье из серебряной ткани, что фиолетовая вода озера, соленая и горькая, быстро разъедает всё, кроме серебра. Озеро это называлось Муру, или Озеро Слёз. В стародавние времена город Амаргант перенесли на середину этого озера, чтобы защититься от нападения: тот, кто пытался добраться до города на деревянных лодках или на железных судах, шел ко дну и погибал — лодки вместе с экипажем мгновенно растворялись. Но теперь Амаргант стоял на воде уже по другой причине. Дело в том, что жители любили время от времени перемещать дома и составлять улицы и площади по-новому. Если, к примеру, две семьи, живущие на противоположных концах города, сдружились, или становились родственниками, потому что их дети вступали в брак, то они просто покидали своё место, ставили свои серебряные корабли борт о борт и становились соседями. Здешнее серебро, помимо прочего, было несравненно по красоте своей обработки.

Бастиан охотно послушал бы об этом ещё, но ладья приплыла в город, и ему вместе со спутниками пришлось высадиться.

Первым делом они стали искать постоялый двор, чтобы устроить на ночлег себя и животных. Это оказалось не так-то просто, потому что Амаргант был буквально заполонен приезжими, прибывшими на состязания из ближних и дальних областей. В конце концов, они всё же нашли место в небольшой гостинице. Когда Бастиан отводил лошачиху в стойло, он ещё раз шепнул ей на ухо:

— Не забудь, что ты обещала, Йиха. Мы скоро увидимся.

Йиха только кивнула головой.

Затем Бастиан объяснил попутчикам, что больше не хочет быть для них обузой и с удовольствием осмотрит город самостоятельно. Он поблагодарил их за доброжелательность и попрощался. На самом деле, конечно, ему не терпелось найти Атрейо.

Корабли, большие и маленькие, были соединены друг с другом мостками — иногда изысканными и тонкими настолько, что по ним можно было пройти только в одиночку, а иногда широкими и величественными, как улицы, на которых теснилась толпа. Встречались и горбатые мостики под крышами, а в каналах между кораблями-дворцами сновали сотни маленьких серебряных челноков. Но где бы ты ни шел, где бы ни стоял, ноги чувствовали легкую, непрерывную качку, напоминавшую о том, что весь город плывет по воде.

Толпа приезжих, буквально захлестнувшая город, была такой пёстрой и разнообразной, что её описание составило бы отдельную книгу. Амаргантцев узнать было легко: все они носили одежду из серебряной ткани, почти такую же красивую, как плащ Бастиана. Они были высокими и благообразными, волосы их тоже были серебряными, а глаза — такими же фиолетовыми, как вода Муру, Озера Слёз. А вот большинство гостей выглядело не столь привлекательно. У мускулистых великанов из-за могучих плеч голова казалась не больше яблока. С мрачным и отчаянным видом пробегали ночные разбойники, одинокие волки, по которым сразу было видно, что лучше с ними не связываться. Встречались тут ребята с бегающими глазами и ловкими руками, и свирепые воины, высокомерно пускавшие дым изо рта и носа. Повсюду волчком вертелись всевозможные мошенники и неуклюже топали лешие на узловатых ногах, с толстыми дубинами на плечах. Один раз Бастиан видел даже Скалоеда, у которого торчали изо рта зубы вроде стальных зубил. Серебряные мостки прогибались под его весом. Но он исчез в толпе, прежде чем Бастиан успел спросить, не зовут ли его Пьёрнрахцарком.

Наконец Бастиан добрался до центра города. Здесь должны были состояться состязания. Оказалось — они уже в полном разгаре. На просторной круглой площади, похожей на гигантскую арену цирка, сотни участников мерялись силами и показывали, что они умеют. Широким кольцом на них напирала толпа зрителей, подзадоривая их возгласами. Окна и балконы близлежащих кораблей-дворцов тоже буквально кишели зрителями, а некоторым удалось даже вскарабкаться на украшенные серебряной филигранью крыши.

Но Бастиана не увлекло зрелище состязаний. Он хотел найти Атрейо, который наверняка откуда-то следил за играми.

Потом он заметил, что толпа всё время в ожидании смотрит в сторону одного дворца, особенно когда кому-то из борцов удавалось сделать какой-нибудь впечатляющий прием. Но Бастиану пришлось протиснуться через толпу на висячем мосту, а потом залезть на некое подобие фонарного столба, прежде чем он смог бросить взгляд на тот самый дворец.

Там на широком балконе стояли два высоких стула из серебра. На одном из них сидел очень старый человек — его серебряная борода и волосы ниспадали до пояса. Видимо, это был Кверквобад, Серебряный Старец. Рядом с ним сидел мальчик примерно того же возраста, что и Бастиан. На нём были длинные штаны из мягкой кожи. Заметен был оливково-зеленый оттенок его обнаженного торса. Выражение тонкого лица было серьезным, почти строгим. Длинные иссиня-черные волосы стянуты на затылке кожаным ремешком. С плеч ниспадал пурпурно-красный плащ. Спокойно, но в каком-то напряжении он смотрел на поле схватки. Казалось, ничего не ускользнет от его темных глаз. Атрейо!

В этот момент в открытой балконной двери за спиной Атрейо показалось другое лицо, очень большое, напоминающее львиную морду, но вместо шерсти покрытое перламутровой чешуей, а с пасти его свешивались длинные белые усы. Рубиново-красные глаза искрились, а когда голова поднялась ещё выше над Атрейо, стала видна длинная гибкая шея, тоже покрытая перламутровыми чешуйками, и на ней, словно белое пламя, трепетала белая грива. Это был Фалькор, Дракон Счастья. Кажется, он сказал что-то на ухо Атрейо, потому что тот кивнул.

Бастиан соскользнул с фонарного столба. Он видел достаточно. И теперь обратил своё внимание на поединок.

По сути, там шла даже не настоящая борьба, а что-то вроде циркового представления, только в большом масштабе. И хотя тут даже боролись два великана, тела которых сплелись в один огромный катающийся клубок, хотя были и ещё подобные пары, или совсем другого рода, показывающие своё искусство фехтования или обращения с булавой и копьем, всё это всерьез не причиняло вреда их здоровью и жизни. Правила состязаний предписывали проявлять честность, порядочность и умение владеть собой. Борец, в порыве злобы или тщеславия серьезно поранивший своего соперника, был бы тотчас признан негодным для турнира. Большинство доказывало свою сноровку, стреляя из лука, или демонстрировало силу, поднимая огромные тяжести. Другие обнаруживали свои таланты, выполняя акробатические трюки и рискованные номера. Насколько различны были претенденты, настолько многообразно и то, что они показывали.

Вновь и вновь побежденные покидали площадь, и состязающихся на ней оставалось всё меньше. Потом Бастиан увидел, как Икрион Сильный, Избальд Быстрый и Идорн Стойкий вступили в круг. Героя Инрека и его возлюбленной, принцессы Огламар, с ними не было.

К этому времени на площади оставалось ещё около сотни борцов. Поскольку тут уже были отобраны лучшие, одержать победу над ними оказалось не так легко, как, возможно, предполагали Икрион, Избальд и Идорн. Прошло полдня, прежде чем Икрион доказал, что он самый могучий из сильных, Избальд — что он самый быстрый из ловких, а Идорн — самый упорный из стойких. Публика ликовала и восторженно им хлопала, а трое победителей отвесили поклон в сторону балкона, где сидели Серебряный Старец Кверквобад и Атрейо. Атрейо поднялся было, чтобы что-то сказать, как вдруг на площадь вышел ещё один претендент. Это был Инрек. Воцарилась напряженная тишина, и Атрейо снова сел. Его должны были сопровождать только трое мужчин, и один здесь был лишним. Одному из них нужно было отступиться.

— Господа, — сказал Инрек громким голосом, чтобы все его услышали, — я полагаю, ваших сил не подорвала эта небольшая демонстрация навыков, которую вы провели. И всё-таки было бы недостойно в таких обстоятельствах вызывать вас на поединок поодиночке. Так как среди всех участников турнира я не нашел себе достойного противника, я в нём не участвовал, и потому ещё свеж. Если кто-то из вас чувствует себя слишком изнуренным, пусть уйдет добровольно. В противном случае я готов померяться силами со всеми тремя одновременно. У вас есть возражения?

— Нет, — ответили хором все трое.

И тут началось фехтование — да так, что искры полетели. Удары Икриона ничуть не утратили своей силы, но герой Инрек был сильнее. Избальд налетал на него со всех сторон, словно молния, но герой Инрек был быстрее. Идорн пытался измотать противника, но герой Инрек был выносливей. Фехтование не продлилось и десяти минут, как все трое были обезоружены и преклонили колено пред героем Инреком. Он гордо огляделся по сторонам, явно ища восхищенного взгляда своей дамы, которая, безусловно, стояла где-то в толпе. Ликование и аплодисменты зрителей бушевали на площади, как ураган. Наверно, его было слышно на самых отдаленных берегах Муру, Озера Слёз.

Когда наступила тишина, Серебряный Старец Кверквобад встал и громко спросил:

— Есть ли ещё кто-то, кто осмелится выступить против героя Инрека?

И в полной тишине раздался мальчишеский голос:

— Да, я!

Это был Бастиан.

Все лица повернулись к нему. Толпа освободила ему проход, и он вышел на площадь. Раздались удивленные и встревоженные возгласы.

«Посмотрите, какой он красивый!», «Жалко его!», «Нельзя этого допустить!»

— Кто ты? — спросил Серебряный Старец Кверквобад.

— Моё имя, — ответил Бастиан, — я скажу потом.

Он увидел, как сузились глаза Атрейо, и он пытливо смотрит на него всё ещё в полном замешательстве.

— Юный друг, — сказал герой Инрек, — мы вместе ели и пили. Почему ты хочешь теперь, чтобы я тебя посрамил? Прошу тебя, возьми свои слова обратно и ступай.

— Нет, — ответил Бастиан, — будет так, как я сказал.

На миг герой Инрек заколебался. А потом предложил:

— С моей стороны было бы неправильно мериться с тобой силой в борьбе. Давай для начала посмотрим, кто из нас выше пустит стрелу.

— Согласен! — ответил Бастиан.

Им принесли по тугому луку и по стреле. Инрек натянул тетиву и выпустил стрелу прямо в небо, так высоко, что за ней нельзя было уследить глазами. Почти в то же мгновение натянул тетиву и Бастиан, послав свою стрелу следом.

Немного погодя обе стрелы упали на землю между двумя стрелками. И тут оказалось, что стрела Бастиана с красным опереньем, видимо, в высоте попала в стрелу Инрека с синим опереньем, да с такой силой, что расщепила её наполовину.

Герой Инрек уставился на сцепленные стрелы. Он был немного бледен, и только на щеках у него показались красные пятна.

— Это могло быть только совпадением, — пробормотал он. — Посмотрим, кто искуснее владеет рапирой.

Он потребовал две шпаги и две колоды карт. Ему принесли и то и другое. Он тщательно перемешал обе колоды.

Внезапно Инрек бросил колоду карт высоко в воздух, молниеносно вздернул клинок и уколол им. Когда карты упали на землю, все увидели, что он попал в сердце червонного туза прямо посередине карты. Показывая рапиру с картой, он снова искал взглядом свою даму.

Теперь другую колоду подбросил Бастиан, и клинок засвистел в воздухе. Ни одна карта не упала на землю. Он наколол на шпагу все тридцать две, точно посередине, а вдобавок ещё и в правильном порядке, хотя герой Инрек их хорошо перетасовал.

Герой Инрек смотрел на всё это молча, и только его губы немного дрожали.

— Но силой ты меня не превзойдешь, — произнес он наконец хрипловатым голосом.

Он схватился за самую тяжелую из всех гирь, которые ещё лежали на площади, и стал её медленно поднимать. Но не успел он поставить её на землю, как Бастиан уже схватился за него и вместе с гирей поднял над головой. У героя Инрека было такое потерянное лицо, что некоторые зрители не смогли удержаться от смеха.

— До сих пор, — сказал Бастиан, — вы решали, в чём нам мериться силой. Вы не против, если теперь я кое-что предложу?

Герой Инрек молча кивнул.

— Это проверка мужества, — продолжал Бастиан.

Герой Инрек с трудом собрался с силами.

— Нет ничего, что победило бы моё мужество!

— Тогда, — ответил Бастиан, — я предлагаю поплыть наперегонки по Озеру Слёз. Кто первый достигнет берега, тот и победит.

На площади воцарилась полная тишина.

Герой Инрек то краснел, то бледнел.

— Это не испытание мужества, — воскликнул он, — это безумие.

— Я готов на это, — ответил Бастиан. — Пошли же!

Тут герой Инрек потерял самообладание.

— Нет! — вскричал он и топнул ногой. — Вы знаете не хуже меня, что вода Муру разъедает всё. Это значит идти на верную смерть.

— Я не боюсь, — спокойно сказал Бастиан, — я пересёк Разноцветную Пустыню и пил и ел пламя Пёстрой Смерти и купался в нём. Так что этой воды я уже не боюсь.

— Вы лжете! — заорал герой Инрек, багровый от гнева. — Никто в Фантазии не может вытерпеть Пёструю Смерть, это же каждый ребенок знает!

— Герой Инрек, — медленно проговорил Бастиан, — вместо того, чтобы обвинять меня во лжи, вы бы лучше признались, что просто боитесь.

Для героя Инрека это было слишком. В слепом гневе он рванул из ножен свой большой меч и двинулся на Бастиана. Тот отошел назад и хотел было предупредить, но герой Инрек не дал ему это сделать. Он напал на Бастиана, и дело запахло кровью. В тот же миг меч Зиканда с быстротой молнии выскочил из своих заржавленных ножен в руку Бастиана, и начал свой танец.

То, что произошло затем, было настолько невероятно, что никто из видевших не забудет этого до конца своих лет. К счастью, Бастиан не мог отпустить рукоятку меча в своей руке, и ему приходилось следовать каждому движению Зиканды. Сначала меч разрезал кусок за куском роскошные доспехи Инрека. Лоскутки летели во все стороны только так, но кожу клинок даже не поцарапал. Герой Инрек отчаянно отбивался и, как сумасшедший, молотил вокруг, но блеск Зиканды сиял перед ним, словно огненный вихрь, и ослеплял его, так что ни один его удар не попал в цель. Когда он, наконец, остался стоять в одном белье, не переставая бить в сторону Бастиана, Зиканда буквально разрезал его меч на меленькие ломтики, да с такой скоростью, что его клинок один миг ещё парил в воздухе целиком, пока не упал на землю, звеня, словно груда монет. Герой Инрек вытаращил глаза на бесполезную рукоять, которая осталась у него в руке. Он уронил её и опустил голову. Зиканда вернулся в свои ржавые ножны, и Бастиан смог его выпустить.

Раздался вопль восхищения и восторга тысячи зрителей. Они штурмовали площадь, схватили Бастиана и с триумфом понесли его на руках. Ликованию не видно было конца. Со своей высоты Бастиан выглядывал героя Инрека. Он хотел прокричать ему слова примирения, потому что вообще-то его жалел — он не собирался его так позорить. Но героя Инрека нигде не было видно.

Потом вдруг снова стало тихо. Толпа отступила и освободила площадь. Там стоял Атрейо и, улыбаясь, смотрел на Бастиана. И Бастиан тоже улыбнулся. Его спустили на землю, и теперь оба мальчика стояли рядом и долго молча смотрели друг на друга. Наконец, Атрейо начал:

— Если бы мне ещё нужен был сопровождающий, чтобы идти на поиск спасителя Фантазии, то мне хватило бы его одного, потому что он стоит больше, чем сотни других. Но сопровождающий мне больше не нужен, потому что поисковая экспедиция не состоится.

Послышался ропот удивления и разочарования.

— Спаситель Фантазии не нуждается в нашей защите, — продолжал Атрейо, возвысив голос, — потому что он может защитить себя лучше, чем все мы вместе взятые. И нам не надо его больше искать, ведь он сам нас нашел. Я не сразу его узнал, потому что когда видел его в Воротах Волшебного Зеркала у Южного Оракула, он выглядел по-другому — совсем не так, как теперь. Но взгляд его глаз я не забыл. Он такой же, как тот, что сейчас обращен на меня. Я не могу ошибиться.

Бастиан, улыбаясь, покачал головой и сказал:

— Ты не ошибся, Атрейо. Это ты привел меня к Девочке Императрице, чтобы я дал ей новое имя. И я благодарю тебя за это.

Благоговейный шепот, словно дуновение ветра, пронесся по рядам зрителей.

— Ты обещал, — ответил Атрейо, — назвать нам и твоё имя, которое кроме Златоглазой Повелительницы Желаний не знает в Фантазии никто. Ты это сделаешь?

— Меня зовут Бастиан Бальтазар Букс.

И тут зрители больше не могли удержаться. Их ликование взорвалось тысячами криков «Ура!» Многие от восторга пустились в пляс, и тогда мостки и мосты, да и вся площадь — всё заходило ходуном.

Атрейо, смеясь, протянул Бастиану руку, Бастиан ухватился за неё, и так — рука в руке — они пошли во дворец, на ступенях которого их ожидали Серебряный Старец Кверквобад и Фалькор, Дракон Счастья.

В тот вечер город Амаргант отпраздновал свой самый прекрасный праздник. Всё, что имело ноги — короткие или длинные, кривые или прямые, — плясало, и всё, что имело голос — прекрасный или ужасный, низкий или высокий, — пело и смеялось.

Когда стемнело, амаргантцы зажгли тысячи цветных фонариков на своих серебряных кораблях и дворцах. А в полночь запустили фейерверк, какого в Фантазии ещё никогда не видели. Бастиан и Атрейо стояли на балконе вместе с Фалькором и Серебряным Старцем Кверквобадом и смотрели, как разноцветные гроздья огней на небе и тысячи фонариков Серебряного города отражаются в темной воде Муру, Озера Слёз.

XVII. Дракон для героя Инрека

Серебряный Старец Кверквобад погрузился в сон, сидя в своем кресле — была поздняя ночь. И он пропустил то, что могло бы стать самым величественным и прекрасным переживанием за все сто семь лет его жизни. То же произошло и со многими другими в Амарганте, местными и приезжими: устав праздновать, они отправились отдыхать. Лишь немногие ещё бодрствовали, и этим немногим довелось услышать нечто, превосходящее по красоте всё, что они слышали и до, и после.

Фалькор, белый Дракон Счастья, пел.

Он кружил высоко в ночном небе над Серебряным городом и над Озером Слёз и пел голосом, похожим на звон колокола. Это была песня без слов — простая, величественная мелодия чистого счастья. И навстречу этой песне широко открывались сердца.

Так было и с Бастианом и Атрейо, сидевшими рядом на просторном балконе дворца Кверквобада. Оба впервые слышали пение Дракона Счастья. Сами того не замечая, они взялись за руки и вслушивались в безмолвном восхищении. Каждый знал, что другой чувствует то же, что и он сам: счастье обрести друга. И они боялись нарушить это счастье разговорами. Великий час миновал, песня Фалькора становилась всё тише и наконец смолкла.

Когда стало совсем тихо, Кверквобад проснулся и сказал, извиняясь:

— Для нас, Серебряных Старцев, всё-таки необходим сон. У молодых людей всё по-другому. Не обижайтесь, но мне пора в постель.

Они пожелали Кверквобаду спокойной ночи, и он ушел.

И вновь друзья долго сидели молча и смотрели в ночное небо, где всё ещё медленными, тихими, волнообразными движениями кружил Дракон Счастья. Временами он, словно белая гряда облаков, проплывал над полным диском луны.

— А Фалькор не ложится спать? — спросил Бастиан.

— Он уже спит, — тихо ответил Атрейо.

— В полете?

— Да. Он не любит оставаться в домах, даже в таких больших, как дворец Кверквобада. Он чувствует себя там стесненным и запертым и старается двигаться как можно осторожнее, чтобы ничего не столкнуть и не повалить. Он просто слишком велик. Поэтому он спит обычно высоко в воздухе.

— Как ты думаешь, он мне разрешит на себе полетать?

— Конечно, — сказал Атрейо, — только это не так уж просто. Надо ещё привыкнуть.

— Я скакал верхом на Граограмане, — напомнил Бастиан.

Атрейо кивнул и глянул на него в восхищении.

— Ты уже говорил это перед схваткой с героем Инреком. Но как ты покорил Пёструю Смерть?

— У меня АУРИН, — сказал Бастиан.

— Да? — удивился Атрейо.

Казалось, он изумлен, но больше он ничего не сказал.

Бастиан достал из-под рубашки Знак Девочки Императрицы и показал его Атрейо. Некоторое время Атрейо его разглядывал, а потом пробормотал:

— Значит, теперь ты носишь Блеск.

Бастиану показалось, что его лицо слегка помрачнело, поэтому он поспешно спросил:

— Хочешь его ещё раз надеть?

Он принялся снимать цепочку.

— Нет!

Голос Атрейо прозвучал почти резко, и Бастиан смутился. Атрейо виновато улыбнулся и мягко повторил:

— Нет, Бастиан, я его достаточно долго носил.

— Как хочешь, — сказал Бастиан. А потом повернул Знак обратной стороной.

— Смотри! Ты видел надпись?

— Видеть-то видел, но не знаю, что тут написано, — ответил Атрейо.

— Как это?

— Мы, Зеленокожие, умеем читать следы, но не буквы.

На этот раз пришел черед удивляться Бастиану.

— А что говорит эта надпись? — спросил Атрейо.

— ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ, — прочел Бастиан вслух.

Атрейо пристально смотрел на Знак.

— Так вот что она значит, — пробормотал он. Его лицо не выдавало чувств, и Бастиан не мог угадать, о чём он думает. Поэтому он спросил:

— Если бы ты знал это, для тебя что-то изменилось бы?

— Нет, — ответил Атрейо, — я делал то, что хотел.

— Да, это так, — кивнул Бастиан.

Они снова помолчали.

— Мне надо кое-что ещё спросить у тебя, Атрейо, — снова начал Бастиан. — Ты сказал, я выглядел по-другому, когда ты увидел меня в Воротах Волшебного Зеркала.

— Да, совсем по-другому.

— А как?

— Ты был очень толстый и бледный и совсем не так одет.

— Толстый и бледный? — недоверчиво улыбнулся Бастиан. — Ты действительно уверен, что это был я?

— А разве это был не ты?

Бастиан задумался.

— Ты меня видел, это я знаю. Но я всегда был такой, как сейчас.

— Правда?

— Тогда я бы помнил! — воскликнул Бастиан.

— Да, — сказал Атрейо, задумчиво на него посмотрев, — ты бы должен был помнить.

— Может, это было кривое зеркало?

Атрейо покачал головой.

— Я так не думаю.

— Как же тогда объяснить, что ты меня видел таким?

— Этого я не знаю, — признался Атрейо, — я только знаю, что не ошибся.

После этого они опять долго молчали и, наконец, пошли спать.

Когда Бастиан лежал в кровати, спинки которой, разумеется, были из тончайшей серебряной филиграни, разговор с Атрейо никак не выходил у него из головы. Ему почему-то казалось, что его победа над героем Инреком и даже пребывание у Граограмана уже не производят на Атрейо сильного впечатления после того, как он узнал, что Бастиан носит Блеск. Он, может быть, думает, что раз так, то ничего особенного он и не совершил. Но Бастиан хотел завоевать глубочайшее, неограниченное уважение Атрейо.

Он долго размышлял. Это должно быть что-то такое, чего не умеет никто в Фантазии, даже с помощью Знака. Что-то, что под силу только ему, Бастиану.

И наконец ему пришло в голову: выдумывать истории!

Сколько раз ему приходилось слышать, что никто в Фантазии не может творить ничего нового. Даже голос Уюлалы об этом говорил. А выдумывать-то Бастиан был мастер.

Атрейо должен увидеть, что он, Бастиан — великий сочинитель!

Он захотел, чтобы ему как можно скорее представился случай доказать это другу. Может быть, уже завтра. К примеру, в Амарганте мог бы состояться праздник сочинителей, на котором Бастиан всех затмил бы своими затеями!

Или ещё лучше, чтобы всё, о чём он будет рассказывать, сбывалось! Разве Граограман не говорил, что Фантазия — страна историй, и потому даже давно ушедшее возникает здесь вновь, если встретится в рассказе?

Вот Атрейо изумится!

И, представляя себе восхищение Атрейо, Бастиан уснул.

Когда на следующее утро они сидели за обильным завтраком в парадной зале дворца, Серебряный Старец Кверквобад сказал:

— Мы решили устроить сегодня для нашего гостя, спасителя Фантазии и его друга, который привел его к нам, совершенно необыкновенный праздник. Ты, быть может, не знаешь, Бастиан Бальтазар Букс, что мы, амаргантцы, по старой традиции славимся в Фантазии как исполнители песен и рассказчики историй. Даже наши дети с раннего возраста обучаются этому искусству. Когда они становятся старше, то много лет путешествуют по разным странам, применяя его к всеобщей пользе и благочестию. От того повсюду нас принимают с почтением и радостью. Одна беда: наш запас песен и историй, если честно, не очень велик. И его приходится делить многим людям. Но в сказании говорится — не знаю, верно ли это — что в твоем мире ты был известен умением выдумывать истории. Это правда?

— Да, — сказал Бастиан, — меня из-за этого даже высмеивали.

Серебряный Старец Кверквобад удивленно поднял брови.

— Высмеивали за то, что ты умеешь рассказывать истории, каких ещё никто никогда не слышал? Как такое возможно! Ни один из нас не способен на это, и все мы — я и мои сограждане — были бы тебе несказанно благодарны, если бы ты подарил нам несколько новых историй. Поможешь ли ты нам своим гениальным даром?

— С удовольствием! — ответил Бастиан.

После завтрака они вышли из дворца Кверквобада по лестнице — там их уже ждал Фалькор.

Между тем на площади собралась большая толпа, но на этот раз было мало гостей, приехавших в город на турнир. Большей частью собрались амаргантцы — мужчины, женщины и дети, все благообразные и голубоглазые, в красивых серебряных одеждах. Почти у всех с собой были серебряные струнные инструменты: арфы, лиры, гитары и лютни — для музыкального сопровождения своих выступлений. Каждый надеялся показать своё умение Бастиану и Атрейо.

Снова поставили кресла, и Бастиан занял место между Кверквобадом и Атрейо. Фалькор встал у них за спиной.

Кверквобад хлопнул в ладоши и сказал в наступившей тишине:

— Великий сочинитель согласился исполнить наше желание. Он подарит нам новые истории. Поэтому, друзья, покажите всё своё самое лучшее, чтобы вдохновить его!

Амаргантцы на площади низко поклонились в полном молчании. Потом вышел первый и начал декламировать. За ним шли и шли новые. У всех были прекрасные, звонкие голоса, и со своей задачей они справились очень хорошо.

Истории, стихи и песни, которые они исполняли, были то грустными, то веселыми и увлекательными, но они заняли бы здесь слишком много места и должны быть рассказаны в другой раз. Было исполнено всего-навсего около ста различных произведений. После этого они начали повторяться. Вновь выступавшие амаргантцы не могли предложить ничего нового, только то, что уже было рассказано их предшественниками.

Тем временем Бастиан волновался всё сильнее, потому что ждал момента, когда сможет выступить сам. Его вчерашнее желание исполнялось в точности. И он едва мог вытерпеть, ожидая, что исполнится и всё остальное. Он поглядывал в сторону Атрейо, но тот сидел с неподвижным лицом и слушал. И никаких чувств на этом лице не было заметно.

Наконец Серебряный Старец Кверквобад остановил своих сограждан. Вздыхая, он повернулся к Бастиану:

— Я уже говорил тебе, Бастиан Бальтазар Букс, что наш запас, к сожалению, очень мал. Это не наша вина, что больше историй нет. Как видишь, мы делаем всё, что можем. Так не подаришь ли ты нам одну из твоих историй?

— Я подарю вам все истории, которые придумал, — великодушно молвил Бастиан, — я ведь могу сочинить любое количество новых. Многие из них я рассказывал маленькой девочке по имени Криста, но большинство — только себе. Так что их ещё не знает никто. Но рассказывать каждую по отдельности — это длилось бы недели и месяцы, а так долго мы не можем у вас оставаться. Поэтому я расскажу вам одну историю, очень короткую, но в неё входят и все остальные. Она называется «История библиотеки Амарганта».

Он немного подумал и начал наугад:

— Во времена седой старины в Амарганте жила Серебряная Старица по имени Квана — она правила городом. В те давно ушедшие дни ещё не было ни Муру, Озера Слёз, ни нынешнего Амарганта из особого серебра, которое выдерживает воду озера. Это был самый обыкновенный город с домами из камня и дерева. И расположен он был в долине между холмами, поросшими лесом.

У Кваны был сын по имени Квин — знаменитый охотник. Однажды Квин увидел в лесу единорога со светящимся камнем на острие рога. Он убил животное и унес камень домой. Но это принесло городу Амарганту большое горе. У жителей стало рождаться всё меньше и меньше детей. Если б они не нашли избавления, то были бы обречены на вымирание. Но воскресить единорога было нельзя, и никто не знал, что делать.

Тогда Серебряная Старица Квана послала гонца к Южному Оракулу, который ещё существовал, спросить Уюлалу, что же им делать. Но Южный Оракул был очень далеко. Гонец отправился в путь молодым человеком, а вернулся уже в преклонном возрасте. Серебряная Старица Квана уже давно умерла, и сын Квин занял её место. Конечно, и он был уже очень стар, как и все остальные амаргантцы. Оставалось всего только двое детей — мальчик и девочка. Его звали Аквил, а её — Муква.

Гонец тогда же провозгласил то, что открыл ему голос Уюлалы: Амаргант устоит, только если станет самым прекрасным городом Фантазии. Только так может быть искуплено злодеяние Квина. Но осуществить это амаргантцы могут лишь с помощью Ахараев, самых уродливых существ в Фантазии. Их ещё называют Вечно Плачущими, потому что они непрестанно льют слёзы, горюя о своем уродстве. Именно этими потоками слёз они вымывают из глубин земли особое серебро, из которого выделывают чудеснейшую филигрань.

Тогда все амаргантцы пошли на поиски Ахараев, но никому не удалось их найти, потому что те жили глубоко под землей. В конце концов все умерли, и остались только выросшие Аквил и Муква. Им вдвоем удалось отыскать Ахараев и уговорить их сделать из Амарганта самый прекрасный город.

Сперва Ахараи построили серебряный челн, а на нём небольшой филигранный дворец и поставили его на рыночной площади вымершего города. Потом они направили свой подземный поток слёз так, что он вышел на свет ключом между лесистых холмов. Долина наполнилась горькой водой и стала Озером Слёз Муру, на поверхности которого плавал первый серебряный дворец. В нём жили Аквил и Муква.

Но Ахараи поставили молодой чете условие: пусть они сами и все их потомки посвятят свою жизнь пению песен и рассказыванию историй. И пока они будут это делать, Ахараи не перестанут помогать им: так и они станут причастны к этому делу и своим уродством послужат чему-то прекрасному.

И тогда Аквил и Муква основали библиотеку — знаменитую библиотеку Амарганта — в неё они собрали все мои истории. Начали они как раз с той, которую вы только что слышали, но постепенно к ней прибавлялись и все остальные, какие я когда-либо рассказывал, и в конце концов их стало так много, что даже многочисленные потомки, населяющие сегодня Серебряный город, не в состоянии собрать их до конца.

Амаргант, прекраснейший город Фантазии, стоит до сих пор, оттого что Ахараи и амаргантцы взаимно держат своё обещание — хотя теперь уже и не знают ничего друг о друге. Только название Озера Слёз Муру напоминает ещё о тех событиях седой старины.

После того, как Бастиан закончил, Серебряный Старец Кверквобад медленно поднялся со своего кресла. На лице его сияла улыбка просветления.

— Бастиан Бальтазар Букс, — сказал он, — ты подарил нам больше, чем просто историю, и больше, чем все истории. Ты подарил нам наше собственное происхождение. Теперь мы знаем, откуда взялось Озеро Муру и наши серебряные корабли и дворцы, которые по нему плавают. Теперь мы знаем, почему мы с давних пор народ певцов и сказителей. И главное, мы знаем, что хранит то большое круглое сооружение в нашем городе, куда до сих пор не вошел никто из нас, потому что оно заперто с незапамятных времен. Там хранится величайшее наше сокровище, а мы до сих пор этого не знали. Там — библиотека Амарганта!

Бастиан был потрясен тем, что всё, о чём он только что рассказывал, оказалось действительностью (или всегда было ею? Граограман, наверно, сказал бы: «И то и другое!») Во всяком случае, он хотел увидеть всё собственными глазами.

— А где это здание? — спросил он.

— Я покажу тебе, — ответил Кверквобад и, повернувшись к толпе, крикнул:

— Пойдемте все вместе! Сегодня нас, видно, ожидает ещё много чудес!

Длинная процессия, во главе которой шел Серебряный Старец вместе с Атрейо и Бастианом, двинулась по сходням, соединяющим серебряные корабли, и остановилась перед огромным сооружением, стоящим на круглом судне и по форме напоминающим огромную серебряную банку. Стены были гладкими, без украшений и без окон. Имелась только одна-единственная большая дверь, но она была заперта.

Посередине гладкой серебряной створки в двери находился камень в кольцевидной оправе, похожий на кусок прозрачного стекла. Над ним была следующая надпись:

«Снятый с рога единорога, я погас. Дверь держу закрытой до тех пор, пока мой свет разбудит тот, кто назовет меня по имени. И светить ему я буду сотню лет, проведу его в глубинах темных Минроуда Йора. Но коль имя он моё произнесет во второй раз задом наперёд, вмиг утрачу я сто лет свеченья».

— Никто из нас, — сказал Кверквобад, — не может разъяснить смысл этой надписи. Никто из нас не знает, что означают слова «Минроуд Йора». Никто до сих пор не нашел имени камня, хотя мы много раз пытались это сделать. Но все мы могли использовать только те имена, которые уже есть в Фантазии. А поскольку это были имена других вещей, ни одно из них не заставило камень светиться и открыть дверь. Не мог бы ты найти ему имя, Бастиан Бальтазар Букс?

Наступила глубокая тишина, полная ожидания. Все амаргантцы и не-амаргантцы затаили дыхание.

— Аль Цахир! — воскликнул Бастиан.

В тот же миг камень вспыхнул ярким светом и выпрыгнул из своей оправы прямо в руку Бастиана. Дверь открылась. Раздался возглас удивления тысячи человек. Бастиан, держа светящийся камень в руке, вошел в дверь вместе с Атрейо и Кверквобадом. За ним хлынула толпа. В большом круглом зале было темно, и Бастиан поднял камень вверх. Хотя его свет был ярче, чем свет свечи, но его не хватило, чтобы осветить всё помещение. Было видно только, что вдоль стен высотой во много этажей стоят книги, книги и снова книги.

Принесли лампы, и скоро во всём большом зале стало светло. Теперь было видно, что книжные полки вокруг разделены на секции с табличками-указателями. К примеру, на одной было написано «Веселые истории», на другой — «Захватывающие истории», на третьей — «Серьезные истории» или «Короткие истории» и так далее. В середине круглого зала на полу виднелась надпись крупными буквами:

БИБЛИОТЕКА

СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ

БАСТИАНА БАЛЬТАЗАРА БУКСА

Атрейо остановился и оглядывался вокруг, широко раскрыв глаза. Он был настолько удивлен и восхищен, что все его чувства теперь стали явными. И Бастиан радовался этому.

— Это всё — истории, которые ты придумал? — спросил Атрейо, указав пальцем вокруг себя.

— Да, — сказал Бастиан и положил Аль Цахир в карман.

Атрейо смотрел на него в растерянности.

— Это выше моего понимания, — признался он.

Амаргантцы, конечно, сразу же с жадностью набросились на книги, листали их, читали друг другу вслух, а многие сели прямо на пол и стали учить отдельные места наизусть.

Весть о великом событии с быстротой молнии распространилась по всему Серебряному городу среди местных жителей и приезжих.

Бастиан и Атрейо выходили из библиотеки, когда к ним подошли Икрион, Избальд и Идорн.

— Господин Бастиан, — сказал рыжеволосый Избальд, который, как видно, работал проворнее всех не только клинком, но и языком, — мы слышали, какой бесподобный дар вы имеете. Поэтому просим вас взять нас к себе на службу и позволить сопровождать вас в дальнейшей поездке. Каждый из нас троих жаждет обрести собственную историю. И хотя вы, несомненно, не нуждаетесь в нашей защите, но, может быть, вам всё же пригодятся три порядочных и способных рыцаря. Вы согласитесь?

— Охотно, — ответил Бастиан, — такими спутниками всякий бы гордился.

Тут три рыцаря захотели прямо на месте принести присягу в верности Бастиану на его мече, но он удержал их.

— Зиканда, — объяснил он, — волшебный меч. Никто не может до него дотронуться без опасности для жизни, кроме того, кто ел и пил пламя Пестрой Смерти и в нём искупался.

Так что им пришлось удовольствоваться дружеским рукопожатием.

— А что с героем Инреком? — осведомился Бастиан.

— Он совершенно пал духом, — сказал Икрион.

— Из-за своей дамы, — добавил Идорн.

— Вам нужно с ним повидаться, — заключил Избальд.

И они отправились — на этот раз впятером — в ту гостиницу, где поначалу остановилось всё общество и где Бастиан поставил в конюшню старую Йиху.

Когда они вошли в гостиный зал, там сидел один-единственный человек. Он склонился над столом, запустив руки в свою светлую шевелюру. Это был герой Инрек.

Видимо, в багаже, который он возил с собой, были запасные доспехи, попроще тех, что накануне разлетелись на кусочки в битве с Бастианом. В них он сейчас и сидел.

Когда Бастиан поприветствовал его, он вскочил и уставился на мальчиков. Глаза у него были покрасневшими.

Бастиан спросил, нельзя ли им подсесть к нему, и он, пожав плечами, кивнул, снова опустившись на своё место. На столе перед ним лежал листок бумаги — его, казалось, много раз комкали и разглаживали вновь.

— Я хотел узнать, как вы себя чувствуете, — начал Бастиан, — мне жаль, если я вас обидел.

Герой Инрек встряхнул головой.

— Со мной всё кончено, — произнес он хрипло. — Вот, прочтите сами!

Он пододвинул Бастиану записку. Там было написано:

«Мне нужен самый великий, а вы не такой, поэтому прощайте!»

— От принцессы Огламар? — спросил Бастиан.

Герой Инрек кивнул.

— Сразу же после нашего поединка она потребовала, чтобы её доставили на берег вместе с её иноходцем. Кто знает, где она теперь? Я её больше никогда не увижу. Что мне тогда делать на свете?

— А вы не можете её догнать?

— Зачем?

— Может быть, чтобы переубедить.

Герой Инрек горько рассмеялся.

— Да вы не знаете принцессу Огламар. Я тренировался более десяти лет, чтобы овладеть всем тем, что теперь умею. Я отказался от всего, что могло бы повредить моему физическому состоянию. Я соблюдал железную дисциплину, учился у величайших мастеров фехтования, у сильнейших борцов всех видов боевых искусств, пока не победил их всех. Я могу бегать быстрее лошади, прыгать выше оленя, я всё могу лучше всех, или, вернее, мог до вчерашнего дня. Прежде она не удостаивала меня и взглядом, но потом постепенно её интерес ко мне и моим умениям возрос. Я уже мог надеяться, что она изберет меня, а теперь всё оказалось напрасным. Как мне жить без надежды?

— Быть может, — сказал Бастиан, — вы просто слишком превозносите принцессу Огламар. Наверняка есть и другие, которые вам понравятся не меньше.

— Нет, — ответил герой Инрек, — принцесса Огламар нравится мне как раз потому, что она удовлетворится только самым великим.

— Ах так, — растерянно проговорил Бастиан, — это, конечно, тяжело. Как же быть? А если вы добьетесь её другим способом? Как певец, допустим, или поэт?

— Но я же герой, — возразил Инрек несколько раздраженно, — я не могу и не хочу менять профессию. Я такой, какой я есть.

— Да, — сказал Бастиан, — я понимаю.

Все молчали. Три рыцаря бросали на героя Инрека сочувственные взгляды. Они знали, каково ему сейчас. Наконец Избальд откашлялся и негромко сказал, обращаясь к Бастиану:

— Для вас ведь, господин Бастиан, помочь ему — пустячное дело.

Бастиан поглядел на Атрейо, но у того снова было непроницаемое лицо.

— Такому герою, как Инрек, — добавил Идорн, — и вправду плохо, когда нигде вокруг нету никаких чудовищ. Вы понимаете?

Бастиан всё ещё не понимал.

— Чудовища, — сказал Икрион, крутя свой огромный черный ус, — просто необходимы для того, чтобы герой мог стать героем.

И он подмигнул Бастиану.

Теперь, наконец, Бастиан понял.

— Послушайте, герой Инрек, — сказал он, — я просто проверял вашу стойкость, предлагая подарить своё сердце другой даме. На самом деле принцесса Огламар уже сейчас нуждается в вашей помощи, и никто, кроме вас, не сможет её спасти.

Герой Инрек насторожился.

— Вы серьезно, господин Бастиан?

— Совершенно серьезно, вы можете в этом убедиться прямо сейчас. Принцесса Огламар несколько минут назад подверглась нападению и была похищена.

— Кем?

— Самым ужасным чудовищем из всех, что когда-либо существовали в Фантазии. Это дракон Смерг. Она скакала по лесной поляне, когда чудище её заметило, ринулось на неё с воздуха, подняло её с иноходца и унесло с собой.

Инрек вскочил. Глаза его сверкали, щеки пылали. От радости он захлопал в ладоши. Но вдруг блеск в его глазах угас, и он снова сел.

— К сожалению, этого не может быть, — удрученно сказал он. — Нигде больше нет драконов.

— Вы забываете, герой Инрек, — ответил Бастиан, — что я сюда пришел издалека. Из такой дали, где вы не могли и побывать.

— Это правда, — подтвердил Атрейо, впервые вмешиваясь в разговор.

— И её действительно похитило это чудовище? — воскликнул герой Инрек. Он прижал обе руки к сердцу и вздохнул:

— О, моя обожаемая Огламар, как ты сейчас страдаешь. Но не бойся, твой рыцарь уже в пути! Скажите мне, что мне делать? Куда мне ехать?

— Очень далеко отсюда, — начал Бастиан, — есть страна, которая зовется Моргул, или Страна Холодного Огня, потому что пламя там холоднее льда. Как найти эту страну, я сказать не могу, вы должны отыскать её сами. Посреди этой страны находится окаменевший лес Водгабай. А посреди этого окаменевшего леса стоит свинцовая крепость Рагар. Она окружена тремя крепостными рвами. В первом течет зеленый яд, во втором дымится азотная кислота, а третий кишит скорпионами размером с вашу ступню. Там нет ни мостов, ни мостков, потому что хозяин свинцовой крепости Рагар и есть то крылатое чудище по имени Смерг. Его крылья — из склизкой кожи, тридцати двух метров в размахе. Когда он не летает, то стоит прямо, словно гигантский кенгуру. Туловищем он похож на шелудивую крысу, но хвост у него как у скорпиона. Малейшее прикосновение его ядовитого жала абсолютно смертельно. Его задние ноги — как у огромной саранчи, но передние — крошечные и хилые, словно ручонки маленького ребенка. Но не надо обманываться: как раз в этих ручонках таится страшная сила. Свою длинную шею он может втягивать, как улитка свои рожки, а на этой шее сидят три головы. Одна — большая, и напоминает голову крокодила. Из её пасти он извергает ледяной огонь. Но там, где у крокодила глаза, у него два нароста — ещё две головы. Правая напоминает голову старика. Ею он может слышать и видеть. А для разговора — левая голова, которая похожа на сморщенную голову старухи.

При этом описании герой Инрек немного побледнел.

— Как его имя? — переспросил он.

— Смерг, — повторил Бастиан. — Он бесчинствует уже тысячу лет подряд — таков его возраст. Вновь и вновь он похищает прекрасных юных девушек, чтобы они до конца своих дней вели домашнее хозяйство у него в замке. Когда девушка умирает, он ворует новую.

— Почему я об этом никогда не слыхал?

— Смерг может летать невероятно быстро и далеко. До сих пор он выбирал для своих разбойничьих налетов другие области Фантазии. Да и появляется он не чаще, чем дважды в столетие.

— И никто ещё до сих пор не освобождал пленниц?

— Нет, для этого нужен совершенно исключительный герой.

При этих словах щеки героя Инрека снова покрылись румянцем.

— А есть у этого Смерга слабое место? — спросил он с профессиональным интересом.

— Ах да! — ответил Бастиан. — Чуть не забыл самое главное. В глубочайшем погребе крепости Рагар лежит свинцовый топор. Вы, конечно, понимаете, что Смерг стережет этот топор как зеницу ока, потому что это единственное оружие, которым можно его убить. Нужно отрубить ему обе маленькие головы.

— Откуда вы всё это знаете? — спросил герой Инрек.

Но отвечать Бастиану не пришлось, потому что в тот же миг на улице раздались крики ужаса:

— Дракон!

— Чудовище!

— Да смотрите же, вверху, в небе!

— Ужасно!

— Он летит к городу!

— Спасайся, кто может!

— Нет, нет, у него уже есть жертва!

Герой Инрек бросился на улицу, и все остальные последовали за ним, Атрейо и Бастиан — в конце.

В небе порхало нечто похожее на гигантскую летучую мышь. Когда она приблизилась, на весь Серебряный город будто легла холодная тень. Это был Смерг, и выглядел он именно так, как Бастиан его только что придумал. Своими жалкими, но такими опасными ручонками он держал юную даму, которая кричала и изо всех сил дрыгала ногами.

— Инрек! — слышался всё удаляющийся крик. — Спаси меня, мой герой!

А потом всё прекратилось.

Инрек уже вывел своего черного жеребца из конюшни и стоял на серебряном пароме, который плыл в сторону суши.

— Скорей! — кричал он паромщику. — Я дам тебе всё, что хочешь, только скорей!

Бастиан посмотрел ему вслед и пробормотал:

— Надеюсь, я задал ему не слишком тяжелую задачу.

Атрейо посмотрел в его сторону. А потом тихо сказал:

— Пожалуй, нам тоже лучше отправиться в путь.

— Куда?

— Благодаря мне ты пришел в Фантазию, — ответил Атрейо, — и мне кажется, я должен помочь тебе найти обратный путь. Ты же хочешь когда-нибудь снова вернуться в свой мир, правда?

— Ох, об этом я пока ещё даже не думал, — сказал Бастиан. — Но ты прав, Атрейо. Да, конечно, ты совершенно прав.

— Ты спас Фантазию, — продолжал Атрейо, — и, по-моему, тебе это многое дало. Думаю, теперь тебе хочется вернуться и вылечить свой мир. Или есть ещё что-то, что тебя удерживает?

И Бастиан, забывший, что он не всегда был сильным, красивым, мужественным и могущественным, ответил:

— Нет, ничего такого.

Атрейо снова задумчиво посмотрел на своего друга и добавил:

— И, может быть, это длинный и трудный путь, кто знает?

— Да, кто знает? — согласился Бастиан. — Если хочешь, давай прямо сейчас отправимся в дорогу.

Потом произошел короткий, дружественный спор между тремя рыцарями, которые не могли договориться, кто из них отдаст Бастиану свою лошадь. Но Бастиан разрешил их спор, попросив подарить ему лошачиху Йиху. Они считали, что такое ездовое животное ниже достоинства господина Бастиана, но так как он настаивал, то в конце концов они согласились.

Пока рыцари готовили всё необходимое для путешествия, Бастиан и Атрейо вернулись во дворец Кверквобада, чтобы поблагодарить Серебряного Старца за его гостеприимство и попрощаться. Фалькор, Дракон Счастья, ждал Атрейо перед дворцом. Он очень обрадовался, когда услышал, что они хотят отправиться в путь. Города были ему не по душе, даже такие прекрасные, как Амаргант.

Серебряный Старец Кверквобад был погружен в чтение книги, которую он взял из библиотеки Бастиана Бальтазара Букса.

— Я был бы рад, если б вы у меня погостили подольше, — сказал он Бастиану несколько рассеянно, — не каждый день принимаешь у себя таких великих писателей. Но в утешение нам остаются ваши произведения.

Они попрощались и вышли из дворца.

Когда Атрейо садился на спину Фалькора, он спросил Бастиана:

— А ты не хочешь тоже лететь на Фалькоре?

— Немного погодя, — ответил Бастиан, — сейчас меня ждет Йиха, и я ей обещал.

— Тогда мы ждем вас на берегу, — крикнул Атрейо.

Дракон Счастья поднялся в воздух и в следующий миг скрылся из виду.

Вернувшись в гостиницу, Бастиан увидел, что три рыцаря вместе с лошадьми и лошачихой стоят на пароме, готовые в путь. Они сняли с Йихи вьючное седло и заменили его богато украшенным ездовым. Но зачем они это сделали, сама лошачиха узнала, только когда Бастиан подошел к ней и прошептал на ухо:

«Теперь ты принадлежишь мне, Йиха».

И пока паром отчаливал и удалялся от Серебряного города, над горькими водами Озера Слёз Муру всё звучал радостный крик старой лошачихи.

Что касается героя Инрека, то ему в самом деле удалось добраться до Моргула, Страны Холодного Огня. Он проник в окаменевший лес Водгабай и преодолел три рва вокруг крепости Рагар. Он нашел свинцовый топор и победил дракона Смерга. Потом доставил Огламар к её отцу, хотя она с радостью вышла бы за него замуж. Но теперь уже он не хотел этого. Но это уже другая история, и она должна быть рассказана в другой раз.

XVIII. Ахараи

Шел проливной дождь и темные тучи неслись почти над самой головой всадников. Потом крупными липкими хлопьями повалил снег, и, наконец, пошел дождь со снегом вместе. Ураганный ветер был такой силы, что даже лошадям приходилось уклоняться и сопротивляться ему. Плащи всадников, отяжелев от сырости, хлопали по спинам лошадей.

Уже много дней они были в пути и последние трое суток скакали по этому плоскогорью. Погода с каждым днем становилась всё хуже, земля под ногами превратилась в какую-то мешанину из грязи и острых осколков камней, и продвигаться вперед становилось всё труднее. Тут и там попадались группы кустарника или небольшие рощицы кривых от постоянного ветродува деревьев, больше глазу остановиться было не на чем.

Бастиан, ехавший впереди на лошачихе Йихе в своем сверкающем серебряном плаще, ещё сравнительно хорошо устроился. Оказалось, что этот плащ — хотя легкий и тонкий — прекрасно согревает, а вода с него стекает каплями. Икрион, силач, почти с головой укутался в толстый синий шерстяной тулуп. Стройный Избальд надвинул на рыжие волосы большой капюшон своей коричневой непромокаемой куртки. А серая парусиновая накидка Идорна прилипала к его тощему телу.

Тем не менее, три рыцаря были на свой грубоватый лад в хорошем настроении. Они и не ждали, что рискованное путешествие с господином Бастианом будет похоже на воскресную прогулку. Время от времени они запевали, перекрывая громкими голосами шум бури, скорее воинственно, чем красиво — то хором, то поодиночке. Их любимой песней, видимо, была та, что начиналась словами:

«Когда ещё был я совсем малец,

И-хей-хо, всё ветер и дождь…»

Они уверяли, что эту песню сочинил путешественник по Фантазии из давно ушедших времен, которого звали Шекспир или как-то вроде этого.

Единственный из всех, на кого ни сырость, ни холод, казалось, не производили ни малейшего впечатления, был Атрейо. С самого начала путешествия он большей частью мчался на спине Фалькора сквозь обрывки облаков и над ними, залетая далеко вперед, чтобы разведать местность, и возвращался обратно, чтобы сообщить о своих наблюдениях. Все они, и даже Дракон Счастья, были убеждены, что ищут путь, который приведет Бастиана обратно в его мир. Бастиан тоже так думал. Он и сам не знал, что принял предложение Атрейо только из дружбы и благих намерений, а на самом деле вовсе и не хотел возвращаться. Но география Фантазии определяется желаниями, осознанными или неосознанными. И так как от Бастиана зависело, в каком направлении они движутся, то получалось, что их путь уходил всё глубже в Фантазию, вёл их в самый центр — к Башне Слоновой Кости. Что это значило для Бастиана, он узнал позже. А пока ни он, ни его спутники ни о чём не догадывались.

Мысли Бастиана были заняты сейчас другим.

Уже на следующий день после того, как они покинули Амаргант, они обнаружили в лесу, окружающем озеро Муру, отчетливый след дракона Смерга. Часть стоящих поблизости деревьев окаменела. Очевидно, чудовище здесь приземлялось, и их обдал холодный огонь из его пасти. Отпечатки его лап, похожих на лапы огромной саранчи, были легко различимы. Атрейо, который знал в этом деле толк, нашел ещё и другие следы — коня героя Инрека. Значит, Инрек преследовал дракона.

— Не очень-то я рад этому, — не то в шутку, не то всерьез сказал Фалькор, вращая своими рубиново-красными глазами, — чудище Смерг или не чудище, а родственник мне, хоть и дальний.

Они не пошли по следу героя Инрека, а двинулись в другом направлении. Ведь цель их была найти Бастиану дорогу домой.

С тех пор Бастиан начал размышлять, что же он, собственно, сделал, придумав дракона для героя Инрека. Конечно, герой Инрек нуждался в чём-то таком, от чего он мог защищаться и с чем бороться. Но это же вовсе не значило, что он победит. Что, если Смерг погубит его? Кроме того, принцесса Огламар тоже оказалась в ужасном положении. Правда, она была довольно надменна, но дает ли это право Бастиану принести ей такое несчастье? И главное, кто знает, что ещё натворит Смерг в Фантазии. Бастиан, недолго думая, создал непредсказуемые опасности, которые продолжают существовать без его ведома и, возможно, принесут несказанные беды многим невинным. Лунита, как ему было известно, в своей Империи не делала различия между злым и добрым, между прекрасным и ужасным. Для неё каждое создание в Фантазии было одинаково важно и оправданно. Но он, Бастиан, имел ли он право относиться к этому так же, как она? И, прежде всего, хотел ли он этого? Нет, сказал себе Бастиан, он совсем не хочет войти в историю Фантазии как творец омерзительных тварей и чудовищ. Куда лучше было бы прославиться своей добротой и самоотверженностью, стать для всех светлым примером, чтобы его называли «хорошим человеком» или почитали как «великого благодетеля». Да, вот чего он желал.

Между тем местность стала гористой, и Атрейо, вернувшийся с разведывательного полета верхом на Фалькоре, сообщил, что в нескольких милях отсюда он заметил небольшую котловину, которая могла стать неплохой защитой от ветра. Если он хорошо разглядел, там есть и множество пещер, в которых можно найти убежище от снега и дождя.

Наступил поздний вечер, и пора было искать подходящее место для разбивки лагеря на ночь. Поэтому все обрадовались сообщению Атрейо и стали погонять лошадей. Путь проходил по дну долины, окруженной со всех сторон высокими скалами. Возможно, это было русло высохшей реки. Часа через два они добрались до котловины и в самом деле обнаружили повсюду в отвесных скалах пещеры. Они выбрали самую вместительную и расположились там, словно дома — настолько она была удобной. Три рыцаря отыскали в округе сухой хворост и обломанные бурей ветки, и вскоре в пещере запылал высокий костер. Сырые плащи расправили для просушки, лошадей и лошачиху завели внутрь и расседлали, и даже Фалькор, обычно предпочитавший ночевать на свежем воздухе, свернулся клубком в глубине пещеры. В сущности, тут было вполне уютно. Пока Идорн Стойкий пытался зажарить на своем длинном мече над огнем большой кусок мяса из провианта и все глядели на него с ожиданием, Атрейо повернулся к Бастиану и попросил:

— Расскажи нам побольше о Крис Те!

— О ком? — переспросил Бастиан, не понимая.

— О твоей подруге Крис Те, маленькой девочке, которой ты рассказывал свои истории.

— Я не знаю маленькой девочки с таким именем, — ответил Бастиан, — и с чего ты взял, что я ей рассказывал истории?

Атрейо вновь посмотрел на него задумчиво.

— В твоем мире, — проговорил он медленно, — ты ведь рассказывал много историй — ей, и себе самому.

— Откуда тебе это известно, Атрейо?

— Ты сам сказал. В Амарганте. И ещё ты сказал, что тебя за это часто высмеивали.

Бастиан уставился на огонь.

— Это правда, — пробормотал он, — я так сказал. Но я не знаю почему. Я не могу этого вспомнить.

Ему и самому это казалось странным.

Атрейо обменялся взглядом с Фалькором и кивнул с серьезным видом, словно они уже обсуждали то, что сейчас подтвердилось. Но больше он ничего не сказал. Видимо, не хотел говорить об этом при трех рыцарях.

— Мясо готово, — объявил Идорн.

Он отрезал каждому по куску, и все принялись есть. То, что оно готово, при всём желании сказать было нельзя — снаружи оно немного обуглилось, а внутри было ещё сырым, но при таких обстоятельствах привередничать не приходилось.

Некоторое время все жевали, а потом Атрейо опять попросил Бастиана:

— Расскажи, как ты к нам попал!

— Да ты же знаешь, — ответил Бастиан, — ты привел меня к Девочке Императрице.

— Нет, ещё до того, — сказал Атрейо, — в твоем мире: где ты там был и как всё произошло?

И тут Бастиан рассказал, как он украл книгу у господина Кореандера, как удрал с нею на школьный чердак и там начал читать. Он хотел уже начать рассказывать про Великий Поиск Атрейо, но тот покачал головой. Казалось, его не интересует, что Бастиан о нём прочел. Зато его очень интересовали подробности того, как и почему Бастиан посетил Кореандера и потом бежал на школьный чердак.

Бастиан напряженно думал, но больше ничего не нашел в своей памяти. Всё, что было с этим связано — что он боялся, что он был толстым, слабым и обидчивым — он позабыл. Его воспоминания были отрывочны, и эти отрывки казались ему такими далекими и неясными, будто речь шла не о нём самом, а о ком-то другом.

Атрейо спросил его и про другие воспоминания, и Бастиан рассказал о временах, когда была жива его мама, об отце, о родном доме, о своей школе и о своем городе — то, что ещё помнил.

Три рыцаря уже спали глубоким сном, а Бастиан всё рассказывал. Его удивляло, что Атрейо испытывает такой большой интерес к самому обыденному. Может быть, от того, как Атрейо его слушал, ему и самому обычные и обыденные вещи постепенно стали казаться вовсе не обыденными, а полными тайны, чего он раньше никогда не замечал.

В конце концов, он уже не знал, о чём рассказывать — ничего не приходило в голову. Была уже поздняя ночь, костер догорал. Три рыцаря тихонько похрапывали. Атрейо сидел с неподвижным лицом и, казалось, был погружен в размышления.

Бастиан потянулся, завернулся в свой серебряный плащ и уже засыпал, когда Атрейо тихо сказал:

— Это из-за АУРИНА.

Бастиан подпер голову рукой и спросонья посмотрел на друга.

— Что ты хочешь сказать?

— Блеск, — продолжал Атрейо, словно разговаривая с самим собой, — действует на нас не так, как на человеческих детей.

— С чего ты взял?

— Знак дает тебе большую власть, он исполняет все твои желания и в то же время у тебя кое-что отнимает: воспоминания о твоем мире.

Бастиан подумал. Он не чувствовал, что ему чего-то не хватает.

— Граограман сказал мне, что я должен идти путем желаний, чтобы найти своё Истинное Желание. И об этом говорит надпись на АУРИНЕ. Но для этого мне придется переходить от одного желания к другому. Я не могу их перескакивать. Иначе я вообще не смогу продвигаться вперед в Фантазии — так он сказал. Для этого мне нужна Драгоценность.

— Да, — сказал Атрейо, — он дает тебе путь и в то же время отнимает цель.

— Ну, — беспечно возразил Бастиан, — Лунита уж знала, что делает, когда дала мне Знак. Ты напрасно беспокоишься, Атрейо. Наверняка АУРИН не ловушка.

— Да нет, — пробормотал Атрейо, — в это мне тоже не верится.

И немного погодя добавил:

— По крайней мере, хорошо, что мы уже ищем путь в твой мир. Мы же ищем его, правда?

— Да-да, — ответил Бастиан уже в полусне.

Среди ночи он проснулся от странного шума. Он не мог понять, что это такое. Костер погас, и его окружала тьма. Потом он почувствовал руку Атрейо на своем плече и услышал его шепот:

— Что это?

— Я тоже не знаю, — прошептал Бастиан.

Они подползли к выходу из пещеры, откуда доносился шум, и прислушались. Звук был похож на сдавленные рыдания и плач каких-то бесчисленных созданий. Но в нём не было ничего человеческого, не был он похож и на стон животных. Это был какой-то шелест, который нарастал, словно пенный прибой, и иногда завершался общим тяжелым вздохом, а потом снова спадал, чтобы вскоре нахлынуть вновь. Это был самый жалостный звук из всех, какие Бастиану приходилось слышать.

— Если бы хоть что-нибудь было видно! — прошептал Атрейо.

— Подожди! — ответил Бастиан. — У меня же есть Аль Цахир.

Он вытащил из кармана светящийся камень и поднял его над головой. Свет был мягкий, как от свечи, и осветил котловину слабо, но этого свечения было достаточно, чтобы оба друга увидели картину, от которой они с отвращением поежились.

Вся котловина была заполнена безобразными червями величиной с вытянутую руку. Кожа их свисала, словно они были завернуты в рваные грязные тряпки и лохмотья. Между их складками они высовывали какие-то скользкие конечности, похожие на щупальца полипов. На одном конце их тела из-под лохмотьев иногда выглядывали два глаза без век, из которых постоянно текли слезы. Поэтому и они сами, и вся котловина были мокрыми.

В тот момент, когда на них упал свет Аль Цахира, они замерли на месте и тут стало видно, чем они были заняты. Прямо посреди них возвышалась башня из тончайшей серебряной филиграни — прекраснее и драгоценнее всех построек, какие Бастиан видел в Амарганте. Многие из этих червеобразных созданий, видимо, карабкались на эту башню, собирая её из отдельных частей. Но сейчас все они застыли и уставились на свет Аль Цахира.

— Горе! Горе! — по котловине пронесся испуганный шепот. — Наше уродство стало явным! Горе! Горе! Чьи глаза нас увидели? Горе! Горе, что мы должны видеть сами себя! Кто бы ты ни был, жестокий пришелец, будь милостив, сжалься над нами и убери от нас этот свет!

Бастиан поднялся.

— Я Бастиан Бальтазар Букс, — сказал он, — а вы кто?

— Мы Ахараи, — прозвучало в ответ. — Ахараи, Ахараи! Мы самые несчастные создания Фантазии!

Бастиан молчал и в растерянности смотрел на Атрейо, который тоже встал и стоял теперь рядом с ним.

— Так значит, это вы построили самый прекрасный город Фантазии Амаргант? — спросил Бастиан.

— Это так, ах, — прокричали существа, — но убери от нас этот свет и не смотри на нас. Будь милосерден!

— И вы наплакали Озеро Слёз Муру?

— Господин, — застонали Ахараи, — всё так, как ты говоришь. Но мы умрем от стыда и ужаса, если ты и дальше будешь заставлять нас стоять на свету. Зачем ты множишь наши страдания столь жестоко? Ах, мы же тебе ничего не сделали и никого никогда не оскорбляли своим видом.

Бастиан спрятал в карман камень Аль Цахир и снова наступила полная темнота.

— Спасибо! — кричали рыдающие голоса. — Спасибо за твою милость и твоё сострадание, господин!

— Я хотел бы поговорить с вами, — сказал Бастиан, — я хочу вам помочь.

Ему было почти дурно от омерзения и жалости рядом с этими отчаянными существами. Он не сомневался, что это и есть те самые создания, про которых он рассказывал в своей истории о происхождении Амарганта, но, как всегда, он был не уверен, существовали ли они всё время или возникли только благодаря ему. Ведь если это так, то он в ответе за все их страдания.

Но, как бы то ни было, он решил изменить эту ужасную ситуацию.

— Ах, — скулили жалобные голоса, — кто сможет нам помочь?

— Я! — крикнул Бастиан. — Я ношу АУРИН.

И вдруг стало тихо. Плач прекратился.

— Откуда вы вдруг появились? — спросил Бастиан в темноту.

— Мы живем в беспросветных глубинах земли, — раздался в ответ многоголосый шепот, — чтобы скрыть нашу внешность от солнечного света. Там мы непрестанно плачем о своей судьбе и вымываем слезами самое прочное серебро из древних пород, а потом плетем из него филигрань, которую ты уже видел. Только в самые темные ночи мы отваживаемся выйти на поверхность, и эти пещеры — наши выходы. Здесь, наверху, мы соединяем вместе то, что заготовили внизу. Как раз эта ночь была достаточно темной, чтобы избавить нас от возможности видеть собственный облик. Поэтому мы здесь. Работой мы стараемся искупить перед миром наше уродство и в ней находим малое утешение.

— Но вы же не виноваты, что вы такие! — возразил Бастиан.

— Ах, разная бывает вина, — отвечали Ахараи, — одни виноваты действием, другие помыслами, а наша вина в том, что мы существуем.

— Как я могу вам помочь? — спросил Бастиан, чуть не плача от сострадания.

— Ах, великий благодетель, — воскликнули Ахараи, — раз ты носишь АУРИН и имеешь власть спасти нас, мы просим тебя только об одном: дай нам другую внешность!

— Я сделаю это, не беспокойтесь, бедные вы червячки! — сказал Бастиан. — Я желаю, чтобы вы сейчас уснули, а когда утром рано проснетесь, выпорхнете из своей оболочки, превратившись в бабочек. Вы станете пестрыми и веселыми, будете только смеяться и развлекаться. С завтрашнего дня вас зовут не Ахараи Вечно-Плачущие, а Шламуфы Вечно-Смеющиеся!

Бастиан прислушался к темноте, но больше ничего не услышал.

— Они уже уснули, — прошептал Атрейо.

Друзья вернулись в пещеру. Рыцари Избальд, Идорн и Икрион всё ещё тихо похрапывали и так и ничего не узнали об этом происшествии.

Бастиан лёг.

Он был в высшей степени доволен собой.

Скоро вся Фантазия узнает о добром деле, которое он только что совершил. И ведь совсем бескорыстно — никто же не сможет утверждать, что он при этом пожелал чего-то для себя самого. Слава об его доброте засияет ясным светом.

— Ну, что скажешь, Атрейо? — прошептал он.

Атрейо немного помолчал, а потом ответил:

— Как знать, чего это тебе стоило?

Только позже, когда Атрейо уже спал, Бастиан понял, что его друг намекал на забывание, а не на его самоотверженность. Но долго он не раздумывал и уснул с радостным предчувствием.

На другое утро он проснулся от громких удивленных восклицаний трех рыцарей:

— Вы только посмотрите! Клянусь честью, моя старая кляча и та хихикает!

Бастиан увидел, что они стоят у выхода из пещеры, и Атрейо был тут же. Только он один не смеялся.

Бастиан встал и подошел к ним.

По всей котловине копошились, кувыркались и порхали маленькие комичные фигурки, забавнее которых Бастиан ещё никогда не видел. У всех у них за спиной были пестрые крылышки, как у бабочек, а одеты они были во всевозможные балахончики — в клеточку и в полоску, в крапинку и в горошек, которые казались то слишком узкими, то широкими, то большими, то маленькими, сшитыми на авось. Не было ничего ровно скроенного, и повсюду, даже на крыльях, были наляпаны заплатки. Ни одно из существ не походило на другое, лица их были пестрыми, как у клоунов, на них красовались круглые красные носы и разукрашенные рты. На голове у некоторых сидели цилиндры всевозможных цветов, другие напялили фуражки, у третьих на макушке торчало только три ярко-красных вихра, а двое обладали сверкающими лысинами. Больше всего их сидело и висело на изящной башне из драгоценной серебряной филиграни. Одни крутились на ней, прыгали вокруг и прямо по ней и пытались её разрушить.

Бастиан выбежал наружу.

— Эй, вы, там! — крикнул он. — Прекратите сейчас же! Нельзя так делать!

Существа замерли и все уставились вниз на Бастиана.

Один, с самой верхушки, спросил:

— Что он сказал?

А другой снизу прокричал:

— Вон тот говорит, что нам нельзя так делать.

— Почему он говорит, что нам нельзя так делать? — спросил третий.

— Потому что нельзя! — крикнул Бастиан. — Вы не можете просто так всё ломать!

— Вон тот говорит, что мы не можем всё ломать, — сообщил первый Клоун— Бабочка остальным.

— Нет, мы это можем, — ответил ему другой и отломил большой кусок башни.

— Нет, мы это можем! — прокричал первый Бастиану, прыгая, как сумасшедший.

Башня покачнулась и угрожающе заскрипела.

— Что же вы делаете! — заорал Бастиан. Он был разгневан и испуган, но он не знал, как себя вести, — уж очень комичны были эти создания.

— Вон тот, — снова обратился первый Клоун к своим товарищам, — спрашивает, что мы делаем.

— В самом деле, что мы делаем? — поинтересовался другой.

— Мы развлекаемся! — крикнул первый Клоун сверху Бастиану и чуть не захлебнулся от смеха.

— Но башня рухнет, если вы не прекратите! — закричал Бастиан.

— Вон тот, — сообщил первый Клоун остальным, — считает, что башня рухнет.

— И что? — спросил другой.

— И что? — прокричал сверху первый.

Бастиан лишился дара речи, и пока он искал подходящий ответ, все Клоуны-Бабочки, висевшие на башне, начали вдруг водить хоровод в воздухе, но держались при этом не за руки, а цеплялись за ноги, за воротники, некоторые кружились на голове, и все смеялись и горланили.

То, что вытворяли эти крылатые человечки, выглядело настолько комично и весело, что Бастиан невольно стал смеяться тоже.

— Но всё же так делать нельзя! — крикнул он. — Это творение Ахараев!

— Вон тот, — вновь обратился первый Клоун-Бабочка к своей компании, — говорит, что так делать нельзя.

— Нам всё можно, — крикнул другой и совершил в воздухе кувырок, — нам можно всё, что не запрещено. А кто нам запретит? Мы Шламуфы!

— Кто нам запретит? — прокричали все Клоуны-Бабочки хором. — Мы — Шламуфы!

— Я! — сказал Бастиан.

— Вон тот, — сказал первый Клоун остальным, — говорит, «я».

— Как это ты? — спросили другие. — Уж ты-то нам не указ.

— Да не я! — объяснил первый. — Вон тот говорит, что «он».

— Почему Вон тот говорит «он», — спросили остальные, — и вообще, кому он говорит «он»?

— Кому ты говоришь «он»? — прокричал первый Клоун.

— Я не говорил «он», — крикнул Бастиан, смеясь и злясь одновременно, — я говорю, что я вам запрещаю разрушать башню.

— Он нам запрещает, — объяснил первый Клоун остальным, — разрушать башню.

— Кто? — спросил один из пришедших только что Клоунов.

— Вон тот, — отвечали остальные.

А только что пришедший сказал:

— Я не знаю Вон того. Кто это вообще?

Первый закричал:

— Эй, Вон тот, ты кто вообще?

— Никакой я вам не Вон тот! — вскричал Бастиан, на этот раз порядком рассвирепев. — Я — Бастиан Бальтазар Букс, и я сделал из вас Шламуфов, чтобы вы не плакали и не причитали. Ещё ночью вы были несчастными Ахараями. Вы могли бы поуважительней отвечать вашему благодетелю!

Все Клоуны-Мотыльки вмиг прекратили кувыркаться и танцевать и уставились на Бастиана. Внезапно воцарилась мертвая тишина.

— Что сказал Вон тот? — прошептал мотылек, который сидел позади всех, но другой так хлопнул его по шляпе, что она спала ему на глаза.

— Тише! — зашептали все остальные.

— Ты не мог бы повторить ещё раз очень медленно и раздельно? — попросил первый Клоун подчеркнуто вежливо.

— Я — ваш благодетель! — крикнул Бастиан.

И тут среди Мотыльков-Клоунов начался какой-то комический переполох: один передавал другому слова Бастиана, и вдруг все бесчисленные существа, заполняющие котловину, забарахтались и закружились вихрем вокруг Бастиана, крича ему в уши со всех сторон:

— Слыхали? Вы поняли? Он наш Обалдетель! Его зовут Балдуан Хвастибан Крюкс! Нет, его зовут Хвастиан Болдуван! Чепуха! Его зовут Баксиан Балдюкс! Нет! Балован Хихикс! Бабельтрон! Никс! Флакс! Трикс!

Все они, казалось, были вне себя от восторга. Они трясли друг другу руки, подкидывали шляпы и толкались плечами и животами, поднимая облака пыли.

— Что мы за счастливчики! — кричали они. — Да здравствует наш Балован Хвальбадур Обалдюкс!

И, продолжая орать и хохотать, весь этот огромный рой поднялся ввысь и упорхнул прочь. Шум стих вдали.

Бастиан стоял и еле смог вспомнить, как же его на самом деле зовут.

Он был уже не уверен, что сделал доброе дело.

XIX. Спутники

Косые лучи утреннего солнца пробивались сквозь темную завесу туч, когда они тронулись в путь. Дождь и ветер наконец-то стали стихать. Два или три раза до полудня всадники попадали под короткий, сильный ливень, но потом погода заметно улучшилась. Стало значительно теплее.

Настроение у трех рыцарей было прямо-таки замечательным, они шутили, смеялись и всячески разыгрывали друг друга. Но Бастиан, ехавший впереди на лошачихе, был молчалив и погружен в себя. А рыцари, конечно же, испытывали к Бастиану слишком большое почтение, чтобы мешать ему в его раздумьях.

Они всё ещё двигались по скалистому плоскогорью, которому, казалось, не будет конца. Только деревья постепенно становились гуще и выше.

Атрейо, который по обыкновению летел далеко впереди на Фалькоре и разведывал местность, заметил озадаченность Бастиана уже при отправлении. Он спросил Дракона Счастья, как можно развеселить друга.

— Очень просто, — ответил Фалькор, вращая рубиново-красными глазами, — разве он не хотел на мне покататься?

Немного погодя, обогнув выступ скалы, путники увидели, что их ожидают Атрейо и Дракон Счастья. Оба удобно расположились на солнышке и щурились в сторону прибывающих.

Бастиан остановился и посмотрел на них.

— Вы устали? — спросил он.

— Ни капельки, — ответил Атрейо, — я только хотел спросить, не разрешишь ли ты мне прокатиться на Йихе? Я ещё ни разу не ездил верхом на лошаке. Наверно, это здорово, раз ты об этом не жалеешь. Не мог бы ты доставить мне такое удовольствие, Бастиан? А я одолжу тебе старого доброго Фалькора.

Щеки Бастиана покраснели от радости.

— Это правда, Фалькор? — спросил он. — Ты хочешь меня повезти?

— С удовольствием, великий султан! — прогудел Дракон Счастья и подмигнул. — Садись и держись крепче!

Бастиан спрыгнул с лошачихи и вскочил на спину Фалькора. Он ухватился за серебристо-белую гриву, и Дракон взмыл в небеса.

Бастиан ещё хорошо помнил скачку на Граограмане по Разноцветной Пустыне. Но лететь верхом на белом Драконе Счастья — дело совсем другое. Если бешеная скачка на огромном огненном Льве была упоением и криком, то это мягкое покачивание вверх и вниз гибкого драконьего тела напоминало песню, порою нежную и ласковую, а порою мощную и величественную. Когда же Фалькор молниеносно описывал в воздухе петли, его грива, усы на морде и длинная бахрома на лапах взвивались, как белое пламя, его полет был как пение небесного ветра. Серебряный плащ Бастиана развевался у него за спиной и блестел на солнце, будто сноп из тысячи искр.

К полудню они приземлились возле своих спутников, которые между тем разбили лагерь на освещенном солнцем горном плато, по которому журчал ручеек. Над огнем уже дымился котелок с супом, жарились лепешки. Лошади и лошачиха стояли в стороне на лужайке и паслись.

После обеда три рыцаря решили отправиться на охоту. Провиант был на исходе и прежде всего мясо. По пути они слышали крик фазанов в зарослях. И зайцы, видно, тут тоже водились. Они спросили Атрейо, не хочет ли он пойти с ними, ведь он, как и все Зеленокожие, должно быть, страстный охотник. Но Атрейо, поблагодарив, отклонил приглашение. Тогда, захватив с собой свои крепкие луки и пристегнув к спине колчаны со стрелами, три рыцаря пошли в ближайший лесок.

Атрейо, Фалькор и Бастиан остались одни.

Немного погодя Атрейо предложил:

— Как ты смотришь, Бастиан, на то, чтобы ещё немного рассказать нам о твоем мире?

— А что вас интересует? — спросил Бастиан.

— Что скажешь, Фалькор? — обратился Атрейо к Дракону Счастья.

— Я бы с удовольствием послушал про ребят из твоей школы, — ответил тот.

— Про каких ребят? — Бастиан был удивлен.

— Про тех, что над тобой насмехались, — пояснил Фалькор.

— Дети, которые надо мной насмехались? — ещё удивленнее повторил Бастиан. — Не знаю ничего про детей — и уж точно никто не отважился бы надо мной насмехаться.

— Но то, что ты ходил в школу, — возразил Атрейо, — это-то ты ещё помнишь?

— Да, — сказал Бастиан задумчиво, — я помню школу, верно.

Атрейо и Фалькор обменялись взглядом.

— Этого я и боялся, — пробормотал Атрейо.

— Чего же?

— Ты опять потерял часть твоих воспоминаний, — ответил Атрейо серьезно, — на этот раз из-за превращения Ахараев в Шламуфов. Не надо было тебе этого делать.

— Бастиан Бальтазар Букс, — голос Дракона Счастья звучал сейчас почти торжественно, — если ты дорожишь моим советом, не применяй больше власть, которую тебе дает АУРИН. Иначе ты рискуешь забыть всё — а как же тогда тебе удастся вернуться туда, откуда ты пришел?

— Вообще-то, — немного подумав, признался Бастиан, — я совсем не хочу туда возвращаться.

— Но ты должен! — испуганно воскликнул Атрейо. — Ты должен вернуться и попытаться привести в порядок свой мир, чтобы люди снова приходили к нам в Фантазию. Иначе Фантазия рано или поздно снова погибнет, и всё будет напрасно!

— Но ведь я-то пока ещё здесь, — сказал Бастиан немного обиженно, — и совсем недавно я дал Луните новое имя.

Атрейо молчал.

— Во всяком случае, — снова вмешался в разговор Фалькор, — теперь ясно, почему мы до сих пор не нашли ни малейшего намека на то, как Бастиану можно вернуться. Если он этого даже не хочет…!

— Бастиан, — сказал Атрейо почти просительно, — ну разве нет ничего, что бы тебя привлекало в твоем мире? Разве там нет никого, кого ты любишь? Подумай хоть о твоем отце, который наверняка ждет тебя и волнуется!

Бастиан покачал головой.

— Не думаю. Может, он даже рад был от меня избавиться.

Атрейо ошеломленно смотрел на друга.

— Вас послушать, — с горечью сказал Бастиан, — так можно подумать, что вы тоже только хотите от меня отделаться.

— Что ты хочешь сказать? — хриплым голосом спросил Атрейо.

— Ну да, — продолжал Бастиан, — вы оба, похоже, только и заботитесь о том, чтобы я как можно скорее исчез из Фантазии.

Атрейо поглядел на Бастиана и медленно покачал головой. Долгое время никто не проронил ни слова. Бастиан начал уже раскаиваться, что упрекал друзей. Он и сам знал, что это неправда.

— Я думал, мы друзья, — тихо сказал Атрейо.

— Да, — воскликнул Бастиан, — мы друзья и всегда будем друзьями. Прости меня, я говорил какую-то чушь.

Атрейо улыбнулся.

— Ты тоже нас прости, если мы тебя обидели. Это не нарочно.

— Во всяком случае, — примирительно сказал Бастиан, — я последую вашему совету.

Вскоре вернулись три рыцаря. Они подстрелили несколько куропаток, фазана и зайца. Снялись с лагеря, и путешествие продолжилось. Теперь Бастиан снова ехал на Йихе.

К вечеру они вошли в лес, где возвышались только очень высокие и стройные стволы. Это были хвойные деревья, которые на большой высоте образовывали настолько густой зеленый покров, что сквозь него едва пробивались лучи солнца. Возможно, потому здесь и не было подлеска.

Было приятно скакать по этой мягкой ровной земле. Фалькор решил идти рядом со всадниками — если бы он с Атрейо полетел над вершинами деревьев, то неизбежно потерял бы остальных.

Всё время до позднего вечера они ехали между высокими стволами в темно-зеленом полумраке. А к ночи на холме увидели руины крепости и среди обрушенных башен и стен, мостов и остатков комнат обнаружили свод, который сравнительно хорошо сохранился. Здесь и устроились на ночлег. На этот раз была очередь рыжеволосого Избальда готовить ужин, и оказалось, что он превосходный повар. Фазан, зажаренный им на костре, был замечателен.

На другое утро двинулись дальше. Целый день шли через лес, который во все стороны выглядел одинаково. Только вечером они заметили, что сделали, видимо, большой круг, потому что снова наткнулись на руины крепости, с которых начали путь. Только на этот раз подъехали с другой стороны.

— Такого со мной ещё не случалось! — сказал Икрион, крутя черный ус.

— Глазам своим не верю! — молвил Избальд, мотая рыжей головой.

— Такого вообще быть не может! — пробурчал Идорн, пробираясь в руины на своих длинных, как ходули, тощих ногах.

Но всё было именно так, и остатки вчерашней трапезы подтверждали это.

Атрейо и Фалькор тоже понять не могли, как же вышло, что они заблудились. Но оба молчали.

За ужином — на сей раз это было жаркое из зайца, довольно сносно приготовленное Икрионом — три рыцаря спросили, не хочет ли Бастиан поведать им что-нибудь из сокровищницы воспоминаний о мире, из которого пришел. Но Бастиан отговорился тем, что у него болит горло. Поскольку он весь день был молчалив, рыцари приняли эту отговорку за правду. Они дали ему пару хороших советов, что ему можно сделать с этой болезнью, и легли спать.

Только Атрейо и Фалькор догадывались, что происходит с Бастианом. Рано утром снова тронулись в путь и весь день ехали по лесу, старательно отслеживая нужное направление, а когда наступил вечер, опять стояли у развалин крепости.

— Это же какая-то чертовщина! — прогромыхал Икрион.

— Я сойду с ума! — простонал Избальд.

— Друзья, — сухо промолвил Идорн, — мы можем отказываться от нашего призвания. Мы не годимся в странствующие рыцари.

Бастиан уже в первый вечер отыскал здесь отдельную нишу для Йихи, потому что она иногда любила оставаться одна и предаваться своим мыслям. Общество лошадей, которые ни о чём другом не говорят, кроме как о своем благородном происхождении и дворянской родословной, ей мешало. Когда Бастиан в этот вечер отвел лошачиху на её место, она сказала:

— Господин, я знаю, почему мы не можем идти дальше.

— Откуда ты это знаешь, Йиха?

— Потому что я вожу тебя, господин. Я ведь только наполовину ослица и всё чувствую.

— И в чём же причина, по твоему мнению?

— Ты больше не желаешь, господин. Ты перестал желать.

Бастиан посмотрел на неё с изумлением.

— Ты и вправду мудрое животное, Йиха.

Лошачиха в смущении прядала своими длинными ушами.

— А ты знаешь, в каком направлении мы двигались до сих пор?

— Нет, — сказал Бастиан, — а ты знаешь?

Йиха кивнула.

— До сих пор мы приближались к центру Фантазии. Таким было наше направление.

— К Башне Слоновой Кости?

— Да, господин. И мы хорошо продвигались вперед, пока держались этого направления.

— Не может быть, — усомнился Бастиан, — Атрейо заметил бы, а Фалькор уж точно. Но оба ничего об этом не знают.

— Мы, лошаки, — сказала Йиха, — ограниченные создания и никак не можем, конечно, сравниться с Драконом Счастья. Но есть пара вещей, господин, в которых мы знаем толк. И прежде всего направление. Это у нас врожденное. Мы никогда не ошибаемся. Поэтому я была уверена, что ты хочешь к Девочке Императрице.

— К Луните…, — пробормотал Бастиан, — да, я хотел бы увидеть её снова. Она скажет, что мне нужно делать.

Он погладил лошачиху по мягкой морде и прошептал:

— Спасибо, Йиха, спасибо!

На следующее утро Атрейо отозвал Бастиана в сторону.

— Послушай, Бастиан, Фалькор и я — мы должны перед тобой извиниться. Совет, который мы тебе дали, был хорошо нами обдуман, но он был глупым советом. С тех пор, как ты ему последовал, наше путешествие застопорилось. Сегодня ночью мы много об этом говорили — Фалькор и я. Ты не уйдешь отсюда, и мы тоже, пока ты снова что-нибудь не пожелаешь. При этом ты неминуемо снова забудешь что-то, но другого выхода нет. Остается лишь надеяться, что ты всё-таки найдешь обратный путь не слишком поздно. Если мы останемся здесь — это тебе тоже не поможет. Ты должен воспользоваться властью АУРИНА и найти своё следующее желание.

— Да, — сказал Бастиан, — Йиха тоже так говорит. И я уже знаю своё следующее желание. Пойдемте, я хочу, чтобы все его услышали.

Они вернулись к остальным.

— Друзья, — громко сказал Бастиан, — до сих пор мы напрасно искали путь, который мог бы вернуть меня в мой мир. Боюсь, если мы будем продолжать в том же духе, мы его никогда не найдем. Поэтому я решил найти ту единственную, кто может дать мне совет. Это Девочка Императрица. С сегодняшнего дня цель нашего путешествия — Башня Слоновой Кости.

— Ура! — разом вскричали три рыцаря.

Но тут загремел бронзовый голос Фалькора:

— Оставь это, Бастиан Бальтазар Букс! То, чего ты хочешь, невозможно! Разве ты не знаешь, что Златоглазую Повелительницу Желаний можно встретить только один-единственный раз? Ты никогда больше её не увидишь!

Бастиан выпрямился.

— Лунита мне очень многим обязана! — сказал он раздраженно. — Не думаю, что она откажет мне в приеме.

— Ты ещё поймешь, — ответил Фалькор, — что её решения иногда сложно постичь.

— Ты и Атрейо, — проговорил Бастиан и почувствовал, как его охватывает волна гнева, — постоянно даете мне советы. А ведь сами видите, куда они нас привели. Теперь я буду решать сам. Я уже решил, и всё так и будет.

Он перевел дух и продолжал немного спокойнее:

— Кроме того, вы всегда судите по-своему. Но вы — творения Фантазии, а я — человек. С чего вы взяли, что мне подходит то же, что и вам? Когда Атрейо носил АУРИН, Амулет был для него не тем же, что и для меня. И кто же вернет Драгоценность Луните, если не я? Ты говоришь, её нельзя встретить во второй раз? Но я уже встречался с нею два раза. В первый раз мы увидели друг друга на миг, когда к ней вошел Атрейо, а во второй — когда взорвалось Большое Яйцо. Для меня всё не так, как для вас. И я увижу её в третий раз.

Все молчали. Рыцари — потому что они не понимали, о чём спор. Атрейо и Фалькор — потому что и в самом деле начали сомневаться.

— Да, — тихо сказал наконец Атрейо, — возможно, всё так и есть, как ты говоришь, Бастиан. Мы не знаем, как поведет себя с тобой Девочка Императрица.

Они двинулись в путь, и уже через несколько часов, ещё до полудня, вышли из леса.

Перед ними раскинулась широкая, слегка холмистая, поросшая травой равнина, через которую, извиваясь, текла река. Дойдя до неё, они пошли вдоль берега вниз по течению.

Атрейо, как и прежде, летел на Фалькоре впереди всадников, описывая широкие круги и разведывая путь. Но оба они были очень озабочены, и полет их был уже не таким легким, как раньше.

Поднявшись однажды очень высоко и улетев далеко вперед, они увидели, что земля вдали словно обрывается. Под крутым склоном глубоко внизу виднелась долина, густо поросшая лесом. Река срывалась в неё мощным водопадом. Но всадники могли доскакать до него не раньше чем на следующий день.

Фалькор повернул назад.

— Как ты думаешь, Фалькор, — спросил Атрейо, — Девочке Императрице всё равно, что станет с Бастианом?

— Кто знает, — ответил Фалькор, — она не делает различий.

— Но тогда, — продолжал Атрейо, — воистину, она — это…

— Не говори этого! — перебил Фалькор. — Я знаю, что ты думаешь, но не говори этого.

Атрейо помолчал немного, потом сказал:

— Он мой друг, Фалькор. Мы должны ему помочь. Даже вопреки воле Девочки Императрицы, если придется. Но как?

— Нам повезет, — ответил Дракон, и в первый раз голос его звучал так, будто бронзовый колокол треснул.

Этим вечером для ночевки выбрали пустой бревенчатый дом на берегу реки. Фалькору здесь, конечно, было слишком тесно, и он предпочел, как и раньше, спать высоко в небе. Лошадям и Йихе тоже пришлось оставаться снаружи.

Во время ужина Атрейо рассказал про водопад и про удивительный обрыв, который он заметил вдалеке. Потом сказал — как бы между прочим:

— Кстати, по нашему следу идут преследователи.

Три рыцаря переглянулись.

— Ого! — воскликнул Икрион, деловито крутя свой черный ус. — А сколько их?

— За нами я насчитал семерых, — ответил Атрейо, — но здесь они будут не раньше завтрашнего утра, даже если будут скакать всю ночь.

— Они вооружены? — поинтересовался Избальд.

— Этого я разглядеть не смог, — сказал Атрейо, — но ещё больше их идет с других направлений. На западе я видел шестерых, девятерых на востоке, и двенадцать или тринадцать идут нам навстречу.

— Мы подождем и узнаем, что им нужно, — сказал Идорн, — тридцать пять или тридцать шесть человек не страшны ни нам троим, ни тем более господину Бастиану или Атрейо.

В эту ночь Бастиан не отстегивал свой меч Зиканду, как обычно. Он спал с рукояткой в руке. Во сне он видел лицо Луниты, её многообещающую улыбку. Проснувшись, он кроме этого ничего не помнил, но сон укрепил в нём надежду встретить её снова.

Выглянув из двери избушки, Бастиан увидел сквозь утренний туман, подымавшийся с реки, семь неясных фигур. Двое шли пешком, а остальные ехали на различных животных. Бастиан тихо разбудил своих друзей.

Рыцари опоясались мечами и все вместе вышли из избы. Завидев Бастиана, всадники соскочили с коней, а потом все семеро опустились на левое колено. Они склонили голову и прокричали:

— Да здравствует спаситель Фантазии Бастиан Бальтазар Букс! Мы приветствуем тебя!

Выглядели пришельцы довольно странно. У одного из тех двух, что шли пешком, была необычайно длинная шея, на которой возвышалась голова с четырьмя лицами, по одному на каждую сторону. У первого было веселое выражение, у второго — гневное, у третьего — печальное, а у четвертого — сонное. Каждое лицо было застывшим и неизменным, но владелец их всегда мог повернуться тем лицом, которое соответствовало его теперешнему настроению. Это был тролль Четыре Четверти, которого кое-где называют также Темпераментником.

Второй бегун был из тех, кого в Фантазии называют Кефалоподами, или Головоногами — у него была только голова на очень длинных и тонких ногах — туловища и рук не было. Головоноги вечно странствуют, и у них нет постоянного места жительства. Чаще всего они бродят большими стаями, но изредка встречаются и одинокие ходоки. Питаются они травами. Тот, что преклонив колена, стоял теперь перед Бастианом, был юным и румяным. Трое верхом на лошадях, ростом едва больше коз, оказались Гномом, Тенеплутом и Дикушкой. Гном с золотым обручем на голове был, очевидно, властителем. Тенеплута было трудно рассмотреть, потому что он состоял, собственно, из одной тени, которую никто не отбрасывал. У Дикушки было кошачье лицо и длинные золотые локоны, закрывавшие всю её, словно плащ. Всё её тело было покрыто косматым золотым мехом. Ростом она была не больше пятилетнего ребенка.

Ещё один посетитель приехал на быке — он был родом из страны сазафранцев, которые рождались старыми и умирали грудными детьми. Этот, с длинной седой бородой, лысиной и морщинистым лицом, был — по меркам сазафранцев — очень юн, почти что одних лет с Бастианом.

Синий Джинн приехал на верблюде. Он был длинным и тощим и носил огромный тюрбан. Телосложением он был похож на человека, но его обнаженный мускулистый торс казался вылитым из блестящего голубого металла. Вместо носа и рта на лице его выдавался вперед мощный загнутый орлиный клюв.

— Кто вы такие и чего хотите? — несколько грубо спросил Икрион. Несмотря на столь церемонное приветствие, он, казалось, не совсем убедился в безобидности этих посетителей, и единственный всё ещё не снял руки с рукоятки меча.

Тролль Четыре Четверти, который до этого показывал своё сонное лицо, теперь повернулся веселым лицом к Бастиану и сказал, не обращая внимания на Икриона:

— Господин, мы — властители из самых разных стран Фантазии, и каждый из нас отправился в путь, чтобы приветствовать тебя и просить твоей помощи. Весть о твоем присутствии облетела всю Фантазию, ветер и облака произносят твоё имя, волны морские своим рокотом возвещают твою славу, и каждый ручеек повествует о твоем величии.

Бастиан бросил взгляд на Атрейо, но тот серьезно, почти строго смотрел на тролля. На лице его не было и тени улыбки.

— Мы знаем, — теперь взял слово синий Джинн, и голос его звучал как орлиный клекот, — что ты сотворил Ночной Лес Перелин и Разноцветную Пустыню Гоаб. Мы знаем, что ты ел и пил от пламени Пестрой Смерти и купался в нём, чего не может вынести никто в Фантазии. Мы знаем, что ты прошел через Храм Тысячи Дверей, и мы знаем, что свершилось в Серебряном городе Амарганте. Мы знаем, господин, что ты можешь всё. То, чего ты желаешь, возникает по единому твоему слову. Поэтому мы приглашаем тебя прийти к нам и оказать нам милость: дать каждому свою собственную историю. Ведь ни у кого из нас её ещё нет.

Бастиан подумал, а потом покачал головой.

— То, чего вы от меня ждете, я пока что не смогу сделать. Позднее я помогу вам всем. Но сначала я должен встретиться с Девочкой Императрицей. Поэтому помогите мне найти Башню Слоновой Кости!

Эти слова, казалось, нимало не разочаровали всех этих существ. После короткого совещания они заявили, что чрезвычайно рады предложению Бастиана о том, чтобы его сопровождать. Немного погодя вся процессия, которая напоминала уже небольшой караван, пришла в движение.

Целый день к ним примыкали всё новые пришельцы. Не только те, о которых накануне сообщал Атрейо — посланцев было гораздо больше, и возникали они со всех сторон. Явились козлоногие фавны и огромные ночные духи, эльфы и гномы, жуко-наездники и трехноги, петух ростом с человека, в сапогах с отворотами, и олень с золотыми рогами, стоявший на задних ногах и одетый в некое подобие фрака. А вообще, среди вновь прибывших было множество существ, ничем не похожих на человека. Например, медные муравьи в шлемах, бродячие скалы причудливой формы, звери-флейтисты, игравшие на своих длинных клювах, а также трое так называемых лужников, передвигавшихся поистине удивительным способом: на каждом шагу они растекались, чтобы чуть подальше снова принять свою форму. Самым диковинным из вновь прибывших был, пожалуй, Двойной, у которого передняя и задняя часть туловища бегали отдельно друг от друга. Он имел отдаленное сходство с гиппопотамом, но был в красно-белую полоску.

В общей сложности их уже собралось больше сотни. И все они пришли, чтобы поприветствовать Бастиана, спасителя Фантазии, и просить его о своей собственной истории. Но первые семеро разъясняли подоспевшим позднее, что сначала замышляется путешествие к Башне Слоновой Кости, и все были готовы идти туда вместе.

Икрион, Избальд и Идорн ехали верхом рядом с Бастианом во главе уже довольно длинной процессии.

К вечеру подошли к водопаду, а с наступлением ночи шествие спустилось с плоскогорья извилистой горной тропой и оказалось в лесу орхидей величиной с дерево. Гигантские пятнистые цветы внушали смутное беспокойство. Поэтому, когда разбили лагерь, было решено на всякий случай выставить ночной караул.

Бастиан и Атрейо собрали мох, росший здесь повсюду, и сделали себе мягкое ложе. Фалькор свернулся кольцом вокруг друзей, головой внутрь, так что они как будто оказались под защитой большого крепостного вала. Теплый воздух был наполнен странным и не очень приятным запахом, который источали орхидеи. Было в нём что-то сулящее беду.

XX. Зрячая Рука

Когда при первых лучах солнца на цветах и листьях орхидей засверкали капли росы, караван снова двинулся в путь. Ночь прошла без происшествий, только несколько раз подходили новые посланцы — теперь толпа их насчитывала более трехсот. Шествие этих столь разнообразных существ и впрямь представляло собой примечательное зрелище.

Чем дальше проникали они в лес орхидей, тем всё более невероятные формы и оттенки приобретали цветы. И вскоре рыцари Икрион, Избальд и Идорн установили, что тревожное чувство, которое побудило их выставить караул, и в самом деле не лишено основания. Многие из этих растений оказались плотоядными и были такими огромными, что могли проглотить теленка. Правда, они не умели передвигаться — а иначе ночной караул был бы бесполезен — но если до них дотрагивались, то они хватали, будто железными клешнями. И пару раз рыцарям пришлось пускать в ход мечи, вырубая цветок под корень и шинкуя его на кусочки, чтобы освободить руку или ногу своих спутников или ездовых животных.

Бастиан, ехавший на Йихе, постоянно был окружен густой толпой всевозможных фантастических созданий, которые пытались обратить на себя его внимание или хотя бы увидеть его краешком глаза. Но Бастиан ехал молча, с отрешенным выражением лица. В нём проснулось новое желание, и впервые оно было таким, что даже вид у него стал мрачный и неприступный.

В поведении Атрейо и Фалькора, несмотря на примирение с ними, его раздражало то, что они, очевидно, обращаются с ним, словно с несамостоятельным ребенком, за которого они чувствуют ответственность, которого они обязаны опекать и наставлять. Если хорошенько поразмыслить, то так было уже с первого дня их встречи. А почему, собственно? Видимо, по какой-то причине они чувствовали своё превосходство над ним, даже если при этом хорошо к нему относились. Без сомнения, Атрейо и Фалькор принимают его за простодушного мальчика, нуждающегося в защите. Но это его не устраивает, нет, это его совершенно не устраивает! Он вовсе не простодушный мальчик! Они ещё увидят! Он хотел быть опасным, опасным и внушающим страх! Чтобы все его остерегались — и Фалькор с Атрейо тоже.

Синий Джинн — его звали Иллуан — проложил себе путь в толпе и поклонился Бастиану, сложив руки на груди. Бастиан остановился.

— В чём дело, Иллуан? Говори!

— Господин, — проклекотал Джинн, — я кое-что разузнал у наших новых спутников. Некоторые из них утверждают, что эта местность им знакома, и они знают, к чему мы приближаемся. Все они трясутся от страха, господин.

— Почему? Что это за местность?

— Этот лес плотоядных орхидей, господин, называется садом Оглаис, и примыкает он к волшебному замку Хороку, который ещё называют Зрячей Рукой. Там живет самая могущественная и самая злая волшебница Фантазии. Её имя — Ксайда.

— Хорошо, — ответил Бастиан, — скажи трусам, чтобы они успокоились. Я с ними.

Поклонившись ещё раз, Иллуан удалился.

Чуть позже рядом с Бастианом приземлились Фалькор и Атрейо, которые до этого летели далеко впереди. Караван тем временем расположился на обеденный привал.

— Не знаю, что и думать, — начал Атрейо, — тремя или четырьмя часами раньше мы увидели посреди леса орхидей строение, которое напоминало большую руку, торчащую из земли. Впечатление довольно жуткое. Если будем держаться того же направления, то выйдем прямо на него.

Бастиан сообщил им, что он узнал от Иллуана.

— В таком случае, — предложил Атрейо, — было бы разумнее поменять направление, ты не считаешь?

— Нет, — сказал Бастиан.

— Но нет никакой причины, которая принуждала бы нас встретиться со Ксайдой. Лучше было бы избежать этой встречи.

— Есть причина.

— Какая?

— Я так хочу, — сказал Бастиан.

Атрейо молчал, глядя на него в изумлении. Тут со всех сторон вновь начали тесниться фантазийцы, стараясь перехватить взгляд Бастиана, и их разговор был прерван.

Однако после обеда Атрейо снова подошел и с беспечным видом предложил Бастиану:

— Не хочешь полетать со мной на Фалькоре?

Бастиан понял: у Атрейо что-то на душе. Они вскочили на спину Дракона Счастья — Атрейо спереди, Бастиан за ним — и взмыли вверх. Впервые они летели вместе. Как только они очутились на таком расстоянии от земли, что их никто не мог услышать, Атрейо сказал:

— Трудно теперь бывает поговорить с тобой наедине. Но мы обязательно должны поговорить друг с другом, Бастиан.

— Так я и думал, — ответил Бастиан, усмехнувшись. — Так в чём же дело?

— То, что мы тут оказались, — нерешительно начал Атрейо, — и куда теперь движемся, — это связано с твоим новым желанием?

— Вероятно, — холодно ответил Бастиан.

— Да, — продолжал Атрейо, — так мы с Фалькором и думали. Что же это за желание может быть?

Бастиан молчал.

— Пойми меня правильно, — добавил Атрейо, — дело не в том, что мы чего-то или кого-то испугались. Но мы твои друзья, и беспокоимся о тебе.

— Это лишнее, — ещё холоднее ответил Бастиан.

Атрейо долго молчал. Наконец Фалькор повернул к ним голову и сказал:

— У Атрейо есть очень разумное предложение, тебе бы к нему прислушаться, Бастиан Бальтазар Букс.

— Вы снова с добрым советом? — спросил Бастиан, насмешливо улыбаясь.

— Нет, не совет, Бастиан, — ответил Атрейо, — предложение, которое, быть может, поначалу тебе не понравится. Но подумай, прежде чем его отклонить. Всё это время мы ломали голову над тем, как нам тебе помочь. Причина всего в том действии, которое на тебя оказывает Знак Девочки Императрицы. Без силы АУРИНА ты не сможешь желать дальше, но с силой АУРИНА ты теряешь себя самого и всё меньше помнишь о том, куда ты вообще идешь. Если мы ничего не предпримем, наступит момент, когда ты забудешь обо всём.

— Об этом мы уже говорили, — сказал Бастиан, — и что дальше?

— Когда я носил Драгоценность, — продолжал Атрейо, — всё было по-другому. Меня она вела, и ничего у меня не отнимала. Может, потому, что я не человек и не могу потерять воспоминаний о человеческом мире. Я хочу сказать, что мне Амулет никогда не вредил, как раз наоборот. И поэтому я хотел тебе предложить, чтобы ты отдал мне АУРИН и просто доверился мне. Я буду искать для тебя путь. Как ты к этому отнесешься?

— Отрицательно! — холодно сказал Бастиан.

Фалькор снова повернул голову.

— Ты не хочешь хотя бы на миг об этом задуматься?

— Нет, — ответил Бастиан, — зачем?

И тут Атрейо впервые рассердился.

— Бастиан, одумайся! Ты же видишь — так продолжаться не может! Неужели ты не замечаешь, как ты изменился? Что ты с собой сделал? И что ещё с тобой будет?

— Большое спасибо, — сказал Бастиан, — очень благодарен, что вы беспрерывно обо мне печетесь! Но, честно говоря, мне было бы куда приятнее, если бы вы наконец оставили меня в покое. Я — если вы забыли — именно я спас Фантазию, и мне Лунита доверила свою власть. И какая-то причина у неё на это была, а иначе она оставила бы АУРИН тебе, Атрейо. Но она отобрала Знак у тебя и отдала его мне! Я изменился, ты говоришь? Да, дорогой мой Атрейо, пожалуй, ты прав! Я уже не тот наивный простак, каким вы меня представляете! Сказать тебе, почему ты на самом деле хочешь отнять у меня АУРИН? Да ты просто завидуешь — ты просто мне завидуешь, вот и всё. Вы меня ещё не знаете, но если будете продолжать в том же духе — говорю вам ещё раз по-хорошему — тогда вы меня узнаете!

Атрейо ничего не ответил. Фалькор словно вдруг потерял все силы, он с трудом тащился по воздуху, опускаясь всё ниже и ниже, как подстреленная птица.

— Бастиан, — с трудом произнес наконец Атрейо, — тому, что ты сейчас сказал, ты не можешь верить всерьез. Давай забудем об этом. Это никогда не было сказано.

— Ну ладно, — ответил Бастиан, — как хочешь. Это не я начал. Но я не возражаю: забудем.

Некоторое время никто не проронил ни слова.

Вдали, прямо перед ними, среди леса орхидей, возник замок Хорок. Он и вправду был похож на гигантскую руку с пятью вытянутыми пальцами.

— И всё-таки я хотел бы, чтобы все кое-что уяснили, — неожиданно сказал Бастиан. — Я решил вообще не возвращаться. Я останусь в Фантазии навсегда. Мне здесь очень нравится. Так что я с легкостью могу отказаться от моих воспоминаний. А что касается будущего Фантазии, то я могу дать Девочке Императрице тысячу новых имен. Нам больше не нужен человеческий мир!

Фалькор вдруг резко развернулся и полетел назад.

— Эй! — крикнул Бастиан. — Что ты делаешь? Лети дальше! Я хочу рассмотреть Хорок вблизи!

— Я больше не могу, — ответил Фалькор надтреснутым голосом, — я, правда, больше не могу.

Приземлившись возле каравана, они застали своих попутчиков в сильном волнении. Оказалось, на караван совершила нападение шайка из полусотни здоровяков, закрытых то ли в черные панцири насекомых, то ли в доспехи. Многие разбежались и возвращались теперь в караван поодиночке или группами, другие же храбро оборонялись, но ничего не смогли сделать. Эти бронированные великаны разбивали любое сопротивление, как будто для них это была детская игра. Три рыцаря — Икрион, Избальд и Идорн — героически бились, но так и не одолели ни одного противника. В конце концов, они были побеждены, разоружены, закованы в цепи, и их увели прочь. Один из Броневеликанов странным жестяным голосом прокричал следующее:

— Вот послание Ксайды, госпожи замка Хорока, Бастиану Бальтазару Буксу. Она требует, чтобы спаситель безоговорочно ей подчинился и поклялся служить ей как верный раб всем, что он может и чем владеет. Если же он не готов на это и будет замышлять какую-нибудь хитрость, чтобы перечить воле Ксайды, то три его друга, Икрион, Избальд и Идорн умрут медленной, позорной и жестокой смертью под пыткой. Так что пускай думает быстрее, потому что срок истекает завтра утром, с восходом солнца. Таково послание Ксайды, госпожи замка Хорока, Бастиану Бальтазару Буксу. Послание передано.

Бастиан прикусил губу. Атрейо и Фалькор в оцепенении смотрели прямо перед собой, но Бастиан знал наверняка, о чём они оба думают. И как раз то, что они ничем не выдавали этого, раздражало его ещё больше. Но сейчас не время призывать их к ответу. Позднее ещё представится подходящий случай.

— Я ни в коем случае не поддамся шантажу Ксайды — это, думаю, понятно, — громко сказал он всем стоявшим вокруг, — мы должны сейчас же придумать план, как побыстрее освободить пленных.

— Это будет нелегко, — заметил Иллуан, синий Джинн с орлиным клювом, — с этими черными молодчиками мы не справимся даже все вместе, это уже ясно. И даже если ты, господин, и Атрейо, и его Дракон Счастья поведете нас в бой, мы не скоро захватим замок Хорок. Жизнь троих рыцарей в руках Ксайды, и как только она заметит, что мы атакуем, она убьет их. По-моему, это очевидно.

— Тогда надо, чтобы она ничего не заметила, — заявил Бастиан. — Мы должны застать её врасплох.

— Но как это сделать? — спросил тролль Четыре Четверти, повернувшись своим гневным лицом — это выглядело весьма устрашающе. — Ксайда очень хитра и будет готова ко всему.

— Этого я и опасаюсь, — сказал властелин гномов, — нас слишком много, и она не может не заметить нас, когда мы двинемся к замку Хороку. Такое наступление не скроешь даже ночью. Она наверняка выставила дозорных.

— Тогда, — предложил Бастиан, — мы могли бы использовать как раз это, чтобы ввести её в заблуждение.

— Что ты имеешь в виду, господин?

— Вы со всем караваном должны отправиться в другую сторону, чтобы это выглядело так, будто вы спасаетесь бегством, потеряв надежду освободить трех узников.

— А что же будет с пленниками?

— Я вместе с Атрейо и Фалькором возьму это на себя.

— Только вы втроем?

— Да, — сказал Бастиан, — конечно, только втроем, если Атрейо и Фалькор меня поддержат. А иначе я сделаю всё сам.

На него смотрели с восхищением. Стоящие вблизи шепотом передавали его слова тем, кто не мог их расслышать.

— Господин, — воскликнул вдруг синий Джинн, — это войдет в историю Фантазии, победишь ли ты или потерпишь поражение.

— Идете со мной? — обратился Бастиан к Атрейо и Фалькору. — Или у вас снова какое-нибудь предложение?

— Нет, — тихо сказал Атрейо, — мы идем с тобой.

— Тогда, — приказал Бастиан, — караван должен сейчас же двинуться в путь, пока ещё светло. Вы должны создать впечатление бегства, так что поторопитесь! Мы же дождемся здесь темноты. Ранним утром мы догоним вас вместе с тремя рыцарями. Или вообще не вернемся. А теперь идите!

Спутники молча поклонились Бастиану и отправились в путь. Бастиан, Атрейо и Фалькор спрятались в зарослях орхидей и молча и неподвижно дожидались ночи.

Когда спустились сумерки, они вдруг услышали тихое бряцанье и увидели пятерых громадных черных молодчиков, вошедших в брошенный лагерь. Передвигались они каким-то странным механическим способом, совершенно одинаково. Казалось, всё у них из черного металла, даже лица как железные маски. Они остановились все одновременно, повернулись в ту сторону, где скрылся караван, и, не сказав друг другу ни слова, пошли ровным шагом по его следу. И снова всё стихло.

— Кажется, план действует, — прошептал Бастиан.

— Их было только пять, — ответил Атрейо. — Где остальные?

— Уверен, эти пятеро как-нибудь позовут их, — сказал Бастиан.

Когда наконец совсем стемнело, они осторожно выбрались из своего укрытия и Фалькор с обоими ездоками бесшумно поднялся в воздух. Он летел как можно ниже над верхушками леса орхидей, чтобы оставаться незамеченным. Поначалу он держался того же направления, по которому летел днем. Через четверть часа стремительного полета возник вопрос, как им теперь найти замок Хорок и смогут ли они найти его. Тьма была непроглядной. Но несколькими минутами спустя замок внезапно возник прямо перед ними. Тысячи его окон ярко светились. Видимо, Ксайда постаралась, чтобы его было видно. Это, разумеется, было объяснимо, ведь она ждала визита Бастиана — хотя и в другом качестве.

Из осторожности Фалькор приземлился среди орхидей: его перламутрово-белая чешуя сверкала и отражала свет. А пока что им нужно было оставаться незамеченными.

Под защитой растений они приблизились к замку. Перед высокими входными воротами стояли на страже десять великанов в панцирях. И у каждого ярко освещенного окна стояло по одному великану, черному и неподвижному, как грозная тень.

Замок Хорок был расположен на небольшом холме, расчищенном от зарослей орхидей. По форме здание и в самом деле напоминало руку, торчащую из земли. Каждый палец был башней, а большой палец — крытым балконом, на котором стояла ещё одна башня. Здание было многоэтажным — каждый сустав пальца образовывал этаж, а окна имели форму светящихся глаз, глядящих во все стороны горизонта. Не случайно замок был прозван Зрячей Рукой.

— Надо разведать, где прячут пленников, — шепнул Бастиан на ухо Атрейо.

Атрейо кивнул и сделал Бастиану знак молчать и оставаться рядом с Фалькором. Сам он без малейшего шороха пополз на животе дальше. Прошло немало времени, прежде чем он вернулся.

— Я облазил замок со всех сторон, — шепотом сообщил он, — вход есть только тут. Но он слишком хорошо охраняется. Только на самом верху среднего пальца я заметил слуховое окно, возле которого, кажется, нету Броневеликана. Но если мы взлетим на Фалькоре, они нас обязательно заметят. Пленники, очевидно, в подземелье замка, во всяком случае, один раз я слышал из его глубины протяжный крик.

Бастиан напряженно думал. Потом прошептал:

— Я попытаюсь добраться до этого слухового окна. А вы с Фалькором тем временем отвлекайте стражу. Делайте что-нибудь такое, чтобы они подумали, будто мы нападем на входные ворота. Вы должны заманить их всех сюда. Но только заманить, понимаешь? Не ввязывайся в драку! А я в это время попробую забраться на Руку. Удерживай молодчиков, сколько сможешь. Но не иди на риск! Дай мне пару минут, а потом начинай.

Атрейо кивнул и пожал ему руку. Бастиан скинул свой серебряный плащ и скользнул в темноту. Он крался, огибая здание широкой дугой. Добравшись до задней стены, он услышал громкий голос Атрейо:

— Эй, вы! Знаете Бастиана Бальтазара Букса, спасителя Фантазии? Он пришел, но не для того, чтобы просить милости у Ксайды, а чтобы дать ей ещё один шанс отпустить пленников по-хорошему. При этом условии ей будет сохранена её постыдная жизнь!

Бастиан мог пока что наблюдать за всем из зарослей возле угла замка. Атрейо натянул на себя серебряный плащ и скрутил свои иссиня-черные волосы, придав им форму тюрбана. Для того, кто плохо знал их обоих, они и в самом деле показались бы сейчас похожими.

Черные Броневеликаны, казалось, на мгновение растерялись. Но только на мгновение. Потом они ринулись на Атрейо, печатая металлический шаг. Тени у окон тоже пришли в движение — они покинули свои посты, чтобы посмотреть, что творится. Толпа других торопливо выбегала из ворот. Когда первые почти настигли Атрейо, он ускользнул от них, словно белка, и уже в следующий миг возник над головами врагов, сидя верхом на Фалькоре. Броневеликаны размахивали мечами в воздухе и высоко подпрыгивали, но не могли добраться до него. Бастиан, словно молния, прошмыгнул к замку и начал карабкаться по фасаду. Местами ему помогали карнизы и выступы стены, но чаще приходилось держаться, цепляясь кончиками пальцев. Он карабкался всё выше и выше. Иногда кусочки стены, в которую он упирался ногами, обламывались, и несколько секунд он висел на одних руках. И всё же он подтягивался вверх, хватался другой рукой, и лез дальше. Когда, наконец, он добрался до башен, то стал продвигаться быстрее: расстояние между ними было настолько маленьким, что он мог упираться в них ногами и перемещаться вверх.

Наконец он добрался до слухового окна и скользнул внутрь. И в самом деле, в этой комнате на башне не оказалось охраны — кто знает почему? Он открыл дверь и увидел перед собой узкую извилистую винтовую лестницу. Он начал бесшумно спускаться. Этажом ниже он обнаружил двух черных стражей, стоящих у окна и молча наблюдающих за тем, что происходит внизу. Ему удалось проскочить у них за спиной незамеченным.

Он пробирался всё дальше — по другим лестницам, ходам и коридорам. Одно было ясно: эти Броневеликаны, быть может, и непобедимы в бою, но охранники из них никудышные.

Наконец он оказался в подземелье. Он сразу почувствовал это, ощутив спертый затхлый запах и пронизывающий холод. К счастью, все стражи отсюда, вероятно, убежали наверх, ловить мнимого Бастиана Бальтазара Букса. Во всяком случае, ни одного из них не было видно. По стенам горели факелы, освещая ему путь. Он спускался всё ниже и ниже. Бастиану казалось, что под землей столько же этажей, сколько над нею. И вот он достиг самого нижнего и увидел темницу, в которой томились Икрион, Избальд и Идорн. Вид их был жалок.

Подвешенные за запястья, они висели на длинных железных цепях над ямой, казавшейся черной бездонной дырой. Цепи проходили через блоки на потолке темницы к лебедке, но та была намертво заперта на огромный стальной висячий замок. Бастиан стоял в полной растерянности.

Глаза у троих пленников были закрыты, казалось, они без сознания. Но вот Идорн Стойкий открыл свой левый глаз и пробормотал высохшими губами:

— Эй, друзья, смотрите-ка, кто пришел!

Оба рыцаря тоже с трудом подняли веки, и, когда они увидели Бастиана, на губах у них мелькнула улыбка.

— Мы знали, что вы не бросите нас на произвол судьбы, господин, — прохрипел Икрион.

— Как же мне вас оттуда достать? — спросил Бастиан. — Лебедка заперта.

— Достаньте же ваш меч, — произнес Избальд, — и просто разрубите цепи.

— Чтобы мы сорвались в пропасть? — возразил Икрион. — Это не лучший план.

— Да я и не могу его вытащить, — сказал Бастиан, — Зиканда должен сам прыгнуть мне в руку.

— Хм, — буркнул Идорн, — вот они, глупые волшебные мечи, когда в них нуждаются, они упрямятся.

— Эй! — вдруг прошептал Избальд. — Ведь есть же ключ от этой лебедки. Куда только они его сунули?

— Тут где-то была незакрепленная плита, — сказал Икрион. — Я толком не рассмотрел, когда они меня сюда поднимали.

Бастиан напряг зрение. Свет был тусклым и мерцал, но, походив туда-обратно, Бастиан обнаружил в полу плиту, которая немного выпирала. Он осторожно её приподнял — действительно, ключ лежал там.

Теперь он мог открыть и снять большой замок с лебедки. Он начал её медленно крутить. При этом раздался такой скрип и скрежет, что это наверняка было слышно в верхних этажах замка. Если Броневеликаны не глухие, то они поднимут тревогу. Но делать нечего — останавливаться уже было нельзя. Бастиан крутил и крутил, а трое рыцарей висели над краем пропасти. Они начали раскачиваться взад и вперед, стараясь коснуться ногами пола. Когда им это удалось, Бастиан спустил лебедку до конца. Изнуренные, они опустились на землю и остались лежать, где были. На их запястьях ещё оставались толстые цепи. Времени для размышлений у Бастиана не было — уже слышался металлический топот по каменным ступеням подвальной лестницы — сначала слабый, потом всё сильнее и сильнее. Стражники вошли. Их доспехи блестели в свете факелов, будто панцири огромных насекомых. Одинаковым движением руки они выхватили мечи и двинулись на Бастиана, который стоял за узким входом в темницу.

И тут, наконец, Зиканда выпрыгнул из своих ржавых ножен и сам лег в его руку. Словно молния, сверкнуло лезвие меча, ударив первого Броневеликана, и не успел ещё Бастиан понять, что случилось, как тот разлетелся на кусочки. И тут-то выяснилось, что представляют собой эти молодчики: внутри они были пустыми — они состояли из панцирей, которые передвигались сами по себе, а внутри не было ничего — только пустота.

Позиция Бастиана была выгодной: через узкую дверь подземелья Броневеликаны могли пройти только один за другим, и одного за другим Зиканда разрубал их на куски. Вскоре они уже лежали кучей на полу, как гора черной скорлупы от яиц какой-то гигантской птицы. После того, как штук двадцать из них разлетелись на куски, остальные, видно, решились на другой план действий. Они отступили, очевидно, чтобы подкараулить Бастиана в более удобном для них месте.

Бастиан использовал этот момент, чтобы быстро разбить лезвием Зиканды цепи на запястьях трех рыцарей. Икрион и Идорн с трудом поднялись и попытались достать из ножен свои мечи, чтобы помочь Бастиану — их, как ни странно, у рыцарей не отобрали. Но руки у них от долгого висения онемели и не слушались. Избальд, самый хрупкий из трех, был даже не в состоянии сам подняться на ноги. Пришлось обоим товарищам его поддерживать.

— Не беспокойтесь, — сказал Бастиан. — Зиканда не нуждается в помощи. Держитесь за моей спиной и не доставляйте мне лишних сложностей, пытаясь помочь.

Они вышли из темницы, медленно поднялись по лестнице и очутились в большом помещении, похожем на зал — и вдруг погасли все факелы. Но Зиканда по-прежнему сиял. Они снова услышали металлический чеканный шаг множества приближающихся Броневеликанов.

— Быстро! — сказал Бастиан. — Назад, на лестницу. Я буду защищаться здесь!

Он не видел, выполнили трое рыцарей его приказание или нет, да у него и не оставалось времени в этом убедиться, потому что меч Зиканда уже начал плясать в его руке. Резкий белый свет, исходивший от него, ярко осветил весь зал, и стало светло, как днем. Хотя нападавшие оттеснили Бастиана ко входу на лестницу и теперь могли нападать на него со всех сторон, ни разу их страшные удары не достигли цели.

Зиканда кружился вокруг Бастиана так быстро, что казалось, будто это сотня мечей, неотличимых друг от друга. И вот Бастиан оказался один посреди груды осколков от разбитых черных панцирей. Всё замерло.

— Идите сюда! — крикнул Бастиан своим товарищам.

Трое рыцарей вышли из двери и замерли в изумлении.

— Такого я ещё не видал, клянусь честью! — сказал Икрион.

— Я буду рассказывать об этом моим внукам, — пролепетал Избальд.

— И они нам, к сожалению, не поверят, — с досадой добавил Идорн.

Бастиан стоял в нерешительности с мечом в руке, и вдруг он вернулся обратно в ножны.

— Кажется, опасность миновала, — сказал Бастиан.

— Во всяком случае, такая, какую можно победить мечом, — заметил Идорн. — Что будем делать теперь?

— Теперь, — ответил Бастиан, — я бы хотел лично познакомиться с Ксайдой. Мне надо переброситься с ней словечком.

Вчетвером они поднялись по лестнице из подвала и дошли наконец до этажа, находящегося на уровне земли. Здесь, в своего роде вестибюле, их дожидался Атрейо с Фалькором.

— Отличная работа, ребята! — сказал Бастиан и похлопал Атрейо по плечу.

— Что сталось с Броневеликанами? — спросил Атрейо.

— Пустые орехи! — не задумываясь, бросил Бастиан. — Где Ксайда?

— Наверху, в своем волшебном зале, — ответил Атрейо.

— Пошли со мной! — сказал Бастиан.

Он вновь накинул на плечи серебряный плащ, который ему протянул Атрейо. Потом они все вместе стали взбираться по широкой каменной лестнице, ведущей в верхние этажи. Даже Фалькор шел с ними.

Когда Бастиан в сопровождении своих людей вошел в большой волшебный зал, Ксайда поднялась с трона из красных кораллов. Она была гораздо выше Бастиана и очень красива. На ней было длинное одеяние из фиолетового шелка, а волосы вздымались диковинной прической из больших кос и косичек. Лицо у неё было бледное, как мрамор, и такие же бледные тонкие руки. Взгляд её производил странное впечатление, приводил в замешательство — и лишь спустя некоторое время Бастиан догадался почему: у неё были разноцветные глаза — один зеленый, другой красный. Казалось, она боится Бастиана — она дрожала. Бастиан встретился с ней взглядом, и она опустила глаза с длинными ресницами. Зал наполняли всевозможные диковинные предметы непонятного назначения: большие глобусы с картинами на них, подвешенные к потолку звёздные часы с маятником. Повсюду стояли дорогие курильницы, источающие тяжелые клубы разноцветного дыма, который, словно туман, расползался по полу.

Бастиан до сих пор ещё не произнес ни слова. И это, видимо, смутило Ксайду: она вдруг подбежала к нему и бросилась перед ним на колени. Потом взяла его ногу и поставила себе на голову.

— Мой господин и мой учитель, — сказала она глубоким, бархатным и каким-то затаенным голосом, — никто в Фантазии не может устоять перед тобой. Ты могущественнее всех властелинов и опаснее всех демонов. Если бы ты пожелал отомстить мне за то, что я была столь безрассудной, что не понимала твоего величия, то мог бы раздавить меня ногой. Я заслужила твой гнев. Но если ты хочешь оказать великодушие, которым ты славишься, и мне, недостойной, то снизойди до того, чтобы я подчинилась тебе, став твоей послушной рабыней, и поклялась служить тебе всем, что у меня есть и что я умею. Научи меня делать то, чего ты желаешь, и я стану твоей покорной ученицей, стану слушаться каждого твоего взгляда. Я раскаиваюсь в том, что хотела тебе сделать и молю тебя о пощаде.

— Встань, Ксайда! — сказал Бастиан. Он гневался на неё, но речь волшебницы ему понравилась. Если она действительно пошла против него только по неведению и если она и в самом деле так горько раскаивается, то было бы недостойно ещё и наказывать её. А то, что она была даже намерена учиться у него тому, что он желает, и вовсе не оставляло повода отказать ей в просьбе.

Ксайда поднялась с пола и стояла перед ним, опустив голову.

— Ты будешь безоговорочно мне подчиняться, — спросил он, — даже если тебе тяжело будет даваться то, что я прикажу — без возражений и без ропота?

— Да, я этого желаю, господин и учитель, — ответила Ксайда, — и ты увидишь, что мы всего сможем добиться, когда объединим моё искусство с твоей властью.

— Хорошо, — ответил Бастиан, — тогда я беру тебя к себе на службу. Ты покинешь этот замок и пойдешь со мной к Башне Слоновой Кости, где я собираюсь встретиться с Лунитой.

Глаза Ксайды на секунду вспыхнули красно-зеленым огнем, но она тут же снова опустила свои длинные ресницы и сказала:

— Я покоряюсь, господин и учитель.

Все спустились по лестнице и вышли из замка.

— Прежде всего нам надо отыскать наших спутников, — решил Бастиан. — Кто знает, где они сейчас.

— Не очень далеко отсюда, — сказала Ксайда, — я немного помогла им сбиться с пути.

— В последний раз, — сказал Бастиан.

— В последний раз, господин, — повторила она, — но как мы туда пойдем? Мне надо идти пешком? Ночью и через этот лес?

— Нас повезет Фалькор, — распорядился Бастиан, — он достаточно силен, чтобы лететь со всеми нами.

Фалькор поднял голову и посмотрел на Бастиана. Его рубиново-красные глаза сверкали:

— Я достаточно силен, Бастиан Бальтазар Букс, — прогудел его бронзовый голос, — но я не хочу везти эту женщину.

— И всё-таки ты это сделаешь, — сказал Бастиан, — потому что я тебе это приказываю!

Дракон Счастья посмотрел на Атрейо, и тот украдкой кивнул ему. Но Бастиан это заметил.

Все сели на спину Фалькора, и он тут же поднялся в воздух.

— Куда? — спросил он.

— Прямо вперед! — сказала Ксайда.

— Куда? — переспросил Фалькор, как будто ничего и не слышал.

— Вперед! — крикнул Бастиан. — Ты прекрасно всё понял!

— Просто лети! — тихо сказал Атрейо, и Фалькор полетел.

Через полчаса, когда уже светало, они увидели внизу множество лагерных костров, и Дракон Счастья приземлился. За прошедшее время к каравану примкнули новые фантазийцы, и многие из них принесли с собой шатры. Лагерь походил на настоящий город из шатров, которые широко раскинулись на цветочной опушке у края леса орхидей.

— Сколько уже их? — осведомился Бастиан, и Иллуан, синий Джинн, который всё это время возглавлял процессию и явился теперь для приветствия, разъяснил ему, что точно сосчитать количество участников пока не удалось, но их наверняка уже около тысячи. Однако случилось ещё кое-что странное: вскоре после того, как лагерь был разбит, ещё до полуночи, появились пять Броневеликанов. Правда, вели себя они мирно и держались в сторонке. Конечно, никто не отважился к ним подойти. Они принесли большой паланкин из красных кораллов, который был пуст.

— Это мои носильщики, — сказала Ксайда Бастиану просящим тоном, — я послала их вперед вчера вечером. Это самый приятный способ путешествовать. Если только ты мне позволишь, господин.

— Мне это не нравится, — вмешался Атрейо.

— А почему? — спросил Бастиан. — Что ты имеешь против?

— Она может путешествовать, как ей угодно, — резко ответил Атрейо, — но то, что она послала паланкин уже вчера вечером, означает, что она с самого начала знала, что сюда придет. Всё это было её планом, Бастиан. Твоя победа — на самом деле поражение. Она нарочно дала тебе победить, чтобы на свой лад тебя завоевать.

— Прекрати! — крикнул Бастиан, покраснев от гнева. — Я не спрашивал твоего мнения! Мне надоели твои вечные поучения! А теперь ты ещё будешь оспаривать мою победу и выставлять на посмешище моё великодушие!

Атрейо хотел что-то возразить, но Бастиан закричал на него:

— Помалкивай и оставь меня в покое! Если вам обоим не нравится, какой я и что я делаю, тогда идите своей дорогой! Я вас не держу! Идите, куда хотите! Мне вас жаль!

Бастиан скрестил руки на груди и повернулся спиной к Атрейо. Толпа вокруг него затаила дыхание. Некоторое время Атрейо стоял молча, выпрямившись во весь рост. Никогда ещё Бастиан не отчитывал его при других. Ему так сдавило горло, что он с трудом мог дышать. Он подождал немного, но Бастиан не обратился к нему лицом, и тогда он медленно повернулся и пошел прочь. Фалькор следовал за ним.

Ксайда улыбалась. Это была недобрая улыбка.

А у Бастиана в эту минуту исчезло воспоминание о том, что в своем мире он был ребенком.

XXI. Звёздный Монастырь

Новые посланцы из всех стран Фантазии постоянно присоединялись к каравану, шедшему во главе с Бастианом к Башне Слоновой Кости. Считать этих посланцев было делом безнадежным, потому что едва успевали это сделать, как к ним присоединялись другие. Каждое утро эта многотысячная толпа приходила в движение, а когда останавливалась на привал, то лагерь их представлял собой самый невероятный палаточный город, какой только можно вообразить. Поскольку спутники Бастиана очень сильно различались не только телосложением, но и величиной, то и шатры их были размером то с цирковую арену, то с наперсток. Повозки и транспорт, на котором ехали посланцы, также были куда разнообразнее, чем это можно было бы описать: начиная с самых обычных фургонов и карет, заканчивая в высшей степени странными катающимися бочками, прыгающими шарами и сосудами, ползущими на собственных ножках.

Между тем для Бастиана тоже раздобыли шатер, и он был самым роскошным из всех. Он имел форму маленького дома и был сделан из лоснящегося красочного шелка, украшенного вышитыми золотом и серебром картинами. На крыше его развевался флаг, на котором в качестве герба был изображен семисвечник. Пол внутри был устлан мягкими одеялами и подушками. Где бы ни разбивал лагерь караван, этот шатер всегда стоял в центре. А синий Джинн, ставший тем временем кем-то вроде камердинера и телохранителя Бастиана, стоял на посту у входа.

Атрейо и Фалькор всё ещё находились среди спутников Бастиана, но после открытого выговора он ещё ни разу не сказал им ни слова. Бастиан втайне ждал, что Атрейо сдастся и попросит у него прощения. Но Атрейо и не думал этого делать. Да и Фалькор вроде бы не собирался считаться с Бастианом. Вот как раз этому-то, говорил себе Бастиан, они и должны теперь научиться! Если речь о том, кто дольше выдержит, то они оба в конце концов признают, что его волю не сломишь. Но если они сдадутся, то он встретит их с распростертыми объятьями. Когда Атрейо встанет перед ним на колени, он поднимет его и скажет: «Ты не должен стоять передо мною на коленях, Атрейо, потому что ты был и остаешься моим другом…»

Но пока что Атрейо и Фалькор плелись в самом хвосте каравана. Фалькор, казалось, разучился летать и шел пешком, а Атрейо шагал с ним рядом, опустив голову. Если раньше они мчались по воздуху в авангарде шествия, то теперь двигались в арьергарде, в самом хвосте. Бастиана это не радовало, но он ничего не мог изменить.

Когда караван был в пути, Бастиан обычно скакал во главе на лошачихе Йихе. Но всё чаще случалось, что ему это надоедало, и он переходил в паланкин Ксайды. Она принимала его всегда с большим почетом, уступала ему самое удобное место и садилась у его ног. У неё всегда была наготове интересная тема для разговора, и она избегала расспросов о его прошлом в человеческом мире, с тех пор как заметила, что разговоры об этом ему неприятны. Она почти непрерывно курила восточный наргиле, стоявший перед нею. Его трубка была похожа на изумрудно-зеленую гадюку, а мундштук, который она держала своими длинными, мраморно-белыми пальцами, напоминал змеиную голову. Когда Ксайда затягивалась, казалось, будто она её целует. Облачко дыма, которое она с наслаждением выпускала изо рта и из носа, при каждой затяжке меняло цвет: то оно было голубым, то желтым, то розовым, то зеленым, то лиловым.

— Я давно уже хотел спросить тебя, Ксайда, — сказал Бастиан в одно из таких посещений, задумчиво глядя на молодчиков в черных панцирях насекомых, которые несли паланкин, шагая в ногу мерным шагом.

— Твоя рабыня слушает, — ответила Ксайда.

— Когда я боролся с твоими Броневеликанами, — продолжал Бастиан, — оказалось, что они состоят только из доспехов, а внутри — пустые. Что же приводит их в движение?

— Моя воля, — улыбнулась Ксайда. — Именно потому, что они пусты, они послушны моей воле. Моя воля может управлять всем, что пусто.

Она посмотрела на Бастиана своими разноцветными глазами.

От этого взгляда Бастиан ощутил непонятную тревогу, но тут она снова опустила длинные ресницы.

— А я тоже мог бы управлять ими моей волей?

— Конечно, мой господин и учитель, — ответила Ксайда, — и в сто раз лучше, чем я, ведь я в сравнении с тобой ничтожество. Хочешь попробовать?

— Сейчас нет, — возразил Бастиан — ему вдруг стало как-то не по себе. — Может, в другой раз.

— Ты действительно считаешь, — продолжала Ксайда, — что ехать на старой лошачихе лучше, чем предоставить нести себя устройствам, управляемым твоей волей?

— Йиха везёт меня с удовольствием, — несколько угрюмо ответил Бастиан. — Она радуется тому, что может меня везти.

— Значит, ты делаешь это ради неё?

— А почему бы и нет? Что тут плохого?

Ксайда выпустила вверх изо рта зеленую струйку дыма.

— О, ничего, господин. Как может быть плохим то, что ты делаешь?

— К чему ты клонишь, Ксайда?

Она нагнула свою огненно-рыжую голову.

— Ты слишком много думаешь о других, господин и учитель, — прошептала она. — Но никто не достоин отвлекать твоё внимание от твоего собственного, исключительно важного развития. Если ты на меня не рассердишься, о господин, я решусь дать тебе совет: больше думай о своем совершенстве!

— Но какое отношение это имеет к старой Йихе?

— Почти никакого, господин. Почти совсем никакого. Только она не достойна такого всадника, как ты. Мне обидно видеть тебя на спине… столь заурядного животного. Все твои спутники удивлены этим. Один только ты, господин и учитель, не знаешь, чего ты достоин!

Бастиан ничего не сказал, но слова Ксайды произвели на него впечатление.

Когда караван во главе с Бастианом верхом на Йихе шел на другой день по чудесным заливным лугам с островками зарослей благоухающей сирени, Бастиан воспользовался полуденным привалом, чтобы принять предложение Ксайды.

— Послушай, Йиха, — сказал он, поглаживая лошачиху по шее. — Настало время, когда нам придется расстаться.

Йиха издала жалобный крик.

— Почему, господин? — печально спросила она. — Я плохо справлялась со своим делом? — Из её темных глаз текли слезы.

— Нет, нет, — поспешил утешить её Бастиан, — наоборот, весь этот долгий путь ты так осторожно меня везла, была так терпелива и послушна, что я хочу тебя вознаградить.

— Не надо мне никакой другой награды, — возразила Йиха. — Я бы хотела везти тебя дальше. Чего же ещё мне желать?

— Но разве ты не говорила, — продолжал Бастиан, — что тебе грустно от того, что у таких, как ты, не бывает детей?

— Да, — огорченно отвечала Йиха, — ведь я, когда совсем состарюсь, рассказывала бы им об этих днях.

— Хорошо, — сказал Бастиан. — Тогда я сейчас поведаю тебе одну историю, которая должна сбыться. И я хочу рассказать её тебе — тебе одной, потому что она твоя.

И тут он взял в руки длинное ухо Йихи и стал в него шептать:

— Недалеко отсюда в зарослях сирени ждет тебя отец твоего сына. Это белый жеребец с крыльями из лебяжьих перьев. Хвост и грива у него длинные, до самой земли. Вот уже много дней он тайно следует за нами, потому что безумно в тебя влюблен.

— В меня? — воскликнула Йиха чуть ли не с испугом. — Но ведь я всего лишь лошачиха, и уже не так молода!

— Для него, — тихо сказал Бастиан, — ты самое прекрасное создание Фантазии, как раз потому, что ты такая, какая ты есть. И может быть, ещё потому, что ты везла меня. Но он очень застенчив и не решается к тебе приблизиться на глазах у этой огромной толпы. Ты должна пойти к нему, иначе он умрет от тоски по тебе.

— Боже мой, неужели всё так плохо? — растерянно сказала Йиха.

— Да, — прошептал Бастиан ей в ухо, — а теперь прощай, Йиха! Беги быстрей и ты его найдешь.

Йиха сделала несколько шагов, но потом ещё раз обернулась к Бастиану.

— По правде сказать, — призналась она, — я немного боюсь.

— Смелее! — сказал Бастиан, улыбаясь, — и не забудь рассказать обо мне твоим детям и внукам.

— Спасибо, господин, — ответила Йиха по своему обыкновению просто.

Бастиан долго смотрел, как она трусит вдаль, и не чувствовал радости от того, что её отправил. Он вошел в свой роскошный шатер, лег на мягкие подушки и уставился в потолок. Снова и снова повторял он себе, что исполнил самое заветное желание Йихи. Но мрачное настроение от этого не исчезало. Да, многое зависит от того, когда и почему делаешь кому-нибудь приятное.

Но это касалось только Бастиана, потому что Йиха и в самом деле нашла белоснежного крылатого жеребца и справила с ним свадьбу. И потом у них родился сын, белый крылатый лошак, которого назвали Патаплан. Он ещё заставит поговорить о себе в Фантазии, но это уже другая история и должна быть рассказана в другой раз.

С этого момента Бастиан ехал дальше в паланкине Ксайды. Она даже хотела выйти и идти рядом пешком, чтобы предоставить ему как можно больше удобств, но Бастиан не позволил ей этого. И вот они сидели теперь вместе в просторном коралловом паланкине, который двигался впереди процессии. Бастиан был ещё немного расстроен из-за Ксайды, которая дала ему совет расстаться с лошачихой. И Ксайда это очень скоро поняла. Его односложные ответы затрудняли полноценную беседу.

Чтобы его подбодрить, она весело сказала:

— Я бы хотела сделать тебе подарок, мой господин и учитель, если ты окажешь милость его принять.

Она достала из-под подушки сиденья роскошно украшенную драгоценностями шкатулку. Бастиан в нетерпении выпрямился. Раскрыв шкатулку, она достала из неё тонкий пояс, который, словно цепочка, состоял из подвижных звеньев. Все звенья и закрепка были из прозрачного стекла.

— Что это? — спросил Бастиан.

Пояс тихонько позвякивал в её руке.

— Это пояс, который делает тебя невидимым. Но ты, господин, должен дать ему имя, чтобы он принадлежал тебе.

Бастиан внимательно посмотрел на него и сказал:

— Пояс Геммай.

Ксайда кивнула с улыбкой.

— Теперь он принадлежит тебе.

Бастиан взял у неё пояс и в нерешительности держал его в руках.

— А ты не хочешь сразу его испробовать? — спросила Ксайда. — Убедиться в его действии?

Бастиан надел пояс и почувствовал, что он как раз по нему. Правда, он чувствовал только это, потому что увидеть самого себя он уже не мог — ни своего тела, ни ног, ни рук. Это было крайне неприятное ощущение, и он тут же попытался расстегнуть закрепку. Но это ему не удалось: он не видел ни пояса, ни своих собственных рук.

— Помоги! — вскричал он, задыхаясь. Он вдруг испугался, что никогда больше не сможет снять с себя этот Пояс Геммай и навсегда останется невидимкой.

— Сперва надо научиться с ним обращаться, — сказала Ксайда. — Со мной было то же самое, господин и повелитель. Позволь мне помочь тебе!

Она провела рукой в воздухе, пояс Геммай тут же расстегнулся, и Бастиан снова увидел самого себя. Он вздохнул с облегчением. Потом рассмеялся, и Ксайда тоже улыбнулась, затянувшись дымом из змеиного мундштука своего наргиле. Всё-таки ей удалось настроить его на другие мысли.

— Теперь ты лучше защищен от любой беды, — мягко заметила она. — А для меня это значит больше, чем я могу тебе сказать, господин.

— От любой беды? — переспросил Бастиан, всё ещё немного растерянный. — А что за беда?

— О, никому тебя не одолеть, — прошептала Ксайда, — никому, если ты мудр. Опасность находится в тебе самом. И поэтому трудно тебя от неё защитить.

— Как это — во мне самом? — допытывался Бастиан.

— Быть мудрым — значит быть выше всего, никого не ненавидеть и никого не любить. Но для тебя, господин, ещё важна дружба. Твоё сердце не холодно и безучастно, как снежная вершина горы, и потому некто может причинить тебе зло.

— Кто же это может быть?

— Тот, кому ты, несмотря на всю его дерзость, всё ещё предан, мой господин.

— Выражайся яснее!

— Наглый и непочтительный маленький дикарь из племени Зеленокожих, господин.

— Атрейо?

— Да, и с ним бесстыжий Фалькор.

— И они-то хотят причинить мне зло? — Бастиан чуть не смеялся.

Ксайда сидела, опустив голову.

— Этому я не поверю никогда в жизни, — продолжал Бастиан, — и не хочу ничего об этом слышать.

Ксайда не отвечала, опустив голову ещё ниже.

После долгого молчания Бастиан спросил:

— И что же это такое? Что замышляет против меня Атрейо?

— Господин, — прошептала Ксайда, — я жалею, что заговорила с тобой об этом!

— Нет уж, теперь говори всё! — крикнул Бастиан. — И без намеков! Что ты знаешь?

— Я дрожу от твоего гнева, господин, — пролепетала Ксайда — она и в самом деле дрожала всем телом, — но даже под страхом смерти я скажу тебе это: Атрейо задумал забрать у тебя Знак Девочки Императрицы — тайно или силой.

На миг у Бастиана перехватило дыхание.

— Ты можешь это доказать? — спросил он хрипло. Ксайда покачала головой и пробормотала:

— Мои знания, господин, не из тех, что требуют доказательств.

— Тогда держи их при себе! — сказал Бастиан, и кровь бросилась ему в голову. — И не клевещи на самого честного и храброго юношу во всей Фантазии!

С этими словами он выпрыгнул из паланкина и пошел прочь.

Ксайда задумчиво постукивала пальцами по змеиной головке курильницы, и её зелено-красные глаза мерцали. Вскоре она снова улыбнулась и прошептала, выпуская изо рта фиолетовый дым:

— Ничего, ты ещё это увидишь, мой господин и учитель. Пояс Геммай тебе это докажет.

Когда был разбит ночной лагерь, Бастиан вошел в свой шатер. Он приказал Иллуану, синему Джинну, никого не впускать, и уж ни в коем случае Ксайду. Ему хотелось побыть одному и подумать.

То, что волшебница сказала ему про Атрейо, даже недостойно размышлений. Но его мысли занимало другое: несколько слов о мудрости, брошенные ею. Как много он пережил: страхи и радости, печали и славу — он спешил осуществить одно желание за другим, ни на минуту не зная покоя. Ничто его не успокаивало и не удовлетворяло. Но быть мудрым — значит быть выше радостей и горя, выше страха и сострадания, тщеславия и обид. Быть мудрым — значит стоять надо всем, никого не ненавидеть и никого не любить, а к неприязни других, как и к их расположению, относиться с полным равнодушием. Кто поистине мудр, для того ничто не имеет большого значения. Он недосягаем, и ничто больше не может ему повредить. Да, быть таким — вот чего действительно нужно было желать! Бастиан был убежден, что таким образом он придет к своему последнему желанию, к тому самому, которое приведет его к Истинному Желанию, о котором говорил Граограман. Теперь-то он понял, что тот имел в виду. Он пожелал стать великим мудрецом, самым мудрым мудрецом во всей Фантазии!

Немного погодя он вышел из шатра.

Луна осветила окрестный пейзаж, на который он до сих пор почти не обращал внимания. Палаточный город расположился в котловине, окруженной со всех сторон горным хребтом изломанной формы. Стояла полная тишина. В долине ещё встречались небольшие рощицы и кустарник, но вверху на откосах гор растительность становилась реже, а ещё выше её не было вообще. Группы скал, вздымаясь ввысь, образовывали всевозможные фигуры, словно созданные рукою скульптора-великана. Ветер стих, и небо было безоблачным. Все звезды сверкали и казались ближе, чем обычно.

На самой вершине высочайшей горы Бастиан вдруг заметил что-то вроде строения с куполом. Видимо, оно было жилым, потому что оттуда шел слабый свет.

— Я тоже это заметил, господин, — раздался клекочущий голос Иллуана. Он стоял на посту возле входа в шатер. — Что бы это могло быть?

Не успел он договорить, как издалека долетел странный крик, похожий на протяжное уханье совы, но ниже и мощнее. Потом крик раздался во второй и в третий раз, но теперь он стал многоголосым.

Это и в самом деле оказались совы, шесть сов, как вскоре смог разглядеть Бастиан. Они прилетели с той стороны, где на горной вершине стояло строение с куполом. Они парили в воздухе на почти неподвижных крыльях. И чем ближе подлетали, тем яснее становилось, какие они огромные. Они летели с невероятной скоростью. Глаза их ярко светились, уши с пушистыми кисточками стояли торчком. Их полет был совершенно бесшумен. Когда они приземлялись перед шатром Бастиана, не слышно было даже легкого свиста маховых перьев.

И вот они сидели на земле, ростом каждая больше Бастиана, вертя во все стороны головами с огромными круглыми глазами. Бастиан подошел поближе.

— Кто вы такие и кого ищете?

— Нас послала Ушту, Мать Предчувствия, — отвечала одна из шести сов, — мы летучие посланцы Звёздного Монастыря Гигам.

— Что это за монастырь? — спросил Бастиан.

— Это Обитель Мудрости, — отвечала другая сова, — где живут Монахи Познания.

— А кто такая Ушту? — допытывался Бастиан.

— Одна из троих Глубоко Мыслящих, которые руководят Монастырем и учат монахов познанию, — пояснила третья сова. — Мы — послы ночи и принадлежим ей.

— Если бы сейчас был день, — добавила четвертая сова, — тогда бы Ширкри, Отец Видения, послал своих послов — это орлы. А в час сумерек, между днем и ночью, послов посылает Йизипу, Сын Разума, и они — лисы.

— Кто они — Ширкри и Йизипу?

— Двое других Глубоко Мыслящих, наши Старшие.

— А что вы здесь ищете?

— Мы ищем Великого Всезная, — сказала шестая сова. — Трое Глубоко Мыслящие знают, что он пребывает в этом палаточном городе и просят у него просветления.

— Великий Всезнай? — спросил Бастиан. — Кто это?

— Его имя, — ответили шесть сов хором, — Бастиан Бальтазар Букс.

— Вы его уже нашли, — сказал Бастиан. — Это я.

Совы резко поклонились ему до земли, и это выглядело довольно забавно, несмотря на их устрашающий рост.

— Трое Глубоко Мыслящих, — сказала первая сова, — смиренно и почтительно просят, чтобы ты посетил их и разрешил вопрос, который они не смогли разрешить за всю свою долгую жизнь.

Бастиан в задумчивости тер подбородок.

— Хорошо, — сказал он наконец, — но я бы хотел взять с собой двоих учеников.

— Нас шестеро, — ответила сова. — Каждые две могут нести одного из вас.

Бастиан обернулся к синему Джинну:

— Иллуан, приведи Атрейо и Ксайду.

Джинн поспешно удалился.

— На какой же это вопрос, — поинтересовался Бастиан, — я должен ответить?

— Великий Всезнай, — отвечала одна из сов, — мы всего лишь невежественные и убогие летучие посланцы и не принадлежим даже к самому низшему чину Монахов Познания. Как же мы можем сообщить тебе вопрос, который трое Глубоко Мыслящих не смогли разрешить за всю свою долгую жизнь?

Через несколько минут Иллуан вернулся вместе с Атрейо и Ксайдой. По дороге он уже быстро объяснил им, в чём суть дела.

Подойдя к Бастиану, Атрейо тихо спросил:

— Почему я?

— Да, — осведомилась и Ксайда, — почему он?

— Это вы ещё узнаете, — ответил Бастиан.

Оказалось, что совы предусмотрительно захватили с собой три трапеции. Каждые две совы вцепились когтями в веревку, на которой висела трапеция. Бастиан, Атрейо и Ксайда сели на перекладины, и большие ночные птицы поднялись вместе с ними ввысь.

Когда они добрались до Звёздного Монастыря Гигама, то увидели, что большой купол — это только верхняя часть просторного здания, которое состоит из многих корпусов кубической формы. В здании было множество маленьких окошек. Окруженное высокой внешней стеной, оно возвышалось прямо над крутым обрывом, труднодоступное или вообще недоступное для непрошеных гостей.

В кубических корпусах находились кельи Монахов Познания, библиотеки, хозяйственные помещения и пристанище для посланцев. Под большим куполом был расположен зал собраний, в котором трое Глубоко Мыслящих проводили учебные занятия.

Монахи Познания были фантазийцами самого разнообразного вида и происхождения. Но если они желали поступить в этот монастырь, то должны были прервать всякую связь со своей семьей и родиной. Жизнь этих монахов была тяжелой и полной самоотвержения, целиком и полностью посвященной мудрости и познанию. В дальнейшем не всякого желающего принимали в эту общину. Экзамены были очень строгими, а трое Глубоко Мыслящих — неумолимыми. Так получалось, что здесь никогда не жило одновременно больше трехсот монахов, но это была элита умников со всей Фантазии. В иные времена община сокращалась и до семи фантазийцев. Но это не меняло строгих требований на экзаменах. Сейчас в монастыре было немногим больше двухсот монахов и монахинь.

Когда Бастиан вслед за Атрейо и Ксайдой был введен в большой учебный зал, он увидел перед собой пеструю толпу фантастических созданий — все они, независимо от внешнего вида, были одеты в грубые черно-коричневые монашеские рясы. Можно себе представить, как в них выглядели, к примеру, вышеупомянутые бродячие скалы или Мелюзга.

Но трое Старших, Глубоко Мыслящих, фигурой напоминали человека. Нечеловеческими у них были только головы. У Ушту, Матери Предчувствия, было лицо совы. У Ширкри, Отца Видения, была голова орла, а у Йизипу, Сына Разума, — голова лисы. Они сидели на высоких каменных стульях и казались очень большими.

Атрейо и даже Ксайда при виде их оробели. Но Бастиан невозмутимо подошел к ним. В большом зале царила глубокая тишина.

Ширкри, который, как видно, был самым старшим из троих и сидел в середине, медленно указал Бастиану на пустой трон, стоявший напротив. Бастиан сел.

После продолжительного молчания Ширкри начал свою речь. Он говорил тихо, но голос его звучал удивительно глубоко и значительно.

— С древних времен мы размышляем о загадке нашего мира. Йизипу думает об этом иначе, нежели предполагает Ушту, а её предчувствие вещает не о том, что вижу я, с другой стороны и я смотрю на это по-иному, чем думает Йизипу. Так дальше продолжаться не может. И потому мы попросили тебя, Великий Всезнай, прийти к нам и научить нас. Согласен ли ты исполнить нашу просьбу?

— Я согласен, — сказал Бастиан.

— Так слушай же, Великий Всезнай, наш вопрос. Что есть Фантазия?

Бастиан немного помолчал и сказал:

— Фантазия — это Бесконечная история.

— Дай нам время, чтобы понять твой ответ, — сказал Ширкри. — Встретимся здесь завтра в тот же час.

Трое Глубоко Мыслящих и Монахи Познания молча поднялись и все вышли из зала.

Бастиана, Атрейо и Ксайду проводили в кельи для гостей, где каждого ожидала скромная трапеза. Их ложем стали простые деревянные лавки, на которых лежали грубошерстные одеяла. Бастиана и Атрейо, конечно, это ничуть не смутило, но Ксайда хотела бы наколдовать себе более приятное ложе для сна. Однако ей пришлось убедиться, что её волшебные чары в этом монастыре не действуют.

На другую ночь в условленный час все Монахи Познания и трое Глубоко Мыслящих снова собрались в Большом Зале под куполом. Бастиан опять сел на трон, Ксайда и Атрейо встали по сторонам.

На этот раз Ушту, Мать Предчувствия, удивленно глядя на Бастиана своими совиными глазами, произнесла:

— Мы размышляли о твоем учении, Великий Всезнай. Но у нас возник новый вопрос. Если Фантазия — это Бесконечная история, как ты говоришь, то где же записана эта история?

Бастиан опять немного помолчал, а потом ответил:

— В книге с шелковым переплетом медно-красного цвета.

— Дай нам время, чтобы понять твои слова, — сказала Ушту. — Встретимся снова здесь завтра ночью в тот же час.

Дальше всё происходило так же, как и в прошлый раз. На третью ночь, когда все вновь собрались в учебном зале, слово взял Йизипу, Сын Разума:

— Мы и на этот раз долго думали над твоим учением, Великий Всезнай. И опять мы в растерянности стоим перед новым вопросом. Если наш мир, Фантазия, это Бесконечная история и если эта история записана в книге с переплетом медно-красного цвета, то где же находится эта книга?

После короткого молчания Бастиан ответил:

— На чердаке школы.

— Великий Всезнай, — возразил ему Йизипу, Лисоголовый, — мы не сомневаемся в истинности того, что ты нам поведал. И всё же просим тебя позволить нам увидеть эту Истину. Ты это можешь?

Бастиан подумал и сказал:

— Пожалуй, могу.

Атрейо с изумлением взглянул на Бастиана. В разноцветных глазах Ксайды тоже возник вопрос.

— Давайте встретимся завтра ночью в тот же час, — продолжал Бастиан, — но не здесь, а снаружи, на крышах Звёздного Монастыря Гигама. Вы должны будете внимательно, не сводя глаз, смотреть на небо.

На следующую ночь — она была такой же звёздной, как и три предыдущих, — все члены братства, включая троих Глубоко Мыслящих, стояли в условленный час на крышах монастыря и, запрокинув голову, смотрели в ночное небо. Атрейо и Ксайда, не знавшие, что затевает Бастиан, тоже были здесь.

Бастиан взобрался на самую верхушку большого купола. Стоя наверху, он огляделся вокруг — и в этот миг впервые увидел далеко-далеко на горизонте сказочно мерцающую в лунном свете Башню Слоновой Кости.

Он вынул из кармана камень Аль Цахир — тот мягко светился. Бастиан вызвал в памяти слова надписи на дверях библиотеки в Амарганте:

«…Но коль имя он моё произнесет во второй раз задом наперёд, вмиг утрачу я сто лет свеченья».

Затем высоко поднял камень и крикнул:

— Рихац Ла!

Сразу сверкнула вспышка, такая яркая, что звёздное небо поблекло, а темное космическое пространство за ним озарилось светом. И этим пространством был школьный чердак с почерневшими от старости толстыми балками. Потом всё исчезло. Свечение на сто лет излучилось в одно мгновение. Аль Цахир исчез без следа. Всем, и самому Бастиану, пришлось подождать, пока глаза снова привыкнут к слабому свету месяца и звезд.

Потрясенные видением, все в молчании собрались в большом учебном зале. Последним пришел Бастиан. Монахи Познания и трое Глубоко Мыслящих поднялись со своих мест и поклонились ему до земли.

— Нет слов, — сказал Ширкри, — которыми я мог бы отблагодарить тебя за озарение, Великий Всезнай. Ибо я увидел на этом таинственном чердаке существо одного со мной вида: орла.

— Ты заблуждаешься, Ширкри, — мягко улыбаясь, возразила ему Ушту, Мать Предчувствия, с совиным лицом, — я видела ясно, что это была сова.

— Вы оба заблуждаетесь, — вмешался в разговор Йизипу, сверкая глазами, — существо это сродни мне. Это была лиса.

Ширкри заклинающе поднял вверх руки.

— Ну, вот мы и снова там, где были, — сказал он. — Только ты один можешь ответить нам и на этот вопрос, Великий Всезнай. Кто из нас троих прав?

Бастиан холодно усмехнулся:

— Все трое.

— Дай нам время, чтобы понять твой ответ, — попросила Ушту.

— Хорошо, — ответил Бастиан. — Столько времени, сколько пожелаете. Потому что теперь мы вас покидаем.

На лицах Монахов Познания и троих Глубоко Мыслящих отразилось разочарование, но Бастиан равнодушно отклонил их настойчивые просьбы остаться у них надолго, а лучше всего навсегда.

И тогда Бастиана вместе с двумя учениками проводили до ворот, а летучие посланцы перенесли их обратно в палаточный город.

В ту ночь в Звёздном Монастыре Гигаме произошла первая серьезная и принципиальная размолвка между тремя Глубоко Мыслящими, которая много лет спустя привела к тому, что братство распалось, и Ушту, Мать Предчувствия, Ширкри, Отец Видения, и Йизипу, Сын Разума, основали каждый свой собственный монастырь. Но это другая история, и должна быть рассказана в другой раз.

А Бастиан с этой ночи потерял все воспоминания о том, что когда-то ходил в школу. И чердак, и даже украденная книга в шелковом переплете медно-красного цвета исчезли из его памяти. Он больше не задавал себе вопроса, как вообще попал в Фантазию.

XXII. Бой за Башню Слоновой Кости

Посланные вперед разведчики вернулись в лагерь и сообщили, что Башня Слоновой Кости уже совсем близко. За два, ну, самое большее, за три дня быстрого марша можно до неё дойти.

Но Бастиан, казалось, был в нерешительности. Он чаще позволял останавливаться на привал, а потом вдруг поспешно отправлялся в путь. Никто во всём караване не понимал причины этого, но никто, разумеется, и не решался его спрашивать. После своего великого деяния в Звёздном Монастыре он стал недоступен даже для Ксайды. По лагерю распространялись всевозможные догадки, делались различные предположения, но большинство спутников охотно подчинялись его противоречивым приказам. Великая мудрость — считали они — часто кажется обыкновенным созданиям необъяснимой. Атрейо и Фалькор тоже больше не понимали поведения Бастиана. Происшествие в Звёздном Монастыре было выше их разумения. Но это только увеличивало их тревогу за него.

В душе Бастиана боролись два чувства, и ни одно из них он не мог подавить. Он жаждал встречи с Лунитой. Теперь он был известен и уважаем во всей Фантазии и мог относиться к ней как равный. Но в то же время он боялся, что она потребует вернуть АУРИН. Что тогда? А что если она попытается отослать его назад, в тот мир, о котором он теперь уже почти ничего не знает? Он не желал возвращаться! И он хотел оставить Драгоценность у себя! А потом ему приходило в голову, что она ведь вовсе и не говорила, что попросит АУРИН обратно. Может, она оставит его Бастиану, насколько он захочет. А может, она его вообще подарила, и теперь Знак принадлежит ему навеки. В такие минуты он не мог дождаться, когда её увидит. Он подгонял шествие, чтобы побыстрее оказаться у неё. Но вскоре его снова охватывали сомнения, и тогда он приказывал сделать привал, чтобы поразмыслить над тем, что же его ждет.

Так, постоянно сменяя суетливый быстрый марш многочасовыми привалами, они, наконец, добрались до внешней границы знаменитого Лабиринта — широкой долины, которая по сути была одним большим цветником со множеством переплетающихся тропинок и дорожек. На горизонте, на фоне мерцающего золотом вечернего неба, сияла волшебной белизной Башня Слоновой Кости.

Всё фантастическое шествие вместе с Бастианом замерло в благоговейном молчании, наслаждаясь неописуемой красотой этого зрелища. Даже на лице Ксайды появилось доселе невиданное выражение удивления, правда, оно скоро исчезло. Атрейо и Фалькор, стоявшие позади всех, вспомнили, что, когда они были здесь в последний раз, Лабиринт, изъеденный смертельной болезнью Ничто, выглядел совсем иначе. Теперь он казался гораздо ярче и прекраснее, чем когда-либо раньше.

Бастиан решил в этот день дальше не идти, и поэтому разбили лагерь на ночь. Он выслал вперед нескольких послов, которые должны были передать Луните привет и возвестить ей о том, что на следующий день он намерен прибыть в Башню Слоновой Кости. Затем прилег в своем шатре и попытался уснуть. Но всё ворочался с боку на бок: его не оставляла тревога. Он и не подозревал, что эта ночь станет худшей его ночью в Фантазии ещё и по другой причине.

Около полуночи он, наконец, погрузился в неглубокий беспокойный сон, как вдруг его напугал взволнованный шепот перед входом в шатер. Он поднялся и вышел.

— Что случилось? — строго спросил он.

— Вот этот посол, — ответил Иллуан, синий Джинн, — утверждает, что должен передать тебе столь важное известие, что не может ждать до утра.

Посол, которого Иллуан поднял вверх за воротник, был маленький Быстрячок, существо, похожее на кролика, но с очень ярким оперением вместо меха. Быстрячки — одни из самых быстрых бегунов во всей Фантазии и могут преодолевать чудовищные расстояния с такой скоростью, что их самих при этом практически не разглядеть, можно только заметить вихрящийся след пыли. Именно из-за этой особенности Быстрячок и был выбран послом. Он пробежал всё расстояние до Башни Слоновой Кости и обратно и всё ещё не мог отдышаться, когда Джинн поставил его перед Бастианом.

— Прости меня, господин, — запыхавшись, проговорил Быстрячок и несколько раз низко поклонился, — прости, что я отважился нарушить твой покой, но ты бы по праву на меня разгневался, если бы я этого не сделал.

Девочки Императрицы нет в Башне Слоновой Кости, с незапамятных времен нет, и никому не известно, где она пребывает.

Вдруг Бастиан почувствовал внутри себя пустоту и холод.

— Ты, должно быть, ошибаешься. Этого не может быть.

— Другие послы подтвердят тебе это, когда вернутся, господин.

Бастиан помолчал немного, потом глухо произнес:

— Спасибо, хорошо.

Он повернулся и пошел в свой шатер.

Там он сел на постель и обхватил голову руками. Не может быть, чтобы Лунита не знала, сколько дней он уже к ней идет. Или она больше не хочет его видеть? А может, с ней что-то случилось? Нет, совершенно немыслимо, чтобы с ней, с Девочкой Императрицей, что-то случилось в её собственных владениях.

Но её там не было, а значит, он не должен возвращать ей АУРИН. С другой стороны, он чувствовал горькое разочарование оттого, что никогда больше её не увидит. В чём причина такого поведения? Он считал его необъяснимым, нет, оскорбительным!

И тут ему вспомнилось то, что Атрейо и Фалькор часто повторяли: Девочку Императрицу можно встретить только один-единственный раз.

Ему было так грустно, что он внезапно почувствовал, как тоскует по Атрейо и Фалькору. Он хотел кому-нибудь высказаться, хотел поговорить с другом.

И ему пришла идея использовать пояс Геммай и явиться к ним невидимкой. Так он сможет насладиться и утешиться их обществом, ничем себя не выдавая. Он быстро раскрыл украшенную драгоценностями шкатулку, вынул пояс и опоясался. Снова, как и в первый раз, его охватило неприятное чувство, когда он перестал себя видеть. Подождав немного, чтобы привыкнуть к этому, он вышел и стал бродить по палаточному городу в поисках Атрейо и Фалькора.

Повсюду слышался тревожный шепот и шушуканье, расплывчатые фигуры то и дело шмыгали между шатрами, многие собирались кучками, сидя на корточках и тихо беседуя. Тем временем возвратились и другие послы, и известие о том, что Луниты нет в Башне Слоновой Кости, с быстротой молнии разнеслось по всему лагерю. Бастиан ходил между шатров, но никак не мог найти тех, кого искал.

Атрейо и Фалькор расположились на самом краю лагеря, под цветущим розмариновым деревом. Атрейо сидел, поджав ноги и скрестив руки на груди, и с застывшим лицом глядел в сторону Башни Слоновой Кости. Дракон Счастья лежал рядом с ним, положив свою огромную голову на землю возле его ног.

— Это было моей последней надеждой, что она сделает для него исключение, чтобы забрать у него Знак, — говорил Атрейо, — но теперь конец всем надеждам.

— Она знает, что делает, — ответил Фалькор.

В этот момент Бастиан нашел их и незаметно приблизился.

— Но знает ли она? — пробормотал Атрейо. — Ему нельзя больше владеть АУРИНОМ.

— А что ты будешь делать? — спросил Фалькор. — Добровольно он его не отдаст.

— Я должен его забрать, — ответил Атрейо.

Тут Бастиан почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Но как ты это сделаешь? — послышался голос Фалькора. — Да, если ты заберешь у него Амулет, он не сможет принудить тебя отдать его назад.

— Ох, этого я не знаю, — ответил Атрейо, — его сила и волшебный меч всё ещё при нём.

— Но Знак тебя защитит, — возразил Фалькор, — даже от него.

— Нет, — сказал Атрейо, — не думаю. Только не от него.

— Кстати, — продолжал Фалькор с мрачным смешком, — он сам тебе его предлагал, в ваш первый вечер в Амарганте. И ты отказался.

Атрейо кивнул:

— Тогда я ещё не знал, чем это может обернуться.

— Что же тебе тогда остается? — спросил Фалькор. — Как ты заберешь у него Знак?

— Мне придется его украсть, — ответил Атрейо.

Фалькор вскинул голову. Своими рубиново-красными сверкающими глазами он поглядел на Атрейо, а тот, опустив взгляд, тихо повторил:

— Я должен его украсть. Другого выхода нет.

После тяжелой паузы Фалькор спросил:

— И когда?

— Ещё этой ночью, — ответил Атрейо, — утром может оказаться уже поздно.

Бастиан больше не хотел слушать. Он медленно пошел прочь. Он не чувствовал ничего, кроме холодной, безграничной пустоты. Теперь ему было всё безразлично, как когда-то говорила Ксайда.

Он вошел в свой шатер и снял пояс Геммай. Потом послал синего Джинна

Иллуана позвать трех рыцарей — Избальда, Икриона и Идорна. Пока он в ожидании шагал взад и вперед, ему пришло в голову, что Ксайда всё это ему предсказывала. Он не хотел ей верить, а теперь вынужден был. Ксайда была честна с ним — теперь он в этом убедился. Только она одна по-настоящему ему предана. Но ведь ещё неизвестно, осуществит ли Атрейо свой план. Быть может, это была всего лишь мысль, которой он уже стыдится. Тогда Бастиан не напомнит ему об этом ни единым словом, хотя отныне дружба для него больше ничего не значит. Она ушла навсегда.

Когда три рыцаря пришли, он объяснил им, что у него есть основание предполагать, что уже той ночью в его шатер проникнет вор. Поэтому он просит трех рыцарей встать на стражу внутри шатра, и арестовать вора, кем бы он ни оказался. Избальд, Идорн и Икрион согласились и устроились в шатре со всеми удобствами. Бастиан ушел.

Он направился к коралловому паланкину Ксайды. Волшебница спала глубоким сном, а вокруг неё прямо и неподвижно стояли пятеро великанов в черных панцирях насекомых. В темноте они казались обломками скал.

— Я хочу, чтобы вы мне подчинились, — тихо сказал Бастиан.

Все пятеро тут же повернули к нему свои черные железные лица.

— Приказывай нам, господин нашей госпожи, — сказал один из них жестяным голосом.

— Как думаете, справитесь с Драконом Счастья? — спросил Бастиан.

— Это зависит от воли, которая нами управляет, — ответил жестяной голос.

— Это моя воля.

— Тогда мы справимся с чем угодно, — прозвучало в ответ.

— Хорошо, тогда шагайте к нему поближе! — И он указал рукой направление.

— Как только Атрейо уйдет, схватите Фалькора! Но оставайтесь возле него. Я позову вас, если нужно будет его доставить.

— Это мы с удовольствием, господин нашей госпожи! — ответил жестяной голос.

Пятеро Броневеликанов бесшумно зашагали в ногу. Ксайда улыбнулась во сне.

Бастиан вернулся к своему шатру, но перед входом замешкался. Если Атрейо и вправду попробует совершить кражу, ему не хотелось бы присутствовать при его аресте.

Уже забрезжил рассвет, и Бастиан ждал, сидя под деревом неподалеку от шатра, закутавшись в свой серебряный плащ. Время ползло бесконечно долго, наступало блеклое утро, становилось всё светлее, и у Бастиана уже появилась надежда, что Атрейо отказался от своего намерения, как вдруг из шатра раздался шум и гомон голосов. И тут же Атрейо вывели в кандалах. Его вел Икрион, а два других рыцаря шли за ним следом.

Бастиан устало поднялся и прислонился к дереву.

— Значит, всё-таки так! — пробормотал он себе под нос. Потом пошел к своему шатру. Он не хотел смотреть на Атрейо, и тот тоже низко опустил голову.

— Иллуан! — сказал Бастиан синему Джинну, стоявшему у входа. — Разбуди весь лагерь. Все должны собраться здесь. А черные Броневеликаны пускай приведут Фалькора.

Джинн издал резкий орлиный клекот и поспешно удалился. Повсюду, где он проходил, в больших и малых шатрах и палатках начиналось движение.

— Он вообще не сопротивлялся, — проворчал Икрион, кивнув в сторону Атрейо, стоящего неподвижно с опущенной головой.

Бастиан отвернулся и сел на камень.

Когда пятеро черных Великанов привели Фалькора, вокруг роскошного шатра

Бастиана уже собралась большая толпа. Заслышав чеканный металлический шаг, зрители расступились и освободили проход. Фалькор не был связан, Броневеликаны его даже не касались — они только шли рядом, по обе стороны от него, с обнаженными мечами.

— Он вообще не сопротивлялся, господин нашей госпожи, — сказал один из них Бастиану жестяным голосом, когда шествие остановилось.

Фалькор лег на землю у ног Атрейо и закрыл глаза.

Настала долгая тишина. Торопливо подходили последние опоздавшие из лагеря, вытягивая шеи, чтобы разглядеть, что происходит. Единственная персона, которая здесь отсутствовала, была Ксайда. Шепот и шушуканье постепенно стихли. Все взоры переходили с Атрейо на Бастиана. В серых сумерках их неподвижные фигуры казались застывшей навеки черно-белой картиной.

Наконец Бастиан поднялся.

— Атрейо, — сказал он, — ты хотел украсть у меня Знак Девочки Императрицы, чтобы самому им владеть. А ты, Фалькор, знал об этом и ему потворствовал. Этим вы оба не только испортили дружбу, которая когда-то была между нами, но и провинились в тягчайшем преступлении против воли Луниты, давшей мне Драгоценность. Признаете ли вы себя виновными?

Атрейо бросил на Бастиана долгий взгляд, а потом кивнул.

У Бастиана перехватило дыхание, и ему пришлось начинать два раза, прежде чем он смог выговорить:

— Я помню, Атрейо, что именно ты привел меня к Девочке Императрице. И я помню пение Фалькора в Амарганте. Поэтому я хочу даровать вам жизнь, жизнь вору и его сообщнику. Делайте с нею, что вам угодно. Но от меня уходите как можно дальше и никогда больше не смейте попадаться мне на глаза. Я прогоняю вас навсегда. Я никогда вас не знал!

Он кивнул Икриону, чтобы тот снял с Атрейо кандалы, потом отвернулся и снова сел.

Долгое время Атрейо стоял, не двигаясь с места, потом посмотрел на Бастиана. Казалось, он хотел что-то сказать, но передумал. Наклонившись к Фалькору, он шепнул ему что-то. Дракон Счастья открыл глаза и выпрямился. Атрейо вскочил ему на спину, и Фалькор поднялся в воздух. Он летел прямо навстречу светлеющему небу и, хотя движения его были тяжелыми и усталыми, за несколько мгновений исчез вдали.

Бастиан встал и пошел в свой шатер. Он бросился на постель.

— Теперь ты достиг истинного величия, — тихо проговорил мягкий вкрадчивый голос. — Теперь ничто тебя больше не задевает, ничто не сможет достичь.

Бастиан сел. Это была Ксайда, это она говорила. Она сидела на корточках в самом темном углу шатра.

— Ты? — спросил Бастиан. — Как ты сюда вошла?

Ксайда улыбнулась.

— Меня, господин и учитель, не может задержать ни одна стража. Это может сделать только твой приказ. Ты меня прогоняешь?

Бастиан снова лег и закрыл глаза. Через некоторое время он пробормотал:

— Мне всё равно. Оставайся или уходи!

Она долго наблюдала за ним из-под полуопущенных век. Потом поинтересовалась:

— О чём ты думаешь, господин и учитель?

Бастиан отвернулся и не отвечал.

Ксайде было ясно, что сейчас ни в коем случае нельзя оставлять его наедине с самим собой. Ещё немного — и он ускользнет из её рук. Ей надо утешить и подбодрить его — на особый лад. Надо направить его по тому пути, который она наметила для него — и для себя тоже. И на этот раз не отделаться волшебным подарком или простой уловкой. Придется прибегнуть к более сильным средствам.

К самым сильным из всех, что есть в её распоряжении — к тайным желаниям Бастиана. Она села рядом с ним и зашептала ему на ухо:

— Когда же ты, мой господин и учитель, двинешься к Башне Слоновой Кости?

— Не знаю, — сказал Бастиан, уткнувшись в подушки, — что мне там делать, если Луниты больше там нет? Я вообще уже не знаю, что мне делать.

— Ты мог бы отправиться туда и подождать Девочку Императрицу там.

Бастиан повернулся к Ксайде:

— Ты думаешь, она вернется?

Ему пришлось ещё раз настойчивее повторить свой вопрос, прежде чем Ксайда нерешительно ответила:

— Я так не думаю. Я думаю, она навсегда покинула Фантазию, и ты, господин и учитель, её наследник.

Бастиан медленно выпрямился. Он смотрел в двуцветные глаза Ксайды, и прошло некоторое время, прежде чем он осознал, что она ему сказала.

— Я? — воскликнул он. На его щеках показались красные пятна.

— Тебя так сильно пугает эта мысль? — прошептала Ксайда. — Она передала тебе Знак своих полномочий. Она уступила тебе свою Империю. Теперь ты будешь Мальчиком Императором, мой господин и учитель. И это твоё законное право. Ты же не только спас Фантазию, когда явился сюда, ты сначала всё это сотворил!

Мы все, и даже я сама, всего лишь твои творения! Ты Великий Всезнай, так почему же тебя пугает всемогущество, которое тебе подобает изначально?

Глаза Бастиана всё больше и больше разгорались холодным огнем, а Ксайда рассказывала ему о новой Фантазии, о мире, который во всех мельчайших деталях создан по воле Бастиана, в котором он по своему произволу может созидать и разрушать, в котором уже нет ни преград, ни условий, и где каждое создание, доброе или злое, красивое или уродливое, глупое или мудрое, возникает лишь по его воле, а он благородно и таинственно царит надо всем и управляет судьбами в вечной игре.

— Только тогда, — заключила она, — ты будешь действительно свободен, свободен от всего, что тебя стесняет, свободен делать то, что хочешь. А разве ты не хотел найти своё Истинное Желание? Вот оно!

В то же утро лагерь поднялся с места, и многотысячный караван во главе с Бастианом и Ксайдой в коралловом паланкине, пустился в путь к Башне Слоновой Кости. Почти бесконечная колонна путников протянулась по запутанным путям Лабиринта. И когда под вечер первые из них достигли Башни Слоновой Кости, последние только переходили внешнюю границу цветущего сада.

Прием, оказанный Бастиану, был настолько торжественным, насколько он только мог желать. Все, кто принадлежал ко двору Девочки Императрицы, были на ногах. На всех зубчатых стенах и крышах стояли стражники-гномы и, изо всех сил надувая щеки, трубили в блестящие трубы. Жонглеры показывали свои трюки, звездочеты предвещали Бастиану счастье и величие, пекари пекли торты высотой с гору, а министры и сановники шли рядом с коралловым паланкином, сопровождая его в сутолоке и давке толпы по главной улице, которая становилась всё уже, закручиваясь в спираль вокруг Башни Слоновой Кости, похожей по форме на огромную кеглю, туда, где большие ворота вели внутрь дворца. Бастиан в сопровождении Ксайды и всех сановников поднялся по белоснежным ступеням широкой лестницы, прошел по всем залам и коридорам и через вторые ворота, всё выше и выше, миновав сад, где стояли звери, цветы и деревья из слоновой кости, прошел по качающимся мосткам и через последние ворота. Он хотел попасть в павильон в виде цветка магнолии, венчающий верхушку огромной башни. Но оказалось, что цветок закрыт, а последний отрезок пути, ведущий к нему наверх, так крут и гладок, что никто не может по нему взобраться.

Бастиан вспомнил, что и тяжело раненый Атрейо не мог тогда взойти наверх, по крайней мере своими силами, потому что никто из поднявшихся туда не знает, как это ему удалось. Это должно быть только даровано.

Но ведь Бастиан не Атрейо. Если этот последний отрезок пути должен быть дарован как милость, то отныне дарить эту милость будет сам Бастиан. И он не намерен был никому позволять задерживать его на этом пути.

— Зовите сюда ремесленников! — приказал он. — Пусть вырубят мне ступени на этой гладкой поверхности, или сколотят лестницу, или ещё что другое придумают. Я желаю занять свою резиденцию там, наверху.

— Господин, — осмелился возразить ему старейший советник, — там, наверху, живет наша Златоглазая Повелительница Желаний, когда она здесь, у нас.

— Делайте, что я повелел! — прикрикнул на него Бастиан.

Вельможи побледнели и отступили от него в сторону. Но повиновались.

Призвали мастеров, и те, вооружившись тяжелыми молотками и зубилами, принялись за работу. Однако, как они ни мучились, им не удалось выбить из крутого склона даже самого маленького кусочка. Зубила выпрыгивали у них из рук, и на гладкой поверхности не оставалось ни единой царапины.

— Придумайте что-нибудь ещё, — сказал Бастиан и недовольно отвернулся, — я хочу наверх. Но имейте в виду, что моё терпение скоро иссякнет.

Потом он вернулся обратно, и вместе со своей свитой, в которую входили Ксайда, рыцари Избальд, Икрион и Идорн, а также синий Джинн Иллуан, обошел все остальные помещения дворца и вступил во владение ими.

В ту же ночь он созвал всех вельмож, министров и советников, служивших до тех пор Девочке Императрице, на заседание, которое прошло в том самом большом круглом зале, где однажды собирался консилиум врачей. Бастиан объявил всем, что Златоглазая Повелительница передала ему, Бастиану Бальтазару Буксу, всю власть над бесконечной фантазийской Империей и отныне он займет её место. Он призвал их присягнуть ему в полном и беспрекословном подчинении.

— Даже в том случае, и особенно тогда, — прибавил он, — когда мои решения будут для вас до времени непостижимы. Потому что я вам не ровня.

Затем он постановил, что через семьдесят семь дней он коронуется Мальчиком Императором Фантазии. Это будет такое пышное торжество, какого никогда ещё не бывало даже здесь. Надо сейчас же отправить послов во все страны, ибо он хочет, чтобы каждый народ фантазийской Империи прислал своего представителя на праздник коронации. На этом Бастиан закончил и удалился, оставив в одиночестве растерянных советников и вельмож.

Они не знали, как им вести себя. Всё, что они услышали, звучало для них настолько чудовищно, что сначала они долго стояли молча, втянув голову в плечи. Потом начали тихо совещаться. И после часового обсуждения пришли к решению, что обязаны следовать указаниям Бастиана, поскольку он носит Знак Девочки Императрицы, а это обязывает их к послушанию, действительно ли

Лунита передала всю власть Бастиану, или же это происшествие — одно из её непостижимых решений. Итак, послы были высланы и все другие распоряжения Бастиана также выполнены. Сам он, конечно, об этом больше не беспокоился. Все заботы о подготовке праздника коронации он предоставил Ксайде. А уж она знала, чем занять весь двор Башни Слоновой Кости — да так, что едва ли у кого-то оставалось время на размышления.

А Бастиан все последующие дни и недели сидел большей частью неподвижно в тех покоях, которые для себя выбрал. Он глядел прямо перед собой и ничего не делал. Он хотел бы ещё чего-нибудь пожелать или придумать какую-нибудь историю, чтобы она его развлекла, но ничего не приходило в голову. Он чувствовал себя опустошенным.

И вдруг у него возникла идея: он мог бы вызвать Луниту своим желанием. И если он и в самом деле теперь всемогущ, если все его желания превращаются в действительность, то и она должна будет ему повиноваться. До полуночи он сидел и шептал:

— Лунита, приди! Ты должна прийти. Я приказываю тебе прийти.

И представлял себе её взгляд, который, словно светящееся сокровище, хранило его сердце. Но она не пришла. И чем чаще Бастиан пытался заставить её прийти, тем больше меркло воспоминание об этом свечении в его сердце, пока в нём не стало и вовсе темно.

Он уговаривал себя, что всё вернется, как только он воссядет в павильоне Магнолии. Снова и снова подбегал он к ремесленникам, подгонял их то угрозами, то обещаниями, но всё, что они делали, оказывалось тщетным. Лестницы ломались, стальные гвозди гнулись, долота и зубила разлетались на куски.

Рыцари Икрион, Избальд и Идорн, с которыми Бастиан обычно охотно болтал и играл в разные игры, теперь редко бывали на что-нибудь способны. В самом глубоком подвале Башни Слоновой Кости они обнаружили винный погреб. Теперь они сидели там днем и ночью, пили, играли в кости, горланили глупые песни или спорили друг с другом, при этом нередко обнажая мечи. Иногда они, нетвердо держась на ногах, слонялись по главной улице и приставали к феям, эльфийкам, дикушкам и другим обитательницам Башни.

— Чего же ты хочешь, господин, — говорили они, когда Бастиан требовал от них объяснений, — ты должен дать нам дело.

Но Бастиану ничего не приходило в голову, и он уговаривал их подождать до коронации, хотя и сам не знал, что может после неё измениться.

Постепенно и погода становилась всё более хмурой. Закаты, похожие на расплавленное золото, бывали всё реже. Небо почти всегда было серым и пасмурным, а воздух стал удушливым. Ветер прекратился.

Так постепенно приближался назначенный день коронации.

Отосланные послы вернулись назад. Многие из них привели с собой представителей различных стран Фантазии. Но остальные возвращались ни с чем и сообщали, что жители, к которым они были посланы, наотрез отказались участвовать в церемонии. Вообще, во многих местах происходили тайные, а то и вовсе открытые мятежи.

Бастиан неподвижно смотрел в одну точку прямо перед собой.

— Со всем этим ты полностью покончишь, — заявила Ксайда, — как только станешь Императором Фантазии.

— Я хочу, чтобы они желали того же, чего желаю я, — сказал Бастиан.

Но Ксайда поспешила уйти, чтобы отдать новые распоряжения.

И вот настал день коронации, которой не суждено было состояться, а день этот вошел в историю Фантазии как дата кровавой битвы за Башню Слоновой Кости.

Уже с утра небо было покрыто густыми свинцово-серыми тучами — день словно и не наступал. Тоскливые сумерки легли на всё вокруг, воздух был совершенно неподвижен и так давил, что почти невозможно было дышать. Ксайда вместе с четырнадцатью церемониймейстерами Башни Слоновой Кости подготовила исключительно богатую и разнообразную праздничную программу, по роскоши и расходам превосходившую всё, что когда-либо было в Фантазии.

Уже спозаранку на всех улицах и площадях заиграла музыка, да такая, какой никогда ещё не слыхали в Башне Слоновой Кости: дикая, пронзительная и в то же время однообразная. Каждый, кто её слышал, начинал дрыгать ногами и должен был волей-неволей приплясывать и припрыгивать. Никто не знал музыкантов в черных масках и никто не ведал, где их раздобыла Ксайда. Все здания и фасады домов были украшены пёстрыми флагами и флажками, которые, впрочем, поскольку не было ветра, бессильно свешивались вниз. Вдоль главной улицы и вокруг на высокой дворцовой стене были развешаны бесчисленные портреты, от маленьких до огромных, и на всех, повторяясь снова и снова, было изображено одно и то же лицо — Бастиана.

Поскольку павильон Магнолии всё ещё оставался неприступным, Ксайда приготовила для церемонии вступления на престол другое место. Там, где главная улица в форме спирали кончается большими воротами дворцовой стены, на широких ступенях слоновой кости и будет установлен трон. Тысячи золотых курильниц уже дымили здесь, и дым их, дурманящий и в то же время возбуждающий, медленно стекал по ступеням на площадь, по главной улице вниз, и проникал во все улочки, закоулки и дома.

Повсюду стояли Черные Великаны в своих панцирях насекомых. Никто кроме самой Ксайды не знал, как ей удалось из тех пятерых, что у неё ещё оставались, сделать во сто раз больше. Да ещё с полсотни из них сидели верхом на громадных конях, которые тоже были полностью из черного металла и передвигались совершенно одинаково. Эти всадники сопровождали трон в триумфальном шествии по главной улице. Никто не знал, откуда он взялся. Огромный, словно церковный портал, он состоял из одних только зеркал всех форм и размеров. Лишь подушки сиденья были из медно-красного шелка. Удивительным образом эта блистающая громада сама собой медленно скользила вверх по спирали улицы, причем никто её не толкал и не тянул: казалось, в ней была своя собственная жизнь.

Когда трон остановился перед большими воротами из слоновой кости, Бастиан вышел из дворца и занял на нём своё место. Он казался ничтожно крошечным, словно кукла, когда сидел среди всей этой сверкающей холодной роскоши.

Толпа зрителей, сдерживаемая черными Броневеликанами, разразилась бурными овациями, но необъяснимым образом они звучали как-то слишком визгливо и пронзительно.

Затем началась самая длинная и утомительная часть торжества. Все посланцы и представители различных стран фантазийской Империи должны были встать в строй друг за другом, и эта очередь к Зеркальному Трону растянулась не только вниз по всей спирали главной улицы Башни Слоновой Кости, но и далеко, далеко по Саду Лабиринту — и всё новые и новые послы примыкали к очереди. Каждый должен был, когда подходил его черед, пасть ниц перед троном и, трижды коснувшись лбом земли, поцеловать правую ногу Бастиана со словами: «От имени моего народа и моих собратьев я прошу тебя, кому все мы обязаны своим существованием, короноваться Мальчиком Императором Фантазии!»

Таким образом прошло уже два или три часа, как вдруг в рядах ожидающих возникло беспокойство. Молодой фавн мчался по улице — видно было, что он бежит из последних сил: он шатался, то и дело падал, вновь подымался и мчался дальше, пока наконец не бросился в ноги Бастиану, с трудом переводя дыхание. Бастиан нагнулся к нему:

— Что случилось? Как осмелился ты помешать этой церемонии?

— Война, о господин! — выговорил фавн. — Атрейо собрал всех повстанцев и идет сюда с тремя армиями. Они требуют, чтобы ты отдал АУРИН, если же ты не сделаешь этого добровольно, принудят тебя силой.

Внезапно воцарилась мертвая тишина. Будоражащая музыка и пронзительные крики восторга разом смолкли. Бастиан глядел прямо перед собой. Он побледнел.

Тут подбежали и три рыцаря — Избальд, Икрион и Идорн. Казалось, они в исключительно хорошем расположении духа.

— Наконец-то нашлось для нас дело, господин! — наперебой кричали они. — Предоставь это нам! Не позволяй никому мешать твоему торжеству! Мы отыщем несколько дельных людей и выступим против мятежников. Мы им дадим урок, так что долго будут нас помнить.

Среди присутствовавших многих тысяч созданий Фантазии было немало существ, совершенно непригодных к боевым действиям. Но большинство неплохо владело каким-либо видом оружия: булавой, мечом, луком, копьем, пращой или же просто собственными зубами и когтями. Все они собрались вокруг трех рыцарей, и те повели войско. Пока они уходили, Бастиан с большой толпой менее боеспособных вернулся к церемонии. Но теперь он на ней как бы отсутствовал. Снова и снова взгляд его обращался к горизонту, хорошо видному с его места. Огромные облака пыли, поднимавшиеся там, давали представление о том, с какой военной силой приближается Атрейо.

— Не беспокойся, — проговорила Ксайда, подойдя к Бастиану, — ещё не вступили в бой мои черные Броневеликаны. Они защитят твою Башню Слоновой Кости — против них никому не устоять, кроме тебя и твоего меча.

Через несколько часов пришли первые вести с поля боя. На стороне Атрейо боролось почти всё племя Зеленокожих, а также примерно двести Кентавров, пятьдесят восемь Скалоедов, пять Драконов Счастья под предводительством Фалькора, — они то и дело пикировали с воздуха, вмешиваясь в боевые действия, целая стая белых Гигантских Орлов, прилетевших сюда со Скал Судьбы и великое множество других созданий. Видели там даже Единорогов.

Хотя по численности это войско намного уступало тому, которым командовали рыцари Икрион, Избальд и Идорн, сражалось оно с такой решительностью, что всё больше оттесняло к Башне Слоновой Кости армию, дравшуюся за Бастиана.

Бастиан хотел выйти сам, чтобы взять на себя предводительство войском, но Ксайда ему отсоветовала:

— Подумай, господин и учитель, — сказала она, — ведь в твоем новом положении Императора Фантазии тебе не пристало вмешиваться. Предоставь уж это твоим верноподданным.

Битва длилась до самого вечера. Каждую пядь Сада Лабиринта армия Бастиана ожесточенно защищала, и скоро он превратился в растоптанное кровавое поле боя. Уже начало смеркаться, когда первые ряды повстанцев дошли до подножия Башни Слоновой Кости.

Тогда Ксайда послала своих черных Броневеликанов, пеших и конных, и они свирепо бросились в бой с войском Атрейо.

Точно описать битву за Башню Слоновой Кости невозможно, так что от этого придется отказаться. И поныне в Фантазии существуют песни и сказания о том дне и о той ночи, ибо каждый, кто принимал участие в той битве, пережил что-то своё. Всё это истории, которые, быть может, будут рассказаны в другой раз.

Некоторые утверждают, что на стороне Атрейо сражался один или даже несколько белых магов, по силе волшебства не уступающих Ксайде. Достоверно об этом ничего неизвестно. Может быть, в этом кроется объяснение, почему Атрейо и его людям удалось, несмотря на черных Броневеликанов, захватить Башню Слоновой Кости. Однако ещё вероятнее, что тут была другая причина: Атрейо боролся не за себя, а за своего друга и хотел его победить, чтобы спасти.

Давно уже наступила ночь, беззвездная ночь, полная дыма и огня. Факелы, упавшие на землю, перевернутые курильницы и разбитые вдребезги лампы подожгли Башню сразу во многих местах. Бастиан носился в колыхающемся зареве среди сражающихся, фигуры которых отбрасывали призрачные тени. Со всех сторон его окружал шум боя и бряцание оружия.

— Атрейо! — крикнул он хриплым голосом. — Атрейо, покажись мне!

Выходи на бой! Где ты?

Но меч Зиканда оставался в ножнах и не двигался.

Бастиан пробежал по всем покоям дворца, потом взобрался на высокую стену, которая была здесь шириной с улицу, и только хотел пробежать над большими воротами, под которыми, разбитый на тысячу осколков, стоял Зеркальный Трон, как вдруг увидел, что Атрейо идет ему навстречу с другой стороны. Атрейо держал в руке меч. Они стояли друг против друга, глядя друг другу в глаза. Зиканда не шелохнулся.

Атрейо приставил к груди Бастиана острие меча.

— Отдай мне Знак, — сказал он, — ради тебя самого.

— Предатель! — крикнул Бастиан. — Ты моё создание! Всё создано мною! И ты тоже! Ты обратился против меня? На колени и проси прощения!

— Ты обезумел, — ответил Атрейо, — ты ничего не создавал. Ты всем обязан Девочке Императрице! Отдай мне АУРИН!

— Возьми! — сказал Бастиан. — Если сможешь.

Атрейо медлил.

— Бастиан, — проговорил он, — почему ты вынуждаешь меня победить тебя, чтобы спасти?

Бастиан рванул рукоятку меча и, благодаря его огромной силе, ему удалось вытащить Зиканду из ножен, хотя тот и не прыгнул сам ему в руку. Но в тот же миг раздался такой ужасающий звук, что даже воины внизу на улице на мгновение застыли перед воротами и уставились вверх. И Бастиан узнал этот звук. Это был тот самый страшный скрежет, какой он слышал, когда Граограман превращался в камень. Сияние Зиканды погасло. И Бастиан вспомнил, что предвещал ему Лев в случае если он обнажит это оружие по собственной воле. Но теперь он уже не мог и не хотел идти на попятный.

Он ударил Атрейо, и тот попробовал заслониться своим мечом. Но Зиканда разрубил меч Атрейо и пронзил его грудь. Из глубокой раны хлынула кровь. Атрейо отшатнулся назад и сорвался вниз с зубца больших ворот. Тут из клубов дыма вылетело, прорезав ночь, белое пламя, подхватило падающего Атрейо и унеслось вместе с ним вдаль. Это был Фалькор, белый Дракон Счастья.

Бастиан отер плащом пот со лба. И вдруг он увидел, что плащ стал черным, черным, как ночь. Всё ещё сжимая в руке меч Зиканду, он спустился с крепостной стены и вышел на опустевшую площадь.

С победой над Атрейо успех битвы мгновенно перешел на сторону Бастиана. Войско мятежников, до сих пор уверенное в своей победе, обратилось в бегство. Бастиан будто оказался в страшном сне и никак не мог проснуться. Победа была ему горше полыни, и в то же время он чувствовал дикий триумф. Обмотавшись черным плащом, сжимая в руке окровавленный меч, он медленно шел вниз по главной улице Башни Слоновой Кости, которая полыхала огнем, словно гигантский факел. Но Бастиан шел дальше, сквозь шипение и вой пламени, почти не чувствуя его, пока не достиг подножия Башни. Здесь он встретил остатки своего войска — они ждали его посреди разоренного Сада Лабиринта, превратившегося в бесконечное поле боя, усеянное телами убитых фантазийцев. Были тут и Икрион, Избальд и Идорн, последние двое тяжело раненные. Иллуан, синий Джинн, был убит. Ксайда стояла над его мертвым телом. Она держала в руке Пояс Геммай.

— Вот, господин и учитель, — сказала она, — он спас его для тебя.

Бастиан взял пояс, стиснул его в кулаке, потом сунул в карман.

Он медленно обвел по кругу глазами своих спутников и соратников. Их осталось лишь несколько сотен. Вид у них был измученный и опустошенный. Дрожащий отсвет пламени делал их похожими на сонм привидений.

Все они обратили лица к Башне Слоновой Кости, которая, словно затухающий костер, рассыпалась на глазах. Павильон Магнолии на её вершине ярко вспыхнул, лепестки раскрылись, и стало видно, что он пуст. Потом и его жадно поглотило пламя.

Бастиан указал мечом на груду развалин и пепла и хриплым голосом сказал:

— Это дело рук Атрейо. И за это я буду его преследовать, хоть на краю света!

Он вскочил на гигантского черного коня из металла и крикнул:

— За мной!

Конь взвился на дыбы, но он обуздал его своей волей, пустил галопом и умчался в ночную тьму.

XXIII. Город Бывших Императоров

Бастиан проскакал уже много миль в черной, как смоль, ночи, а его оставшиеся позади соратникиещётолько тронулись в путь. Многие были ранены, все до предела изнурены, ни у кого не было и доли той неизмеримой силы и выносливости, которою обладал Бастиан. Даже черные Броневеликаны на своих металлических конях с трудом передвигались, а пешие никак не могли начать, как обычно, дружно шагать в ногу. Видимо, воля Ксайды, которая ими управляла, тоже достигла предела. Её коралловый паланкин погиб в пламени во время пожара Башни Слоновой Кости, и для неё сколотили новый из обломков повозок, разбитых орудий и обгорелых остатков Башни. Правда, он больше походил на строительный мусор. Остальное войско, прихрамывая и шаркая ногами, тащилось следом. Даже Икрион, Избальд и Идорн, потерявшие своих коней, вынуждены были на ходу поддерживать друг друга. Никто не говорил ни слова, но все знали, что им уже никогда не догнать Бастиана.

А Бастиан с грохотом мчался сквозь тьму, черный плащ яростно бился у него за плечами, металлические суставы исполинского скакуна визжали и скрежетали при каждом его движении, могучие подковы стучали по земле.

— Но! — кричал Бастиан. — Но! Но! Но!

Ему казалось, он скачет недостаточно быстро.

Он хотел догнать Атрейо и Фалькора любой ценой, даже если придется загнать это железное чудовище!

Он жаждал мести! В этот час он был бы уже у цели своих желаний, но

Атрейо не допустил этого. Бастиан не стал Императором Фантазии. За это Атрейо ещё дорого поплатится!

Бастиан всё безжалостнее гнал свою металлическую лошадь. Суставы её всё громче скрипели и визжали, но она подчинялась воле всадника, ускоряя бешеный галоп.

Много часов длилась эта дикая скачка, а ночной мрак всё не рассеивался. Перед глазами Бастиана снова и снова вставала объятая пламенем Башня Слоновой Кости, и он вновь и вновь переживал тот момент, когда Атрейо приставил меч к его груди, пока у него впервые не возник вопрос: почему Атрейо медлил? Почему после всего, что произошло, не решился его ранить, чтобы силой отнять АУРИН? И тут Бастиану вспомнилась рана, которую он нанес Атрейо, и его последний взгляд, когда он отшатнулся назад и сорвался вниз.

Бастиан вложилЗиканду, которым до этой минуты он всё ещё размахивал, в заржавленные ножны.

Забрезжил рассвет, и постепенно он смог разглядеть, где находится. Конь из металла мчался по вересковой пустоши. Темные очертания кустов можжевельника казались большими неподвижными группами монахов в капюшонах или волшебников в остроконечных колпаках. Между ними беспорядочно лежали каменные глыбы.

И тут скакун из металла, летевший диким галопом, совершенно неожиданно развалился на части.

От силы удара при падении Бастиан потерял сознание. Когда он наконец пришел в себя и поднялся, потирая ушибленные места, то увидел, что находится в невысоких зарослях можжевельника. Он выбрался. Снаружи на большом расстоянии вокруг были разбросаны похожие на скорлупу осколки коня, который взорвался, словно конная статуя.

Бастиан встал, накинул на плечи свой черный плащ и без цели побрел вперед, навстречу светлеющему небу.

Но в кустарнике остался лежать блестящий предмет, который он обронил: это был пояс Геммай. Бастиан не заметил своей утраты и потом никогда уже о ней не вспоминал. Иллуан напрасно спас пояс из пламени.

Пару дней спустя Геммай нашла одна сорока, которая понятия не имела, что это за блестяшка. Она отнесла пояс в своё гнездо. Но тут начинается другая история, которая должна быть рассказана в другой раз.

Около полудня Бастиан подошел к высокому земляному валу, пересекавшему пустошь. Он вскарабкался наверх. Перед ним лежала широкая котловина с пологими склонами, по форме напоминающая неглубокий кратер. И вся эта долина была наполнена строениями, которые вместе составляли подобие города, хотя это был самый невероятный город из всех, какие Бастиану когда-либо приходилось видеть. Казалось, все здания без всякого плана и смысланагромождены друг на друга, будто их просто высыпали из огромного мешка. Не было ни улиц, ни площадей, ни вообще сколько-нибудь заметного порядка.

Да и отдельные дома казались безумием. У одних входная дверь находилась на крыше, лестницы там, куда нельзя было попасть, или на них пришлось бы забираться вниз головой, причем оканчивались они просто в воздухе; башенки стояли криво, а балконы висели на стенах вертикально, окна были расположены на месте дверей, а полы на месте стен. Здесь были мосты, арки которых обрывались в каком-нибудь месте, словно строитель посреди работы вдруг забыл, что он хотел построить. Были башни, выгнутые, как банан, поставленные основанием на острие пирамиды. Короче, весь этот город производил впечатление безумия.

Потом Бастиан увидел жителей. Это были мужчины, женщины и дети. По своему внешнему виду они казались обычными людьми, но их одежда выглядела так, словно все они помешались и больше уже не могли отличать вещи, которые надевают на себя, от предметов, служащих другим целям. На головах у них были абажуры, детские ведерки для песка, супницы, корзины для мусора, кульки икоробки. Они кутались в скатерти, ковры, большие куски фольги или даже надевали на себя бочки.

Многие тянули или толкали тачки и тележки, на которые была свалена всевозможная рухлядь: разбитые лампы, матрасы, посуда, тряпье и безделушки. А другие волочили такой же хлам на спине в огромных узлах.

Чем дальше Бастиан спускался в город, тем гуще становилась толпа. И всё же казалось, что никто из этих людей не знает, куда идет. Не раз Бастиан наблюдал, как человек, только что старательно тянувший свою тележку в одну сторону, через некоторое время начинал тащить её в обратную, а ещё мгновение спустя избирал новое направление. Тем не менее, все были заняты лихорадочной деятельностью.

Бастиан решил заговорить с одним из них.

— Как называется этот город?

Тот, кого он спросил, отпустил свою тачку, выпрямился, некоторое время тёр лоб, вроде бы напряженно думая, а потом просто пошел прочь, оставив тачку стоять на месте. Он словно забыл про неё. Но через минуту этой тачкой уже завладела какая-то женщина и с трудом её куда-то потянула. Бастиан спросил её, ей ли принадлежит этот хлам. Женщина на минуту остановилась, погруженная в глубокое раздумье, а потом ушла.

Бастиан ещё несколько разпопыталсязадавать вопросы, но ни на один не получил ответа.

— Бесполезно их спрашивать, — услышал он вдруг хихикающий голосок. — Они уже больше ничего не скажут. Можно их так и назвать — Ничевошки.

Бастиан обернулся на голос и увидел на выступе стены (это было дно перевернутого вверх тормашками балкона) маленькую серую обезьянку. На голове у зверька была черная докторская шапочка с болтающейся кисточкой, казалось, она что-то старательно подсчитывала на пальцах своих ног. Потом обезьянкаосклабиласьна Бастиана и сказала:

— Извиняюсь, я просто кое-что быстренько подсчитал.

— Кто ты? — спросил Бастиан.

— Аргакс — моё имя — очень приятно! — ответила обезьянка, приподняв свою докторскую шапочку. — А с кем имею честь?

— Меня зовут Бастиан Бальтазар Букс.

— Именно! — с удовлетворением молвила обезьянка.

— А как называется этот город? — осведомился Бастиан.

— Он, вообще-то, никак не называется, — разъяснил Аргакс, — но его можно было бы назвать, так сказать, Городом Бывших Императоров.

— Городом Бывших Императоров? — встревожено повторил Бастиан. — Почему? Я здесь не вижу никого, кто был бы похож на Бывшего Императора.

— Никого? — хихикнула обезьянка. — А ведь все, кого ты здесь видишь, были в своё время Императорами Фантазии — или, по крайней мере, хотели ими стать.

Бастиан испугался.

— Откуда ты это знаешь, Аргакс?

Обезьянка снова приподняла свою докторскую шапочку и осклабилась.

— Я, так сказать, надзиратель в этом городе.

Бастиан огляделся по сторонам. Поблизости от него какой-то старик выкопал яму. И теперь, поставив в неё горящую свечу, начал закапывать.

Обезьянка хихикала.

— Не угодно ли, господин, совершить небольшую экскурсию по городу? Так сказать, первое знакомство с будущим местом жительства.

— Нет, — сказал Бастиан. — Что ты мелешь?

Обезьянка прыгнула ему на плечо.

— Пошли, пошли! — шепнула она. — Бесплатно. Ты уже полностью заплатил за вход.

Бастиан пошел, хотя, по правде, больше ему хотелось бежать отсюда прочь. Ему было жутко, и чувство это росло с каждым шагом. Он наблюдал за людьми, и ему пришло в голову, что они совсем не разговаривают между собой. И вообще, им не было дела друг до друга, казалось, они просто ничего вокруг не воспринимают.

— Что с ними? — осведомился Бастиан. — Почему они так странно себя ведут?

— Не странно, — хихикнул Аргакс ему в ухо, — можно сказать, они такие же, как ты, а вернее, были такими же в своё время.

— Что ты имеешь в виду? — Бастиан остановился. — Ты хочешь сказать, что это люди?

От радости Аргакс запрыгал вверх и вниз по спине Бастиана.

— Так и есть! Так и есть!

Бастиан увидел сидящую посреди дороги женщину, которая пыталась натыкать с тарелки горошины штопальной иглой.

— Как они тут оказались? Что они тут делают? — спросил Бастиан.

— О, во все времена были люди, не находившие обратной дороги в свой мир, — объяснил Аргакс. — Сперва они больше не хотели возвращаться, а теперь, так сказать, больше не могут.

Бастиан поглядел вслед маленькой девочке, которая с большим трудом толкала перед собой кукольную коляску с прямоугольными колесами.

— Почему больше не могут? — спросил он.

— Они должны этого пожелать. Но они больше ничего не желают. Они потратили своё последнее желание на что-то другое.

— Своё последнее желание? — спросил Бастиан побледневшими губами. — Разве нельзя желать сколько хочешь?

Аргакс опять захихикал. Он попытался стащить с Бастиана тюрбан, чтобы поискать у него в голове.

— Прекрати! — крикнул Бастиан. Он старался стряхнуть с себя обезьянку, но та держалась крепко и визжала от удовольствия.

— Да нет же! Да нет же! — потявкивала она. — Ты можешь желать только пока помнишь о своем мире. А эти растратили здесь все свои воспоминания. У кого больше нет прошлого, у того нет и будущего. Поэтому они не стареют. Глянь-ка на них! Ты бы поверил, что иные здесь уже тысячу лет, а то и дольше? Но они остаются такими, как были. Для них ничто уже не изменится, потому что они сами уже не могут измениться.

Бастиан смотрел на человека, который намыливал зеркало, а потом начал его брить. Раньше это показалось бы ему смешным, но теперь по спине забегали мурашки.

Он быстро пошел дальше и только сейчас понял, что всё глубже спускается в город. Он хотел повернуть обратно, но что-то тянуло его, словно магнит. Он побежал, пытаясь стряхнуть с себя назойливую серую обезьянку, но та вцепилась, словно репей, и иногда даже его подгоняла:

— Быстрее! Хоп! Хоп! Хоп!

Бастиан понял, что всё напрасно, и прекратил свои попытки от неё избавиться.

— И все, кто здесь есть, были раньше Императорами Фантазии или хотели ими стать? — спросил он, запыхавшись.

— Ясное дело, — сказал Аргакс. — Каждый, кто не находит дороги назад, рано или поздно хочет стать Императором. Не каждому это удалось, но все они этого желали. Поэтому тут есть безумцы двух сортов. Но результат, можно сказать, один и тот же.

— Каких это двух сортов? Объясни мне! Мне надо это знать, Аргакс!

— Спокойнее! Только спокойнее! — захихикала обезьянка, крепче ухватившись за шею Бастиана. — Одни постепенно теряли свои воспоминания. А когда потеряли самое последнее, АУРИН не мог больше исполнять их желания. И тогда они пришли сюда, так сказать, своим ходом. А другие, которым удалось стать Императорами, разом утратили все воспоминания. И потому АУРИН уже не мог исполнять их желания — ведь желаний-то у них больше не было. Как видишь, и то и другое кончается одинаково. Все они здесь и не могут отсюда выбраться.

— Так, значит, все они когда-то владели АУРИНОМ?

— Разумеется! — ответил Аргакс. — Но они давно это забыли. Да это ничем бы им и не помогло, бедным дурням.

— А у них… — запинаясь, проговорил Бастиан, — у них его отобрали?

— Нет, — сказал Аргакс, — как только кто-нибудь делает себя Императором, он исчезает из-за его же желания. Ведь это ж ясно как день: нельзя власть Девочки Императрицы употреблять на то, чтобы отнять у неё эту самую власть.

Бастиан чувствовал себя так плохо, что охотно где-нибудь посидел бы, но маленькая серая обезьянка не давала ему покоя.

— Нет, нет, осмотр города ещё не закончен, — кричала она, — главное впереди! Иди дальше! Дальше иди!

Бастиан увидел мальчика, который забивал тяжелым молотом гвозди в чулки, лежащие перед ним на земле. Какой-то толстяк пытался наклеить почтовые марки на мыльные пузыри, которые, разумеется, тут же лопались. Но он без устали выдувал новые.

— Гляди! — услышал Бастиан хихикающий голос Аргакса и почувствовал, как тот своими обезьяньими ручками поворачивает его голову в другую сторону.

— Глянь-ка вон туда! Ну разве не весело?

Там стояла толпа: мужчины и женщины, старики и молодые — все они были в какой-то странной одежде и не разговаривали. Каждый был погружен в себя. На земле лежало громадное количество больших кубиков, и на каждой из шести сторон кубика была написана буква. Люди снова и снова перемешивали эти кубики, а потом долго на них смотрели.

— Что они там делают? — прошептал Бастиан. — Что это за игра? Как она называется?

— «Игра во Что Угодно», — ответил Аргакс. Он махнул игрокам и крикнул: — Браво, дети мои! Так держать! Только, чур, не сдаваться! — Потом снова обернулся к Бастиану и прошептал ему на ухо: — Они уже ничего не могут рассказать. Потеряли дар речи. Потому я и выдумал для них эту игру. Как видишь, она их занимает. А она очень простая. Если ты немного подумаешь, то согласишься, что все истории на свете состоят, в сущности, из тридцати трех букв. Буквы всегда одни и те же, меняется только их сочетание. Из букв образуются слова, из слов предложения, из предложений главы, а из глав истории. Ну-ка посмотри, что там у них? Бастиан прочел:

РПШЛДЩЗАЬЦУНМЧЙ

НЧСМИТЬФЫВАПРОЛДЖЭ

ЙЦУКЕЯГШЩЗХ

ФЫВАПРОЛДЖЭ

ЬТИМСЧНДЛОРПАВЫФ

ХЗЩШГЯЕКУЦЙФЫ

ЙЦУКЕЯГШЩЗХФЫВА

НЧСМИТЬДЛО

ЙЦУКЕЯГШЩЖХ

ФЫВАПРОЛЖЭЧС

ХЗЩШГЯЕКУЦЙ

ЭЖДЛОРПАВЫФЬТИМ

ПЛРВЫКЯШЗ

ЙУЕГЩГЫАРЛЖ

НСИЬЦКЯШЗ

ФКСПГТШЛНЖ

ЙЦУКЕЯГШЩЗХФЫВ

ДЛОГЩТПКУАПРД

— Да, — хихикнул Аргакс, — так чаще всего и выходит. Но если играть очень долго, годами, то иногда случайно получаются слова. Не очень-то умные, но всё-таки слова. «Шпинатспазм», например, или «Колбасощётка» или «Горлолак». Ну а если играешь сто лет, тысячу лет, сто тысяч лет без остановки, то, по всей вероятности, случайно должно сложиться даже стихотворение. А если играть вечно, то возникнут все стихи, все истории, какие только возможны, а также все истории историй и даже эта история, в которой мы с тобой сейчас беседуем. Логично, не так ли?

— Ужасно, — сказал Бастиан.

— Ох, — возразил Аргакс, — ну это зависит от точки зрения. Вот они там, так сказать, усердно заняты делом. Да и к тому же, что нам ещё с ними делать в Фантазии?

Бастиан долго молча смотрел на играющих, а потом тихо спросил:

— Аргакс, ты ведь знаешь, кто я такой, правда?

— А как же! Кто же в Фантазии не знает твоего имени?

— Ответь мне на один вопрос, Аргакс. Если бы я вчера стал Императором Фантазии, я бы тоже тут очутился?

— Сегодня или завтра, — ответила обезьянка, — или через неделю. Во всяком случае, ты бы скоро нашел сюда дорогу.

— Значит, Атрейо меня спас.

— Этого я не знаю, — признался Аргакс.

— А если бы ему удалось отнять у меня Драгоценность, что было бы?

Обезьянка опять захихикала:

— Можно сказать — тогда бы ты тоже здесь приземлился.

— Почему?

— Потому что АУРИН тебе нужен, чтобы найти дорогу назад. Но, честно говоря, я не верю, что у тебя ещё это получится.

Обезьянка захлопала в ладошки, приподняла свою докторскую шапочку и осклабилась.

— Скажи, Аргакс, что мне делать?

— Найти желание, которое вернет тебя в твой мир.

Бастиан опять долго молчал, потом спросил:

— Аргакс, ты не можешь сказать, сколько у меня ещё осталось желаний?

— Не очень много. Мне кажется, самое большее — ещё три или четыре. А этого тебе вряд ли хватит. Ты немного поздно начал, и твой обратный путь будет теперь нелегким. Ты должен будешь перейти через Море Тумана. Уже на это уйдет одно желание. А что будет потом, я не знаю. Никто в Фантазии не знает, что становится для кого-нибудь из вас дорогой в ваш мир. Может, ты даже найдешь Минроуд Йора, последнее спасение для многих вроде тебя. Хотя, боюсь, тебе дотуда, так сказать, слишком далеко. Из Города Бывших Императоров на этот раз ты ещё выберешься.

— Спасибо, Аргакс! — сказал Бастиан. Маленькая серая обезьянка осклабилась:

— До свиданья, Бастиан Бальтазар Букс!

С этими словами Аргакс исчез в одном из сумасшедших домов. Тюрбан он прихватил с собой.

Бастиан постоял ещё немного, не двигаясь с места. То, что он узнал, смутило и ошеломило его настолько, что он никак не мог принять решение. Все его прежние цели и планы разом рухнули. Внутри у него всё было перевернуто с ног на голову, как у тех пирамид, что стояли верхушкой вниз. То, на что он надеялся, оказалось его гибелью, а то, что он ненавидел, спасением.

Пока одно было ясно: ему надо выбираться из этого безумного города! И он не хотел больше сюда возвращаться никогда!

Он двинулся через лабиринт бестолковых улиц, и вскоре оказалось, что путь в город гораздо проще пути из города. Снова и снова он замечал, как теряет дорогу и вновь спешит к центру. Он шел до самого вечера, когда ему удалось, наконец, добраться до земляного вала. Выйдя на пустошь, он бросился бежать и бежал, пока ночь — такая же темная, как и накануне — не заставила его остановиться. Обессиленный, он упал в кусты можжевельника и погрузился в глубокий сон. И во сне у него погасло воспоминание о том, что когда-то он мог придумывать истории.

Всю ночь напролет он видел один и тот же сон, и сон этот не исчезал и не менялся: Атрейо с кровавой раной в груди стоял и смотрелна него, неподвижнои безмолвно.

Бастиан вскочил, разбуженный ударом грома. Кромешная тьма окружала его, но тучи, которые собирались весь день, казалось, пришли в бурное движение. Молнии непрерывно сверкали, гром гремел и грохотал так, что земля дрожала, буря завывала над пустошью, пригибая к земле можжевельник. Ливеньсерой завесойзастилал всё вокруг.

Бастиан выпрямился. Он стоял, закутавшись в свой черный плащ, струи воды стекали у него по лицу.

Молния ударила в дерево, росшее прямо перед ним, расколов узловатый ствол, и ветки тут же охватило пламя, ветер разнес сноп искр по ночной пустоши, и сразу же их погасил ливень.

Чудовищный грохот бросил Бастиана на колени. И тут он начал разгребать землю обеими руками. Когда яма стала достаточно глубокой, он отвязалот поясамеч Зиканду и положил его на дно.

— Зиканда! — сказал он тихо под завывания бури. — Я прощаюсь с тобой навсегда. Никогда больше не придет несчастье от того, ктоподымет тебя на друга. И никто тебя здесь не найдет, пока не будет забыто то, что случилось из-за нас с тобой.

Потом он закопал яму и заложил её сверху мхом и ветками, чтобы никто не нашел этого места.

Там и лежит Зиканда до сих пор. Потому что только в далеком будущем придет тот, кто сможет прикоснуться к нему без опасности — но это уже другая история, и она будет рассказана в другой раз.

Бастиан шел в темноте дальше.

К утру буря стихла, ветер улегся, капли дождя падали с деревьев, и стало тихо.

С этой ночи для Бастиана началось долгое одинокое странствие. Назад к своим спутникам и соратникам, назад к Ксайде он больше идти не хотел. Теперь он хотел найти обратный путь в человеческий мир, но не знал, где и как его искать. Может быть, где-то есть ворота, брод или пограничный рубеж, который он перейдёт?

Он знал только, что должен желать этого. Но над желаниями у него не было власти. Он чувствовал себя как водолаз, который ищет на дне морском затонувший корабль, а вода всё снова и снова выталкивает его на поверхность.

Он знал также, что у него осталось очень мало желаний, и потому тщательно следил за тем, чтобы не воспользоваться АУРИНОМ. Теми немногими воспоминаниями, какие у него ещё остались, он может пожертвовать, только если благодаря этому приблизится к своему миру и только тогда, когда это будет совершенно необходимо.

Но желания нельзя вызвать по своей прихоти так же, как нельзя их подавить. Они приходят в нас из глубины глубин, как и все намерения, хорошие и плохие. И возникают они незаметно.

Бастиан и сам не заметил, как у него возникло новое желание, и постепенно приняло четкий образ.

Одиночество, в котором он странствовал уже много дней и ночей, вызывало в нём стремление принадлежать к какому-нибудь обществу, быть принятым в группу, не как повелитель или победитель и не как кто-то особенный, а просто как один из многих, пусть даже самый незначительный, но уж точно принадлежащий этому обществу и участвующий в нём.

И вот в один день он дошел до берега моря. Во всяком случае, так ему показалось поначалу. Это был крутой скалистый берег, и, когда он стоял на нём, перед глазами его расстилались застывшие белые волны. Только потом он заметил, что эти волны вовсе не стоят, а очень медленно движутся: там были и течения, и воронки, вращающиеся незаметно, словно стрелки часов.

Это было Море Тумана!

Бастиан брел по крутому берегу. Воздух был теплый и немного влажный, и ни ветерка. Было ещё раннее утро, и солнце только коснулось белоснежной поверхности тумана, простиравшегося до самого горизонта.

Бастиан шел несколько часов и к полудню добрался до маленького городка, стоявшего на высоких сваях прямо в Море Тумана, невдалеке от берега. Длинный висячий мост соединял его с выдающимся в море скалистым выступом. Мост тихо покачивался, когда Бастиан ступил на него.

Дома здесь были сравнительно небольшими, двери, окна и лестницы — всё словно сделано для детей. И в самом деле, жители города, ходившие по улицам, были ростом с ребенка: и бородатые мужчины, и женщины с высокими прическами. Бросалось в глаза, что их почти нельзя отличить друг от друга — так они похожи. Лица их, темно-коричневые, как сырая земля, были кроткими и спокойными. Завидев Бастиана, они кивали ему, но никто с ним не разговаривал. Вообще, они казались очень молчаливыми: лишь изредка на улице и в переулках можно было услышать слово или оклик, хотя там и царило оживление. Кроме того, никого невидно былопоодиночке: они всегда ходили большими или маленькими группами, взяв друг друга под руку или держась за руки.

Когда Бастиан получше пригляделся к домам, он понял, что все они сделаны из лозы для плетения корзин — одни из грубой, другие из тонкой, и даже улицы были устланы той же лозой. Наконец, он заметил, что и одежда у этих людей: штаны, юбки, куртки и шляпы — тоже очень тонкого художественного плетения. Видимо, всё здесь изготовлялось из одного материала.

Бастиан то и дело проходил мимо ремесленных мастерских, и все там были заняты производством различных плетеных предметов. Они делали обувь, кувшины, лампы, посуду, зонты. И никто не работал в одиночку, потому что все эти вещи могли быть сделаны только совместным трудом многих людей. Одним удовольствием было смотреть, как они помогают друг другу, как одинв работедополняет другого. При этом они чаще всего напевали простую мелодию без слов.

Город был не очень велик, и Бастиан вскоре дошел до его окраины. Вид, который ему открылся, убедил его в том, что он находится в городе мореходов — у причала стояли сотни кораблей самой разной величины и формы. И всё-таки это был какой-то странный портовый город: корабли эти были подвешены на гигантских удилищах и парили, тихо покачиваясь друг против друга над глубиной, в которой плыли белые клубы тумана. И все эти корабли без парусов и без мачт, без весел и без руля, видимо, тоже были сплетены из лозы. Бастиан перегнулся через парапет и посмотрел вниз на Море Тумана. Как высоки сваи, на которых покоился весь город, можно было судить по их теням, которые они отбрасывали на белую поверхность моря там внизу.

— Ночами, — услышал он голос рядом с собой, — туман поднимается на высоту города. Тогда мы можем выходить в открытое море. Днем солнце поедает туман и уровень моря снижается. Ты ведь это хотел узнать, чужеземец?

Рядом с Бастианом, облокотившись на перила, стояли трое мужчин и смотрели на него кротко и приветливо. Он разговорился с ними и узнал, что город этот называется Искаль, или Город Корзин. Жители его зовутся Искальнари. Слово это означает примерно «единые». Все трое по профессии были туманшкиперами. Бастиану не хотелось называть своё имя, чтобы его не узнали, и он сказал, что его зовут Некто. Трое моряков объяснили ему, что у них вообще нет имен для каждого в отдельности, и они не чувствуют в этом нужды. Все вместе они Искальнари, и этого им достаточно.

Поскольку как раз было время обеда, они пригласили Бастиана пойти с ними поесть, и он с благодарностью согласился. В одной из близлежащих гостиниц они сели за стол, и во время обеда Бастиан узнал всё про город Искаль и его обитателей.

Море Тумана — они называли его Скайдан — это огромный океан белой дымки, разделяющий Фантазию на две части. Никто ещё не исследовал, как глубок Скайдан, и где возникают эти громадные массы тумана. Впрочем, под поверхностью тумана вполне можно дышать, а там, где он относительно неглубок, войти в него с берега и немного пройтись по дну моря, но только привязав себя канатом, который, в случае чего, вытащит обратно. Ибо туман обладает свойством в скором времени отнимать всякую способность к ориентации. Многие отважные или легкомысленные, пытавшиеся в разное время пересечь Скайдан в одиночку пешком, погибали. И лишь немногих удалось спасти. Единственный способ перебраться на ту сторону Моря Тумана — тот, каким пользуются Искальнари.

Плетенки, из которых делали дома в Искале, вся домашняя утварь, одежда и корабли изготовляются из особого вида тростника, растущего в Море Тумана неподалеку от берега, срезать который — это ясно из вышесказанного — можно только с риском для жизни. Этот тростник, в нормальном воздухе необычайно гибкий и даже вялый, в тумане выпрямлялся, так как был легче его и мог по нему плыть. Естественно, могли плавать и корабли, построенные из этого тростника. Так что одежда, которую носили Искальнари, была для них одновременно и своего рода спасательным жилетом на случай, если кто-то попадал в туман.

Но не в этом был секретИскальнари, всё это не объясняло, в чём причина их необычайного единства, определившего всю их деятельность. Как

Бастиан вскоре заметил, они не знали словечка «я», во всяком случае, никогда его не употребляли, а всегда говорили только «мы». Почему это так, Бастиан узнал гораздо позже.

Поняв из разговоров туманшкиперов, что они ещё этой ночью собираются выйти в открытое море, он спросил, не возьмут ли они его юнгой на корабль. Те объяснили ему, что плавание по Скайдану значительно отличается от любого другого плавания по морям: никогда нельзя знать, как долго они пробудут в пути и где в конце концов пришвартуются. Бастиан сказал, что это-то ему как раз и нужно, и тогда моряки согласились взять его на корабль.

С наступлением ночи, как и ожидалось, туман начал прибывать и к полуночи достиг уровня Города Корзин. Теперь все корабли, висевшие до сих пор в воздухе, плыли по белой поверхности моря. Корабль, на котором находился Бастиан, — это был плоский челн метров тридцати в длину — отвязали от троса, и вот он уже медленно выходил на простор ночного Моря Тумана.

Едва оглядевшись, Бастиан задался вопросом, какая же сила приводит эти суда в движение, ведь на них не было ни парусов, ни весел, ни гребного винта. Паруса, как он узнал, были бы здесь бесполезны, потому что над Морем Тумана почти всегда мертвый штиль, а весла или винт в тумане не сдвинули бы корабль с места. Сила, приводящая в движение корабль, была совсем другого рода.

Посреди палубы находилось небольшое круглое возвышение. Бастиан заметил его с самого начала и принял за капитанский мостик или что-то вроде этого. На самом же деле во время плавания там всегда стояло не менее двух туманшкиперов, а иногда трое, четверо или даже больше. (Вся корабельная команда насчитывала четырнадцать человек, конечно, помимо Бастиана). Те, что были на круглом возвышении, положили руки на плечи друг другу и смотрели в направлении движения. Если не приглядываться, можно было подумать, что они стоят неподвижно. Но по внимательном наблюдении становилось заметно, что они очень медленно и согласно раскачиваются в каком-то подобии танца. При этом они напевали всё повторяющуюся простую мелодию, очень плавную и красивую.

Бастиан сначала принял их странное поведение за обряд или обычай, смысл которого для него скрыт. Только на третий день путешествия он спросил одного из троих своих друзей, того, что сидел рядом с ним. Тот, в свою очередь, был поражен, что Бастиана это удивляет, и объяснил ему, что люди приводят в движение корабль силой своего воображения.

Бастиан сначала не понял это объяснение и спросил, не двигают ли они какие-то невидимые колеса.

— Нет, — ответил туманшкипер, — если ты хочешь, чтобы твои ноги начали двигаться, тебе ведь тоже достаточно представить себе это — или твои ноги приводит в действие шестеренчатый механизм?

Разница между собственным телом и кораблем состоит лишь в том, что управлять кораблем могут самое меньшее два Искальнари, полностью объединив силы воображения. Только благодаря этому слиянию, корабль движется вперед. А если они хотят плыть быстрее, то должно действовать большее число моряков. Обычно вахту несли втроем, остальные в это время отдыхали, ибо это была, хотя и внешне легкая и приятная, но на самом деле напряженная и трудная работа, требующая непрерывной концентрации. Но только этим способом можно было переплыть Скайдан.

И Бастиан пошел на обучение к туманшкиперам и постиг тайну их единения — танца и пения без слов.

Постепенно в течение долгого плавания он стал одним из них. Это было совершенно особенное, неописуемое ощущение самозабвения и гармонии, когда во время танца он чувствовал, как его собственная сила воображения сливалась с силой воображения других, объединяясь в единое целое. Он чувствовал себя воистину принятым в их общество, он принадлежал ему — и вот тогда из его памяти исчезло всякое воспоминание, что в том мире, из которого он пришел и куда теперь хотел найти обратный путь, были люди, люди, у которых были свои собственные представления и мнения. Единственное, о чём он ещё смутно помнил, был его родной дом и родители.

И всё же в самой глубине его сердца жило ещё одно желание, помимо желания не быть одиноким. И теперь оно шевельнулось в его душе.

Это случилось в тот день, когда он впервые заметил, что Искальнари достигают единства не потому, что сочетают как бы в едином хоре совершенно разные представления, а потому, что они настолько похожи друг на друга, что им не составляет никакого труда чувствовать себя чем-то единым. Наоборот, у них нет возможности спорить друг с другом или быть несогласными с другими, поскольку никто из них не воспринимает самого себя поодиночке. Им не надо преодолевать противоречия, чтобы обрести гармонию в отношениях друг с другом, — и как раз эта лёгкость постепенно перестала удовлетворять Бастиана. Их кротость показалась ему скучной, а всегда одни и те же мелодии песен — монотонными. Он чувствовал, что чего-то ему всё-таки не хватает, он испытывал тоску по чему-то другому, но не мог бы ещё сказать, по чему именно.

Это стало ясно ему только в тот день, когда в небе показался огромный ворон. Все Искальнари испугались и быстро попрятались под палубу. Лишь один не успел укрыться вовремя. Громадная птица с криком ринулась вниз, схватила несчастного и унесла его в клюве.

Когда опасность миновала, Искальнари вылезли из укрытия и продолжали плавание с пением и танцами, словно ничего не случилось. Их гармония не была нарушена, они не горевали, не плакали, они и слова не проронили об этом случае.

— У нас все на месте, — сказал один из них, когда Бастиан стал задавать ему вопросы. — О чём же нам горевать?

Один был у них не в счет. И, так как все они не отличались друг от друга, не был незаменимым.

Но Бастиан хотел быть одним-единственным, быть Кем-то, а не просто одним из многих. Ему хотелось, чтобы его любили именно за то, что он такой, какой он есть. В общности Искальнари была гармония, но не было любви.

Он больше не хотел стать самым великим, самым сильным или самым умным. Всё это было уже позади. Он тосковал о том, чтобы быть любимым — хороший ли он или плохой, красивый или уродливый, умный или глупый — со всеми своими недостатками или даже за них. Но какой он на самом деле?

Больше он этого не знал. Он так много приобрел в Фантазии, что теперь среди всех этих даров и силы не мог отыскать самого себя.

С того дня он не участвовал больше в танцах туманшкиперов. Он целыми днями, а то и ночами сидел на самом носу корабля и глядел вдаль, сквозь Море Тумана Скайдан.

Наконец показался другой берег. Корабль причалил, Бастиан поблагодарил Искальнари и ступил на твердую землю.

Земля эта была полна роз, зарослями роз всех цветов и оттенков. А посреди этих бесконечных живых изгородей пробегала извилистая тропинка.

Бастиан пошел по ней.

XXIV. Матушка Аюола

О конце Ксайды можно поведать очень быстро, но понять очень трудно: вся эта история полна разночтений, как и многое другое в Фантазии. До сегодняшнего дня ученые и историки ломают голову, как могло такое случиться, а некоторые даже сомневаются в самих фактах или пытаются придать им другое значение. Но здесь будет рассказано то, что произошло на самом деле, а уж каждый пусть объяснит себе эти события, как умеет.

В то самое время, когда Бастиан вошел в город туманшкиперов Искаль, Ксайда со своими Великанами добралась до места на пустоши, где железный конь развалился под Бастианом на куски. В тот миг она уже предчувствовала, что никогда его не найдет. Когда же немного погодя она завидела земляной вал, на который вели следы Бастиана, её предчувствие превратилось в уверенность. Если он вошел в Город Бывших Императоров, он потерян для её планов, останется ли он там навсегда или ему удастся выбраться. В первом случае он потеряет силу, как все, кто там живет, и не сможет больше ничего пожелать, а во втором все его мечты о власти и величии угаснут. В обоих случаях игра для Ксайды закончена.

Она приказала своим Броневеликанам остановиться, но они непостижимым образом не подчинились её воле и маршировали дальше. Тогда она разгневалась, выпрыгнула из своего паланкина и встала у них на пути с распростертыми руками. Но Броневеликаны, пехота и конница, протопали вперед, будто её и не было, и растоптали её своими ногами и копытами. И как только Ксайда испустила дух, вся колонна вдруг замерла на месте, словно остановившийся часовой механизм.

Когда позднее подошли рыцари Избальд, Идорн и Икрион с остатками войска и увидели, что случилось, они не смогли постичь этого, ведь пустых Великанов приводила в движение одна лишь воля Ксайды, значит, воля Ксайды и заставила их её растоптать. Но трое рыцарей были не особо сильны в долгих размышлениях, так что, пожав плечами, бросили этим заниматься.

Посовещавшись, что же им теперь делать, они пришли к выводу, что их поход, видимо, подошел к концу. Они распустили остатки войска и приказали всем разойтись по домам. А сами, поскольку давали Бастиану присягу верности и не хотели её нарушить, решили разыскивать его по всей Фантазии. Но никак не могли прийти к согласию, в каком направлении двинуться, и потому решили, что дальше каждый пойдет по своей воле. Они распрощались друг с другом и заковыляли в разных направлениях. Все трое пережили ещё множество приключений, и в Фантазии существуют бесчисленные предания об их бессмысленном поиске. Но это уже другие истории и должны быть рассказаны в другой раз.

А пустые черные Великаны так и стояли с тех пор неподвижно на пустоши неподалеку от Города Бывших Императоров. Их поливал дождь, засыпал снег, они ржавели, постепенно кренились набок, оседали и падали на землю. Но ещё и поныне видны останки некоторых из них. Об этом месте идет недобрая молва, и путники обходят его стороной.

Но вернемся к Бастиану.

Когда он шел вдольживой изгороди из роз, следуя плавным изгибам тропинки, то увидел нечто удивительное, чего он ещё не встречал на всём пути по Фантазии: дорожный указатель в форме вырезанной руки, показывающей направление. На нём было написано:

«К Дому Превращений».

Бастиан не спеша пошел в указанном направлении. Он вдыхал аромат несметного числа роз и чувствовал себя всё довольнее, как будтовпереди его ожидала приятная неожиданность. Наконец он вышел на прямую аллею шарообразных деревьев, увешанных краснощекими яблоками. И в самом конце аллеи показался дом. Подойдя ближе, Бастиан увидел, что это самый потешный дом из всех, какие ему когда-либо встречались. Высокая остроугольная крыша, словно ночной колпак, венчала здание, больше похожее на огромную тыкву, потому что оно было круглым, а в стенах его во многих местах виднелись выпуклости и выступы, как бы полные животики, что придавало дому приветливый и уютный вид. Имелось несколько окон и входная дверь, всё какое-то косое и кривое, словно эти отверстия были не очень умело вырезаны в тыкве. Пока Бастиан приближался, он заметил, что дом медленно и непрерывно меняется. С той неторопливой невозмутимостью, с которой у улитки выставляются рожки, на правой его стороне появился маленький отросток, постепенно превращавшийся в башенку. А на левой стороне в это же время закрылось и мало-помалу исчезло окошко. Из крыши выросла труба, а над дверью образовался балкончик с решетчатыми перилами. Бастиан остановился и с весёлым удивлением стал наблюдать за этими беспрестанными переменами. Теперь-то ему ясно, почему этот дом называется Домом Превращений.

И тут он услышал, что там, внутри, поет тёплый, прекрасный женский голос:

Нам пришлось, о милый гость,

ждать тебя года.

Значит, это ты и есть,

раз пришел сюда.

Позабудь про голод и про жажду —

всё тут есть.

Всё, чего ты ищешь и что жаждешь:

здесь покой желанный ты обрящешь,

утешение после страданий — здесь.

Ты был прав —

плох иль хорош ты был,

потому что по пути далёкому ходил.

«Ах, какой красивый голос! — подумал Бастиан. — Как бы я хотел, чтобы эту песню пели мне!»

А голос начал снова:

Господин Великий мой,

снова будь самим собой,

встань мальчонкой у дверей

и входи скорей!

С давних пор готово всё, всё тут есть,

лишь тебя заждались здесь!

Этот голос непреодолимо притягивал Бастиана. Он был уверен, что это поет очень добрая и радушная женщина. И он постучал в дверь, а голос отозвался:

— Входи! Входи, мой дорогой мальчик!

Он открыл дверь и увидел уютную небольшую комнату, в окна которой светило солнце. Посреди комнаты стоял круглый стол, уставленный всякими корзинами и блюдами, полными разноцветных фруктов, которых Бастиан ещё никогда не видел. За столом сидела женщина, сама немного похожая на яблоко: такая румяная и круглая, такая привлекательная и вся пышущая здоровьем. В первое мгновение Бастиана охватило желание броситься ей на шею с криком: «Мама! Мама!». Но он овладел собой. Его мама умерла, и, конечно, её нет здесь, в Фантазии. У этой женщины, правда, такая же милая улыбка и такой же добрый взгляд, но сходство с мамой у неё не больше, чем у сестры. Его мама была маленькая, а эта женщина большого роста, и вид у неё внушительный. На голове широкополая шляпа, полная цветов и фруктов, и платье тоже из яркой цветистой ткани. Только приглядевшись получше, Бастиан заметил, что это самые настоящие цветы, плоды и листья. И пока он стоял и смотрел на неё, его охватило чувство, которое он не испытывал уже давным-давно. Он не мог вспомнить точно, когда и где, он знал только, что чувствовал себя такиногда, когда был ещё маленьким.

— Да садись же, хороший мой мальчик! — сказала женщина, указывая рукой на стул. — Я ведь знаю, ты так проголодался, поешь-ка сначала!

— Прости, — ответил Бастиан, — ты же ждала гостя. А я здесь совсем случайно.

— В самом деле? — спросила женщина, усмехнувшись. — Ну да ничего. Что ж, теперь и не поесть из-за этого? А я тебе пока расскажу одну маленькую историю. Давай, приступай, не заставляй себя уговаривать!

Бастиан снял свой черный плащ, повесил его на стул, сел и нерешительно протянул руку к фрукту. Надкусывая его, он спросил:

— А ты? Ты сама не ешь? Или ты не любишь фрукты?

Женщина от души рассмеялась — Бастиан не понял, над чем.

— Ну ладно, — сказала она, успокоившись, — если ты настаиваешь, я составлю тебе компанию и тоже кое-чем закушу, на свой лад. Только не пугайся!

С этими словами она взяла лейку, стоявшую рядом с ней на полу и, держа её над головой, стала сама себя поливать.

— Ах, как это освежает! — проговорила она. Теперь рассмеялся Бастиан. Он надкусил плод и тут же понял, что никогда не пробовал ничего вкуснее. Съев его, он принялся за другой фрукт, и тот был ещё лучше.

— Вкусно? — спросила женщина, внимательно за ним наблюдая.

Бастиан не мог ей ответить с набитым ртом, он только жевал и кивал.

— Это меня радует, — сказала она, — я очень постаралась. Ешь ещё, ешь, сколько хочешь!

Бастиан принялся за новый фрукт — ну, это был просто праздник. Он даже вздыхал от восхищения.

— А теперь я буду тебе рассказывать, — продолжала она, — только ты ешь, не отвлекайся.

Бастиану было трудно слушать её слова, потому что каждый новый фрукт вызывал в нём новый восторг.

— Много-много лет тому назад, — начала цветущая женщина, — наша Девочка Императрица была смертельно больна — ей нужно было новое имя, которое мог дать только человеческий ребенок. Но люди не приходили больше в Фантазию, и никто не знал, почему. Если бы она умерла, пришел бы конец и Фантазии. Но вот в один прекрасный день, а вернее, однажды ночью, в Фантазию вновь пришел человек — маленький мальчик, и он дал Девочке Императрице имя Лунита. Она снова выздоровела и в благодарность пообещала мальчику, что все его желания здесь, в её мире, будут сбываться до тех пор, пока он не найдет своё Истинное Желание. И тогда маленький мальчик пустился в долгое путешествие от одного желания к другому, и каждое из них исполнялось. И каждое осуществление вело его к новому желанию. Это были не только добрые желания, а иной раз и дурные, только Девочка Императрица не делает тут различий, для неё всё одинаково и всё одинаково важно в её мире. И даже когда в конце концов разрушалась Башня

Слоновой Кости, она не сделала ничего, чтобы это предотвратить. Но с каждым исполнившимся желанием маленький мальчик терял часть своих воспоминаний о мире, из которого он пришел. Это не имело для него большого значения — ведь он всё равно не хотел возвращаться назад. Так он всё желал и желал и растратил почти все свои воспоминания, а без воспоминаний нельзя уже больше ничего пожелать. И он почти перестал быть человеком, сделался чуть ли не фантазийцем. А своего Истинного Желания так и не знал. И тут возникла опасность, что он потратит самые последние воспоминания, так и не дойдя до своего Истинного Желания. А это значило бы, что он уже никогда больше не вернется в свой мир. И тогда путь привел его под конец в Дом Превращений, чтобы он оставался здесь до тех пор, пока не найдет своё Истинное Желание. Ведь Дом Превращений называется так не только потому, что меняется сам, но и потому, что изменяет тех, кто в нём живет. А это было очень важно для маленького мальчика — ведь до сих пор он всегда хотел быть не тем, кем был, но при этом не хотел меняться.

На этом месте она прервала рассказ, потому что гость её перестал жевать. Он держал в руке надкусанный плод и смотрел на цветущую женщину с открытым ртом.

— Если тебе этот фрукт не нравится, — озабоченно сказала она, — можешь положить его в вазу и взять другой!

— Что? — пролепетал Бастиан. — Ах нет, он очень вкусный.

— Ну, тогда всё в порядке, — сказала женщина радостно. — Но я забыла сказать, как звали того маленького мальчика, которого уже очень давно ждали в Доме Превращений. Многие в Фантазии называли его просто «Спаситель», другие — «Рыцарь Семисвечника», «Великий Всезнай» или даже «Господин и Повелитель», но его настоящее имя было Бастиан Бальтазар Букс.

Женщина, улыбаясь, долго смотрела на своего гостя. Он несколько раз сглотнул и тихо сказал:

— Так зовут меня.

— Ну, вот видишь! — казалось, она ничуть не удивилась. Бутоны на её шляпе и платье вдруг распустились и расцвели все в раз.

— Но ведь я в Фантазии ещё не сто лет, — неуверенно возразил Бастиан.

— О, на самом деле мы ждем тебя куда дольше, — ответила она, — ещё моя бабушка и бабушка моей бабушки ждали тебя. Вот видишь, теперь я тебе рассказываю новую историю, и всё-таки она о давних временах.

Бастиан вспомнил слова, сказанные Граограманом в самом начале его путешествия. Ему уже и вправду казалось, что с тех пор прошло сто лет.

— Впрочем, я до сих пор не сказала, как меня зовут. Я матушка Аюола.

Бастиан повторил её имя — правильно выговорить его оказалось не так-то просто. Потом взял новый фрукт. Он надкусил его и понял, что тот фрукт, который ешь сейчас, всегда и есть самый лакомый. Он чуть-чуть огорчился, заметив, что ест уже предпоследний.

— Ты хочешь ещё? — спросила матушка Аюола, заметив его взгляд. Бастиан кивнул. И тут она стала срывать плоды со своей шляпы и платья, пока блюдо снова не наполнилось.

— Разве фрукты растут у тебя на шляпе? — с изумлением спросил Бастиан.

— Как так, на шляпе? — матушка Аюола взглянула на него с недоумением и вдруг громко, от всей души рассмеялась. — Ах, ты, наверно, думаешь, что тут, на голове, у меня шляпа? Да нет, хороший мой мальчик, это же всё растет из меня. Ну, как у тебя волосы растут. Ты же видишь, как я рада, что ты наконец-то пришел — потому я и расцвела. А если бы мне было грустно, всё бы увяло. Ты только кушать не забывай!

— Я вот не знаю, — смущенно проговорил Бастиан, — можно ли есть то, что из кого-нибудь растет?

— А почему нет? — спросила матушка Аюола. — Ведь маленькие дети получают молоко от своей матери. Это же прекрасно.

— Наверно, — ответил Бастиан, слегка покраснев, — но только пока они ещё совсем маленькие.

— Ну, тогда, — просияла матушка Аюола, — ты прямо сейчас снова станешь совсем маленьким, хороший мой мальчик.

Бастиан взял и надкусил ещё один фрукт, а матушка Аюола, радуясь этому, расцвела ещё пышнее.

Немного помолчав, она заметила:

— Кажется, он хочет, чтобы мы перешли в соседнюю комнату. Наверно, он там что-то для тебя приготовил.

— Кто? — спросил Бастиан и огляделся вокруг.

— Дом Превращений, — без лишних слов пояснила матушка Аюола.

На самом деле произошло что-то необычайное. Гостиная изменилась, а Бастиан ничего и не заметил. Потолок стал гораздо выше, а стены с трех сторон довольно близко придвинулись к столу. На четвертой стене место осталось только для двери, и она была открытой.

Матушка Аюола поднялась — теперь видно было, какого она огромного роста — и предложила:

— Пошли! Он показывает своё упрямство. Нет нужды ему противиться, если уж он приготовил какой-нибудь сюрприз. Пусть будет так, как он хочет! К тому же он чаще всего придумывает что-нибудь хорошее.

Она прошла через открытую дверь. Бастиан последовал за ней, предусмотрительно прихватив с собой блюдо с фруктами.

Комната, в которую они вошли, была скорее похожа на большой зал, и всё же это была столовая, и она показалась Бастиану чем-то знакомой. Странно только, что вся мебель здесь: и стол, и стулья — была такой громадной, что Бастиан даже не мог на неё взобраться.

— Нет, вы только посмотрите! — весело воскликнула матушка Аюола. — Дому

Превращений вечно приходит в голову что-нибудь новое. Теперь он сделал для тебя комнату, какой она кажется маленькому ребенку.

— Как так? — спросил Бастиан. — Разве раньше тут не было зала?

— Конечно, нет. Видишь ли, Дом Превращений очень живо на всё откликается. Он охотно участвует — на свой лад — в нашей беседе. Мне кажется, он хочет тебе этим что-то сказать.

Потом она села за стол, а Бастиан безуспешно пытался влезть на другой стул. Аюоле пришлось подсадить его, и теперь он едва доставал носом до стола. Онбыл очень рад, что захватил с собой блюдо с фруктами и держал его теперь на коленях. Если бы оно стояло на столе, ему бы до него не дотянуться.

— И часто тебе приходится вот так переселяться? — спросил он.

— Не часто, — отвечала Аюола, — не больше трех-четырех раз в день. Иногда Дом Превращений вдруг просто решит подшутить над кем-нибудь и вывернет все комнаты наизнанку: пол наверху, потолок внизу или ещё что-нибудь эдакое. Но это он просто из озорства, а потом опять становится благоразумным, если я его усовещу. На самом деле это очень милый дом, и я чувствую себя в нём очень уютно. Мы с ним так часто смеемся.

— А разве это не опасно? — осведомился Бастиан. — Ну, например, ночью спишь, а комната становится всё меньше и меньше.

— Да что ты, мой хороший! — воскликнула матушка Аюола чуть ли не с возмущением. — Он ведь меня любит, и тебя тоже. Он рад тебе.

— А если он кого-нибудь невзлюбит?

— Без понятия, — ответила она, — но что за вопросы ты задаешь! До сих пор здесь никого не было, кроме меня и тебя.

— Так вот как! — сказал Бастиан. — Значит, я — первый гость?

— Конечно.

Бастиан огляделся в огромном зале.

— Даже не верится, что эта комната умещается в доме. Снаружи он не выглядел таким большим.

— Дом Превращений, — объяснила Аюола, — внутри больше, чем снаружи.

Между тем спустились вечерние сумерки, и в комнате становилось всё темнее. Бастиан облокотился на свой огромный стул, подперев голову руками. Его одолела чудесная сонливость.

— Почему, — спросил он, — ты так долго ждала меня, матушка Аюола?

— Я всегда мечтала о ребёночке, — ответила она, — о маленьком ребёночке, которого бы я баловала, который нуждался бы в моей ласке, о котором я могла бы заботиться — о таком, как ты, хороший мой мальчик.

Бастиан зевнул. Он чувствовал, как непреодолимо убаюкивает его тепло её голоса.

— Но ведь ты сказала, — проговорил он, — что ещё твоя мама и бабушка ждали меня.

Лицо матушки Аюолы уже погрузилось в темноту.

— Да, — сказала она. — И моя мама, и бабушка хотели ребенка. Но только у меня он появился.

Глаза Бастиана закрывались. Он проговорил с трудом:

— Как же так, ведь у твоей мамы была ты, когда ты была маленькой. А у твоей бабушки — твоя мама. Значит, у каждой из них был ребенок?

— Нет, мой хороший мальчик, — прозвучал тихий голос, — у нас это по-другому. Мы не умираем и не рождаемся. Мы всегда остаемся той же самой матушкой Аюолой, и всё-таки становимся другой. Когда моя мама постарела, она засохла, все её листья облетели, как у дерева зимой, она целиком ушла в себя. И такой оставалась долгое время. Но в один прекрасный день снова распустились молодые листочки, потом бутоны и цветы, и наконец, плоды. И так возникла я, потому что этой новой матушкой Аюолой была я. И точно так же было с моей бабушкой, когда появилась на свет моя мама. Мы, матушки Аюолы, можем завести ребёночка, только если сначала увянем. Но тогда ведь мы сами становимся своими детьми, а значит, уже не можем быть матерями. Поэтому я так рада, что ты теперь здесь, хороший мой мальчик…

Бастиан уже не отвечал. Он скользнул в сладкий полусон, и её слова казались ему монотонным пением. Он слышал, как она встала, подошла к нему, склонилась над ним. Нежно погладила его волосы и поцеловала в лоб. Потом он чувствовал, как она высоко подняла его и понесла на руках. Он, как маленький, прислонился головой к её плечу. Всё глубже погружался он в тёплый сумрак дрёмы. Он почувствовал, как его раздели и уложили в мягкую благоухающую постель. Последнее, что он ещё слышал — уже из далёкого далёка, — как прекрасный голос тихо напевает песенку:

Сладких снов, любимый мой!

Много пройдено тобой.

Господин Великий,

Маленьким ты снова будь!

Спи же, мой любимый,

Поспеши заснуть!

На следующее утро, проснувшись, он чувствовал себя таким здоровым и довольным, как никогда прежде. Он огляделся вокруг и увидел, что лежит в очень уютной маленькой комнате… в детской кроватке!

Впрочем, это была очень большая кроватка или, вернее, такая, какой она должна представляться маленькому ребенку. На миг это показалось ему смешным, потому что он ведь давно уже не был маленьким ребенком. Всем, что даровала ему Фантазия: и силой, и способностями — он владел и сейчас. Да и Знак Девочки Императрицы по— прежнему висел у него на шее. Но уже через минуту ему стало совершенно безразлично, что он выглядит смешным, лёжа здесь. Кроме него и матушки Аюолы этого никто никогда не узнает, а уж они-то оба понимают, как это хорошо и правильно.

Он встал, умылся, оделся и вышел из комнаты. Спустившись по деревянной лестнице, он вошел в большую столовую, которая, впрочем, за ночь превратилась в кухню. Матушка Аюола уже ждала его к завтраку. Она тожебыла в самом хорошем расположении духа, все цветы её расцвели, она пела и смеялась и даже, подхватив Бастиана, стала танцевать с ним вокруг кухонного стола. После завтрака она послала его погулять на свежем воздухе.

В огромном розарии, окружавшем Дом Превращений, казалось, царит вечное лето. Бастиан прогуливался, наблюдая за пчелами, которые пировали в цветах, слушал птиц, поющих в кустарнике, играл с ящерицами, которые были настолько ручными, что даже заползали к нему на ладонь, и с зайцами, которые позволяли себя гладить. Иногда он валялся на траве под кустами, вдыхая сладостный аромат роз, щурился на солнце и позволял времени течь мимо, подобно ручью, ни о чём особо не задумываясь.

Так проходили дни, а из дней вырастали недели. Он не следил за временем. Матушка Аюола радовалась, и Бастиан целиком предоставил себя её материнской заботе и ласке. Он чувствовал себя так, словно, сам того не зная, долго испытывал голод по чему-то такому, что сейчас наконец-то досталось ему в изобилии. И он никак не мог насытиться.

Некоторое время он обследовал Дом Превращений, обшарил его от чердака до подвала. Это занятие не скоро могло наскучить: ведь комнаты постоянно менялись и всякий раз можно было открыть в них что-нибудь новое. Дом, как видно, изо всех сил старался развлечь своего гостя. Он создавал комнаты для игр, железную дорогу, кукольный театр, искусственные горки и даже большую карусель.

Иногда Бастиан на весь день уходил в рейд по окрестностям. Но никогда не удалялся слишком далеко от Дома Превращений — обычно на него нападал вдруг

страшный голод. Ему так хотелось вкусить плодов Аюолы, что он не мог ждать ни минуты и спешил вернуться, чтобы наесться досыта.

По вечерам они часто подолгу беседовали друг с другом. Он рассказывал ей обо всём, что пережил в Фантазии, о Перелине и Граограмане, о Ксайде и об Атрейо, которого он так тяжело ранил, а может, и убил.

— Я всё делал неправильно, — говорил он, — всё я понимал неверно. Лунита так меня одарила, а я с помощью её даров столько бед натворил и для себя, и для Фантазии.

Матушка Аюола долго смотрела на него.

— Нет, — ответила она, — мне так не кажется. Ты шел по пути желаний, а этот путь прямым не бывает. Ты сделал большой крюк, но это был твой путь. И знаешь почему? Ты из тех, кто лишь тогда может вернуться назад, когда найдет источник, где бьет ключом Живая Вода. А это самое потаенное место во всей Фантазии. Туда нет простых путей.

Немного помолчав, она добавила:

— Любой путь, который ведет туда, в конце концов оказывается верным.

И тут Бастиан вдруг заплакал. Он и сам не знал почему. Ему казалось, что в сердце его растаял какой-то ком, превратившись в слёзы. Он рыдал и рыдал и никак не мог успокоиться. Матушка Аюола посадила его к себе на колени и ласково гладила по голове, а он спрятал лицо в цветах у неё на груди и плакал, пока не выплакался и не почувствовал усталость.

В тот вечер они больше не говорили друг с другом. Только на следующий день Бастиан снова завел разговор о своём поиске.

— Ты знаешь, где мне искать Живую Воду?

— На границе Фантазии, — ответила матушка Аюола.

— Но у Фантазии нет границ, — сказал Бастиан.

— Границы есть, только они лежат не снаружи, а внутри. Там, где Девочка

Императрица черпает всю свою силу, но куда сама она не может проникнуть.

— И я должен найти туда дорогу? — с тревогой спросил Бастиан. — Разве ещё не поздно?

— Есть только одно желание, которое укажет туда дорогу: твоё последнее желание. Бастиан испугался.

— Матушка Аюола, за каждое моё желание, исполненное АУРИНОМ, я всегда что-нибудь забывал. И в этот раз будет так же?

Она медленно кивнула.

— Но я же ничего даже не замечу!

— А раньше ты разве что-нибудь замечал? Того, что ты забыл, ты больше знать не можешь.

— А что я забуду теперь?

— Я скажу тебе, когда придет время. А не то ты будешь за это держаться.

— Значит, я должен всё потерять?

— Ничто не теряется, — сказала она, — а всё преображается.

— Но тогда, — забеспокоился Бастиан, — мне, наверно, надо торопиться. Нельзя больше здесь оставаться.

Она погладила его по голове.

— Не думай об этом. Сколько пробудешь, столько и пробудешь. Когда проснется твоё последнее желание, ты об этом будешь знать… и я тоже.

С этого дня и правда что-то начало меняться, хотя сам Бастиан ничего не замечал. Волшебная сила Дома Превращений стала действовать. Но, как и все настоящие превращения, всё шло медленно и тихо — так, как растут растения.

Шли дни в Доме Превращений, а лето всё не кончалось. Бастиан продолжал радоваться жизни, позволяя матушке Аюоле баловать его, словно он был её ребенком. И плоды её казались ему такими же вкусными, как и вначале, но понемногу он утолил свой ненасытный голод. Поэтому и ел меньше. И она заметила это, но не проронила ни слова. Он чувствовал, что уже насытился даже её заботой и лаской. И по мере того как его потребность в этом убывала, в нём пробуждалось желание совсем иного рода, стремление, которого он до сих пор ещё никогда не испытывал, которое отличалось от всех его прежних желаний: стремление самому научиться любить. С удивлением и грустью он понял, что этого он не умеет. Но желание становилось всё сильнее и сильнее.

И вот однажды вечером, когда они снова сидели рядом друг с другом, он заговорил об этом с матушкой Аюолой. Выслушав его, она долгое время молчала. Её взгляд был устремлен на Бастиана, и выражение его было ему непонятно.

— Вот теперь ты нашел своё последнее желание, — сказала она. — Твоё Истинное Желание — это желание любить.

— Но почему я этого не могу, матушка Аюола?

— Ты сможешь, только когда напьешься Живой Воды, — ответила она.

— И тебе нельзя вернуться обратно в свой мир, не принеся этой Воды другим.

Бастианв смятении молчал.

— А ты? — спросил он. — Ты тоже пила Живую Воду?

— Нет, — ответила Аюола, — со мной тут немного по-другому. Мне только нужен кто-нибудь, кому я могу дарить то, чего у меня в избытке.

— Так, значит, это была не любовь?

Матушка Аюола на миг задумалась, а потом ответила:

— Это было то, чего ты себе пожелал.

— Значит, создания Фантазии тоже не могут любить — как я? — спросил он робко.

— Говорят, — тихо ответила она, — есть создания Фантазии — их немного, — которые могут пить Живую Воду. Только никто не знает, кто они. И есть предсказание, хотя мы и редко о нём говорим, что однажды, в далеком будущем, настанет время, когда люди станут приносить любовь и в Фантазию. Тогда оба мира сольются в один. Но что это значит, я не знаю.

— Матушка Аюола, — проговорил Бастиан так же тихо, — ты обещала, что, когда придет время, скажешь мне, что я должен был забыть, чтобы найти моё последнее желание. Теперь это время пришло?

Она кивнула.

— Ты должен был забыть отца и мать. Теперь у тебя больше нет ничего, кроме твоего имени.

Бастиан задумался.

— Отца и мать? — повторил он медленно.

Но слова эти больше ничего для него не значили. Он не мог их вспомнить.

— Что же мне теперь делать? — спросил он.

— Ты должен меня покинуть, — ответила она, — твоё время в Доме Превращений уже прошло.

— А как же я найду дорогу?

— Тебя поведет твоё последнее желание. Не теряй его!

— Мне прямо сейчас уходить?

— Нет, уже поздно. Завтра утром, на рассвете. У тебя осталась ещё одна ночь в Доме Превращений. А теперь пойдем спать.

Бастиан встал и подошел к ней. Только сейчас, когда он к ней приблизился, он заметил в сумерках, что все её цветы увяли.

— Не печалься об этом! — сказала она. — И завтра утром тоже не огорчайся. Иди своим путем! Тут всё хорошо и правильно. Спокойной ночи, хороший мой мальчик.

— Спокойной ночи, матушка Аюола, — пробормотал Бастиан.

Потом он поднялся в свою комнату.

Спустившись вниз на следующий день, он увидел, что матушка Аюола всё ещё сидит на том же месте. Все её листья, цветы и плоды опали. Она закрыла глаза и была похожа на засохшее черное дерево. Долго стоял перед ней Бастиан и глядел на неё. И вдруг распахнулась дверь наружу.

Прежде чем выйти, он ещё раз обернулся назад и сказал, сам не зная кому — матушке Аюоле ли, дому или им обоим:

— Спасибо, спасибо за всё!

И вышел в открытую дверь. На дворе за эту ночь наступила зима. Снег лежал по колено, а от цветущих зарослей роз остались лишь черные колючки. Было безветренно, очень холодно и очень тихо.

Бастиан хотел вернуться в дом, чтобы взять свой плащ, но двери и окна исчезли. Дом закрылся со всех сторон. Поеживаясь от холода, Бастиан пустился в путь.

XXV. Рудник Картин

Йор, Слепой Рудокоп, стоял у двери своей хижины и вслушивался в даль окружавшей его снежной равнины. Тишина была такой глубокой, что его тонкий слух уловил скрип снега под шагами путника, хотя тот был ещё очень далеко. Но шаги приближались к хижине.

Йор был высоким, пожилым мужчиной, но на лице его не было ни бороды, ни морщин. Всё на нём — его одежда, его лицо, его волосы — было серым, как камень. Когда он стоял так неподвижно, то казался высеченным из большого куска лавы. Лишь его слепые глаза были тёмными и мерцали в глубине, будто от крошечного пламени.

Когда Бастиан — это он и был путником — подошел близко, то сказал:

— Добрый день. Я заблудился. Я ищу источник, где бьет ключом Живая Вода. Ты можешь мне помочь?

Рудокоп прислушивался к его голосу.

— Ты не заблудился, — прошептал он, — только говори потише, а то рассыплются мои картины.

Он махнул Бастиану, и тот вслед за ним вошел в хижину.

Там была одна-единственная комнатка, обставленная очень просто, даже убого.

Деревянный стол, два стула, нары для спанья и полки с продуктами и посудой.

В очаге горел небольшой огонь, над ним висел котелок, в котором дымился суп.

Йор начерпал две полные тарелки для себя и Бастиана, поставил их на стол и жестом пригласил гостя приступить к еде. Они стали молча есть.

Потом рудокоп откинулся на спинку стула; глаза его смотрели сквозь Бастиана, в далёкую даль. Он спросил шепотом:

— Кто ты?

— Меня зовут Бастиан Бальтазар Букс.

— А, своё имя ты, значит, ещё помнишь?

— Да. А ты кто?

— Я — Йор, а ещё меня зовут Слепым Рудокопом. Но я слеп только на свету. В моём руднике, где кромешная тьма, я вижу.

— А что это за рудник?

— Он называется Рудник Минроуд. Это Рудник Картин.

— Рудник Картин? — удивленно переспросил Бастиан. — Такого я ещё никогда не слышал.

Йор, казалось, всё время к чему-то прислушивается.

— И всё же, — сказал он шепотом, — этот рудник как раз для таких, как ты. Для тех людей, которые не могут найти дорогу к Живой Воде.

— Что же это за картины? — спросил Бастиан.

Йор закрыл глаза и некоторое время молчал. Бастиан уже думал, не повторить ли вопрос. Но тут рудокоп заговорил шепотом:

— Ничто в мире не исчезает бесследно. Случалось тебе когда-нибудь видеть сон, а проснувшись, не помнить, о чём он был?

— Да, — ответил Бастиан, — такое часто бывает.

Йор в задумчивости кивнул. Потом он поднялся и сделал знак Бастиану следовать за ним. Но прежде чем выйти из хижины, он крепко схватил его за плечо и прошептал ему в ухо:

— Только ни слова, ни звука, понял? То, что ты увидишь — мой труд многих лет. Любой шорох может его разрушить. Поэтому молчи и ступай тихо!

Бастиан кивнул, и они покинули хижину. За хижиной стояла деревянная башня — копёр, а под ней отвесно уходила в глубь земли шахта. Они прошли мимо неё и вышли на простор заснеженной равнины. И тут Бастиан увидел картины — они казалисьдрагоценностями, разложенными на белом шелке.

Это были тончайшие прозрачные и цветные доски, как будто из слюды, всех форм и размеров, прямоугольные и круглые, состоящие из осколков и целые и невредимые, одни величиной с церковное окно, другие — маленькие, как миниатюры на табакерке. Они лежали рядами, подобранные по величине и форме, и ряды эти тянулись по всей белой равнине до самого горизонта.

Картины эти изображали что-то таинственное. Какие-то закутанные фигуры, парившие над землей в большом птичьем гнезде, осёл в судейской мантии, часы, которые расплывались, словно мягкий сыр, или манекены, стоящие на ярко освещенных безлюдных площадях. Тут были лица и головы, целиком составленные из животных, и другие, образующие все вместе ландшафты. Но были и самые обыкновенные картины: крестьяне на сенокосе, женщины, сидящие на балконе. Были горные деревушки и морские пейзажи, военные баталии и цирковые представления, улицы и комнаты, и снова лица: старые и молодые, мудрые и простодушные, лица шутов и королей, лица мрачные и веселые. Были страшные картины: казни и пляски смерти, а были и забавные: юная дама верхом на морже или как нос гуляет по улицам, принимая приветствия прохожих.

Чем дольше они ходили вдоль картин, тем меньше Бастиан понимал, что же всё это означает. Только одно было ему ясно: на них можно увидеть буквально всё что угодно, правда, чаще всего в странных сочетаниях.

Много часов он ходил вместе с Йором между рядов дощечек, и вот над широкой снежной равниной спустились сумерки. Они вернулись в хижину. Закрыв за собой дверь, Йор тихо спросил:

— Ты узнал какую-нибудь из них?

— Нет, — ответил Бастиан.

Рудокоп задумчиво покачал головой.

— А что это за картины? — спросил Бастиан. — Почему я должен какую-нибудь узнать?

— Это забытые сны из человеческого мира, — объяснил Йор. — Сон, если он однажды приснился, не может превратиться в ничто. Но если человек, которому он снился, его не запомнил — где он остаётся? Здесь, у нас в Фантазии, в глубине нашей земли. Там внизу собираются забытые сны и ложатся тонкими-тонкими пластами один над другим. Чем глубже роешь, тем плотнее они лежат. Вся Фантазия стоит на фундаменте забытых сновидений.

— И мои сны тоже там? — удивленно спросил Бастиан. Йор только кивнул.

— И ты считаешь, мне надо их найти?

— Хотя бы один. Одного достаточно, — ответил Йор.

— Но зачем?

Рудокоп повернулся к нему лицом — его освещал сейчас лишь слабый огонь очага. Слепые глаза его вновь смотрели сквозь Бастиана, в далёкую даль.

— Слушай внимательно, Бастиан Бальтазар Букс, — сказал он, — я много говорить не люблю. Тишина мне куда милее. Но на этот раз я скажу тебе. Ты ищешь Живую Воду. Ты хотел бы научиться любить, чтобы найти дорогу в свой мир. Любить — легко сказать! Живая Вода спросит тебя: «Кого?» Любить ведь нельзя просто так, в целом и вообще. Но ты всё забыл, кроме своего имени. А если ты не сможешь ответить, тебе нельзя будет и пить. Поэтому тебе может помочь только утерянный сон, который ты обретёшь вновь, картина, которая поведёт тебя к источнику. Но за это тебе придётся забыть последнее, что у тебя ещё есть, — самого себя. А для этого нужен тяжелый, упорный и терпеливый труд. Хорошо запомни мои слова — больше я их никогда не повторю.

Он лёг на свои деревянные нары и заснул. Бастиану ничего не оставалось, как избрать своим ложем холодный жесткий пол. Но это было ему нипочем.

На другое утро он проснулся окоченевший и увидел, что Йор уже ушел. Наверно, он уже спустился в шахту Минроуда. Бастиан самсебеналил тарелку горячего супа, который согрел его, но не слишком ему понравился. Своею солёностью он немного напоминал вкус слёз и пота.

После этого Бастиан вышел наружу и побрёл по снежной равнине мимо бесчисленных картин. Он внимательно изучал одну за другой, ведь теперь-то он знал, что для него это значит, но так и не смог найти ни одной такой, чтобы она его чем-то особенно тронула. Все они были ему совершенно безразличны.

Под вечер он увидел, как Йор возвращается из шахты в подъемной клети. На спине он нёс в подставке большие пластины из тончайшей слюды. Бастиан молча пошел за Йором, пока тот, выйдя ещё дальше на равнину, не начал с величайшей бережностьюв конце ряда на снегураскладывать свои новые находки. Одна картина изображала человека, грудь которого была птичьей клеткой, в которой сидели два голубя. На другой каменная женщина ехала верхом на большой черепахе. На очень маленькой картинке можно было рассмотреть одну только бабочку с пятнами на крылышках в форме букв. Были и другие картины, но ни одна из них ничего не говорила Бастиану.

Вернувшись в хижину вместе с рудокопом, он спросил:

— А что будет с картинами, если растает снег?

— Здесь всегда зима, — ответил Йор.

Это и была вся их беседа за тот вечер.

И назавтра Бастиан всё искал среди картин одну, которую он узнает, или ту, которая хоть что-нибудь для него значит, но безуспешно. По вечерам он сидел с рудокопом в хижине, и, поскольку тот всё молчал, Бастиан тоже привык молчать. И осторожную манеру двигаться, не производя ни малейшего шума, от которого могут рассыпаться картины, он тоже постепенно перенял у Йора.

— Я уже посмотрел все картины, — сказал Бастиан однажды вечером, — для меня там нет ни одной.

— Плохо, — ответил Йор.

— Что же мне теперь делать? Ждать новых картин, которых ты поднимешь наверх?

Йор немного подумал, а потом покачал головой.

— Я бы на твоем месте, — прошептал он, — сам спустился в шахту и занялся раскопками.

— Но ведь у меня не такие глаза, как у тебя, я ничего не вижу в темноте.

— А разве тебе не дали никакого света за время твоего долгого путешествия? — спросил Йор и снова посмотрел как бы сквозь Бастиана. — Светящегося камня или ещё чего-нибудь такого, что теперь помоглобы тебе?

— Дали, — грустно ответил Бастиан, — но я истратил Аль Цахир совсем на другое.

— Плохо, — повторил Йор с окаменевшим лицом.

— Что же ты мне посоветуешь? — настаивал Бастиан.

Рудокоп снова долго молчал, а потом ответил:

— Тогда тебе придется работать в темноте.

Бастиана бросило в дрожь. И, хотя у него до сих пор сохранились бесстрашие и сила, которые даровал ему АУРИН, при мысли о том, что он будет лежать глубоко-глубоко внизу в недрах земли, в полной темноте, его пронизал холод. Он ничего не сказал больше Йору, и оба они легли спать.

На другое утро рудокоп потряс его за плечо. Бастиан поднялся.

— Ешь свой суп и пойдем! — резко велел Йор.

Бастиан выполнил приказание.

Он пошёл за рудокопом к шахте, сел вместе с ним в корзину подъемника, и они стали спускаться в Рудник Минроуд. Клеть ползла всё глубже и глубже. Давно уже пропал последний скудный свет, проникавший через отверстие шахты в глубину, а корзина спускалась всё ниже в темноту. Наконец толчок о землю дал понять, что они достигли дна. Они вышли.

Здесь внизу было гораздо теплее, чем наверху, на снежной равнине, и вскоре Бастиан весь вспотел, торопясь за рудокопом, чтобы не потерять его в темноте. Тот быстро шагал впереди. Это был запутанный путь сквозь бесчисленные туннели, переходы, а иногда и через какие-то залы, как можно было догадаться по тихому эху шагов. Бастиан много раз больно ушибался, натыкаясь на выступы и балки, но Йор не обращал на это никакого внимания.

В тот первый день и ещё несколько дней затем рудокоп молча, лишь направляя руки Бастиана, наставлял его в искусстве отделять тонкие, нежнейшие слои слюды и осторожно снимать их. Для этого были инструменты — на ощупь они казались не то деревянными, не то роговыми шпателями. Но увидеть их Бастиану так и не пришлось, потому чтокогда они заканчивали дневную работу, инструменты оставались лежать на рабочем месте.

Понемногу Бастиан научился ориентироваться там внизу, в полной темноте. Он различал ходы и туннели с помощью какого-то необъяснимого нового чувства. И вот однажды Йор без слов, только прикосновением рук, показал ему, что теперь он будет работать сам в низкой штольне, куда можно проникнуть только ползком. И Бастиан послушался. Это был очень узкий забой, и над ним нависал страшный груз древних коренных пород. Свёрнутый, как дитя в материнской утробе, лежал он в темных глубинах основания Фантазии и терпеливо разыскивал забытый сон — картину, которая привела бы его к Живой Воде.

Здесь, в вечной ночи земных недр, он ничего не видел, и поэтому не смог бы сделать выбор и принять решение. Приходилось надеяться, что счастливый случай или милостивая судьба когда-нибудь поможет ему найти то, что он искал. Вечер за вечером поднимал онна поверхность землипри угасающем закатном свете то, что ему удалось отъединить за день в глубинах рудника Минроуд. И вечер за вечером его работа оказывалась напрасной. Но Бастиан не жаловался и не возмущался. Он потерял всякое сострадание к самому себе. Он был терпелив и спокоен. Хотя силы его и были неисчерпаемы, он часто чувствовал большую усталость.

Как долго длилось это суровое время, сказать невозможно, ведь такая работа не измеряется днями и месяцами. Но вот наконец наступил вечер, когда он принес картину, которая вдруг так его взволновала, что он едва удержался, чтобы не вскрикнуть от неожиданности и этим всё испортить.

На тоненькой слюдяной дощечке — не очень большой, примерно формата обычной книжной страницы — был очень ясно и отчётливо виден человек в белом халате. В руке он держал гипсовую челюсть. Он стоял, и весь его вид, робкое, печальное выражение его лица, потрясли Бастиана. Но больше всего его поразило, что человек этот как бы вмёрз в ледяную глыбу. Со всех сторон его окружал непроницаемый, хотя и совершенно прозрачный слой льда.

Пока Бастиан рассматривал картину, лежащую перед ним на снегу, в нём проснулась тоска по этому человеку, хотя он его и не знал. Это чувство пришло издалека, как прилив в море, который сначала едва различим, но вот он подходит всё ближе и ближе и становится могучей волной высотой с дом, сметая всё на своём пути. Бастиан чуть не захлебнулся и жадно ловил воздух. Сердце его болело, оно было недостаточно большим для такого огромного чувства. В этой волне прибоя пошло ко дну всё, что ещё оставалось у него в памяти о самом себе. И он забыл последнее, что у него было: своё собственное имя.

В хижину Йора Бастиан вошел молча. Рудокоп тоже ничего не сказал, но долго смотрел на него, и глаза его, казалось, вновь глядели куда-то в дальнюю даль, а потом, в первый раз за всё это время, на его сером окаменевшем лице на мгновение мелькнула улыбка.

В ту ночь мальчик, у которого больше не было имени, не уснул, несмотря на всю усталость. Он всё время видел картину перед глазами. Ему казалось, что человек этот хочет ему что-то сказать, но никак не может, потому что закован в глыбу льда. Мальчик без имени хотел помочь ему, хотел сделать так, чтобы этот лёд растаял. Словно во сне наяву, он видел, как обнимает глыбу, чтобы растопить её теплом своего тела. Но всё было напрасно.

И тут он вдруг услышал, что хочет сказать ему этот человек, услышал не слухом, а глубиной своего собственного сердца:

«Помоги мне пожалуйста! Не бросай меня! Один я не выберусь изо льда. Помоги мне! Только ты можешь меня освободить — только ты!»

Когда на следующее утро они поднялись на рассвете, Мальчик без имени сказал Йору:

— Сегодня я не спущусь с тобой в рудник Минроуд.

— Ты хочешь меня покинуть?

Мальчик кивнул:

— Я хочу идти искать Живую Воду.

— Ты нашел картину, которая тебя поведет?

— Да.

— Ты мне её покажешь?

Мальчик опять кивнул. Они пошли по снегу туда, где лежала картина. Мальчик смотрел на картину, но Йор обратил взор своих слепых глаз на лицо мальчика — он глядел сквозь него в дальнюю даль. Казалось, он долго к чему-то прислушивается. Наконец он кивнул.

— Возьми её с собой, — прошептал он, — и не потеряй. Если ты её потеряешь или сломаешь — для тебя всё будет кончено. Потому что в Фантазии у тебя больше ничего нет. Ты знаешь, что это значит.

Мальчик, у которого не было больше имени, стоял с поникшей головой и молчал. А потом сказал тоже шёпотом:

— Спасибо, Йор, за всё, чему ты меня научил. Они пожали друг другу руки.

— Ты был хорошим рудокопом, — прошептал Йор, — и прилежно работал.

С этими словами он повернулся и зашагал к шахте Рудника Минроуд. Ни разу не обернувшись, он вошёл в подъемник и опустился в глубь земли.

Мальчик без имени поднял со снега картину и побрёл вдаль по белой равнине.

Он шёл уже много часов, давно уже хижина Йора исчезла позади него за горизонтом, и ничего больше не было вокруг, кроме белого поля, простиравшегося со всех сторон. Но он чувствовал, что картина, которую он бережно несёт обеими руками, тянет его в определенном направлении.

Мальчик решил довериться этой силе, ведь она приведет его в нужное место, будет ли путь длинным или коротким. Ничто теперь его уже не удержит. Он хочет найти Живую Воду, и уверен, что сможет её найти.

И тут вдруг высоко в воздухе он услышал шум. Это были крики и щебетание множества голосов. Взглянув на небо, он увидел тёмное облако, похожее на большую птичью стаю. И только когда эта стая приблизилась, он понял, что это такое, и от ужаса всталкак вкопанный.

Это были Шламуфы, Клоуны-Бабочки!

«Боже милостивый! — подумал Мальчик без имени. — Только бы они меня не увидели! Они разрушат картину своим криком!»

Но они его уже увидели!

С громким хохотом и улюлюканьем стая устремилась на одинокого путника и приземлилась вокруг него на снегу.

— Ур-ра! — кукарекали они, разинув свои яркие цветные рты. — Наконец-то мы его разыскали, нашего великого Благодетеля!

Они валялись в снегу, швыряли друг в друга снежками, кувыркались истояли на голове.

— Тише! Пожалуйста, тише! — шептал в отчаянии Мальчик без имени.

Но те в восторге кричали хором:

— Что он сказал?

— Он говорит, что мы слишком тихие!

— Этого нам ещё никто не говорил!

— Что вам от меня надо? — спросил мальчик. — Почему вы не оставите меня в покое?

Все закружились вокруг него, вереща:

— Великий Благодетель! Великий Благодетель! Помнишь, как ты нас спас, когда мы были ещё Ахараями? Тогда мы были самыми несчастными созданиями Фантазии, но теперь мы сами себе до смерти надоели. То, что ты с нами сделал, было поначалу очень весело, но теперь мы помираем со скуки. Мы порхаем повсюду, и ни на чём не можем остановиться. Мы даже не можем сыграть в настоящую игру, потому что у нас нет никаких правил. Ты своим избавлением превратил нас в скоморохов! Вот так спасение! Ты обманул нас, великий Благодетель!

— Но ведь я хотел как лучше, — прошептал мальчик в ужасе.

— Конечно — как лучше тебе! — заорали Шламуфы хором. — Ты же считал себя великим. А мы расплачивались за твою доброту, великий Благодетель!

— Что же я теперь должен сделать? — спросил мальчик. — Чего вы от меня хотите?

— Мы искали тебя, — визжали Шламуфы с искаженными клоунскими физиономиями. — Хотели догнать тебя прежде чем ты сможешь улизнуть. И вот мы тебя догнали. И не оставим тебя в покое, пока ты не станешь нашим предводителем. Нашим Верховным Шламуфом, Главным Шламуфом, нашим Генерал-Шламуфом! Всем, чем сам захочешь!

— Но почему же, почему? — умоляюще прошептал мальчик.

И хор Клоунов снова завопил:

— Мы хотим, чтобы ты отдавал нам приказы, командовал нами, заставлял нас что-нибудь делать и запрещал нам что-нибудь! Мы хотим, чтобы в нашей жизни был хоть какой-нибудь смысл!

— Этого я не могу! Почему вы не выберете кого-нибудь из вас самих?

— Нет, нет, мы хотим тебя, великий Благодетель! Ведь это ты сделал нас тем, чем мы теперь стали!

— Нет! — задыхаясь, ответил мальчик. — Мне нужно уйти отсюда. Я должен вернуться обратно!

— Не так быстро, великий Благодетель! — кричали Клоуны. — От нас не уйдешь. Тебя-то, конечно, это вполне бы устроило — взять и просто удрать из Фантазии!

— Но у меня больше нет сил! — взмолился мальчик.

— А мы? — отвечал хор. — А как же мы?

— Уходите! — крикнул мальчик. — Я больше не могу о вас заботиться!

— Тогда ты должен превратить нас обратно! — ответили пронзительные голоса. –

Тогда уж лучше снова стать Ахараями! Озеро Слёз высохло, и Амаргант сел на мель! И никто больше не плетет тонкую серебряную филигрань! Мы сновахотимстать Ахараями!

— Я уже не могу этого сделать! — ответил мальчик. — У меня больше нет никакой власти в Фантазии.

— Тогда, — проорала вся стая Шламуфов, кружась вихрем, — мы возьмем тебя с собой!

Сотни крошечных ручек схватили его и попытались поднять в воздух. Мальчик отбивался изо всех сил, и Бабочки разлетались в разные стороны. Но, упорные, как взбудораженные осы, они возвращались всё снова и снова.

И вдруг посреди этих воплей и визга издалека донесся тихий, но мощный звук, похожий на гул большого бронзового колокола.

В тот же миг Шламуфы обратились в бегство и их темная стая исчезла в небе.

Мальчик, у которого не было больше имени, стоял на коленях в снегу. Перед ним лежала рассыпавшаяся в пыль картина. Теперь всё было потеряно. Не осталось ничего, что могло бы вести его по пути к Живой Воде.

Когда он поднял глаза, то увидел сквозь слёзы, словно в тумане, на некотором расстоянии две фигуры на снежном поле — большую и маленькую. Он вытер глаза и вгляделся получше.

Это были Фалькор, белый Дракон Счастья, и Атрейо.

XXVI. Живая Вода

Мальчик, у которого не было имени, нерешительно поднялся и прошел несколько шагов навстречу Атрейо. Потом остановился. Атрейо не двигался, глядя на него спокойно и внимательно. Рана в его груди больше не кровоточила.

Долго стояли они друг против друга, и никто не произнес ни слова. Было так тихо, что каждый слышал дыхание другого.

Мальчик без имени медленно протянул руку к золотой цепочке у себя на шее и снял АУРИН. Он нагнулся и бережно положил Драгоценность на снег перед Атрейо. При этом он ещё раз посмотрел на двух змей, светлую и темную, — кусая друг друга в хвост, они образовывали овал.

И как только он выпустил Знак из рук, золотое сияние АУРИНА стало таким светлым и лучезарным, что, ослепленный им, он закрыл глаза, словно взглянул на солнце. Когда он открыл их снова, то увидел, что стоит в зале под куполом, огромным, как небесный свод. Стены этого здания были из золотого света. А посреди этого необъятного зала лежали две змеи — громадные, как городская стена.

Атрейо, Фалькор и Мальчик без имени стояли возле головы черной Змеи, держащей в пасти хвост белой. Её застывшие глаза с вертикальными зрачками были устремлены на них. По сравнению с этой Змеёй все они были крошечные, и даже Дракон Счастья казался маленьким, как белая гусеница.

Неподвижные тела исполинских змей блестели, словно какой-то неизвестный металл, черный, как ночь, у одной, серебристо-белый у другой. И все беды, какие они могли бы принести, не случились лишь потому, что они держали друг друга в плену. Если бы они когда-нибудь отпустили друг друга, мир бы погиб. Это было ясно.

Но поскольку они сковывали друг друга, то в то же время могли хранить Живую Воду. Потому что посередине образованного ими овала с шумом бил мощный ключ, струя которого плясала вверх и вниз, в падении образуя тысячи форм, которые рассыпались гораздо быстрее, чем за этим мог уследить взгляд. Пенящаяся вода распылялась, превращаясь в лёгкий туман, и золотой свет преломлялся в нём во все цвета радуги. Это был шум и ликование, пение и клики радости, смех и тысячи весёлых возгласов. Мальчик без имени смотрел на эту воду, словно умирающий от жажды, — но как до неё добраться? Голова Змеи оставалась неподвижной.

Вдруг Фалькор поднял голову. Его рубиново-красные глаза вспыхнули.

— Вы тоже слышите, что говорит Вода? — спросил он.

— Нет, — ответил Атрейо. — Я нет.

— Не знаю, как это получается, — прошептал Фалькор, — но я разбираю всё до последнего слова. Быть может, потому, что я Дракон Счастья. Все языки радости в родстве друг с другом.

— А что говорит Вода? — спросил Атрейо.

Фалькор внимательно прислушался и стал медленно, слово за словом, повторять, что слышит:

— Мы — Воды Жизни! Источник наш бьет из самого себя. И чем больше жаждущий пьет, тем ключ наш сильнее бьет.

Фалькор снова некоторое время прислушивался, а потом сказал:

— Они всё время зовут: «Пей! Пей! Делай, что хочешь!»

— А как же нам туда войти? — спросил Атрейо.

— Они спрашивают наши имена, — отозвался Фалькор.

— Я Атрейо! — крикнул Атрейо.

— Я Фалькор! — сказал Фалькор.

Мальчик без имени оставался нем. Атрейо посмотрел на него, потом взял его за руку и крикнул:

— Он Бастиан Бальтазар Букс!

— Они спрашивают, — перевёл Фалькор, — почему он сам не говорит.

— Он больше не может, — сказал Атрейо, — он всё забыл.

Фалькор снова прислушался к плеску и журчанию.

— Они говорят, без воспоминаний ему не войти. Змеи его не пропустят.

— Я запомнил всё за него, — прокричал Атрейо, — всё, что он мне рассказывал о себе и о своём мире. Я буду отвечать за него.

Фалькор прислушался.

— Они спрашивают, по какому праву ты это делаешь?

— Я его друг, — сказал Атрейо.

Прошло ещё некоторое время — Фалькор внимательно слушал.

— Не уверен, — прошептал он Атрейо, — что они с этим будут считаться… Теперь они говорят о твоей ране. Они хотят знать, как до этого дошло.

— Мы оба были правы, — сказал Атрейо, — и оба ошибались. Но теперь Бастиан добровольно отдал АУРИН.

Фалькор прислушался, а потом кивнул.

— Да, — сказал он, — теперь они согласны. Это место и есть АУРИН. Они говорят: добро пожаловать.

Атрейо взглянул вверх на огромный золотой купол.

— Каждый из нас, — прошептал он, — носил его на шее, даже ты, Фалькор, — недолго.

Дракон Счастья сделал ему знак молчать и снова прислушался к пению Воды.

Потом перевёл:

— АУРИН — это та дверь, которую искал Бастиан. Он с самого начала носил её с собой. Но они говорят, что Змеи ничего не разрешают переносить через порог Фантазии. Поэтому Бастиан должен отдать всё, что ему подарила Девочка Императрица. А иначе он не сможет пить Живую Воду.

— Но ведь мы в её Знаке, — воскликнул Атрейо, — разве её самой тут нет?

— Они говорят, что здесь заканчивается власть Луниты. И она единственная никогда не сможет сюда войти. Она не может войти внутрь Блеска, потому что не может отказаться от самой себя.

Атрейо в смятении молчал.

— Теперь они спрашивают, — продолжал Фалькор, — готов ли Бастиан?

— Да, — громко сказал Атрейо. — Он готов.

В тот же миг огромная черная голова Змеи начала очень медленно подниматься, при этом не выпуская из пасти хвоста белой Змеи. Их могучие тела изогнулись, образовав высокие ворота — одна половина черная, другая белая.

Атрейо провёл Бастиана за руку сквозь эти жуткие ворота к источнику, который теперь открылся им во всей своей мощи и величии. Фалькор шёл за ними следом. И пока они шли, Бастиан с каждым шагом терял один за другим все чудесные дары Фантазии. Из красивого, сильного и бесстрашного героя он снова превратился в маленького, полного и боязливого мальчика. Даже его одежда, которая уже в Минроуде Йора изорвалась в лохмотья, теперь окончательно исчезла и превратилась в ничто. Так и стоял он, нагой и босой, перед большим золотым кругом, в середине которого высоким фонтаном била Живая Вода, словно хрустальное дерево.

В это последнее мгновение, когда он больше не владел своими фантастическими дарами, но ещё не получил обратно воспоминания о своём мире и о себе самом, он пережил состояние полной растерянности: он больше не знал, к какому миру принадлежит и существует ли на самом деле.

Но тут он просто прыгнул в кристально чистую воду, перевернулся, фыркнул, обрызгался и открыл рот навстречу сверкающей струе дождя. Он пил и пил, пока не утолил жажду. И радость переполняла его с ног до головы — радость жить и быть самим собой. Ведь теперь он снова знал, кто он такой и к какому миру принадлежит. Он родился заново. И самое прекрасное было то, что теперь он хотел быть именно тем, кем он был. Если бы он мог выбирать, то из всех возможностей выбрал бы только эту одну. Потому что теперь он знал: в мире есть тысячи и тысячи радостей, но, в сущности, все они — одна-единственная радость: радость любить. Любить и радоваться — это одно и то же.

И после, когда Бастиан давно уже возвратился в свой мир, когда он вырос и, в конце концов, стал старым, радость эта никогда не покидала его полностью. В самые тяжелые времена его жизни с ним была эта радость сердца, вызывая у него улыбку и утешая других людей.

— Атрейо! — крикнул он другу, стоявшему вместе с Фалькором на краю золотого круга. — Иди сюда тоже! Иди! Пей! Это так здорово!

Но Атрейо, смеясь, покачал головой.

— Нет! — крикнул он. — На этот раз мы только тебя сопровождаем.

— На этот раз? — спросил Бастиан. — Что ты этим хочешь сказать?

Атрейо обменялся взглядом с Фалькором, потом сказал:

— Мы уже были здесь однажды. Мы не сразу узнали это место, потому что нас тогда перенесли сюда спящими и спящими же унесли. Но теперь мы вспомнили.

Бастиан вышел из воды.

— Я теперь снова знаю, кто я, — сказал он, сияя.

— Да, — ответил Атрейо и кивнул, — теперь и я тебя узнаю. Теперь ты такой, каким я видел тебя в Воротах Волшебного Зеркала.

Бастиан посмотрел вверх на шипучую, искрящуюся воду.

— Я хотел бы принести её моему отцу, — крикнул он сквозь шум падающей воды, — но как?

— Не думаю, что это получится, — ответил Атрейо, — ведь из Фантазии ничего нельзя унести.

— Бастиану можно! — раздался мощный голос Фалькора, теперь снова звучавший как большой бронзовый колокол. — Он сможет!

— Ты и вправду Дракон Счастья! — сказал Бастиан.

Фалькор сделал ему знак молчать и вслушался в многоголосое журчание. Потом объяснил:

— Воды Жизни говорят, что теперь ты должен отправляться в путь, и мы тоже.

— А где он, мой путь? — спросил Бастиан.

— К другим воротам, — перевёл Фалькор, — туда, где лежит голова белой Змеи.

— Хорошо, — сказал Бастиан, — но как я выйду наружу? Белая Змея не шевелится.

И правда, голова белой Змеи лежала неподвижно. Она держала в пасти хвост черной, и её огромные глаза глядели в упор на Бастиана.

— Воды Жизни спрашивают тебя, — возвестил Фалькор, — все ли истории, начатые в Фантазии, ты довёл до конца?

— Нет, — ответил Бастиан, — вообще-то, ни одной.

Фалькор некоторое время прислушивался. Лицо его приняло озадаченное выражение.

— Они говорят, что тогда белая Змея тебя не пропустит. Ты должен вернуться в Фантазию и всё довести до конца.

— Все истории? — запинаясь, пробормотал Бастиан. — Тогда я никогда не вернусь в мой мир. Тогда всё было напрасно.

Фалькор напряженно прислушивался.

— Что они говорят? — допытывался Бастиан.

— Тише!

Через некоторое время Фалькор со вздохом объяснил:

— Они говорят, тут ничего нельзя изменить, если только кто-нибудь не возьмётся за это вместо тебя.

— Но ведь это бесчисленные истории, — воскликнул Бастиан, — и из каждой вырастают всё новые и новые. Кто же за это возьмётся?

— Я, — сказал Атрейо.

Бастиан, онемев, смотрел на друга. И тут бросился ему на шею.

— Атрейо, Атрейо! — с трудом выговорил он. — Этого я никогда не забуду!

Атрейо улыбнулся.

— Ладно, Бастиан, значит, ты не забудешь и Фантазию.

Он дружески похлопал его по спине, потом быстро отвернулся и пошел обратно к воротам черной Змеи, голова которой всё ещё была поднята, как и в тот момент, когда они сюда вошли.

— Фалькор, — сказал Бастиан, — как же это вы докончите всё, что я вам оставляю?

Белый Дракон подмигнул рубиново-красным глазом и ответил:

— Счастливо, мой мальчик! Счастливо!

И он последовал за своим господином и другом.

Бастиан смотрел, как они проходят через ворота обратно в Фантазию. Оба ещё раз обернулись и помахали ему на прощание. Потом голова черной Змеи снова стала опускаться, пока не легла на землю, заслонив собою Атрейо и Фалькора.

Теперь Бастиан остался один.

Он обернулся к другой, белой Змее, и увидел, как голова её в то же время поднялась, а тело приняло форму ворот, как до того на другой стороне.

Он быстро зачерпнул обеими руками Воды Жизни и побежал к этим воротам. За ними была темнота.

Бастиан бросился в неё — и провалился в пустоту.

— Отец! — крикнул он. — Отец!.. Я… Бастиан… Бальтазар… Букс!

— Отец! Отец!.. Я… Бастиан… Бальтазар… Букс!

Пока ещё он это кричал, он без всякого перехода увидел, что снова очутился на чердаке школы, откуда однажды, давным-давно, пришел в Фантазию. Он узнал это место не сразу и даже на миг усомнился, не находится ли он всё ещё в Фантазии: его окружали разные диковинные вещи, чучела зверей, скелет и картины. Но потом он увидел свою школьную сумку и ржавый семисвечник с потухшими свечами и тогда окончательно понял, где он.

Сколько же времени прошло с тех пор, как он начал отсюда своё великое путешествие по Бесконечной истории? Недели? Месяцы? А может, годы? Он читал однажды рассказ про человека, который задержался всего на час в волшебной пещере, а когда вернулся, оказалось, что прошло уже сто лет и из всех, кого он знал, живёт только один человек — он был тогда ещё маленьким ребёнком, а теперь стал глубоким стариком.

Сквозь ставни на крыше падал серый свет, но невозможно было понять, утро сейчас или вечер. На чердаке было жутко холодно, точно так же, как в ту ночь, когда Бастиан отправился отсюда в путь.

Он выбрался из груды пыльных солдатских одеял, под которыми лежал, надел ботинки и пальто и с удивлением заметил, что они такие же влажные, как и в тот день, когда шёл такой сильный дождь.

Повесив сумку через плечо, он стал искать книгу, которую тогда украл и с которой всё началось. Он твёрдо решил вернуть её недружелюбному господину Кореандеру. Тот может наказать его за воровство или заявить на него в полицию, может и сделать ещё что похуже, но того, кто побывал в таких приключениях, как Бастиан, не так-то легко испугать. Книги не было. Бастиан искал и искал, рылся в одеялах и смотрел во всех углах. Напрасно. «Бесконечная История» исчезла.

— Ну ладно, — молвил Бастиан, — тогда я просто скажу ему, что она исчезла. Он, конечно, мне не поверит. Но делать нечего. Будь что будет. Да и кто знает, помнит ли он вообще о ней спустя так много времени? Может, и той книжной лавки давно уже нет на свете?

Скоро это выяснится — ведь сначала ему придется пройти по школе. Если учителя и дети, которых он встретит, будут ему незнакомы, он будет знать, чего ему ждать.

Но когда он открыл дверь чердака и спустился в школьный коридор, там его встретила полная тишина. Казалось, ни души во всём здании. И тут часы на школьной башне пробили девять. Значит, было утро и занятия должны были уже давно начаться.

Бастиан заглянул в несколько классов, но повсюду было пусто. Он подошел к окну и поглядел на улицу. Несколько прохожих шли по тротуару, ехали машины. По крайней мере, жизнь на земле продолжается.

Он сбежал вниз по лестнице к большой входной двери и попытался её открыть, но она была заперта, пошел к двери вахтёрской и стал звонить и стучать, но никто не выходил.

Бастиан соображал. Он не мог ждать, пока кто-нибудь когда-нибудь сюда придёт. Он сейчас же хотел к своему отцу. Хоть он и расплескал Живую Воду.

Открыть окно и кричать, пока его не услышат и не отопрут дверь? Нет, это как-то стыдно. Ему пришло в голову, что можно вылезти из окна. Окна открывались. Но на первом этаже они зарешёчены. И тут он вспомнил, что, когда глядел со второго этажа на улицу, заметил перед окном строительные леса. Видимо, у наружной стены школы обновляли штукатурку.

Бастиан снова поднялся на второй этаж и подошел к окну. Оно легко открылось, и Бастиан вылез наружу.

Леса состояли только из вертикальных балок, между которыми на некотором расстоянии одна от другой были положены доски.

Под весом Бастиана они прогибались. На миг у него закружилась голова и ему стало страшно, но он подавил в себе и страх, и головокружение. Для того, кто был владыкой Перелина, это вообще не было проблемой, даже если он не обладает больше сказочной силой, а вес его полного тела ему немного мешает. Спокойно и осторожно он нащупал опору для рук и ног и, ухватившись за вертикальную балку, стал спускаться вниз. Ему в ладонь вошла заноза, но он больше не обращал внимания на такие пустяки. Немного разгоряченный и запыхавшийся, но целый и невредимый, он спрыгнул вниз и оказался на улице. Никто его не заметил.

Бастиан со всех ног бросился домой. Пенал и книжки стучали в ритме бега у него в сумке, в боку кололо, но он мчался дальше. Он хотел к отцу.

Подбежав к дому, он всё-таки на миг остановился и поглядел вверх на окно лаборатории отца. И тут вдруг сердце его сжалось от страха — ему впервые пришло в голову, что отца может и не быть.

Но отец был тут и, как видно, его заметил, потому что когда Бастиан устремился вверх по лестнице, отец уже бежал ему навстречу. Он широко раскинул руки, и Бастиан бросился к нему в объятия. Отец поднял его и понёс в дом.

— Бастиан, мой мальчик, — всё повторял он, — мой любимый, любимый малыш, ну где же ты был? Что с тобой случилось?

Только когда они уже сидели на кухне за столом и мальчик пил горячее молоко и ел бутерброды, которые отец заботливо намазывал толстым слоем масла и мёда, Бастиан заметил, какое у отца бледное и похудевшее лицо. Глаза его покраснели, и он был небрит. Но в остальном он выглядел точно так же, как тогда, когда Бастиан ушел. И Бастиан сказал ему это.

— Тогда? — с удивлением переспросил отец. — Что ты хочешь сказать?

— А меня долго не было?

— Со вчерашнего дня, Бастиан. С тех пор, как ты пошел в школу. Но когда ты не вернулся домой, я позвонил учителю и узнал, что ты вообще там не был. Я весь день и всю ночь искал тебя, мой мальчик. Я ходил в полицию, потому что боялся самого худшего. О Боже, Бастиан, что же с тобой случилось? Я чуть с ума не сошел. Где ты пропадал?

И тут Бастиан начал рассказывать то, что он пережил. Он рассказывал очень подробно, много часов подряд.

Отец слушал его так, как никогда ещё не слушал. И понимал всё, что говорил ему Бастиан.

Около полудня он один раз прервал его, но лишь для того, чтобы позвонить в полицию и сообщить, что его сын вернулся и всё в порядке. Потом он готовил им обоим обед, а Бастиан продолжал рассказывать. Уже наступил вечер, когда Бастиан в своём повествовании дошел до Живой Воды и рассказал, что хотел принести её отцу, но разлил по дороге.

В кухне уже было почти совсем темно. Отец сидел неподвижно. Бастиан встал и включил свет. И увидел то, чего не видел никогда.

Он увидел слёзы на глазах отца.

И понял, что всё-таки смог принести ему Живую Воду.

Отец молча посадил его на колени и прижал к себе.

Они долго сидели, поглаживая друг друга, а потом отец глубоко вздохнул, посмотрел в лицо Бастиану и улыбнулся. Это была самая счастливая улыбка из всех, что Бастиан видел у него.

— Теперь, — сказал отец изменившимся голосом, — теперь у нас всё будет по-другому, правда?

И Бастиан кивнул. Сердце его было слишком наполнено, чтобы говорить.

На следующее утро выпал первый снег. Мягкий и чистый, лежал он на карнизе за окном комнаты Бастиана. Шум с улицы стал приглушённым.

— Знаешь что, Бастиан, — весело сказал отец за завтраком, — я считаю, нам обоим есть что отпраздновать. Такой день, как сегодня, бывает только раз в жизни, да и то не у всех. Поэтому давай-ка совершим нынче что-нибудь замечательное. Я сегодня не буду работать, а ты не ходи в школу. Я напишу записку учителю. Что скажешь?

— В школу? — переспросил Бастиан. — А она ещё существует? Когда я вчера пробегал через классы, там не было ни души. Даже вахтёра не было.

— Вчера? — сказал отец. — Но вчера ведь было первое воскресенье перед Рождеством.

Мальчик задумчиво помешивал в чашке какао. Он тихо ответил:

— Мне, наверно, надо немножко ко всему попривыкать.

— Вот именно, — кивнул отец, — и поэтому мы сегодня устроим праздник, мы оба. Чем бы ты хотел заняться? Отправимся гулять или, может, съездим в зоопарк? А в обед будем есть такие вкусности, каких ещё свет не видывал. А потом пойдем и купим тебе всё, что захочешь. А вечером… пошли вечером в театр?

Глаза Бастиана сияли. Но потом он решительно сказал:

— Только сначала мне нужно кое-что сделать. Я должен пойти к господину Кореандеру и сказать, что я украл у него книгу и потерял её.

Отец взял Бастиана за руку.

— Послушай, Бастиан, если хочешь, я всё улажу.

Бастиан покачал головой.

— Нет. Это моё дело. Я хочу его сделать сам. И лучше всего прямо сейчас.

Он встал и надел пальто. Отец ничего не сказал, только посмотрел на сына с изумлением и уважением. Никогда ещё его мальчик так не поступал.

— Кажется, — проговорил отец, — мне и самому придется ещё привыкать.

— Я скоро вернусь, — крикнул Бастиан уже из прихожей. — Это ненадолго. На этот раз.

Но когда он встал перед книжной лавкой господина Кореандера, мужество вдруг его покинуло. Он поглядел за вывеску с узорными буквами, внутрь лавки. У господина Кореандера как раз был покупатель, и Бастиан решил, что лучше подождать, пока тот уйдет. Он начал ходить взад и вперёд у дверей магазина. Снова пошел снег.

Наконец покупатель вышел из лавки.

«Сейчас!» — приказал себе Бастиан.

Он вспомнил, как выходил навстречу Граограману в Разноцветной Пустыне Гоаб. И решительно нажал ручку двери.

За стеллажами с книгами, отгораживающими полутемную заднюю часть комнаты, послышался кашель. Бастиан приблизился, потом, немного бледный, но спокойный и серьезный, подошел к господину Кореандеру, который снова сидел в своём потертом кожаном кресле, как и во время их первой встречи.

Бастиан молчал. Он ожидал, что господин Кореандер покраснеет от гнева и набросится на него с криком: «Вор! Преступник!» — или что-нибудь в этом роде.

Вместо этого старик церемонно раскуривал свою изогнутую трубку, при этом разглядывая мальчика слегка прищуренным взглядом сквозь смешные маленькие очки. Когда трубка наконец разгорелась, он некоторое время усиленно дымил, а потом буркнул:

— Ну, в чём дело? Что тебе опять здесь понадобилось?

— Я, — запинаясь, начал Бастиан, — я украл у вас книгу. Я бы её вам вернул, но не получится. Я потерял её, или, вернее… в общем, её больше нет.

Господин Кореандер перестал дымить и вынул трубку изо рта.

— Что за книга? — спросил он.

— Ну, та, что вы читали, когда я тут был в последний раз. Я взял её с собой. Вы пошли разговаривать по телефону, а она лежала тут на кресле, а я просто взял её.

— Так-так, — сказал господин Кореандер и прокашлялся. — Но у меня книги не пропадали. Что же это за книга?

— Она называется «Бесконечная История», — пояснил Бастиан. — Снаружи в шелковом медно-красном переплёте и мерцает, когда её вертишь в руках. И на ней ещё две змеи, светлая и темная, они кусают друг друга в хвост. Она напечатана двумя разными цветами — с очень большими, красивыми буквицами.

— Довольно странно! — проговорил господин Кореандер. — Такой книги у меня никогда не было. А значит, ты не мог её у меня украсть. Может, ты стибрил её в другом месте?

— Да нет же, нет! — заверил его Бастиан. — Вы вспомните. Это… — он запнулся, но потом всё-таки договорил до конца, — это волшебная книга. Я вошел в Бесконечную историю, пока её читал, но когда я из неё вышел, книга исчезла.

Господин Кореандер наблюдал за Бастианом, поглядывая на него поверх очков.

— Ты ведь меня не разыгрываешь, а?

— Нет, — почти ошеломлённо ответил Бастиан. — Вовсе нет. Это всё правда — то, что я говорю. Да вы и сами должны знать!

Господин Кореандер немного подумал и покачал головой.

— Тебе надо рассказать мне всё поподробнее. Садись, мой мальчик! Пожалуйста, садись!

Он указал трубкой на второе кресло, стоявшее напротив. Бастиан сел.

— Ну, — сказал господин Кореандер, — а теперь расскажи-ка мне, что всё это значит. Но медленно и, если можно, по порядку.

И Бастиан начал рассказывать.

Он рассказывал не так подробно, как отцу, но господин Кореандер проявлял всё больший интерес и то и дело расспрашивал о подробностях, так что прошло больше двух часов, пока Бастиан досказал свою историю до конца.

Кто знает почему, но за всё это время, как ни странно, им не помешал ни один покупатель.

Когда Бастиан закончил свой рассказ, господин Кореандер долгое время попыхивал трубкой. Казалось, он погрузился в раздумье. Наконец, он снова откашлялся, поправил свои маленькие очки, некоторое время испытующе глядел на Бастиана, а потом сказал:

— Одно совершенно ясно. Ты этой книги у меня не крал, потому что она не принадлежит ни мне, ни тебе и никому другому. Если не ошибаюсь, она сама родом из Фантазии. Как знать, может, вот сейчас ещё кто-нибудь держит её в руках и читает.

— Значит, вы мне верите? — спросил Бастиан.

— Разумеется, — ответил господин Кореандер, — всякий здравомыслящий человек поверил бы.

— Честно говоря, — сказал Бастиан, — я на это даже не рассчитывал.

— Есть люди, которые никогда не могут попасть в Фантазию, — сказал господин Кореандер, — а есть и такие, которые могут, но остаются там навсегда. А ещё есть такие, которые уходят в Фантазию, а потом возвращаются назад. Такие, как ты. Они и лечат оба мира.

— Эх, — сказал Бастиан и немного покраснел. — Ничего такого я не умею. Я был на волосок от того, чтобы остаться там навсегда. Если бы не было Атрейо, я бы навсегда застрял в Городе Бывших Императоров.

Господин Кореандер кивнул, в задумчивости попыхивая своей трубочкой.

— Н-да, — пробурчал он, — тебе повезло, что у тебя в Фантазии есть друг. Видит Бог, не у каждого он есть.

— Господин Кореандер, — спросил Бастиан, — откуда вы всё это знаете? Вы что… тоже когда-то были в Фантазии?

— Разумеется, — сказал господин Кореандер.

— Но тогда… тогда вы тоже должны знать Луниту!

— Да, я знаю Девочку Императрицу, — сказал господин Кореандер, — правда, не под этим именем. Я называл её по-другому. Но это роли не играет.

— Тогда вы знаете и эту книгу! — воскликнул Бастиан. — Вы же читали «Бесконечную Историю»!

Господин Кореандер покачал головой.

— Каждая настоящая история — это Бесконечная история.

Он обвел взглядом ряды книг, стоящие на стеллажах до самого потолка и, указывая на них мундштуком своей трубки, продолжал:

— Множество дверей ведёт в Фантазию, мой мальчик. И есть такие вот волшебные книги. Многие люди ничего этого не замечают. Всё зависит от того, кто взял в руки такую книгу.

— Значит, Бесконечная история у каждого своя?

— Думаю, что так, — отвечал господин Кореандер, — а кроме того, есть ведь не только книги, есть и другие возможности войти в Фантазию и вернуться назад. Ты ещё это заметишь.

— Вы думаете? — спросил Бастиан с надеждой. — Но тогда я бы ещё раз встретил Луниту, а её можно встретить один-единственный раз в жизни.

Господин Кореандер наклонился к Бастиану и понизил голос:

— Разреши уж старому и бывалому путешественнику по Фантазии поведать тебе кое-что, мой мальчик! Это тайна, которую никто в Фантазии не может знать. Если ты хорошенько подумаешь, ты и сам поймешь, почему. Нельзя дважды прийти к Луните, это верно — пока она Лунита. Но если ты сможешь дать ей новое имя, то встретишь её снова. И сколько бы раз тебе это ни удавалось, это всегда будет первый и единственный раз.

На мгновение бульдожье лицо господина Кореандера озарилось мягким светом, сделавшим его молодым и даже почти красивым.

— Спасибо, господин Кореандер! — сказал Бастиан.

— Это я должен сказать тебе спасибо, мой мальчик, — ответил господин Кореандер, — было бы мило, если б ты иногда тут у меня показывался, и мы бы обменивались опытом. Не так уж много людей на свете, с которыми можно поговорить о таких вещах. — Он протянул руку Бастиану. — Договорились?

— С удовольствием, — сказал Бастиан и пожал ему руку. — А теперь мне надо идти. Меня ждёт отец. Но скоро я приду опять.

Господин Кореандер проводил его до порога. Когда они подошли к двери,

Бастиан увидел через стекло с перевернутой надписью, что на той стороне улицы стоит и ждёт его отец. Его лицо было сплошным сиянием.

Бастиан так рванул дверь, что гроздь колокольчиков бешено зазвенела, и бросился навстречу этому сиянию.

Господин Кореандер прикрыл дверь и поглядел им вслед.

— Бастиан Бальтазар Букс, — пробормотал он, — если я не ошибаюсь, ты кое-кому ещё покажешь путь в Фантазию, чтобы он принёс нам оттуда Живой Воды.

И господин Кореандер не ошибся.

Но это уже другая история, и она должна быть рассказана в другой раз.

Content

Энде Михаэль Андреас Гельмут Бесконечная история

I. Фантазия в беде

II. Призвание Атрейо

III. Древняя Морла

IV. Играмуль, Множество

V. Двое отшельников

VI. Трое Волшебных Ворот

VII. Голос тишины

VIII. Область нечисти

IX. Город Призраков

X. Полет к Башне Слоновой Кости

XI. Девочка Императрица

XII. Старик с Блуждающей Горы

XIII. Перелин, Ночной Лес

XIV. Гоаб, Разноцветная Пустыня

XV. Граограман, Пестрая Смерть

XVI. Серебряный город Амаргант

XVII. Дракон для героя Инрека

XVIII. Ахараи

XIX. Спутники

XX. Зрячая Рука

XXI. Звёздный Монастырь

XXII. Бой за Башню Слоновой Кости

XXIII. Город Бывших Императоров

XXIV. Матушка Аюола

XXV. Рудник Картин

XXVI. Живая Вода