Марианна Гончарова

Отдам осла в хорошие руки

О чем дева плачет

Мой неодесский двор

Почему, если интересный двор, так обязательно в Одессе? Какие были дворы в Черновцах! Какой двор был там, где прошло мое детство! Государство в государстве. С одним телефоном у дантиста Тененбаума, где домработница Надя не успевала убирать. Потому что работала как телефонный диспетчер. Двор, где были свои сумасшедшие и свои герои. Общие радости и общие печали. Летние воскресенья на верандах и галереях, где заведующий кафедрой марксизма-ленинизма Терновский отчаянно проигрывал в шахматы мусорщику. А его жена щедро делилась секретами приготовления флудна и фаршированной рыбы с неопытными соседками. Впрочем, не договаривая какого-то крохотного, но очень важного ингредиента.

А какие люди… Какие люди… «Иных уж нет, а те далече…»

Шпион по шахматам

Однажды дядя Сендер украл у пионеров ручной асфальтовый каток. На свою голову. Пионеры и сами стянули каток со двора коммунхоза, из-за высокого забора. Как красавицу в песне. Вместе с забором. Пионеры волокли каток дворами, воображая себя неуловимыми мстителями, планируя стать правофланговыми по сбору металлолома и поехать в «Артек».

В мечты о счастливом детстве неожиданно ворвалось искушение в виде моста через речку. С которого пионеры принялись дружно плевать. Кто дальше. В это время Сендер, следовавший за пионерами по пятам, прицепил каток к своей тележке. И старая заносчивая кляча Розамунда поволокла трофей во Вторчермет.

Дядя Сендер делал свой маленький нелегкий бизнес на сборе металлолома и макулатуры. Его главным конкурентом была городская пионерская организация имени Павлика Морозова. С макулатурой он еще успевал: собирал по дворам стопки журналов «Агитатор», «Политучеба» и «Под знаменем ленинизма». Он въезжал на своей зеленой тележке во двор и кричал во все горло: «Пап! Пап!», что означало «Бумага! Бумага!». Дядя Сендер картавил и шепелявил, но находил общий язык со всеми. Кроме пионеров с их сбором металлолома. Дошло до того, что эти юные следопыты как-то стащили с его веранды керогаз. Прямо из-под супа. Кастрюлька с супом еще пыхтела на табуретке. А керогаза как не было…

И вот Сендер украл у пионеров уже один раз краденный асфальтовый каток. Милиция сначала повязала Сендера. Потом вызвали пионеров с родителями. Спрашивается, кому быстрее поверят? Пионеры, глядя на участкового Коледина честными глазами, воздели правую руку над головой и вдохновенно заверещали ритуальное «Под салютом трех вождей!». А Сендер бормотал себе под нос, что он не виноват: валялось — он поднял. Что он честный человек. И что он шпион по шахматам. Участковый, услышав страшное слово, пошел пятнами и чуть не забился в падучей от профессионального рвения — раскрыть, уличить и посадить.

Детей отпустили, Сендера закрыли. Настоящей камеры в милиции не было. Поэтому Сендер сидел, запертый в милицейской раздевалке, и горевал. Его Розамунда неприкаянно заглядывала в милицейские окна, фыркала на портреты членов Политбюро и жевала объявления со стенда «Их разыскивает милиция».

Поздно вечером Сендера отпустили по ходатайству всех соседей двора. Но самое веское слово сказал завкафедрой марксизма-ленинизма Терновский. Он подтвердил, что Сендер — честный человек, хотя и не выговаривает много букв, и что он все-таки является двукратным чемпионом мира по шахматной композиции.

Участковый Коледин пришел к нам во двор, угощался и играл с Сендером в шахматы. А сын Сендера играл участковому на аккордеоне. Вальс «Амурские волны».

Вот такие люди…

Модистка

Тетя Таня называла себя гордым словом «модистка», хотя могла погубить любую мечту женщины на корню.

— Это вам не пойдет, — сурово прерывала она вдохновенное щебетанье модницы о всяких там рюшечках и складочках, — мы пойдем другим путем, — со знакомой интонацией произносила она — и шила, как она знала. А не как кто-то там запланировал.

Известно, куда ведет тот другой путь. Поэтому нужно было сидеть, по ее же словам, у нее на голове, чтобы добиться своих складочек и рюшечек.

В тринадцать лет меня, на зависть младшей сестре, ведут к модистке шить концертный наряд — я буду участвовать в большом академическом концерте.

Тетя Таня обмеряет меня старым стертым сантиметром и осуждающе кивает головой:

— Разве это девочка? Это же кузнечик в очках! Локти, коленки и робра. Никакой пишности! — И мне: — Маня, Манечка! Надо меньше бегать и больше… думать.

Кто бегает?! Кто бегает?! Сутками сижу у инструмента. Домашние ходят на цыпочках, собаке не позволяют лаять. Сестру выслали в пионерский лагерь. Кот вообще сбежал от такой жизни.

Но никто, никто не догадывается, что на пюпитре моего фортепиано стоит не «Хорошо темперированный клавир», а «Сага о Форсайтах» Голсуорси. Терзая инструмент и слух соседей, я увлеченно слежу за судьбой собственника Сомса. Гай Юлий Цезарь рыдает и завидует.

Только тетя Таня, глядя в мою глумливую физиономию, догадывается, что мне не светит карьера великой пианистки.

— Гончарова! — говорит она моей маме, подкалывая на мне скроенные половинки платья. — Зачем дитю это пианино?! Лучше выучите ее лепить людям фальшивые зубья, будет больше пользы. И во дворе наконец будет тихо от ее музыки.

Тетя Таня — хранительница традиций. Она следит, чтобы к Новому году для детей украсили елку, растущую почти в центре двора. Чтобы летом повесили качели. Она дает команду всем нашим женщинам мыть окна весной и осенью.

— Девочки! — кричит она в воскресенье со своего балкончика. — Моем окна!

И все бросают свои дела и моют. Мы с мамой тоже.

Тетя Таня подкармливает городского дурачка Мишу Джамбула, переругиваясь с мужем, дворником Паштарицей.

— Что ты кормишь этого дурака без пользы! — кричит Паштарица.

— Он как раз не дурак! — парирует тетя Таня.

— А что, я, по-твоему, дурак? — ищет конфликта Паштарица.

— И ты не дурак, — миролюбиво объясняет тетя Таня, — вы оба умные. Только вот умы у вас разные.

Паштарица удаляется, с кастовым высокомерием вручив Мише метлу. А тетя Таня продолжает поучать соседок, моющих окна.

— Гончарова! — кричит она через двор в наши окна. — Я давно хотела вам сказать, зачем ви носите белый воротничок? Ви что, училась в гимназии? Или ви ушла в монастырь? Носите вырез, откройте шею. Вот когда я была молодая, еще при румынах, я так открывала шею, что, когда выходила в лавку, весь город прекращал работу. А полицейские так засматривались, что из сигуранцы успевали сбежать все заключенные. Это сейчас я могу открывать только рот. И то, когда Паштарицы нет дома. Да… так что, женщины, — продолжает митинговать тетя Таня, — мойте шею на низкое декольте!

— Какая вы шутница, тетя Таня, — подлизываюсь я.

— Это не я шутница. Это Салтыков-Щедрин. — Тетя Таня ставит меня в тупик и уходит дошивать очередной шедевр.

Такие вот люди…

Мудрый Мотя

Мотя с детства мечтал стать миллионером. В школе он учился очень плохо. Всем двором его подтягивали по разным предметам. Но он был безнадежен. Лишь к математике он относился трепетно, с большим уважением. Его можно было понять: нужно же уметь считать будущие миллионы.

Кроме математики, он поклонялся только одному существу в мире — это была наша соседка, маленькая и нежная Мирочка. Мирочка объяснила ему, что если он хочет поступать на математический, то сначала должен вступить в комсомол. Мотя долго сопротивлялся, но подал заявление и стал готовиться. Во дворе устраивались репетиции, Мотю пытались подловить на разных каверзных вопросах, но, как у всякого неплохого математика, у Моти была хорошая память. И вот перед самым поступлением завкафедрой марксизма-ленинизма Терновский спросил:

— А почему ты хочешь вступить в ВЛКСМ?

Мотя честно ответил, что без этого не принимают на математический.

Возмущению Терновского не было предела. Он пошумел, а потом терпеливо объяснил, что ВЛКСМ — это передовые ряды молодежи. И что он, Мотя, хочет пополнить эти передовые ряды. Понятно?

Мотя понял. Но потом оказалось, что не совсем.

На заседание комитета комсомола белого от волнения Мотю сопровождала добрая Мирочка, член комитета школы по культмассовой работе, успокаивая своего друга и утешая. Заседание проходило в кабинете биологии. Мотя, потея и дрожа, торопливо отвечал на все заданные вопросы, глядя в одну точку над головами комитетчиков, на портрет вымершей птицы археоптерикса, под которым висела таблица «Синтез белка».

— А почему ты хочешь вступить в ряды ВЛКСМ? — больше для проформы спросил комсорг школы, уже заполняя Мотину анкету.

— Хочу пополнить… Хочу пополнить… — бормотал уставший от усилий Мотя. — Хочу пополнить… ряды погибших, — с облегчением выдавил наконец он.

— Ты таки пополнишь! — ахнула Мирочка и закрыла ладошками личико. Археоптерикс на картине издевательски захохотал. У Моти закружилась голова, и он повалился прямо на руки подоспевшей Мирочке.

После окончания школы Мотю устроили в магазин «Стимул», где за справку, что вы сдали государству тонну травы или свинью, вы могли купить синтетическое японское платье или вельветовые джинсы. В городе всегда знали, кто сдает государству траву, овощи или, например, корову. Потому что эти люди ходили в одинаковых импортных платьях, пальто с ламой или в шубах «Анжелика». Это были жены и дочери секретарей райкомов, исполкомов, работники торговли и другие труженики полей.

И вы знаете, Мотя таки стал миллионером! Нет. Не в «Стимуле», хотя там он неплохо жил и многому научился. Он получил наследство от родственников из Южной Америки. Он быстро уехал. Вместе с Мирочкой. Весь двор за ними плакал.

Вот такие вот люди…

Кто стрелял в Ленина

Врать не буду. В Ленина я не стреляла. Это точно. Потому что была такая же близорукая, как эсерка Каплан. В Ленина стрелял однажды на досуге летом мой друг Гарик Кушнир. Он тоже был близорук, но родители заставляли его носить большие очки с толстыми линзами. В этих очках он видел хорошо и мог, если целиться, попасть.

Началось все с того памятного летнего утра, когда Гарик дразнился и довел меня до того, что я быстрым воровским движением содрала с его шеи веревку с ключом от дома и что-то гадкое прошипела ему сначала в одно ухо, потом в другое. Вообще-то я была спокойной, сдержанной девочкой. Не дралась, не ссорилась. И это как меня надо было довести, чтобы я совершила такой отвратительный поступок!

— Ваша Манька наплювала мине в у-ухи и украла мой ключ! — рыдал Гарик моей маме. И пока он рассказывал о моем преступлении в подробностях, я металась в поисках убежища, где можно не только спрятаться от Гарика, но и пересидеть, пока какую-нибудь пакость не совершит моя сестра Таня, и эта пакость не перекроет по качеству мою. Тогда вечером после ужина мы с Танькой будем получать уже вдвоем, уже в коллективе. А квартира на тот момент у нас была маленькая, и свободный угол был один! И кого туда ставить, Таньку или меня? А никого. Потому что я резво неслась к роялю и принималась разучивать «раз-ы, два-ы…». А Танька схватывала любую книгу потолще, утыкалась в нее и демонстративно шевелила губами — читала. Кстати, именно благодаря вот таким вот выволочкам и угрозе стояния в углу я успела за лето разучить всю летнюю программу, а семилетняя Танька прочесть «Алису в Стране чудес», «Волшебника Изумрудного города», «Собор Парижской Богоматери» и «Книгу о вкусной и здоровой пище» с цитатами из Сталина.

Да. Так вот. Удирала я от Гарика.

И убежище было найдено — я спряталась в вестибюле райкома партии. Заскочила я туда и замерла у выцветшего канонического профиля на стене, под которым красными буквами было уточнение, если кто не знает: «Ленин». Гарик меня видел через большие стеклянные двери, но войти, а тем более дать по башке прямо в храме коммунизма он не смел. А я, с виду такая приличная девочка, хитро пританцовывала, помахивала ключом на веревке, подмигивала и показывала Гарику язык, когда в вестибюле никого не было. А когда какой-нибудь коммунист проходил мимо, я чинно стояла и на вопрос, почему я здесь стою, вежливо отвечала, что жду маму, что мне велено ждать тут. Коммунисты поощрительно гладили меня по головке и уходили строить мое счастливое будущее. Утро катилось в полдень, я продолжала маяться в вестибюле райкома партии под старым портретом вождя, Гарик топтался снаружи и терпеливо вожделел возмездия, потряхивая оплеванными ушами. Иногда он прилипал носом к стеклу и, мрачно щурясь, глядел на меня сплющенным о стеклянную дверь, круглым лицом, шепча угрозы и проклятия.

Я затосковала и опечалилась. Хотелось домой. Я должна была уже давно сидеть за роялем, но Гарик стойко дежурил у входа. Как отдать ему ключ и не получить при этом по шее, я не знала. Хорошо все обдумав, я пошла на переговоры. Через стекло я проорала ему, что, мол, я верну ключ, но ты — первое: меня выпускаешь, второе: даешь мне свой самопальный пистолет пострелять (тут Гарик яростно замотал головой), и тогда, продолжала я, (ох, и шантажисткой я была в детстве!) и тогда я никому во дворе не скажу, что видела твою фотографию в трехлетнем возрасте, где ты с локонами и в платье! Быстро выпалив все это, я снова затанцевала, строя рожи. Гарик печально кивнул.

Получив вожделенный пистолет, я решила пару раз стрельнуть, а потом уже побежать домой, просочиться в свою комнату, плюхнуться на стульчик у рояля и сделать вид, как будто я давно и безнадежно копаюсь в «Сонатине» Клементи.

В райкоме был обеденный перерыв. И я — ай-ай-ай! — прицелилась в портрет вождя. Гарик стоял рядом со мной в вестибюле и ныл, чтоб я отдала пистолет, что я не умею целиться, что не так и что дай я покажу. Мой первый выстрел был неудачным, кусок алюминиевой проволоки дзынькнул о стену и шлепнулся на пол. Тогда Гарик, отобрав у меня самопал, прицелился портрету прямо в глаз и попал, пробив дырку в ветхом холсте. Вот тут, как в кино, в райком вошел Чижевский, самый что ни на есть первый секретарь в галстуке.

Что тут началось! Чьи это дети?! Кто их родители?! Тут же по этажам забегали люди, нас завели в какой-то кабинет. Блондинка с золотыми зубами положила на стол лист белой бумаги, нацелилась в него ручкой и стала нас допрашивать: «Имя? Фамилия? Школа?» — но мы с Гариком молчали. Гарик — потому что до смерти испугался. Я — потому что предполагала последствия.

А поскольку, как я сейчас понимаю, не в их коммунистических интересах было распространяться о девятилетних диверсантах в райкоме партии, нас отпустили с миром, прочитав серьезную лекцию об октябрятском долге и чести, и что Ленин всегда живой, всегда с тобой. В горе, в надежде и в радости. Наверное, какие-то директивы они разослали по школам города об укреплении и повышении контроля и усилении воспитательной работы. Но мне лично попало только за опоздание к роялю, потому что моя сестра Танька уже успела сыграть в парикмахерскую и выстричь у своей подруги Наташки Томашенко клок волос прямо над глазами. Под корень.

Дальницкая, 13

Дедушка мой был необоснованно убежден в неотразимой, невероятной красоте свой внучки. Поэтому не пускал меня по вечерам гулять с подружками. Куда?! Что вы?!

— Сиди дома, — приказывал он. — Из-за тебя же стрельба начнется. Сиди дома.

Дедушка мой, Зиновий Соломонович, которого в 1917 году родители пытались вывезти за границу в корзинке, но на последний пароход не попали, в идеале хотел бы, чтобы я в свои тринадцать лет носила гимназическую форму и косы, не ленилась, тайком читала Чарскую, приседала в глубоком реверансе перед венценосными особами и была «всегда скромна, всегда послушна, всегда как утро…». У бабушки, коренной одесситки, запросы на мой счет были попроще: снять эти ужасные «бруки» (предмет моей гордости — «Левис»), надеть платьице, фартук и идти на балкон рубить рыбу.

— И причешись, — делали замечания оба. — Причешись! Я тебе сейчас покажу «Битлы», такие «Битлы» тебе покажу! Будут тебе «Битлы»!..

Ну и что они могли мне показать? Деда, как махатма Ганди, носил свою вставную челюсть в складках одежды. Поэтому не всегда можно было понять его отношение к «Битлам». А бабушка, уставшая со мной бороться, однажды, опираясь на библейскую мудрость, объявила, что я сама наконец должна научиться определять, где «семачки», а где «лушпайки».

— Иди на веранду рубить рыбу, — добавляла она.

Эта рыба!!! Ну почему! Ну почему ее надо было рубить только топориком, я вас спрашиваю? Ну почему?!

Однажды случилось. Пользуясь отсутствием бабушки, я быстренько наладила на краю стола мясорубку и только начала свое подлое дело, как на веранду вошел дедушка. И знаете, как он меня назвал?

Я, конечно, обиделась. Очень обиделась. И вечером настучала бабушке, что деда назвал меня… Он назвал меня… Развратницей!

— Ты этого не видела! — кричал деда бабушке. — Ты не видела. Как она… рыбу…. На мясорубке… Зато все соседи видели. Причешись! — попутно рявкнул он мне. — И теперь все знают, что моя внучка — лентяйка и развратница!

— Опя-а-ать!!! — завопила я.

Какая бабушка вытерпит слезы своей внучки, даже если они неправедные. Бабушка быстро перебежала в мой окоп и набросилась на дедушку. Она вспомнила, что он не починил замок в ванной. И топорик для рыбы затупился. И не рубит. И есть ли в доме хозяин, чтобы этот топорик наточить, и почему до сих пор валяются эти проклятые рога!

Все. При упоминании рогов они забыли обо мне. Можно было натягивать джинсы и уходить гулять. Но я знала, что после того, как они там наругаются всласть, надо будет накапать им в их рюмочки. Деду — от сердца. Бабушке — от печени. Из одного и того же пузырька.

Рога — это отдельная история. Рога винторогого козла привез деду из экспедиции какой-то его бывший студент. Деда хотел прибить их в прихожей вместо вешалки. Но бабуля сначала предложила переступить через ее бездыханное тело, а потом уже вешать этот позор у всех на виду. Рога бабуле не нравились. Во-первых, они на что-то смутно намекали. Потом, они собирали пыль и валялись в неподходящем месте. А недавно на них сел старинный друг семьи доктор Кальт, близорукий и рассеянный, когда пришел измерить бабуле давление.

— Немедленно унеси их! — царственным жестом указывает бабуля на рога.

Дедушка возмущается: куда их нести, эти рога винторогого козла! Набирает номер своего студента-благодетеля. Мы с бабушкой переглядываемся. Сейчас деда все напутает. Он у нас страшный путаник. Обязательно все сделает наоборот. Путает цифры… Естественно, не может дозвониться, попадает не туда, говорит от смущения странные смешные слова. Вечером желает доброго утра. Дедушка очень боится телефона. Бабушка только иронично кивает. Дедушка, бывший переводчик, снова все напутал. У нас в семье бытует мнение, бабулей навязанное, что открытие второго фронта во Вторую мировую задержалось только из-за дедушки, потому что он там на переговорах что-то путал в переводе.

Дедушка переодевается и идет пристраивать рога в чьи-то хорошие руки.

— На чью-то хорошую голову… — комментирует бабушка дедушкины благие намерения.

Я смотрю в окошко. Такая странная унылая пара удаляется: мой деда и рога винторогого козла.

Через час дедушка и рога возвращаются. Рога — те же. Дедушка взволнован.

— Накапай ему! — приказывает бабушка.

Я капаю в рюмочку. Раз-два…

Дедушка, не выпуская рога, кричит возбужденно:

— Холера! Холера!!!

Бабушка бледнеет. Так наш интеллигентный рафинированный деда еще не ругался никогда.

— Причешись! — кричит деда мне — Холера!! — И это мне?! — В городе холера!!! — по-гусарски заглатывает он капли, не выпуская рогов из объятий.

Мы пытаемся усадить деда в кресло. Но он мечется по комнате, как тигр с рогами, и возбужденно рассказывает, что встретил доктора Кальта. И сначала доктор Кальт очень испугался нашего дедушку. Думал, что деда вышел забодать его рогами винторогого козла. Но потом деда путано объяснил, зачем вышел, и доктор по секрету сообщил, что в Одессе уже есть больные холерой. И что скоро закроют город. И что все! Все!

— Ну что все, Зиновий? Что все?!

— А как же… А как же она?! — И деда тыркнул в меня рогами. — Как же она?! — и заплакал.

Ну потом уже не очень интересно. Как я капала обоим. Как мы с бабушкой пытались, с риском быть заколотыми, отобрать у деда рога винторогого козла. А он, поудобнее перехватывая их, звонил на железнодорожный вокзал и в аэропорт. Чтобы отправить свою внучку к родителям в Черновцы, подальше от беды. И как наконец он усадил меня в поезд, идущий не в Черновцы, а в Днепропетровск, а бабушка вовремя заметила надпись на вагоне, и я, как морской пехотинец, на ходу выбрасывалась на руки деду. И как мы кипятили воду и посуду, и все пахло хлоркой, и к регулярному замечанию «Причешись!» добавилось «Руки! Вымой руки!!!».

Но уже в конце сентября деда мой стал спать спокойнее. Во-первых, холера шла на убыль, и мой папа всякими неправдами приехал за мной в Одессу. А во-вторых, хоть у нас на Дальницкой и было неспокойно по ночам и даже временами постреливали, эта стрельба была не из-за меня.

Таланты и поклонники

Какие только таланты не открываются у людей в сознательном возрасте!

Только не надо спрашивать, во сколько лет приходит сознательный возраст. Ко мне лично он еще не пришел. Я вообще не о возрасте. О талантах. Например, у одного учителя, Захара Петровича Бобегайло, после сорока лет открылся талант пожарного. Бобегайло ушел из школы — и правильно сделал, — устроился на работу в пожарную часть номер три и прямо с ума сходил от радости, когда в полной экипировке — в комбинезоне и каске — ехал тушить пожар на красной машине. А потом еще спрашивал у жены: мол, слышала, слышала, как наша сирена выла? Слышала? Это мы ехали тушить пожар!..

А у моей подруги… Ой, ну тут хотелось бы обсудить поподробнее. Значит, моя подруга Женька Тернова в детстве была такая худая и прозрачная, что, если мама брала ее с собой на рынок, сердобольные старушки, торговавшие творогом, сметаной или овощами, слезами обливались, на Женьку глядя, и давали продукты просто так, бесплатно. Так вот, у Женьки после тридцати лет открылся жуткий аппетит. Не знаю, правильно ли называть это талантом, но ела она талантливо — со вкусом, причмокивая и нахваливая. Даже во сне ей виделась всякая разнообразная изысканная еда, и она просыпалась и опять ела с огромным аппетитом. Превратилась в женщину-гору. И сильной стала неимоверно. Однажды открывала дверь маршрутки — знаете, такая дверь, что не на себя открывается и не вперед, а отъезжает в сторону, — вот Женька вцепилась в нее обеими руками, сдвинула, дверь поехала-поехала и вдруг оказалась в Женькиных руках. Отдельно от микроавтобуса. Женька стояла растерянно, прижав дверь к пышной груди, как баян. Водитель побегал-побегал в отчаянии вокруг них — Женьки с дверью… А что он может сделать? Так обратно дверь и не смог вставить. Но Женька с тех пор стала заниматься спортом — толканием ядра. Нашла себя.

Да, по-всякому люди проявляются в зрелом возрасте. У меня же пока ничего не открылось. Видно, возраст не подошел, как я уже говорила. Зато во мне столько полученного по наследству, что куда там еще приобретать! От врожденных талантов деваться некуда. А потому что родители сами виноваты! Они у меня еще те ребята…

Кукуруза

С детства родители учили меня плохому. Да-да, мои интеллигентные родители учили меня плохому. Например, воровать. А вы думали?..

Однажды мы — моя мама, мой спортивный папа и малолетняя наивная я — шли с пляжа, с нашей речки по имени Прут, и проходили мимо колхозного поля. И мама говорит папе, что так хочется вареной кукурузы, ну просто очень хочется! А маме в тот момент совсем нельзя было отказывать, потому что моя сестра Таня вот-вот должна была родиться. Между прочим, мама очень хотела вторую девочку, потому что, как вам скоро станет ясно, первая не очень-то удалась. И конечно, папа полез на колхозное поле ломать кукурузу — молочную, ароматную, сочную кукурузу, которую очень хотела мама. А я, как порядочная, хоть и неудавшаяся дочь, полезла папе помогать. Можно сказать, стала его соучастницей в таком неблаговидном деле. Наша интеллигентная мама стояла на атасе, но загляделась на какой-то цветочек. И когда мы с папой мирно и беспечно грабили народное добро, складывая его в папину рубашку, завязанную торбой, на нас выскочил сторож колхозного поля с косой наперевес, бдительный, суровый и, как потом оказалось, очень недоброжелательный.

— Па-пу-шой, па-пу-шой! — закричал сторож, потрясая косой. — Папушой, папушой! — И понесся к нам, мстительно блестя глазами, исполненный праведного гнева.

И вместо того чтобы развернуться и бежать со всех ног, придерживая руками мою будущую сестру Таню, мама, проявив недюжинный филологический интерес, изумленно распахнула и без того огромные глаза и осведомилась:

— А что значит это забавное слово «папушой»?

— Это значит «кукуруза» по-молдавски! — на ходу прокричал папа, вскидывая на одно плечо меня, а на другое — рубашку с краденой кукурузой.

— Да?! — радостно удивилась мама.

— Да! А еще это означает, что меня исключат из партии за воровство и я не смогу участвовать в Спартакиаде народов СССР! Бежим!!!

И мы побежали. Получалось довольно бойко, но сторож не отставал. И его можно было понять: на пляж каждый день ходят толпы народу, и все любят молодую кукурузу, особенно когда она так спокойно и бесплатно торчит рядом с пляжем. Но почему-то именно на нашей семье терпение сторожа закончилось, и он решил, видимо, для себя: сегодня или никогда. Он не отставал, мчался решительно и целеустремленно, как служебная овчарка за беглыми каторжниками, голося проклятия и причитая: «Папушой-папушой!» Но он плохо знал моих родителей. Они ведь занимались спортом и каждое утро бегали на стадионе, папа — шесть кругов, а мама… Мама вязала мне кофточку, сидя на трибуне стадиона и наблюдая, как папа наворачивает круги, но считалось, что она тоже бегает.

Короче, когда наша вороватая семейка, преследуемая неугомонным сторожем, с мелким суетливым топотом пронеслась мимо людей, ожидавших автобус, который обычно увозил пляжников в город, когда мы — подающий надежды мастер спорта, тренер по гимнастике мой папа, уважаемая всеми учительница английского языка, красавица моя мама, потенциальная карманница, а возможно — и форточница, трехлетняя я и сторож, с которым мы практически уже сроднились в нашем общем изнурительном марафоне, — так вот, когда мы ойкая, улюлюкая и поднимая клубы придорожной пыли, как кочевники Золотой Орды, промчались мимо автобусной остановки, пляжникам, скучающим на томительном вечернем солнце в ожидании транспорта, было что потом обсуждать и рассказывать знакомым.

Мы, конечно, благополучно оторвались, замели следы и скрылись в неизвестном сторожу направлении, но еще долго мама боялась выходить из дому, а папа, уходя на тренировку, надевал кепку и темные очки, подымал воротник рубашки и вообще стал ходить торопливо и почему-то боком.

Кстати, с тех пор в нашем доме кукурузу не едят.

Ну вот, а вы удивляетесь, почему я выросла именно такая. Нет, охота к воровскому ремеслу в тот день была отшиблена во мне раз и навсегда. Но талант любое событие своей жизни превращать в происшествие сохранился у меня и по сей день. И вот вам доказательство…

Шокотерапия

Поверьте, почти в самом начале моей жизни — лет в двадцать — двадцать с половиной — я была так застенчива, что стеснялась спросить у прохожих, который час, а уж преподаватели университета, врачи, продавцы в магазинах — это была непреодолимая стена… Я краснела, ежилась, а главное — страшно заикалась… Ужас какой-то. Никак не могла с этим справиться. Пока впервые не полетела самолетом. Из Бердянска в Одессу.

Что значит первый опыт! Вот не получилось воровать — и не ворую до сих пор. Так и с самолетом. Как испугалась в первый раз, так и боюсь до сих пор. Боюсь летать. Зато заикание мое практически растворилось бесследно. Оказывается, очень многие комплексы излечиваются самолетом. Рекомендую. Правда — уточняю — не всяким.

Мой самолет «Л-10» был небольшим и запредельно старым. Нет, честно: летчики заводили его вручную, крутя ручку стартера, а горючее доливали в бак с помощью литровой эмалированной кружки прямо у пассажиров на глазах. Я навсегда запомнила эту ободранную эмалированную кружку с черным котом на борту. Как этот самолет взлетел — ума не приложу. Но как только он взлетел, крылья его угрожающе задребезжали. Так, словно самолет вдруг захотел ими взмахнуть, как бабочка. И можно было предположить, что так и надо, если бы летчики не забегали по очереди по салону туда-сюда и не начали вглядываться пристально в иллюминатор, опираясь как раз на мои колени, потому что я у этого иллюминатора сидела. Когда в очередной раз летчик, мальчик чуть старше меня, навалившись на мое плечо и прижавшись к иллюминатору, с досадой произнес отчетливое «ч-черт!», — вот когда он это сказал, у меня началась тихая истерика, и я прошептала ему на ухо, которое было прямо у меня под носом, потому что он все еще опирался на мои коленки, — я просипела ему, еще больше заикаясь от страха, что с-совсем н-не у-умею л-л-л-л-летать. Если что… И только набрала воздуху, чтобы зарыдать во весь голос, как:

— Замолчи, дура! — прошипел летчик. — Замолчи, а то выброшу тебя из самолета!

— А ка-ка-какая р-р-разница?! — проскулила я. — Н-ну вы-выбросишь, а с-с-с-ледом за-за-за мной и в-в-в-вся ос-с-тальная ко-ко-компания ку-ку-кувыркнется… Я уж-уж-уж п-п-п-подожду… Я л-л-л-лучше со-со-со всеми.

— Слушай-ка, меня Мишей зовут, поняла? А тебя?

— О… О-о… О-о-о-ой… Ой…

— Оля? Ты — Оля?

— Да!

Хотя звали — да, впрочем, и до сих пор меня зовут — совсем не Олей. Совсем не Олей. Но разве тогда это имело значение…

— Слушай, Оля, все будет хорошо, ты только не ори. Лучше отвлеки чем-нибудь остальных пассажиров. Ну, будь другом, на тебя одна надежда!..

Родители меня все же хорошо воспитали, несмотря на то, что пару ключевых уроков, как всегда подчеркивала мама, я, к сожалению, пропустила. Когда мне говорят, что надежда только на меня, я собираю волю в кулак. А уж когда просят быть другом! Отвлекать так отвлекать. Вопрос: как? Вон все насторожились. А дедушка в лохматой шапке уже и суры читает, глаза закатывая, просьбы о помощи посылает… известно кому — тому, кто еще выше самолета. Чем же отвлекать? Станцевать, может быть? Ну, во-первых, самолет как бешеная пчела дергается то вверх, то вниз — не шибко потанцуешь. Во-вторых, и места-то в самолете нету. А в третьих — главный аргумент — ноги дрожат…

И тогда я запела. Последние минуты моей юной цветущей жизни плюс полная безнаказанность, а главное — ответственность, которую на меня возложил летчик Миша, безумно пьянили. Я пела громко, задорно и поперек нот:

Солнышко светит ясное,

Здравствуй, страна прекрасная!

Юные нахимовцы тебе шлют привет…

Спела первый куплет «нахимовцев», а больше я не знала, и так удивляюсь, какими неведомыми путями попали они в мою память. Я запела дальше:

Ой, куда же ты, Ванек,

Ой, куда ты?

Не ходил бы ты, Ванек,

Да в солдаты…

Нет, вот скажите, почему так? Ведь я столько на то время всяких песен знала, почему из меня вдруг полезли те, о которых я и не предполагала, что знаю их?

Пассажиры, конечно, отвлеклись по-настоящему, потому что потом я завыла жалостливую песню про разлуку — чужую сторону и следом лихо проорала разудалую про трех танкистов. Я вопила так упоенно, раскачиваясь и даже призывая примкнуть, дирижировала, что, поражаясь самой себе, совсем забыла о предстоящем крушении…

Видимо, своим бешеным ором я отвлекла не только пассажиров, но и высшие силы, которые вот-вот должны были остро отточенным карандашиком вычеркнуть наш самолет из Книги жизни. Но не успели. Под песню «Москва — Пекин» (она тоже откуда-то всплыла, не верите? А вы побудьте в моей шкуре, в падающем самолете — не то еще вспомните), под историческую песню «Москва — Пекин» наш самолет совершил посадку.

Летчик Миша обнял меня, как в кино, и выпросил номер моего телефона. Но поскольку он звонил и просил к телефону какую-то Олю, а мой папа отвечал, что такой тут нет, наша с ним дружба завершилась, так и не начавшись…

О красоте

Мама моя — удивительно красивая женщина. Такая нежная, обаятельная, женственная, обворожительная, воздушная, стройная, пленительная, чарующая, прелестная. У нее идеальная фигура, густые блестящие волосы, огромные глаза, восхитительная кожа, звонкий чистый голос и легкий смех.

Я — в папу.

Нет, я, конечно, ничего. Особенно когда наряжаюсь в кружева-оборки-каблучки и шляпку. Такой создаю образ мечтательный, нежно-романтический. А потом этот образ — ляп! — и как всегда. В меня же поэтому абсолютно невозможно влюбиться. Потому что мой внешний облик абсолютно не соответствует намерениям и планам судьбы, меня по жизни ведущей.

Рядом с моим домом находится военное училище. Как я любила военных — не передать, у меня прямо температура поднималась, когда я военных видела! И вот каждое утро я бегу в университет в сапожках на каблучке, в легкой каракулевой шубке (с муфтой!) и в шапочке-боярочке. Бегу мимо военного училища. А курсанты на улице снег убирают. Я, конечно, и внимания не обращаю. Подумаешь, курсанты! Там с ними лейтенант всегда стоит юный. Понятия не имею, кто такой. Даней зовут. Даня Кривченко. Двадцать три года ему. Живет на улице Федьковича с мамой, папой и сестрой. Сестра в пятнадцатой школе учится, ее Ирочкой зовут. Понятия не имею, кто он такой, этот Даня. И мне даже и неинтересно. Ну, теннисом большим он занимается, там еще баскетбол… — ага! — еще на гитаре играет, поет хорошо. Словом, не знаю я его.

И вот каждое утро я бегу в университет. А город наш на холмах расположен. И бежать на каблучках мне трудно — гололед. Но я ведь… ну… про образ романтический я же говорила… Офицер этот уже здороваться начал, мол, доброе утро, девушка… Подумаешь! Но если начать бежать на десять минут позже — курсанты уже снег убрали, лед скололи, все подмели и ушли на завтрак. Поэтому приходится очень рано вставать.

Ну и вот-вот этот Даня-лейтенант должен у меня номер телефона моего попросить. Курсанты, конечно, будут хихикать, будут переглядываться, но вот-вот. Мол, девушка, телефончик не дадите? Ну я, конечно, скажу, что не работаю на фабрике телефонных аппаратов, что я телефоны незнакомым людям не раздаю. Даня этот сконфузится очень. И где-то через неделю, если снег, конечно, будет, он опять что-нибудь придумает. Он, конечно, очень застенчивый, но изобретательный.

Правда, в этой истории я не учла свою способность обязательно попадать в неловкие ситуации. Ну, сами додумайте… Снег… гололед… каблучки… Бегу деловито, с задранным носом, дура…

Шмякнулась я просто неприлично, прямо в толпе курсантов. С их лопатами и ледорубами. Шмякнулась со всего размаху на пятую точку и сижу, как кукла в магазине. Глазами — хлоп-хлоп! Ну, курсанты меня поднимать, а у меня ноги разъезжаются в разные стороны, я опять шлепаюсь. Наконец поставили меня ровненько, стали снег с меня отряхивать. Отовсюду. Даже оттуда, куда он вообще не мог бы попасть практически, этот снег. Я кудахтнула пару раз и убежала в смущении.

Больше я мимо училища не бегала. Ходила вокруг, садилась на троллейбус… А Даня Кривченко потом в Москву уехал, в академию поступил…

Не думайте, что это со мной случилось потому, что была зима. Нет, вы меня не знаете!

Вот однажды я ехала к дедушке в Одессу. Из Очакова. На ракете с подводными крыльями. Если бы вы знали, какое чудное на мне в тот раз было платье! И босоножки ручной работы. Любая нога в них выглядит безупречно. А моя-то! Вот, кстати: ноги у меня ничего, мамины ноги. Особенно правая.

Стояла я на палубе, в море смотрела, любовалась. Потом молодые люди подошли — приятные, тоже студенты. Мы разговорились.

Ну откуда же я могла знать, что там, за спиной у меня, дверь? И открывается она внутрь? И что тот выступ, по которому я ерзала спиной, потому что он мне давил, — это ручка той самой двери? Короче, когда я в том самом платье с кружевами и мережками, со вставками из тонкой атласной тесьмы на подоле, рассуждала с важным видом о роли стационарного обучения, особенно на факультете иностранных языков, то вдруг, потеряв опору, просто опрокинулась спиной в небольшую каюту. И ноги мои, стройные довольно ноги, особенно правая, в тех самых босоножках ручной работы, ноги, согнутые в коленях, остались на палубе, а я сама уже валялась на спине в чужой каюте и снизу рассматривала троих изумленных матросов за столом, играющих в карты…

Опускаю просто неприличный хохот и на палубе, где остались мои ноги в босоножках ручной работы, и гомерический смех внутри, где, обреченно сложив руки на животе, валялась остальная я. Подняли меня, конечно… Я сбежала в салон для пассажиров и там до самой Одессы сидела тихо, как мышка, смахивая слезы и сокрушаясь, что я такая неудачница… И что в меня из-за моих способностей абсолютно невозможно влюбиться.

Так и хожу по планете. Нелюбимая. Нет, наверное, влюбиться в меня все-таки можно. Но любить меня всю жизнь уже потом — это надо быть очень мужественным и закаленным человеком. Потому что жить со мной — одно беспокойство и море усилий. Но зато такого таланта, как у меня, нет почти ни у кого: любое событие превращать в происшествие. Вот…

Не покидай меня, Дзундза!

Однажды мы выдавали замуж мою старшую сестру Лину. Это случилось абсолютно неожиданно. Из другого города ездил к нашей Линке ее друг Аркаша со звонкой фамилией Дзундза. Он звонил из автомата: мол, я приехал, выходи. А к нам домой прийти — ужас! — он так стеснялся. А мама приглашала, мы же все хотели посмотреть на Линкиного Дзундзу. Мама говорила: «Познакомь нас! Ты что, — подозревала мама, — ты что, нас стесняешься?» А папа добавлял, что мы же — интеллигентная семья. Благодаря маме. И что он, Дзундза Аркадий, еще будет этим гордиться. Да-да… да-да…

И был как-то осенью дождик. И холодно. Линка простудилась. Тут вдруг телефонный звонок: Дзундза. Лина ему говорит — дождик, холодно. И, с одной стороны, она хотела бы видеть Аркашу, а с другой стороны — ее мама не пускает, потому что температура. А Дзундза растерялся: к нам зайти боится — что же делать? И Лина наша пошутила, умная: «Тогда уже женись!»

Пошутила и забыла. А Дзундза расценил это как приказ. Через неделю он неожиданно позвонил. Но не по телефону, а в нашу дверь. Линка вся в мыле — она Каролину, собаку нашу, купала — открыла… И стоял там Дундза, такой торжественный-сияющий-праздничный, с букетом и двумя родителями — мамой и папой Дзундзами.

Мы, конечно, были в ужасе. Мы ведь ни сном ни духом. Линка возилась с Каролиной. Я на кухне чистила клетку, где жил волнистый попугайчик Терентий, мама мыла посуду после обеда, а папа, как всегда, пел свою любимую песню про «я могла бы побежать за поворот, только гордость не дает» и налаживал удочки на зимнюю рыбалку. И так под папино пение мы мирно переругивались на тему: почему все в доме должна делать именно мама, — и у каждого был свой аргумент. У Линки — собака, у меня — попугай, у папы — песня. И вот нагрянули Дзундзы…

Сначала я даже обрадовалась. Наконец-то мы увидим Линкиного избранника. Ой! Он оказался такой симпатичный, такой застенчивый, что сразу уронил в прихожей большой керамический горшок с деревом алоэ. И алоэ шлепнулось на пол, и мокрая наша собака Каролина собрала на себя всю вывалившуюся из горшка землю. И попугай наш Терентий заорал: «Подсекай!» Мы все выбежали в прихожую и толкались там, от неловкости дотаптывая бедное, похрустывающее под нашими ногами алоэ. Мама Дзундза была в красном пальто, огромная, как гренадер. А папа, наоборот, мелкий и с усами. Мама Дзундза басом сказала стишок, что у нас товар — у них купец. И подмигнула, вручив маме коробку с тортом. И все остальные неловко захихикали, умиленно наклоняя головы то к правому, то к левому плечу. Гостей повели в дом. Мама Дзундза топала громко и уверенно — бух-бух! — большими, как у пожарного, ногами, папа же Дзундза передвигался суетливыми перебежками — топ-топ-топ, топ-топ-топ — как муравей, стараясь никому не мешать и не привлекать внимания.

И тогда я поняла, что Аркаша — в папу. И это мне очень понравилось.

Через несколько минут мы все ошалели еще больше, потому что выяснилось, что Дзундзы к нам приехали почти навсегда. Ну то есть с ночевкой. Положение, как всегда в нашей семье, спасла мама. Ну как она придумывает мгновенно такие слова, как она умеет все смягчить — недаром папа гордится, что у нашей мамы голубая кровь! А в нас с Линкой мамина интеллигентность вымерла еще в детском саду. (Так всегда добавляет папа.) Мама привела Аркашу и Аркашиных родителей поселиться в нашу с Линой комнату, где папа за минуту до этого разбирал удочки и орал песню про девичью гордость. Аркаша, как только вошел, конечно, сразу зацепился за рыболовный крючок и, пытаясь выбраться, закрутил на себя половину очень ценной папиной лески, заодно затянув в круговорот и своего папу Дзундзу. Так они вертелись, пыхтели, стыдливо улыбаясь, кланяясь и извиняясь, пока папа не схватил острый нож и под визг особо слабонервных — то есть меня — разрубил узел и выпустил Дзундз на свободу. Мама и Лина побежали на кухню готовить ужин, Аркаша вызвался им помогать, а мы с папой плотно сели в комнате с гостями, потому что надо же кому-то выяснить, в какую семью Линка замуж идет.

Оказалось, в ужасную: папа Дзундза работал дантистом, а мама Дзундза преподавала математику в школе. (Как я ненавидела зубных врачей и математику!) И если папа Дзундза молчал, то мама Дзундза разошлась, обнаружив свежего слушателя — моего папу, и убеждала, что у нее математику знают все. И потом, когда она сказала, что даже в «пьятом классе дети высчитывают семенерку в четыренадцатой степени», я под видом «сейчас-сейчас» побежала на кухню шептать Лине про «семенерку в четыренадцатой степени», но там было не до меня. Там бинтовали Дзундзу-младшего. Аркаша успел залезть в клетку к Терентию, нашему попугаю, и тот больно, до крови, укусил Аркашу за палец. И чего полез? Наш попугай на тот период был влюблен в колокольчик. Обычный такой рыбацкий колокольчик — наш папа ему подвесил для развлечения. А что удивительного? Я, например, читала о том, как гусь ухаживал за садовой лейкой, и сама лично была знакома с индюком, очарованным старой пуховой подушкой. Такой был изумительной красоты индюк с гордым профилем ацтека… А Терентий оказывал знаки внимания колокольчику, кормил его зерном, изюмом, пел ему песенки и любовался возлюбленной(ным?), склонив набок свою буйную головушку. Кстати, у нашего попугая была еще одна страсть, из-за которой мы закрывали Терентия в клетке не только на задвижечку — он ее легко открывал, — но и на прищепку. Дело в том, что Терентий обожал сидеть в теплом картофельном пюре. В центре тарелки. И если вдруг клетку забывали закрыть, Терентий во время нашего обеда вылетал и купался в чьем-нибудь пюре, заедая купание котлеткой и овощами.

В тот день, когда Дзундзы приехали сватать нашу Лину, на ужин, как назло, готовили картофельное пюре. Естественно, в суете, бинтуя Аркашу, накрывая на стол, попутно отпихивая вывалянную в земле все еще мокрую Каролину, забыли прищепить Терентия. Он возился недолго, чтобы открыть свою клетку, — ровно столько, чтобы пюре чуть-чуть остыло. Терентий вылетел как раз тогда, когда опрокинули третью рюмочку за родителей и чтоб был мир во всем мире, и мама разложила по тарелкам горячее — фрикадельки и картофельное пюре. Никто не заметил, как Терентий летает над столом, примериваясь, — он же маленький. Мамы обсуждали варианты свадебного меню, Аркаша беседовал с Линой, папа вдохновенно рассказывал папе Дзундзе, какая рыба на что клюет. Терентия засекла только я, но поздно… Попугай со всего размаху бухнулся пузом прямо в центр тарелки папы Дзундзы. Тот, вежливо кивая моему папе, обнаружил непрошеного гостя и сначала пытался незаметно вилкой спихнуть попугая. Но Терентий же не муха. У него вообще наш семейный характер: он не только настойчив, но и жизнелюбив. И тогда старший Дзундза смирился и наперегонки с попугаем стал поглощать салат и фрикадельки. Я завороженно следила, кому же больше достанется… Болела за Дзундзу — он явно проигрывал. У Терентия всегда был отменный аппетит. Наконец попугай наелся и, пригревшись в остатках пюре, вздремнул под разговоры. И Дзундза-папа аккуратно доел, что осталось, деликатно возя вилочкой вокруг картофельного островка, где сидел осоловевший Терентий. К тому времени его увидели уже все, но, к моему удивлению, мама Дзундза, хоть и была учителем математики, искренне всплеснула ладонями и ахнула басом: «Какая прелесть!» Наша мама сидела с бледным вытянутым лицом и делала мне страшные глаза, чтоб я водворила Терентия в клетку.

Крик ужаса мы с мамой услышали одновременно, когда разливали чай, — Лина пошла в свою комнату за детскими фотографиями. Мама глазами приказала мне бежать и выяснить. Я побежала… Картина была ужасной! Каролина, наша болонка, чумазая, мокрая и счастливая, уютно свернувшись, спала прямо на пальто мамы Дзундзы — на новом красном пальто, небрежно брошенном в кресло.

Ой-ой-ой! И это было еще не все. Не все. Пальто — мелочи. Что пальто… Мы с Линой тихонько унесли его к родителям в спальню, а потом ночью Лина и мама вычистили его. Пальто — ерунда.

Страшное дело — мы забыли совсем о главном. Мы! Совсем! Забыли! Про кота!!!

Это была моя и только моя вина. Я обожала свою сестру. И искренне хотела ей счастья. И ужасно боялась, что ее не возьмут замуж за Аркашу из-за меня. Ведь папа сказал, что девушки — это такой товар, что надо отдавать, пока его просят.

Так вот, я прикормила уличного кота. И у него, у этого кота, появилась бессовестная привычка по ореху взбираться на окно нашей с Линой спальни. Обычно вечерами или позже он бродил по подоконнику туда-сюда, гремел жестью, подвывал и бодал головой стекло. Короче, те гости, которые оставались ночевать в нашей комнате, переживали по ночам незабываемые впечатления. (Если мы забывали их предупредить.) Комната-то была на втором этаже…

И вот, когда все уже улеглись спать, мама вдруг ахнула: кот! Мы забыли сказать им про кота. И именно в этот момент раздался грохот — кот вспрыгнул на подоконник. Мы — мама, папа, Линка и я — в пижамах столпились у двери наших гостей, прислушиваясь. Кот гремел, как каменный гость, но в остальном никаких других звуков не было: никто не кричал, не возмущался. Наши гости то ли замерли от страха, то ли потеряли сознание…

Папа спустился вниз во двор, чтобы позвать и покормить кота. А мы в жутком настроении разошлись по комнатам. Хуже всего было мне. Из-за меня Линка могла остаться старой девой и всю жизнь вязать синие чулки.

Утром я все проспала. Когда я проснулась, в доме пахло ванилью: на кухне мама Дзундза и моя мама пекли оладушки. Мама Дзундза что-то неторопливо рассказывала моей маме. Я пробралась в ванную — оттуда было удобно подслушивать: мама Дзундза рассказывала, как она познакомилась с папой Дзундзой и как они однажды поссорились на мосту, и папа Дзундза повернулся и ушел. И тогда мама Дзундза закричала с моста во весь голос — а у нее был тот еще голос, — она закричала так, что ее услышал весь город: «Не покидай меня! — протрубила мама Дзундза. — Не покидай меня, Дзундза!»

И папа Дзундза остался. Навсегда.

И так мне это понравилось, что я вышла из ванной, побежала за учебником математики и попросила маму Дзундзу объяснить мне формулы сокращенного умножения, которые я не понимала и путала. И она объяснила терпеливо и очень понятно. И потом мы снова сидели за столом, и наш папа вместе с папой Дзундзой пели песню про «побежать за поворот», душевно и тепло.

Весной наша Линка вышла замуж и стала Дзундзой. Родители Аркаши в своем городе рассказывают, что они взяли девочку из очень хорошей, интеллигентной семьи. И добавляют, что они — то есть мы — очень любят животных. И что это хорошо о них, то есть о нас, говорит.

Раз в крещенский вечерок

Я. И. Пащуку

Не понимаю, какой смысл вкладывает женщина, когда говорит: «Я не такая…»

Лично я — такая. Да. Я доверчивая. Радостная. Я наивная. И — круглая-круглая дура, из-за чего чуть не вылетела из университета. И то, что я именно такая, подтвердил однажды декан нашего факультета иностранных языков Ярослав Иванович Пащук. Он так и сказал: «Ну, Марынка, — он так меня называл — «Марынка», наш Ярослав Иванович, — не знал, не знал, что ты такая!»

С тех пор я и сама в этом неоднократно убеждалась.

Вот, скажем, случай во время зимней сессии, как раз в канун старого Нового года. Вечером я притопала к подругам в общежитие якобы учить билеты по теорграмматике. Подошла к двери комнаты 45, а девчонки закрылись и никого не пускают. А у двери на корточках сидел Исмаил-оглы, студент геофака, наследный иранский принц (так он всегда представлялся) и потенциальный жених моей подруги легкоатлетки Ларисы.

Про Исмаила надо подробнее. Он такой был особенный, непохожий на других, такой нелепый и забавный, открытый и щедрый, что заслуживает тут отдельного рассказа. Какие ветры занесли его, теплолюбивого, смуглого, с большими черными-черными обиженными глазами, тонкими нежными руками, густыми волосами торчком и княжескими манерами, в наш сырой, ветреный, переменчивый климат изучать географию — кто знает. Я не догадалась спросить тогда, а сейчас он вообще очень далеко. В Норильске. Они с Лариской там предсказывают погоду, которую Исмаил чувствует носом и кожей за несколько дней. Поэтому его, Исмаила-оглы, там очень ценят. Особенно летчики.

— Ну? — поздоровалась я с Исмаилом.

— Ларыса закрыл и не выходит, я стучаля-стучаля… — уныло объяснился Исмаил.

— Учат? — поинтересовалась я.

— Не… Свет выключиль. Я замочную скважину смотреля, — признался наследный принц, — кричаля: «Ларыса, на мой голос выйди, дэ!», а Ларыса сказал, что они гадают — в зеркале жених смотрят. И если мене покажут, Ларыса на мене женится.

— А если не тебя?

— Тогда, мамой клянусь, Исмаил будет очень огорчаться. Тогда Исмаил всех будет рэзат, — обреченно вздохнул наследный принц, — и Ларыса, и Валя (Валя — это вторая моя подружка, которая с Ларисой жила в комнате), и себе, и… — Исмаил оценивающе обвел меня взглядом и задумался.

Я поняла, что он не шутит, и стала бить в дверь кулаком. Дверь открыла Лариска, раскрасневшаяся, возбужденная. Глазами вращает, шепчет жарко — давай быстрей заходи, мы уже все приготовили.

— А ты, — строго обратилась она к своему принцу, — иди в свою комнату и учи. Мы тебя потом позовем.

Исмаил угрюмо и недобро зыркнул из-под насупленных бровей и медленно поплелся к себе. Явно не учить, а, например, точить ножи-кинжалы. На всякий случай.

В комнате у большого зеркала горело несколько свечей. Там же, на столике, лежали какие-то сухие травки, ножницы и стояла плошка с водой.

И теперь о Лариске. Я уже говорила, что она была блистательной легкоатлеткой, мастером спорта, и если вдруг ей бы грозила расправа ее ревнивого жениха Исмаила-оглы, она бы легко удрала от него, посверкивая пятками и хихикая. Чего нельзя было сказать о нас с Валей. Я бегаю очень плохо. Вот прыгаю я хорошо. Верней, подскакиваю. Особенно когда меня пугают. И еще хорошо соображаю. Хотя и дура. И тогда я понимала, что если правдивая и упрямая Лариска узрит в зеркале не Исмаила, а какого-нибудь Васю из своего родного села Кобеляки Звенигородского района Черкасской области, то Исмаиловой расправы нам не избежать. Надо было спасать подруг и ситуацию.

— Вы все неправильно делаете, — заявила я, сбрасывая пальто на кровать. — Я знаю, как надо гадать!

Причем в моих словах была крупица правды. Потому что летом я напросилась в фольклорную экспедицию в села староверов и там много чего видела. Как надо зиму провожать, да невесту одевать, да у зеркала гадать.

— А главное, чтобы ты, — обратилась я к Лариске, — чтобы ты, если хочешь жениха в зеркале увидеть, — чтобы ты в сторонке пока сидела и ждала, когда тебя к зеркалу позовут. Поняла?

Лариска кивнула. И села в сторонке, пока я с Валей шепталась да над плошкой с водой колдовала. На самом деле для Лариски вопрос жениха был животрепещущ, актуален и жгуч, потому как ее родители не очень хотели Исмаила в зятья. Уж много было на глазах разных примеров, когда по маленьким провинциальным городкам бродили одинокие грустные красавицы, водя за ручку смуглокожих деток. А, наоборот, Ларискины родители хотели в зятья надежного толстого и прижимистого Васю из села Кобеляки Звенигородского района.

— Иди ко мне! — замогильным голосом позвала я Лариску, оставив у зеркала гореть всего одну свечу. — Садись у зеркала, — продолжала вещать я, — садись, закрой глаза и молчи. Когда скажу: «Смотри!» — тогда откроешь глаза, посмотришь и быстро-быстро отвернешься. Иначе…

Я и сама не знала, что «иначе», но меня уже несло.

Лариска села у зеркала, закрыла глаза и задрожала… Я взяла ее правую руку, опустила ее пальцы в плошку с жидкостью и завозила ими по Ларискиному лицу и волосам, бормоча-приговаривая:

— Ряженый-суженый, приходи ко мне ужинать, а не хочешь ужинать — приходи стричься… — такую околесицу я несла, вдохновенно импровизируя, пока не усыпила Ларискину бдительность.

— Свет! — резко дала я команду Вале, и та повернула выключатель.

— Смотри! — скомандовала я Лариске.

И Лариска открыла глаза. Помаргивая и щурясь от яркого света, Лариска приникла к зеркалу. У-у-у! Из зеркала на нее смотрело нечто страшное, грязное, лохматое, с горящим угрюмым взором… Оно тоже щурилось и внимательно вглядывалось из зеркала в Лариску.

— И-и-и-и!!! — завизжала Лариска, и Валя выключила свет. — А-а-а-а!!! Что это?! Кто это?!

В дверь сильно забили ногами, и раздался крик:

— Лары-ы-ыса!!! Выйди на мой голос, Лары-ы-ыса!!! Я ту-ут, Ларыса, подслю-ю-юшиваю! Мамой клянусь!

Короче, пришлось признаться, что в плошку с водой мы добавили коричневую гуашь. Так, для остроты ощущений…

Хорошо, что у Лариски было чувство юмора. Она успокоилась, посмеялась и умылась. Я торжественно, как медсестра в роддоме, вышла к Исмаилу в коридор и сообщила, что в зеркале был кто-то смуглый, лохматый и страшный — как ты, Исмаил.

Исмаил засиял, глаза его увлажнились, он зашептал-зашептал, поглаживая лицо руками, поглядывая на потолок, благодаря кого-то там, наверху. И я безумно растрогалась: надо же, как переживал, как он Лариску нашу любит!

Через полчаса мы открыли гадальный салон для всех желающих, добавляя в воду и зеленую, и синюю, и красную гуашь. Всю ночь из комнаты 45 с визгом вылетали ошалевшие девчонки с разноцветными физиономиями. Вот кто-то из них, недовольный результатом гадания, пожаловался на меня в деканат.

Ярослав Иванович — наш дорогой Ярослав Иванович, светлее человек вряд ли найдется сегодня на земле — не стал давать ход делу, как мне угрожали, а пожурил и отпустил сдавать экзамен по теорграмматике. Тогда-то он и сказал, что я такая. А я и не отрицаю. Да, я такая. Зато у Лариски с Исмаилом уже три мальчика — смуглые, нежные, как Исмаил, сероглазые и шустрые, как Лариска. Да, Силим, Хаким и Ванечка… Через месяц у них девочка должна родиться. Моим именем назовут. Исмаил обещал: «Мамой клянусь!»

Свадебный круиз, или Шашлык с выносом

Как-то после нашей свадьбы мы с мужем заспорили, где лучше медовый месяц провести. Я тянула его в горы, чтобы в связке одной понять, кто такой. Но он был иного мнения: «Подумаешь, горы! Вот круиз! Круиз! Круиз!» Муж уговаривал: мол, море, белый теплоход, ты — в платье вечернем зеленом, с бокалом шампанского, на палубе. Над головой звезды, ты их затмеваешь… Сухуми, Батуми… Города-легенды… Я уши развесила, согласилась.

Говорила мне мама: думай, думай! Не послушала. Поехали. Верней, пошли. В круиз, на «Армении». Слышали? На «Армении» в Грузию! Только это должно было нас насторожить! Нет. Куда…

Говорила мне мама…

Действительно, белый теплоход, море, палуба — все, как договаривались. И муж: сейчас-сейчас, скоро-скоро, вот-вот будет Сухуми! Бу-удет… Вот и уже!

В Сухуми в первую очередь вели куда? Правильно: в обезьяний питомник. Там мой муж — экономист по образованию, поэт, романтик, дуэлянт — схлестнулся с шимпанзе. С шимпанзе по имени — ах! восторг! — Образина. Спрашивается, что мой муж не поделил с шимпанзе? А белый кабачок! Он взял у служительницы кабачок и протянул его через прутья клетки Образине. Шимпанзе тут же руку навстречу — мол, дай, дай быстрей, есть хочу. Муж мой любопытный цап шимпанзе за эту самую руку — и держит. Образина находчивый, недолго думая, изобразил морду глубокомысленную, охнул испуганно и уставился куда-то за спину моего мужа: ой, а что там?! Муж оглянулся, потеряв бдительность. Образина выпростал вторую руку из клетки и как саданет по уху моему экономисту! У того просто искры из глаз… А шимпанзе еще успел свой кабачок урвать. И ну хохотать из клетки! И другие шимпанзе хохочут, умирают. И я тоже… немного смеялась. Тогда муж на меня обиделся. А потом я на него обиделась, что он на меня обиделся. Так мы вернулись на теплоход. И я все время ворчала, что вот, говорила мне мама…

Поужинав, муж помягчел и сказал, что Сухуми — это еще не то, вот ты Батуми не видела, о!!! Вот увидишь Батуми! Тогда все!

Теплоход в Батуми пришел рано-рано, я еще спала. Муж выскочил на берег. Прибегает — глаза шалые, кричит восторженно: «Батуми! Батуми! Яркий! Шумный! Солнечный! Машины едут, нигде пешеходам дороги не уступают!» — упоенно так орет. Ну хорошо. Натянула я сарафанчик коротенький, шляпочку маленькую от солнца — пошли твою легенду смотреть! А там действительно около порта такая дорога! Машины — вжик-вжик, вжик-вжик… Туда-сюда с бешеной скоростью. Муж говорит: нет смысла переход искать, машины все равно не остановятся, надо между ними лавировать, лавировать и вылавировать — рисковать, словом, — зато потом, когда мы выживем, будет что вспомнить. Но я человек законопослушный: говорила мне мама, что дорогу надо переходить только на переходе и на зеленый свет! Остановилась рядом со светофором, муж — чуть в отдалении, смотрит, как у меня это получится. А я стала ждать, когда светофор, сдохший еще во времена Мцыри, вдруг, на счастье мое, зеленым засветится. Оказалось — и не надо. Все машины остановились, водители из окошек по пояс высунулись, блестят зубами разного металла, руками машут, кричат восхищенно, головами качают — переходи, дорогая, переходи. Я и пошла опасливо, засеменила быстро. Почти побежала. Машины сигналят, водители разочарованно языками цокают… А один водитель даже из машины выскочил, подбежал ко мне, кричит обиженно: давай теперь обратно переходи! Только мэд-лэнно!!!

Ну тут уже мой муж, экономист по образованию, поэт, романтик, дуэлянт, не выдержал и ко мне через дорогу побежал…

— Вах!..

Ой, говорила мне мама: одевайся скромно!

И пошли мы гулять дальше, правда, муж мой как-то приуныл и уже не радовался так беспечно, а меня за руку держал и ворчал, что платьице надо было надеть подлиннее и с рукавами и не шляпку, а платок… И мы стали ссориться, и я, как всегда, процитировала свою маму. Муж, про мою маму вспомнив, на всякий случай сдержался и спросил, что мне купить на вещевом рынке. Я ответила, что, конечно, паранджу! Но лучше не надо!.. Потому что я в моем сарафанчике и моей шляпочке и в юности моей двадцатилетней дорогу назад к порту все-таки перейду. А он на этот раз — вряд ли. А значит, и на теплоход опоздает, и останется в своем легендарном Батуми навсегда!

Ой, куда мои глаза смотрели! В лихую годину я эти слова произнесла… Но об этом ниже.

А пока мы пошли в дельфинарий. Туда тоже надо было дорогу переходить. (Переходи мэдленно!.. Переходи мэдленно!..) В дельфинарии мой муж, повторюсь, студент пятого курса, экономист по образованию, поэт, романтик, дуэлянт, был облит водой с ног до головы лихим юным дельфином за то, что вместе с маленькими детьми нетерпеливо топтался у борта бассейна, чтобы потрогать дельфина, а не сел, как все взрослые люди, на лавочку для зрителей. В этот раз я уже не смеялась, потому что чувствовала себя неуютно: за моей спиной сидела целая группа немцев, они хлопали в ладоши и радовались дельфиньим трюкам, одобрительно покрикивая: «Я-а! Я-а! Га-га-га! Я-а!» Все ждала, когда они закричат: «Хенде хох!» Так и просидели: я — настороженная, муж — мокрый.

Потом пошли в ресторан у моря. В меню был шашлык. Верней, написано было все, но в наличии был только шашлык. Это ж был самый расцвет советского курортного бизнеса, да такого, что даже грузинское гостеприимство меркло перед силой нашего туристического сервиса. Поэтому в центральном ресторане у моря был только он. Шашлык такой, шашлык сякой. А я его, шашлыка, не ем. И все. Почитала меню, чтоб как-то развлечься — я вообще читать люблю, — смотрю: какое-то блюдо интригующее… Спрашиваю официанта сонного, равнодушного, что это такое дорогущее — «Шашлык с выносом». А стоимость — как хороший праздничный ужин для прожорливой многодетной семьи! Официант лениво объяснил, что это такое шоу и что он готов его показать, только «плацице, да?». Шоу — понятное вам слово, да? — важно, не подымая век, переспросил официант. Я послушно кивнула. И напрасно. Говорила мне мама — не сори деньгами! Если бы знала, что оплаченное моим мужем шоу окажется тем же ленивым официантом с тем же непроницаемым лицом!.. Но все это было одето уже в пестрый национальный костюм (грузинский? аджарский?). И под стилизованно-грузинское треньканье такого же ленивого гитариста это вышло с подносом, на котором валялся шашлык, на цыпочках трижды обошло по кругу наш стол и шваркнуло поднос с мясом перед моим носом.

Что это было? — спросила бы моя мама. А ничего. Ничего не было! Шоу! «Шашлык с выносом»! Плацице, да?..

Совсем невеселые, мы вернулись на теплоход. Я повторяла мантры: «Говорила мне мама… Говорила мне мама…» Очень качало. В порт зашел еще один теплоход, «Собинов», но я уснула.

Проснулась от крика женщины, колотившей в дверь нашей каюты. Из того, что она орала, я поняла, что «Армения» уже в море и что мой муж остался. Я похолодела. Остался! Остался! В голове спросонья промелькнули балетные из Большого, Максим Шостакович, Ростропович с Галиной Вишневской и еще многие и многие, которые остались… На палубе все обсуждали «того самого мужика», который остался в Батуми. Мужиком называли моего мужа, тонкого, умного, талантливого, экономиста по образованию, поэта, романтика, дуэлянта. Я была в отчаянии!

Оказалось, на «Собинове» в Батуми зашли знакомые мужа. Эти знакомые схватили его за руку, провели на свой теплоход и посадили в салон слушать, как поет группа «Ялла». Мой муж, очарованный восточными подвывами «Яллы», опомнился и выскочил на пирс, когда «Армения» уже давала прощальный гудок, и боцман на страшные призывные крики с берега равнодушно кинул: «Шо я тебе, лодка канонерская — туда-сюда маневрировать?!» А я в это время мирно и доверчиво спала. Говорила мне мама: не спи на закате!

Муж мой, в шортах, без бумажника и документов, с подаренной друзьями бутылкой «Напареули», не стал обращаться к пассажирам в зале ожидания морского вокзала — мол, я сам не местный, отстал от теплохода, поможите, кто чем может… Нет. Он пошел сразу искать, на чем догонять «Армению». И нашел. Буксир «Радость». Капитан буксира дядя Ашот, чтоб он был всегда здоров, парил ноги. На просьбу немедленно догнать и перегнать, на клятвенные заверения отдать душу, заложить дом, отдаться в рабство дядя Ашот повел внушительным носом и сообщил, что без береговой охраны шагу не сделает. Мой экономист помчался в береговую охрану. Что он уж там говорил, как описывал свою спящую красавицу на «Армении», но давил на самое больное: если он сейчас не догонит теплоход, его молодую жену уведут! Уведут!

Вах!!! Мужская солидарность, согретая батумским солнцем и грузинским вином «Напареули», сделала свое дело. Пограничник проникся, включил радио, вызвал «Армению» и отдал команду: «Стоп, машина! Лечь в дрейф, спустить трап и ждать!» В этот момент мы все, кто находился на палубе, почувствовали, что теплоход остановился. И через десять минут на горизонте показался буксир «Радость». Мой муж, экономист по образованию, романтик, поэт и дуэлянт, стоял на носу гордо и независимо, как капитан Немо в фильме «Капитан Немо».

Потом я ему, конечно, долго пересказывала, что мне мама говорила. А мама мне за двадцать лет успела многое сказать. И мы долго не разговаривали. Минут двадцать.

Зато этот круиз, Образину, Батуми, дельфинов, дядю Ашота мы запомнили навсегда. И потом жили долго и счастливо…

Рассказ о моей бабушке

— И в этом ты идешь на Крылова? Значит, в этих джинсах ты идешь на итальянского скрипача Крылова и его жену Мормоне? И в этой кофточке?..

Я никогда не отвечаю вопросом на вопрос, когда разговариваю со своей бабушкой. Никогда не отвечаю «А что?» или «Почему нет?». Потому что моя бабушка, великий философ, может втянуть меня в такую могучую и витиеватую дискуссию, что все планы пойдут прахом. И поэтому на бабушкин вопрос я просто ответила «да».

— Вот мы одевались на концерты, — вспоминает бабушка, — это же было целое мероприятие. И платье, и туфли. И сумочка. И украшения. И духи «Быть может»…

Мы с Золей Чичельницкой соперничали нарядами, — продолжала она. — А с Чичельницкой очень тяжело было соперничать. Потому что ее Фима ей не отказывал ни в чем и никогда. Твой дедушка тоже, конечно, старался, но он ведь был простой тренер по гимнастике, а Золин Фима, во-первых, заведовал мебельным складом, а во-вторых, добивался своей Золи два года.

Фима как увидел однажды Золю — просто погиб. Стал ходить к ней во двор. Стоял под балконом и вздыхал. Потом, осмелев, начинал звать, задрав голову: «Зо-оля! Золя, выйди! О Золя, девочка моя, выйди на балкон!»

На втором часу этих воплей и стонов «Золя, Золя» Фима терял терпение и, не слушая увещеваний Золиных родителей и угроз Золиных соседей, переходил просто на визг. Он топал ногами и орал: «Зо-ляа!!! Золя, выйди! Кому сказал, Золя?! Золя, выйди на балко-о-он! Выйди, шоб тебе уже поотсыхали ручки и ножки!!!» Тогда Золя выходила, и Фимино сердце таяло: «Золя… Золечка… Раз ты уже вышла на балкон… — трепетал Фима, — раз ты уже таки вышла на балкон, может, ты заодно выйдешь за меня замуж, а?»

Словом, Золю выпихнули за Фиму, потому что терпеть эти его сцены каждый вечер всем уже было невмоготу. Поэтому, все еще не веря своему счастью, Фима соглашался на все, что Золя хотела.

И вот афиши. В город приезжает знаменитость. Давид Ойстрах. Все лучшие фамилии Черновцов в панике. Как?! Совсем же недавно приезжал Муслим Магомаев! Все шили себе шикарные наряды. И что теперь? Опять?! Не идти же на Ойстраха в том же платье! (Как будто Ойстрах оскорбится и не выйдет играть, если Золька придет в своем изумрудном костюме из посылки, том самом, который она надевала на Магомаева.) Нет. Все поднатуживаются и шьют новые наряды. И Золя. И, конечно, я.

Шили мы платья у одной и той же модистки Шурочки. Золотые руки были у Шурочки и царская дипломатия. Она никогда не открывала своим клиенткам фасоны нарядов других клиенток, хотя мы все, конечно, хотели вынюхать у нее, у кого же наряд будет эффектнее, из какой ткани, что за пуговицы, пряжечки…

И вот все побежали к Шурочке шить туалеты, чтоб идти на Ойстраха. А Шурочка в панике: «Как?! Я же только закончила наряды для Магомаева, я же вам не Шива многорукая!..»

Шурочка была очень образованная, даром что модистка.

А мы ей объясняем, что то — Магомаев, а это же — Ойстрах! Различать же надо! Магомаев, когда вышел из филармонии после своего концерта, — его белая «Волга» была вся в помаде, поклонницы зацеловали. Не исключено, что и Золька прикладывалась, она Магомаева обожала. Но кто же посмеет целовать машину, которая Ойстраха привезет? Что вы… Есть разница.

Еле уговорили Шурочку, еле уговорили. Ткань еще у спекулянтки доставали. Кстати, у Доры Хауст были изумительные ткани. Вот жизнь была… Это сейчас пошел — выбрал — купил… А тогда надо было побегать, доста-ать!

Полтора дня осталось до концерта, полтора дня. Шурочка прямо дымится. Стала путаться и назначать примерки одновременно двум клиенткам. Вот так мы с Золей у нее, у Шурочки, и столкнулись. Ну мы же все-таки подруги, тем более — примерка последняя, почти ничего уже изменить нельзя. Решили примерять вместе. Что уж там. И билеты у нас в четвертом ряду, рядом, ее Фима добывал. Ойстраху нас будет видно. Поэтому очень тщательно мы подходили к выбору всех деталей туалета. Ладно, я туфли собиралась надеть те, старые, магомаевские, и сумку оттуда же. А Золька купила все новое. И туфельки. И сумочку, и духи «Дзинтари». И вот, когда Шурочка вынесла нам наши платья, то сама остановилась в растерянности. В пылу подготовки к приезду Ойстраха она и не заметила, что шьет нам платья из одинаковой ткани, купленной у Доры. А главное фасоны платьев были почти идентичными. Тут мысик, рукавчики — так, и в талию, конечно.

Золька, тут же оценив ситуацию, кинулась быстрей примерять. Вот зараза! Знала же, что если первой платье натянет, то проблему вечернего туалета, чтоб на Ойстраха идти, решать, конечно, мне. При моем-то муже, тренере по гимнастике! И тянет она на себя платье, а платье не лезет, просто трещит. Тогда Шурочка, деликатная Шурочка, — мол, Золенька, это не ваше платье, это… И на меня смотрит. А Золька, раскрасневшаяся, полуголая, наполовину в тесном платье торчит — ни влезть, ни вылезти, только что огнем не плевалась. И ведь знала, что в талии она на пять пальцев шире меня. И все равно все наряды себе всегда в талию шила: мол, у нее талия, как у Гурченко. И даже халаты шила в талию, и даже ночные рубашки и пижамы если не в талию, то и не покупала вовсе. Ее бы воля — она бы себе в старости даже гроб в талию заказала, только чтоб смотреться выигрышно.

В общем, Золя чуть сознание не потеряла от злости. Короче, платье свое она даже не посмотрела, даже не взяла, а помчалась домой и устроила Фиме фрагмент вырванной жизни. Потому что Фима в ее, Золькиной, жизни всегда и во всем был виноват. И Фима — надо знать Фиму, — и Фима, любящий, терпеливый и нежный Фима, нечеловеческими усилиями геройски добыл-таки ей на областной базе костюм джерси персикового цвета, а к нему натуральное жемчужное колье в отделе для новобрачных! И это буквально за один день! Золька торжествовала…

На следующий день приехал Давид Ойстрах. И что ты думаешь? Он не пожалел! Какая у него в Черновцах была публика! Какие туалеты, какое благоуханье, причесанные, уложенные головки дам, гладко выбритые взволнованные лица мужчин. Дети в белых воротничках, бархатных платьях и костюмчиках. И конечно, для такой публики он таки играл как Бог. Он играл не только концерт, но и потом. Еще целых сорок минут на бис.

А уж как будет играть сегодня этот твой итальянский скрипач, когда в зале народ в физкультурных костюмах, — не уверена. Не уверена…

Так ты не хочешь переодеться? Ну что ж, тогда не жалуйся, если ваш Крылов со своей итальянской женой не будет играть вам на бис!..

Едем в Одессу

1

В часе езды от Черновцов есть маленький город на Днестре — Жванец Хмельницкой области. Едем рано утром. Прохладно. Осень. По дороге весело несется стайка мальчишек лет семи-восьми. Останавливаемся. Спрашиваю у самого маленького, вихрастого:

— Куда вы так рано?

Вихрастый:

— Ми? На річку. Рибалити.

Я:

— А чей же ты такой?

Вихрастый:

— Я? Жванецький.

Я:

— Ты смотри, такой маленький, а уже Жванецкий.

Вихрастый:

— А мы тут усі жванецькі.

Едем через Жванец и планируем приезд знаменитого землевладельца к себе в вотчину. Тут повесим лозунги «Истинному хозяину Жванца — достойную встречу!» Вдоль трассы поставим красивых девушек с цветами. Они будут визжать: «Ах! Барин Михал Михалыч сами пожаловали!»

Планировали мы вдохновенно. Дошли даже до права первой ночи. Но потом нас остановил гаишник. Я на всякий случай спросила:

— А вы — жванецкий?

Он сурово ответил:

— Нет. Я — хмельницкий. Ваше водительское удостоверение и техпаспорт, пожалуйста…

2

Вдоль дороги люди торгуют самым невероятным товаром: фруктами, овощами, синькой, цементом, водкой, кирпичами, пирожками и смехом рябой кобылы в мешке. Нажимаешь на кнопку — из мешка что-то ржет.

Недалеко от заправочной станции стоит замерзший маленький человек в тюбетейке и кутает нос в воротник пальто. Стоит как большая замерзшая птица. Продает что-то загадочное. На самодельной картонке надпись: «Восточные сладости».

Пока муж заправляет бак машины, подхожу. Спрашиваю:

— А что это у вас?

— Восточные сладости, — отвечает человек-птица.

— А где их делают?

— На Востоке.

— А конкретнее?

— Слушай, женщина, ты читать умеешь? В школе училась? Читай? Ва-сточ-ны-и!!! На Востоке!

— А где? Где?

— Север-юг знаешь? Запад-восток тоже знаешь? Тэм-м!!! — Птица маханул рукой на запад.

— Вы меня не поняли. Я…

— Э-э!!! Ты кушать хочешь, а? Или поговорить, а? Если поговорить, летом приходи! Летом!!!

— Да я…

— На, женщина! Так даю! Не надо деньги! Только уйди!!! Уйди!!! — и ворчит мне в спину. — Лю-бо-пит-ная!..

3

Подъезжаем к Одессе. Плутаем и никак не можем заехать так, чтобы не пересекать весь город, а сразу попасть куда надо. Останавливаемся у придорожного кафе, спрашиваем у старика с пронзительно-синими глазами, который сидит на террасе и нежится под солнышком, как заехать в Одессу. Синеглазый:

— Извините, я не могу с вами поздороваться. У меня жирные руки. Я кушал рыбу. У меня врачи нашли гастрит. Я — больной. Чуть-чуть. Теперь мне надо кушать часто, и это хорошо. Но понемногу, а это плохо. Ну ладно. Счастливого пути.

Синеглазый поворачивается и уходит. Я:

— Уважаемый! А как же нам заехать в Одессу?!

Синеглазый через плечо:

— А что вам? Садитесь в машину и едьте себе. Здесь все дороги ведут в Одессу.

И действительно, мы поехали по первой же дороге. И быстро попали куда надо. Может, это был Ангел? Такой одесский синеглазый Ангел… Чуть-чуть больной гастритом…

О чем дева плачет

Однажды в молодости (ранней) мне надо было срочно замуж. Нет — не потому, почему вы подумали. Хотя тогда я уже была готова хранить верность и воспитывать детей. Но сначала очень хотелось в Великобританию. И если б была я замужем, тогда меня бы выпустили беспрепятственно. Если нет — тогда это вопрос. Даже три. Зачем я туда еду? Чем я там буду заниматься? Вернусь ли обратно? Такие вопросы часто задавали насупленные ехидные дяди во времена моей молодости (ранней).

Претендентов на мою руку было много, но ведь хотелось же, чтобы навсегда, и по любви, и не прогадать… И снится мне как-то ночью упоительный сон. Будто плыву я по морю, а навстречу мне плывет заяц. Ну как в кино: такой целеустремленный, суровый, нелепый заяц, уши висят по бокам унылого лица. Энергично шлепает по воде, подгребает одной передней лапой и отфыркивается. А в другой лапе держит, высоко приподняв над водой, счеты — старые бухгалтерские счеты с деревянными костяшками.

— А зачем тебе счеты? — поинтересовалась я.

— Не «тебе», а «вам»… — огрызнулся заяц, продолжая шлепать по воде.

— Вам… А вас много? — завертела я головой, надеясь увидеть стаю умалишенных зайцев с бухгалтерскими счетами в лапах.

Заяц закатил свои косые глаза и прошипел:

— Где ты воспитывалась? К незнакомым людям надо обращаться на «вы»!

— А зачем вам счеты? — осторожно переспросила я, проигнорировав воспитательный момент и то, что зайца этого с натяжкой можно было назвать «люди».

— Счеты? Хм! — презрительно хмыкнул заяц. — Чтобы считать! — отрезал он и зафыркал еще энергичнее.

Мы продолжали плыть рядом, в одном направлении, и было как-то неловко молчать. Тем более я заскучала: все же это был мой сон, и значит — я виновата в том, что он скучный.

— Э-э… А… — только заикнулась я.

— Можешь не утруждать себя светской беседой. Ты все равно ничего умного не скажешь! — оборвал меня заяц и поплыл еще быстрее, ловко перебирая свободными от счетов тремя лапами.

Плыву я рядом с этим высокомерным зайцем и думаю, какой странный мне снится сон… К чему бы это? Тем временем заяц ловким движением швыряет счеты на берег, гневно на меня взглянув, разворачивается и, фыркая и сплевывая, удаляется в открытое море.

Выплываю на берег в полном недоумении, а на берегу стоит… Фрейд, Зигмунд, в ленинском каноническом жилете. Стоит, перебирает костяшки на счетах. Ну, думаю, как кстати! И рассказываю ему, что снился мне только что заяц со счетами, грубиян, и с ушами. А Фрейд мне с ходу:

— Это к замужеству. Но ты, майне либе, — говорит Фрейд, — должна сама узнать своего суженого. На нем будут усы и футболка с надписью, предположительно, на английском языке. Так что давай просыпайся и включай поиск. Даю три шанса. А я рядом буду. Незримо. Если что.

Фрейд ловко изогнулся и, пританцовывая, пошел по берегу моря, напевая: «О чем дева пла-ачет, о че-ом слезы льет…»

Наутро я встретила Павлика. («Айн», — тихонько прошептал Фрейд мне в ухо и перекинул слева направо костяшку счетов.) Толстого румяного Павлика в усах и футболке, на которой был нарисован портрет большой жареной курицы в натуральную величину. Над курицыной грудкой ароматным дымком вилась надпись на английском языке: «Eat more» — «Ешь больше».

Присмотрелась: он — не он… Приуныла. Что-то не гляделся мне этот сытый Павлик. Дальше — больше. Павлик оказался квартирным маклером. И, кроме усов, у него были еще борода и портфель. Хм… Зачем квартирному маклеру портфель? Что он в этом подозрительном портфеле носит? Ужас!

Павлик, как выяснилось, оказался не просто маклером. Это был маклер-гроссмейстер. Он ухитрялся сдавать под жилье продуваемые ветрами беседки зимой и воздушные замки летом. И потом: я не успевала ему готовить, потому что он ел с перерывами в два часа, как недоношенный младенец. И так же орал, когда был голоден. А голоден он был всегда. Я прекрасно понимала, что это не те усы. И не та майка. Фрейд, засевший в моем подсознании, пожал плечами и засомневался: «Ты права, майне либе, вряд ли… Вычеркивай. Пойдем дальше». И я сначала покормила, а потом облегченно вычеркнула Павлика. И пошла дальше.

Через некоторое время я встретила фотографа из Сухуми. («Цвай», — продолжил Фрейд, и щелкнула вторая костяшка счетов.) Фотографа с обезьянкой на плече. Обезьянкой в шляпе и в юбочке. Нет, сначала я услышала: «Дзеушкэ-э!» — оглянулась и увидела широченные мужские плечи. С женской грудью, нарисованной на майке. Под роскошным бюстом горела надпись на английском: «Хочешь?»

— Дзеушкэ-э! Пойдем хванчкару выпивать, еду кушать, сплэтни про артистов сплэтничать, э-э? — лениво-дежурно предложил фотограф.

— А жениться? — поинтересовалась я.

— Кэк? По-настоящему?! — удивился фотограф.

— По-настоящему. Я удочерю твою обезьянку! — предложила я.

— Это малчик! — честно признался фотограф.

— Усыновлю, — решилась я.

— Думать буду, — с уважением пообещал потрясенный фотограф. По-видимому, ему еще никто таких смелых предложений не делал. — Завтра на пляж приходи. Всю правду скажу.

«Найн, никуда не ходи, — покачал головой Фрейд из моего сна, — найн. Он вообще не грузин. Он цыган! Вот продаст тебя в табор — цыганскому барону, тогда вообще никакой Англии не увидишь. И будешь ты работать нищей многодетной кормящей погорелицей, отставшей от поезда. Вычеркиваем! Вычеркиваем!»

Вычеркнула.

У следующего, Вовика, на майке была Декларация независимости США, мелким шрифтом. Вся.

— Вовик — разведчик-резидент! — скромно представился Вовик.

— А жениться? — потеряв всякую совесть, в лоб спросила я.

У меня оставалось мало времени.

— Можно! — к моему удивлению, мягко согласился Вовик. — Только у меня на первом месте моя секретная работа. Поняла?

Я понятливо кивнула.

— Встречаться будем раз в три года… — продолжал Вовик. — Взглядами! — уточнил он. — В кафе «Элефант». Согласна?

Ох, как меня это устраивало! И готовить ему не надо, и в табор не продадут, и с глаз долой, а главное — то, что в Британию меня отпустят беспрепятственно!

«Ты с ума сошла? — поинтересовался Фрейд из глубины души. — Он же двойной агент! С диагнозом! А провалится? Вот не выдержит — и, такой мягкий, интеллигентный, украдет в ресторане «Элефант» серебряную ложку! Уронит при выходе, испугается и вскрикнет «Ой, мама!» по-русски! И все раскроется! И посыплются явки, пароли, адреса, агентура… И оно тебе надо? — доверительно и тепло спросил Зигмунд Фрейд. — Вычеркивай этого хранителя военной тайны! Мальчиша-Кибальчиша! Вы-чер-ки-вай!»

Фрейд сотворил виртуозное танцевальное коленце, легким движением перегнал третью костяшку счетов: драй! — и пошел по берегу моря, печально напевая «О чем дева плачет…». На прощание он оглянулся и крикнул: «Слушай, и зачем тебе этот замуж, а?»

И исчез.

И я подумала: действительно, зачем? Тем более времена как-то быстро сменились, и меня выпустили в Британию незамужней.

Но до сих пор я брожу по планете и нет-нет да и заглядываю в глаза мужчинам с усами и надписями на футболках. «Да-а… Это материал для Фрейда», — говорят мои знакомые.

«Дура ты, майне либе! — сказал бы Фрейд. — Усы-то можно и отрастить, майку — купить. Надпись написать. О че-ом дева плачет? О чем слезы льет?»

Заблудившийся состав

Железнодорожная быль

— Уйми свое воображение! — сказала мама.

— Прекрати уже! — приказал муж

— Хва-а-атит… — взмолились дети.

— Не на-а-адо, — преследуют меня в моих ночных кошмарах толпы героев из придуманных мной сюжетов, — мы не хоти-и-и-м!!!

Беда в том, что все, что создается моим воображением, рано или поздно материализуется. Вот написала рассказ о том, как одесские пенсионеры перепутали дату и время отъезда поезда, — бах-трах, и мои родители, ласково со мной попрощавшись перед отъездом из Одессы в Черновцы, отправляются на вокзал, но через полчаса предстают с каменными укоризненными лицами на пороге с семью килограммами потекших персиков в коробке: они — заметьте, не я! — они перепутали дату и время отправки поезда.

Вот придумала и написала однажды, что к нам пришла гусыня в гости и мы искали дом, откуда она сбежала, стучась в каждый двор. Теперь косяком приходят хозяева соседних дач и усадеб в поисках пропавших домашних животных и подозрительно рыщут у меня во дворе глазами, не я ли это стянула у них гуся, курицу, кота или корову.

Хотя, чего кривить душою и жаловаться, бывали и очень приятные материализации. Попросила Дедушку Мороза в одном из рассказов, чтоб он принес нам новенького мальчика, р-р-раз — и у моего Дани с Ирочкой родился сыночек Андрюша, как по заказу!

Или, например, написала рассказик, как Мишка Гусин, наш сосед, вылечился от алкоголизма, и через некоторое время этот самый Мишка вдруг странно помрачнел, посерьезнел, ходит нарядный, чистенький, строгий и придирчивый. И за период своей непонятно откуда упавшей трезвости уже третий раз женится! Вот как! Разборчивый стал.

Надо бы, конечно, придумать и написать что-то такое, для дома, для семьи полезное. И чтоб сбылось… Ну, скажем, о том, как мой муж, светлая голова, чей труд по исследованию общественных и природных процессов наконец оценивают по достоинству, Нобелевскую премию получает, торжественный во фраке и лаковых штиблетах; а я стою в зале такая — ого! — в легких вечерних туфельках и шелковом палантине на загорелых плечах, прядка завитая на затылке, аплодирую вместе с венценосными особами Швеции и ужасно горжусь…

Да, так я о материализации.

Вот совсем недавно был опубликован в нескольких журналах мой рассказ о том, как мы с мужем сели в какой-то старый автобус и по неопытности водителя странного, не сказать полоумного, Миши заблудились, и ездили-ездили всю ночь по всей Украине, заезжая в страны Европы по пути, меняя за ночь времена года…

Так вот. Провидение рассказ прочло, почесало репу, пожало плечами и… на тебе, Маруся, коли не шутила. Случилось то, что бабушка моя называет словом «накликала».

* * *

Голос судьбы:

Вам хорошо? Вам уютно в новеньком прохладном вагоне поезда номер N, следующего из Одессы в Черновцы, в вагоне со всеми немыслимыми удобствами, в котором, как оказалось, путешествует САМ. Ну почему сразу президент? Ну кто в этом поезде президент? САМ — это САМ НАЧАЛЬНИК ПОЕЗДА и весь его штаб.

Вам радостно, что у вас такие приятные и надежные попутчики? И теперь тоном Антона Мухарского, рекламирующего отбеливающий стиральный порошок:

«Тогда мы идем к вам!!!»

* * *

Прошло несколько часов после отправления поезда, все уже переоделись в майки и шорты, запахло огурчиками и котлетами, некоторые даже успели разгадать пару-тройку сканвордов для особо одаренных пассажиров (вопрос: слово из трех букв «Бюро технической инвентаризации». Ответ: БТИ). Скучающие дети громко считали вагоны товарного поезда, проезжавшего рядом с нами, тяжелого длинного поезда: «Сорок один… сорок четыре… — считали дети… — Ого! Шестьдесят!»

— Бабушкэ!! Шыздисят! Бабушкэ!!! Вагонав шыздисят, бабушкэ!!! — радостно вопила девочка моей соседке по купе обаятельной бабушке Гале.

Вдруг наши вагоны завизжали, как живые, и поезд резко встал. Где-то раздались вскрики и плач — от резкой остановки народ попадал с полок.

Из соседнего купе, где ехала наша доблестная милиция, выскочили четыре молодых сержанта в форме — два тощих и два поплотней, — выпрыгнули из вагона и, как и положено милиции в чрезвычайной ситуации, забегали туда-сюда вдоль поезда.

— А что это там, командир? — спросила я забежавшего за второпях забытой фуражкой худого веснушчатого.

— Анна Каренина местная под поезд кинулася! — лукаво поглядывая, объявил сержантик.

— Что-о-о-о-о!? — вскрикнула я.

— Саечка за испуг! — игриво потянулся сержантик к моему подбородку, но тут у него на боку заворчала рация.

Оказалось, что тот самый товарный, где на самом деле и оказалось шестьдесят вагонов с минеральными маслами, сошел с рельсов и развалился на сотни метров по обе стороны от железнодорожного пути, как детская игрушка.

Может, и жизнь нам этим спас…

* * *

Часа через четыре наш поезд, тяжело вздохнув, после сложных маневров, поехал обратно. Пассажирам никто ничего не сказал.

Девочки-проводницы нашего вагона ходили с разобиженными и надменными лицами и на наши вопросы пожимали плечами и с досадой закатывали глаза.

Поздно ночью мы набрались мужества и, собрав народное ополчение, пошли делегацией к начальнику поезда, чтобы выяснить, куда нас везут и когда привезут. Делегатов было трое — баба Галя, она везла родителям совершенно невыносимую внучку, пронзительно без перерыва на отдых орущую по любому поводу «Бабушкэ! Бабушкэ!!!», парень спортивного вида, который опаздывал на соревнования, и я, как представитель массмедиа.

Надо сделать тут отступление. Меня в качестве парламентера избрали только потому, что на моей майке, купленной в Москве в фойе театра «Квартет И», на спине была надпись «День радио», частенько выручавшая меня в дорожных и прочих разборках: стоило, ничего не объясняя, повернуться к оппоненту спиной и уходить медленно, чтобы он успел прочесть надпись, как ситуация мгновенно менялась, причем не в пользу моих оппонентов. Объяснять этот феномен не берусь. Никакие журналистские удостоверения, никакие визитки не действовали так магически быстро, как надпись на этой майке.

Мы подошли к двери с табличкой: «Начальник поезда КоСтантин МихаИлович Флорочка» и деликатно постучали. Никто не открыл. Тогда спортсмен дернул за ручку, и дверь медленно отъехала в сторону. В купе было абсолютно темно, хоть глаз выколи. А в темноте плавали глаза.

— Мама… — сказала я.

— Ой, мамочки! — испугалась баба Галя.

— … … …! — Спортсмен тоже вспомнил маму.

К глазам подплыли зубы, белые яркие зубы.

— Хеллоу, — проговорили глаза и зубы. Они еще немного поплавали, затем взмыли вверх, зажегся свет, и мы увидели негра, африканца то есть. Худенький, курчавый, иссиня-черный, в оранжевых порточках и красной футболке с надписью «NIGERIA».

— Иисусе! — вскрикнула баба Галя и мелко перекрестилась.

— Нэт-нэт, я нэ Иисусе, я — Оджо из Абуджи, — мультяшным голосом возразил африканец.

— Ой! А что ты тут делаешь? — мы трое задали этот вопрос: я удивленно — на английском, баба Галя ласково — на украинском, спортсмен — агрессивно и с напором почему-то на румынском.

— Тебя тут что, эксплатирувают?! — с тревогой уточнила баба Галя.

Оджо кое-как объяснил, что поступил на подготовительный курс Одесского мединститута, а сейчас едет к соотечественникам, поступившим на такой же курс Черновицкой медакадемии.

— Слышь, ты, Шоколадный Заяц, — продолжал играть мышцами спортсмен, — а начальник поезда где?

— Не знаю, — улыбнулся растерянно Шоколадный Заяц, — я эта комната купиля, и она ушля. — И грустно добавил: — А сейчас еду-еду, еду-еду, дольго еду… И мине скучаля… Я скучаля маму и папу скучаля…

Оджо откуда-то выудил фотографию, где стояла нигерийская женщина, завернутая в яркую тряпочку, в тюрбане и с большим оранжевым тазом на голове.

— Красивая… — ласково протянула баба Галя.

— Да-да! Я похожая на моя мама! — гордо заявил Оджо — Шоколадный Заяц и протянул нам другую фотографию:

— А это моя папа!

На фотографии была опять Оджина мама, в такой же яркой тряпочке, в тюрбане, но без тазика на голове.

— Ага, и на папу тоже, — догадался спортсмен.

— Ых, — Оджо расчувствовался и застрекотал: — Я сиделя-сиделя сама, скучаля маму и папу. Папа — король арахис в Нигерия!

— Да ну?! Ты гонишь! — удивился спортсмен.

— Зубь даю! — обиделся Шоколадный Заяц.

— Сынок, а ты ел чего-нибудь? — спросила сердобольная баба Галя и стала рыться в своей сумке, с которой не расставалась. — Шоколадку хочешь?

— Да, хочешь, — смиренно вздохнул Шоколадный Заяц.

Баба Галя вытащила из сумки шоколадные фигурки Деда Мороза, Матрешки и… ну да, Шоколадного Зайца в цветной фольге. Мы затаив дыхание ждали, что выберет Заяц. И он нас не разочаровал.

Шоколадный Заяц схарчил шоколадного зайца, не переставая стрекотать про арахисовую папу.

Спортсмен задумчиво наблюдал, как Шоколадный Заяц откусил зайцу сначала уши, потом голову, аппетитно хрупая, и задумчиво, ни к кому не обращаясь, констатировал:

— Каннибал. Своих жрет.

* * *

Поезд шел и шел всю ночь, потом обнаружилось, что мы просто наматывали круги по Одесской области и утром оказались от пункта отправления на расстоянии в часовую неторопливую велосипедную прогулку.

Девочки-проводницы не говорили, куда мы едем и когда приедем. Точного маршрута не знал никто. Пассажиры заскучали и оголодали. Милиционеры-соседи сообщили, что скоро будет Жмеринка, а там продают вареники.

Да, долго будут жмеринцы помнить поезд N. И долго будут сниться им толпы набросившихся на их вареники пассажиров. Когда во главе изголодавшихся мчались, придерживая кобуру, сержанты милиции, бабы, продающие вареники, чуть не удрали с перрона — атас, милиция! — но наши блюстители порядка свое дело знают четко:

— Заходи с другой стороны! Окружай! Бери в кольцо! Держи! Пассажиры, в очередь стройсь!

— То-о-нь, а, То-о-онь, — быстро шуруя вилкой и накладывая варенички с картошкой и луком в пакетик очередному покупателю из поезда N, — цену пидиймай! Цену! Дывысь, шо робыться, га?! Дывысь, як люды йидять, га?! Дзвоны до Танькы, шоб варыла усэ та й бигла сюда!!!

— Ба-буш-кэ!!! — вопила из двери вагона бабы-Галина внучка, — ба-буш-кэ!!!

Последним из вагона вывалился сонный КоСтантин МихаИлович, начальник поезда.

— О! Начальник! — радостно развел руки спортсмен, как будто хотел его обнять.

Флорочку тут же окружили плотным кольцом и загалдели каждый о своем.

— Ти-ха!! Тиха, люди! Говорите по очереди! По-ва-гон-но!

Это вот военное слово «повагонно» как-то подействовало магически, и мы стали орать повагонно. Но на все вопросы героический наш командир пожимал плечами и разводил руками. Люди шумели и скандалили, бабы-Галина внучка не переставала орать «ба-буш-кэ!», вареники закончились.

С удивлением и печалью на все это глазел в окно наследный арахисовый принц, не рискнувший спуститься на перрон.

* * *

Поезд подъезжал к Тернополю. Кто не знает, это часа два-три езды до Черновцов. Вагонное радио вдруг перестало транслировать любимые песни начальника поезда («Владимы-ры-ский цынтра-а-ал…»), зашуршало и домашним говорком забубонело, что в Тернополе всем придется выйти и пересесть на пригородный поезд, в который нас посадят по нашим старым билетам.

— А я?! — испугался Оджо, едва ему объяснили, что предстоит. — Я не купиля билет, я купиля толко комната…

— А если кто зайцем едет? — громко спросила баба Галя, и все посмотрели на Шоколадного Зайца.

— Ну… что ж… — Начальник привычно пожал плечами и развел руками.

В Тернополе была суббота и летняя асфальтовая жара. На перроне напротив нашего поезда стояла огромная толпа, ожидающая пригородной электрички. Некоторые, не теряя времени зря, спортивно разминались перед штурмом. Наши пассажиры возроптали, мол, как мы с вещами и детьми туда поместимся, и вообще…

Меня злить нельзя. Нельзя. Но не все это знают.

— Слышь, Флорочка, — взяла я КоСтантина за форменную пуговицу, — а наш поезд куда поедет?

— А мы назад, в Одессу… — весело и легкомысленно ответил Флорочка.

— В Одессу? — ласково переспросила я.

— Ну да, в Одессу, — подтвердили наглые девушки-проводницы.

— А то, что в Черновцах вас ждет 500 человек народу, уважаемые девушки и уважаемый начальник поезда, которые за месяц купили билеты на этот ваш клятый поезд, это как?

Флорочку, как оказалось, тоже нельзя было злить.

— А хто это у нас тут такая умная?! А хто это у нас тут такая крутая? А шо это она тут у нас позволяет?! А не выкинуть ли ее на путя?!

Девочки-проводницы загалдели в поддержку своего начальника.

— Ша! Мочалки!!! А ну ты, потише! Мочалок командир! — вступился за меня спортсмен.

Когда меня обижают, я становлюсь… Нет, не дай бог вам увидеть, какой я становлюсь, когда на меня орут. Я становлюсь спокойной, собранной, сосредоточенной и расчетливой, как сапер перед ответственной работой.

— Все-все. Тихо! Не ори, спортсмен! Так и быть. Ты, Флорочка, победил. Молодец. Поезжай в Одессу, Флорочка. Поезжай. Только побрейся и рубашонку погладь.

— Аэы?! Ты че?!

— Радуйся, командир, готовь улыбку, командир! Тебя в Одессе будут телекамеры встречать.

И я стала набирать на своем мобильном телефон тележурналистки Марины, телевизионной укротительницы хамов и невежд.

— А вот та-ак значыть… Ага! Все пассажиры — на выход!!! — скомандовал начальник и показательно быстро выдворил из вагона нигерийца Оджо, подталкивая его ладонями, глядя мне в лицо. Оджо покорно вылез, ничего не понимая, и застыл у входа, уныло и с надеждой глядя снизу вверх.

— Оджо! Давай назад, а то ты потеряешься! — закричала я ему сверху по-английски.

Оджо по-обезьяньи ловко впрыгнул на ступеньки.

— А вот умничать тут не надо! — продолжил свое Флорочка и потянул Зайца вниз.

— А вот своевольничать — тоже! — ответила я и потянула Зайца вверх.

— А ну, слышь, Обама! Давай на улицу! У тебя билета нет! — заорал еще громче Флорочка.

Оджо безропотно потрусил вниз, жалобно озираясь.

— Все, будет международный скандал! Его папа — нигерийский арахисовый король!

— Опять гонишь! — разозлился не на шутку Флорочка.

— Оджо! — позвала я сверху.

— Зубь даю! — с готовностью, но из последних сил пискнул снизу многострадальный арахисовый принц.

Пассажиры тем временем топтались с вещами, с детьми, с яркими пляжными зонтами и матрасами в жарком коридоре и не знали — выходить им или не выходить и что будет дальше.

Ох и терпеливый же у нас народ, скажу я вам, ох и терпеливый!

Я вам уже говорила, что злить меня нельзя?

— Ну все, пацаны, ославлю на всю страну! — с абсолютным спокойствием сказала я и повернулась спиной. Взгляд Флорочки упал на надпись на моей майке «День радио».

Можете мне не верить, но после недолгих переговоров поезд пошел в Черновцы…

* * *

Бедный Оджо плотно поселился у меня в купе и по сюжетам классических романов за свое спасение смиренно служил до конца поездки верой и правдой — дежурил у розетки, где подзаряжались мой и бабы-Галин телефоны, играл с надоедливой бабы-Галиной внучкой, ел черешню и огурцы, чтоб все это не испортилось от жары.

В Черновцы из Тернополя мы ехали восемь часов.

Стояли мы с Оджо в коридоре, глядя в темное окно.

— Приехаю и кушить буду, — мечтательно произнес Оджо.

— А что кушать будешь?

— Ни знаю пока. Хотеля бы что-то вкусное, — повел бровями Оджо, плотоядно оглянувшись на пробегающего мимо начальника Флорочку, и хитро захихикал: — Гы-гы-гы!!!

* * *

Через неделю вдруг на мой телефон пришло загадочное сообщение:

Papa mine kupila poizd. Pazvani kada tibe nada. Atvizu tibya v Odessu. Bisplatna.

И замечательная подпись:

Shikaladny Zaitc.

Жизнь и люди в ней

Стасик

Раньше на свадьбы и юбилеи генералов приглашали. Теперь зовут Стасика. Ему льстят. Его подкупают. На него давят авторитетами сверху. Из-за Стасика плетутся интриги. Невесты бьются в истерике, рвут на груди кружева и валятся в подозрительные обмороки. Женихи шантажируют друг друга по телефону. Родители перестают здороваться. Свадьба идет войной на свадьбу. И все из-за него, банкетного Трубадура: пшеничный сноп, зачесанный назад, элегантные очки, туфли на каблуках, галстук с цветущим папоротником и готовность, как у исправного ракетоносителя по команде «Пуск!». Вот он стремительно появляется перед собравшимися:

— Да-ра-ги-ие гос-сти!

Гости: ах! У них — Стасик!

Грядет юбилей деда.

— Хочу Стасика! — заявляет юбиляр. — У генерала Донца был Стасик, у парикмахеров Бедковских — был. Если я, военный хирург, в свои восемьдесят не заслужил приличного юбилейного вечера со Стасиком, тогда зачем я жил!..

Нечеловеческими усилиями вытаскиваем Стасика из Трускавца, где он поправлял подсевшую на здравицах печень. Стасик капризничает. Мы уговариваем, угрожаем, сулим, заверяем и тащим под локотки на дедушкин юбилей.

Дед во главе стола, торжественный и радостный: пришли все. Дед плавится от счастья — Стасик!

Великий ресторанный маэстро со сдерживаемой страстью начинает рассказывать биографию юбиляра. Подробно. Гости скучнеют, но держат лицо. Ко времени взятия дедушкой Берлина интонации Стасика крепнут и приобретают левитановский металл.

Ветчина на столах сохнет, сыры скручиваются.

Дойдя до дедушкиной женитьбы, Стасик с игривыми фиоритурами в голосе подробно описывает, как дед волочился за юной целомудренной бабушкой.

Гости, продолжая держать лицо, потихоньку таскают маслинки.

Теплая заученная грусть наваливается на Стасика, когда тот подбирается к выходу деда на пенсию. И вот долгожданное, с надрывом:

— Так выпьем же…

Гости облегченно шумят. Бокалы в руке, вилки хищно целятся в семгу. Но не тут-то было.

— Так выпьем же, да-ра-ги-и-е гос-сти!.. Но не сейчас! Потому что я не сказал главного! — интригует Стасик.

«Главное» потянуло еще минут на десять, в течение которых Стасик декламирует стихи собственного сочинения, где навечно зарифмованы «юбилей», «не жалей», «мавзолей» и «поскорей». Гости насторожились — Стасик заголосил, как над телом:

— И в эт-тат юбилей

Так вып-пьем же скор-рей!

Звон бокалов, стук приборов. Банкет продвигается по привычному пути. Ведет его уверенный проводник, дорогу знающий. Хотя банкетный опыт сказывается. К середине вечера маэстро жутко надирается и предлагает выпить за веру, любовь и Наташу в дедушкиной семье. С верой и любовью ясно. Наташи в нашей семье не было никогда. Бабушка обижается и подозревает.

Стасик же в эйфории праздника продолжает резвиться: исполняет с восточными подвывами песню «Мои года — мое богатство» и, панибратски хлопая деда по плечу, провозглашает в микрофон:

— Старый конь не бороздит!

В наступившей тишине тушуется и устало сообщает в микрофон:

— Что-то я напутал с бороздой!

Но это уже неважно… Главное — все как у людей: юбилей, ресторан, банкет и Стасик!

К концу торжества маэстро слабнет. Мы отвозим Стасика домой, где его ждут старенькие мама и собачка неопределенной породы по кличке Алаверды.

Рассказы про Федю Аиоани

Зоопарк

Один человек жил на земле. Давно. По фамилии Аиоани. Я не вру. А-и-о-а-н-и. Песня, а не фамилия. Песня! А звали его просто Федя. Федя Аиоани. И был похож он на святого Януария. И внешне — как я себе его представляла, — и по характеру.

Федя устроился на работу в зоопарк: кормить зверей, убирать клетки и вольеры. Высокий, тощий, с отрешенным ангельским взором, он лучился такой добротой и нежностью ко всем живущим в зоопарке, что те из них, кто жил не в клетках, не в вольерах, не в заграждениях, все, кто имел лазейки в заборах, дыры в сетках, — таскались, бегали, слонялись, мотались и ковыляли за ним по зоопарку целый день: три пеликана, пингвин, старый облысевший кот Мурза, такса Боинг и несколько цесарок-идиоток. На них если крикнуть погромче — они валились в обморок. И лежали, делали вид, что их тут уж давно нет — померли. Федя их в корзинку собирал, как грибы, и нес в вольер. Там уже цесарки в себя приходили, отряхивались, потом опять дырку в загородке находили — и ну бегом Федю по зоопарку догонять.

Конечно, многие пользовались Фединой добротой. Слон, например, лазил хоботом по его карманам, тырил мелочь и ключи на потеху ротозеям. Федя бегал за слоном, растерянный, жалкий, встрепанный. А слон мотал ушами и трубил победоносно. Правда, потом ключи отдавал в обмен на булку. А вот обезьяны — это наглое племя — прямо на голову Феде садились: дразнились, отнимали еду и верхнюю одежду. Например, кепку. А Федя без кепки не мог — голова мерзла. Приходилось покупать новую. И за те два неполных года, что Федя проработал в зоопарке, практически каждая взрослая особь мужского пола в обезьяннике имела свою личную кепку. Но это они так по-своему любили Федю Аиоани. Уж как умели… Они даже делали ему груминг — искали блох в волосах.

А уж птицы как его обожали, Федю! Завидев его, попугаи орали ласково: «Федя! Федя! Федя-дурак!» А канарейки выводили: «А-и-о-а-н-и… А-и-о-а-н-и…»

Но выгнали Федю из-за енота.

В зоопарке жил енот-полоскун Димитрий. Милый, трогательный такой. Все экскурсии к нему водили. И вот зачем. Экскурсовод протягивал Димитрию печеньице — мол, на, перекуси, Димитрий. Енот хвать доверчиво печеньице — и бегом к миске с водой мыть-стирать; у этих енотов мода такая — всю свою еду стирать. И так он его моет, так полощет в миске, так старается, пыхтит от усердия, что печеньице размокает, тает и растворяется в воде. И в результате Димитрий ладошку свою оближет недоуменно и обиженно, сначала в ручку себе уставится, потом на экскурсовода взгляд укоризненный переведет: что ж ты?..

Экскурсанты заходились от смеха, а вот Федя страдал ужасно, сердце обрывалось. Он уже Димитрию и мышей ловил, и галеты твердые покупал, чтоб не все размокало при стирке. Но эти экскурсии выносить не мог. И вот однажды, когда к еноту-полоскуну повели завотделом исполкома Багратого Егора Петровича в шляпе, Федя не выдержал, вошел в павильон, где Димитрий жил в угловой клетке, и когда завотделом, угостивший енота печеньицем, слезы от смеха вытирал, глядя, как Димитрий обиженный ручку свою пустую облизывает, Федя взял да и снял с Багратого шляпу, аккуратно так, чтоб тому тоже обидно стало, как Димитрию. И обезьянам отдал. И самый большой самец шляпу Багратого тут же на себя нахлобучил. У него не отберешь…

Скандал был страшный. До суда дело дошло. Ну и выгнали Федю. Конечно! Он решил добиться хорошего отношения людей к животным в отдельно взятом зоопарке. Так не бывает, Федя! Так не бывает.

Потом он в зоопарк посетителем приходил. И все знали, что Федя пришел, потому что птицы начинали петь: «А-и-о-а-н-и… А-и-о-а-н-и…» Слон трубил. Цесарки от счастья сознание теряли.

Только он редко туда приходил, потому что учился водить троллейбус…

Троллейбус

Наконец Федю Аиоани выпустили на маршрут. Федя так ждал этого дня! Думал: что скажет, как поздоровается, какие разные люди к нему в троллейбус сядут… И что досадно — оказалось, что Федины ожидания совсем не оправдались. Люди были одинаковыми: толкались, кричали, грубили друг другу. Мужчины сидели, уткнувшись в газеты или в окно, женщины стояли, визгливо бранясь между собой и с сидящими мужчинами. Короче, портили себе и другим жизнь прямо с утра, несмотря на то, что эта жизнь вообще очень короткая. Федя честно предупреждал:

— Ребята! Жизнь — это миг, ребята! Выгоню, прекратите безобразие, посмотрите лучше, какой сегодня день хороший! Мужчины, — говорил Федя, — уступите места женщинам! И немедленно, а то дальше не поеду — и все.

Останавливался посреди дороги и ждал. Уж как Федю обзывали, какие на него жалобы писали! Он — ни в какую. И главное: директору объясняет, почему он стоит, почему заторы на дорогах устраивает — директор не понимает.

Ну что ж, решил однажды Федя, пойдем другим путем. По тому же маршруту. Федя стал по нему ездить, но ни на одной остановке двери не открывал. Никому. Постоит на остановке — и дальше едет. Так катался несколько дней сам, музыку слушал — Гайдна соль-минорный концерт, потом «Картинки с выставки» Мусоргского, Шарля Азнавура «Ве-е-ечная любовь… Ля-ля-ля-ля-Пари-ля-ля-ля…»

Ну, выгнали Федю, конечно. Тоже мне! Что удумал! Он решил добиться от нашего народа культурных взаимоотношений! В отдельно взятом троллейбусе. Так не бывает, Федя! Так не бывает.

И опять Федя ездил в троллейбусе пассажиром, никогда не садился, женщин, детей и стариков пропускал вперед. Но все-таки чаще ходил пешком. Тут ему недалеко. Он в метеобюро устроился. А-а! Я сказать забыла — Федя ведь геофак закончил нашего университета. Словом, в метеобюро стал работать…

Прогноз погоды

В метеобюро Федю взяли за ум. А вот на телевидение — уже за красоту. Он к тридцати годам так похорошел! Потому что добрый был очень. Добрые — они ведь все красивые. Вот и Феде предложили на нашем местном телевидении по вечерам рассказывать о погоде на завтра. Даже пиджак ему купили специальный, с искрой, и галстук под цвет глаз. Желтый. Да, у Феди глаза, как пиво. И как звезды — лучистые.

И сразу эта программа приобрела у нас неслыханную популярность. Потому что, когда погода обещала быть благоприятной, Федя рассказывал об этом так вдохновенно, что люди не могли утра дождаться, чтоб идти побыстрей на работу и создавать вечные ценности. А вот если погода обещала быть плохой, Федя так сердечно и участливо успокаивал телезрителей!.. А однажды он даже запел для утешения в прямом эфире: «У природы нет плохой погоды…» Редактор сначала чуть в обморок не хлопнулся, как цесарка, а потом ничего — отзывы хорошие пошли, ничего.

Но Феде и этого показалось мало. Он вдруг перестал предсказывать плохую погоду. Каждый вечер обещал солнце, легкие бризы, небольшую облачность, умеренную влажность воздуха — и этим вдохновлял людей на подвиги. И когда директор нашего радиокомитета стал добиваться от Феди, чтоб тот признался, зачем он врал телезрителям, зачем давал надежду, Федя отвечал: чтоб люди спокойно спали. Спали, посапывая и улыбаясь во сне. А наутро они бы и сами увидели в окно — дождь там или снег. Главное, чтоб плохих новостей им вечером не сообщать. Потому что сон для человека — это важно. Человек должен много и крепко спать, тогда с утра он будет добрым…

Ну и выгнали Федю с телевидения. Потому что нельзя сделать счастливыми людей отдельно взятого городка обыкновенным прогнозом погоды. Так не бывает, Федя! Так не бывает…

Да, кстати, теперь, после Фединого увольнения, на телевидении вообще уже ничего не обнадеживает.

А Федя куда-то пропал. Тут просочилась одна информация, что где-то какой-то человек живет на острове, срубил дом, построил себе электростанцию на солнечных батареях, развел сад, огород, много живности у него всякой живет: собаки, пеликаны, коты, цесарки, потом, говорят, даже пингвин старый у него живет… Еще у того человека есть печь для выпечки хлеба, ткацкий станок, верстаки разные… И в город он на лодке приплывает только изредка, за книгами там или за музыкальными новинками… Такой высокий, длинноволосый, с бородой. Печальный.

Так я спросить хочу: его фамилия не Аиоани? Федя Аиоани? А?..

На рыбалку

Нет, нельзя сказать, что Милик жил совсем уж без увлечений. Кроссворды разгадывать, преферанс и Людочка Вишняк, очень даже симпатичное и непритязательное увлечение.

Но на его, Милика, новой работе есть курилка. И в этой курилке Милик узнал для себя много новых и волшебных слов: поклевка, мотыль, мормышка, поплавок и еще немало загадочного и манящего. В общем, через месяц он напросился на рыбалку. Коллеги предупредили: ждем три минуты ровно, в 5.03 уезжаем.

Вот с этим «ровно» у Милика были проблемы. Сам он не проснется ни за что. Разбудить его некому. Кроме будильника и папы. Встать утром по будильнику — целый день быть больным, дерганым, сердце заходится, а внутри екает от пережитого утреннего страха, закрепленного еще в детстве и юности ежедневными подъемами в школу и в институт.

Будильник отпадает. Встать по будильнику — зачеркнуть такой значительный в его жизни день.

Папа, Марк Борисович, к изумлению Милика, легко согласился. Он всегда просыпался, когда нужно. И когда жена была рядом, и потом, когда они с Миликом остались вдвоем. Ну да, он разбудит сына в полпятого утра. Конечно! На большое дело идет! Первый в нашем роду. Конечно, разбудит. Но с условием. Отца Милик берет с собой. Жизнь прожил — а на рыбалке ни разу не был.

Улеглись пораньше. Милик — в своей комнате. Папа у себя.

Милику не спалось. Было тревожно. А вдруг папа проспит?! Никогда не просыпал. А сейчас, как назло, проспит. Тогда все! Позор! Ты мужчина или?.. Получается — или. Засмеют! Придется уйти с работы. Уехать из города. Оставить все… Людочку… Преферанс… Милика бросило в жар. На всякий случай он завел злополучный будильник на 4.30 и на цыпочках, чтоб не разбудить папу, прошел в его комнату и поставил часы на тумбочку рядом с кроватью.

Марк Борисович спал плохо. А громкий цокот старых часов и вовсе разбудил его. Нет, подумал он, раз Милик в их команде главный, пусть эта адская машинка стучит ему. А он, Марк Борисович, и так проснется. Без будильника. Марк Борисович тихонько перенес часы в комнату сына и поставил их на ночной столик.

А Милик не спал. Он бдил! Ах хитрец папаша, шептал он, качая головой. Ах хитрец! Напросился, а будильник ему подсовывает. Ему, главному выезжающему на рыбалку! Возмущение не давало уснуть. Он терпеливо ждал. Через час Милик, злорадно хихикая, перенес часы к отцу.

Ха-ха! Как это в песне поется? «Если все не та-ак? Если все ина-а-че?» Да разве Марк Борисович будет спать, хорошо зная своего сына? Марк Борисович — человек организованный, цельный. И всегда все доводит до конца!

И когда Милик еще корчился от смеха под одеялом, на порог его комнаты вполз лазутчик. По-пластунски. Тихо. В пижаме. Будильник он держал в высоко поднятой правой руке. Как связку противотанковых гранат. Лазутчик сопел и шептал проклятия. Поставив будильник на столик сына, Марк Борисович, ловко извиваясь, уполз.

Террорист! Опасный! Обезумевший! Фанатик! Милик комкал в руках одеяло и шипел от негодования. Хочешь рыбалку? Получишь! Ты получишь!

Милик сел. Милик встал. Милик постоял. И вышел на балкон. Воображение рисовало ему разные картины. Например. Приезжают его сотрудники, бывалые рыбаки, обветренные сильные мужчины. А тут его папа… С рюкзаком, в панамке. А они сурово: мол, вы кто? С кем? Мы вас не приглашали на наше большое опасное дело. А папаша хнычет: вот, мол, я с Миликом. А Милик тут и скажет: «А будильник, папа?! Ты помнишь будильник?!»

Конечно, он возьмет папу на рыбалку. Он скажет: да ладно, ребята, берем его. А потому что он, Милик, благородный человек, не то что…

Милик перекипел. Успокоился. И решил — пора!

Так бесплотны только тени предков на спиралях наших воспоминаний. Так бесшумны только индейцы на тропе охоты.

«Получи, Усама!!!» — Милик, не дыша, поставил часы на тумбочку и легко, по-оленьи ускакал к себе. Спать.

Ровно через час загремел будильник. Прямо в ухо Милику. Но, утомленный ночной борьбой, он спал мертвым сном.

Что касается папы, то он храпел так, что заглушил бы и сорок будильников.

Обоим снилось одно и то же: как они подсекли и тащат из бурлящей воды огромную рыбу…

Схватка

Зюня Горецкий был хитер. Но Зюнин тесть Серапион был в тысячу раз хитрее. Даже еще больше. Он был хитрый, как инквизитор. Зюня тут недавно читал в журнале, как инквизиторы людям не в глаза смотрели, а, наоборот — в переносицу! Ты-то думаешь, он такой искренний, душевный, тебе в зеркало души. Ан нет! Вот так и Зюнин тесть Серапион. Усталым голоском — уезжаю, говорит. В кои веки путевку горящую в Ялту предложили.

— А машина, Серапион?! Я ж ее сам чиню. И красил недавно. А? Машину-то оставь мне, — просит Зюня. — Машина же нужна. Нюсю, жену, на дачу возить и вообще. Да мало ли… Когда машина есть.

А Серапион промеж Зюниных глаз уставился и отвечает уклончиво:

— Я ее в гараж поставил, чтоб не заржавела. А ключи я тебе, Зюня, отдам. Когда уезжать буду. А сейчас полежу. Что-то полежать мне охота.

Полежал. А ночью и удрал! Проснулся Зюня — и нет моей кисочки. Ни вещичек его, ни записочки. А тем более ключей от гаража и автомобиля. Весь дом перерыли — нету. Хорошо, Нюся Зюнина знала, в каком санатории Серапион отдыхать будет. От ратных дел. Дали телеграмму. Срочную. «Где ключи, Серапион?» А тот, ну подлец! Обратно им телеграмму, что такой гражданин Серапион Михайлович Марусик тут совсем и не проживает вовсе. Нет, ну видели?! Дурочку включил Серапион. Он не проживает, голландец летучий!

Милиционер у Зюни был знакомый. Говорит, а мы его по своим каналам. Зюня по спецканалу: батя, ключи где? А то совсем уже! Тут Серапион и объявился. Пришло от него: мол, не скажу, машина моя. А то хуже будет! Не дам, и все!

Ах ты происк жадный! Но Зюня же тоже хитрый. Спокойно идет на телеграф и дает еще одну телеграмму: «Батя, в Черновцах ливни. Твою машину залило. Чтоб знал!»

Вот тут запаниковал Серапион. Но не до конца. Дает еще одну телеграмму: «Вызывайте Прозапаса. Пусть подтвердит, что залило».

Прозапас — Серапионов друг. Троллейбусный контролер. И не пьет! Правильно Серапион все рассчитал. Но то место в жизни еще есть всегда. Зюня ночью стал ведра с водой таскать и поливать Серапионов гараж со всех сторон. Даже на крышу залез и оттуда лил для убедительности.

Наутро пришел Прозапас. И что занятно, совсем не удивился, что годовой уровень осадков выпал за одну ночь на отдельно взятый гараж. Ну и правильно! Его послали проверить гараж Серапиона? Так он и проверил. Подтвердил. А на другие гаражи он и не смотрел. Был потрясен разрушениями, нанесенными стихией. А уж соседи жалели! Так жалели! Зюня еле дождался, чтоб все удивляться перестали и ушли. Тогда он мигом на телеграф — и молнию: «Прозапас подтверждает. Соседи тоже. Особенно баба Тося Перемыкайлиха».

Сдался Серапион. Знал, что перехитрил его Зюня. Доказать не мог. Ладно, написал, иди к Кравцам, скажи: «Серапион сказал, вы знаете, что делать».

Зюня поехал. Далеко, по жаре, на Клокучку. Там собаки его чуть не съели. Пришел к Кравцам, сказал пароль. Кравчиха сняла с гвоздика ключи и отдала. Так просто. После всего. Сняла с гвоздика и отдала. Еще и зевнула. На погоду, наверное.

Ехал Зюня назад и думал: где ж ты, моя жизнь молодая спортивная? И еще думал. Что пора свою машину покупать. Красную. И чтоб тестю не давать. И так ему эта мысль понравилась, что двухчасовая дорога домой короткой показалась. Шел он к гаражу. И не спешил. А куда спешить? Машина-то вот она, под руками. Еще с соседями поговорил. А потом так, вроде нехотя, гараж открыл. А там… Ах ты!!! А вот тебе, Зюня, компот с помидорами, два мешка. Привет от Серапиона! Гараж — пустой!!! А на стене мелом: «Ну, я поехал! А тебе, Зюнька, машину не дам! Понял? Так что давай! Ехай автобусом!»

Быстринские ведьмы

Раиска и Мура Козырь не поделили Агосьянца, научного сотрудника Быстринского НИИ. С Раискиной стороны претендовать на Агосьянца было нечестно. В позапрошлом году она оторвала кибернетика Гроссмайера, ни с кем не делясь, целым куском. Еще и в загс поволокла зарегистрировать захват. Так зачем Раиске Агосьянц? А натура такая, не может пройти мимо свободного мужчины. И главное, чем хочет взять? Не интересная, не умная, интеллект — на уровне щиколоток. Замужем!!! Но хитрая, холера. Чаю поднесет. С мятой. Бдительность усыпить, Агосьянц — он же рассеянный. То монитор ему протрет тряпочкой специальной. То сигареткой угостит — у Гроссмайера тырит. Мелькает рядом приветливо, духами благоухает. Тоже мне, ландыш серебристый. Колдунья, одно слово. О душе пора задуматься. Но где ей! Одни инстинкты. Сложные. Агосьянц в шахматы играл за честь лаборатории. Раиска, змея такая:

— Ах, Аркадий Петрович, что вы все за честь лаборатории, за честь института… А кто за мою честь сыграет?

Поняли? Шутки шутит. Разговоры разговаривает.

А Мура Козырь, ведьма такая… Смотрит люто, знаете, как рысь, только пойманная, из клетки. И шепчет что-то под нос, шепчет. Проклятия, наверное. Гарри Поттер тоже еще.

А тут Агосьянца на руководство лабораторией призвали как самого даровитого и перспективного. Раиска вообще взбесилась. Руководитель лаборатории — это ж как гармонист в деревне, сразу девичий рейтинг понятен. Если по леву руку от гармониста — значит, первая в десятке. Так и с Агосьянцем. Если стол впритык к его столу — мегазвезда лаборатории. В понедельник должно было решиться, чей стол к столу Агосьянца станет. А следовательно…

Мура Козырь бороться умела. Пять лет назад ни с того ни с сего стала победительницей конкурса «Мисс Сбербанк»! Она тогда в сберкассе работала. Были девушки лучше ее. Даже гораздо. И песню «Погода в доме» душевнее пели, и деньги быстрее считали. А про фигуру уж и говорить нечего. С такой фигурой, как у Муры Козырь, надо петрушку продавать, а не представлять Сбербанк Ленинского района. А она взяла и всех победила. А потому что заклинания разные знает. Наизусть. От бабки своей. Бабка до сих пор жива, хоть ей уже больше ста. Мало того, открыла малое предприятие «Бюро долгосрочного прогнозирования». На картах гадает. На гуще кофейной. А когда у Агосьянца проблемы с глазами начались, что Мура Козырь посоветовала? Замогильным голосом провыла, что зрение улучшится, если Агосьянц съест печень двухлетнего орла. Сырую. Причем орла он, Агосьянц, должен догнать и замочить сам. А потом вырвать печень и сожрать, рыча и ухмыляясь окровавленными губами. И сразу, сразу зрение улучшится! Нет, ну вы представляете нашего Агосьянца? Щуплого, близорукого, неуклюжего Агосьянца, который даже на паркете спотыкается. А не то что в поле или в горах. И вот наш героический Агосьянц, чтобы улучшить зрение, должен мотаться по долинам и по взгорьям — ловить орла. У каждого пойманного вежливо спрашивать о возрасте. А орлы-то как недоумевать будут, только можно себе представить… Вот такие советы давала Мура Козырь. Конечно, она к понедельнику подготовилась.

И немудрено, что солнце в то утро встало не для Раиски. Она пришла в институт с огромным прыщом на носу. Злая. Обиженная. Красивая, как тролль. С такой физиономией у нее сразу рейтинг понизился. Хорошо, что у них в лаборатории Валентина есть. Еще один специалист. По нетрадиционному. Она сразу идентифицировала:

— Порча!

И все взоры куда? На Муру Козырь, конечно. А та, наоборот, явилась, как будто девушка в церковный хор. Такая тихая, нежная, нарядная… Ресницы долу. Принцесса Будур. И вот лицемерка: ах! Бедная Раиска, бедная Раиска… Советы дает, чем нос мазать…

Раиска не искала легких путей. Нет чтоб заплакать, пойти домой Гроссмайеру суп варить и себя жалеть в зеркале. Она сняла со стола тяжеленное старинное пресс-папье в виде спящего льва и тихо пошла на Муру Козырь, глядя ей в глаза, как утопленник. С фурункулом на носу. Нет, вы не подумайте. В Раискины планы не входило преднамеренное убийство. Непреднамеренное тоже не входило. Попугать хотела. Там, «Скок-ка я зар-рэзал, скок-ка пэрэрэзал…» А получилось наоборот. Лапа спящего льва еще в позапрошлом году треснула, когда Валентина, специалист по нетрадиционному, гвоздь в Раискин стул забивала. Потому что Раиска тогда не хотела делиться Гроссмайером. И вот сегодня этот кусок лапы взял и откололся. И не просто упал. А Муре Козырь по макушке, где, к счастью всех присутствующих, было много локонов в специальной, свежей прическе, для Агосьянца заготовленной. Мура Козырь осталась жива. Но унижена и оскорблена. Она тоже не искала легких путей. А налепила на локоны марлевую повязку (ой! партизанка Мура Козырь), хотя ничего у нее там и не было, накрасила губы и с криком «Уби-и-или!» прямым ходом в суд помчалась. Писать заявление, что сотрудница быстринской лаборатории Раиска убила ее, Муру Козырь, в голову с помощью спящего льва.

Следователь в суде оказалась терпеливой и подробно расспросила Муру Козырь, как ее убили. Мура Козырь показала в лицах с комментариями. Отошла к двери, артистично разбежалась, совершила тройной прыжок, размахнулась, как метатель молота:

— Умри, зараза!

— Больно? — тихонько поинтересовалась следователь, убирая со стола пресс-папье в виде Эйфелевой башни. Которым при желании можно было не только пристукнуть, но и, например, заколоть-зарезать. Так, приватно спросила. Из любопытства. Очень уж убитая Мура Козырь выглядела живой. Объясняя, что заявление написано в состоянии аффекта, следователь пригласила истицу прийти на следующий день, захватив с собой Раиску и спящего льва. Если это не опасно.

В поликлинике, куда грамотная Мура Козырь прибежала снимать побои, сказали, что следов ранения в локонах нету.

— Допустим, зажило, — предположила Мура Козырь, — а как быть с душевной раной?

Врач, в отличие от судьи, был нетерпелив и Муру Козырь послал. Снимать побои к психиатру. Мура Козырь пообещала проклясть неприветливого доктора до седьмого колена и побежала назад в лабораторию, чтобы не пропустить Агосьянца, наябедничать и поторжествовать.

Раиска тоже времени даром не теряла. Пока Мура Козырь привлекала внимание общественности, Раиска аккуратно расколотила спящего льва на мелкие кусочки, а мелкие кусочки в пыль. Сначала думала улику проглотить, но потом вышла во двор и развеяла львиный прах на институтской клумбе.

— Суши сухари, уголовница! — ласково предложила Раиске Мура Козырь, энергично двигая свой стол к столу Агосьянца.

— А ты докажи сначала! — парировала Раиска, продвигая свое рабочее место к столу заведующего.

Столы столкнулись, как два корабля, заскрипели непрочные ножки. Лаборанты делали ставки. В основном на Раиску. Раиска была толще. А значит, сильнее. Она поднатужилась и пропихнула свой стол на вожделенное место. Мура Козырь изменила тактику и направила свой болид прямо в Раискино пышное основание. Как раз тогда, когда Раиска должна была быть сплющена, в лабораторию вошел Васильич, председатель профкома института. С удивлением осматривая поле боя из-под очков, объявил:

— Сдаем денежки! Агосьянцу на свадебный подарок.

— А кто женится? — не поверила взмыленная Раиска.

— Как кто? Агосьянц.

Ну, Пушкина вы читали. Гоголя опять же. Что повторяться. Даже если эти фразы все равно пришли на ум. Эти две ведьмы даже не поинтересовались, на ком женился Агосьянц, так были потрясены. Раиска показала Муре Козырь язык и помчалась под крыло к своему Гроссмайеру. А Мура Козырь, конечно, затосковала. Развернуть такие боевые действия. И безрезультатно. Льва только жалко. Пострадал невинно.

А женился Агосьянц на мне — Зиночке из второго отдела. Если по секрету — я его приворожила. Ага! Делается это так. Ночью, в конце июня — в начале июля режется ветка дуба…

Димочка

Мой двоюродный брат Димочка — человек редкостных талантов. Как говорила наша общая бабушка: «Этот мальчик — это что-нибудь особенного». Каждый день он начинает жизнь практически с нуля, и каждое утро он выходит из дому готовый к чему угодно. И особенно к подвигам. Люди его любят. Но побаиваются. Даже его мама и папа, которые к нему ближе всех.

Судите сами.

Еще в раннем детстве Дима задавал такие вопросы, которые могли поставить в тупик любого. Ну вот, в частности, когда было ему лет пять, спрашивает он у мамы: а зачем воду кипятят? Мама, не чувствуя подвоха, расслабившись даже где-то, поглаживая сына по головке, отвечает, как ответили бы все — мол, зачем-зачем, чтобы убить микробов, сыночка. А сыночка погрузился в тяжкие раздумья, а потом и говорит: «Хорошо, а куда трупы микробов деваются?»

И все. И перестал чай пить. А заодно и молоко.

Действительно, как это пить, если там трупы микробов плавают… Мама с ног сбилась, подняла по тревоге кафедру вирусологии факультета биохимии нашего университета, всю профессуру, чтобы выяснить — куда?! Куда деваются трупы микробов. Потому что это вопрос жизни — угроза обезвоживания. А Дима и сегодня у нас не Илья Муромец. А тогда вообще был прозрачным, одни уши. А поскольку он уже стал задумываться и над тарелкой с его любимой рыбой или там варениками, и по сосредоточенности было видно, что Дима продумывает следующий вопрос, его мама очень торопилась.

— Але! Але! Это кафедра вирусологии?!

— Кафедра вирусологии.

— Позовите, пожалуйста, профессора!

— Какого профессора?

— Как «какого»?! Самого умного! — уточняет. — Самого умного по микробам! Это вопрос жизни и смерти!!!

Через некоторое время, после «прекратите хулиганить», «сумасшедшая какая-то», «вы не даете нам работать», «мы вызовем милицию», Димина мама — а она упорная — добивается, что к телефону подходит декан химфака Червинский Петр Юрьевич.

— Здрасте… — робеет Димина мама, но отступать некуда. — Скажите, пожалуйста, куда деваются трупы микробов после кипячения? — Уставшая, замороченная, она в отчаянии: Дима уже стоит рядом с ней и дергает за фартук, и следующий вопрос, как помидор на кусте, созрел и требует ответа.

Червинского предупредили: какая-то странная угроза обезвоживания, сын — загадка, отказывается пить…

— Ну… — пространно объясняет Червинский. Что-то об оболочках, о полном растворении…

— Ага… Ага… — это Димочкина мама благодарно. — А теперь, если можно, я Димочку позову, объясните ему, он лучше поймет.

Надо отдать должное Червинскому — Димочка слушал с большим вниманием:

— Умгу. Умгу. Поня-а-атно… — и в конце разговора: — Ну ладно.

Червинский убедил Димочку, что пить безопасно. Ну так на то он и профессор.

С тех пор родители всегда были начеку. И он таки не подкачал.

В четвертом классе все получили домашнее задание на лето: или собрать гербарий, или — коллекцию бабочек, или вырастить что-нибудь живое. Димочка был хорошим учеником. Задали — значит, надо выполнять. Естественно, протыкать булавками бабочек он не стал, он же не садист, он — душа-человек, хоть и маленький. Сушить листья между страницами толстых книг Димочке не разрешили родители. И он решил вырастить что-нибудь живое.

Скорей всего, учительница биологии имела в виду какое-нибудь растение, но Дима это понял по-своему. Рано утром он пошел на рынок поискать, из чего можно вырастить что-нибудь живое. И нашел. Стояла там большая дама в панаме из газеты «Труд» и продавала гусят. Все они были желтые, пушистые, горластые, хулиганистые. А его, Димочкин, гусенок сидел в сторонке, размышлял о чем-то, но когда увидел Диму, верней, когда они встретились взглядами, — гусенок приподнялся, будто встал на цыпочки, и что-то пискнул. Они посмотрели друг на друга довольно, надо сказать, оценивающе. Пригляделись. И потом Дима его купил. Совсем не торгуясь. За два рубля.

Дома он объяснил, что не мог не купить, потому что гусенок его окликнул. Как окликнул, спросил Димочкин папа. А вот так: «Эй, Дима…»

Ну, это отдельная тема, как Диму с гусенком встретили родители в их малогабаритной квартире пятиэтажного дома без признаков двора. Как гусенок начинал шуметь с пяти утра…

Дама в газете предупредила, что гусенка надо кормить крупой и рубленой травой. И обязательно нужна чистая вода. Поставили ему на балконе и крупу, и траву. А в уголок — воду. Гусенок набирал в клювик еду и мчался бегом к поилке — макать еду в воду. Так и мотался вперевалку, растопырив желтые крылышки и припадая белым брюшком к полу, от кормушки к поилке, от поилки к кормушке. Бегал-бегал, пока Дима не догадался поилку поставить рядом с кормушкой.

Прошло лето. Гусь вырос в красивую птицу с длинной шеей, ярко-красным клювом и склочным характером. Первого сентября кто-то принес в школу бабочек и жуков, кто-то — гербарий, кто-то — пыльную герань в горшке, а наш Дима принес живое Домашнее Задание, выращенное им самим. Домашнее Задание вел себя непосредственно: бегал по классу, хлопал крыльями, пачкал, но потом притомился и сел рядом с Диминой партой. Правда, уроки все равно были сорваны, потому что Домашнее Задание иногда подавал голос, причем в самых подходящих местах он недовольно ворчал, весело гоготал или уютно покряхтывал, подремывая, а следом, конечно, гоготал весь класс.

Учительница не поверила, что Дима вырастил это живое сам; решила, что у Димы переходный возраст и он захотел поиздеваться над учителями. Дима заработал свою двойку прямо первого сентября, но домой пришел довольный, потому что его Домашнее Задание отказались оставить в школе, в отличие от других летних домашних заданий — гербариев, жуков, бабочек и горшков с цветами. Гуся отвезли к дедушке на дачу, где он мирно жил, радостно встречая Диму по выходным.

Однажды в восьмом классе Диме задали сочинение «Мои планы на будущее». А что рассусоливать, подумал Дима, и написал: «Мои планы на будущее: вырасту, а там посмотрим». И скажите, чем не план? А зачем обманывать, как другие, что он хочет стать танкистом, когда он совсем не хочет? К тому же еще неизвестно, куда этот танк заедет, если Димочка наш в него залезет…

Димочка наш вообще патологически правдив. Когда-то ему сказали в фотоателье: сейчас вылетит птичка. И где она, спрашивает Дима до сих пор. Ему же пообещали. Зачем обманывать детей? Десятки поколений доверчивых маленьких дураков ждут, восторженно глядя в объектив. И хоть к кому-нибудь она вылетела, эта птичка? Диму не устраивает такой порядок в жизни. Он его переделывает. Лично для себя. Искренность — его главное достижение, его главная победа над самим собой.

Вот уже год он сдает тесты на право вождения автомобиля. Естественно, в течение этого года, когда Дима с преподавателем выезжали на трассу, все красивые девушки, старушки с кошелками, пьяные, собаки и коты договаривались, собирались в одном месте, строились в колонны по два человека и три собаки и, дождавшись Диминого автомобиля, организованно бросались ему под колеса. Дима останавливал машину, выскакивал, размахивал руками и кричал: «Уйдите, уйдите!» Тащил их к переходу, по дороге объясняя правила дорожного движения. С животными, правда, было сложнее… Потом Дима решил поговорить с преподавателем. Как с человеком. По душам. Мол, уважаемый Виктор Петрович, мы так давно с вами знакомы, вот уже почти год, как вы принимаете у меня экзамен, так не в службу, а в дружбу: не могла бы моя мама, пока я сдаю вам экзамен, бежать перед машиной и спихивать на обочины людей, собак и куриц, которые так отчаянно лезут под колеса? А мама согласна. Мама готова бежать.

Виктор Петрович выразил свое несогласие в крепких выражениях. Поэтому по вечерам Димина мама, все такая же беспокойная и озабоченная, обзванивает по поручению сына всех наших знакомых и родственников, чтобы те утром не выходили на улицу и переждали дома, потому что завтра Дима в очередной раз сдает экзамен на права…

Ой, это не человек, наш Дима, — это чистое ненастье!

Звонит вчера. Сообщает спокойно так: знаешь, у нас в городе был еврейский погром…

Представляете?! Сказал и молчит. Я похолодела. У Димы же мама! И папа! И там же еще подруга Димина, Наташа в очках! Под эту статью попадает со своей интеллигентной внешностью! Мне воображение рисует картины — одна ужасней другой…

А Дима на том конце провода телефонного: ты слышишь меня или не слышишь? У нас в городе был еврейский погром!..

Я мрачно-подавленно:

— Та-ак, и кто инициатор?

— Я! — спокойно отвечает Дима. — Инициатор — я.

Вот тут я подумала, что все — конец света. О котором так долго говорили…. Мой брат Дима, искренний и патологически порядочный… Уточняю: Дмитрий Маркович, который свято бездельничает в субботу, читает Тору и, наконец, что убедительнее всего, работает в синагоге, устроил в своем городе еврейский погром!

— Ты… Ты устроил еврейский погром?! — это я уже спрашиваю, практически потеряв сознание.

— Да! Я устроил грандио-о-о-озный еврейский погром, — наслаждается Дима произведенным впечатлением. — Я. Побил. Антисемита. Здор-р-ровый такой мужик!

— ?..

— Я подошел к нему. И ударил. По мо… по лицу.

— А потом?

— А потом побежал.

Вот так мой двоюродный брат Дима, щуплый, невысокий Дима, с детским лицом и нежными тонкими кистями рук, рискуя жизнью, такой драгоценной для нас для всех, а особенно — для его мамы и папы, живет каждый день.

И каждое утро он встает и продолжает жить. Точно так же…

Жизнь и люди в ней

Л. К.

Это сейчас наш Лева такая значительная фигура, что на него пишут анонимки только в ООН. Не ближе. А раньше Левик был простым инженером на заводе приборостроения при Минприбор СССР. Да и большего ему тогда было не достичь, хотя мудростью, стремлением к знаниям и невероятной любовью к людям, его окружающим, Левик отличался с детства.

У него была замечательная наследственность. Его троюродная бабушка Роза вставала рано утром и, не причесываясь, не умываясь, а тем более не завтракая, ретиво обегала весь наш маленький городок, чтобы, как она говорила, «перекусить какую-нибудь мансу», что означало — узнать последние новости. Когда она, поболтав с торговками на рынке, с Нюмой из магазина номер 56, который люди называли «У Нюмы», с Хоной из парикмахерской, со стариком Ионелом из кузни, с Вахтангом из часовой мастерской, узнав все новости, где-то кому-то оказав помощь делом ли, советом ли, взбодренная и ликующая приходила домой, — всем было ясно, что самое главное для нее — просто жизнь: яркая, сочная, необыкновенная жизнь и люди в ней.

Таким был и Лева. Какой же он мудрец, наш Лева!

Как-то вечером, уже сейчас, когда на него пишут анонимки исключительно в ООН, у нас в гостях за ужином Лева произнес, что в Священном Писании сказано: прежде чем есть рыбу, еврей должен трижды прополоскать горло. «Но! — вскричал Лева и, воздевши к потолку указательный палец, на котором мы все и сосредоточились, медленно и торжественно добавил: — В Священном Писании не сказано, чем полоскать».

Нужно заметить, что Лева полоскал горло не только перед употреблением рыбы. Он всю жизнь беспечно его полоскал: в России — самогоном, в Украине — горилкой, а в Грузии — чачей или вином…

Вдобавок ко всей своей любви к жизни и людям Левик был еще и страстным путешественником. Поэтому, когда он работал на заводе Минприбор СССР и на него писали анонимки лишь в ОБХСС, в командировки и на семинары посылали только его, причем по собственному Левикиному желанию. Ах, какие в то время были семинары инженеров АСУ! О-о-о!!! Однажды такой всесоюзный семинар провели даже у нас в Черновцах. Естественно, его проведение было поручено Леве. А кому же еще?

Лева все продумал досконально. Гостей сразу же по приезде погрузили в «Икарус» и повезли в Яремче, изумительной красоты горный городок, куда стремятся туристы со всего мира. Перед поездкой водитель автобуса Гулин написал в путевом листе:

«Маршрут движения: г. Черновцы — г. Яремче.

Расстояние: 120 км.

Груз…»

Тут водитель Гулин оглянулся в салон, где собирались и рассаживались почтенные гости со всего СССР — инженеры приборостроения, и в графе «Груз» с уважением написал: «Люди».

Семинаристы по дороге в Яремче отметились в городе Снятине, где сняли пробу с копченостей, в том числе и с копченой рыбы, полоща перед этим горло, как всегда и всех учил Лева. Потом в Яремче подышали горным воздухом, посидели в нескольких колыбах, где на открытом огне жарили мясо. А напоследок инженеры были приглашены на торжественный ужин в ресторан «Карпаты» — деревянное уникальное сооружение, выстроенное без единого гвоздя. И когда водитель «Икаруса» Гулин заполнял свою путевку на обратный путь, он написал:

«Маршрут движения: г. Яремче — г. Черновцы.

Километраж: 120 км.

Груз…»

Гулин оглянулся в салон, с сомнением покачал головой и твердой рукой начертал: «Дрова!»

Эту путевку подшили к документам, сдали в архив, а через полгода по анонимке на Левика приехала проверка ОБХСС и про «дрова» узнали в Министерстве приборостроения.

Но в это время Левик только-только прибыл на очередной семинар, который проходил на Сухумском приборостроительном заводе. И как раз он миновал проходную завода, где охранник Автандил в огромной кепке демонстративно сидел спиной к окошку, через которое должен был сурово проверять пропуска. Говорили, что в тот день Автандил обиделся на директора завода, что тот сухо поздоровался и не спросил, как поживает уважаемая мама Автандила, как дети, как внуки, — потому что спешил.

Левика встретил начальник АСУ Давид. В огромной комнате, которую занимал его отдел, как оказалось, не было никого. Самое интересное, что сколько бы Левик потом ни приезжал в гости к Давиду, никогда в отделе АСУ не было ни одного человека, хотя числилось достаточно. И тем не менее завод работал, план давал и был на хорошем счету в Минприбор СССР.

Но дело не в этом. Дело в том, что Давид, увидев Левика, просто оторопел. Как будто увидел свое зеркальное отражение: те же глаза, те же очки, тот же живот…

— Вах! — воскликнул Давид. — Или ты, дорогой, абхаз?

— Нет, — спокойно возразил Левик, потому что различие между ними все же было — у Левика не было усов. — Нет, я еврей.

— А я — наоборот, — засмеялся Давид, — я абхаз! — и обрадованно закричал: — Левик, ты говоришь, тебя зовут? Левик, дорогой, посмотри, как наши народы похожи! — восхищался Давид, обнимая Леву за плечи. — Вы — таинственный народ! И мы — таинственный народ! Вы носатые, и мы носатые! Вы обаятельные, и мы обаятельные! Все! Поехали к моей бабушке!

— А семинар? — заикнулся было Левик.

— Будет тебе семинар! — пообещал Давид. — На всю жизнь запомнишь семинар!

Левик, понимая, что сопротивляться бесполезно, согласился.

— Э-э-а-а-о-о!!! Бабушкэ-э-э!!! — кричал Давид из открытого окна автомобиля, когда они въехали в деревню, чтоб слышали все соседи. — Гость у нас! — торжествующе орал Давид. — Брата привез, близнеца! Еврея!!!

Услышав зычный голос своего внука, бабушка, стройная и изящная, как девушка, выбежала за каменный забор прямо на дорогу, радостно приговаривая:

— Гостя привез сынок! Гостя! Брата привез!

После церемонных, но теплых объятий и расспросов бабушка кинулась готовить обед, через плечо сказав Давиду что-то по-абхазски.

— Пойдем, Лева, дорогой, дедушку позовем. Он овец пасет. А то бабушка до него докричаться не может. Он в последнее время глуховат стал. Стареет…

Лева согласился. Если бы он знал…

Они поднимались в гору по тропинке вверх и вверх, и конца дороге не было. Они лезли целый час. И Левик уже стал задыхаться и присаживаться, недоумевая, как это бабушка с дедушкой перекрикиваются на таком расстоянии. И последние метры Левик карабкался практически на одной воле. Когда он понял, что все — он больше не сможет сделать ни одного шага, к ним сверху по тропинке легко выбежал дедушка. В бурке, с седой аккуратной бородкой, стройный, поджарый, невесомый.

— Э-э-э-о-о-о! Да-а-вид приехал! Брата привез! Лева приехал! Лучший гость приехал! — ликовал дедушка, распахивая руки, как крылья.

— Откуда знаешь, дедушка? — спросил Давид.

— Бабушка кричала, еле разобрал… Что-то она в последнее время тихо кричит, — посетовал дедушка, обнимая Давида и Леву. — Стареет… Пойдем, нам еще вино нужно выбрать к обеду, — тут же предложил дедушка и без труда побежал вниз по тропинке, неся за спиной большой мешок. Как оказалось, со свежей бараниной.

Вино выбирали в погребе. Выбирали, выбирали… Левик так навыбирался, что совсем устал и из погреба наверх выбраться был уже не в силах. И просил-уговаривал Давида оставить его тут, в погребе, убеждал, что в прохладном погребе ему очень хорошо и он немножко там поживет. Но Давид настойчиво звал обедать, говорил, что после обеда они пойдут гулять в горы, на верхнее пастбище. Упоминание о горах немножко отрезвило Леву, и он сказал, что с удовольствием посетит верхнее пастбище, если его туда отнесут.

За обедом, куда были приглашены все соседи и родственники, Лева произнес тост. В этот раз он никого не учил полоскать горло, хотя рыба на столе была. Да и чего там только не было! В этот раз Лева произнес одну из самых значительных речей в своей жизни. Он сказал: «Дорогие! Посмотрите, как похожи мы с Давидом. Это говорит о том, что наши народы близки. (И все, соглашаясь, закивали головами.) Абхазский народ, — продолжал Левик, — очень способный народ. Еврейский народ — тоже очень способный народ. Причем способный на все! Так пусть наши способности развиваются в правильном направлении!»

И все обрадовались, что у Давида такой мудрый и красивый брат-еврей и что он нашел единственно правильные в тот день слова, из-за чего даже дедушка Давида прослезился.

Да, это был последний семинар, который Левик запомнил навсегда. Из командировки он опоздал, потому что слишком тщательно полоскал горло, причем не только перед употреблением пищи. А на его заводе приборостроения полным ходом шла проверка, усугубленная путевым листом с «дровами». Надо было найти стрелочника, и Леву уволили. Не знаю, была ли это большая потеря для отечественного приборостроения, но многие инженеры АСУ по всему бывшему Советскому Союзу до сих пор наверняка вспоминают Леву…

Если верить в чудеса

Рассказ о Лесике Райгородецком и военной тайне, а также о Рыжей Капе, которая верила в чудеса и неожиданно для всех удачно вышла замуж, но совсем не за Лесика Райгородецкого, хотя многие у нас на это рассчитывали, и потом уехала жить в Германию и работает сейчас в Берлинском цирке. Великаном.

Девушки, надо верить в чудеса. Вот смотрите, что расскажу.

Вот Капа. В Капе два метра роста, размер обуви — сорок три, огненная шевелюра и плечи, как у Тофика Саакяна. Такой есть у нас один Тофик, шашлычник, — у него плечи размахом метра полтора. Капа в нашем городе крупная знаменитость. И крупная, и знаменитость. Великий иллюзионист из Германии Йоганн Шлосс на представлении в цирке ее, Рыжую Капу, перепиливал пополам, как сервелат. Было, было…

В маленьком городе ведь знаете как? Девушке уже двадцать пять, и весь город волнуется, что она замуж не выходит. А кавалер-то измельчал. И ростом, и щедростью. Клеят девушку на пиво. Или на шоколадный сырок. И говорят о чем? Все разговоры заканчиваются словами: «убил и съел». А Капа — девушка хоть и большая, но образованная, чуткая и конфузливая.

Тут мадам Вайсман, добрейшая женщина… Помните мадам Вайсман? Да-да, та самая мадам Вайсман, у которой в жизни были только две большие любви: летчики и моряки. Вот она и познакомила Капу с Лесиком Райгородецким.

И что Лесик? Нет, он абсолютно нормальный. Конечно, трудности восприятия мира есть. Это есть. Трудности, проблемы. Словом, у него с обществом тотальное взаимное непонимание. Лесик не понимает мир. Мир не понимает Лесика…

Случилось, чего все ожидали. Лесика Райгородецкого отчислили из армии, ровно через год после призыва. То есть до статуса полного защитника Отечества Лесик не дорос. И поскольку он прослужил все же половину срока, то скромно, но с гордостью называл себя полузащитником Отечества.

А выгнали его из армии за то, что он пытался сначала купить, а потом продать военную тайну. По сходной цене. Лесик, когда призывался, имел об армии неотчетливое представление. И был абсолютно уверен, что когда придет срок, после присяги на верность народу, его заведут в отдельную комнату и какой-нибудь значительный генерал наконец-то расскажет ему военную тайну. На ухо. Шепотом. То есть сдаст ее, военную тайну, Лесику на хранение. Нет, ну а как?

Ну и стал Лесик ждать, готовиться. Вот уже и присяга прошла. Мама Лесика специально приезжала в часть Лесиком погордиться, поплакать. И папа. И братик Сева. Так что было кому присягу на верность давать. Хотя и родители, и Севка Лесику и так поверили бы. Что уж там. Тем более после присяги в клубе Лесик, такой бравый в форме, в хоре пел песню, где заверял родственников, что, когда поют солдаты, могут спать спокойно не только дети, но и остальные члены семьи. Семья Райгородецких, конечно, немножко засомневалась, потому что кто же может спокойно спать, когда Лесик голосит таким дурным голосом. Это выносливые нервы надо иметь, чтобы спать под такой вокал!..

Ну вот… Столько всего произошло, а тайну ему все не рассказывают. Лесик стеснялся спросить у товарищей, рассказали им тайну или нет. Стал заглядывать в глаза командирам, подмигивать иногда таинственно: мол, не забыли ли вы, отцы-командиры, обо мне, Лесике Райгородецком? Наконец понял, что о нем, конечно, не забыли, — просто ему не доверяют.

И решил Лесик добыть эту тайну самостоятельно. Если так не дают. Может, ему просто не хватило, призыв-то большой. Ну, словом, решил купить. А поскольку в службе он был уже слегка разочарован, а предприимчивостью страдал с детства — тут же стал искать покупателя на еще не приобретенную военную тайну. И вечером, попросившись на доклад к командиру, стал помаргиваниями и подмигиваниями намекать, что, если ему наконец расскажут военную тайну, — его благодарность не будет иметь границ. И что если они вдвоем с командиром это продадут в хорошие и добрые руки, что особо подчеркивал Лесик — именно в добрые руки, то прибыль можно и поделить. Пополам.

Командир, ужаснувшись возможностям Райгородецкого и безграничности его фантазии, тут же его из армии выгнал. По состоянию здоровья. Якобы зрения.

Лесик вернулся домой полузащитником. С двумя наградными значками, между прочим. Первый — за то, что не бегал в самоволки. Второй — за то, что девушек не водил.

Вот этот вот Лесик и пошел знакомиться с Капиными родителями и то ли по простоте своей, то ли от жадности понес им в подарок не цветы, например, не коньяк или на худой конец конфеты. Этот Лесик торжественно преподнес им газетный сверток, где покоилось тело мороженой курицы. С огромными ярко-желтыми когтистыми лапами. И судя по жилистости, эти преклонные лапы немало походили на своем веку… То есть откровенно намекнул, что раз Капа у них такая огромная, то нуждается в питании. А тонкости — фрукты, духи, маленький томик стихов с золоченым обрезом — это для нормальных.

Капа, девушка импульсивная, разгневалась на Лесика и метнула куриную тушку прямо ему в голову, идиоту такому. И если бы он не увернулся, Капины родители уже имели бы в своей благопристойной семье с хорошими традициями судимость за непреднамеренное убийство в состоянии аффекта, где орудием преступления была бы дохлая замороженная курица весьма почтенного возраста.

Что уже мадам Вайсман им говорила — неизвестно, но последний шанс Лесику дали. Хотя надежды было мало. И он повел Капу… Не в театр, нет, не в кино, не в ресторан. В цирк. Правда, в немецкий. Из Берлина. Лесик не знал, не ведал, что там Капина судьба. Судьба в черном фраке, с ловкими тонкими пальцами и хрустящим громким голосом. А кто знал? Судьба сама такие встречи назначает. Иногда ждешь-ждешь, наряжаешься, как дура, глазами — «на нос, в угол, на прэдмэт», носишь букетики на груди печально — и что? А ничего. Потом однажды выскочишь в халатике мусор вынести… И тут…

Да. Ну вот. Пришли в цирк. Эквилибристы, гимнасты, то да се… Капа уже было вообще уйти собиралась. И вдруг — иллюзионист Шлосс. Весь в блестках, шикарный, голуби из рукавов, кролики из цилиндра, цветы из карманов. Объявляет — мол, а сейчас, почтенный публика, — смертельный номер: если какой-нибудь дэвушка залазить в этот вольшебний сундук, чтоби я перепилил моей вольшебной пилка напополам, а потом сложить заново, и получится красавица еще больше, чем быль до сундука. Кто? А это был не тот фокус, когда с одной стороны ноги торчат, с другой — голова. Не-е-ет, дорогие мои! Этот старый трюк мы зна-а-аем! Нечего тут нам! Это был фокус, когда надо было целиком в небольшой сундук залезть, спрятаться там, и Шлосс — ну пилить его исступленно! Стружки по всей арене, от усердия Шлосс весь в испарине. Половинки сундука раздвигают, ужас!.. Это очень был эффектный фокус. Но уже все знали — не дураки, что в зале сидит подсадная девушка, миниатюрная такая, дрессированная, наученная, как в сундук залазить, как там свернуться. И никто не ожидал. Капа. Эх! Была не была! Я! Я хочу!

Полезла на арену Капа-дикая. За красотой дура буйная полезла. И ей, главное, шикнули: сиди, все по сценарию, — это чтоб дети, которые впервые в цирк пришли, поверили, забоялись, — куда ты, Капа! За юбку одергивают ее. Нет: перемахивает упрямо через барьер и прется прямо на Шлосса как ледокол «Ленин». Попутно опрокинула спутника своего куриного, полузащитника Лесика, и еще несколько человек. Шпрехшталмейстера легонько в сторону отодвинула. Взглядом…

Шлосс обмер. Голову в цилиндре запрокинул вверх на Капу. Он такой и не видел никогда, наверно. Стал вяленько подпихивать Капу ладошками обратно в зал: мол, во-первых, вы и так не в меру прекрасная, а потом — вы же в сундук не поместитесь никак. Ничо-ничо, герр Шлосс, Капа говорит уверенно, не бойтесь, я ноги подберу, и вообще — мне терять нечего. Шлосс прямо опешил, растерялся. А тут и публика требует: да-вай! Да-вай!..

Как уже Капу туда, в ящик, втискивали, подгибали, подворачивали, поджимали и подвертывали со всех сторон… Из кулис гимнасты, дрессировщики стали выглядывать. Набежали ассистенты, помощники, три клоуна, две злючие собачки, обезьяна лапундер в кокошнике, карликов целый косяк: во-первых, помочь, во-вторых, посмотреть, как Шлосс выкручиваться будет. Впихнули наконец и закрыли. Сверху даже сели Шлосс с ассистентом, чтоб крышку сундука захлопнуть. А потом еще и тряпочкой цветной прикрыли для верности. «Почтенний публика», конечно, замерла. Все, думают, капут Капе в сундуке. Но, согласитесь, все равно ведь интересно! Затарабанило в оркестре тревожно-лихорадочно. Шлосс дрожащей рукой завозил трусливо своей «вольшебный пилка» по сундуку. Потом раздвинули половинки сундука под тряпочкой, потом сдвинули…

О-о-о-ой!!! Кошмар, что будет!!! В зале уже милиция появилась, понятые уже ручки повытаскивали… Для подписания протокола. Лесик под скамью забился от страха. И не надо ему ни Капы, ни цирка, ни чудес… Ну, все уже поняли: фокус не удался. Но не тут-то! Когда тряпочку откинули, сундук открыли обратно и с трудом извлекли, прямо выковыряли оттуда Капу — и вот же удивление! Мало, что Капа вернулась живой и здоровой, так оказалась она еще и сказочно прекрасной! Ну такая пригожая! Яркая, румяная, глаза сияют, волосы роскошные по плечам распустились, веселая. А улыбка! Нежная-нежная, блуждающая, неуловимо загадочная… Ну просто Марья-царевна! Вот.

Шлосс, — ах, волшебник, ну хитрец! — по-моему, и сам не ожидал такого результата и бросился Капе руки целовать. Целовал-целовал… Целовал-целовал… Сначала ладони, потом кисти, потом локоточки… Уж до плеча дошел. Все уже прямо устали наблюдать и аплодировать. Габариты же у Капы: целовать — не перецеловать. Капиной площади для поцелуев на год хватит. Так Шлосс увлекся, так был счастлив — чуть было не забыл, что он еще на арене.

А потом Капа вышла за Шлосса замуж. Думаю, из-за сундука. Очень уж красивая она в тот вечер из него вылезла.

Вот. Так и случилось. Так и бывает. Когда веришь в чудеса, девушки. Так и бывает.

Юрик, снимаем!

Большой зал для приемов, столы ломятся, цветы, гирлянды, шарики, фонарики… Суетятся официанты, парни румяные в фартуках длинных до пола, красиво. Настраиваются, переговариваются музыканты. Собираются гости. Становится шумно. Все ждут. Ждут. Ждут давно.

Появляются наконец жених и невеста.

Распорядительница. Нарядная, уверенная, яркая…

— Так, молодые, я вас, конечно, поздравляю, но у нас видеосъемка срывается, а вы опаздываете. Мы тут уже два часа ждем, сидим, как дураки какие-то. Где вы ходите, молодые?! В чем дело?! Гости давно собрались. Вокруг столов шастают. Еду таскают. В чем дело, я спрашиваю вас?!. Так, приготовились все, построились!

Ю-ю-юрик! Сни-и…маем!!! Не снимаем, Юрик! Лишние, ушли из зала в фойе! Все в фойе! Ушли девочки в розовом все! О! Гос-с-с-пд… Где такие наряды дают… Гос-с-с-п…Ушли все! Почему? Нет, почему! Чтоб бардака, девушка, потом на видео не было! Понятно вам говорю?! Мы тут снимаем фрагмент «Жених и невеста входят в зал». Понятно вам? Девушка, ушла быстро отсюда! Возражает еще…

Так, построились! Жених взял невесту под локоть. Так взял…

Юрии-и-ик… сни-и-имаем!!! Не снимаем, Юрик! Жених! (Ну и галстук надел… Гос-с-с-п… Ну Незнайка вылитый…) Что это за лицо, жених? Откуда вы принесли это лицо? Где вы разгуливали, где вы болтались, что у вас, жених, такое лицо? Так, только честно… Вы ЭТИМ лицом хотите жениться, ЭТИМ лицом — в законный брак? Или заменим? Вы уверены? Та-а-ак, это кто там в рюшках проскочил? Кто это юркнул сюда? Тетя… (Гос-с-с-п…)

Тетя, дорогая, в рюшках! Не толпитесь тут, тетя! В фойе! Потом поздравите! Десять лет не видели?.. Ну еще потерпите пять минут… Так, построились наконец. Сначала жених и невеста.

Родители. Одни. Другие. Веселей, родители невесты! Веселей!

Ю-ю-юрик, сни-и-и…маем!!! Стоп! Не снимаем, Юрик! (Гос-с-с-п…) Мать жениха! Куда вы все время коситесь и оглядываетесь, мать жениха (в кофточке не по возрасту)!!! Что вы шею тянете? Кого вы там глазами ищете?! Бабушку? Фрукты? Персики, киви?.. Гранаты… Так! Але! Швейцар! Пропустите там у входа бабушку с гранатами!!! Вы что, не поняли? Бабушку! С гранатами!!! Та не-е-ет, гос-с-с-с-п… Фрукты у нее в корзине, у бабушки! Фрукты! (Гос-с-с-п…)

Ю-ю-юрик, сни-и-и…маем!!! Стоп! Не снимаем, Юрик!

Так, почетные свидетели… Куда?! Почетный свидетель! Куда вы вылазите? Кто вас учил так ходить, почетный свидетель? Кто? Армия… Вы полковник? Настоящий? Так что вы припадаете на все ноги, такой сутулый? Танковых войск? Шутите, полковник… Не злите меня, я на работе, почетный свидетель! Я уже два часа стою тут на каблуках, танкист, вас жду. Еще вы тут будете мне!!!

А ну-ка, стали мне все!!! Я двести три свадьбы уже провела за свою жизнь! Сорок крестин! Три бармицвы! Даже один той! Что для женщины-тамады исключение! И банкет в честь возвращения Бобы Тумбана из мест заключения!!! А вы тут собрались, капризничаете мне! Так, пошли медленно, торжественно, радостно! Стараемся!

Ю-ю-юрик! Сни-и-и…маем! Не. Не-е-е… Не снимаем, Юрик…

Ну в чем, в чем дело?! Ну что за слезы, невеста?! Раньше надо было плакать! Она у вас припадочная? Нет? А какой диагноз? Нервы? Ну? Кто с такими нервами замуж выходит, невеста?!

Устала она… А кто не устал?! (Гос-с-с-п… Эта с нервами, у того билборд вместо лица, эти вообще в танке приехали… Гос-с-с-п…)

Сделала улыбку, невеста! Поправьте ей прическу кто-нибудь. Цветы взяла, букетик… Так… Нет! Ну вы посмотрите на нее, как с картины этой… ну, картина этого… ну этого художника одного… Где там такая невеста… Что? Неравный брак? Правильно, жена танкиста, молодец! Ну да, неравный брак! Вот такая тоже!

Улыбнулась невеста, кому говорят! Посмотрела счастливо в лицо своему табло… жениху своему… (нашла тоже… искала долго…) И пошла. Красивенько пошла. Легко, с букетиком… Ну-ну… Топ-топ… раз-раз-раз… Потом смотреть видео будешь, благодарить будешь. Гос-с-с-п… Родители! Ну что стоим? Пошли детям навстречу… Навстречу… Не мимо, папаша… (О! Вот оно откуда такое лицо у жениха, вот!) Кто-кто? Водитель со стажем?! Так! В лоб идем! В лоб пошел, папа жениха! Пошли-пошли… Вру-чи-и-и-или! Так! Жених влево! Влево, сказала! Юрик, не снимаем!!!

Жених, вот вы мне скажите, как вы женитесь, если вы до сих пор не выучили, где лево, где право?! Вот просто скажите мне, чтоб я знала, жених. Или вы издеваетесь, жених? Или, может, вы — комик, жених? Но не предупредили заранее? Родители, заберите у молодых обратно все! Разошлись на исходные позиции! А теперь… Юрик, снимаем, сил нет уже! Родители под-нес-ли! Вру-чи-и-и-или! Благослови-и-и-или… О! Гос-с-с-сп…Молодые! Кла-а-аня-ем-ся-а-а-а… Отломи-и-или… Хлеб в солонку… Та-а-к… Пошел-пошел, Юрик, берем крупно руки невесты (в этих жутких колечках), Юрик… Так, хорошо, жених и невеста, пробуем родительские хлеб-соль…. Так… Как это «не буду»?! Юрик, не снимаем! Что значит «не буду»?! Невеста! Что значит, «не ем хлеба»? Вы в своем уме?! У нас сценарий! Я сейчас уйду отсюда, и вы сами будете держать эту свадьбу со своими сумасшедшими родственниками, с этим вашим дедушкой усатым, глянь, шмыгает уже туда-сюда… Дедушка! Все кушать хотят, дедушка! Вон внучка ваша отказывается пробовать родительские хлеб-соль. Благодарная… Полковник, эй, полковник?! Вы куда?! О! Гос-с-с-сп… Ну что за балаган?! Все встали! Построились опять! Ну, невеста?! Что будем делать? Пробуем хлеб-соль или нет?! Нет. Юрик, будем монтировать. Невеста берет хлеб, макает в соль, а кушать будет… Дедушка в усах, идите сюда и кушайте! Кушайте хлеб-соль, дедушка! Вот его снимай, Юрик.

Так, теперь все стали в шеренгочку! Стали! Подравнялись! Юрик, на меня, Юрик! Кх-кх! До-ро-ги-и-и-ие Игорек и Леночка! В этот самый счастливый день вашей жизни мы — ведущая вашего свадебного торжества Виолетта, музыкальный ансамбль «Ритм» и оператор Юрий — приложим все наши усилия, знания и талант, чтобы вы запомнили вашу свадьбу навсегда!

Вот так!

Юрик! Берем гостей! Пускай гостей!

Гости! Пошли! Марш!

О! Гос-с-с-п…

Да убоится муж…

Эгей! Мужчины-ы-ы!

Парни! Хлопцы! Пацаны! Спокойно! Бояться жены — совсем не стыдно. Тем более если жена с лопатой. Лопата, она ведь, знаете, универсальное орудие. Ею можно копать, а можно огреть кого надо. Если надо. Бояться жены не стыдно в том случае, если она — Катерина — как у Тачика. Такая шумная, такая здоровенная, что ее даже из космоса видно. И если бы она не была при этом такой юркой и подвижной, можно было бы ее на топографической карте нарисовать для ориентира, чтобы точно знать, где наш город находится. На такой карте есть городская мэрия — ратуша древняя, старый гигантский дуб около нашего дома, еще там пара больших объектов, и Катерина была бы. Но она несогласная — очень уж маневренная она.

Однажды зимой нападал снег и завалил все, и Тачикин гараж. А ему чистить снег неохота совсем, хотя Катерина ему строгим лицом велела:

— Тачик, а ну-ка иди гараж очисти от снега, со всех боков очисти. И с крыши тоже, потому что отсыреет. А я пока искупаюсь в ванной.

И Тачик тревожно бросил взгляд в окно. Тачик, когда ему не по себе и хочется выпить, всегда тревожно всматривается: в окно ли, в даль — во что попало.

Всматривайся не всматривайся, а жена вон близко, плещется в ванной, ластами бьет. А всплески крупные, увесистые, громкие, тревожные, будто «Титаник» купается. Вышел во двор Тачик — холодно, зябко. А главное — ску-у-учно до ужаса. Друг его к нему присоединился, Алик-фаза. Тоже любит… всматриваться. Взяли они лопаты, подергались, похлопотали для вида лопатами туда-сюда, а потом пошушукались и подъехали к соседу Михалычу взаимовыгодно, мол, сядем по-дружески, нальем от души, сколько хочешь, и закусим, а ты сотвори добро — снег убери. Михалыч не сильно робел перед выбором — смотреть повтор свободолюбивого Шустера по телевизору или творить добро. Конечно, он выбрал творить добро — ну отчего же не поработать с пьющими людьми, а кто бы не согласился? Михалыч и Алик-Фаза принялись вяло возить лопатами, а Тачик юркнул в дом за водкой. Тут, как назло, Катерина из ванной в красном халате — внушительная, как машина пожарная:

— Ку-уда уже?! Та-а-ак!!! — Схватила лопату и прямо так в халате, в тапочках, большая и жаркая, вышла во двор, решительно переваливаясь, играя плечами, как штангист. — Ну?! Где, — говорит, — тут сугробы снега? Где тут заносы?! Отэта маленькая купка? — презрительно — Отэта, и всего-то?!

И как взялась — пораскидала сугробы за семь минут, аж пар от нее шел, приговаривая:

— Я те щас дам водки! Я те щас налью! Ща налью тебе водочки!!! Ща дам тебе закусить!

А Тачик опять же про лопату хорошо помнил, что лопата — орудие универсальное, тут снег, а там и по хребту получить недолго… Смылся тихонько, у Фазы отсиделся до первого сериала. Там Катерине уже не до него было.

А так — ничего, понимали они друг друга хорошо, дружили. Вон летом Тачик к годовщине свадьбы подарил жене своей Катерине и дочке тур в Египет — отдохнуть, посмотреть. Правда, Катерина все сомневалась, как Тачик с хозяйством справится, но уж велико слишком было искушение — Египет посмотреть, пирамиды там, верблюды, всякое-разное иноземное, восточное, загадочное… Но строго-настрого наказала, чтоб Тачик не пил, друзей в дом не водил, за хозяйством смотрел.

Ага! Щас!

Без Катерины Тачик обычно сразу веселел, оживлялся, взбадривался, такой весь становился фасонистый: наряжался, деньгами сорил, «БМВ» свою везде гонял, а при девушках, не глядя, дверь ее пяткой небрежно захлопывал, словом, пускался во все тяжкие. Дома почти не ночевал: то рыбалки, то сауны с друзьями, то охота, то раки, то футбол, то еще что придумывают приятное… А когда деньги вдруг заканчивались, они уже не в первый раз продавали Алика-Фазу в рабство. Это так происходило. Ехали в дальнее-дальнее село. Тачик одевался в форму — он таможенник бывший. Что вы удивляетесь? А откуда дом? «Бээмвэшка»? Да, так вот, Фазу обычно продавали в рабство долларов за двести-триста. Они ехали в дальнее-дальнее какое-нибудь село, заезжали к какой-нибудь молодушке одинокой, желательно, чтоб стройка у нее во дворе. Сгружали Алика-Фазу пьяного, мол, вот, задержали то ли иранца беглого, то ли курда на границе, по-нашему не говорит, что с ним делать, не знаем, не хочешь за двести долларов его в рабочие пока себе взять? Поработает у тебя, как проспится, а там поглядим. А то что, они ведь наших в рабство забирают, а мы что же, терпеть будем? Давай, мы тоже ихних в рабство заберем! И женщины легко соглашались, потому что и руки были не лишние, да и сам пьяный «иностранец» был ничего: молод, привлекателен, смугл, кудряв. Потом Фаза просыпался, приходил в себя, мог даже поужинать у хозяйки, обещая взглядами всякое, а потом давал деру до ближайшего леска, где его уже товарищи дожидались.

Словом, компания праздновала Катеринин отъезд и в этот раз, пока вдруг Тачик, хмельной и очень уморившийся от бессонных разгульных ночей, не обнаружил как-то на рассвете на рыбалке, что мотыль хихикает, тыкая в него, в Тачика, указательными пальцами. Это другие, обычные пьяницы в таких случаях видят чертей или белок. У Тачика же обычно мотыль начинает вести себя неадекватно своему статусу наживки. А в Тачике что хорошо — он умеет вовремя остановиться. Услышав, что в банке мотыль хамит, Тачик сразу остановился, правда, чуть не навернулся с берега от удивления, но взял себя в руки — мотыль в банке хихикает, значит, пора. Тем более две недели прошли, как один день, Катерина вот-вот должна была приехать. Надо привести дом в порядок, двор… Траву перед домом покосить. Собаку вернуть, кота отыскать. Кот просто исчезал на время, а собака, как только Катерина уезжала, всегда сама собирала свои манатки и уходила к теще — так не в первый раз уже. Умная и предусмотрительная.

Тачик стал приходить в себя потихоньку, даже косилку настроил — газон перед домом приводить в порядок, и вдруг похолодел. Он вспомнил, что в сарае должна быть коза. Живая… И что две недели он дома почти не бывал и в сарай не заглядывал.

От дома к сараю по выложенной камнем тропинке Тачик брел долго — останавливался курить, два раза или три… Присаживался, хватаясь за сердце… Вздыхал. Прислушивался… Наконец подошел. Выдохнул. И рывком открыл дверь…

— И-и-и-и-и-и… А-а-а-а-а….

Козы не было и следа. Украли гады! Увели козу! Укра-а-а-али-и-и!!!

Образ универсального оружия лопаты замаячил у Тачика перед глазами…

Но вот вопрос: для чего мужчине нужны верные товарищи? Правильно! Сбежались по первому зову — выручать. Коротко посовещались, решили, что не беда, надо добыть новую козу. Такую же! Проблема была только в том, что Тачик не помнил, какая она была.

— Ну беленькая? Пестрая?

— Вроде беленькая…

Друзья стали перебирать все семейные альбомы с фотографиями: а вдруг где-нибудь коза попала в кадр, когда тесть дочку Тачика фотографировал. И правда — нашли: на одной фотографии дочка, еще маленькая, сидит в надувном бассейне, а далеко на заднем плане на лужайке стоит маленький козленок. Белый-белый…

— Она?

— Да вроде она… Только сейчас она уже большая должна быть.

Друзья разъехались по селам — искать белую козу, примерно трех лет.

Добыть козу оказалось на так просто — кто согласится отдать трехлетнюю козу… Тем более вид у покупателей был какой-то странный, пришибленный — подозрительно все это было. Наконец купили где-то за очень большие деньги, правда, она оказалась совсем не белая, а с рыжими пятнами на спине. Но друзья подучили Тачика: скажешь, мол, солнце, радиация, то да се, экология — и все. Понял? Стой на своем. Экология — и все. А что ты можешь сделать? Радиация, солнце… Вот и пятна.

Приехала Катерина с дочкой. Тачик решил встречать ее сдержанно, без особого почета — цветы там или что, а так, мол, все обычно — занят был по хозяйству, пока вы там, в Египте, неизвестно еще чем занимались. А у нас тут — дом, двор, коза опять же… Приобнял обеих скупо, устало, мол, намаялся тут один…

И что странно — Катерина по двору походила, собаку потрепала, кота погладила, клумбы с цветами все обошла, дом изнутри и снаружи осмотрела, в гараж заглянула, а в сарай — нет. Уже когда в дом заходила, коза из сарая мемекнула — ей ведь погулять охота и поесть неплохо бы… Катерина вдруг так чудно вздрогнула, оглянулась на козий голос и потом на Тачика диковато. Затем бегом по тропинке побежала, распахнула сарай:

— Коза?!

— Ну коза, — Тачик как бы с неохотой. — А что? Коза!

— Наша?

— А чья же еще? Там… это… если на спине там… Так это солнце, радиация… И все.

— Радиация?

— Ну там… Да, экология… Радиация… То да се!

— Радиация?

— Ну. Наверно… Или… Там…

— Ра-ди-а-ация?!

— Катерина…

— Щас покажу радиацию тебе! Ща-а-ас…

— Ка-а-а-а…!!!!!

Нет, зачем лопату… Катерина и так, невооруженная, могла начистить Тачику рожу…

Тачик так удирал от Катерины, так бежал, так петлял, аж пыль кренделями заворачивалась следом.

А что оказалось? Оказалось, что Катерина, зная своего мужа Тачика, свою слабую и прекрасную половину, козу перед отъездом отдала на время. Далеко отдала, в горное село, подруге Гале — к той племянники приехали из города, хилые, бледные, слабого здоровья, вот Галя и взяла козу на лето, чтоб детей молоком отпаивать… Все ведь на глазах Тачика происходило, но он так отъезд жены отметил, что и забыл наутро про козу насмерть. Так что радиация лишней оказалась. Совсем.

Словом, бояться жены, пацаны, не стыдно. Особенно если она такая, как жена Тачика, Катерина. Даже без лопаты.

Спящая красавица

Ирка поубивала все будильники. Для убийства последнего встала по его же звонку, доковыляла до окна, открыла форточку и швырнула будильник в куст. В кусте кто-то взвизгнул, зашуршал, потом радостно ойкнул и воскликнул: «Ой! Господи!!! Ой! Часики! Вот спасибо тебе, Господи!»

— Та пжалста, — в ответ пробормотала Ирка, закрыла окно и ушла спать. Но вставать все равно надо было в семь утра. Надо было все равно. Потому что надо было. А как? Оставшись без будильников, Ирка заказала своему папе ежедневную телефонную побудку. Папа вынужден был звонить каждое утро из другого города.

— Да-да, я уже проснулась, — бодрым свежим утренним голосом рапортовала Ирка, — спасибо, папа.

Папа верил.

Через три часа Ирка звонила отцу и орала:

— Па-а-апа!!! Почему ты меня не разбудил?! Я же просила! Я же опять опоздала! Опять!

— И-и-ира! Но ты же мне ответила, ты же сказала: «Да-да! Я проснулась!»

— Это была не я!

— А к-к-кто?! — от удивления и страха заикался папа… В доме, кроме Ирки, жил только хомяк. Хомяк не мог говорить Иркиным голосом: «Да-да, я проснулась». Хомяк не мог говорить: «Я проснулась», поскольку спал еще крепче, чем Ирка. Хомяк не мог говорить «проснулась». Хомяк был мальчик! Хомяк не мог говорить даже теоретически!! Хомяк был… животное!!!

— Это говорила я. Но я спала. А во сне я себя не контролирую и поэтому вру. Я не просыпалась. Я говорила: «Да-да, я проснулась», но не проснулась. Проверяй меня, когда звонишь.

— Как проверять?

— Задавай разные вопросы.

Отец стал задавать разные вопросы:

— Ира! Это кто, угадай? Это кто тебе звонит рано утром, вместо того чтобы спокойно спать, потому что я имею уже право на пенсии поспать подольше, Ира? Кто? Это… Ну? Э-э-это…

— Это па-апа… Я проснулась, папа.

— А почему я тебе звоню, Ирочка, из другой страны по доллару за минуту?

— Чтобы меня разбудить. Я уже проснулась, папа.

— Ира, какой сегодня день, Ира?

— Понедельник. Я проснулась, папа.

— Какое число, Ира?

— Пятое. Проснулась я, папа! Спасибо, папа!

— Месяц, Ира!

— Сентябрь!!! Я проснулась уже, проснулась, папа, уже!

— Ты проснулась? Да? — констатировал папа.

— Да-да, я проснулась.

Через два часа:

— Ты меня не разбудил!!! Ты меня не разбудил, меня уволят с работы. Я опять проспала.

— Но ты же отвечала, Ира! Ты же правильно ответила на все вопросы!

— Да! Потому что я в тебя! Я умная даже во сне. И сообразительная. А главное — очень изобретательная!!!

Папа перешел на точные науки.

— Ира, это папа, Ира.

— Да-да, я проснулась!

— Не морочь мне голову. Ты спишь. Назови число пи.

— Пи?

— Пи! Пи!

— Пи-пи… Щас… (Ирка куда-то убегала, возвращалась.) Але? Это кто?

— Это папа, Ира! Я звоню, чтобы тебя разбудить.

— О! Папа! Молодец ты какой! Я уже проснулась, папа.

— Не-ет, Ира, ты спи-и-ишь, Ира. Назови число пи.

— Число пи? Число пи… Число… Але? А это кто?

— Это папа, Ира! Это папа! Я звоню, чтобы тебя разбудить. Назови число пи, Ира!!!

— А! Легко! 3,14!

— Пра-а-авильно. А кто тебе звонит?

— Это… папа? Па-а-апа! Здравствуй, папа! Вот спасибо тебе! Вот спасибо! Это ты, папа!

— Правильно. Ты проснулась?

— Да-да, конечно, я проснулась.

— О чем я только что спрашивал?

— Ты? Ты… спра-а-ашивал… число пи?

— Правильно. Ты точно проснулась?

— Да.

— Ты не будешь мне звонить через два часа и орать, что я тебя не разбудил?

— Нет, ну что ты, папа. Ну что ты!

Через два часа Ира звонила и орала. Опять! Почему не разбудил, меня уволят! Давай вопросы поизощреннее.

— Ира, доброе утро! Как зовут Маркеса?

— Габриэль Гарсиа. Я проснулась.

— Не-ет, ты врешь. Экзюпери?

— Мари Роже Антуан. Я проснулась.

— Титул?

— Граф.

— Чем меньше женщину мы любим, Ира, тем…

— …легче, папа! Легче нравимся мы ей, папа! Я проснулась, папа. Точно. Все! Точно, папа!

— Ира! Ира! Слушай, Ира! Если ты опять позвонишь мне через два часа! Если ты мне позвонишь, Ира, я тогда не знаю, Ира…

Ира позвонила через два часа. Скандалила и рыдала. Папа отказывался звонить, сказал, что больше не выдержит, пусть Ира кого-нибудь нанимает и хорошо платит за эти муки, за эти нервы, папа больше не может…

Ира ныла, давила на папину совесть и плохую наследственность, у Иры были неприятности на работе, она проспала хорошие заказы и выгодных клиентов.

— Ну па-а-апа… Я здесь уже никого не найду, никто уже не хочет, меня уже все будили… Ну па-а-ап… Ты сам виноват — не надо было меня в детстве баловать.

— В последний раз! — согласился папа. — В последний раз, ты поняла, Ира?

— Давай спрашивай что-то, где надо не просто отвечать, а соображать…

Отец стал задавать задачи на умножение трехзначных чисел.

Ирка решала легко. Не просыпаясь.

Потом пошли уравнения…

Приспособилась. Продолжала спать.

Потом начались компьютерные вопросы.

— Ира! У меня не включается компьютер, что мне делать?

Ира грамотно обследовала папин компьютер по телефону, давала дельные советы, предлагала разные варианты, но продолжала сладко спать.

При этом после десяти утра, когда она действительно просыпалась, Ира пользовалась уважением на работе, поскольку была специалистом высокого класса, и вниманием юношей, поскольку была очень симпатичной и веселой барышней.

После свадьбы папа облегченно вздохнул: теперь он сам мог спокойно выспаться утром и подлечить свои растрепанные нервы, теперь есть кому будить Иру. Но не тут-то было. Муж Гарик спал как сурок и не просыпался, когда Ира подробно рассказывала отцу по телефону, из чего состоит материнская плата. При этом все трое — Ира, Гарик и хомяк — дрыхли как медведи зимой. Папа продолжал звонить по утрам, чтобы изводить Иру, а теперь и Гарика трудными вопросами. Трубку иногда брала Ира, иногда Гарик, а иногда, особенно осенью и зимой, когда утром еще серо и прохладно и так не хочется просыпаться, трубку брал кто-то из них и бормотал хроническое «мы проснулись, папа» таким глухим, сиплым, вялым и невнятным голосом, что папа иногда подозревал, что трубку взял хомяк.

Когда у Иры с Гариком родилась маленькая Ирка, папа взял билет на самолет и в панике помчался к детям. В первую же ночь он улегся спать рядом с комнатой, где поместили ребенка. Он почти не спал, боясь пропустить момент, когда маленькая Ирка заплачет. На ее родителей он, конечно, совсем не рассчитывал. К папиному несказанному изумлению, Ира легко просыпалась от каждого шороха или кряхтения дочки. Ира вставала и тихонько, чтобы не разбудить папу, подходила к кроватке маленькой Ирки. Но Ирочка спала, иногда во сне морщилась, возилась, но не просыпалась. Так она спала с двенадцати часов ночи до утра. В восемь Ира тормошила Ирочку, чтобы покормить. Ира маленькая ела с аппетитом, громко глотала, чмокала, приговаривала и причитала, но глаза не открывала. Ира маленькая спала…

Жизнь продолжалась.

Тетя Дины Школьник

Тетя Дины Школьник, Мириам Моисеевна, живущая в городе Саратове, — Дюймовочка. Сама Дина Школьник — просто эльф, такая маленькая и щуплая. А Мириам Моисеевна — Дине по плечо. Ростом примерно до подоконника. Мириам Моисеевна Школьник, если ее положить в длину, короче даже своего имени. Ну чтобы представить, какая она на самом деле маленькая, то вот: когда она приходит в банк, например, или на почту, то клерки вылезают из своих окошек и перегибаются через барьер, чтобы посмотреть, кто это там пищит резким и требовательным голосом. И чья это крохотная лапка машет им в окошко бумажками.

Кстати, лифт тоже не чувствует ее веса, и Мириам Моисеевне в ее преклонном возрасте приходится подпрыгивать, чтобы лифт закрылся и поехал. Но и это не всегда срабатывает. Когда тетя Дины Школьник не позавтракает, и чтоб плотно и калорийно, подпрыгивай не подпрыгивай — лифт с места не двигается. Не распознает пассажира. Наверное, думает, что кошка какая-то зашла…

Вот какая она маленькая, наша Мириам Моисеевна.

* * *

Тетя Дины Школьник, Мириам Моисеевна, — герой. Маленькая тетя — большой герой. Причем герой она на самом деле. У нее столько медалей и орденов за победу в Отечественной войне, что если их все нацепить ей на пиджачок еще из советского «Детского мира», то тетя Дины Школьник может с такой тяжестью только лежать. Сидеть, стоять, а тем более идти — она не в силах. Маленькая очень. Хрупкая.

* * *

Тетя Дины Школьник считает, что Путин таки лучше, чем Медведев. Хотя у нее во дворе, в Саратове, споры: кто лучше, тот или этот, или опять тот… А тетя Дины Школьник, Мириам Моисеевна, говорит, мол, не спорьте со мной, оставьте, оба они — не сахар, но Путин — чут-т-точку лучше. А почему? Потому что Путин писал ее имя-отчество-фамилию грамотно и без ошибок. А Медведев ошибается. Тетя Дины Школьник, Мириам Моисеевна, получает открытки от президента России каждое 9 Мая. Открытки с поздравлениями. Причем Путин писал всегда: «Уважаемая Мириам Моисеевна», а потом добрые неформальные душевные слова про здоровье и счастье в личной жизни, каждый год, между прочим, разные. А Медведев сначала сделал ошибку в имени, написал «Мирьям» — ну вообще, да? — а сейчас, жадина, экономит на чернилах, пишет просто «г-жа Школьник». Г-жа! А? Как? Нет чтобы позвонить Путину и спросить: «Слышь, не подскажешь, а как правильно пишется имя этой, из Саратова, десантницы, благодаря которой, в частности, у нас с тобой было мирное, благополучное и в меру счастливое детство?» Так он, наверное, и на звонках экономит, Медведев. Думает: «Ай, подумаешь, напишу уже как есть…» И все одно и то же, мол, крепкого вам здоровья, г-жа Школьник, и так уже второй год.

А соседи хихикают: «Посмотрите на эту г-жу. Одуванчик, а не старушка. Никакой степенности. Вон, чешет в своих сандаликах на кривых ножках. На базар, наверное, ходила. Вон какая счастливая!»

* * *

Да, тетя Дины Школьник во время войны была бесстрашной десантницей. Вот какие бывают чудеса! И часто совершала подвиги. Правда, случайные. Ее сбрасывали в группе десантников с самолета, но никто не учитывал ее невесомости, и героическую тетю Дины Школьник сносило ветром от своей группы куда-то в сторону от условленного места встречи. И пока она добиралась до этого самого места, как и всякий десантник, экипированная взрывчаткой и несколькими гранатами, то успевала немного пошуметь, то есть пустить под откос какой-нибудь немецкий эшелон или поджечь что-нибудь стратегически важное для немцев. А потом тихо и незаметно двигалась туда, где группа уже не знала, что и думать. Ох и боялись ее немцы, ох и боялись! Ведь для того, чтобы поймать, ее надо было сначала найти. А как ее найдешь, такую маленькую?.. Героическая она была девушка, Мириам Моисеевна, тетя Дины Школьник. И ведь как жизнью своей рисковала юной удалой! Маленькая, но великая. Богатырь она, крошка Мириам Моисеевна.

* * *

Когда Дина выходила замуж, Мириам Моисеевна приехала познакомиться с Диночкиным мужем и немного погостить. Гриша, Диночкин муж, с гордостью притащил к Дине свое бесценное приданое: старинный облупленный кабинетный рояль фирмы «Шредер». Настроенный, действующий. Тетя Дины Школьник Мириам Моисеевна инструмент легонько поколупала под испуганным, настороженным взглядом Диночкиного мужа и задумалась. Приданое не понравилось. Она спросила шепотом: «Диночка, что это за семья такая, за кого они нас имеют, у них что, не нашлось мебели поновей?» Вечером с сомнением смотрела и щупала старый рояль.

А в день своего отъезда, когда молодые Диночка и Гриша еще спали, тетя Дины Школьник, Мириам Моисеевна, сделала им сюрприз. Прежде чем незаметно смыться на вокзал и в поезде сидеть и представлять радость молодоженов, она сначала испекла яблочный штрудель, а потом покрасила Гришин рояль пековым черным лаком, оставшимся от покраски забора, который Гриша красил днем раньше. Покрасила и уехала…

Гриша потом так плакал, так бился над загубленным инструментом, мечтал догнать поезд и все сказать Мириам Моисеевне… в общем, сказать, что недаром ее, такую маленькую шкодливую и неуловимую, боялись немцы. «Спасибо вам, — кланялся он испорченному роялю, — Мириам Моисеевна! За доставленную радость, Мириам Моисеевна, старая вы диверсантка! Сюрприз ваш удался!»

* * *

Тетя Дины Школьник Мириам Моисеевна из Саратова живет жадно, наслаждается всем: весной, телевизором, прогулкой в супермаркет, хорошей сигареткой. Но есть у нее одна пламенная страсть — торговаться. В Саратове продавцы уже хорошо ее знают. Когда она, такая маленькая, но решительная, подваливает к рынку, продавцы сворачивают торговлю и предупреждают друг друга: «Атас! Десантница пришла. Смывайтесь, кто может». Но не все успевают. Мириам Моисеевна, тетя Дины Школьник, приходит как беда — неожиданно. Стоит себе молочница, расслабилась, размечталась, а тут из-под прилавка кто-то царапается. Молочница перегибается — о ужас, стоит уже! На цыпочках! Тетя Дины Школьник Мириам Моисеевна. Водит любопытным носом, лапку тянет, творог пробовать, сдерживает волнение, с показным равнодушием: «И скок-к-ко?» Но внутри у нее, как у боксера или карточного игрока, уже разгорается огонь азарта. И все — молочнице теперь не отбиться. Кипятиться, волноваться, возмущаться… Зачем? Тетя Дины Школьник всегда выигрывает пару десятков рублей, а то и сотен.

Как-то она поехала в Израиль к Дининому брату, еще одному своему племяннику. Дина, хорошо зная свои кадры, позвонила брату и, предупредив о пагубной тетиной страсти, посоветовала, чтоб ее, во-первых, не подпускали к антиквариату, а во-вторых, одну вообще никуда не отпускали. А главное, чтобы денег не давали.

Ага! Счас!

В первое же утро, пока все спали, Мириам Моисеевна вышмыгнула из дому и почесала на рынок за углом. Походила, посмотрела, потрогала — разминалась. Выбрала жертву. А потом вступила в схватку. Вернулась, когда дома, не обнаружив тети, забили тревогу. Вернулась взмыленная, счастливая, торжествующая, с большим пакетом давленых потекших персиков.

— Где ты их взяла? У тебя же денег не было… — озадаченно почесал голову Миша.

— Трофэйные! — удовлетворенно бросила уставшая тетя, с удовольствием закуривая сигаретку.

И тут все увидели, что вернулась она домой не одна, а в сопровождении араба, который помог ей найти дорогу назад и донести фрукты. Именно его, страшноватого и долговязого, она подкупила своим удивительным талантом торговаться и в нем наконец нашла достойного соперника. Они быстренько вошли в раж, не имея общего языка, выбрасывали друг другу пальцы, орали, мотали головами, раскраснелись, вспотели оба. Пожимали плечами, хохотали возмущенно, призывая в свидетели каждый своего небесного покровителя и окружающих торговцев и покупателей. Полетели искры. Тетя Дины Школьник Мириам Моисеевна иногда, уставая стоять на цыпочках, исчезала из виду за прилавком, и кто-то из болельщиков подсунул ей под ноги фанерный ящик. Блестя гневно глазами, эти двое хватали персики, мотали ими перед носом оппонента, потрясали ими, швыряли друг в друга. Мириам Моисеевна делала вид, что уходит, и слезала с ящика. Араб хватал ее за шкирку и ставил обратно, в свою очередь выбрасывая меньше пальцев, чем выбрасывал раньше, но больше, чем показывала тетя Дины Школьник. Смотреть на дебаты сбежался весь рынок. Кто-то болел за старенькую крошку, кто-то криками подбадривал торговца. Словом, в результате тетя Дины Школьник получила персики даром, одобрительные аплодисменты зрителей и цветистое многословное благословение продавца фруктов и его товарищей по бизнесу. Араб привел Мириам Моисеевну прямо к двери и, сдавая ее с рук на руки, сказал Мише, что вот это торговля сегодня! Вот это жизнь! И что такого удовлетворения от своей работы, такой радости… от женщины… он еще никогда не испытывал. Он еще, счастливый, с сияющим лицом, долго откланивался, жалея расставаться с таким достойным противником.

* * *

Недавно тетя Дины Школьник пожаловалась по телефону своей обожаемой племяннице: «Знаешь, Диночка, с этой чокнутой политикой… Мы, Школьники, все теперь оказались детями разных народов, слушай. Ты — в Украине, Мишка — в Израиле. Я — в России. И мы все как эти… Отрезанные ломоти! Меня как будто опять выбросили из самолета. И уносит, уносит ветром далеко от своих… И опять не знаю, куда приземлюсь и что буду делать…»

Как Казаки в Австралию летали

Однажды Ваня Казак из Бричан женился на Мане Шапиро из Черновцов. И стали они Казаки. И жили они мирно и счастливо, пока Ваня не придумал ехать в Израиль путем Маниной семейной национальности. А Маня, наоборот, захотела идти другим путем. В Австралию и самолетом.

И Ваня закапризничал:

— Маня, ты какая-то не трепетная к своей нации, Маня. Ты, Маня, дура или что? Ты только подумай, кто мы, Казаки, будем в твоей Австралии? Мы же с тобой будем второстепенные люди. Мы будем — кто? Ру-у-у-сские. А в Израиле мы, Казаки, благодаря тебе, Маня, будем избранные, мы будем титульная нация.

— К-к-к-к-кто?! Пе! — ре! — крес! — тись! Ваня! Ты, Ваня Казак, коренной бричанский молдаванин! Избранный он…

— Маня, ну ты что?! Ты же меня знаешь. Я же целеустремленный, как я не знаю, я же сильно упорный! Я в Союзе был лучший скорняк, лучший по профессии. По версии нашей районной газеты «Ленинским шляхом». А в Израиле стану лучший по национальности! Я добьюсь! — и добавил: — Я же очень смышленый и изобретательный!

— Ты, Ваня, будешь лучший по кретинизму, Ваня. В Израиле у нас никого нет! А в Австралии у меня родная сестра Соня, родной Сонин муж и родная Сонина свекровь Белла Семеновна! И они мне уже купили автомат! По скидке — автомат!

У Мани это был главный аргумент — то, что из писем сестры она поняла, что в Австралии, когда делаешь стирку, нет, вот так — Стирку, — не надо брать отгулы, замачивать, выжимать, кипятить, выжимать, полоскать, выжимать, крахмалить, выжимать и потом три дня лежать, два дня стонать и еще день — гладить, а нужно запихнуть белье в дверку, нажать кнопку и обязательно! обязательно! уйти гулять и купить себе что-нибудь легкомысленное или сладкое. (Тогда стиральные автоматы у нас были в диковинку, это было давно.) Поэтому Маня готова была слыть кем угодно в Австралии — даже негром преклонных годов, — но только не стирать, нет, не так, а вот так — не Стирать, как дома.

Но сначала они поехали в разведку.

И вы еще спрашиваете куда? Конечно, в Австралию… Спрашивают они…

* * *

Ах, да… Вот еще… Поздним вечером перед выездом Ваня забежал к своей соседке, учительнице английского языка, и та написала на билетном конверте по-английски: «Эти люди не говорят по-английски». И еще приписала: «И не понимают тоже».

И впоследствии этот конверт Ваню и Маню очень выручал.

* * *

До Малайзии, где Казаки пересаживались в другой самолет, долетели почти без приключений. Ну препирались немного. Ваня все доказывал, что они все неправильно делают, не в ту сторону летят и что у него в организме есть потомственный ген, который отвечает за правильные решения. Этот ген сейчас ноет. А Маня в ответ твердила, что Ванины гены, пропитанные спиртными напитками, уже давно ни за что не отвечают. И что теперь она, Маня, — его единственный ответственный ген. А Ваня сказал, что он пьет не для удовольствия, а снимает напряжение и фобии. А Маня сказала: «Чего-чего?!» И еще сказала: «Хых…» И потом вздохнула: «Уф-ф-ф-ф-ф…» И этим выразила все свое отношение к Ваниным правильным решениям и фобиям. Но о фобиях чуть позже.

Из самолета сначала шел длинный рукав, а из конца рукава в аэропорт шла красивая бегущая дорожка, зовущая в прекрасное далеко. Из далека сияли огни, шел еле уловимый аромат дорогих духов и щедрый запах хорошего кофе. Пассажиры получали багаж, и кто-то ждал, кто-то куда-то шел, а кто-то становился на эту дорожку, чтобы ехать в прекрасную манящую даль. У выхода из самолета стоял круглолицый и ярко-желтый, как тыква, человек в униформе и что-то вежливо объяснял пассажирам. Ваня испугался. Нет, не Тыквы и не бегущей дорожки, он испугался, что надо будет заплатить.

Так вот, о фобиях. Кто-то боится пауков, кто-то высоты, кто-то замкнутого пространства. А у Вани была редкая фобия — он боялся платить деньги. Если вдруг надо было платить, Ване становилось плохо, как он сам объяснял свое загадочное состояние — не по себе. И он любыми путями выкручивался, чтобы не заплатить. Например, на парковках автомобилей, при входе на рынок, в парк или еще куда-нибудь. Он предпочитал везде, где надо платить, — не платить. А если настойчиво заставляют платить, все равно не платить. Кто-то назовет это жадностью. А Ваня обычно объяснял, что это у него такая фобия и бороться с этим он не может. Фобия редкая, да. Но он и сам редкий человек. По красоте там, по профессии, ну и другие плюсы, вы уже знаете…

— О! — как удостоверение высшей касты Ваня ткнул Тыкве под нос билетный конверт «Эти люди не говорят…» и спросил:

— Э?

— А? — нахмурил брови Тыква, рассматривая билеты и читая конверт: — А-а-а-а… — он успокоился и указал рукой сначала на багаж: О! — потом махнул в другую сторону и отрицательно покачал головой: — Ы-ы! — указал на дорожку, — Ы! — потом на Ваню и Маню: — А! — потом опять на дорожку: — О!

— А-а-а-а! Ага! — поблагодарил Ваня

— Э! — дружелюбно помахал вслед Казакам Тыква.

— Э-э-э, — испугался Ваня, — Манька, по-видимому, придется платить. Че-то мне не по себе… Пошли пешком.

И Казаки потащились с неподъемными вещами параллельно веселым немцам и еще каким-то людям, которые ехали себе на дорожке налегке и в ус не дули.

Путь оказался долог. У Казаков разболелись руки, спины и все остальное, что может болеть, когда тащишь тяжелые чемоданы.

— А давай, — от усталости проявил смекалку Казак, — давай чемоданы на дорожку кинем и рядом пойдем. Давай? А если что, мы багаж в руки и «за что платить? мы сами несем, вот смотрите!». Давай?

Ваня боком как бы случайно ногой передвинул чемоданы поближе к дорожке, потом по одному закинул их на плывущую вдаль ленту, и вещи поехали. Какое-то время Ваня и Маня трусили параллельно своим вещам, мгновенно подхватывая чемоданы и делая вид, что они легко прогуливаются тут с чемоданами наперевес, когда по встречной бегущей дорожке ехал человек в униформе. Дорожка, как оказалось, бежала довольно стремительно. Казаки стали от своих чемоданов отставать.

— Я устала, — заупрямилась Маня и запрыгнула на бегущую дорожку к вещам. Ваня еще какое-то время бежал рядом, но навстречу стали попадаться столбики и барьеры, через которые неспортивному Казаку пришлось сигать, как коню на соревнованиях. Дорожка с Маней и вещами стала его перегонять и оторвалась далеко вперед.

— Ма-а-аня!!! — как в поле заорал Ваня уезжающей в далеко Мане, помахивая билетным конвертом «эти люди не…». — Если заставят платить на выходе, не плати-и-и-и… Я догоню, разбере-о-о-мся-а-а-а, — последнее, что услышала Маня, уезжая от Вани с вещами.

Когда Ваня наконец добежал — а там дорожка два километра, это на всякий случай, кто собирается пробежаться, — он спросил взволнованно:

— Ну чево, Манька, денег просили?

— Нет, — ответила Маня, — это тут бесплатно.

И Ваня, конечно, немного огорчился и пообещал себе, что уж на обратном пути он с комфортом поедет назад с вещами, и не просто, а даже усядется на дорожку, нет, он даже приляжет рядом с чемоданами.

После бега с препятствиями, как только Иван попал в самолет на Мельбурн, после нескольких порций вина, которое было включено в стоимость билета, у Вани, как водится, ослабилась фобия, и он заказал себе виски, за которое уже легко заплатил.

А потом Маня никак не могла выйти из туалета. Там на двери с одной стороны было написано «Push», а с другой стороны — «Pull». Убейте, сейчас Маня и не вспомнит, с какой стороны какое слово было написано. Да и зачем — она все равно не понимала, что значит это самое «пуш» и «пулл». И она просидела там, тихонько скребясь, сорок минут, пока ее не освободили стюардессы и хмурый секьюрити в униформе. А Мане надо ведь было выйти, чтоб идти на свое место контролировать бесстрашного спринтера Ваню, освободившегося от своих фобий.

А потом Ваня, все еще свободный от фобий, проснулся и пошел курить и познакомился с каким-то в белом длинном платье и в порыве чувств к Мане пытался купить у него для нее бусы. Но тот в платье сопротивлялся и бусы не продавал, потому что, как оказалось, это были не бусы, а четки, которые, как известно, используют, чтобы вести продолжительные беседы с небесами.

И Маня утащила Ваню назад в кресло, и в салоне стали показывать фильм про двух девушек-близнецов, которые из Америки полетели в Великобританию учиться. Ваня посмотрел на Букингемский дворец и виды Лондона, на Парламент и Трафальгарскую площадь, восхищенно воскликнул: «Так вот ты какая, Австралия!» — и уснул. И так спал до конца путешествия.

А о приключениях Казаков в самой Австралии я расскажу в следующий раз. Потому что Австралия до сих пор еще не опомнилась. Скажу только, что родственники и друзья Казаков надарили им столько, что Ванина фобия так ни разу ему и не пригодилась.

Когда же они вернулись домой, переполненные впечатлениями, Ваня отослал родителям в Бричаны экономную телеграмму: «Были Австралии. Понравилось. Много купили. Скоро летим Израиль. Сравнивать».

Когда трубач отбой сыграет

Личинка, британцы и принц Ацдрубаль

Есть в Карпатах такой маленький городок — Вижница. Город художников, поэтов и авантюристов. В Вижнице заканчиваются цивилизация, время, мир. И начинается вечность. Дальше, то есть выше, ходят не в туфлях, а в постолах, ездят не на автомобилях, а верхом на крепких лошадях, лечатся не таблетками, а травами, поклоняются духам воды, леса, гор и привораживают любимых. Привораживают, заговаривают, пришептывают любимых на всю жизнь или на время. Это уже кто как любит. А если от любви страдают, если страдают от любви — распускают косы по плечам, идут в горы и ищут в лесу старую ворожку, что готовит зелья горькие, отворотные. Да мало ли… Сколько там еще загадок и тайн! В Вижнице заканчиваются рельсы. Обрываются — и все. Дальше — тишина, небо, горы, таинственный звон и синий цветочек чебрик.

Именно туда, в загадочную Вижницу, и собрались приехать британцы. Точнее, жители Манчестера. Их интересовали белые грибы, травы, местные живописцы, водопады, старинные автокефальные соборы и — горы, горы, горы.

Толмачей для англичан пригласили из нашего агентства. Должны были ехать Асланян, Розенберг и я. Но Асланян и Розенберг подрались в магазине «Дружба народов». Из-за «Беовульфа». На староанглийском. Это было еще тогда, когда книг не хватало и интеллигентные люди даже дрались за право обладания. Асланян и Розенберг подрались, повалив несколько стеллажей. Их забрали в милицию, и мне пришлось одной ехать за англичанами в Ленинград, а потом сюда, в Вижницу. Конечно, если бы я была в тот момент в магазине «Дружба народов», я бы тоже подралась с Асланяном и Розенбергом. И не исключено, что победила бы. Потому что «Беовульф» — редкость большая и на дороге не валяется.

Вместе со мной в Ленинград за гостями от общественности Черновицкой области выехала самая серьезная женщина города Черновцы Стефания Федоровна Личинка. Личинка — самая серьезная женщина не только потому, что у нее абсолютное отсутствие чувства юмора. Нет. Самая серьезная женщина — это общественный статус. Объясняю. Каждый год в канун Восьмого марта в Черновицком областном драматическом театре проходит торжественное собрание, посвященное этому международному дню, о котором другие народы, кроме бывшего советского, имеют смутное представление. В президиуме собрания сидят суровые дядьки в пиджаках с ответственными лицами. В виде исключения в этот день в президиум сажают трех женщин. Как правило, одних и тех же. Это профсоюзные деятельницы в костюмах джерси, с навеки залакированными прическами со следами бигуди. Личинка была одной из трех. Испокон веков в нашем городе их называют самыми серьезными женщинами Черновцов. А кого же еще можно посадить в такой президиум?

Вот в такой компании я и выехала поездом в Ленинград. У Личинки в полиэтиленовой сумке под кожу лежала наличность, выданная ей городом для встречи британцев: посещение дворцов, музеев, театров и ресторанов.

Всю дорогу Личинка рассказывала мне, как в юности она не поддавалась на происки империализма. И в ГДР, и в Польше, и в Болгарии. Она поучала меня долго, больно тыча в мое плечо твердым профсоюзным пальцем и подозревая меня во всех грядущих грехах. Она воспитывала меня, бесцеремонно называя на «ты», пока в соседнее купе не вошли офицеры. Глаз Личинки заблестел, она завершила воспитательный час, поправила перед зеркалом прическу, вышла из купе и мечтательно уставилась на проплывающие за окном пейзажи. Офицеры зазвенели бутылками и возбужденно загалдели, приглашая меня и Личинку принять участие в военных увеселительных мероприятиях. Я отказалась резко и сразу. Личинка поломалась и согласилась. Еще через час Личинка сняла пиджак. И всякую ответственность. Она пела песни своей юности и хохотала. Офицеры поскидывали обувь, бегали к проводнику за стаканами и штопором. И босиком, в форменных брюках и распахнутых кителях, были похожи на пленных немцев.

Гусарская попойка длилась до Ленинграда. Гусары перешли с Личинкой на «ты» и хором пели песню: «Хорошо в степи скакать, свежим воздухом дышать». Личинка разгулялась, но с заветной сумкой при этом не расставалась. Молодец.

Британцы из Манчестера благополучно прилетели и накинулись на Ленинград без объявления войны.

— Скажи им, что я от профсоюза, — требовала Личинка.

— Личинка — от профсоюза! — констатировала я британцам.

— Хорошо, — безразлично кивали британцы.

— Ты сказала? Ты сказала им, что я — профсоюз? — настаивала Личинка.

— Да.

— Ну и что они ответили?

— Они ответили, что хорошо, что вы от профсоюза.

— И все?! — недоумевала Личинка. — Может, у них есть ко мне какие-нибудь провокационные вопросы?

— У вас есть вопросы к мисс Личинка? — поинтересовалась я.

— Есть! — вдруг активизировался старший группы Дэвид, как оказалось — опытный путешественник, побывавший в СССР несколько раз. — Можно не идти к Авроре, в Музей революции и в Музей Ленина?

— Можно?.. — спросила я Личинку.

Личинка подняла глаза к небу, посчитала сэкономленные на политической пассивности англичан средства, выданные ей наличностью, и, сказав, что это крайне подозрительно, разрешила.

В магазине «Сувениры» на Невском я купила огромный отбойный молоток для своего папы. Это был такой сувенир — шариковая ручка в виде почти метрового отбойного молотка. Папа будет смеяться — решила я и купила это уродище. Личинка прикупила себе бюстик Есенина и осуждающе шипела, что я веду себя крайне подозрительно. Британцы по моему примеру купили отбойные молотки и себе. А потом еще веревочные авоськи и меховые шапки-ушанки. Отбойный молоток был громоздкий, хоть и пластмассовый, и не влезал в сумку. Я полдня таскала его на плече. С ним же поволоклась в Кировский театр на «Гаянэ». Уставшие британцы плелись за мной со своими отбойными молотками и в меховых ушанках, похожие на махновцев-стахановцев, только что вышедших из забоя.

— Крайне, крайне подозрительно! — осуждающе кивала головой Личинка и делала вид, что она не с нами.

Пока мы пытались сдать в гардероб авоськи и шапки (молотки у нас не взяли), Личинка пропала. Мы нашли ее отбивающейся сумкой от какого-то «не нашего» империалиста, который, приняв ее за театральную служащую в ее форменном костюме джерси, на разных языках спрашивал, как ему пройти к своему месту. Придя на помощь Личинке, я объяснила империалисту по-английски, куда ему следует пройти и где сесть.

— Скажи ему, что я из профсоюза! — Личинка возмущенно, по-куриному отряхивалась.

— Она из профсоюза, — послушно отрекомендовала я Личинку.

— А! О!..

Империалист бросился целовать Личинке руки. Она от возмущения вновь замахнулась на него сумкой. Империалист, прижимая руки к сердцу и без конца кланяясь, убыл в указанном ему направлении.

В антракте он появился в нашей ложе, снова кланяясь и извиняясь, и церемонно преподнес мне красиво запакованную коробочку со словами: «Сувени-и-ир! Португа-а-алия!» Личинка цапнула коробочку и, ловко вытащив из-под кресел папин отбойный молоток, протянула его португальцу: «Сувени-и-ир! СССР!» А мне зашептала:

— Та-а-ак! Вот мы и влипли! Это же приспешник Салазара! Фашист!

— Но в Португалии уже давно нет фашизма! — возмутилась я.

— Может, и нет, но это не дает тебе право общаться с салазаровским наймитом!

Я горько вздохнула. Наймит был интеллигентен, хорош собой, и во лбу у него явно было несколько качественных высших образований. С изяществом юного князя он поволок отбойный молоток к себе в ложу, послав на прощание такой отчаянный взгляд, что у меня перехватило дыхание.

В следующий раз приспешник Салазара выскочил на нас в Эрмитаже. Радостно и удивленно, с сияющими глазами он подпрыгивал и ликовал за спинами моих британцев, размахивая ярким платком, пока я старательно переводила англичанам сведения об экспонатах рыцарского зала. Португалец и сам выглядел бы как рыцарь при дворе короля Артура, если надеть на него доспехи, дать в руки щит и меч Эскалибур. Хотелось называть его «милорд» — он похож был на принца, не осознающего своего высокого положения. Принца по крови, по духу и по воспитанию.

— Та-а-ак… — заподозревала Личинка. — Крайне странно… Ты ему сообщила, что мы собираемся в Эрмитаж?

— Не-ет…

Я сама была удивлена. И обрадована. Империалист наконец назвал свое имя — Ацдрубаль. Его звали Байо Пинто Ацдрубаль. Это было не имя. Песня. Поэма. Через несколько часов шатания по Эрмитажу мы с британцами собрались идти отдыхать в отель. Ацдрубаль увязался за нами. По дороге он пел. Изображал тореро. Танцевал. И без конца целовал мне руки. Личинка шипела и негодовала. Британцы хохотали. У гостиницы под бдительным профсоюзным оком мы с португальцем снова расстались, теперь уже навсегда. Не приходится говорить, что он уносил в своей тонкой и сильной руке мое сердце…

…В цирке шапито, куда мы приехали с англичанами, на арену вышел верблюд. Заносчивый и облезлый, он вышел явно в дурном настроении, всем своим видом демонстрируя презрение к зрителям. Плохо ему было, этому верблюду. То ли несварение, то ли полнолуние, то ли вообще — а ну ее, эту жизнь. И я его очень хорошо понимала. Верблюд надменно оглядел публику, выбрал Личинку, оценил ее костюм джерси и плюнул. Верблюжий плевок пеной расположился вокруг Личинкиной шеи и улегся липким боа у нее на плечах. Личинке стало плохо. Она повалилась ко мне на руки, не выпуская сумку с деньгами из цепких пальцев.

— Врача! Врача! — закричали вокруг.

На крик прибежал врач… Им оказался потомок лузитан и Генриха Мореплавателя Байо Пинто Ацдрубаль, принц и воин, отважный рыцарь короля и хранитель Ордена справедливости, правды и красоты. И откачивая мою Личинку, он зашептал:

— Это судьба… Судьба! Третий раз! Третий раз мы встретились в этом большом чужом городе! В чужом холодном городе на воде! Это судьба…

И от огорчения, что он шептал это не мне, а Личинке, я проснулась. Поезд стучал на стыках. Тускло горела лампочка в купе. Личинка вскочила и суетливо завозилась, проверяя сумку.

— Я все напишу в отчете! — пообещала она, оплеванная в моем сне, но бдительная. — Я все напишу, когда мы приедем домой, — пообещала самая серьезная женщина нашего города.

И она написала. Что переводчица, молодая и легкомысленная, которую так неосмотрительно послали встречать важную для города группу, вела себя крайне подозрительно. Подробности занимали три листа.

А я довезла своих британцев в Вижницу и сдала на руки Асланяну и Розенбергу, свободным и помирившимся. В первый же день они потащили британцев смотреть, где заканчиваются рельсы.

Мне же осталось только распустить волосы и пешком отправиться в горы: искать в лесу старую ворожку, пить горькое отворотное зелье. Горькое отворотное зелье — от любви.

Близнецы

Один из лучших знаков гороскопа — Близнецы. Они чувствительны и талантливы. Они общительны и добры. Они привлекательны и артистичны. А главное — они могут ужиться со всеми другими знаками Зодиака: и с упрямыми Козерогами, и с подозрительными Весами, и с властными Львами, и даже с коварными Скорпионами.

Я — Близнец. Братьев и сестер Близнецов у меня видимо-невидимо.

Например, брат-близнец Слава. С ним мы солидарно худеем. То есть сбрасываем вес. Однажды договорились в Одессе: давай, мол, брат Слава!.. И он: давай, брат Маруся!.. И все. Близнецы — люди слова. Он — в Донецке. Я — в Черновцах.

— Ну что, — звонит брат Слава, — ты уже похудела?

— Конечно! — заверяю я брата Славу, дожевывая пирожок. — Я так похудела, что влезла в свои старые дозамужние джинсы! А ты?

— А я, — говорит Слава и тоже чавкает чем-то аппетитным, — я так похудел, что влез в свои детские тапочки. — Тут он спохватывается и честно добавляет: — Правда, без задников, шлепанцы.

Близнецам иногда свойственно привирать. Но они во что бы то ни стало избегают конфликта. Видите, хоть Слава и родился в январе — он явный Близнец, дружелюбный и главное — правдивый.

Сестра-Близнец — Капитолина. Она — моя одноклассница. В школе была жуткой активисткой. Если кто-то опаздывал в школу или не ходил в библиотеку, или, не дай бог, не участвовал в сборе металлолома, — Капитолина вечером шла к нарушителю домой. С барабаном. Пионерским, конечно. Она становилась под окном несчастного и била в барабан. Чтобы все вокруг знали, что, например, ее подруга Гончарова — белоручка-пианистка — отлынивает от сбора металлолома. А Родине нужен металл. И Гончарова ее, Родину, этим металлом должна обеспечивать. Такая у Капитолины была идея. И она в эту идею верила — что меня в ней и восхищало. Недаром же говорят, что Близнецы ищут нестандартные подходы к решению проблем. И однажды, когда мне было очень худо, Капитолина своим барабаном подняла весь профессорский состав мединститута, и они под ее недремлющим оком спасли меня и моего родившегося тогда сына. И хотя Капитолина родилась в июле, она — явный Близнец. Явный.

Брат-Близнец Аркадий — талантливейший импровизатор. Он может все. А то, чего не может, — все равно может. Судите сами: инспектора ГИБДД отдают ему честь, даже когда он идет пешком. А если уже и едет, то останавливают только по двум причинам. Первая: хотят угостить тем, что есть у них в кармане, — чаще всего это карамельки. Или хотят посмотреть гитару, которую Аркадий всегда возит на заднем сиденье в чехле. Так и говорят, когда останавливают: «Инспектор ГИБДД сержант Сидоренко. Дозвольте на гитарку подывытыся…»

А поскольку Близнецы — люди великодушные (ну и что ж, что Аркадий — декабрьский?), конечно, он достает гитару из чехла и дает инспектору. Иногда под настроение может песню ему спеть. Или романс. «В полях, под снегом и дождем, мой милый друг, мой нежный друг, тебя укрыл бы я плащом от зимних вьюг, от зимних вьюг…» Инспекторам ведь несладко стоять на дороге. И потом, жаль их: они ведь не Близнецы.

Сережа — еще один брат. Сердечных дел мастер. Нет, он не Дон Жуан. Не Казанова. Нет. Сережа — врач-кардиолог. Но люди идут к нему по любому поводу: с зубной болью, с животом, с похмельным синдромом или с печалями душевными. Однажды ему принесли огромного яркого попугая Арчибальда, заносчивого, как завсегдатай английского закрытого мужского клуба. Арчибальд наглотался ярких цветных скрепок и забил себе зоб. Сережа — решительный и энергичный, с интонациями молодого Пирогова — воскликнул: «Оперировать! И немедленно!»

Кстати, Близнецы невероятно изобретательны. Сережа накормил попугая булкой, смоченной в водке. Арчибальд бесконтрольно вырубился, повесив свою яркую головушку и раскрыв клюв. Но когда Сергей, уже выщипав перышки, разрезав, почистив ему зоб от скрепок, собирался зашивать, — попугай открыл один глаз и хрипло произнес: «Дурак ты!» — и снова уснул. Ни до операции, ни после попугай больше не говорил.

Близнецы — народ несколько злопамятный. И Сергей зашил синюю грудку попугая темными шелковыми нитками так, что теперь Арчибальд с черными горизонтальными полосками на синей голой груди потерял свой аристократизм и стал похож на пьяного матроса.

Да, кстати, Сережа — Близнец февральский.

Моему младшему Близнецу Вадимке три годика. Его, маленького и трогательного, приводят ко мне учить английский язык.

— Кто ты сегодня, Вадимка? — играем мы с моим маленьким братиком-Близнецом в нашу игру. — Ты мальчик или птичка?

Вадимка стеснительно поводит огромными серыми глазками и тихонько шепчет:

— Я — цветочек…

Как и все Близнецы, Вадимка очень любит природу, лошадей и свободу. Вчера он сочинил стишок: «Я скакаю по полям, по полям. Я скакаю на коням, на коням!» Талантливый, как и все Близнецы, несмотря на то, что родился в апреле.

С сестрами Наташкой и Соней мы — тройняшки, хотя они обе опоздали с рождением. Одна — летняя. Вторая вообще явилась в свет осенью. Мы понимаем друг друга молча. Без слов. Мы собираемся и по-хорошему молчим. А потому что Близнецы — народ умный, спокойный, мечтательный и лиричный. Близнецы — они такие, что обнять и плакать растроганно… Наташка носит часы на шее, как раньше аристократки носили бархотку. У ее часов длинный ремешок. Это страшно раздражает людей других знаков Зодиака. Они спрашивают — мол, Наталья Викторовна, который час. А Наташка достает из кармашка маленькое зеркальце, подносит к часам на шее и говорит: «Без пяти пять». Она вообще очень любит это время. И Соня любит. Мы все трое любим время без пяти пять. Очень обнадеживающее время. Как весна.

Близнецы, как известно, преданны и верны. Таков мой брат Близнец Чак. У него мечтательные маслиновые глаза, огромная умная голова, мокрый любопытный нос и кокетливый пушистый рыжий хвост. И когда он кладет мне голову на колени и, попирая все законы природы, говорит: «Мх-а-ма», — я понимаю, что мы, Близнецы, — такой знак, который может найти общий язык со всеми. Хотя Чак и родился в ноябре.

Недавно брела по улице, уставшая и подавленная. На углу вдруг заиграл трубач. Он так играл, этот старый полуслепой трубач в тяжелых очках и в изумительно потертых джинсах… Он так играл! Я, конечно, бросила денег в футляр у его ног.

— Спасибо, красотка! — весело поблагодарил он и опять заиграл.

«Точно, Близнец!» — подумала я. Хотя наверняка и не родился в мае… Но Близнец. Очевидно, Близнец.

Когда трубач отбой сыграет

Женик должен был приехать в июне. Из Америки. На пару дней, из Киева, куда он прилетает по делам. Женик стал в Америке большим человеком — проповедником в какой-то конфессии. Никто не верил. Наш косноязычный троечник Женик, который по-английски знал только «Stand up and go out!», убеждает теперь множество англоязычного народу в преимуществе праведной жизни во спасение души.

Мы все — его старые друзья и одноклассники — стали готовиться. Сделали ремонты в квартирах и парадных. Вымыли окна и заставили соседей. Чтоб было не стыдно за прожитые без Женика годы. Мишка Постельник совершил вообще невероятную вещь. Поскольку Женик должен был остановиться у меня, Мишка пригнал на мою улицу асфальтоукладчик и четверых почти трезвых рабочих из доротдела. И они уложили на нашей улице новый асфальт.

В воскресенье, в день приезда Женика, в четыре утра мы все отправились в аэропорт. Рейс задерживали по причине тумана. Но мы ждали. Мы даже не стали выпивать. Хотя у нас с собой было. Не стали. Наверное, из суеверия. Хотя мысль такая приходила в голову каждому и назойливо вертелась. Но высказать ее вслух никто не посмел. Перебивая друг друга, мы вспоминали события из нашей общей с Женькой жизни. Как весел он был, рассеян и беспечен, обаятелен и щедр.

Счастливы мы были в то утро. И чувствовали себя молодыми, потому что в кои веки собрались все вместе встречать нашего друга, нашего старого друга Женьку Титаренко. Из Америки.

Мы трезво дождались самолета, и наконец Женик вышел, полысевший, раздобревший, величественный. Но мы сразу его узнали! Женька! Женька!

Его кислое недовольное лицо красноречиво свидетельствовало, что это не лучший день в его жизни. Вяло отвечая на наши объятия, Женик ворчал, какой отвратительный аэропорт в Киеве. А в Черновцах еще хуже. Какая мерзкая погода здесь у нас. «У вас», — сказал он. Какая противная стюардесса была в самолете. И что летчик управлял самолетом, как будто вчера окончил авиационный институт и летал до этого дня только на тренажерах. И что все мы постарели. И плохо выглядим. И у Мишки, судя по мешкам под глазами, явно почки. И что Аркашка много курит, а Юрик — мент поганый и таким остался. А мне надо бы сбросить килограммов пять. И что Лариска уже седая. И всю дорогу Женик говорил, как ему хорошо там и как ему сейчас плохо здесь. «И называйте меня не Женик, а Джеймс. Я так привык».

Мы подумали: ничего, он сейчас отдохнет, расслабится, выпьет, и мы получим нашего старого Женьку, душу компании, хохмача и балагура. Ничего. Подъезжая к дому, Женик снисходительно похвалил дорогу, организованную Мишкой, и поощрительно сфотографировал нас всех на фоне отремонтированного дома.

Ну, вы знаете, как мы можем принять. Как мама учила. Что уже мы метали на стол — так мой дедушка-гурман радовался, наверное, на небесах. Женик, то бишь Джеймс, вышел к столу из ванной еще мрачнее, чем был. Он поругал слишком жесткую воду и сообщил, что пользуется он мылом и шампунем только фирмы «Клиник». И ничем больше. А у меня в ванной «Клиник» он не нашел.

Сели за стол. Ну! Вот тут наших мальчишек, проголодавшихся, стоически выдержавших искушение в аэропорту, постигло следующее испытание. Джеймс сложил свои пухлые белые ухоженные лапки под подбородком и принялся молиться. Сказал, что без этого к трапезе приступить не может. Молился долго, громко, надрывно, подробно, скорбно и с укоризной поглядывал на нас. Он перечислил всех своих родственников, родственников жены, поблагодарил небо за удачный перелет и за новый галстук, купленный в дьюти-фри со скидкой. И за эти ничтожные крохи, которые ему ниспосланы на вот этом вот столе.

— Женик! Ты сдурел, Женик? Ты сдурел? — это не выдержал Аркаша. — Какие крохи?! Чего тебе еще надо? Посмотри на этот стол — это же беспредел, Женик!

— Джеймс!

— Джеймс!!!

— А что тут кушать? — вяло поинтересовался Женик. — Я это не ем. И это не ем. И это мне нельзя. И не пью…

За завтраком Женик ковырялся в тарелке, вздыхал и вслух тосковал по оставленной ненадолго родине Америке и по американской еде, нещадно ругая Черновцы, дороги, воздух и приготовленную для него еду.

Мы все растерялись. Женику на самом деле было плохо. Он чуть не плакал. И мы страдали оттого, что никак не могли ему угодить.

— Женечка! — предложила наша добрая Лариска. — А давай, Женечка…

— Джеймс.

— То есть Джеймс, может быть, поедем к озеру? На природу?

Женик грустно кивнул. Он согласился. И зря. Да, мы все помнили, как Женька организовал игру в индейцев на маленьком островке на Пруте и как вечером все поспешили домой. А Женька убеждал всех остаться и грязно ругался: «Трусливые бледнолицые собаки!» И сам ночевал в рощице, в шалаше. И ничего. Но ведь это было тогда… А сейчас у него обнаружилась аллергия на укусы комаров. Наш Джеймс опух и скис еще больше. Все, Женечка, все. Решили ехать на дачу к Юрке-менту. Там прохладно, Женик отоспится, отдохнет. А мы тем временем разработаем план действий. И уже, наконец, выпьем.

По дороге на дачу Женика укачало. Он позеленел и закатил глаза. Мы еле довезли его. Потому что у него оказалась еще одна аллергия. На придорожную пыль. Он расчихался и облился слезами.

На Юркиной даче действительно было прохладно и уютно. Гостю отвели самую дальнюю комнату. Он выпил какую-то таблеточку и прилег. А мы чудно разместились на веранде, но не успели накрыть на стол, как вдруг из своего убежища выскочил Женик. Выпучив глаза, сонный и взлохмаченный, он тыкал пальцем туда, откуда сбежал, и лепетал:

— Там… там… там!.. Муха!!!

Муха, напавшая на Женика, была обычной мелкой беспородной мухой. Но мы все набросились на нее, как подразделение американских морских пехотинцев на Бен Ладена. Муха благодаря нашим слаженным действиям была уничтожена. В отличие от Бен Ладена. И на цыпочках мы убрались на веранду. Спи, Женечка!

— Дже-еймс…

— Джеймс, Джеймс. Спи, отдыхай…

Пока измученный Женик дремал, мы советовались, куда бы его повезти, чтоб не провоцировать его букет аллергий, чтоб ему понравилось, чтоб всем весело, чтоб не было комаров и мух.

— В горы, — предложил умный Аркаша, — мух и комаров нет в горах. В горы!

И, растормошив Женика, тремя машинами мы двинули в Карпаты.

— Друга в горы тяни, рискни… — орали мы по дороге.

Женик грустно вздыхал, был отрешен и печален. Ничего, ничего, Джеймс, ты сейчас увидишь такую красоту! Такую, Джеймс, что сразу станешь Жеником!

Аркадий знал свое дело. Мы приехали в маленькое горное село под Косовом, к дядьке Васылю, который держал колыбу — такую деревянную гуцульскую хату, в центре которой в специальном очаге пылал огонь, на огне жарилось свежее мясо, а Маричка, невестка дядьки Васыля, бегала в постолах меж срубленных навеки столов и подавала домашнее вино.

Хозяин крепко обнял Аркадия, мы ввели бледного, ноющего Женика и удобно расселись на крытых домоткаными веретками лавках. Аркадий пошептался с хозяевами, и дядько Васыль подсел за наш стол. Приобняв Женика огромной рукой бывшего плотогона, дядько Васыль сочувственно запричитал:

— Йой, яка людына хвора! Трэба ликуваты…

Женик опасливо блестел глазами и монотонно твердил:

— Я не пью, не пью. Я не пью…

А Васыль — мол, йой, та ж нэ даю тоби пыты, даю ликуватыся. И крикнул Маричке:

— Дытыно, прынэсы мэни джинжеры з коморы.

Улыбчивая Маричка бегом притащила стеклянную банку, где в темно-зеленой жидкости плавал какой-то невзрачный корешок.

— От, дывысь, — еще теснее обняв ослабевшего Женика, предложил дядько Васыль, — от бачиш коринь?

— Да! — чуть не плача, кивнул Женик.

— Бачиш — вин як людына: от голова, рукы, ногы… От выпьеш циеи воды живои, тилькы крапэльку — будэш литаты як птах, выпьеш дви крапэлькы — будэш сыльный як вэдмидь, а третий раз выпьеш — будэш крэпкий як гуцул! И николы нэ забудэш дядька Васыля!

Дядько Васыль был так убедителен, так уверенно и спокойно он обещал недоверчивому Женику избавление от всех болезней, что Женик решился попробовать. Но никто не сказал Женику-Джеймсу, что корень жизни — джинжер — настоян на самом что ни на есть девяностошестиградусном спирту. Женик выпил глоток, и глаз его заблестел, румянец окрасил щеки. Женик выпил еще глоток, ругнулся, схватил гитару и запел песню нашего класса: «Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет…» Женька выпил третий глоток, глубоко вздохнул и сдержанно, чтобы не расплескать радость, тихо, но отчетливо произнес:

— Гу-ля-ем!

— Женька!!! — завопили мы разом. — Женька!!! Он вернулся!!!

Мы выскочили на воздух, к реке, мы любовались маленькими водопадами и порожками. Мы слушали птиц и пели тихонько сами. А вечером разожгли костер и говорили, говорили, говорили…

Женик, уже не возражавший, что его зовут Женька, а не Джеймс, ругал Америку и тосковал по нашей радостной бесшабашной юности. «А помните? А помните? А помните?» Уставший, захмелевший, вдобавок смешавший спирт с утренними таблетками, Женька увалился спать в одной из машин, махнув нам:

— Гуляйте, ребята!

С первыми звездами мы попрощались с дядьком Васылем и засобирались домой.

По дороге посигналил Юрка-мент, он заворачивал в дачный поселок, к себе на дачу. Потом отстала и вторая машина с Лариской и ее мужем. Когда мы приехали домой, было уже совсем темно.

— Женька, вставай! Приехали, — осторожно позвал Аркадий.

— Женечка! — обернулась я назад, чтобы разбудить Женьку. Обернулась — и ахнула. Женьки на заднем сиденье не было. — Где Женька?! — запаниковала я. — Женька где? Ему же завтра лететь в Киев!

Аркаша задумался: Женька пошел спать в какую машину? Нашу, Юркину или к Лариске?

— Не помню. По-моему, в нашу. Или в Ларискину. Или в Юркину.

Мы ввалились в дом и кинулись к телефону. Лариска сорвала трубку сразу, как будто ждала. И я сначала подумала, что, наверно, Женька у нее. Но Женьки в ее машине не было. Она даже заглянула в багажник. Юркин мобильник отвечал женским голосом по-английски: мол, хозяин не может сейчас подойти. Потом.

Мы, конечно, устали, были голодны и очень хотели спать, но вернулись к машине и поехали в дачный поселок к Юрке-менту. По дороге к нам примкнула Ларискина машина. Что значит друзья! В беде не бросят. Аркаша ворчал, что если мы забыли Женика у дядька Васыля, на берегу Черемоша, то туда ночью даже волки приходят. И дикие кабаны. Аркаша — он молодец, умеет утешить, успокоить.

Долго мы стучали в Юркину калитку, сигналили, перебудили весь дачный поселок. Наконец Юрка нам открыл. По его недоуменной сонной физиономии мы поняли: Женика у него нет.

Ни на что не надеясь, мы все, вооружившись фонариками, двинулись в Юркин гараж за домом. В гараже бродило привидение. Привидение в отчаянии вскидывало руки вверх, стонало и спрашивало гаражную крышу по-английски:

— What’s up? Where am I? (Что происходит? Где я?)

— Женик… — робко и виновато позвала я. — Женик… Поедем домой. Мы тебя забыли…

— Вы меня напоили! Вы меня совратили! Вы меня бросили!!! В аэропорт!!! Домой!!! В аэропорт!!! — рыдало привидение. — За вещами и домой!!!

Нам не удалось уговорить его остаться. Он даже не согласился поесть и взять с собой сладостей на дорожку. Мы стояли в аэропорту, когда Женька помчался на паспортный контроль. И знаете: он даже не оглянулся. А Юрка-мент сказал, что вот, мол, как будто мы и не уходили отсюда с четырех утра. Как будто все еще встречаем нашего Женьку.

— Бедный Женька. Бедный мальчик… — это вздохнула, конечно, Лариска. Она у нас добрая.

— Да, — согласилась я, — бедный мальчик.

— Какой мальчик? — закуривая, поинтересовался Аркадий.

— Какой мальчик? — мрачно спросил Юрка.

А был ли мальчик? Был ли мальчик-то?

Талисман

Тяжело мне быть взрослой. Потому что частенько результат какого-либо дела напрямую зависит только от меня. Например футбол. Что вы хихикаете? Какое я имею отношение к футболу? Самое прямое. Самое!

Для футбольных болельщиков нашей семьи, мужа, сына и папы, я — футбольный талисман. Вот как бывают талисманы разных чемпионатов — пингвины, медвежата, хорьки там разные, волки. А для нашей семьи талисман — я. Причем действующий. И многофункциональный. В свободное от футбола время я не сижу на шкафу, растопырив лапы и выпучив глаза, как другие талисманы, прикрытая полиэтиленовым пакетом от пыли. Я, как часто говорит в порыве благодарности мой муж, украшаю жизнь нашей семьи — то есть готовлю, убираю, хожу на работу и зарабатываю деньги, выгуливаю, кормлю и воспитываю собаку, кота, двух попугаев и двоих детей. И только когда по спортивному каналу идет важный футбольный матч, меня громко зовут к телевизору быть талисманом. Могут вызвонить меня из салона красоты, вытащить из ванной, выдернуть из постели, украсть с работы, увезти из кондитерской, где впервые за много лет наконец встретились подруги, живущие в разных городах или даже странах. Словом, когда идет футбол, я обязана сидеть на диване перед телевизором и следить за нашими. И тогда наши выигрывают. Но нельзя отвлекаться, медитировать, думать, мечтать о своем, вязать, вышивать, рисовать, то есть делать все, чем я могу заняться у телевизора, нет, формально присутствовать нельзя, что вы… Надо следить за мячом и главное — волноваться. Причем искренне.

Иногда я беру с собой кота. Хоть какая-то забава, особенно когда футболисты вялые, а матч неинтересный. Тем более котик мой это любит. Он садится перед телевизором на хвост, водит усами туда-сюда, фыркает, а потом начинает лапами ловить футболистов или мяч. Тогда мои орут:

— Убери кота! Убери кота! Он мешает!!!

— Кому?! — ехидно вопрошаем мы с котом. — Вам или футболистам?!

Эту мою способность быть талисманом, то есть влиять на ход матча, знают все друзья мужа, сына и папы. И когда идет футбол, и когда в первом тайме наши уже проворонили два мяча, и когда уже завалили всю игру, и когда тренер уже достал что-то, чем обычно стреляются тренеры, к нам домой звонят:

— Она дома?

— Да.

— Она смотрит?

— Да.

— Она следит?

— Ой, блин, она же спит!!!

— А ну-ка подтолкните ее, эту сволочь, пусть смотрит внимательно… И пусть волнуется!!!

Беда в том, что я жаворонок, а футбольные матчи транслируют поздно вечером. Я отчаянно хочу спать. А мои орут и скандируют. И меня шпыняют так, что я борюсь с искушением дать каждому чем-то тяжелым по башке. И если от этого крика и тычков я включаюсь в матч и внимательно слежу глазами за мячом, на последней минуте наши как минимум равняют счет и выходят на ничью.

Если я смотрю невнимательно, не переживаю или вообще не присутствую у телевизора и если вдруг, как часто бывает, наши проигрывают, мужская половина нашей семьи и их друзья на меня обижаются и со мной не разговаривают.

Не могу сказать, что я скучаю, нет, бывают и симпатичные матчи. Например, однажды, когда впервые в новом составе играл «Шахтер», я все время спрашивала, почему некоторые футболисты не вымылись, прежде чем на матч ехать. Они что, прямо из шахты? И почему, интересно, главный горняк Донбасса носит игривое румынское имя Мирча? Меня строго попросили не задавать глупые вопросы и обвинили в неполиткорректности. Я со слезами на глазах жалела этих несчастных лиловых афроукраинцев, которые бегали по мокрому полю и пугливо отмахивались от снежинок, огромных, как мухи цеце. А снежинки мягко таяли на их курчавых шевелюрах и вместительных шоколадных носах.

Когда я болела и мне нельзя было волноваться, наши стали проигрывать особенно часто. Когда я была в отъезде, где не было ни российского, ни украинского телевидения, наши съехали по турнирной таблице со стремительностью бобслеистов.

Совпадения, говорите? Ну-ну…

Звонят тут как-то все мои мужчины почти одновременно, приехать домой не могут: у мужа — срочная проверка, но телевизор в его кабинете включен, у сына — срочная работа, опять же телевизор где-то там прослушивается на заднем плане, у папы — последняя перед соревнованиями тренировка, все его гимнастки прыгают и крутятся на брусьях, но краем глаза папа смотрит футбол.

Говорят мои хлопцы, быстро включай телевизор, третий канал, смотри матч, болей за наших. Лига чемпионов, поняла?! Лига чемпионов!!! Приедем — проверим. Ответишь, если что! Ты же у нас талисман! Давай, на тебя страна смотрит!

Я очень люблю нашу страну. Умом. А вот телом… Вернее, его конкретной частью — сердцем — я люблю Великобританию. Почему именно Великобританию? Ну сперва класс английский, потом факультет, потом практика в Шотландии. В общем, люблю и все! Тут ничего не поделаешь. Любишь умом и сердцем, иногда разное. Но вот из-за этой раздвоенности бывают и недоразумения.

Включила телевизор, села, смотрю. Объявляют: «Динамо», Киев. Ага. То есть наши… И «Манчестер Юнайтед»… Что?! «Манчестер Юнайтед»?! То есть… мои!!! Это же мои!!!

Я взяла кота на руки, твердо помня, что болеть надо за наших. Но это умом. А телом… Ну вы помните… То есть сердцем… Словом, сидим мы с котом, смотрим. Наши все гордые и в белом, у нас в стране все сейчас, которые гордые, они обязательно в белом. Мои же в красных кофточках и черных штаниках, не очень хорошее сочетание цветов, скажу я вам. Но зато немаркое. А белое ведь, если испачкать, так потом не ототрешь и очень видно… И такой неопрятный вид у этих в грязно-белом потом, если испачкаться…

Пока я так размышляла, наш, который гордый и в белом, бежал-бежал, шлепнулся и стал ойкать — давить на жалость. А я прямо разозлилась, ну что же он — большой такой уже, а прикидывается. Потом дяденька в полосатом, главный по футболу, судья руками маханул и назначил этот, ну штрафной. Сколько смотрю футбол, столько жду, что как скажут «штрафной», так тут же бокал хрустальный вынесут на подносе и заорут: «Пей-да-дна! Пей-да-дна!» А тут просто один футболист, мой, в красной кофточке, убегает в сторонку, немного разминается — болтает ногами туда-сюда, потом поправляет носки свои длинные и как даст ногой по мячу. Мой кот как раз к этому времени, к штрафному, развеселился, разыгрался и стал ловить мяч. Мой в красном ударил ногой по мячу, мой кот ударил лапой по экрану, туда, куда мяч покатился, и еще один мой с подачи моего кота головой вколотил мяч в сетку наших ворот. Го-о-о-о-ол!!!

— Ты смотришь?! — грозно зазвонил телефон.

— А как же! Конечно, смотрю!

— Смотри мне, смотри!

Тут я вспомнила, что мне же надо болеть не за моих, а за наших. (А подлая мыслишка проскочила, что мои и без меня справятся.)

Опять мой, такой неугомонный, уже без помощи кота отдает мяч моему, и мяч летит выше ворот. Ну так это же потому, что я болею за наших. Хотя стала страшно волноваться за моих.

Сижу, и душа не на месте — разрываюсь!

Наши приуныли чего-то, мои, наоборот, оживились, бегают такие ладненькие, проворные, и один из моих, как в средневековом поклоне, — бумс! — эх, недоглядела, а у наших-то оказались ворота совсем пустые — го-о-о-ол!!! Два — ноль в пользу моих! Хе-хе!!! — потирали мы с котом лапы.

— Ты чем там занимаешься?! — опять зазвонил телефон.

— Футбол смотрю…

— Ты хоть переживаешь?!

— Еще как переживаю! А ты меня не отвлекай! Пока я тут с тобой разговариваю, нашему в белом врезали мячом по кумполу!

Наш — шлеп! — и прилег. Лежал-лежал неподвижно… Ох, думаю, сейчас телефон звонить будет опять! Тренер в очках что-то дико заорал, руками замахал, мол, вставай и иди! Вставай и иди! И знаете что? Наш медленно встал и пошел, прямо как Лазарь какой-то совсем. Правда, очень изгваздался, пока валялся! И кофточку испачкал, и шортики, и носки! Я говорила, говорила… Тоже мне вырядились в белое! Теперь бегают замурзанные, никакого победного и гордого вида…

Пока я возмущалась, судья этот полосатый пальчиком помахал нашему, вытащил из карманчика и показал ему какую-то бумажку желтого цвета. Может, номер телефона… Или визитка доктора… Не знаю. Но этот наш футболист был страшно недоволен, очень был огорчен почему-то. Может, дорого ему было к этому доктору, что ли… Нет, ну этот судья, ну как ему не стыдно?! Мальчик, видимо, издалека, потому что негр. Без мамы, без папы… Холодно ему опять же… Никакой жалости. И пока я сочувствовала одинокому динамовскому африканцу, наш забивает гол моим аккурат под перекладинку. Нет, ну это вообще!

Мои, конечно, забегали, засуетились, мяч отбирают, и что? И ничего! Мы с котом прямо извелись оба, но наконец на сороковой минуте опять с подачи моего, который уже вначале бил, когда я еще про водку подумала, мой еще один забивает гол головой. Ф-ф-у-у-у… Этот вот парень, который все время мячик катит, чтоб его потом забить, ну он такой силач! Умеет подавать. Прямо как моя бабушка. Она и готовить умела вкусно как никто, но уж подавала так подавала!!! Прямо как мой вот этот! Я даже имя запомнила этого казака — Гиггз!

В перерыве мы с котом пили успокоительные капли и выслушивали упреки по телефону.

Во втором тайме мы с моими подустали. Да и наши совсем увяли. Лупят по штангам, падают, и почему-то только в тех местах, которые такими белыми полосочками обрисованы, кривятся и стонут — хотят, чтоб их полосатый пожалел, а других чтоб наказал. Нет, ну разве не детский сад? Мяч руками хватают. Что, можно?! Нельзя! Я уже грамотная, я сколько футбольным талисманом у нас в семье — я уже знаю, что в футболе нельзя мяч руками! Как почему? Да потому что он — грязный же!!!

После того как мой опять забил нашим, я отключила телефон. Что мне выслушивать, когда уже четыре — один. Я, конечно, для очистки совести еще поволновалась за наших, и тогда наш отправил мяч в угол моих ворот. Ну и все. Повозились немного, побегали туда-сюда, и раздался финальный свисток.

Мои выиграли у наших: четыре — два.

Ой, что я выслушала!!!

Конечно, все вокруг были уверены, что это я во всем виновата, что, если бы не путалась в своем выборе, как обезьяна в парламенте, матч прошел бы лучше. А то футболисты сами не знали, что делали.

А я им ответила, что, если будут грубить, я больше никогда не буду футбол смотреть. Лучше пойду кота покормлю, похудел от волнения, маленький мой…

— Кис-кис-кис! Зида-а-ан! Кис-кис! Кушай, Зидан, кушай, Зиданчик дорогой, кушай, киса…

Прощай, душа моя, Манюня!

Манюня очень любила Пушкина. И мужа Фиму. Но разною любовью.

— Фимуля, — предложила Манюня на их с Фимой свадьбе, — поедем в свадебное путешествие в Ленинград. Пойдем на Мойку, двенадцать… А?

Фима по натуре был философ. Он не умел конкретно отвечать на вопрос. Он умел его обсуждать. Вопрос поездки обсуждался несколько лет.

Манюня звонила маме:

— Мы завтра едем!

Назавтра она звонила снова:

— Мы уже не едем…

Еще через несколько лет после рождения Ларочки, а потом и Мишки они наконец взяли билеты в Ленинград. Но Фима заболел.

— Мы снова не едем, — звонила Манюня родителям, — у Фимы радикулит…

Но однажды, перед очередной проверкой на предмет подпольного шитья верхней мужской одежды, предупрежденный заранее Фима, разнося по знакомым отрезы, вдруг взял и обиделся.

— Хватит! — вскричал он голосом трагика. — Свободы! Надоело! Надоело слышать условный стук! Надоело говорить пароль! Ехать! К маме!

Фимина мама жила в Израиле.

— Только после Ленинграда! — отрезала Манюня.

Ничего не оставалось делать. Фиме пришлось согласиться.

Была суббота. На Мойку, 12 пришли рано утром. В арке при входе в музей Пушкина висело объявление: «Музей закрыт на реконструкцию до 1987 года».

На дворе стояло лето восемьдесят второго. Документы были уже поданы. С работы их уже уволили. Манюня прислонилась спиной к стене и закрыла ладошками лицо.

— Слушай, — вдруг загорелся всегда нерешительный Фима, закинув голову и разглядывая здание, — вон открытое окно. Я подсажу тебя, ты подтянешься и заглянешь. А вдруг там его, Пушкина, кабинет! А я тебя внизу подержу за ноги.

Так и сделали. Фима кряхтел внизу, поддерживая жену. Манюня кое-как вскарабкалась на узкий цоколь, уцепилась за проржавевшую жесть подоконника и заглянула в распахнутое окно. Посреди комнаты стояла обыкновенная двуспальная кровать. На одной половине кто-то спал, уютно свернувшись под простыней. На второй — легкое одеяло было отброшено, поверх него лежала газета и очки.

— Это квартира… — прошептала Манюня мужу вниз.

— А?! Поднять повыше? — не расслышал Фима и чуть подпихнул Манюню вверх так, что она очутилась в окне по пояс.

— Это квартира! — запаниковала Манюня. — Отпускай! Отпускай! — отчаянно зашипела она, царапая ногтями подоконник, чтоб не грохнуться спиной назад.

— Я не могу выше! — сварливо возмущался Фима, перехватывая ноги жены под коленями. — Имей совесть! У меня же радикулит!

— Пусти-и-и! — тихо скулила Манюня. — Пусти, пожалуйста! — шепотом умоляла она.

— Стой, где стоишь! Пушкинистка! — ворчал Фима, ухватив жену за щиколотки.

Манюня с ужасом думала, что вот она, уже не очень молодая женщина, фармацевт, мать двоих детей, дочь таких приличных родителей, внучка замдиректора базы галантерейных товаров, племянница раввина Черновицкой синагоги, висит тут, в Ленинграде, на чужом подоконнике! Торчит тут боком в раме окна, как портрет Лопухиной, и сейчас ее заберут в милицию…

Где-то посигналила машина. Голуби шумно метнулись с парапета набережной на крыши домов. Манюня не удержалась, и Фима, забыв про радикулит, еле успел ее поймать.

— Там… там… — захлебывалась Манюня, — люди там живут!

— В музее?! — удивился Фима и находчиво предположил: — Может, потомки?

Манюня согнулась пополам и, хватаясь руками за живот, засмеялась. Она смеялась и смеялась. Долго. Пока не начала плакать. А потом плакала, плакала и плакала…

…Ночью в поезде Манюне приснился Пушкин. Он шел ей навстречу по набережной, в крылатке, раскинув руки; он шел и кричал:

— Прощай! Прощай, душа моя!

Прощай, душа моя, Манюня!..

Посадил дед репку…

Все мы родом из «Репки». Кто не участвовал в постановке «Репки» в первом-втором классе средней школы? Есть такие? Бросьте! Киньте в меня! Не верю. Если не участвовали, значит, мечтали.

Как хорошо я помню «Репку» моего детства! В назначенный предновогодний день в зале на утреннике собирались мыши, кошки и собаки, бабки в платках, внучки с косами и в зеленых сарафанах, дедки с бородами из мочалки и желтые пузатые репки, которых держали в углах до выступления, чтоб их не помяли. И ведь новогодние утренники в этот день были не только в нашей школе…

И вот мне представилось… Если, допустим, спустя двадцать-тридцать лет собрать участников «Репок», как собираются выпускники школ. И по категориям: например, в ресторане «Глобус» собираются дедки и бабки, в кафе «Бинго» — внучки, в банкетном зале столовой стадиона «Колос» — Жучки, в комплексе отдыха «Северная звезда» — кошки, а в отеле «Хилтон» — мыши… Не надо вопросов! Все и так ясно. Репки собираются в казино. Ну или в Куршавеле. Почему так? Вы кто? Токарь вы? Ага, все понятно. Вы в «Репке» играли Жучку. Как догадалась? Теория есть одна. Смотрите.

Вот, скажем, из репок, когда они вырастают большие-пребольшие, получаются депутаты и профсоюзные работники. Проверено.

Однажды пришла к одной такой. Сидит за своим столом репка. Основательно сидит, много лет. Вросла уже. Какую-то проблему у нее пыталась решить. Куда! Тянешь-потянешь, а вытянуть… Тут нужно не только бабку, дедку и всю домашнюю скотину звать. Тут надо тяжелую артиллерию — тридцать три богатыря, триста спартанцев… А лучше Али-Бабу и сорок разбойников. Умаялась я рядом с этой репой, ну ничем ее не проймешь. Тогда решила протестировать. Для наглядности. Спрашиваю: а который час? А она: мол, это пожалуйста, который час — это всегда пожалуйста, сейчас будет вам точное время, до секунд… И включает компьютер. А он что-то никак загрузиться не может. Тогда репка секретаршу позвала. Секретарша — какого-то юношу. Юноша Эдика кликнул. Эдик — какую-то Аленку. Аленка стала своему сыну домой звонить — он хорошо в компьютерах разбирается… Наконец вытянули репку — включили компьютер. Она обращает взор в нижний уголок монитора и важно объявляет: «Три часа двадцать минут». И выключает компьютер. Все. А мы все вокруг нее как дураки стоим…

Я ей: «Георгина Михайловна, ничего не хочу уже, ничего, только скажите, а вы в «Репке» кого играли? Ну, когда в школе учились в первом классе? Кого? Не Репку ли?» Она: «Ну да!»

А я так и знала! Ну конечно, слов учить не надо, сиди себе, жди, когда всех позовут и тебя вытянут. Из репок такие и выходят.

Да. Из дедок и бабок хорошие люди получаются, надежные, справедливые. Кто деда играл, тот хороший семьянин. Идеальный семьянин. Сорочка вышитая. На баяне играет. Подсолнухи вдоль забора растут. Дедка — это когда-то председатель колхоза-миллионера. Или даже начальник узловой железнодорожной станции, директор клуба, президент… да нет, банка какого-нибудь. Фабрики небольшие дедки открывают, заводики, фермы… Молодцы они, дедки.

А девочки-бабки — они обычно склонные к полноте, поэтому добрые и хлопотливые. Эти становятся хорошими поварихами, медсестрами — хоть к ране прикладывай, такие… Библиотекари еще, уютные, спокойные… Люблю людей этих, которые из бабок.

Внучки — учительницы начальных классов с обиженными личиками, хорошенькие секретарши некрупных руководителей, бывает, актрисы, которые в сериалах играют. Обычно обманутых девушек из провинции. Которые приезжают в большой город и вдруг память теряют. И невинность. Это внучки, да.

Из Жучек — работяги, просто работяги, где бы ни трудились. Токари высококлассные, строители, землеробы, спортсмены… Футболисты из Жучек о-го-го какие получаются. Но Жучки — они без особой харизмы. Без харизмы. Инициативы у Жучек, выдумки, фантазии и еще чего-то там маловато. Ему сказали — он сделал, поднял, накосил, перенес, ударил, забил, выстрелил. Не сказали — сидит, ждет, когда кошка придет, подскажет.

Кошки… Загадочные… Кошки — всякие, разные. Кошки — они сами по себе. Но настоящие женщины. Где бы и кем — женщина она, женщина. Ну вы понимаете, да. Есть гламурррррные, есть даже умненькие, а дурррочки, так они вообще самые прррелестные. Даже есть талантливые. Дикторы телевидения. Журналистки с сигаретками. Риелторы…

Дальше. Мышки… Вот это вот отдельная статья. Ох эти мышки! Эти всюду пролезут и свое оторвут или отгрызут. При этом хвостиком махнут, все покатится в никуда, все побьют и за собой пустыню оставят. Из мышей получаются маленькие уверенные дамочки. С крепкими ногами. Мышь, которая уверена, что если бы не она, мышь, то фиг нам этот овощ выдернуть, а потом и кушать его, этот сомнительный национальный деликатес. И она, мышь, еще научит и дедку, и бабку, и внучку, и собаку с кошкой, и весь свой народ, как правильно продукты питания из земли выдергивать, потому что никто не умеет, никто не знает, как правильно. Все неправильно, все несправедливо! Одна она, мышь, наше все! При этом ей наша пресная терпкая репка и даром не нужна… Она сыру поест. В Швейцарии. Ей бы только хвостиком помахать. Хвостиком. И чтоб все-все видели. Вот это мышки. В рюшках и бусах…

Такая вот простая, но удивительная сказка «Репка».

Ну? А вы кого в «Репке» играли?

«Твой лик печальный бел и светел…»

Зима учился в Щукинском и сдавал дипломный спектакль. Таких актеров, которые нужны были ему — не обученные декламировать и представлять, а красивые, смешные, обаятельные, чтоб гибкое мышление, легкая пластика и сочный голос, — не хватало. Словом, задача сложная. И если женщин в его театре было достаточно, даже с лихвой, благодаря романтической внешности самого режиссера, то мужчины были дефицитом.

И вот, когда в мебельном цеху он с художником уже заказывал декорации, ему встретился Паата.

Почему Паата, травматолог, врач-спасатель, оказался у нас? Почему он встретился Зиме в мебельном цеху?

Недаром говорил Боря Гадай, птица-грузин из пьесы Резо Габриадзе: «Эх, пропадем мы, грузины, среди крашеных блондинок…» И правда — эх. Грузин — скала… А вот женщины — грузинская традиционная национальная слабость… Поэтому Паата как-то ослаб и поддался. Словом, втрескался страшно в нашу местную красавицу Галю. Она там в Грузии на лыжах спускалась с горы и упала. Она упала, а Паата погиб. Вот смотрите, Галя подвернула ногу там, на лыжном курорте, так? Врач обычный что должен был записать в Галином анамнезе? Там, нога, связки — то да се… И общий вид больного: «Кожные покровы бледные…» Так?

А Паата мало что везде писал не слово «конечность» или «ступня», а «ножка», так еще и зафиксировал в Галиной карточке: «Твой лик печальный бел и светел…»

Но Гале некогда было обращать внимание на грузинских поэтов, она спешила домой. Поэтому, как только смогла ходить, тут же и уехала, не обратив внимания на влюбленного героя-спасателя… И Паата ломанулся за ней следом, благо у нее в карточке был адрес.

Так он что придумал, этот Паата! Приехал к нам, так? Покрутился, изучил обстановку. Сначала планировал медленно и важно ходить мимо Галиных окон, чтоб она из окна его увидела и страшно удивилась:

— Э! Мама, иди посмотри! Так это же Паата, мой знакомый врач-спасатель, когда я на лыжах падала с горы, а он меня из сугроба выкапывал!!!

Галя, к слову, тогда, чтобы вы знали, жила на втором этаже. Так вот, Паата собирался фланировать мимо ее окон на ходулях, делая вид, что просто так приехал отдохнуть и прогуливается туда-сюда, чтоб у Гали, ее мамы и сестры речь временно отняло от неожиданности. Вот вдруг в окне проплывает фигура Пааты… И он даже головы не повернет на их изумленные физиономии… Шагает, курит, гуляет, скучает… Такой ладный, поджарый…. Мол, а что, нельзя, что ли? Где я хочу, такой красивый, там и разгуливаю…

Для чего это все? Эффект неожиданности, понимаете, да? А потом быстро приедет мама Пааты, брат Пааты Важа и жена брата Пааты Марина. И куда Гале деться тогда… Учитывая, что все они мало что врачи, так еще и поют, как ангелы. А в грузинской музыке много воздуха, она держит тебя на поверхности, не дает утонуть, а наоборот, с каждым тактом поднимает тебя все выше и выше… И дальше дело техники.

И когда Паата уже заказывал ходули — правильно, в мебельном цеху, — там познакомился с Зигмундом. Зигмунд, с бородой, трубкой и в черном свитере, эффектный, такой красивый, почти как грузин, хитростью подружился с Паатой, потому что такого пригожего актера нельзя было упустить. И Паата увлекся этой замечательной идеей вскружить голову девушке Гале не только трюками на ходулях, но и произвести хорошее впечатление через искусство. А ходули могли и подождать до следующего решительного шага. И Паата, как дефицитный актер на первых ролях, стал качать свои права.

— Интриганы вы! — кричал Паата. — Вы все хотите играть наших. А Паата должен играть фашистского старосту Стецюка, да?! Я что, дурак совсем, да? Паата что, себе враг? Паата что, своей маме враг?! Моя мама знаете кто?! Она в молодости танцевала в Доме культуры города Риони прекрасный танец, моя мама. На все праздники танцевала моя мама! Танцевала-танцевала, прыгала-прыгала, кружилась-кружилась, демонстрировала в танце любовь и уважение к партии, а в конце танца моя мама с длинными косами, молодая такая, гибкая и прекрасная, из большой вазы доставала портреты Сталина и Мао Цзэдуна и поднимала высоко вверх двумя руками! А вы хотите, чтобы Паата, потомственный грузинский и немножко китайский патриот, играл классово чуждую его семье роль эсэсовского прихвостня — старосту в кожухе, с повязкой на руке и в кепке на голове?!

Конечно, Паата хотел играть только хороших, потому что мама приедет специально. И брат Важа приедет. И жена брата красавица Марина. Потом что?! Будут рассказывать дома соседям, что Паата играл фашиста. И соседи к его приезду выставят в чердачном окне пулемет, недолго разбираясь.

— Не буду играть фашистского старосту. Тогда я ухожу, Зигман, ухожу!

— А что ты хочешь, Паата?! Это же театр. Такая пьеса. Про войну, Паата. Надо, Паата.

Паата схватился за голову и завыл:

— Маму мою пригласил! Брата Важу пригласил! Марина — жена брата — приедет! Мою девушку сватать приедет! Ножика сейчас нет тебя зарезать, коварный Зигман!!! Пистолета нет тебя застрелить! Слов плохих нет, тебя оскорбить! Заманил меня холоднокровно, а сам меня фашистским старостой делает! У нас в роду никогда старост не было! Меня даже в школе хотели старостой выбрать — так я отказался! Я хочу играть раненого героя. Чтобы сдержанно стонать. Чтоб лицо мое прекрасно искривило страданием!!! Чтоб моя девушка пришла в театр и видела, какой я сильный и мужественный!!! Чтоб она обливалась слезами и гордилась! Чтоб попала под мое обаяние через мой образ храбреца и силача! Сережки ей подарю, моей красавице, купил сережки моей Гале и ее маме… Скажи, возьмет ее мама из рук фашиста сережки в бархатной коробочке?! Не буду тебе выступать! Все! Пойду ходули доделывать, чтоб мимо Галиных окон гулять.

Зигмунд махнул рукой и отдал Паате роль советского партизана. Раненого… Легко… Но в голову.

Странно, и почему он тогда хромал? Почему Паата хромал, когда выходил на сцену, опираясь на Леньку Десяткина, тоже советского партизана? Паата, легко раненный, но в голову… Переигрывал…

Кроме того, Зигмунд весь текст отдал Леньке. У Леньки почти не было акцента. У Гришки Постельника был и у Пааты был, а у Леньки почти не было. Но Гришка очень хотел слова, а ему дали только: «Это мы, партизаны». Гришка заявил, если не дадут слова, он уйдет. По примеру Пааты стал шантажировать отчаявшегося Зигмунда. Гришка очень хотел говорить много слов и петь любимую песню своего папы, песню про войну. Ну пусть не петь во весь голос, развернув грудь, как Николай Гнатюк, но хотя бы напевать. Вот так: «Ка-закии-и! Казаки-и-и! Едут-едут по Берлину наши казаки…»

Но Зигмунд сказал, что песня эта не годится, и не потому, что Гришка не казак, а потому, что песня эта отражает взятие Берлина, а в пьесе, которую ставил Зигмунд, до Берлина было еще ох как далеко.

Кстати, этот казак, Гришка, и жена его Ада потом таки уехали в Германию… Обиделись на все окончательно и уехали. Катались по Берлину… наши казаки…

Но это было потом. А тогда все были увлечены, готовились к премьере.

Паате дали в спектакле петь под гитару и парочку реплик, где, как считал Зигмунд, не будет очень слышно акцент Пааты.

Короче, хата такая украинская…. Там крестьянка Валентина, вдова лесника, пышная и шикарная… Почему она губы накрасила, простая лесничиха времен Великой Отечественной войны, почему глаза подвела, как Майя Кристалинская… И никто не успел ее поймать в кулисах, щеки и губы оттереть… Так и вышла со старинным утюгом в руке, мотала им, мотала… Мать Пааты, та самая, которая в молодости танцевала танец лояльности к коммунистической партии, осведомленная целиком о содержании пьесы, сообщила соседям по зрительному залу, Гале, Галиной сестре и Галиной маме:

— Это вдова лесника, она охлаждает утюг…

— Мы видим, — вежливо ответила Галина мама. Она очень настороженно относилась к попыткам Пааты наладить отношения. Она предупреждала Галю, что у грузина, конечно, большое, горячее, но очень вместительное сердце. Что в него помещается много девушек с печальными белыми светлыми лицами.

Вдруг стук.

— Хто там? — кокетливо поинтересовалась простая крестьянка Валентина, вдова лесника, с утюгом.

— Гэта мы… — громким, но интимным шепотом из-за кулис сообщил Ленька Десяткин.

— Мы! Партизане… — уточнил Гришка Постельник, партизан, раненный в ногу.

— А вы хто, русские? — забеспокоилась Валентина, приставив ладошку козырьком ко лбу, как будто в поле, глядя в кулисы.

— Ну канешна русскии, — с жаром нетерпеливо подтвердил Гришка Постельник.

— С’авецкии! — деловито уточнил Паата…

— А-а-а… — задумчиво протянула простая нарумяненная, с подведенными глазами крестьянка Валентина с утюгом. — Ну тогда входите.

И эта подозрительная тройка русских партизан практически выпала в обнимку из-за кулис на сцену. Они дружно вывалились, бережно поддерживая друг друга, вот тут-то Паата с перевязанной головой и захромал для пущей, видимо, важности, опираясь могучей рукой горного врача-спасателя о плечо хрупкого фотографа Ленечки Десяткина. С другой стороны, как сиамский близнец, к Леньке приклеился Гришка Постельник, раненный непонятно во что. Втроем они бойко подскакивали, несколькими ногами сплетясь навечно, и допрыгали до лавки, покрытой домотканой дорожкой…

Там дальше по сюжету было так: по замыслу драматурга, раненые солдаты ждут грузовик, который должен за ними приехать в лес, забрать их в тыл, кого в госпиталь, а кого дальше на фронт. Но грузовика все нет, а фашисты наступают и наступают. И уже слышно канонаду, взрывы, фашистские «мессершмитты», а конкретно слышно, как Зигмунд в кулисах остервенело молотит палкой по старому письменному столу, на котором лежит кусок жести.

Паата и его друзья все это мужественно терпят, хотя сам Паата уже нет-нет да и бросает ненавидящие взгляды в кулисы, где, не на шутку увлекшись, резвится со своей палкой Зигмунд. Фашистского наймита Стецюка играл безотказный могучий Федя Чупак. И когда он, мрачный и заторможенный, медленно вошел на сцену, Паата вдруг услышал нежный Галин вздох:

— А-а-а-ах!!!

Паата хищно зыркнул в зал: еще этого не хватало, чтоб его Галя восклицала: «А-а-а-ах!!!» при виде какого-то полицая Феди Чупака.

— За Родину!!! — крикнул Паата. — За Галю!!!

И поправ весь текст, весь сюжет, кинулся на Федю. Его раненые собратья, не растерявшись, рванули следом… Потасовка случилась нешуточная. Из зрительного зала на сцену полезли друзья Чупака. К советским партизанам присоединились ветераны войны, которых пригласили на спектакль, потом брат Пааты Важа, горячий человек, и Галин папа… Зал восторженно ревел. Мама Пааты кричала из зала:

— Вперед, сынок! Надавай им как следует!

За кулисами бегал Зигмунд и в отчаянии рвал на себе кудри. Такого чудесного представления город еще не видел. Занавес дернулся и растерянно поплыл, закрывая схватку в самом разгаре…

Диплом засчитали — говорят, что это расценили как современное прочтение, как новый подход, когда в действие активно вовлекается зритель.

Галя, конечно, согласилась выйти замуж за героя-спасателя Паату. Тем более что он первым бросился на фашистского старосту.

А Зигмунда пригласили работать в наш областной музыкально-драматический театр имени Ольги Кобылянской, но что-то у него там не сложилось. Потом он уехал в Израиль, а там сейчас война, не театральная совсем. Настоящая война.

Кстати, Паата и Галя — тоже там. Их сын, парамедик, работает в госпитале.

Экспонаты из Дрогобыча

Музей есть этнографический под открытым небом недалеко от Марселя во Франции. Видели когда-нибудь? Стоит такая огромная деревня, из всевозможных домов, хат, хижин составленная. А домики эти из разных концов света привезены.

И есть в этой деревне украинское подворье девятнадцатого века. Все как полагается — хата, рушники, печь, лампадки в красном углу, земляной пол, лавки, дощатый стол, ткацкий станок, глиняные горшки на заборе…

Рома Биленко там работал. В музее этом. Кем-кем… Экспонатом. А что тут удивительного?

Рома изображал хозяина хаты: важно прохаживался по двору в вышитой сорочке и соломенной шляпе, потягивался и зевал, по-честному колол дрова, ворошил и перекладывал сено с места на место, сооружая стог, убирал во дворе, копался в огороде. Короче, вел размеренную жизнь крестьянина конца девятнадцатого века. Тем более Рома наш университет окончил — факультет истории и марксистско-ленинской философии.

А у плетня стояли туристы, наблюдали, интересовались, как идет жизнь в украинской сельской хате девятнадцатого века. Украина же сейчас в большой моде.

Но во Франции с каждым днем все больше и больше наших соотечественников. Приезжают они в основном как туристы и остаются жить в стране на нелегальном положении до тех пор, пока не найдут работу. А там уже как судьба повернется. Если работодатель будет доволен, он сам может помочь оформить вид на жительство, а нон так нон. Депортация.

И вот из города, где родился, учился и работал наш Рома до отъезда во Францию, приехала знакомая. Ну просто знакомая. Где-то когда-то пересекались по работе. Ну правда! Ну просто, просто знакомая по имени Оксана. Приехала — ни жилья, ни работы. Позвонила Роме: Рома, что делать, выручай, Рома!

Рома добрый. Подсуетился, все организовал, договорился: устроили Оксану в этот же музей. На должность жены. Тем более она пышная, симпатичная. Косу ей привязали к голове, очипок надели, такая сортовая Наталка-Полтавка в возрасте получилась.

Жизнь в хате пошла веселей: Оксана бегает по двору, борщ варит, песни поет про черные очи: «Чорни очка як тэрэн…»

Нет, ночевать они уходили каждый к себе после закрытия музея, но с утра демонстрировали посетителям крепкую украинскую ячейку общества девятнадцатого века. С большой симпатией друг к другу.

А тут муж Оксанин приехал Мыкола. Как?! Шо такэ?! Оксана! Ты бач! Що цэ за маскарад, Оксана?! Казала, в музее работаешь, а ты тут в музее уже замужем?! Пидманула-пидвэла, значит, Оксана?!

Ну и как полагается, не разобравшись, стал гонять Оксану вокруг хаты. А туристам радость! О, уже веселей как-то! Жизнь-то налаживается в украинской хате… Французский двор, голландская мельница деревянная, кирха немецкая, английский дом-крепость, японский садик пустые стоят, без посетителей, а у украинского плетня отбоя от туристов нету. Локтями зацепились, торчат головы любопытные разноцветные меж глиняных горшков на заборе.

— Ты ж бисова баба! — орет Мыкола на бегу. — Вбыв бы!

— Ой, рятуйтэ, людонькы добри! — верещит Оксана и несется мимо туристов, шлепая босыми ногами. И косится на зрителей, какое она производит впечатление.

— Что-что он кричит? — интересуется пожилая английская леди в белых брючках.

— А! Это он кричит: «Так не доставайся же ты никому!» — со знанием дела отвечает ей господин с видеокамерой на груди.

Даже администрация до поры до времени не вмешивалась: сбор высокий, рейтинг музея растет, а то, что в украинском разделе лишний экспонат появился, хоть и довольно крикливый, так он же зарплату не просит. Так только — поорет, побегает, а в перерывах борщ шумно и с аппетитом ест, а потом под тыном спит обиженно, прикрыв лицо шляпой. Только потребовали от Мыколы, чтоб он тоже надел вышиванку и ходил по двору босиком. А так пусть себе.

Стал Мыкола официально приходить в музей как на работу: обедать, спать под шляпой, Оксану воспитывать, а между делом помогать Ромчику по хозяйству. А после работы они вдвоем под вишней выпивали и обсуждали политику, родину и Оксану. Театр, честное слово.

Ну а родня у Оксаны большая. И любящая. Соскучились. Ну не так чтоб уж совсем без нее не могли жить в Украине, не так уж. Но слух дома прошел, что у них с Мыколой уже и хата своя во Франции, и хозяйство завели, а еще Мыкола им в письме написал между прочим, что даже наемный работник есть. Из наших. По имени Роман.

Та шо мы, хуже чи шо?! И поехала родня с тургруппой проведать любимую Оксану. С хитрым прицелом: а вдруг и им повезет, раз Мыкола с Оксаною так легко во Франции разбогатели.

Сначала страшно удивлялись, почему надо деньги платить, чтоб в Мыколыну хату пройти. Потом, когда все открылось, уже было поздно: группа уехала, а Оксанины родичи остались.

Где-где… В музее, конечно. С узлами-чемоданами своими, растерянные, вспотевшие, в пиджаках и шляпах на затылках… Остались. У Романа на шее. Говорят Мыколе: мол, сами виноваты, не надо было брехать в письме. А Мыкола: а кто ж вас всех звал сюда в ваших шляпах и пиджаках коричневых? «Понаихалы тут у нашу Францию! Чи вас звалы сюды?!» Слово за слово — уже крик стоит. А Рома вообще в панике, на всех шикает. Родня огрызается: да ты вообще наймит, сиди тихо тут! Шляпы поснимали, отдуваются. Оксана Рому защищает. «А шо это ты, бисова жинка, чужого чоловика захищаешь?!» — это уже Мыкола придирается. А родичи в пиджаках его поддерживают — мол, да, чего это ты, Оксана! Опять ссора, опять вокруг дома забегали. Но уже толпой. Всем коллективом. Семейный забег. Сразу и не разберешь, кого бить хотят, — бегают-то по кругу. То Оксана из-за хаты впереди всех, а родня ее догоняет. То Ромка в обратную сторону несется, а все за ним с гиком, уханьем, притопами. Крик. Визг. Скандал. Чемоданы летят. Грохот падающих экспонатов. Уже за вилы схватились. Рубахи на себе раздирают. Чубы друг другу треплют.

А туристы не то что тропу — автобан к этому домику протоптали. Не оторвешь — часами стоят. Каждый за своего болеет, ставки делают. Наблюдали и выяснение отношений, и перемирие во дворе под вишней за столом. И песни слушали напевные украинские — «Мисяць на нэби, зироньки сяють…» Украинцы — они ж гостеприимные, туристов горилкой стали угощать, варениками. Народное гулянье устроили, международный фестиваль, можно сказать.

Все испортила администрация музея. Когда обнаружила такое огромное и неконтролируемое количество новых живых экспонатов, решила, что украинцы опять революцию затевают, но уже на французской территории. Испугались, что похватают они флаги разноцветные и пойдут на Бастилию. Кто их, этих украинцев, поймет. Ну и разогнали всех. С большим трудом. И Рому тоже уволили.

Ромка после этого еще немного покрутился, то там собак выгуливал, то тут грузы таскал, потом сунулся поступать в Иностранный легион.

— Да, — сказали ему в приемном офисе Лежьон Этранже, — да! Вы сделали правильный выбор, месье! Вы легко получите французское гражданство, если вступите в Лежьон Этранже и поедете в его героических рядах… в Африку!

И где здесь логика?!

Но все решил вопрос, обыденный такой вопросик, который задавали каждому будущему легионеру: «Готовы ли вы погибнуть за Францию?» Ромка подумал, почесал в затылке и ответил:

— Та не-е-е… — и добавил: — За Францию — не, точно!

Ну ему и ответили, дескать, тогда парти цивиль, то есть давай, парень, не морочь тут нам, французам, голову…

И Ромка поехал домой. В Украину. Там ведь большие перемены. Обещают, что все будет по-другому.

Он и поехал. Раз обещают…

«Выключай, Аркаша!»

Хватит! Не могу, надоело! Никаких сил нет! Все! Выключай, Аркаша, выключай! Так жить нельзя! Кто говорил? Кто-то уже это говорил? Когда? Давно? Значит, с тех пор ничего не изменилось.

Лицо косметической фирмы… Лицо компании по производству часов… Лицо парфюма… Лицо геля для душа… Лица, лица… Сплошные лица чего-то…

Капельницы ставить у нас некому. Кашу детям варить в детсадах. Телят поить. Цветы сажать. Хлеб печь…

Новости утренние ведет юный бюст с губами. Ток-шоу — инфантильная косматая шепелявая страхолюдина. Без мата вообще не обходится, поэтому все ток-шоу — сплошное биип! биип! биип! Свист стоит на всех каналах.

Но мы, Аркаша, ничего с тобой не понимаем: сейчас это называется «стильно», «актуально», «креативно». Я не нервничаю, Аркаша, я абсолютно спокойна.

Женщин за сорок в стране, видимо, нет. Их просто нет. Нет, ну парочка где-то завалялась, конечно, — в школе вон, в классе, вечером засиделась над тетрадками с детскими сочинениями «Кем я хочу стать», где сплошные «топмадели», «везажысты», «стелисты» и «пивицы». Сидит, валерьянку пьет… Потом в библиотеках — тихие, умные, спокойные, шалью укрытые — есть еще одна-две…

Ты помнишь, в Ялте мы шли с пляжа и встретили пожилую даму? Обрадовались: актриса, известная актриса! И стали вспоминать, где мы ее видели… А-а-а! «Дядя Ваня», телевизионная версия. И «Странная миссис Сэвидж». А ребенок наш и говорит: нет, мама. Эта женщина рекламирует отбеливатель. Отбеливатель. И порошок для чистки всех поверхностей. Она — лицо отбеливателя. Понял, Аркаша? Она — лицо хлорки… Нет-нет, я спокойна, я совершенно спокойна.

А подруга Хрюши, Фили, Степашки и наша с тобой, Аркаша, в нашем счастливом детстве — теперь известное лицо стирального порошка. Правда, это лицо она делит с лисой. Ну, такой мультяшный зверь — лиса. Почему-то любит стирать цветные футболки эта лиса. Придурочная.

А в Москве, помнишь, Аркаша, в театре? Дама в шляпе и тальме, среди декораций: «Извольте изъясняться, как в благородном обществе подобает!» Мы насторожились. Что-то не так было в ней, что-то не так. И правда! Это ведь, как мы вспомнили, именно она так грозно-наступательно прямо с экрана смотрит тебе в глаза и без «здрасте», с интонацией следователя «здесь-вопросы-задаю-я»: «За-пор?!» И мы все головы в плечи виновато, трусливо: «Не-не…». А она: «Да-да! Запор!» А эти романтические подробности, изложенные ее металлическим голосом…

И кто тогда на спектакле поверил ее жеманному «Полноте, милостивый государь!»? Бедняга… Потому что она для нас для всех — уже не княгиня Бутурлина, а лицо запо… ой, лекарства специального. Кстати, помнишь, Аркаша, на собаке попробовали — никакого эффекта…

Что? Для людей? Для каких людей? Что у нас, Аркаша, для людей?!

Певица поет, прыгает, машет ручонками… Песни — как стук копыт старого коня: «Ты-гы-дык! Ты-гы-дык!» Ну, так певица эта — лицо жвачки от кариеса.

Ой, а видел, Аркаша, какое страшное лицо у этого нового шампуня от облысения? Никогда не куплю, никогда…

Собрались люди на кинофестиваль, раскатали дорожку красную и пошли по ней: важно шествует лицо сметаны (пополам с крахмалом), аккуратно на каблучках семенит личико шоколадки с пузырьками (вместо какао — соя: я вас предупредила), вышагивают роскошные керамические зубы пасты от пародонтоза, чешут стройные точеные ноги мази от варикоза, валит грешная морда средства от алкоголизма…

Ой, а эту девочку жалко — проблемы будут с замужеством. Она — лицо прокладок. С крыльями!

Я не кричу, Аркаша! Я не кричу! Это я так разговариваю теперь!

И самое страшное и неисправимое: по красной дорожке навстречу славе прется кролик. Я не кровожадна, Аркаша, нет, но чтоб он сдох, этот кролик! О-о-ой… Ладно, пусть живет, но пусть напрочь потеряет голос. Насовсем. Кролик, поющий «Заздравную чашу» из «Травиаты», — это, конечно, прикольно. Один раз. И не для всех. Потому что в ноты не попадает совсем! Нарочно, скотина! Этот кролик — лицо карамелек цветных. Ни за что! Никогда! Вижу карамельки эти — сразу тошнит, сразу. Потому что это животное фальшивит каждые полчаса! Верди уже не переворачивается на том свете, он как миксер крутится — 1200 оборотов в минуту.

Куда бы обратиться? Куда?.. Зачем мне твои капли? Не нужны мне твои успокоительные капли!

Аркаша! Ты просто вчера не видел, а я этот концерт по телевизору смотрела. Замечательный концерт. Но у него единственный недостаток, маленький такой недостаток: его вообще нельзя было выпускать в эфир. Нельзя было! От ребенка на протяжении всего концерта экран «Плейбоем» закрывала. Почему? Ну… Пусть лучше «Плейбой» смотрит. Там хоть не поют, в «Плейбое», и не танцуют…

Кто нервничает? Я нервничаю? Ну что ты… Я даже рада, я в порядке! Замечательный концерт, просто замечательный. Но я бы чуть-чуть изменила там кое-что. Чуть-чуть… Вот вместо вот этой вот голенькой… Как мальчик?! Вот это вот, которое рассказывало, что оно зажигало в Лас-Вехаси, оно — мальчик?! А я думала, что раз оно — лысое, в кружевах, в трусиках в облипочку, с зелеными ресницами и в башмаках американских коммандос для хождения по минному полю, — я думала, что это девочка… Стоп, а грудь? А… да-да… Стильно… Хорошо, а татуировка «Я душка»? Он действительно душка, Аркаша? Душка?!

Так, все, Аркаша! Выключай! Тихо чтоб… Выключай давай, говорю! В лес пойдем, в горы, птиц послушаем, водопад, ветер… Вдруг это все еще есть…

Приходите, бургомистры, я вас чаем угощу

Я хотела бы, чтобы ко мне в гости пришел бургомистр. И побыл у меня в гостях часик-два.

А чем мы хуже голландцев?

Вон, моя подруга Катюша Потапова из маленького голландского городка на днях пишет:

«Вчера получила гражданство. Ко мне домой приходил бургомистр».

Ну, я прямо покой потеряла. Потеряла покой. Я-то ведь гражданство вон еще когда получила, в девяностых годах прошлого столетия.

И где?!

Правда, я сначала Кате не поверила. Спрашиваю: как это приходил? Вот так вот сам бургомистр? Поднялся к тебе в лифте?

А Катя:

— Почему в лифте? У нас лифта в доме нет. Он поднялся сначала по обычным ступенькам, а потом ко мне с пятого на получердачный этаж залез по деревянной лестнице. Мы к его приходу как раз ее починили, а то там парочки перекладин не хватало.

Я опять не поверила. Спрашиваю: «Вот так вот, бургомистр в костюме карабкался к тебе в квартиру?»

— Почему же в костюме? Ничего не в костюме. В мантии.

— В… в…

— Ну да, в парадной мантии и со знаком магистратуры на солидной позолоченной цепи.

— И что?! — продолжаю я фантазировать. — Его сопровождающий решительно позвонил в дверь, — предположила я, — и крикнул зычно: «Откройте смиренно, новый гражданин Голландии! К вам идет бургомистр!!!» Да?

— У нас еще нет звонка.

— А что? Неужели постучал, да? Его сопровождающий трижды постучал в дверь и громогласно провозгласил: «Бур-го-ми-и-и-ис-тыр!!!»

— Нет. Не стучал. Он, бургомистр, во-первых, сам пришел, без сопровождающих, а во-вторых, не постучал, а поскребся. Тихо-тихо. А я же ждала. И открыла. А иначе и не открыла бы.

— Ну да? И в чем ты была?

— В джинсах и кофточке, чистой, почти новой. Он сказал: «Здрасть». Потом пошаркал ногами о половик и спросил: «Мэфроу Катия?» А я такая: «Да-а…»

— А он?

— А он мне руку жмет, говорит: «Я — бургомистр. Оч приятно». И Яну, другу моему: «Оч приятно. Бургомистр. Оч приятно». И мы с Яном как заскакали на месте: «Оч приятно. Оч приятно». И стоим в прихожей, как последние дураки, к стенам приваливаемся, то к одной, то к другой, прихожая ведь узкая у нас. А потом я опомнилась: «Чаю?»

— А он?

— А он сказал: «Не откажусь».

— Ну?! И что пили?

— Как «что»? Чай.

— Чай?! Катерина!!! И все?

— С пирожными, конфетами, печеньем. И не так, как в голландских семьях принято, — по одному пироженку на брата. А много, на блюде.

(Да, я знаю. Катя из большой веселой семьи. И когда готовит что-то, то в промышленных количествах. Привыкла так. Отвыкнуть не может.)

— И в пирожные мы воткнули маленькие флажки: Украины — откуда я родом, Польши — откуда Ян и Голландии — откуда бургомистр. И для красоты, и чтобы бургомистр оценил нашу толерантность, повтыкали те, что были в ближайшем магазине, — американский, российский, английский и флажок Непала. А бургомистр напрягся как-то, оглядывая стол, что, говорит, все флаги будут в гости к вам? А я ему: ну что вы, что вы, это старинная украинская традиция — чтоб было много, подавать всего много.

Правда, стол у нас был бильярдный, сверху вышитой скатертью накрытый. И бургомистр спросил: а что, это бильярдный стол у вас? А мы ответили: да, бильярдный. Пока. А бургомистр: Ха-ха. Вот придумали здорово! И мы пили чай, держа чашки в руках. И хорошо поговорили. И наша кошка лезла к бургомистру на колени. А я ее стаскивала. А она, чтобы задержаться, цеплялась когтями и опять лезла на колени бургомистра и там топталась, стараясь устроиться поуютнее. А он смущался. Бургомистр наш… И сказал вдруг: та ладно, пусть сидит уже. И так уже налиняла мне своей белой шерстью на мантию. Чего уж. И кошка уютно затрещала и развалилась у него на коленях, у бургомистра, и подставила ему уши, чтоб гладить. И он гладил. Наш бургомистр. Нашу кошку. Посидели, он поспрашивал нас, мол, как поживаете, гражданка Голландии мэфроу Катия и друг ваш Ян из Польши? Как ваше то да се? Здоровье? Настроение? И потом по коленям себя — «хлоп» — и говорит: ой, ну, мне пора. И ушел, весь в шерсти нашей кошки. А в прихожей говорит: ах, да! Чего ж я приходил-то. И вытащил из портфельчика своего. Вот! И вручил мне диплом такой красивый, подтверждающий, что я теперь гражданка Голландии.

Вот такая история про мою Катю. Верите — ночей не сплю. Хочу бургомистра! Мэра по-нашему. Нет, это по-ихнему мэра. А по-нашему — председателя городского совета.

Вот представляю, как ко мне, ну, например, на юбилей или в честь выхода новой книги о нашем городе, придет председатель горсовета.

Я сначала очень хотела. Мечтала. А потом подумала-подумала. Ну, это вообще-то очень хлопотно будет. Сначала охрана приедет, за день-два, с сиреной, через весь город, проверить, как у нас и что, полазит по соседним крышам, чердакам, не обстреливается ли. Наконец настанет день и час. И мы двери распахнем. И ворота. И соседей всех по квартирам загоним, чтоб ни-ни. И станем ждать. И прикатит эскорт. Опять с мигалками. Сам председатель, зам председателя, зав каким-нибудь отделом, еще пару каких-то, в галстуках. Все гладенькие, стерильные. Как гинекологи. А встречать? У нас ведь как — раз власть, значит, надо вышиванку там, венок, хлеб-соль в обеих руках — и торжественно, вытянув носок навстречу из подъезда.

Тут, конечно, чаем не отделаешься. Так, значит, считайте сами: сам, зам, зав и еще человек девять-восемь… Н-да…

И собаку, и кошку надо будет спрятать подальше, запереть где-нибудь. И попугая, чтоб лишнего не сболтнул. Да и детей тоже. Чтоб вопросов не задавали. Они у меня любопытные.

Но вот плюс, что хорошо было бы — дорогу к нам сюда точно подремонтировали бы. Точно. Вот ради этого я бы даже согласилась председателя принять. Мне все соседи по нашей улице были бы благодарны. Сколько каблуков здесь полетело, сколько шаровых опор, поворотных кулаков, а сколько велосипедов сломалось…

Ой! А главное-то я и не сказала. Бургомистр-то к Кате на велосипеде приезжал. Во-первых, Катин дом был недалеко. Во-вторых, это экологично для города, в котором бургомистр бургомистром служит. Он всем пример показывает. И в-третьих, — это очень полезно для здоровья.

Вот на таких условиях, как у Катюши, я бы согласилась принять бургомистра. Так что приходите, бургомистры…

Утренний развод

Большой развлекательно-торговый центр. По его безразмерным площадям там и тут, привлекая внимание покупателей, ходят в полтора человеческих роста куклы. Их так и называют — ростовые куклы. Такие персонажи из мультфильмов с огромными головами, хвостами и толстыми попами.

В штатном расписании они называются артисты рекламы.

Утро. Через полчаса центр открывается. А менеджер Чубчык Михайло Грыгоровыч, он, знаете, бывший старшина ВОХРа, свою работу очень любит. Вот это вот — утреннее построение, осмотр личного состава, развод караула… Нет, не тот развод, что вы подумали, это другой развод, когда весь личный состав построился, а им дают задание, там, мясокомбинат — два человека, ликероводочный завод… Ну вы помните… Словом, все вохровские уставные церемонии и ритуалы он перенес с собой на новую работу. Бывший старшина, большой и толстый, как он говорит, «шоб люды боялыся», каждое утро проводит утренний развод. Актеры влезают в костюмы свои ростовые и спешат, потому что их уже наказывали за опоздание. Премию снимали.

Старшина Грыгоровыч:

— Атделения! Равня-а-а-а-айс! Смир-р-р-рна! Ат-ста-а-а-авить! Р-р-равня-а-а-а-айс! Смирна! Зебра Мадагаскар?

— Есть!

— Пингвин в синей шапочке?

— Есть!

— Волк натуральный?

— Есть!

— Баклан Шурик в тельняшке?

— Есть!

— Кот Матроскин в летнем!

— Есть…

— Веселей, Кот в летнем! Кот Матроскин в зимнем!

— Есть!

— Бегемот Глория!

— …

— Бегемот Глория!!

— …

— Так, товарищ Гуральник!!!

— Есть…

— Вы почему, товарищ Гуральник, на бегемота Глорию не откликаетесь? Что-что? Костюм тяжелый? Надоело на себе тягать? Что вы капризничаете отут мне, товарищ Гуральник! Носите тогда опять лося. Чем вам лось во фраку не нравился? Рога тягать… Намекают всякое… Знаете что, товарищ Гуральник! Если недовольны, возвращайтеся обратно в школу.

Чубчык суровеет. В голосе металл:

— Да за каждым из вас, — менеджер грозно оглядывает свое живописное подразделение, — за каждым из вас по пятнадцать голов стоит, готовы за такие деньги хоть кем бегать, любым зверем! Они только ждут, когда кто-то из вас… деру даст. Стоят, копытами от нетерпения перебирают. Ждут… А вы тут капризничаете, товарищ Гуральник. А еще кандидат наук!

Так, а вы, Семен Матвеич, что это вас вчера понесло? Почему вы расхаживали только в этих, в этой… ну в задней части без головы? Как люди должны были догадаться, что вы Корова в Коричневом, Семен Матвеич? Что значит «тесно»? Да в вашу Корову Коричневую три солдата могут поместиться! Будете капризничать, переведу в Мотыль Элитный Бесстрашный при магазине «Рыболов», вот тогда вы поймете, что значит тесный костюм. У нас на прошлый Новый год Мотылем один бывший чиновник работал, Худоба Ливий Таранович. Так одна бензоколонка у нас тут отдыхала. И вот они, когда разгулялися, то прямо на Худобу, как на Мотыля Элитного Бесстрашного, рыбу ловили в бассейне! Мы его еле подлечили после этого, он все хотел окуклиться и превратиться в бабочку. Бабочку… От же ж… Учите биологию, кандидаты! Из мотыля никакая не бабочка, только комар…

Кстати, про насекомых. Пчела Стела Трофимовна, я не знаю, я вас предупреждаю последний раз — уволю. Как вы себя ведете? Вы же не насекомое, а прямо птеродактиль какой-то! Опять вы вчера поскандалили, подрались, покусали Человека-Паука? Как вам не стыдно, Стела Трофимовна! Что вы к мужчинам пристаете? То Супермена цапнула, то Бэтмена… Что вам неймется?! Вам же замуж еще выходить, Пчела Стела! Кто ж на вас женится, такой кусачей? Так, пойдете сегодня… Сегодня пойдете… Шо у нас тут свободное? О! Тараканом Толей сегодня пойдете в «Домашнюю химию». Не надо мне тут плакать! Усякий труд почетен. Вот у нас была Ковдра Михайлина Алимовна одна. Красавица! Тараканом Толей работала три года. Была лучшей по профессии среди насекомых! Лучшей! И такую головокружительную карьеру сделала! Теперь работает методистом по заочному отделению. В сельхозтехникуме. Так что вы уж постарайтеся, чтобы и вас народ заметил, чтобы и вас куда-нибудь узяли. Я в вас верю, Пчела Стела Трофимовна, у вас есть талант, только сильно глубоко запрятанный. Не плакать, стать в строй. После развода смените костюм Пчелы на Таракана. Усики на головном уборе можете оставить. Я сегодня добрый…

Так, теперь Крокодил Гена! Вы, Светлана Евгеньевна, конечно, хорошенькая женщина, победительница конкурса красоты среди животных нашего центра. Но! Закройте немедленно пасть! Да не свою, а Крокодила!.. Почему из пасти вашего Гены все время торчит ваше лицо в яркой помаде и свежей прическе? Вы что, специально это делаете? Что значит «челюсть отваливается»? Вы же женщина, Крокодил Гена, вы что, шить не умеете? Прихватите пасть на живульку с одной и другой стороны. Вы же, Светлана Евгеньевна, должны на баяне песенки играть, а вы детей отпугиваете своим лицом во рту. Мало того, вы вчера целый день морожено кушали в вашу носатую голову! Вы же рептилия, Светлана Евгеньевна! А рептилии морожено не едят!

Так. Теперь Крыса Рататуй. Мне интересно, где вы раздобыли спиртное на вчерашнем корпоративе? Ведь был приказ: обслуживающие твари… то есть артисты с клиентами не пьют! Устроили им дебош! Восстание грызунов! Крыса Рататуй! Мало того, что вас пошатывало, вы громко икали, так вы еще со зверским видом приставали к передовику нашего цеха Корове в Розовом — Балерине. Ваше счастье, за вас поручился коллектив и эта самая передовик, Корова в Розовом — Балерина. Иначе вы уже были бы уволены. А так с вас только удержат зарплату за март. Как это за что? За фокусника! Он, оказалось, крыс боится. В бассейн от страха сиганул! Чуть не утонул из-за вас!

Так. А теперь о главном! Животные! Звери! Перед нами стоит очень важная и ответственная задача. Сегодня мы работаем на свадьбе силовой структуры.

Так, Коты Матроскины! Вы встречаете гостей у входа.

Бычок Боря, Корова в Коричневом, Зебра Мадагаскар, вы развлекаете детей приглашенных, пока ждут молодых.

Таракан Толя и Светлана Евгеньевна, вы неназойливо пристаете к гостям и фотографируетесь на холодных закусках.

Выходим под музыку, танцуем в перерывах между переменой блюд, не пьем, Крыса Рататуй! Не пристаем к мужчинам, Таракан Толя, веселим гостей!

Остальные — на горячие блюда и работа во время танцев!

За работу, животные! За работу! И веселей, товарищ Гуральник! Веселей! Вы не на педсовете!

Утренний развод окончен. Вольно! Можно оправиться и покурить. Р-р-р-разойдись!..

Поезд в Черновцы

Подруги дружат давно и считают, что старость — это очень элегантный возраст. При желании они могут создать собственное государство с законами в лице адвоката Нэлы. Ее так и называют: «Нэла… Ну, Нэ-ла! Которая вытащила Фотокукиса!» Образование представляет Фаина, дающая уроки немецкого (дома, дома и недорого). Сервис — Манана. Она всю жизнь проработала в химчистке.

Как у всякого государства, у подруг есть друзья и враги. Друг — Лев Борисович Шапиро, Казанова местного пенсионного фонда. У Льва Борисовича склероз. Он всегда забывает, за кем из подруг он ухаживал в прошлый раз.

А враг — Эльвира снизу. Как только подруги разливают чай, Эльвира в грязном халате уже тут как тут.

— Чем вы тут занимаетесь?! — голосит Эльвира. — Что вы тут топаете? У меня потолок! Он же золотой, столько эти маляры с меня взяли. Идите посмотрите, где он сейчас лежит!

— Эльви-ира! — привычно тянет Фаина. — Мы еще даже не начинали. Что вы так рано скандалите? Лев Борисович еще даже не играл!

— Не кричите передо мной! — продолжает Эльвира свою резонерскую партию.

— Я вам вообще могу молчать, — привычно пожимает плечами Фаина, а добрая Манана выносит Эльвире кусок пирога.

— А кости?! — требует наглая Эльвира.

У Эльвиры живет множество котов и собак. Ехидная Нэла говорит, что и Эльвира с ее характером и злобностью скоро начнет кусаться, выть на луну и метить углы.

— Хотя бы мышей ловила. Но разве дождешься от нее хорошего, — вздыхает Лев Борисович и усаживает на колени старую мандолину.

Каждый раз Лев Борисович сообщает своим дамам, что выучил новую вещь. И играет «Турецкий марш» Моцарта. Не до конца. Потом подруги терпеливо выслушивают, как Лев Борисович познакомился со своей первой любовью в 1949 году на совещании по желудям.

Последнее время подруги обсуждают очень важную тему. Как Манана, которая давно никуда не ездила после инфаркта, наконец поедет к внукам в Черновцы. И что надо купить в подарок.

Билеты поручили Льву Борисовичу. Во-первых, он мужчина. Во-вторых, ветеран. В третьих, очень ответственный: из-за склероза он все записывает.

Нэла с Мананой скупили пол-Привоза. Фаина съездила за вафельными тортами и конфетами «Одесская лакомка».

Утром компания погрузилась в такси, и Лев Борисович, ежеминутно проверяя в кармане Мананины билеты, спросил водителя, помнит ли тот, где вокзал, потому что он, Лев Борисович, забыл. Водитель заметно взбодрился и повез быстрее. Но через поселок Котовского.

Поезд уже пыхтел, ворчал и тихонько двигался в сторону Черновцов, когда Фаина, Манана, Нэла и припадающий на ногу Лев Борисович с трудом тащили неподъемные сумки, корзинки и коробки с гостинцами для внуков Мананы.

Лев Борисович подтрусил к вагону и торжественно протянул проводнику билет:

— Вот!

А подруги в это время быстро грузили в вагон сумки, корзинки и коробки.

Манана уже махала друзьям в окно, как вдруг проводник, долго читавший билет, завопил:

— Вы-ходи! Вы-носи!! Вы-ходи!!! Билет на завтра! Вы-ходи!..

Так же организованно, слаженно и молча весь багаж выгрузили обратно на перрон, и поезд, облегченно погудев, поехал в Черновцы.

Старый носильщик, кативший тележку им навстречу, удивленно спросил:

— Но почему?..

— А… — устало отмахнулась Манана, отдуваясь и перекатывая во рту языком нитроглицерин. — Это мы… репетировали! А мой поезд — завтра.

Курочка Ребе и другие

Ищите Серафима

Серафим — черновицкий ветеринар. Подчеркиваю, черновицкий. А это много значит. Черновицкие люди особенные. Очень похожи на одесситов. Любят поговорить, солнце, детей и животных. Поэтому фразу «Скажи мне, кто твой друг…» и далее по тексту Серафим произносит совсем не так, как другие. А эмоционально. Жестикулируя. И немножко с угрозой. Для профилактики. Примерно так: «Я, конечно, скажу тебе, кто ты есть такой, когда увижу, кто живет у тебя дома, в каком состоянии и в каких условиях».

Своих пациентов Серафим знает по имени, по запаху, по окрасу, по голосу и в лицо. С теми, кто плохо обращается со своими домашними питомцами, Серафим ссорится навсегда и перестает здороваться вообще. Например, Лева Гольд. Казался приличным человеком, пока у него черепаха не поселилась. Хорошая девочка, спокойная, нетребовательная. Верите ли — удрала! Лева открыл дверь сантехнику. Черепаха в прихожей уже неделю дежурила, топталась, ждала удобного случая. Как только дверь открыли, она ломанулась и сбежала. Искали, конечно. Потом знакомые говорили, что видели Левину черепаху на улице. Неслась вдоль осевой по Киевскому шоссе. И исчезла. За горизонтом. А потому что музыку не надо было громко включать, девиц водить. И топать. А черепахи, к сведению, яблоки ломтиками едят и листики салатные — капустные. А не чипсы с беконом. Все. Прощай, Лева Гольд, ты животное. Тебе даже плюшевого зайца нельзя доверить. Живи один.

Теперь — Маргарита у Агосьянцев. Кошечка. Кто сказал: кошка? Это у вас кошка. А у Агосьянцев — нежная, ласковая, гордая, независимая, обидчивая, чарующая, обворожительная ко-шеч-ка. Серафим предупредил: растолстела. С мячиком играет? Мышей ловит? Да кто ж ей позволит! Но ведь грацию теряет. Вчера с батареи упала во сне. В ведро с водой. Конфуз. Жизнью перестала интересоваться. В марте. Гиподинамия. Мало двигается. Лишний вес. Целлюлит. Закормили. Вот животные!

У Томика — попугай. Хулиган и матерщинник. Кутила беспечный. Любит клевать шоколад и молодые женские ноги. То еще воспитание. Пора на учет ставить. В спецприемник милиции. Монеты ворует, украшения. Криминальный элемент. В этом случае — только суровые меры. Попугая — на полированную поверхность. Чтоб скользил и падал. И мольбы о помощи не слышать. Сразу замолкает, дуется, осознает ошибки. С хозяином сложнее. Этот с первого раза не понимает. Повторять надо. Воспитывать.

У Бердянских — ослик. Сократ. Большая умница. Сам надевает шляпу и каждый день ходит к ближайшему кафе в городском парке. Консумацией занимается. Раскручивает посетителей на слоеные пирожные. Других не ест. Когда видит Серафима, закрывает шляпой глаза и думает, что спрятался. Осел. Что с него возьмешь. Хотя догадливый. Знает, что Серафим домой отведет. И, как минимум, на неделю он, Сократ, останется под строгим надзором и без «наполеона».

У Осадчих — коза юная, Марианна. Мечтательна, глупа, влюбчива. Назойлива. Выведут на лужайку — задумается. Стоит, пялится по сторонам. Мечтает. В хорошую погоду вообще отвязывается. Бредет на стадион. Пристает к людям. Клянчит. Мужчина, угостите, мол, сигареткой. За матч может пачку «Мальборо» сжевать. Подсела. На табак и футбол. Растлили козу, животные. Теперь лечи ее от зависимости.

У Бессмертных — поросенок. Федор. Пытлив, любознателен. Все время из своего сарайчика в окошко смотрит. Наблюдает. За птицами, собаками, прохожими. Хозяева, животные такие, говорят: может, зарежем его? Столько ест, а не толстеет совсем. А Серафим: да вы что, в самом деле?! Да он, Федор, не поправляется, потому что все у него в ум идет! Лучше читать его учите. А то сам надоедать начнет. Потому как его, Федорово, счастье — в беспрерывном познании.

У Томульцов собака поющая, Каруза, стала голос терять. Верхнее «ля» не звучит. И интонирует нечисто. Вот это: «В движенье мельник жи-изнь ве-едет…» Не звучит. Что-то со слухом. Ну конечно! Кто ж такую талантливую собаку зимой на охоту тянет?! Зверь, а не хозяин. Зверь.

Так мотается Серафим целый день от одного пациента к другому, лечит. Проводит воспитательно-разъяснительную работу среди хозяев. А самому завести друга — собаку или кошечку, например, — недосуг. Серафиму некогда. Некогда.

Тут догиня одна знакомая двенадцать щенят принесла. Все хорошие, толстые. Серафим бегает к ним каждый день, помогает. Потому что хозяева догини — люди. Настоящие. И вот когда щенята глазки наконец открыли, Серафим закрыл свои. На секундочку. Присел к столу чаю выпить, уложил голову на ухо, а ухо на скатерть, закрыл глаза и уснул. Лежал так и во сне улыбался тихо и счастливо…

Так что если вы о ком-то из черновицких знать хотите, Серафима ищите. Ветеринара. Он вам всю правду расскажет. Он точно знает.

Зельман, тапочки!

Уезжал Шамис. Сказал — приходите, возьмите, что надо.

Народ потянулся. Прощаться и брать.

Горевоцкие тоже пошли. Оказалось — поздно! На полу в пустой гостиной валялась только стопка нот «Песни советской эстрады», а на подоконнике стояла клетка с попугаем. Горевоцкая, тайная жадина, стала голосить — да зачем же вы уезжаете, — кидаться на грудь Шамису, косясь, — а вдруг где-нибудь что-нибудь. Шамис, растроганный показательным выступлением Горевоцкой, говорит: что ж вы так поздно, вот посуда была, слоники, правда, пять штук, книги, кримплены. А Горевоцкий шаркает ножкой: да что вы, мы так, задаром пришли. После горячих прощаний Горевоцкая уволокла ноты и попугая. Не идти же назад с пустыми руками.

Попугая жако звали Зеленый. Зеленый был серый, пыльный, кое-где битый молью, прожорливый и сварливый. На вопрос, сколько ему лет, Шамис заверил, что Зеленый помнит все волны эмиграции. Даже белую, в двадцатые годы.

Первый день у Горевоцких Зеленый тосковал. Сидел нахохленный, злой. Много ел. Во время еды чавкал, икал и плевался шелухой. Бранился по-птичьи, бегал туда-сюда по клетке и громко топал.

На следующее утро стал звонить. Как телефон и дверной звонок. Да так ловко, что Горевоцкая запарилась бегать то к телефону, то к двери.

Еще через сутки попугай прокричал первые слова:

— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сво-о-лочь!

— Значит, он и у Зельмана жил!.. — заключила Горевоцкая.

Зельман Брониславович Грес был известным в Черновцах квартирным маклером.

Последующие пять дней Зеленый с утра до вечера бормотал схемы и формулы квартирных обменов, добавляя время от времени: «Вам как себе», «Побойтеся бога!», «Моим врагам!» и «Имейте состраданию». Тихое это бормотание внезапно прерывалось истеричным ором:

— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сволочь!

Через неделю в плешивой башке попугая отслоился еще один временной пласт, и Зеленый зажужжал, как бормашина, одновременно противно и гнусаво напевая:

— Она казалась розовой пуши-ны-кой

В оригинальной шубке из песца…

— Заславский! Дантист! — радостно определила Горевоцкая. — Я в молодости у него лечилась, — хвастливо добавила она и мечтательно потянулась.

Зеленый перестал есть и застыл с куском яблока в лапе. Он уставился на Горевоцкую поганым глазом и тем же гнусавым голосом медленно и елейно протянул:

— Хор-роша! Ох как хор-роша!

Горевоцкий тоже посмотрел на жену. Плохо посмотрел. С подозрением.

— Может, он тебя узнал?!

— Да ты что?! — возмутилась Горевоцкая. — Побойся бога!

— Имейте состраданию! — деловито заявил Зеленый и, громко тюкая клювом, принялся за еду.

Ночью он возился, чесался, медовым голосом говорил пошлости и легкомысленно хохотал разными женскими голосами.

— Бордель! — идентифицировал Горевоцкий, злорадно глядя на жену. — Значит, ты не одна у него лечилась!

От греха попугая решили отдать в другие руки. Недорого. Зеленый, в ожидании участи, продолжал напевать голосом дантиста, внимательно следя за Горевоцкой из-за прутьев клетки:

— Моя снежи-ны-ка!

Моя пуши-ны-ка!

Моя царыца!

Царыца грез!

Вечером пришла покупательница — большая любительница домашних животных. Зеленый пристально взглянул на потенциальную хозяйку, отвернул голову и скептически изрек:

— Ничего особенного! Первый рост, шестидесятый размер!

— Это я — первый рост?! — возмутилась покупательница и, обиженно шваркнув дверью, ушла.

— Магазин готового платья? — предположил Горевоцкий. И тут же засомневался: — Хотя… попугай в магазине…

— А может, Фима Школьник? Он немножко шил… — покраснела Горевоцкая и опустила ресницы.

— Школьник? — подозрительно переспросил Горевоцкий.

Зеленый четко среагировал на ключевое слово «школьник» и завопил:

— Вон из класса! И без родителей можешь не возвращаться!..

— Живой уголок. В сто первой школе, — хором заключили Горевоцкие.

А Зеленый секунду передохнул и заверещал:

— Зельман! Тапочки! Сво-о-лочь!

По городу разнеслась весть, что попугай Горевоцких разговорился и раскрывает секреты прошлого, разоблачает пороки прежних хозяев и при этом матерится голосом бывшего директора сто первой школы.

Из Израиля, Штатов, Австралии, Венесуэлы полетели срочные телеграммы: «Не верьте попугаю! Он все врет!»

Горевоцкие завели себе толстый блокнот, забросили телевизор, каждый вечер садились у клетки с попугаем и записывали компромат на бывших владельцев птицы.

«Морковские, — писал Горевоцкий, — таскали мясо с птицекомбината в ведрах для мусора».

«Реус с любовницей Лидой гнали самогон из батареи центрального отопления».

«Старуха Валентина Грубах, член партии с 1924 года, тайно по ночам принимала клиентов и торговала собой».

«Жеребковский оказался полицаем и предателем, а жена его заложила».

«Сапожник Мостовой, тайный агент НКВД, брал работу на дом и по ночам стучал молотком. Будя соседей».

Однажды Зеленый закашлялся и сказал, знакомо картавя:

— Алес, Наденька! Рэволюция в опасности!

Горевоцкие испуганно переглянулись. А попугай с той поры замолчал. Выговорился.

И только иногда, когда Горевоцкий приходит с работы, попугай устало и грустно произносит:

— Зельман, тапочки! Надень тапочки! — и ласково добавляет: — Сволочь…

Виктор П. и Моль

У Виктора П. в шкафу жила Моль. Виктор с ней боролся. Но той все было нипочем. Она ела нафталин, запивала лавандовым маслом, укрывалась ореховыми листьями и курила табак.

Со временем Моль обнаглела. Она стала вылетать из шкафа, пикировала на Виктора и откусывала свитер прямо с плеча. По утрам она прилетала на кухню, пила с Виктором кофе, ела гренки.

Виктор привык, делился с ней мыслями. Моль слушала, кивала. За понимание Виктор сводил ее в магазин. Моль кое-что себе купила, а кое-что так, понадкусывала.

Моль поправилась, раздобрела. Стала готовить Виктору еду, стирать вещи. Те, что от ее обеда остались.

Виктор купил ей косметику. Моль подкрасила ресницы, губы и несказанно похорошела. Виктор подумал, плюнул и женился. На Моли.

Все вокруг восхищались:

— Какая у Виктора П. жена, яркая блондинка!

Только один Виктор знал, что никакая она не яркая блондинка. А просто Белая Моль.

Моль жила широко. Съела две шубы, пять костюмов, туфель и сапог — не счесть и три кольца золотых. А тут и дети. Прожорливые! Памперсы, комбинезоны, игрушки, теннис, музыкальная школа…

Как-то утром Виктор проснулся, а у него плешь на голове. Моль проела. С детьми. Затосковал Виктор.

А тут у него в кухонном шкафу Мышь завелась. Пушистая, молодая, носик розовый, зубки белые… Да-а…

Кот ученый

Мы стаей живем. Вожак — наш папа. В стае — мама, дети и этот подлый криминальный элемент по имени Ольгерд Гернет фон Оффенбах Четвертый, а коротко — то ли Место, то ли Фу. Ну и я, кот.

Но жизнь у меня собачья. Ответственности много. За всем не успеваю. Наблюдать надо, что там за окном. Охранять. Миску мою. А то все норовят… Особенно этот: нос свой мокрый в мою миску! Потом псиной несет… Миска моя. Мисочка…

Свиреп я, но в меру. А насчет внешности — что скрывать очевидное. Да, красив. Как юный Зевс. Меня так и зовут — Мурло. Что значит «лик». Умен. Талантлив. Но нервы… Псу под хвост такую жизнь.

Мальчик наш решил на физмат поступать. В голове его знаний полно. А высказать не умеет. Прямо как я. Ему преподаватель говорит: ты вслух рассказывай кому-нибудь. А кому?! Этому блохастому Месту-Фу? Или девочке нашей, глупенькой, необразованной?

Папа занят. Он где-то там, за окном, работает. Еду добывает. Мама тоже занята. Она эту еду нарезать должна и мне в миску складывать. Хотя к обязанностям своим относится безответственно, должен сказать. Сядет к столу и тюкает по клавишам. Как дятел за окном: тюк-тюк-тюк… Или куда-то с Местом-Фу уходит. За окно куда-то. Что они там делают, не знаю. Но так и слышно: «Фу! Фу!»

Что нашему мальчику делать? Стал рассказывать мне. А у меня и выбора нет. Если не буду сидеть у него на диване, смотреть на него умильно-преданно-внимательно и ушами кивать, то он все равно заставит сидеть на диване, смотреть на него умильно-преданно-внимательно и ушами кивать. И совсем не деликатничает. Хвать меня за шкирку! Прямо у миски! Прямо от еды! И тащит так. Идем, мол, физику учить. Поэтому и нервы у меня.

Я этой физики по горло набрался. А от избытка информации стал даже сознание терять. Брык! — и сплю без сознания. Нервы.

Тогда мальчик, добрая душа, принялся меня печенкой за каждый раздел физики кормить. От себя отрывал, Прометей, печенку куриную. А псина эта, Место-Фу, оттуда, из-за окна, придет — печенку чует. Извивается весь перед мальчиком — мол, почитай мне физику. Я тоже физику хочу. Ну почитай хоть немножко второе начало термодинамики! Хвостом мотает. Скулит. Подлизывается, негодяй такой. А физика, она же не каждому дается. Физика — наука совсем непростая. Почти как жизнь… Там, за окном.

Вот и мальчик наш не справился. Провалил он экзамен вступительный.

Жаль его. Так он работал. Так старался…

Я? А что я? Я бы поступил.

ДТП

Несовершенно люди устроены. Но одинаково. Точка, точка, крючочки там, оборотики, ручки-ножки… А вот собаки уже совсем по-другому. Хвост там… И интеллект. У некоторых собак ай-кью выше, чем у некоторых людей.

Молотинский, например, научил свою овчарку руль держать. Если ехать по прямой, собака может запросто машину вести. Кто-то, конечно, должен на газ-тормоз нажимать. Друзья советовали вторую собаку завести. Но Молотинский не на это же учился, честное слово. Он же зоотехник, а не дрессировщик. Ну так, для смеха:

— Тарзан! За руль!

Тарзан р-раз — и с удовольствием. Право-лево только путает еще.

Как-то возил Молотинский на рынок цыплят из инкубатора. Несколько ходок сделал уже. И каждый раз у рынка сержант-гаишник его тормозит. То превысил, то не уступил, то ремни, то машина грязная. Конечно, будет грязная — через поле под дождем. Ну энергичный же хлопец попался! И, главное, ты же видишь машину. Я ж тебе — уже! Нет! Снова машет. А вредный! Как тойтерьер в волчьей шапке, честное слово…

Ну, думает Молотинский, я тебе покажу «нарушаем»! Я тебе так нарушу, будешь протокол составлять — свихнешься! Вся твоя инспекция от смеха под колеса полезет. Я тебе покажу!

Посадил Молотинский Тарзана рядом. Подъезжает к рынку — стоит злодей. Увидел машину издалека, шею тянет. Хмурится. Благородный такой, положительный. Как в индийском кино. Ну-ну… Танцор диско. Маши-маши. Маши.

— Тарзан, за руль!

Так. Теперь такая картина внутри машины. Тарзан держит руль. Молотинский ноги вытянул — благо, длинные, — газ-тормоз контролирует. Теперь снаружи. На самой малой скорости по прямой едет «копейка», за рулем — собака, рядом — Молотинский. Невозмутимый. Даже головы не повернет в сторону сержанта. Остановились.

Ну, слова, которые сержант говорил, и не надо тут повторять. Тем более что для многих они вовсе и не знакомые. Тарзан их тоже не понял. Сидит себе, не реагирует. Лапы на руле, язык от радости вывалил. Он же водитель.

Ох и свирепый же был тот сержант. Протокол! Протокол!

Ну-ну… Давай, пиши… Пиши… «Водитель автомобиля ВАЗ 21–01 под номером… находясь в нетрезвом состоянии, передал…» Находясь, да? А ты проверял?! Я — язвенник! Я двадцать лет не пью! Ага! Новый листочек взял… «Водитель автомобиля ВАЗ… под номером… передал руль…» Да-да? Кому-кому руль передал? А что, я не имею права руль передать? Ах, у собаки прав нету? Вот тут ты прав. Нету у Тарзана прав. Так ты это в протокол запиши! Ну? «За рулем находился пес по кличке Тарзан». Точно, Тарзан. У него и паспорт есть. А у собаки не оказалось водительских прав! Ты пиши, пиши, сержант… Ай-ай-а-а! Снова бумажку испортил. Что ж ты нервный такой? Давай новый листочек. Так… Про-то-кол… ага… ага… стоп! А водитель не я. Ты разве меня задержал? Ты не меня задержал. Ты собаку задержал. Ты жезлом махнул? Махнул. Машина остановилась? Остановилась. Кто за рулем сидел? Видел? Пиши: «Водитель, восточноевропейская овчарка по кличке Тарзан…» Н-да… Ох и резкий ты парень, сержант. «Водитель автобомиля»! Да не «автобомиля»! От ты! Опять листочек новый! Тихо-тихо, пиши! Что пишешь? «Передав руль собаке, надругался над сержантом…» Ой, нет, парень! Этого точно не было. И не уговаривай…

Нервы у сержанта были никуда. Молодой, а не здоровый. Нет. Ногами топал. Слюной брызгал. Отпустил. Молотинский еще и уезжать не хотел, все требовал протокол показать и хотел, чтоб Тарзан его подписал.

Ну, потом Молотинский еще пару раз проезжал мимо. Но сержант его просто в упор не видел. Не видел — и все. Зрение плохое, наверное.

Только вот Тарзан обиделся. Как с ГИБДД дело иметь, так он, а как по полям гонять лихо — это хозяин. Несправедливо это. Нет.

Кенгуру в пиджаке

В Бразилии, как известно, водится много-много диких обезьян. В Австралии — и это тоже известно всем — очень много кенгуру. Но они, оказывается, не такие дикие. Как те, из Бразилии. Потому что позволяют проделывать над собой невероятные вещи.

Вот приехали из Австралии мои дядечка и тетечка и стали нас склонять. К отъезду в страну, где водится много-много не очень диких кенгуру. Вот, говорят, и экология, и уровень жизни, и так далее. Но последним аргументом были они, кенгуру. Представь, рассказывает тетечка, приехал один одессит, решил сделать какую-нибудь экзотическую фотографию и нарядил не очень дикого кенгуру в свой пиджак. Где были документы, деньги и бумаги на прокат автомобиля. А кенгуру испугался вспышки фотокамеры, вздрогнул, дернулся, совершил — ап! — фантастический прыжок и — ап-ап-ап!!! — смылся. В пиджаке.

Да, отмахиваюсь я, этот сюжет и в голливудском фильме был, и по телевидению как-то промелькнул, но в том случае пострадавший был из Москвы. Нет, возражает тетечка, он был одессит, это точно. Поскольку только одесситу придет в голову не просто накинуть на животное пиджак, но и засунуть кенгуриные лапы в рукава, а рукава — в карманы. И пиджак застегнуть. Чтоб навсегда. Ну понятно, тетечка моя — одесситка и свято убеждена, что все необычное и оригинальное может быть только из Одессы.

А финал этой истории — действительно в голливудско-рождественских традициях. Одессит уехал домой с помощью консула. Консул тоже хорошо посмеялся. А через два года какой-то австралийский фермер привез документы и деньги в Одессу по указанному в паспорте адресу. То есть где-то он встретил этого кенгуру и…

Вот тут уже у кого как воображение работает. А кенгуру?! — спрашиваю я. Два года! Два года несчастный мотается в чужом пиджаке. Лапы его накрепко замотаны рукавами. Ни почесаться тебе. Ни любимую обнять. А аварийная обстановка на дорогах! Едут какие-нибудь отдыхающие по саванне, дорогу перебегает стая кенгуру, и один из них… в пиджаке!!! Тут уже поставленные перед отдыхающими цели путаются: то ли пить надо меньше, то ли пить надо больше… Словом, после такой картинки, когда кенгуру лениво и бесстрастно валит через дорогу в дорогом пиджаке, пить все равно надо.

Но нет худа без добра. И становится наш кенгуру в своей стае уважаемым. Главным. А что удивительного? Он же в пиджаке! Мало того, у него удостоверение личности! Вот только честно: есть у вас знакомый кенгуру, у которого удостоверение личности во внутреннем кармане пиджака? Пиджака от Армани. То-то. А фотография… А что фотография? Ну, допустим, лицо у кенгуру поуже. И поинтеллигентнее. Но кто будет сличать? Кто сличать будет?!

К нему сразу прислушиваются. Ему лучшая еда, место для ночлега. В драках самцов он не участвует, проходит вне конкурса. Какое соперничество?! Все лучшие девушки и так его. Два года живет наш кенгуру в качественном пиджаке, делает карьеру, плетет интриги, очаровывает дам, растет в собственных глазах. Ему угождают. О нем сочиняют песни. Ему поклоняются. Его обожают. Его боятся. Еще чуть-чуть — и на гербе Австралии надо делать изменения: там ведь кенгуру дезабилье. И вдруг какой-то фермер!

Хочется надеяться, что австралиец этот самый пиджак просто отобрал. А кенгуру дальше живет и беззастенчиво пользуется своими пиджачными привилегиями. Пока какой-нибудь кенгуренок из маминой сумки не вякнет: «А король-то…» Но тут подождать еще надо. Пока у них глаза откроются. Пока недовольство накопится. Сознание окрепнет. Пока низы захотят. Верхи замогут… Пока младенец из сумки морду высунет. Спросит маму: а почему это?.. Тут может много времени пройти.

Так я еще раз о пиджаке. Вернули деньги, документы… Спрашивается: а пиджак?! Стоп, граждане. А два года? Два года! Пиджак наш кенгуру просто сносил!

Я в гости собираюсь к своим в Австралию. Купила курточку, крутую такую, от Лагерфельда. Не ношу. Специально берегу. Хочу в Австралии с коалой сфотографироваться.

Басмачи

С ними рядом точно можно было чокнуться. Эти наши соседи, они заводчики американских бульдогов. Все, кто к нам приезжает, удивляются, как мы терпим, — ведь собаки в вольерах реагируют на все, что движется, — то ли человек, то ли кошка, то ли листик невесомый, ветром подхваченный. А мы уже ничего, привыкли. По результатам каких-то кинологических исследований, американский бульдог, если быть корректным, самая неинтеллектуальная порода среди всех собачьих пород. Собаки наших соседей — тоже не доценты оказались.

В паспортах у них у всех (я знаю, потому что по просьбе моих соседей набирала эти документы перед выставкой на своем компьютере) указано: «Джулия Птира». Или, например, «Ричард Птира», «Джим Птира»… Имя — собаки, фамилия — хозяйская.

Птира. Чета Птира, ну такая фамилия у них, он — Птира, она, поскольку жена, тоже Птира. Да и в остальном — как они друг друга только нашли, просто удивительно, это двое Птир — два сапога на одну ногу, такие одинаковые. Ох, они странные, знаете ли! Они оба, например, вообще не смеются. Никогда. У них даже этих самых мимических морщин нету, которые там в уголках глаз или вокруг рта — от смеха которые, нету. Не смеются и не удивляются. То есть вот этих вот, когда глаза — о-о-о-о?! неуже-е-ели?! — от удивления и лоб весь в гармошку, этих морщин у них тоже нет. Зато у них есть так называемые складки ответственности и озабоченности — над переносицей между бровями. Они даже внешне ужасно похожи, эти Птиры, — ну прямо близнецы. И это, кстати, потому, что главное в их жизни, у Птир, симметрия. Симметрия и порядок. Да что там порядок! Порядок — это мягко сказано. Орднунг! Вот что у них. Ну, главная в доме, несмотря на симметрию, конечно, Птира-она. Строгая, подозрительная, очень ревнивая и страшно аккуратная. Вошла Птира-она в комнату, свет включила, на ковер ступила, тапки долой, включила телевизор. Вышла из комнаты, даже на секунду, суп помешать, например, — телевизор выключила, сошла с ковра, тапки надела, свет выключила. Вошла — включила, сняла. Вышла — выключила, надела. Экономия и орднунг! Птира-он, как идиот, в кресле в комнате сидит (босой, конечно), сидит с газетой, жена туда-сюда: то темно, то светло. То есть изображение, то нет. То вошла, то вышла. И тапки только — шлеп, шлеп! Нервы титановые у обоих.

Убирают в пятницу — всю мебель сдвигают, моют, все, что моется, стирают все, что стирается. На диванах и креслах пластиковые чехлы прозрачные магазинные. На них сидят, на них лежат, хрустят: свет — цанк! тапки — шлеп! телевизор — пип! кресло — шур-шур! Жизнь! Чехлы снимают только для особо важных гостей, для начальника Птиры-мужа. И то Птира-она так нервничает, так нервничает. Ну что поделаешь — начальник.

И тут вот начальник мужа говорит Птире-ему, мол, возьми у меня одного щенка, детей у вас нету, а тут американский бульдог. «Американские бульдоги, — поучает начальник, — укрепляют семью. И жена твоя отвлечется, а то вон, заревновала тебя уже до зеленой бледности, что ты дергаешься и на женщин глаза боишься поднять. И меня выручишь, двести долларов как своему, и живая душа рядом». Нет, ну можно начальнику своему сказать «нет»?! Можно?! Думали Птиры, совещались, мол, живое ведь, чтоб любить и чтоб нас охранять, согласились, но поставили условие: берем, но двоих по цене одного. Это уже Птира-она такое придумала. Экономная ведь. А двоих — чтобы хоть как-то выиграть, ну и для симметрии.

Ковры сняли. Началась новая жизнь. Довольно хлопотная.

Сначала они были похожи на шоколадные пирожки. Маленькие, ладные, коротенькие, сбитые, даже робкие. Я уже не помню, как их назвали, как-то нежно. Но имена помнили только Птиры. Мы, соседи, звали их Басмачами. Они только вначале очумели немного, ходили, когтиками по паркету клацали, переглядывались, мол, прикинь, о попали! — в музей. А подросли, огляделись — оказалось, что есть чем заняться, есть что нарушать — орднунг! Куча всякого орднунга! Море орднунга! Нарушай — не хочу!

Надо сказать, что эта пара американских бульдогов, эти братья-Басмачи, с которых и начался у семьи Птира их собачий бизнес, они вообще оказались чемпионы по отсутствию интеллекта, то есть идеальные образцовые кретины. Нет, ну приглядитесь к ним внимательно: вот голова, где должны располагаться мозги, глаза, зубы там, нос и прочие головные принадлежности. А у американских бульдогов — как-то все не удалось, природа лепила и так, и эдак, ну пьяная, что ли, была, получилось, что всю голову занимают челюсти — две слюнявые экскаваторные лопаты, кое-как еще воткнут нос и маленькие заплывшие глазки. И все. В черепе больше места просто нет, чуть-чуть — для мозгов, чтобы Басмачи запомнили только, что на кровати и кресла — фу! Команды — «охранять!» и «гулять!». А из качеств характера там поместились хитрость, коварство и яростная преданность даже не столько своим кормильцам, сколько дому, их пригревшему. Потому что, если Птиру-жену они еще слушали, то Птиру-мужа игнорировали. Правда, относились к нему по-доброму, потому что он с ними гулял. Мы все выключали телевизоры и прекращали всякую деятельность, когда они гуляли, мы садились к окнам, запасались попкорном и наблюдали, как Басмачи тягают Птиру на своих поводках, как мощный катер — спортсмена на водных лыжах. Они втроем носились по кварталу вокруг домов как бешеные, их местонахождение можно было легко определить по звукам тяжелого топота Басмачей и хриплого дыхания хозяина. Кстати, Басмачи вообще никогда не лаяли. Молчали и делали свое дело. В основном жрали. Вы наблюдали, как ест бульдог? Вы видели, как работает экскаватор? Вы слыхали, как поют дрозды? Вы слышали, как работает машина по осушению болот? А завыванье вьюги в феврале? Все звуки и видеоряд сложите вместе — такое вот четыре раза в день можно было услышать и увидеть в Птировой кухне. Свинарник — институт благородных девиц! Пансион для мальчиков из королевских семей! По сравнению с Птириными бульдогами. И вроде бы кормили их по науке, элитной собачей едой, по книгам, по часам — орднунг! Но попутно бульдоги включили в свой рацион квартиру. То есть грызли углы, облизывали стены, им было вкусно. Своим элитным кормом питались днем, квартирой питались по ночам. В несущих стенах выели ходы и норы — чавкали, грызли, сопели, подвывали, хрюкали, чмокали и дрались из-за лакомого куска штукатурки. Ветеринара вызвали, когда стенку в коридоре истончили до такой прозрачности, что, если присесть или прилечь, были видны ноги тех, кто выходит из лифта. Ветеринар сказал, что, очевидно, им не хватает кальция. Нет, ну бывает такое, понятно, но чтобы настолько, что все углы внизу объедены до овалов! Это при одной, но пламенной страсти Птир к порядку. Вызвали строителей укреплять стены.

Нехватка витаминов на Басмачах никак не сказывалась — эта отпетая парочка выглядела жизнерадостной и хамоватой. При полном отсутствии интеллекта Басмачи очень быстро соображали. Всех, кто приходил, впускали беспрепятственно, не выпускали же никого. Охранять! Орднунг! Садились у входа и просто осматривали, глядя в основном в руки — что уносят, — с видом: «Вор-р-р должен сидеть в тюрр-р-рьме!» И где-то в середине их внушительных животов, негромко урча, заводился мотор. Гости по просьбе хозяев аккуратно складывали, как для обыска, свои сумки перед собаками, те расслаблялись, Птира-она заманивала бульдогов в кухню куском мела и ласковым голосом, а там быстро пристегивала обоих за крепкие поводки-цепи к батарее центрального отопления. И кричала гостям оттуда: «Бегите!» Гости, похватав свои вещи, стремительно удирали. Ясно, что с таким домостроем гостей становилось все меньше и меньше. А Басмачи становились все крепче и крепче. Визитеры все равно были — сантехников, электриков, почтальонов, контролеров и агитаторов не отменишь и не выгонишь. И как-то по команде «бегите!» те самые строители, приглашенные для реставрации съеденной квартиры, легко подхватывая свои тяжеленные ящики с инструментами, побежали, а Басмачи, окрепшие и повзрослевшие, сорвали батарею со стены и со страшным грохотом и скрежетом потащились втроем с батареей за гостями, но, к счастью, застряли с ней в проеме кухонной двери. Пригласили сантехника.

И тут вот как раз Птира-он приболел гриппом. Птира-она вызвала участкового врача, а сама побежала на работу отпрашиваться. В квартире трудился мастер, в комнате лежал Птира-он. Собаки отлеживались в своем углу до новых подвигов.

Доктор участковый приехал немного раньше, чем предполагалось, — большой, уверенный, уважительный Аркадий. Фельдшерица при нем, тоненькая нежная Людочка. Они принесли с собой большой докторский саквояж. Ну послушали Птиру, ну порекомендовали, Людочка укол сделала Птире жаропонижающий. Птира немного побаивался уколов и, когда Людочка вонзала иголку, сказал: «Ой!» Тихо так сказал. Но именно это «ой» ситуацию усугубило. Басмачи вдруг вспомнили, для чего они тут, удивились, зачем чужие люди сделали их товарищу по прогулкам это «ой», прибежали сначала прояснить обстановку и при своей тупости все равно по запаху вычислили, откуда это «ой» случилось. К Людочке они оба шли медленным расслабленным блатным походняком, тихонько поварчивая утробно: «Скок-к-ко я зар-р-рэзал, скок-к-ко пер-р-рерэзал». Птира быстро сообразил и подсказал ей: «Сумку! Положите сумку на пол и на кровать! Они на кровать не полезут, им нельзя!» Людочка резво заскочила к Птире в постель, Аркадий-доктор, который бросился защищать девичью честь и докторский саквояж, запрыгнул в кресло и сел на спинку орлом. Сантехнику, заглянувшему на шум, прыгать уже было некуда — кровать занята, и он с разбегу сиганул в кресло к Аркадию. «Куда?! — заорал Аркадий. — Тут же я!» — «Теперь и я тоже!» — рявкнул сантехник, добавляя много бранных слов. Птира, пряча от собак медсестру за своей горячей спиной, позвонил жене и захрипел: «Куда ты положила мел?! Срочно нужен мел!» (Хотя и предполагал, что с собаками сам не справится и пристегивать их сейчас не к чему.)

Все друзья по несчастью подумали, что у Птиры начался бред. Но еще один укол Людочка сделать не могла. Собаки отобрали сумку и, сгруппировавшись, вели себя, как омоновцы в засаде, сосредоточенно и ответственно. Птира-она приехала минут через сорок пять. Ее суровому ответственному взгляду предстала страшная картина, которая чуть не сломила ее дух и не подорвала титановую нервную систему, учитывая ее клиническую ревность и страсть к разрушающемуся порядку: ее муж Птира в обнимку с прелестной медсестрой в кровати, а в кресле, поджав коленки, — доктор Аркадий в обнимку с совершенно ополоумевшим от страха сантехником. В обнимку, потому что иначе не помещались.

Компания разбегалась оперативно и с облегчением.

Вот именно с тех пор Басмачей и поселили во дворе, в утепленных вольерах. Все бы ничего, но шум стоит ужасный, особенно для тех, кто не привык, — невозможный совсем. А уж когда кто из них двоих или из купленных для разведения бульдогов-дам, или щенков из их потомства вырывается вдруг на свободу — то, если своих они уже научились признавать, отличать и охранять, считая всех соседей частью своей собственности, то чужим людям в нашем квартале делать нечего. Поэтому мы уже четвертый год оставляем во дворе и свои велосипеды, и детские коляски, и прочее имущество и инвентарь.

Кстати, американские бульдоги оказались хорошим бизнесом. Они невероятно серьезные, практически не играют, не улыбаются, как другие собаки. У Птир их покупают нувориши для охраны своих поместий и охранные агентства. У всех Птириных Басмачей над их нелепыми носами та самая фирменная морщина Птир — складка ответственности и озабоченности.

Нечто человеческое

Эту троицу собак-мушкетеров у нас знают все. Они благородны, справедливы и бесстрашны. Атос, Портос и Шпедегуцер.

Кто собак так назвал, затерялось в истории, но сначала были Атос и Портос. Шпедегуцер примкнул уже позже. Мы все их подкармливаем. Ребята охраняют нашу улицу. В основном от автомобилей-иномарок. Лежат себе в кустах рядом со знаком ограничения скорости «40 км», и если «Москвич», «Лада» или «Таврия» — они и ухом не ведут. Позевывают с подвывом — и все. Но если иномарка — гонят до конца улицы с оглушительным лаем, заглядывают в салон, пугая пассажиров и водителя, кусают колеса.

Но это скорее не служба, а развлечение. Заняты же они целый день, и все расписано у них по минутам.

Утром идут к акации — угощать Шпедегуцера.

Крохотный Шпедегуцер родился нежным пекинесом с трогательным обиженным личиком. Но под влиянием улицы и друзей он сменил имидж, стиль поведения, окреп и приобрел ухватки маленького, но дерзкого льва. Одна слабость у него — орехи. Он так любит орехи и так прыгуч, что друзья серьезно подозревают, что маленьким щенком его подобрали и воспитали белки.

При чем же здесь акация? — спросите вы. А на акации круглый год сидит знакомая ворона, дура невероятная. Откуда-то ворона таскает орехи, на акации их колет и пирует, ни с кем не делясь. Шпедегуцер прыгает — и:

— Гав! Гав! Гав!

Ворона перегибается вниз, смотрит склочным глазом — и:

— Кх-ха-а!

Орех из клюва падает. Ну, как в басне. И каждое утро лакомство Шпедегуцеру обеспечено.

Но однажды, когда Шпедегуцер только подбежал к акации, ворона, не дожидаясь оскорблений, придержала орех лапой, перегнулась вниз — и:

— Гав! Гав! Гав!

— Кха-а-а… — удивленно выдохнул Шпедегуцер и в этот день, не получив ореха, был невесел, задумчив и подавлен.

Что ж, акаций в городе много, и ворон тоже достаточно. Вскоре мушкетеры нашли еще одну любительницу орехов и стали водить своего маленького друга туда.

Днем собаки ходят в музыкальную школу. Это уже ради Атоса. Щенком Атос жил в барабане. Да, в барабане похоронного духового оркестра. И ужасно полюбил музыку. И теперь без музыки просто жить не может. Он садится во дворе музыкальной школы и, заслышав мелодию, начинает петь. Задирает голову, закатывает глаза и самозабвенно выпевает всей своей собачьей душою сложные фиоритуры. Он так красив, он так прекрасен, что даже сама афганская борзая по имени Эсмеральда, принадлежащая городскому судье, в этот момент не в силах отказать ему.

Однажды он даже просочился на сцену актового зала и сорвал академический концерт. Запел вместе с хором мальчиков (кто докажет, что Атос не мальчик?): «Ми-зе-рере, ми-зе-рере-е…» Он эту вещь давно знал, партию альта. Чисто интонировал. (На репетициях ведь под сценой сидел, пока друзья ждали его, мерзли на улице.) Но допеть не дали. Вероятно, потому, что был не в голосе в тот день, не в голосе был. Да.

Ну а ради Портоса ходят в театр. Не часто. Раз в квартал, когда там собирается сессия каких-то депутатов. Собаки поджидают их у парадного подъезда и с безопасного расстояния из-за декоративного кустарника облаивают дерзко и грязно, тем самым выражая презрение к такого рода мероприятиям в храме искусства. А потом обходят все депутатские автомобили на стоянке и подвергают критике существующее положение вещей. Задирая на колеса заднюю ногу.

Конечно, без конфузов не бывает. Но кто из нас безгрешен…

В прошлую пятницу, когда на террасе маленького ресторанчика уже был накрыт стол для гостей и украшен цветами и свечами, и сверкал на скупом осеннем солнце хрусталь, и тянулись со стороны кухни ароматы горячих блюд, — мушкетеры, уверенно полагая, что стол накрыт именно для них, забрались на стулья и приступили к трапезе.

А что? Разве не охраняли они верой и правдой нашу улицу? Не бодрствовали морозными ночами, чтоб нам спокойно спалось, не гоняли всяких чужаков с этой вот ресторанной террасы? К тому же Шпедегуцеру на днях исполнилось три года. Или восемь. А тот официант с посиневшими губами, который вышел, неся изящно свернутые салфетки, на площадку и сделал ртом сначала как карп, которого поймал Атос летом, а потом как знакомая ворона Шпедегуцера: «Кха-а-а!»… Ну так он новенький, просто не знаком еще с мушкетерами.

Ничего. Мушкетеры — ребята контактные, общительные. Еще познакомятся. И будут радостно мотать ему хвостами и провожать ночью домой после тяжелой смены. И в глазах их он увидит однажды свет истинной верности и любви…

Собака

Исключения бывают из всех законов и правил. Вот, например, закон, что хозяева похожи на своих собак. И наоборот. Есть такое? Киваете. Есть.

Возьмем, например, доктора Карташова и его овчарку Киму. Во-первых, мощь и энергия, стремление к природе. Склонность к романтике. Прическа и глаза. А во-вторых, нежная, всепоглощающая любовь к сельди атлантической пряного посола. Ну и общая ненависть к овсянке. Мало?

Тогда посмотрите на Чернышову и ее японского хина. Их же путают!

Ну а у Вандорских вообще. «Иди сюда, кобель пьяный!» — кричит Вандорская. Что б вы думали? Идут оба — и Вандорский, и Ушик, дог.

Но я не об этом. Не об этом. Об исключениях.

Лазарь Наумович Собельман — гигант силы немереной, хоть и пенсионер. Но в прошлом боксер. А боксеров в прошлом не бывает. Как и учителей, разведчиков или мясников. Так ведь? Одним словом, Лазарь — Самсон-борец. А его собака? Какая-то помесь блохи и хомяка. Но она, эта помесь, растопила Лазарево сердце и оказалась последней, самой пронзительной, жалостливой и нежной его любовью.

По давней привычке к порядку Лазарь называл жену Женой, сына Сыном, кота Котом, а тещу — опять же исключение — именовал почтительно Мамашей. Соответственно собака получила имя Собака.

— Лазарь! — говорили ему друзья. — Это никогда не станет овчаркой, Лазарь. Тебя обманули. Отдай это где взял.

— Нет! — решительно ответствовал Лазарь. — Он остается. Собельманы своих решений не меняют.

Что говорить, Собака, ласковый, любящий, преданный, забрал душу. И после того как Собака переболел какой-то мучительной собачьей болезнью, Лазарь стал звать его на «вы».

Умнейший парень, Собака умел выполнять все команды. Лучше всего у него выходила команда: «Чужой!»

— Чужой! — И Собака моментально прятался в самое укромное место, пролезая в невероятные углы и щели.

И еще замечательная команда: «А где любимый Собака чемпиона республики в среднем весе боксера Лазаря Собельмана?» И Собака мчался к хозяину, заливисто лая и прыгая, радостно лизал Лазаря в нос и приговаривал собачьи нежности. Ну не счастье ли?

Остальные команды Собака выполнял разом, быстро: садился, ложился, подавал голос, укладывался на спину, закрывал лапками глаза — «Ах-я-так-хорош!».

Ну да, не овчарка. Но как он умел слушать и сопереживать: вертел головой, водил ушами, подымал брови, постанывал, взвизгивал и пожимал плечами. Тихо, вы! У кого нет и никогда не было собаки. Да, и пожимал плечами!

И надо ж было, чтоб фотограф Ткач в похмельном гневе пнул Собаку. Просто так пнул, ни за что. Собака завизжал от боли и обиды и быстро выполнил команду «Чужой!».

— Убью, — кротко пообещал Лазарь, — убью. Если не извинишься.

— Ну извини, Наумыч, — миролюбиво заворчал Ткач.

— У Собаки, у Собаки проси прощения.

— Щас! — пообещал Ткач. И назвал адрес, куда идти Лазарю, Лазаревой собаке, Лазаревой Мамаше и прочей родне оптом.

— Убью, — тихо попрощался Лазарь. И добавил: — Собельманы своих решений не меняют.

На следующее утро Лазарь выгуливал Собаку рядом с фотоателье Ткача.

— Убью, — поздоровался Лазарь. — Если не извинишься.

Ткач огрызнулся, но торопливо скрылся за дверью.

Через день Лазарь пришел к Ткачу на работу фотографировать Собаку. Все как полагается. Оплатил у приемщицы заказ на фотографии.

— На паспорт, — приветливо попросил он Ткача, а Собаку усадил в кресло. — Собака, сидеть!

Собака сел, лег, тявкнул, перевернулся на спину и закрыл лапками глаза.

— Так как?.. — робко возмутился Ткач. — Он… он же все лицо закрыл… руками… этими… лапами…

Лазарь любовно усадил Собаку. Пригладил ему чубчик:

— Ну давай, фотографируй. А то, если не извинишься, знаешь сам, Собельманы своих решений не меняют. Кто ж тогда сделает нам фотографии любимого Собаки чемпиона республики в среднем весе? Правда, Собака?

Собака пожал плечами.

Вечером Ткач ждал Лазаря во дворе.

— Слышь, Наумыч, может, мировую, а?

— Ты, Ткач, конечно, умный. Но с креном в прогрессирующий идиотизм. Я ж тебе сказал, Собельманы…

— Да, да… — уныло кивнул Ткач. — Но как же… у собаки…

— Ну, ты иди, думай пока…

Лазарь истязал Ткача больше недели: гулял под окнами, приходил переделывать фотографии Собаки, потому что Собака там был на собаку не похож. Напоминал, что Собельманы своих решений не меняют.

Ткач перестал спать, есть и даже пить. Бегал муравьиными дорожками от Лазаря и Собаки. Он уже твердо усвоил, что Собельманы своих решений не меняют.

В воскресенье Ткач нарядился. Как будто шел просить Собакиной руки и сердца. Лазарь открыл на стук.

— Тебе кого?

— Так это… — переминался Ткач, — я… извиниться… Так что… может…

— А где любимый Собака чемпиона республики в среднем весе боксера Лазаря Собельмана? — ласково позвал Лазарь.

Собака вышел в прихожую, настороженно и вопросительно глядя на хозяина.

— Ну?! — молча, бровями, спросил Лазарь.

— Ну?! — молча, бровями, спросил Собака.

— Это… — засопел Ткач. — Собака… Извини, блин… Я… это… больше не буду…

Лазарь и Собака посмотрели друг на друга. Лазарь вопросительно мотнул Собаке головой. Собака пожал плечами.

Ткач уходил. Но не было облегчения в его душе. Одна растерянность и смятение. Растерянность. И смятение.

Петух и гражданско-правовые отношения

Одна говорящая голова по телевизору сообщила, что мы в нашей стране все находимся в гражданско-правовых отношениях. Потом голова долго расшифровывала, что это значит. Из чего я поняла, что могу подать в суд на всякого, кто меня обидит или посягнет.

Я понятливая. Вполне. Но у меня в жизни две беды. Во-первых, я доверчива. А во-вторых, всегда ищу ответы на риторические вопросы.

Для начала — пример из во-первых. Вот взять, допустим, сонник. Там написано: если во сне увидеть идиота — вам предстоит разговор с ученым и мудрым собеседником. И я поверила. Легла спать. Снится мне мой сосед дядя Коля — пьяница, матерщинник, кляузник, анонимщик. Идиот по всем параметрам, симптомам и показаниям. Утром — беседа с ним же. С ученым и мудрым человеком, как сказано в соннике.

Вообще-то дядя Коля, если в состоянии говорить, только риторические вопросы и задает. А я отвечаю. Он задает. А я отвечаю.

Он:

— Да кто ты така-а-а-а?

Я, терпеливо — имя, фамилию, данные паспорта — говорю: пришла снова на вашего петуха жаловаться.

А он:

— Да что ты о себе возомни-и-ила?

А я так скромно о себе. Но с уважением. Говорю: мол, я отоларинголог. Врач ухо-горло-нос, по-вашему. Уберите петуха, говорю. Закройте, зарежьте, в конце концов.

А он:

— Я грынпис, по-яла, уха-горла-нос?!

Я киваю. Конечно, поняла. А что тут непонятного. Дядя Коля — гринпис. И петуха своего из-за меня убивать не собирается.

И все бы ничего. Курочки у него такие ладненькие — то ли австрийские, то ли немецкие, — как хризантемы белые. Переступают важно, неторопливо, приседают в реверансах. А вот петух — мерзавец редкостный. Гребень набок скошен. Глаз серийного убийцы. Мотается по двору осатанело, раздает тычки, провоцирует скандалы и интригует. И между прочим, главным своим делом не занимается. Иногда погонится за какой-нибудь из своих фройляйн, но как-то без интереса, больше по причине невнятных задач, поставленных природой, но напрочь им забытых.

Зато моя собственная жизнь с появлением петуха изменилась. Этот убивец на меня охотится. На меня лично. То ли развлекается, то ли интерес какой имеет. Иногда бродит, в траве копается, обдумывает какую-нибудь философскую концепцию. (Сомнительную, судя по выражению его петушьего лица.) А тут выхожу я. Ему на радость. И всем соседям, кто утром на работу не ходит. Убивец встряхивается, вздыхает глубоко, издает боевой клич «А-ха!» — и мчится прямо на меня с клекотом, топая, как пехота на параде. С какими целями он мчится, я не знаю, — он меня пока еще ни разу не догнал. Но стресс этот — каждое утро. И гоняется он только за мной. К мужу, детям, собаке нашей он совершенно равнодушен. А у меня уже невроз. У меня уже бессонница. Я даже от петушиного крика в мультфильмах дергаюсь.

Ну, на счастье, говорящая голова в телевизоре мне сообщила, что мы все находимся в гражданско-правовых отношениях. Вот я и позвонила участковому. Представилась. Говорю, вот такая ситуация, говорю, я врач, говорю, отоларинголог. Ухо-горло-нос, по-вашему. Меня петух преследует, проходу не дает. Пристал — сил нет. Петуший хозяин не реагирует. Только вопросы задает и не реагирует. Помогите! А участковый мне:

— Вы чего, женщина?!

То есть вопрос задает риторический.

Я объясняю, чего. Думаю, может, он не расслышал. Говорю: я врач-отоларинголог, живу — никого не трогаю, не обижаю, а петух соседский преследует. Невроз.

А участковый опять вопрос. И опять риторический:

— Вы что хулиганите?

— Что значит хулиганю? Ничего я не хулиганю.

Участковый рассердился, мои данные записал и сказал, что со мной разберется и еще покажет, как в милицию звонить и хулиганить. Я хотела ему сказать, что мне не надо показывать, как хулиганить и как звонить в милицию. Меня надо от петуха оградить. Но участковый уже трубку бросил.

Тем временем я каждое утро выхожу под охраной мужа, сына и дочери. Они меня плотным кольцом со двора на работу ведут. А петух вокруг топчется и гневно курлычет. А после работы я во двор сначала заглядываю — есть убивец или нет — и тогда молнией несусь к своим дверям. А он обычно караулит: мчится, догоняет.

Однажды так нервничала, оттого что придется, домой возвращаясь, от петуха удирать, что забыла зеркало свое медицинское с головы снять. Так и шла по городу, как Царевна Лебедь: а во лбу звезда горит. Люди оборачивались.

Муж мой — он сейчас второй институт заканчивает, юридический, — как-то и спрашивает:

— А чего он за тобой бегает, ты знаешь?

Не интересовалась, говорю.

— А ты, — говорит муж, — возьми завтра палку побольше, дождись, и как побежит — выясни, с какой целью он на тебя несется. А если нападать начнет, ты его палкой — хрясь! — в пределах дозволенной самообороны. А мы рядом будем. Если ты не справишься, мы его добьем.

Ну так ясно же, что он не мириться ко мне бежит. Он клевать бежит. Как минимум. Но с мужем согласилась. Так жить нельзя: я уже и туфли на каблуках забыла, когда надевала. Все джинсы, кроссовки, чтоб удобней бегать. Мне на работе замечания стали делать, что одеваюсь как на субботник. Побегали бы они с мое по утрам — поглядела бы я на их униформу.

Вечером сонник читаю на сон грядущий. Если увидеть во сне агитатора, то ваше несбыточное желание исполнится. А если архиерея, то будет вам радость. А если аэроплан, то будет вам счастье и перемена положения к лучшему. В идеале, конечно, хорошо бы ночью увидеть во сне агитатора и архиерея на аэроплане. Но мне опять ничего не снилось. Поскольку не спалось. И все из-за какого-то петуха. И не сложившихся с ним гражданско-правовых отношений.

Наутро, вооружившись древком от старой лопаты, которой муж зимой крылечко чистит от снега, я в сопровождении семьи медленно вышла во двор и неторопливо двинулась к воротам. Петуха не было. Я остановилась. Куры гуляли, кланялись, кудахтали. Петух не появлялся. Я покашляла. Тихо. Я громко сказала:

— Здрасте, дядя Коля!

Никто не бежал, не верещал «А-ха!». Дядя Коля сидел в открытом окне, уже изрядно во хмелю.

— А петух где? — спрашиваю.

— А тебе какое дело? — склочно выставил подбородок дядя Коля, добавив к вопросу несколько нецензурных вопросительных знаков.

Вопрос риторический. Но не для меня. Объясняю вежливо: петух меня преследовал, а сейчас его нет. Где?

Наверное, впервые на вопрос «А тебе какое дело?» дядя Коля получил человеческий ответ. Он шмыгнул носом, ударил себя в грудь и просипел сквозь пьяную слезу:

— Нету Пети. Нету!!! — заголосил дядя Коля. — На лапшу пустили его! — тут голос дяди Коли окреп: — А чего ж он долг сполнять не хотел?! За всякими… — дядя Коля мотнул подбородком в мою сторону, — бегал, а за курями — нет! И так будет с каждым! — величественно поднял дядя Коля указательный палец, а другой рукой сгреб в охапку и выбросил в окно своего старого черного шкодливого кота.

Кот отряхнулся, покрутил огромной головой и, грациозно вспрыгнув на выступ нашего подоконника, ловко залез в форточку и исчез в моей квартире.

Когда мы, толкаясь, вбежали к себе, кот уже сидел на плите и, сдвинув крышку с кастрюльки, водил лапой в еще теплом, утром сваренном супчике. Если попадалась картошечка или морковка, он брезгливо ее стряхивал обратно в кастрюлю. А если фрикаделька — ел прямо с когтя.

Убегал от нашего крика неторопливо. Вяло, в общем, убегал. Чтоб вернуться.

— Дядя Коля!!! — выскочила я во двор. — Ваш кот! Ваш кот!

— Ты кто така-аа? — встал в обычную позу дядя Коля.

Я вздохнула и стала отвечать подробно…

Из жизни птиц

Буревестник

Над седой равниной моря жил Шика-парикмахер по прозвищу Буревестник. Ну, не моря… Прута. Буревестником его прозвала наша мама. Имя это прижилось, а главное — Шике-парикмахеру оно очень нравилось. Шика служил дамским мастером и, причесывая клиенток, буревестничал по разным поводам. Например, реял он над очередной клиенткой, реял гордо и свободно, звеня ножницами, размахивая полами халата:

— Вы помните, была в магазинах селедка с красным глазом?! — замирал на секунду Шика для пущего эффекта. — Помните? Нету! — многообещающе поднимал Шика указательный палец левой руки, мрачно глядя на отражение клиентки в зеркале. — И уже не будет ни-ког-да! О чем это говорит? — тоном экзаменатора спрашивал он. Дама в кресле неловко и тревожно ежилась. — Вот то-то и оно! — торжественно заканчивал Шика-Буревестник свою тираду. — То-то и оно! — продолжал он, оставляя клиентку наедине с тяжкими думами по поводу катаклизмов, которые вызовет исчезновение селедки с красным глазом. — Буря! Скоро грянет буря!

Так угрожал он в зеркало отключением электричества, воды, кислорода, повышением цен, неурожаем и войной с Китаем.

Но главная весть, которую он яростно и упорно доносил до своих клиентов, была старость.

— Идет старость, дамы! Причесывайтесь сейчас! — гневно клокотал Шика-парикмахер. — Причесывайтесь сейчас! Пока молоды. Потом будете вы причесываться или не будете вы причесываться — от этого уже не будет никакой пользы. И никакой разницы.

Шика, изящный, в позолоченных очочках, считался в Черновцах мастером высшего класса и причесывал, как он сам говорил, только первосортных дам. Мама входила в их число. Нашу маму Шика причесывал особенно тщательно и дольше всех, от чего папа наш всегда нервничал.

— Какой сорт! Какой сорт! Вы посмотрите на эту прэлестную грэческую головку! — приговаривал Шика, колдуя над маминой прической, при этом он прищелкивал языком и качал головой от восхищения.

Время от времени он отпрыгивал в сторону, откидывал голову и смотрел на маму так, как глядит художник на свою работу. Иногда Шику приглашали к нам домой, и он причесывал нас с сестрой перед походами в театр или на концерт. Однажды его пригласили стричь сестре косу. Он распустил ей волосы, взвесил их на руке и задумчиво сказал:

— Нет.

Потом подумал еще раз и повторил уже резче:

— Нет и нет!

И в третий раз он погладил роскошные волосы сестры и вынес окончательный вердикт:

— Таки да — нет!!!

И пошел стращать, размахивая руками, как крыльями, чем закончится для всех нас и для сестры эта неосмотрительная стрижка: и замуж в приличную семью ее не возьмут, и все от нее отвернутся, и вообще — от этих всех напастей моя стриженая сестра может! начать! курить!!! И тогда — все! Все!

К слову, моя сестра носит косу до сих пор, и все у нее хорошо — она не курит.

Если мама долго не приходила в парикмахерскую, озабоченный Шика звонил нам домой:

— Это Шика-Буревестник! — кричал он в трубку. — Мадам, или вы сменили мастера? — ехидно интересовался он. — Нет? Так что ж вы сидите дома и не идете причесываться? Имейте в виду, чтоб это не застало вас врасплох: у вас осталось не так уж и много, хочу вам сказать. Каких-нибудь двадцать-тридцать лет — и Шика-Буревестник уже ничего не сможет из вас сделать. Не теряйте времени! Если вы будете причесываться регулярно, — великодушно обещал Шика, — старость вас не заметит. Пройдет мимо и не заметит.

Шика готов был сделать краше весь мир. Встречая на улице красивую женщину, он вежливо кланялся ей и заводил проникновенную беседу о пользе парикмахерского искусства для отдельно взятой головы. Лохматая голова оскорбляла его эстетический вкус.

— Женщины — это украшение нашего мира. И если вы, такая видная женщина, ходите по улицам косматая, как медведь гризли, от этого жизнь тускнеет, наполняется хамством, и повышается уровень преступности! — распалялся Шика-Буревестник.

Тогда, в моем детстве, когда Шика предрекал непричесанным женщинам скорую безнадежную старость, ему уже было за семьдесят. Но он боролся за красоту в этом мире изо всех сил. И сегодня, когда моя мама возвращается из парикмахерской, куда по привычке ходит регулярно, все еще очаровательная и элегантная, — я понимаю, что Шика-Буревестник был прав и сделал для моей мамы невозможное. Старость ее не заметила. Прошла мимо и не заметила.

Чичалери

Зубик, вернувшись из туристической поездки в Голландию, решил освоить новый бизнес. А именно: начал разводить кур. И действительно: сколько можно питаться импортными гормональными монстрами, чемпионами по бодибилдингу имени старшего Буша?

Правильно, Зубик! Его поддержали все, включая районное начальство.

Зубик завез цыплят, таких уже не желтых, подростков, и на открытие курятников — двух небольших кирпичных сараев, которые гордо именовались павильонами, — Зубик пригласил военный духовой оркестр. Оркестр сыграл узбекскую песню «Чичалери», что означает «Цыплята». Солировал сам дирижер в звании майора. Подогретый шампанским, он голосил: «Ой, мои вы-и цыплятки, о-ой, мои вы-и касатки! Вы пушистые комочки, мои будущие квочки». Праздник удался, и во всех местных газетах поместили фотографию Зубика и его жены Зины.

Через несколько месяцев, в канун Нового года, в первом павильоне Зубик застал страшную картину: куры пали.

— Чумка, — поставил диагноз ветеринар, — вызывайте эпиднадзор, уничтожайте всех оставшихся птиц.

Во втором павильоне жизнь протекала по-прежнему. Куры выясняли отношения, петухи азартно вели организационно-массовую работу. Параллельно куры активно клевали все, что валялось на расстоянии досягаемости клюва.

— Так они же здоровы! — возмутился приговору Зубик.

— Они — носители! — безапелляционно отрезал примчавшийся эпиднадзор. — Уничтожайте. А то — штрафные санкции, не расплатитесь…

Хорошо сказано: «Уничтожайте». А как? Расстреливать их, что ли?.. Зубик пригорюнился.

— Давайте окна в павильоне откроем. На дворе мороз, минус 18. Поморозятся за ночь и падут… — предложил выход сторож.

Зубик с женой Зиной суетливо, не глядя друг другу в глаза, открыли окна павильона и молча уехали в гадком настроении.

Наутро, опасливо войдя в сарай, Зубики увидали очаровавшую их картину. Куры сидели в огромной живой пирамиде, в центре которой восседал огромный петух с глазами бультерьера. Куры периодически организованно обменивались местами и выглядели бодрыми и здоровыми. Бультерьер смотрел на хозяев внимательно и зло. Он явно оголодал. Зубик спиной сполз по двери и задумался. Подгоняли угрозы о штрафных санкциях. Решили — кур не кормить, окна не закрывать. Жена Зубика Зина по дороге домой рыдала, повторяя глупое: «Зачем, зачем…»

А через несколько дней наутро вдруг спал мороз, потеплело необычно, по-весеннему, выглянуло солнышко, забарабанила капель. Куры повыпрыгивали из окон павильона, построились «свиньей» и вслед за Бультерьером, возглавившим куриную орду, весело перекликаясь, топоча и отряхиваясь, направились в город.

Зубики ринулись по следам и застали своих кур мирно пасущимися на центральной площади перед мэрией, рядом с новогодней елкой. На площади в хороводе кружилось много детишек, звучала музыка, продавались сладости. Дедушка Мороз со Снегурочкой проводили игры и конкурсы и вручали детям подарки. Куры были тут совсем некстати, и их количество вызывало недоумение. Время от времени Бультерьер кукарекал, призывая своих дам к порядку. Петушки помельче дрались и будили нездоровый азартный интерес у подростков. Куры топтались у лотков с пирожками и попкорном, гребли лапами плиты и принимали щедрое угощение от детей. Из мэрии выскочили служащие; вскоре и мэр, даже не накинув пальто, вышел, озабоченно оглядывая площадь. Зубики носились вокруг елки, отлавливая кур и запихивая в свой «Фольксваген», где забыли закрыть окно. Куры выпрыгивали назад, радуя пришедших на праздник, и многие горожане на площади решили, что приехали клоуны с дрессированными курами.

К вечеру куры разбрелись по городу, пристроившись по подъездам и дворам. Зубиков оштрафовали на крупную сумму. Они закрыли свои павильоны и занимаются теперь продажей недвижимости.

Это событие произошло на самом деле несколько лет назад. Но до сих пор в нашем городе то там, то здесь встречаются странные недоверчивые создания, похожие на кур и петухов. Они одичали и окрепли. Некоторых можно увидеть на деревьях. Они склевывают почки или ягоды в зависимости от сезона. Кто покрупнее и посмелее — гоняются за кошками и щенками. Многие попрошайничают на базарах и стихийных рынках. В руки никто не дается. На заседаниях городского совета серьезно поставлен вопрос об отлове бродячих кур.

Птичий базар

Оказывается, людей с птичьими фамилиями — не счесть. И среди писателей они тоже есть. Например, писатель-монументалист Шпак (с украинского в переводе на русский — скворец). Пишет глобальные романы о подполье. И в каждой книге, в каждом подполье какой-нибудь Шпак. Это он так неназойливо дает людям понять, что и у него у самого революционное и боевое прошлое и что он, Шпак, потомственный подпольщик.

Но, как известно, писатели и поэты — люди ранимые, подозрительные и очень обидчивые. Во всем они видят подвох, издевательство и покушение на творческую свободу.

Однажды пригласили Шпака в нашу городскую библиотеку, в клуб интересных встреч. Приехал он, такой — в значке, гладкий, как воробей летом. Он, наверное, все время думал, чтоб все увидели этот значок, и даже шел как-то левым боком, наваливаясь плечом на сопровождающих. А мы сидим в читальном зале, волнуемся: живой писатель, ко всему — подпольщик. Одна девочка, как потом оказалось, вообще решила, что он Ленина видел.

Приехал он. Директор библиотеки к нему навстречу.

— Здравствуйте, я — Алла Александровна Галкина. Галкина! — говорит Галкина.

А он:

— Шпак! — говорит. — Шпак!

Входит. А Лилька — такая яркая роскошная десятиклассница — ему цветы. Лильку всегда подсылают цветы вручать. Глядя на нее, гости обычно забывают, зачем приехали. Шпак — не исключение. Подпольщик-то он подпольщик, но Лилька такая, что даже мумия Тутанхамона голову приподнимет, чтобы ее внимательно рассмотреть. А если получится, то и потрогать.

Шпак глаза закатил и загулил, как сытый голубь:

— О! Какая у нас млодежь! Какой комсомол! — И Лильку за локоток. — О! Какая у нас смена! — И, как все, забыл, зачем приехал. — И как же зовут наш комсомол?

Лилька глаза долу:

— Лиля…

— А фамилия?

Шпак заинтересован безумно. Уже вцепился в Лильку, как ястреб в юную горлицу.

Лилька, наивно:

— Чибис…

Шпак вздрогнул, сглотнул плотоядно, ойкнул изумленно.

— Кэк-кэк? — переспросил.

— Чибис, — Лилька стыдливо.

Шпак заподозревал. Интересно, интересно… Директриса — Галкина, комсомол — Чибис… Поскучнел Шпак. Но цветы у Лильки взял. Сел, но на лице — букет чувств: обида, укор, удивление, смятение, недоумение…

Алла Александровна Галкина объявляет тем временем торжественно:

— А сейчас — отрывок из романа «С революцией в сердце» прочтет Наталья Сорока.

И тут Шпак увидел ухмылки на наших лицах и решил, что его позвали, чтобы поиздеваться. Нет, ну на самом деле — это уже перебор: сам — Шпак, директриса — Галкина, красавица — Чибис, декламатор — Сорока…

Шпак:

— Ах, так?!

Вылетел из зала, побежал к машине. А тут, как назло, опоздавшая к началу встречи учительница бывшая, в парике. Поэтесса «кровь — любовь». Бежит к нему наперерез и рукописями размахивает:

— Не сочтите, прочтите! — и ему вслед: — Я Уткина! Я — поэтесса Уткина!..

Шпак жаловался в райком партии. Приезжал инструктор, проверял документы. Лилька и Наташа приносили свои комсомольские билеты и свидетельства о рождении. Инструктор в справке так и написал: что директор библиотеки — действительно Галкина, комсомолки-активистки клуба интересных встреч — Чибис и Сорока, ветеран труда, бывшая учительница, — действительно Уткина. И что никакого подвоха в этом не было.

Поставил дату и свою подпись — Снигур. Что в переводе с украинского означает «снегирь».

Кот водоплавающий, который хмыкал

Нет, какая все-таки странная, на чужой взгляд, наша семья! Мы просто удивительные дураки — чем очень гордимся. И все это знают. А иначе зачем все, как один, волокут к нам всяких животных — брошенных, лишних, найденных где-то? По миру о нас пошла такая слава, что теперь животные даже без помощи человека находят к нам дорогу. Приходят, прилетают, приползают и рвутся прямо в дом, даже не здороваясь, уверенно полагая, что именно здесь они найдут приют, еду и хорошего собеседника. И мы от них никогда не отворачиваемся.

Дело в том, что наш папа всегда мечтал иметь коня. Иногда он, глядя на коня в журнале, на фотографии, по телевизору, в мультике про трех богатырей или пропустив рюмочку-другую в теплой компании, вдруг вздыхал тяжко и тогда говорил: «Вот бы мне коня… Был бы у меня ко-о-онь, ох, тогда бы я…» И поскольку коня нам держать решительно негде, то мы, пытаясь компенсировать нашему папе отсутствие коня, забиваем дом всяким симпатичным зверьем, чтобы хоть как-то скрасить его богатырскую кручину.

Однажды пограничники с соседней заставы поздно вечером привезли двухнедельного щенка-сиротку. Мы по очереди вставали к нему ночью, а я так вообще спала, свесив голову вниз, чтобы Чак (мы его так назвали), устроившийся на коврике рядом с кроватью, мог меня видеть и не чувствовал себя одиноким.

Потом дочка Лина в кулачке принесла слепого котенка, завернутого в лист лопуха, — вот это была морока! Кормили его молоком из пипетки, выхаживали, ждали, когда глазки откроет. И сколько радости было, когда однажды утром дети заорали: прозрел! Прозрел! Чак помогал в воспитании котенка активно, грел его по ночам. Кот так и спал потом всю свою жизнь у Чака на животе, зарываясь в длинную шерсть. То есть кошка. Лайма. Котят приносила два раза в год. А в урожайные годы — даже четыре или пять. И всех Лайминых детей приходилось пристраивать в хорошие руки, попутно прослеживая их судьбу и отнимая у тех, кто плохо с ними обращался.

Даня, сын мой, всю зиму как-то воспитывал двух жуков — Шварценеггера-отца и Шварценеггера-джуниора. Они от постоянного тепла, а может, и от изумления не уснули, очень резво возились в своей банке, что-то жизнерадостно закапывая и припрятывая, — словом, вели здоровый, совсем не зимний образ жизни и к весне дали потомство. Даня — его надо знать — заботился о них как о последних жуках, существующих на планете, а в мае выпустил все, что получилось. А чтобы утешить нас, принес домой семью белых крыс — мистера и миссис Грызли, которых выселили из дома его одноклассницы за изобретательность и шкодливость. Уж как я уговаривала Даню отнести их туда, где взял, — нет, назад их категорически не брали, мотивируя отказ сомнительным «взял так взял».

И тогда переполнилась моя чаша терпения, и я заявила: «Или я, или эти Грызли с их голыми хвостами!» И вышла на улицу с зонтиком. Потому что шел дождь. Так я и стояла немым укором перед нашими окнами. А из окна на меня со слезами на глазах смотрел мой сын, нежно прижимая к сердцу крысиную парочку. Потом он, конечно, спустился ко мне во двор и признался, что не может выбрать, кто ему дороже — я или крысы. Ведь я без него еще смогу протянуть — хоть в тоске и печали, но просуществовать смогу, — а вот крысы точно погибнут. Ведь он за них в ответе. А крысы в это время нежно теребили своими розовыми, абсолютно человечьими ручками воротник Даниной рубашки, с укором на меня поглядывая хитрыми бесстыжими глазками.

Крысы оказались обаятельные и умные. Только вот дома у нас каждый день была невероятная суета: Чак очень не любил мистера и миссис Грызли; кошка, наоборот, их любила и заодно любила наших попугаев, причем любовь эта носила чисто гастрономический характер. Крысы, в свою очередь, норовили съесть все, начиная с обоев на стенах и Даниного пластилина и заканчивая яркими хвостами попугаев. Попугаи же обожали прогуливаться по полу, кланяясь и вальсируя, чем провоцировали охотничьи инстинкты и кошки, и собаки, и семейства Грызли. А в целях самообороны наши птицы больно щипались и клевались. Иногда могли попасть и в глаз. И когда нам нужно было уйти из дому, мы сначала отлавливали и рассовывали всю эту братию по разным комнатам, углам и клеткам, чтоб они друг на друга не охотились и не ели что ни попадя.

Так Грызли у нас и жили долго и счастливо. А умерли, между прочим, в один день. Потому что переели. Не надо было у попугаев корм воровать и заедать редкими цветами из вазонов, как будто их не кормили!

Да, можно вспомнить тут и о хомячихе с травмированной психикой — в одной семье воем пылесоса ее довели. А к нам принесли потому, что у нас место тихое, а у хомячихи невроз. И мы при ней говорили шепотом. При громких звуках она начинала пищать и бегать туда-сюда как заведенная. И кусаться больно.

А о тех, кто просто приходил к дому, чтобы мы их покормили, я не говорю. Собаки, коты, красавица ящерица, два ежика. А совсем недавно щенок у нас поселился, подобранный дочерью. Породы щенок-из-под-куста, крохотный и лизучий. Назвали его Молодежь.

Ну вот. И немудрено, что позвонил нам в августе знакомый. Говорит: возьмите кота на воспитание. Хороший, ладный кот. Укомплектованный: шерстка блестящая, хвост опять же и лапы. Четыре штуки. Есть урчальник. Встроенный. И два букета усов. Форматный такой кот, практически тигр. Живет на озере. Поезжайте познакомьтесь, а то зиму он там не переживет.

Дети взвыли:

— Ма-а-амочка! Не переживе-о-о-от!

Конечно, мы поехали на это озеро. Только подъехали — огромный черный кот с громким мявом и воем бросился нам навстречу. Как будто устал ждать — и вот наконец дождался. Он лихо вскарабкался по моим джинсам и свитеру прямо на плечо и замурлыкал. Шерстка у кота оказалась чистой, промытой, блестящей — потом мы поняли почему. Когда кот доверился нам полностью, он продемонстрировал свой главный аттракцион: разогнался, завис на мгновение над водой, с шумом плюхнулся в озеро и поплыл, высокомерно задрав к небу мушкетерские усы. Поплавал, пошлепал лапами по воде, подцепил рыбку, приволок ее к берегу и аккуратно уложил у моих ног: получите! Положил и сел рядом, прищурив зеленые глаза и не переставая урчать. Послушав наши удивленные и восхищенные возгласы, прыгнул в воду опять, поплавал медленно, изящно, плавно раздвигая воду лапами, явно получая наслаждение. Вылез на берег и присел на ярко-зеленой траве, тщательно отряхивая каждую лапку по очереди и вылизываясь. Потом картинно пригладил усы, прогнулся тугим блестящим тельцем и опять радостно замурлыкал, щурясь на заходящее солнце.

Кот предлагал дружить. Мы ему очень понравились, и он из кожи вон лез, чтобы понравиться нам. Но что-то в нем, в этом коте, было не так — слишком легко он нас переигрывал. Вроде и морда у него такая добрая, не свирепая совсем, и намерения самые безобидные — ластился, мурлыкал, рыбой угостил, — но смотрел он на нас несколько свысока и с легким презрением.

Собственно, выбора у нас не было. Кот все решил за нас. Он спокойно забрался в машину, улегся привольно и, тщательно умывшись, терпеливо переждал наши бесполезные препирания с детьми.

Вот так мы и повезли его домой.

— Давайте назовем его каким-нибудь гордым армянским именем, — предложил сын Даня.

— Каким? — подхватила дочь Лина.

Заметьте, никто из странной нашей семьи не спросил: почему армянским, а не именем какой-нибудь другой гордой нации? Нет.

— Каким же? — Лина нетерпеливо.

— Давайте назовем его Гамлетом.

Кот встрепенулся и перелез к Дане на колени.

Гамлет так Гамлет. Теперь у кота было гордое армянское имя.

— Надо будет познакомить его с правилами нашей семьи, — важно заметил папа из-за руля.

Еще бы! Конечно, познакомим. У нас ведь в семье одно правило — никаких правил. Главное — не обижать ближнего своего и делиться всякой радостью.

Как бы не так! Дома любезность кота как будто водой смыло. Оказалось, что смысл жизни его и наш (то есть детей, собаки Чака, попугаев, щенка Молодежи, паука Еремея — короче, всей нашей семьи) не совпал. Мы все жили потому, что жизнь — игра и праздник. Гамлет жил для того, чтобы есть, спать и копить. Если он не ел, то спал, а если не ел и не спал — значит, занимался накопительством. Время от времени наши с ним пути в доме пересекались — то в прихожей, то на кухне. Кот, не обращая на меня никакого внимания, по обыкновению озабоченно и деловито, как громадный лохматый муравей, волок что-то в зубах и прятал к себе в корзину под матрасик, на котором спал: кость, стянутую из миски Чака, мячик Молодежи, старую соску-пустышку. Даня клялся, что однажды видел, как кот тащил к себе в угол ершик для мытья посуды и мои тунисские браслеты ручной работы, таинственно исчезнувшие из шкатулки.

С одной стороны, это было даже удобно. Теперь все пропажи в доме (у нас всегда что-нибудь терялось — ключи, носки, зажигалки, карандаши) можно было свалить на кота. А с другой стороны, мы опасались, что кот научит плохому остальных членов семьи. Заглянуть под матрасик не было никакой возможности — Гамлет отчаянно защищал наворованное добро. В наказание за любопытство мы все ходили с оцарапанными руками, а собаки — со шрамами на носах. А кот бродил по дому, как сторож по территории кондитерской фабрики, по-хозяйски поглядывая, где что плохо лежит, чтоб стянуть это — и положить, чтоб лежало хорошо.

Спал он тяжело, как смертельно уставший пожилой комбайнер в разгар страды. Вздыхал. Стонал. Бормотал свои кошачьи непристойности. Рычал. Ворочался. А иногда и хихикал.

Была у Гамлета страсть, о которой надо сказать особо: лежать на телевизоре. Там уж он включал свой урчальник во всю мощь. В остальное же время ходил с неприступным угрюмым видом. Ласкаться не лез, считал это лишним. И еще что нас потрясало в нем больше всего — он хмыкал. Вот развалится на телевизоре, бьет хвостом по экрану, прямо Брюсу Уиллису по голове, и водит за тобой глазами, подперев голову лапой, наблюдает исподтишка, прищурившись. А потом встречается с тобой взглядом — и как хмыкнет скептически — хмык! — покачивая головой. Мы все замираем в испуге, а он голову отвернет: мол, а что я — я ничего!..

Ужас просто! Мы к этому хмыканью никак привыкнуть не могли. Услышим вдруг над миской с едой это «хмык» — и я бегу бегом посмотреть. А он понюхает и, если рыба несвежая — есть не станет, хмыкнет опять же и отойдет лениво, с мордой насупленной. Просто не знали, что и думать. И как ему угодить. А собаки раздражались на его хмыканье — не передать! Рявкали на кота, подвывали, нам жалуясь, скулили, а кот на них свысока: хмык! И собаки — а-а-а-ах! Во-о-от! Опя-а-ать хмыкает! Хмыкает!!!

Хмыкал Гамлет и в ванной. Учитывая его уникальные способности, мы каждый день набирали ему полную ванну воды. Он плавал и хмыкал. Плавал с неохотой: разгуляться ему в ванне было негде, рыба в ванне тоже не водилась, да еще нервничал из-за того, что корзина с матрасиком оказывалась вне поля его зрения. Он мог что-то заподозрить, и тогда мокрый сигал из ванны, несся на кухню с ворчливой бранью, чтобы удостовериться в целости своего добра, нажитого нечестным путем.

Так мы и сосуществовали. Гамлет жил сам по себе, никогда не участвовал в наших общих играх, трапезах и прогулках, и у него были какие-то свои виды на будущее. Дети даже предлагали его к родителям моим переселить, подальше от собак и всяческих соблазнов. К тому же у родителей на своих местах все лежит, и воровать коту будет сложно. Но пока мы вели переговоры о передаче кота на новое место жительства, выпал снег. И кот вдруг исчез. Никто его не выпускал, да и он особо не рвался из дому, а тут вдруг пропал.

Мы запаниковали. Опросили всех домашних, соседей во дворе. Никто кота не видел. Вместе с Гамлетом, как оказалось, исчезло все добро из-под его матрасика. И еще — самое фантастическое! — с пропажей кота обнаружилось, что из дома пропали большой пакет витаминизированного корма для собак, папирус с изображением египетской священной черной кошки, старинная фарфоровая чашка нашего дедушки с пальмами и надписью «Дорогому Борису от Риммы Фаенгольд, а также и мои родители», замороженная курица, книга Сабанеева «Жизнь и ловля пресноводных рыб» и звук у телевизора.

На следующее утро мы поехали на озеро. Долго искать не пришлось. На свежем снегу отпечатались следы кошачьих лапок: от заброшенной времянки, где летом жил сторож, они вели к воде. Оттуда, почти с середины озера, было слышно фырканье и шлепанье — кот ловил рыбу. Завидев нас, он не вышел на берег, а только презрительно хмыкнул.

…Иногда я думаю, что вместо всего этого зоопарка, который сейчас живет у нас в доме, рядом с домом, на крыше, в подвале, и тех, кого мы ездим кормить, — лучше бы все-таки купили мы нашему папе его коня. По крайней мере, хлопот, а иногда и слез в семье было бы гораздо меньше.

Любовь и счастье Джона Гургеныча

Я очень хорошо помню этот дом в городе у моря. Просторный, большой, он до сих пор потрясает мое воображение, потому что в этом доме — в доме моего приятеля Вили, — недалеко от железнодорожного вокзала, жили себе поживали все, кто хотел: три кота, загадочный косолапый зверь вомбат, попугай Дуремар, три собаки — Мини, Миди и Макси, — смешливая австралийская птица кукабарра, юный удав Шнурок, шимпанзе Гаврила и львица Принцесса. Юная, женственная, капризная, ласковая. Очень церемонная такая девушка-львица. Настоящая принцесса. А что обычно девушкам надо? Кроме восхищения, погладить и поесть? Правильно — замуж!

Кстати, полное имя Вили было Вилен, то есть Владимир Ильич Ленин. А это накладывало на него, Вильку, некую ответственность за свою жизнь и жизнь окружающих, в том числе и львицы. Он, Вилька, вообще из такой замечательно ненормальной семьи. Его папу звали Арлен, что означало «Армия Ленина». И эта «Армия Ленина» в свои молодые годы ходила в рейс. Вилька долгое время думал, что где-то есть такая экзотическая страна — Рейс. Ну да ладно! Я же не об этом. Главное, Арлен как-то умело контрабандой провозил из этой самой загадочной страны Рейс всяких экзотических животных для своего сына Владимира Ильича Ленина, то бишь Вилена. Попугай из Рейса. Обезьянка из Рейса. Папа привез змею из Рейса! Но поскольку не все животные могли жить в обычном, пусть и большом, пусть и добром, пусть и теплом, но человеческом доме (скажем, шимпанзе Гаврила), оба — и Ленин, и Армия его — наладили дружеские отношения с Джоном Гургеновичем, директором местного зоопарка. (Ну не вру я, имена здесь абсолютно подлинные, особенно Джон Гургенович, ну правда!) Джон Гургенович — человек с большим горячим сердцем — как он любил свой зоопарк, своих животных! Он, такой смешной, круглый, обаятельный увалень, всегда ходил по зоопарку в сопровождении рыженького пони. Вот идет Джон по зоопарку, а пони по имени Курага плетется сзади, цок-цок… Джон остановится — Курага стоит, ждет, копытцами перебирает терпеливо, цок-цок… Джон пошел дальше — пони тащится за ним, челочкой трясет, цок-цок… Иногда Курага катал в тележке маленьких детей, а тут Джон Гургенович. Пони сворачивал с круга — и за хозяином. Детям весело, они смеются, визжат, некоторые боятся, и тогда Джону Гургеновичу приходилось ходить по кругу, где пони детей катают, и трусить впереди Кураги, чтобы тот настроился на работу и не бил баклуши.

Так вот эти две семьи и подружились на почве любви к животным — семья вождей пролетариата и Гургеныч. Собственно, зоопарк и, конечно, Курага — это и была семья Джона Гургеновича.

Любите ли вы животных так, как любил их Джон Гургенович? Не думаю. И как не трудно было поставить на довольствие в государственный зоопарк странную гибкую обезьянку с повадками трамвайного щипача, Гургеныч и это сделал. Катаясь у Вили на плече, когда тот навещал ее в зоопарке, она утаскивала тихонько все, что находилось на расстоянии ее длинной руки, включая дамские шляпки, клипсы, серьги, детские панамки, заколки.

Но была у директора зоопарка мечта: очень хотел Джон Гургенович Принцессу. Львицу. В зоопарке жил лев Цезарь, старожил. И вот Джон Гургенович захотел, чтоб были львята. И таки выпросил у Вили Принцессу на время, тем более ей самой было уж замуж невтерпеж. Джон Гургенович клялся, что как только родятся львята — немедленно вернет Принцессу и еще даст одного львенка из помета в качестве компенсации за эксплуатацию львицы. На это Виля согласился. Спрашивается, что может быть лучше льва в доме? Только два льва. Правильно? Согласился Виля, даже не подозревая, как коварен был Джон Гургенович.

Отвезли львицу в зоопарк. Через некоторое время родились львята. Две девочки. Прелесть! Здоровенькие, чудные, урчат. Замечательные котята. Им выделили отдельное помещение, Принцесса — на то она и Принцесса — отказалась львят кормить, брезгливо их обнюхав, и Гургеныч там пропадал у малышей день и ночь, кормил из бутылочки по очереди с ветврачами, заказал львятам импортные грелки и моющиеся матрасы с подогревом и не мог налюбоваться. И как же такую красоту отдавать, если он, входя в вольер к малышам, просто таял от нежности:

— Дэвачки мои…

А львята стали его узнавать, ковыляли к нему на плюшевых лапах:

— Па-а-па…

Вот оно, счастье-то:

— Дэвачки…

— Па-апа…

Как отдавать? Тут Гургеныча понять можно было. Львицу он со временем вернул, она все равно показала себя не лучшей матерью. А вот малышей — не торопился. Не торопился, не торопился, а потом и вовсе заявил:

— Не дам! Я их сам вскормил! Сам! Не дам, и все тут!

И назвал одного — Сихарули, что значит «счастье», а другого — Сикварули, что значит «любовь». Все! Мои!

Нет, ну вы видели такое? А Виля ведь настроился, девушкам знакомым сказал, что у него скоро львенок будет. И потом: давайте не забывать о том, что имя отражается на характере. Вилю все-таки не Гришей звали и не Васей. Вокзал, телеграф, мосты — это запросто. И Виля понял, что промедление смерти подобно, и решил львят похитить. Подключил старшего вождя Арлена, разработали стратегию, ночью пролезли в зоопарк, вскрыли вольер, украли малышей, сонных, завернув в старые одеяла.

Ой, что было! Наутро в городе завыло… Все милицейские машины с мигалками и сиренами, автобус с военно-морскими десантниками, солдаты на грузовике «Урал» в бронежилетах, уголовный розыск, ветврачи с комплектом шприцев и снотворного — вся эта свадьба подкатила к Вилиному дому: Гургеныч знал, где его Сихарули и Сикварули, любовь и счастье, не надо было и расследование проводить. Он сразу понял. Он несся впереди автобусов и машин в сбившемся набок галстуке, на своих коротких ножках, потный, встрепанный, со слезами на глазах, причитая: «Дэвачки мои, дэвачки, вай, дэвачки мои, дэвачки!!!» — и первым ворвался к Виле во двор. Предусмотрительно выпущенные боксеры Мини, Миди и Макси при виде Гургеныча приветливо завиляли обрубками хвостов. Львица в вольере лениво, скорее для проформы, рыкнула. Виля спокойно дремал на веранде. Военные оцепили дом.

— Ливяты-ы!!! Гыдэ ливяты?! — вопил Гургеныч, тряся Вилю за грудки. — Украл! Гдэ ливяты?! — и услышав знакомое, дорогое сердцу урчанье и мурлыканье, бросился в глубь дома.

Львята в отгороженном углу играли, боролись и делали все, что положено делать львиным детям в их возрасте.

— Дэвачки! Дэвачки мои!!! — расплакался Гургеныч.

— Это не твои девочки — сонным голосом пробормотал Виля за его спиной. — Это вообще не девочки, — добавил Виля, потягиваясь, кряхтя и зевая…

— Нэ дэвачки? Как — нэ дэвачки? Нэ дэвачки?! А кто?!

— Мальчики. Это мальчики.

— Малчыки?! Малчыки?!

В это время один из львят прыгнул на хвост другого львенка, не устояв на лапах, перевернулся на спинку и…

— Ма-а-алчык… — ошеломленно выдохнул потрясенный Гургеныч. — Ма-а-алчык… А дэвачки гдэ? Гдэ мои дэвачки?! — взревел Гургеныч.

— Не знаю! — пожал плечами Виля. — Понятия не имею, где девочки…

Гургеныч не верил глазам. Не верил Виле. Не верил Арлену. Никому не верил. Понимал, что обводят его вокруг пальца, не понимал как. Устало осел он в углу, где играли львята, отдуваясь и заглатывая предусмотрительно принесенные ему сердечные капли, оглядывая малышей и повторяя:

— Малчыки… Как — малчыки? Где же дэвачки… Вай, дэвачки мои, вай…

Оцепление сняли, машины и автобусы разъехались. Серьезные ребята из уголовного розыска еще немного побегали, покопались, поспрашивали, ежедневно рассматривая львят на предмет изменения пола, но пришли к выводу, что в самом зоопарке произошла какая-то путаница, и дело по хищению львят из зоопарка закрыли.

Виля долго не признавался. Пока у него не изменились планы: он женился и принял решение уезжать. Куда — не знаю. Видимо, куда-то в таинственную страну Рейс. И пришлось подросших львят в цирк пристраивать, а львицу — в какой-то южный зоопарк, потому что она, однажды выйдя замуж, стала агрессивной и непредсказуемой. И остальную живность по знакомым раздавать. И только когда Гургеныч, подняв все свои связи, пристроил животных в хорошие руки, Виля, распивая с ним по случаю отъезда бутылочку хорошего коньяку, размяк и признался. Оказывается, украв из зоопарка маленьких львиц, Виля немедля погрузил их в свой фургон и помчался в Тирасполь — тогда еще не ближнее зарубежье, а ближайший город, где его друг, Костик Бурсак, тоже ходивший в таинственную страну Рейс, держал зверинец. И там на Вилино счастье как раз родились львята, два мальчика. Виля благополучно поменял на время «дэвачек» на «малчыков» и не выспавшийся, но довольный привез их домой и своей невозмутимостью чуть не довел Гургеныча до умопомешательства. Гургеныч и возмущался, и хохотал над Вилиным рассказом, но простил — дела теперь у него были поважнее. В зоопарк привезли слоненка. И такой оказался он смышленый и талантливый, такой забавный и ласковый, что к Гургенычу опять пришли в душу и сихарули, и сикварули. И счастье, и любовь.

…Как умение улыбаться или плакать

Есть у меня друг, мольфар. Он живет почти на вершине горы, которая называется Чорногра. Мольфар — это карпатский знахарь, колдун, волшебник, предсказатель. Он умеет разгонять тучи, вызывать дождь, лечить людей и скотину, предсказывать землетрясения, снимать порчу… Мы пришли к нему как-то на рассвете в гости. Удивительный он, мой друг мольфар. Его даже предупреждать не надо, да у него и телефона нет. Он всегда знает заранее, что мы к нему идем. Мы еще не знаем, а он уже ждет нас. Мы — это моя собака мистер Чак Гордон Барнс и я.

И вот как-то, когда мы чай из трав пили на крылечке, Чак, по обыкновению, сидел у моих ног, почти не двигаясь, напряженный, бдительный, чутко водил своими выдающимися ушами и вдруг как-то странно тихонько заскулил куда-то в направлении вершины Чорногоры в тумане.

— Что это с ним? — заволновалась я.

— А это он с Богом разговаривает, — спокойно ответил мольфар, раскуривая трубочку, — разговаривает о том о сем… И о тебе. Они все умеют с Богом разговаривать. А тут в горах — небеса рядом.

Они — если вы не поняли — это наши братья меньшие. Наши надежные преданные друзья. А небеса — это небеса.

Уверена, что природа дружбы естественна, как природа Чорногоры. Дружба — это не изобретение человека. Это изобретение кого-то поумнее. Это дается свыше. Как умение улыбаться или плакать.

И потому, что дружба дана свыше, друзьями могут быть не только люди. Ими могут быть кто угодно…

Вот говорят: «четвероногий друг»… Это что такое? Вот это вот — четвероногий! А если у гусенички двадцать ножек, так она что, нам никакой не друг? Или вот кенгуру шастают туда-сюда на своих двоих? Как? А краб? Осьминог? Что, уже нам не брат меньший? А попугай? А курочка? Обыкновенная маленькая курочка на двух ножках — мы что, с ней уже не дружим, раз так?

Глупости это все! Четвероногий друг — это диван. А я лично дружу со всеми, кого в этой жизни встречаю, невзирая на количество ног, лап, щупальцев, крыльев или плавников. И все мои друзья тоже не перебирают, у кого сколько чего.

Например, моя знакомая по имени Марыся. Да, мы друзья. Но только она — лошадь, а я — нет. По-моему, нет… Хотя Марыся об этом и не догадывается. Думаем-то мы одинаково! И радуемся друг другу страшно, когда встречаемся. Я ее знакомлю со своими друзьями: людьми, собаками, паучками. Она меня — со своими. То есть круг друзей расширяется.

Например, Марыся очень тесно дружит с Жуком. Нет, это не насекомое и не человек с таким именем. Это маленькая черная собачка. Они работают вместе. В детском саду. Такой преданности друг другу я давно не видела. Вот слышишь: цок-цок… Это лошадка. И обязательно где-то рядом Жук трусит, быстро лапками своими короткими перебирает. Лошадка остановилась, дети забрались в повозку, сели на лавочку, Жук погавкал для порядка, поехали. Жук тележку охраняет. Марыся Жука подкармливает.

Однажды лошадь заболела. И ее забрали в ветлечебницу делать уколы внутривенно. Это очень серьезно и ответственно — делать внутривенные инъекции лошади. Стоит она в конюшне, одна-одинешенька. Лето на дворе. Жук топчется у лечебницы. Его сторож гонит. Жук не уходит. Он не убегает никуда. Даже поесть или попить. Жарко, он вывалил язык, валяется позевывая. Глядит на сторожа из-за угла, а когда тот теряет бдительность — мчится со всех лап к Марысе… Иногда он приносит ей найденную в мусорнике корку, а иногда и косточку… Марыся нежно пихает Жука губами в бок и ласково фыркает.

Животные умеют дружить. Вот смотрите… Однажды к нам пришла кошка. И мы построили для нее дом. Теплый и уютный. Но Кошке (оказавшейся впоследствии котом, но имя прижилось) не приглянулся. Кошка походил, понюхал, но все же поселился в доме и стал водить к себе девушек. Одна из них навеки к нему въехала, строгая такая, черепахового окраса, по имени Личко-в-кучку. И частенько мы видели, как в лютый холод из теплого кошкиного домика уютно выглядывают две усатые мордочки, а между ними торчит ярко-желтый клюв. Да, да, вы не поверите, но вместе с ними в домике поселилась обычная маленькая курочка. Иногда мы находили рядом с Кошкой или Личком-в-кучку, которые блаженно жмурились и облизывались, яичную скорлупу: наша Курочка их подкармливала. И, в свою очередь, с аппетитом поклевывала «Вискас» из кошачьей миски — хорошо рыбный, а не куриный, как обычно. Дружба? А что же еще?

Мама моя сказала на все на это, что такое может случиться только со мной и моей семьей — чтобы кошки дружили с курицей, а собака еще им и потакала, впуская в наш дом, чтобы они чинили там всякие безобразия. Ну почему же только у нас?! Я так понимаю: как ты относишься к собаке, кошке, курочке или к другим людям, живущим в твоем доме, городе или стране, так и они к тебе относятся.

Главное — знать, что всякий пример заразителен. Знакомый милиционер принес мне в подарок восхитительный протокол следующего содержания: «Гражданин Бабулько Н. Е. покусал своей собакой гражданку Резеду И. О. В свою очередь, в отместку гражданка Резеда И. О. поцарапала гражданина Бабулько своим котом». Неплохие ребята эти кот и собака! В плохие руки только попали…

Вот другой пример: мой брат Валька. Он в Испании на паях владеет симпатичным уютным баром. Вот там, как только он открыл его после реконструкции, он и познакомился с сеньорой, которая дружила с обезьяной.

Очень богатая была старушка, очень капризная и привередливая. И ко всему пьющая… А тут — Рождество. Ну, вся ее многочисленная родня, наследники-нахлебники друг дружку предупреждают: смотрите, чтоб бабушка не сбежала. А то напьется где-нибудь в баре и пойдет буянить, нас позорить, семью уважаемых каталонцев, адвокатов и врачей. А у семи нянек… ну вы же знаете… Короче, смылась бабушка. Где-то она шаталась до поры до времени, следы заметала. И в этот вечер сначала в Валькин бар явился ее сын, уважаемый каталонец. Спрашивает осторожно: сеньор, а не видели — не забегала ли к вам маленькая пожилая сеньора… с обезьянкой на голове? Валька только плечами пожал — что за шутки? Следом в бар заскочили две пышные яркие усатые брюнетки, многоуважаемые каталонки, спрашивают: эй, бармен, не заходила ли к вам старушка с обезьянкой на голове… Валька несколько растерялся и только головой помотал. А уж когда целая стая детей вбежала в бар и в тревоге поинтересовалась, не заходила ли бабушка с обезьяной на голове, Валька решил, что это его разыгрывают друзья, и уже стал готовить план отмщенья. Как вдруг…

Вот тут я бы хотела увидеть всегда спокойное, бесстрастное лицо моего брата. Ой, как бы я хотела это увидеть… когда у входной двери тихо звякнул колокольчик и в бар как тень проскользнула пожилая сеньора, а на шляпе у нее сидела маленькая обезьянка!!! Вот когда Валька ловил свою отвалившуюся от удивления челюсть!..

Так он с ними познакомился. Она спросила, нет ли в баре отдельного кабинета, была допущена в Валькину личную комнату отдыха и получила две порции текилы со льдом. Бабушка и обезьянка оказались не только близкими нежными подругами. Но еще и собутыльницами. Обе — и миллионерша, и обезьяна — пили как лошади. Текилу они глушили на равных и по всем правилам: соль с большого пальца, водка, лимон, а потом обмен теплыми заговорщицкими взглядами.

Вот так вот. Уходя в мир иной, бабушка завещала большую часть своего состояния не каталонцам, а обезьянке. Теперь прямые обезьянкины опекуны водят животное в Валькин бар, причем она отказывается ходить или сидеть на руках, а соглашается ехать только у кого-нибудь на голове. А предварительно на голову надо надеть ветхую бабушкину шляпу. Пожилая обезьянка с седой мордочкой и мудрыми глазами часами сидит в Валькином баре и, невесело подперев щеку, пьет текилу, пока не заснет… Такая вот печальная история.

А еще одну замечательную пару я видела в санкт-петербургском зоопарке — девочку и жирафенка. И у девочки, служительницы зоопарка, и у жирафки были одинаковые доверчивые круглые глаза с белыми прямыми ресницами. Обе нескладные, угловатые, длинношеие и длинноногие. Они, эти двое, были как две сестры — девочка и жираф. Девочка чистила жирафа щеткой, поглаживая бока, а жирафка нелепым огромным синим языком облизывала девочке смешной хвостик на голове, затянутый яркой резинкой… Тогда я стояла и стояла, и наблюдала эту сцену долго. И сделала для себя важное открытие. Оказывается, иногда, для того чтобы показать, как вы любите друг друга, не обязательны слова — достаточно погладить пятнистый бочок или лизнуть любимую макушку. Или просто переглянуться…

Так что прав мой друг мольфар с Чорногоры. Кто умеет с Богом разговаривать, тот и дружить умеет как никто. Причем независимо от количества лап, ног, хвостов или крыльев.

Курочка Ребе и другие

Этюды о братьях и сестрах наших меньших

Этюд 1. Встреча

Однажды в школе на уроке биологии я встретилась с дафнией, в просторечии водяной блохой. Обычно девочки всегда боялись уроков биологии. Во-первых, наша учительница показывала все на себе, на своем организме. Пробегала пальцами по ребрам, позвонки демонстрировала, изворачиваясь, прямо как йог какой-то. Хвост еще… Потом как устроены зубы у травоядных и у хищников. И еще, помню, она показывала сумку у сумчатых и даже прыгала для убедительности, как кенгуру. Очень артистичная была учительница. Умела кричать разными звериными голосами, петь как соловей… А девочки наши боялись, что вот они будут в микроскоп смотреть на всяких насекомых и могут сознание потерять. А я — нет, не боялась совсем. Я вообще считала, что, наоборот — от одного вида моей одноклассницы Кошковар Раи как раз все червяки должны в обморок падать. Такая Рая эта Кошковар была обманщица и лентяйка…

И вот я встретилась с водяной блохой. Взглядами. Знаете, мне тогда показалось, что остановилось время…

— Гончарова, это дафния…

— Дафния! Это Гончарова…

— Здравствуйте, — мысленно поклонилась я.

— Ладно, если получится… — кивнула дафния.

Мы с любопытством смотрели друг на друга, находясь по разные стороны микроскопа. Я ее видела увеличенной, она меня — уменьшенной. Мы были друг для друга одинакового размера. Я смотрела на нее с вежливым интересом. Она смотрела на меня печально и обреченно, такая одинокая… прозрачная… мокрая…

Этот факт поразил меня в самое сердце…

Этюд 2. Очередь в Красную книгу

Как-то у меня родился вот такой сюжет. К бюрократу приходят по очереди животные и просят, чтобы их записали в Красную книгу. Потому что Красная книга — это ведь как охранная грамота, как бронь во время войны, это почти как пенсия служащего госаппарата. Привилегии там… В транспорте бесплатно опять же, скидки в ветлечебнице, прививки, корм. Медали… Юбилейные…

Звери, птицы, насекомые, рыбы всякие, земноводные прослышали, что записывают, побежали, в очереди толкаются, удостоверениями размахивают:

— Я в цирке работала двадцать лет, тигром! Меня без очереди!

— Кошка драная! Знаю я, кем ты работала!

— А ты свинья!

— Да, я свинья! Я мать многодетная! И дважды вдова! Даже четырежды!

Приходят ребята записываться в Красную книгу: ежик пьяный — отец-одиночка, жена села на иглу, совсем домом не занимается… Истеричная коза пришла, рыдает, умоляет, на жалость давит, муж-козел…

И время от времени прибегает какой-то суетливый чиновник и предупреждает бюрократа:

— Вы помните, я вам говорил — лось! Лось — это обязательно, это обещано. Для лося — акция, чтоб если что… Акция!

И бюрократ пугается и путается, у всех зверей растерянно спрашивает:

— Вы лось? Нет? Свободны! Следующий!

И тогда звери-птицы-гады быстро ориентируются и все говорят:

— Да-да! Я лось, лось я!

Входит кролик, говорит, что он лось. Потом ящерица, внучатая племянница лося… Лягушка пришла, мялась, смущенно намекала на какие-то свои особенные отношения с лосем… А бюрократ такой умотанный, в круглых очках и нарукавниках… И прическа «внутренний заем».

А вот приходит ослик. Растерянный маменькин сынок. Его прислали из дому, родители ему сказали:

— Иди запишись в Красную книгу, ослик, это очень полезно для здоровья, понял? Нам-то все равно, а тебе среди них жить. Они же и так на нас ездят, а могут вообще залезть на голову.

«Они» — это мы с вами… Ослик послушно кивнул и потащился записываться. Бархатные ушки, глаза такие большие, влажные, как будто он только-только плакал. Все животные в приемной расступились, такой он милый и беззащитный пришел. Стали его глупенького опекать, советовать, что лучше сказать если что. Растерялся ослик. И все время перезванивает маме, чтобы она помогла ему ответить на вопросы, где его хвостик, когда у него день рождения, какой он вид, млекопитающее он или рыба, парнокопытное или примат и т. д.

— Мма, это я… Мма, я хищник? Нет? А че? А-а-а… Я кушать хочу… Потерпеть? А-а-а…

— Мма, а я лось? Нет? А ты? Ну че ругаться сразу, ну че обзываться? Мма, я только спросил, а ты сразу — осел, осел…

И расплакался.

Приходит белка. Бюрократ ей устало, глядя над очками, не выпуская пера из пальцев:

— Какие у вас, гражданин белка, основания записываться в Красную книгу? Льготы хотите незаслуженные?

А белка в позу:

— Чего?! Да ты знаешь, кто я?! Я «Милку» делаю!!! Орехи в шоколад вковыриваю!!! Я в нашем бизнесе — главный бобр! Я главная по бобрам! Тружусь не покладая лап. Я — производитель, понял?! Сам ты лось!

Курица пришла, такая деревенская тетя в платочке, уютная, но хитроватая. Принесла в платочке яйца. Не свои — гусиные. Стянула у соседки гусыни, наверное. Говорит, я вам от всей души… А бюрократ: ой, оставьте меня, знаю я вашу куриную душу… Что я, куриц не знаю, что ли… А она с гордостью и горечью: да что вы понимаете, бюрократ вы в очках и нарукавниках! Сидите тут! Я же не рядовая какая-нибудь курица-бройлер, я — курочка ребе! Бюрократ: чего? Какая еще ребе?

— Да не какая, какого! Нашего ребе. В сарае я у него живу. Он, конечно, добр, но у него семь дочерей. Одна другой краше. Кровь с молоком, такие девушки…И все они не прочь кушать куриный суп… Прошу оградить путем записи в Красную книгу.

Потом пришла кошечка. Кокетливая, пушистая, в янтарных бусиках на шее под цвет глаз. Говорит, запишите собаку Васю как вымирающий вид.

— Как? — это бюрократ удивился: какое благородство, не себя записывает, а собаку Васю — но собака разве вымирающий вид?!

— Конкретно собака Вася — да. Если завтра с утра опять сунется к нам во двор, тут же и начнет становиться вымирающим видом. Начнет вымирать прямо с шести утра, это я гарантирую, так что лучше записать. А кто он там, Вася, лось или не лось, мне как-то безразлично! Ему все равно крышка!

Стая уток, скандальные, крякают, толпятся. Говорят, мол, Лилька-дура, запустила нас на озеро, наняла двух в тюбетейках нас охранять, а они каждый день по утке едят и песни поют про наманганские яблоки, очень ароматные. Уже тридцать уток съели… Остальные в панике.

Ну дальше. Идут, ползут, летят… Горбатый кит всех распихал, еще бы, такой вес… Как песню завел… Печальную песню… «Разлука ты, разлука…» Хоть не лось, а куда денешься — записали…

Наконец последней приходит птица Додо — самое неуклюжее, самое добродушное и беспечное в мире существо, практически вымерший вид, последняя, единственная на планете Додо, нелепая, нежная, нехитрая, доверчивая, редкая дура. Мозги — не самое сильное у нее место. Самое сильное — ноги. Додо — отменный ходок. Нет, не в смысле женщин, а в смысле не рождена летать. И не пробовала даже. Додо выстаивает гигантскую очередь, а ее, конечно, не записывают, потому что «вас много, а страниц в Красной книге мало. Тем более вы не лось. Свободны!»

И Додо, подволакивая большую мосластую ногу, понурившись, навсегда уходит в туман, в никогда.

Этюд 3. Любовь. Ее порывы

А теперь о высоких отношениях. Вот вы обсуждаете, как юный подвижный юркий эстрадный кумир волочится за умудренной опытом волоокой степенной примадонной… И спрашиваете почему?

А если это любовь, граждане?! Вот вы, вы, в шляпе… Вот вам ведь пиджачишко ваш кто-то выгладил? И брюки… Кто-то… А-а-а… Любовь.

А теперь в природе… Гусь полюбил овцу… Кот — лошадь. Дельфин — русалку… А вот собачка моя знакомая… Портянка.

Портянке вообще никто не мил… Он печален, мрачен и одинок, как лорд Байрон. Черный пекинесик Портянка безнадежно влюбился в игрушечного кота. Пытался приударить за ней… Нет, за ним то есть… Волочился за ним, как какой-нибудь Казанова, и настойчиво добивался взаимности. А что такое? Любовь, граждане! Портянка в глаза пластмассовые выпученные котовьи заглядывал, хвостом мотал, мячик свой преподносил, играть приглашал, словом, выплясывал перед возлюбленным животным весенний танец журавля. Кот плюшевый, оранжевый, мейд ин чайна, с наглой тупой мордой и со встроенным голосом на батарейке. Его только заденешь — он, идиот, начинает хохотать как чокнутый. Портянка только примостится нежничать, обнимать, обнюхивать, а кот начинает оскорбительно гоготать и глумиться. Портянка пугается и обиженно прячется под диван… О! Бедный рыцарь наш влюбленный…

У него уже комплекс неполноценности выработался… Безответная любовь такая…

А на улице во время прогулки вообще перестал интересоваться дамами, видимо, боится: а вдруг они насмехаться над ним будут, хохотать…

О-о-о… Мужчины поймут…

Этюд 4. Белокрылые лошадки

Немного о пернатых. Значит, один охотник, то есть личность мне крайне не симпатичная, однажды был тотально, ну как бы поделикатнее сказать… ну физически оскорблен птицами. Это моя любимая и просто уникальная история. Значит, этот Витя поехал охотиться на уток, что ли, или еще на кого-то… А там рядом было большое лебединое озеро. Туда обычно всех официальных гостей вывозят, особенно зимой. Аттракцион называется «Кормить лебедей». С загадочным видом местное начальство предлагает гостям:

— А сейчас у нас сюрприз, только надо заехать в булочную и купить белого хлеба.

Гости удивляются, мол, чего это… Покупают. И потом едут на озеро. А там везде лед, а в полыньях плавают красавцы — две пары белых лебедей и пара черных. Сытые, должна заметить, потому что гостей в области у нас много, особенно в период предвыборной кампании. Кандидатам здесь как медом намазано, потому что именно от нас частенько все и зависит — ну как, то есть за кого именно мы свою бумажку бросим. И вот чиновники, кто помельче там, всякие заместители, инспектора районные бегают по берегу вокруг озера и загоняют лебедей поближе к гостям и областному начальству любоваться. А начальство стоит важное, топчется и кусочки хлеба в воду бросает. Мне так на это смотреть нравится. Однажды случайно наблюдала, как одна завотделом, Тамара Трофимовна, на высоченных каблуках, в нарядной шубке из пятнадцати кроликов, в шапочке из двух норок, постоянно съезжающей на белый лоб, меленько семеня, моталась по льду вдоль берега, отчаянно рискуя ради своей должности, размахивала руками и загоняла лебедей на кормежку… А те были сытые и не хотели подплывать к берегу… И на Тамару Трофимовну потом все очень сердились, говорили, мол, зачем только мы вас с собой взяли, зачем мы вас держим в общем отделе, если вы не умеете лебедей загонять… Нашли повод и уволили.

Да, так вот Витя поехал охотиться. На уток. Но у птиц, господа, у птиц есть такое понятие, как взаимовыручка, а может, даже такое понятие как, вендетта, им тоже знакомо…

И вот те самые сытые лебеди, чтоб они были здоровы, напуганные угрожающей Витиной экипировкой, эти королевские птицы во время своего роскошного свистящего уникального подъема в воздух прицельно, тщательно и очень обидно обгадили сидящего в лодке Витю, издевательски хохоча… А потом сделали круг над озером и полетели себе по всяким своим осенним делам.

А Витя сидел мрачный и сильно запачканный на голове и плечах, как Гоголь… Ну памятник в Москве… Сидел и сначала просто озверело орал:

— А-а-а-а!!! — а потом всхлипывал, размазывая по лицу то, что на него упало, и обиженно ворчал-приговаривал: — «Летят и подают нам голоса…» Ниче себе голоса… Белокрылые лошадки…

Этюд 5. Хороший гусь

А теперь другая история. Про то, что иногда они не летят, но голоса все равно подают. Подают голоса, чтоб мы подали руку. Руку помощи.

Вот, к примеру, как один хороший человек подружился с гусем. Нет, он его не воспитывал в своих рядах как некоторые, чтобы потом съесть. Нет, он его не вскармливал с маленького желтого пушистого возраста. Он его взрослым уже встретил.

Парень этот, хороший парень, добрый, наверное, его звали Даня, он ехал лесом, потом лугом, и вдруг видит — чешет гусь, ровненько, как по линеечке, вдоль поля. Шагает довольно быстро, важно, немного переваливаясь, и орет. Надрывается прямо: «Помогите-помогите…» Ну примерно такое. Парень этот наш, Даня, не Витя, что вы… Он поближе подошел, что такое?! Гусь чего-то плачет, слезами заливается и почти бежит. И так ровненько, дисциплинированно, как в армии. Но как-то странно. Глянул, а рядом с гусем лис чапает, гуся крепко зубами за крыло держит. Лис по дорожке слева идет, а гусь по колее. Идут вдвоем довольно бойко. К лису в нору, на обед. Обедать шагают дружно парой. Там, наверное, лиса ждет, лисята. («Познакомься, дорогая… Э-э… Слышь, гусь?! Эт супруга моя, лиса. А это дети… Дорогая! Дети! Это… обед. Бон аппетит».) То есть лис этого гуся поймал, а на спину его взвалить не получается — гусь большой, матерый, тяжелый попался. Тогда лис его повел за крыло, как говорят автолюбители, перегонял самоходом… Парень этот наш, Даня, не Витя, нет, лиса отогнал. Как, как… Топал, хлопал, два притопа, два прихлопа… Гуся завернул в куртку и забрал домой. Гуся назвали Геной, лечили, летать так и не смог. Теперь он у этого парня живет во дворе, ходит за ним как собака. Кстати, и чужих отгоняет, и коляску с ребенком этого парня, который хороший, добрый, охраняет… Словом, служит в этой семье бодигардом. И когда его (парня, не гуся) спрашивают, мол, Даня, а когда… это… когда приходить к вам, ну чтоб с яблоками на Новый год гусь, а? Парень отвечает: «Стоп, ребята, а кто друзей ест вообще, вы что, совсем?»

Так что у гуся славное будущее в хорошей семье…

Этюд 6. Мокроусов М

Это конь. Ну не совсем конь. Конек. Морской. У нас в аквариуме живет. Красавец агатовый, статный, интеллигентный. Очень элегантно двигается. Митрофан.

Мужчины настоящие сейчас дефицит. Обычный мужчина (за редким исключением) что обычно делает в трудные моменты жизни? Что? Да, обстоятельно надирается, чтоб потом было уютно валяться в луже и от души горевать.

Другое дело — Митрофан.

Чем же он хорош. Его супруги, надо сказать, легкомысленные особы, раз в какое-то время года начинают вести себя привередливо и даже по-хамски. Ну там — ой, что-то меня тошнит, хочется чего-нибудь солененького… Митрофан и так около каждой, и эдак. А они, барыни такие: вымой посуду, дорогой, что-то нам не по себе. Что-то жарко, выключи лампу, что-то холодно — включи. Ну и так далее.

А потом на свет появляются коньки, жеребята морские. И что б вы думали? Папка их, Мокроусов Митрофан, всех отлавливает, складывает к себе в торбу на животе и вынашивает, как кенгуру. А мамочки — на диван, телевизор смотреть, курить и хихикать…

Конечно, все не так буквально.

Настоящие мужчины, одним из которых является морской конек Митрофан Мокроусов, большая редкость в наше время и в лужах не валяются.

Этюд 7. Свинья-товарищ

Поросенок Свисток пришел в сельсовет за справкой, что он поисковая служебная собака. Нет, он не орал, не требовал, не размахивал кулаками, он просто вежливо стоял, пристегнутый к поводку, и терпеливо ждал. Он не сам пришел, он с хозяином, паном Кушниром, пришел, но суть дела это не меняет. А председатель сельсовета раскричался. Что какие-то дураки эти Кушниры, мол, может, вам еще дать справку, что ваша свинья — крупный рогатый скот, корова, что ли? Вообще…

Нет, Кушнир — не чокнутый, нет, он добропорядочный гражданин, между прочим, и платит налоги всякие, и вовремя вносит за свет и коммунальные услуги. Поросенок Кушнира, когда родился, оказался самым смышленым и любопытным поросенком в помете… И его как самого развитого внук пана Кушнира стал обучать всяким командам, каким обучают собак. И Свисток достиг таких вершин в этом собачьем деле, что его приметили пограничники и стали привлекать к охране государственной границы.

Поэтому пану Кушниру надо было узаконить факт службы своего поросенка на таможне между Молдавией и Украиной. А то как одалживать поросенка, так на пограничной машине приезжают, сажают, с почетом везут. В мешке. А как благодарить за безупречную службу, так: «большое спасибо, пан Кушнир, на свиней наш бюджет не распространяется. Вот если бы это была собака…» А чего это?! У нас каждый работающий имеет право на адекватную оплату своего нелегкого труда. А если ты следовая служебная пограничная собака, так и на довольствие.

Председатель сельсовета справку, что поросенок — собака, не дал. Зато на следующий день Свисток учуял нарушителя границы, румынского грибника, забредшего к нам по ошибке, а как потом оказалось, что совсем не по ошибке — он рассчитывал у нас тихонько по-быстрому соли прикупить — там, в Румынии, дефицит соли. И назад. И Свисток по его следам — хрок-хрок себе тихонько, хрок-хрок… и к магазину в селе… Сначала смеялись все над поросенком, а потом как увидели пограничники, что из магазина выскочил странный человек — и наутек, все поняли сразу…

Обычно собак за хорошо выполненное задание награждают не только медалью, но и колбасой… Свистку, как вы поняли, колбаса совсем как-то… Еще не хватало Свистка убиенными родственниками награждать в виде сосисок… Ну так ему медаль дали и моркови десять килограммов… Даже дешевле обошелся, чем собака…

Мужские слезы

Его слушал даже ветер

Он был большой, добродушный и наивный, как коала.

Она, наоборот, такая мелкая, — ее моль с ног сбивала, — но шустрая и выносливая, как фруктовая мушка дрозофила.

Коала такой светлый, нежный человек. Его все Черновцы знали. Он был хороший. Он страшно любил жить. И людей. И все вокруг страшно любили Коалу. За то, как он умел понять печаль. И за то, как он умел разделить радость.

А Дрозофила эта слыла серьезной, идейной женщиной. У нее было множество идей. Например, такая идея, чтоб я испекла пирог, а она с семьей пришла бы его пробовать. Или идея про надеть мое новое вечернее платье. На нее. И закапать его соусом. Или идея, что ее муж Коала обязан приносить домой гигантскую зарплату и параллельно каждый день работать по дому — прибивать, шлифовать, завинчивать, дырявить дрелью, ходить на рынок, мыть посуду и выбивать ковры. А уж если Дрозофила смотрела последние новости и в мире все было плохо, то ее муж Коала нес ответственность и за это: она переставала готовить ему супы и борщи. А Коала без них не мог жить и работать и не очень знал, как спасти мир, чтоб Дрозофила готовила ему любимую еду. Но самая главная идея ее жизни была в том, что она никому не верила. Никому. А тем более своему мужу.

Однажды она захотела с ним в кино, на хоббитов смотреть. А Коала накануне мало что после полуночи явился, так еще и с синяками пришел.

— Где ты был? Где?! — вопила Дрозофила. — Где?

А Коала ей:

— Ну ты же не поверишь, не поверишь…

А она:

— А ты говори. Может, и поверю. Поверю.

А к слову: когда Коала говорил, даже ветер переставал свистеть и рвать исподнее на балконах. Ветер слушал, как Коала рассказывает. И собаки слушали. И птицы. И моль переставала мотаться по дому и сбивать Дрозофилу с ног. И все ему верили! А Дрозофила — нет.

— Ну? И где же ты был?! — заранее не веря, спрашивала Дрозофила.

И Коала рассказал. Все просто. Его, работящего Коалу, программиста от Бога, по ошибке закрыли в офисе. И ушли. А когда Коала обнаружил, что заперт на все замки, он, не теряя духа, позвонил в милицию и сообщил, что его, программиста Коалу, закрыли в офисе. И ему одиноко и хочется супчика. И что его шеф вместе с коллективом прохлаждается сейчас или в баре «Ньютон», или в ресторане «Глобус», или где им придет в голову сидеть, — так что посодействуйте. А то дома жена Дрозофила, идейная женщина, ждет, чтоб идти в кино на хоббитов смотреть. Дежурный ответил, что он смотрел про хоббитов, и даже коротко пересказал фильм своими словами, так что надо и ему, Коале, посмотреть. А так как Коалу все знали, все любили, а дежурный в отделении милиции — не исключение, то наряд стал разыскивать шефа Коалы, чтоб Коалу освободить.

Нашли легко. Компания сидела в «Ньютоне». Наряд оперативно оцепил столик Коалиных коллег и потребовал ключи от здания фирмы. А наряд у нас сейчас по городу ходит упакованный, как миротворцы в Ираке. Бронежилеты, каски. И вот эти орлы вежливо так предлагают: «Давайте, ребята, сдавайте ключи, Коала закрытый сидит».

Возможно, проявил наряд некоторое рвение в освобождении Коалы, но шеф все это понял не совсем правильно. Он испугался и побелел. Из всего он понял, что программист его фирмы Коала уже сидит. Закрытый. И есть перспективы и у него. Поэтому, храня молчание, на которое он вполне имел право, потому что это может использоваться против него на суде, шеф буркнул, что пойдет домой за ключами. Потому что дома ключи. И — вот где люди проверяются! — сам помчался добро по родственникам распихивать. Шкеребейко, заместитель шефа, тоже все понял не в свою пользу и тут же побежал явку с повинной сочинять, а Бурлов, изрядно отдохнувший в баре, собрал инициативный легкий мобильный отряд завсегдатаев бара и повел его прямо на ближайшее отделение милиции с криками: «Свободу Коале!»

Тем временем Коала, не дождавшись подмоги, попытался выбраться из офиса со второго этажа по дикому винограду, завис на водосточной трубе, откуда и рухнул на клумбу с селекционными розами «Пик коммунизма». Потом, разобравшись, конечно, все смеялись — ну и выпили в том же баре, отпраздновав Коалино освобождение. Вот так и было. Вы верите? Я — да. А Дрозофила:

— Не ве-е-рю!

В этот раз не посмотрела она хоббитов. И грызла она Коалу, грызла, что кран надо починить и почему посуда не мыта, почему нет свежей зелени и что все равно хочет она в кино на хоббитов. И что не верит она ему, не верит!

Просто удивительно, какое у Коалы терпение. Как же жить, когда тебе не верят? Но жил. Пообещал, что пойдет с ней в кино в пятницу. И жил.

А в пятницу был день рождения Софии Ротару. А Коала обожает, боготворит Софию Ротару. Он, Коала, и София в детстве в одну музыкальную школу ходили, у одного преподавателя учились. По классу домбры. Вы знаете, как Коала поет? «Ваша записка в несколько стро-о-очек…» Это вам не «поцелуй меня везде, потому что я уже совершеннолетняя, и тебе за это ничего не будет»! А сейчас, когда София в свой день рождения приезжает в родительский дом, начало начал, Коала тоскует. Оттого что она так близко. И так далеко. А тут вдруг открывается дверь двадцать восьмого августа. И в служебный кабинет программиста Коалы входит Зураб Соткилава.

— К-к-к-то?! — как всегда, не верит Дрозофила.

Входит маэстро Зураб Соткилава. И говорит: «Коала, дорогой, — говорит, — заехал по дороге. Все говорят, что ты, Коала, помочь можешь». А Коала: «Батоно Соткилава, да чем же я, простой Коала, могу вам, Зурабу Соткилаве, помочь?» А Зураб: мол, покажи, где родительский дом, начало начал Софии Ротару, дорогой.

Коала, конечно, помнил, что обещал своей недоверчивой жене Дрозофиле пойти в кино на хоббитов. Но скажите мне: есть ли хоть один человек в мире, кто мог бы отказать Зурабу Соткилаве?! И они поехали в тот дом, где родилась и выросла София Ротару. И София, тонкая и нежная, вышла им навстречу, в простой одежде, без блесток. Одна. Без подтанцовки. И они втроем пошли на рыбалку. А потом пили молодое молдавское вино. И Зураб спел про Италию. А София так хорошо слушала! И как Коала мог уйти? Не мог он уйти, чтобы сопровождать свою Дрозофилу на фильм про хоббитов. Зато когда они — Соткилава, София и Коала — запели втроем, остановились войны, и в эти минуты никто на планете не умер, а родились только хорошие люди. И среди них — двенадцать гениев в разных областях науки, техники и искусства.

— Не верю!!! — рыдала Дрозофила. — Не верю!!!

Не верила она. Не верила и тогда, когда Коала не ночевал дома три дня и три ночи, поскольку спасал рыбаков на дрейфующей льдине на реке Прут. И спас их там, где река Прут в Днестр впадала. Поэтому так долго и отсутствовал. Не поверила она и про то, что в военном духовом оркестре заболел тарельщик. Ну тот прапорщик Мусяк, что на тарелках играет. И его, Коалу, попросили на концерте Мусяка заменить. Специально за Коалой прислали бронетранспортер. А как без тарелок? Щ-щах-х!!! Щ-щах-х!!! Потому что все в Черновцах знают, что Коала — он как Леонардо да Винчи: все может, за что ни возьмется, все у него получается. Ну не пошли они в кино и в тот раз, и в этот… Ну кто они такие, эти хоббиты! Они же вечные. А тут время у Коалы уходит. Надо жить. А другого времени не будет.

И тогда Дрозофила последний раз сказала, что не верит, и у нее появилась новая идея — она ведь идейная женщина, — чтобы Коала пошел вон из дома и из ее Дрозофилиной жизни. И Коала сказал, чтоб не дразнилась, а то уйдет. Ну она и ответила, как всегда:

— Не верю!

А он упаковал свой компьютер и ушел.

И все. Когда за ним закрылась дверь, ничего во вселенной не изменилось. Но мир опустел. И некому починить кран. И некому просверлить дырку в стене. И некому принести зелень с рынка. И некому показать, где начало начал Софии Ротару. И некому рассказать и спеть. И некому спасти эту планету. Кроме разве что двух маленьких таинственных ушастых хоббитов, которых Дрозофила так и не видела…

Толик и Мишаня

В тот день в нашем маленьком прикарпатском городе был храмовый праздник. И в такие дни у нас никто даже не пошевелится, чтобы чего-нибудь поделать, лишь бы не отдыхать. Наоборот. Все закрывается — учреждения, конторы, офисы, магазины, мастерские, рынки. Больные не болеют, роженицы не рожают, сапожники не тачают, ткачи не ткут, швеи не шьют. Тихо. Никто тяжелей рюмки ничего не подымет.

Тут один в храмовый праздник взял в руки лопату червей накопать для рыбалки. Так соседи с ним полгода не разговаривали. И если потом дожди или засуха, на него обижались, говорили, мол, это потому, что ты, Бронька Кордонский, в храм копал. Вот как строго у нас с этим.

Праздник. Трембиты гудят. Колокола звенят. А как это красиво! Рано утром идут через подвесной мостик «люды» в вышитых сорочках, в шляпах зеленых с перьями, торжественные, величавые и значительные, как пряники. Идут, не торопясь, в церковь Святой Параскевы. За «людьмы» шествуют «жиночки» в бусах и платках солнечной яркости, за ручки ведут нарядную детвору. Мальчики одеты, как «люды» — важные, высокомерные, в больших шляпах на красных смятых ушах, девочки — как «жиночки», чистенькие, аж светятся, оробевшие, притихшие, в платочках и юбках длинных, в новых туфельках. В полдень гурьбой идут обратно. «Люды» потирают руки в предвкушении хорошего и долгого застолья. А уж вечером отовсюду музыка — скрипки, барабаны, визг и уханье разгулявшихся танцоров.

На следующее утро хозяйки пошустрее рано утром выходят на речку Пистеньку полоскать белье. От этой воды в реке те самые вышитые сорочки, скатерти и рушники становятся белыми-белыми, а вышивка дивная — густой и сочной. Полощут в реке жиночки белье, иногда и всхлипывая, стыдливо прикрывая платками синячок под глазом, — погуляли. Праздник был. Храм.

Вот именно в такой храмовый праздник дети нашли в лесу по дороге из храма выпавшего из гнезда орленка. Орелика. И куда его? Школа закрыта. Ветлечебница тоже. Понесли к Мишане, Михал Григорьичу, председателю райисполкома. Хороший он парень, этот Мишаня, долгих лет ему жизни. А что? И среди предисполкома у нас замечательные люди встречались. А что Мишаня хороший, так дети к плохому орелика бы и не понесли.

И что Мишане с ним было делать? Храм. Праздник же. Сколько можно повторять. Отвез к теще, на окраину города. У той двор, хозяйство. Поместили орелика в сарае. И со временем (беркут оказался) нарекли его гордым восточным именем Аятолла. Правда, потом за приветливость и покладистый нрав перекрестили в Толика.

Вот у Мишани семья — золото! Даже теща редкостная. Она, Мишанина теща, вообще всякую живность любила разводить. У нее как-то свинья Донна Бейджа, молодая совсем, вдруг кашлять начала. Кашляет и кашляет. Натужно так. Ну прямо как человек. А в городе, как специально, опять праздник. Опять никто не работает. Тем более у ветеринара Оксаны свадьба. С ветеринаром Серафимом. И все ветеринары на эту свадьбу званы. А свинью-то ведь жалко, просто ужас как. И что же? А Мишанина теща свинью давай травками отпаивать и банки поставила. Решила, что не повредит. Так знаете что?! Все вокруг умирали от смеха (выпили ведь уже — праздник), вся округа у Мишаниной тещи на заборе висела и на Донну Бейджу смотрела, что она с банками на спине, как бронтозавр какой-нибудь. А потом, когда банки сняли, ходила Донна Бейджа, свинья, в крупный горошек — ее даже сосед на видеокамеру снял, кинозвезду-воображалу. Зато кашлять перестала. Так что теща Мишанина была человеком понимающим и против орелика не возражала.

Орел Толик рос с курами. Приятельствовал со всем двором, вступал в пререкания с индюками, наведывался в свинарник к Донне Бейдже и задирал кота, бывалого хулигана Васыля. Души не чаял в Мишане. Поджидал его по вечерам, восседая с петухом на заборе.

Летать Толик не спешил. А бегал! Не хуже собаки. С бешеной скоростью. Мишаня приучил его сидеть на руке, одетой в боксерскую перчатку. Сначала ничего, но потом Толик отяжелел. Не сокол ведь мелкий — беркут, самый большой орел в птичьем мире. Да еще вареники наворачивал, винегрет с большим удовольствием. И у свиньи угощался, чем бог послал. И у домашней птицы. И все, что Мишанины дети ему приносили. Такой красавец — изогнутый острый клюв, блестящее шоколадное оперенье, цепкие хищные когти и суровый гордый взор — разбойник получился из Толика хоть куда. Орел, одно слово — орел!

Мишаня выезжал с Толиком за город, в поле, на своем «уазике», подбрасывал орленка на руке. Тот чуть болтался в воздухе, лениво-неуклюже водя крыльями, — и все. Нет, ну что это?! А летать?

— Что ж ты, брат, — возмущался Мишаня, — как тебе не совестно пешком ходить? Ты же, Толик, наше национальное достояние! — убеждал Мишаня орла. — Твой портрет, Толик, изображен на гербах! Ты же царь птиц, Толик! Ты беркут — а с индюками водишься! Со свиньей дружишь, хоть и с Донной Бейджей…

— Клек! — огрызался бестолковый Толик. — Подумаешь!

— Ты же символ могущества и власти, Толик, а питаешься винегретом. Тебе не совестно? Ты кровавую пищу должен клевать, Толик!

— Клек, — стыдливо опускал голову Толик и продолжал любить то, что ему дают дома.

Прошел год.

— Летать — это дар божий, это наслаждение, — с глубоким знанием дела инструктировал Толика Мишаня.

Он вышагивал по полю, а следом за ним, не отставая, обреченно и уныло тащился Толик. И так они гуляли вдвоем, мирно беседуя о вечном, закинув за спину кто руки, кто крылья.

— Где ж мы тебе пару найдем, если ты не будешь летать и охотиться, — озабоченно чесал затылок Мишаня. — Нам ведь надо приумножать численность беркутов в нашем регионе. Что ты себе думаешь?

— Клек, — смущался Толик, — так мне ж еще рано вроде…

— Ведь беркут, Толик, выполняет роль санитара и приносит пользу природе и нам, людям. А человек, Толик, венец природы.

— Клек, — удивлялся Толик, — а я тогда кто?

— Вот именно! — парировал Мишаня.

Пришлось Мишане, упорному и неутомимому, идти на крайние меры. Поехали они с Толиком на «УАЗе» в «Приют четырех» — это такая маленькая перевалочная база для охотников и туристов есть у нас, хатка деревянная, одной стеной к скале прилепилась. Мишаня забрался с Толиком на руке на самую верхотуру горы и сбросил его с перчатки прямо вниз. Толик ухнул в пропасть, как мешок с картошкой, но вовремя одумался — он сообразительный, наш Толик. И взмыл в небо.

— Клек! Клек! — ликовал Толик. — Я лечу! Гляди, Мишаня, я лечу!

— Чтоб тебя, — благословлял Толика Мишаня, растроганно покашливая, — наконец-то!

Так Мишаня научил орла летать.

Прошло два года. Держать орла на тещином подворье становилось небезопасным. И хотя Толик вел себя миролюбиво, соседи начинали роптать, опасаясь за своих цыплят. А Толик вымахал в такую громадину, что пугал своим видом детей, почтальонов, контролеров и агитаторов. Правда, однажды Толик к всеобщей радости шуганул Косую Грету, да так, что та потеряла свой дар, переданный ей от бабок и прабабок по наследству.

Не любили ее в городе. Между нами, непростая была старушонка, зловредная. Ее побаивались и старались с ней не ссориться, чтоб порчу не навела. Целыми днями Косая Грета бегала по городку, юркая, маленькая, жилистая, с острыми мелкими глазками, глядящими в разные стороны света, ругалась и ссорилась со всеми. И плевала. Порядочная змея была эта Косая Грета. Где плюнула, там жди неприятностей. А вы думали? У нас в Карпатах столько намешано, не разберешься: колдуны, ворожки, духи, голоса, змеи летучие, опришки — ой, столько тайн, только ходи, слушай, смотри и записывай! Так Косая Грета каждое утро из своей Чертории — село такое есть в горах, Чертория (а я что говорила!), — чесала в город, как на работу. Плеваться. А вечером — назад. И не заявишь же на нее в милицию, что она бегает и плюется.

И вот Мишаня как-то едет в «Приют четырех» Толика выгуливать и учить охотиться на мелких грызунов и животных побольше, а по дороге бойко семенит Косая Грета, руками размахивает, раскраснелась, крепенькая такая, энергичная, полная сил. Мишаня, добрая душа, пересадил Толика назад и остановил машину:

— Садитесь, жиночка. Подвезу.

Косая Грета шустро запрыгнула, а бестолковый Толик, любопытный, не может же тихо сидеть. Через ее плечо перегнулся и своей башкой Косой Грете в лицо:

— Клек? — спрашивает. — Как дела, бабка?

Та как сиганет из машины в открытую дверь — хорошо, машина еще скорость не набрала, — и ну улепетывать в обратную сторону, как заяц какой-нибудь, только ее и видели. И все.

С тех пор всем на удивление притихла Косая Грета. В храм стала похаживать, бродячих кошек и собак подкармливать. Ну Толик! Ну орел!

После этого случая многим мысль приходила в голову Толика портрет на герб города поместить. В профиль.

А тут подоспела третья Толикова весна. И когда она достигла пика, эта чаровница легкомысленная, и ароматы согретых солнцем цветущих деревьев и трав кого угодно уже могли свести с ума, она, эта весна, наконец задела и чистую душу нашего Толика.

Ездили они с Мишаней в лес. Мишаня отпускал Толика — лети! Куда-куда… Туда, Толик! Туда, где за тучей белеет гора, Толик… Думал Мишаня: уж улетит так улетит. Сейчас точно не пропадет. Лети, брат, куда глаза глядят! Толик взлетал, и зоркие его глаза с самой высоты видели только крышу удирающего в город Мишаниного «уазика». Толик легко догонял и перегонял «уазик» и, прилетая раньше Мишани домой, мирно встречал его, сидя безмятежно, как и прежде, на заборе рядом с петухом.

И однажды Мишаня с Толиком наконец увидели ее, зависшую над пропастью как на ниточке, распахнувшую мощные искрящиеся крылья, — ее, юную орлицу-беркута. Затрепетало сердце потрясенного Толика. Еще бы! Страшно он был в себе не уверен, чувствовал себя эдаким увальнем, вскормленным в неволе. Но Мишаня — настоящий друг Мишаня — внушал ему:

— Ты что, Толик?! Ты же орел! Не дрейфь, Толик, давай!.. Женщины, они ведь как, — рассуждал Мишаня, из-под ладони наблюдая за полетом орлицы, — они песни разные любят. Льва Лещенко, например…

— Клек! — возмутился Толик.

— Ну или кто кого, — неопределенно согласился Мишаня. — Разные женщины любят разные песни. Ты ж птица, Толик, спой ей что-нибудь свое, давай!

Два дня подряд ездили Мишаня с Толиком ухаживать за молодой орлицей-беркутом. А на третий день рано утром Толик улетел. Сам. И больше не возвращался.

Мишаня и вся его семья, и даже теща Мишанина, затосковали. Мишаня ездил в «Приют четырех». Но орлов там уже не увидел. И понимал, что Толику хорошо, что Толик счастлив, но душа все равно была не на месте. Привык.

Да… Беркуты — птицы загадочные, гордые и мудрые. А еще верные. Любят раз и навсегда. Потому что понимают, что их свободная, пронизанная синими горными ветрами орлиная любовь делает их, беркутов, бессмертными. Так что тут выбирать надо: или вареники с винегретом каждый день, или вечность. Тут уж кто что выберет.

Каторжник

Мне нравятся размытые очертания произносимых слов. Люди в одно и то же слово вкладывают свой собственный смысл, и пожалуйте — жизнь расцветает и радостно вертится, как карусели.

Вот смотрите. Приятель мой, егерь из местного лесничества, Павлик говорит:

— Я, друзья мои, бодро иду по жизни! Бодро и весело. А чего огорчаться, прально?

И заметьте, все это он говорит лежа на диване, небритый, с синяком под глазом и больной головой после вчерашнего. Квелый такой, с зеленым лицом лежит, но при этом бодро идет по жизни, и его не пугают временные трудности.

Павлуша — человек широкий. В молодости на пиво или в баньку париться, например, ездил с друзьями, не мелочась, на локомотиве. Он кем-то там в железнодорожном депо работал. Девушек катал на своем бронепоезде. А потом ставил локомотив на запасный путь, и вот вам пожалуйте в гости — уже дача…

Единственный человек, кого Павлик всю жизнь боится, — его маленькая жена Леся.

— Павлуша, а Павлуша!

— А, Лесю кохана…

— Павлушка, зайды до хаты.

— Не, Лесюню, нэ хочу. Ты бить меня будешь…

— Та нэ буду…

Идет дурак большой Павлик. Леся как подпрыгнет, как даст своим маленьким крепким кулачком по башке!

— Я тоби зараз дам бронепоезд! А?! От якый параззззит!

Павел закрывает голову руками и пережидает. Ну не станет же он с маленькой Лесей драться, наш добрый Павлик.

А знаете, что он любит больше всего на свете? Горы. Горы…

А как же их можно не любить? А вы поднимитесь повыше до Перкалаба или вскарабкайтесь на фиолетовую сивую Чорногору и замрите там на минуту… А еще лучше — останьтесь на ночь. И тогда этакие начнут происходить чудеса! Зачем куда-то за тайнами ехать за тридевять земель, за семь морей и океанов? Вот они у вас под носом. Ночь в Карпатах — и вы другой человек. Услышите в кромешной тишине чьи-то вздохи, всхлипы и шорохи, хрип загнанных лошадей, пьяный хохот невиданной птицы, рваный яростный рык дикого зверя… Увидите горящие во тьме глаза и сквозистые плывущие тени… Ага-а! Страшно?!

Вот как у нас интересно! Вот!

Да не бойтесь вы! Главное, относиться ко всему этому, как Павлик, — с уважением. И ничего не нарушать. Спокойно, тихо, не вмешиваясь. Только начнешь строить из себя венец природы — все, ты пропал. Карпаты тут же ставят тебя на место. Иди отсюда, человек мелкий, и не мешай вечности, глупец…

Павлик однажды, лет десять назад, увидел на верхней заставе в Карпатах, как две молодые рыси играют. Как котята, совсем забылись… Павлик наставил на них ружье, думает: вот сейчас завалю. Уже шубу планировал Лесе своей коханой… И вдруг из-за спины шаг быстрый, тревожный, торопливый и звон монет, под ноги Павлику брошенных. Он оглянулся — а там… А там — ни-ко-го. И ничего. Ветер. Фью-у-у-у-у-у… И все. И рыси удрали, пока Павлик в ступоре находился. Правда-правда!

С тех пор он к природе относится как к живому, мыслящему и очень родному существу.

И вот, как и мечтал, бросил он свое депо и наконец стал работать в лесничестве. А друг его, Айпетри, — главный лесник. Высокий, лохматый, как леший. Прежде чем на охоту ехать или просто на озеро в горах в закрытые приграничные зоны, всегда нужно у него разрешения спрашивать. Он сначала думает, рассматривает тебя взыскательно, вздыхает, качая головой, может не разрешить, а если разрешает, то на клочке из старого настольного календаря пишет: «Аддыхать разришаю. Ай-Петри». И только эта бумажка — верный пропуск в чарующие места. Никакие геральдические знаки на всяких удостоверениях здесь не действительны. Только это вот разрешение «аддыхать». И так становится легко. Раз тебе письменно разрешают отдыхать… Я, например, который год храню такую записку, однажды нам выданную, когда мы на озеро Гирске Око (горный глаз) ездили. И вот так вот ничего, бывает, делать не хочется, а столько надо. Достану бумажку «26 мая. День химика», прочту корявое «Аддыхать разришаю» — и отдыхаю с чистой совестью.

Так вот, Павлик, как я уже говорила, после случая с котятами рыси стал очень осторожно к природе относиться. А уж к охоте — с таким подозрением! Конечно, иногда необходимо отстрелить больное животное или, например, когда сильно расплодится какой-нибудь вид в лесу, или заведется опасный зверь — волк, или медведь повадится коров воровать, овец в соседних селах. Тогда — да. И то…

Бродит Павлик по лесу, недовольный положением вещей, встречает в лесу то козочку дикую пятнистую, то маленьких кабанчиков, полосатых, как дети в пижамах, но особенно он любит лосей. Работая в лесничестве, убедился в том, что лоси — просто уникальный лесной народ. Он может говорить о лосях часами, об их повадках, хитрости, о склонности к самоанализу, о чувстве юмора, о способности сопереживать своим товарищам. Об их лосиной взаимопомощи, о способности мыслить абстрактно. А почему он трепетно относился именно к лосям — потому что у него был знакомый лось. Каторжник. Да. «Ну не Бобик же, — отвечает на вопрос «почему?» Павлик, — прально? И не Васька же?» Каторжник — как раз его было это имя. Так его звали, этого гражданина лесов и болот.

Он болтался между Румынией и Украиной, шарил туда-сюда через границу, чтобы летом воровать с полей кукурузу то там, то сям. Лося трудно вообще назвать красавцем. Знаете, как будто нерадивый ученик задумал слепить из пластилина оленя. Лепил-лепил, старался, сопел, но таланту не хватило. И получилось то, что получилось. Нелепый, высоконогий, большая горбоносая голова, обиженные надутые губы и рога, как две лопаты.

Павлик и Айпетри этого парня еще лосенком у браконьеров отобрали. А лось если кого полюбит, то все. И так он полюбил Павлика — как маму родную, потому что тот его из бутылки молоком выкормил. И часто Каторжник приходил к Павлику с Лесей на подворье и по вечерам заглядывал в окно.

Я это видела. Однажды. Потом год отходила, боялась в окна вечером смотреть.

Я еще тогда близорукой была очень. Приехала к Павлику с Лесей в гости за впечатлениями. Ага, набралась впечатлений… Вечером лежу, читаю. А тут возня какая-то. Шорох. Встала. Подошла к окну, прильнула к стеклу. Что там такое? Кто там?! А Каторжник, лось Павлушин, с той стороны прильнул. И тоже недоумевает, кто это там такой незнакомый, лохматый, в очках…

К вам когда-нибудь лось заглядывал в окно? Вечером, поздно, при свете полной луны… Нет? Вам хорошо. Говорю, хорошо, что к вам лось в окно не заглядывал…

Я еще внимательно так вглядывалась. А лось — он ведь тоже очень близорукий, тоже с другой стороны всматривается. Мы оба вглядываемся старательно и с надеждой — оба горемычные, близорукие, и лось, и я… Стекло запотело. Он дышит, я дышу. Смотрим-смотрим-смотрим — смо-о-о… о-о-о-о! а-а-а-а!!!

Я как заору:

— Па-а-а-авли-и-и-к, иди сюда-а-а! Я боюсь!!!

А Каторжник как заревет:

— Нет, лучше иди сюда!!! Это я боюсь!!!

Он, по-моему, все-таки больше испугался, пока удирал, весь двор разворотил. С такой скоростью смотался, что даже курятник сшиб от страха. А собачью будку с собой уволок. Прям с Шариком. Собака воротилась под утро, волоча будку свою на цепи, ворча, огрызаясь и приговаривая: «Сволочи какие-то все тут одни!»

А потом Каторжник седьмой дорогой Павлушин дом обходил и только уже весной опять притащился, и то с опаской, издалека присматривался — нет ли там страшной меня…

Вот на следующей неделе собираюсь к Павлику с Лесей поехать.

Павлик по телефону говорит, что Каторжник пьяный по лесу ходит — нажирается падалиц с диких яблонь и пьянеет в зюзю, как этот…

— Ну и что? — спрашиваю.

— А что-что… Ты что, пьяниц не знаешь? К румынам на границу бегает. С оскорблениями. Рожи пограничникам нашим строит. К оленихам пристает, дебоширит, дерется…

— Песни горланит, — продолжаю я, — хохочет…

— Ну, — подхватывает Павлуша, — угрожает — тебя ждет, отомстить хочет. Спрашивает, мол, ну что? Приехала эта? Мол, ща кэ-э-к загляну к ней в окно, как шугану ее!!! Как раз луна полная!

Да. Ну словом, поехала я. Каторжник ждет. Пьяный. Рассчитаться.

А в горах сейчас — ох, хорошо! Дымок над вершинами фиолетовый курится, пряный влажный хвойный дух в лесу, в речках рыба серебром бьется… У-у-у-у! Поехала!

Казанчик и Рыбочка

— Так, — сказала строго мама. — Собирайся. Идем покупать жемчуг. Пришла пора.

Мама всегда пугает меня этой порой. Говорит, вот скоро-скоро придет время вклеивать следующую фотографию в паспорт. А с чем ты, несерьезная, раскосмаченная, в своих джинсах, хиппи практически, придешь к этому значительному этапу твоей жизни — вклеивания следующей фотографии в твой паспорт? Все приличные женщины фотографируются на следующую фотографию в маленьком черном платье с ниткой жемчуга на шее. А ты?!

И вот это случилось.

Причем случилось, когда в очередной раз мама услышала, как я пересказывала на кухне своему двенадцатилетнему сыну:

— И вот он выскакивает неожиданно для всех, удар слева по мячу и в штангу — бды-дыщ!

Она встала, моя мама, она выпрямилась во весь рост, строгая, непреклонная и справедливая, сложила руки, как Комиссаржевская, поправила прическу и, сдерживая гнев, произнесла:

— Ну все, это ни в какие ворота, милостивая государыня…

Мне сказала мама — милостивая государыня. Это очень плохой знак, когда милостивая государыня. Бездонная чаша маминого терпения тихонько звенит и дает трещину…

Мама сказала:

— Что такое?! Ты уже взрослая солидная дама. Пропустишь момент, быстро станешь теткой в дешевых пластмассовых бусах, а потом старушкой с эмалированным бидоном… В сером мохеровом берете.

Эти вот бусы, берет и бидончик для мамы — те самые характерные признаки, по которым узнают тетку или старушку. Дама же никогда! Никогда! Даже если! То никогда. Вот это вот: футбол, джинсы, волосы растрепались, подпрыгивает, орет это бессмысленное про штангу «бды-дыщ!».

— Собирайся! Пошли выбирать жемчуг.

Я могла бы и сама, но мама знает, что мне нельзя ходить в ювелирный магазин одной, потому что обычно я хожу туда, чтобы потерять много денег. А если случайно не потерять, то купить книг, дорогого шоколаду, блокнотов и карандашей. В супермаркете напротив. Так уже несколько раз было. Говорят как-то мне родители, мол, присмотри себе на юбилей подарочек от нас, колечко или серьги какие-нибудь. И вручают сумму. Можно упереться, не взять и не пойти. Но я иду, потому что если упрусь и не пойду, то все равно пойду, но после скандала и гораздо позже. Я сумму бережно складываю в кошелечек и топаю в ювелирный магазин, потому что все равно их не переспоришь: как тебе не стыдно, то да се, как это «зачем?», а на вечную память, а чтоб было, а чтоб осталось детям… Ну и так далее… Словом, иду, а потом выясняется, что или вытащили у меня кошелек, или выпали куда-то из него деньги, или я купила что-то не то… Ну не складывается у меня с ювелирными магазинами. Мама мне:

— Была?

Говорю:

— Была.

— Деньги потеряла?

— Потеряла.

— Ну молодец, — мама призывает в свидетели всю родню, — ну молодец. Ты меня не разочаровала.

Логику моей мамы тут не буду объяснять, для этого надо пожить с моей мамой много лет. При этом логику ее так и не понять… Да, моя мама — загадка. Зато не бабка. Не старушка с бидоном. Моя мама — Дама.

И вы, надеюсь, теперь понимаете, что, для того чтобы слыть дамой, необходимо иметь жемчуг. Будешь ты его носить, не будешь ты его носить (хотя мама считает, что его надо носить, тогда он не тускнеет и не стареет), все равно он должен быть. В коробочке, желательно сафьяновой, обитой бархатом. Все.

В городе два ювелирных магазина. Нет, их, конечно, гораздо больше, но настоящих, по словам моей мамы, — два. Один из них — роскошный «Лев и корона», респектабельный, нарядный… Жутко дорогой… А второй — неприметная антикварная лавочка Сени Казанчика. У входа висит старая табличка «Граверная мастерская». Но все у нас в городе называют лавку «У Сени Казанчика».

Мы, конечно же, пошли во вторую. Потому что, как говорит мама, Сеня — старый потомственный ювелир, опытный и закаленный, которому можно доверять. Все уважаемые дамы ходят к Сене Казанчику. Щуплый, маленький, сутулый. О своей семье он говорит:

— Мы — легендарные Казанчики! Мы, Казанчики, уже полтора века держим эту лавку, и еще никто не жаловался.

— О-о-о! Кто пришел! — радуется Казанчик Сеня. — Знаете, мадам, люди отличаются для меня по тому, что они говорят, когда ко мне приходят. Одни входят и говорят: «О-о-о!!! Какие тут люди!» А другие — «А вот и я!» А вы, мадам, всегда говорите: «Здравствуйте, Сеня».

— Здравствуйте, Сеня… — соглашается моя мама и, предупреждая его дальнейшие реверансы и комплименты, говорит: — Но я все равно позвала Шурика Рыбочку. Для консультации.

— Ой, та зовите кого хотите! Рыбочка! Большой специалист! Поддельщик и аферист ваш Рыбочка! — распаляется Сеня. — Делает изумруды из бутылочного стекла! Не хочу даже слушать…

Казанчик и Рыбочка — два известных у нас ювелира, которые нежно друг друга любят и ненавидят одновременно. Любят так несоразмерно, что готовы друг за друга душу отдать. А ненавидят до того, что в спорах вытряхивают вышеупомянутое друг из друга.

— Сеня! Мы пришли присмотреть жемчуг. Для девочки.

Сеня взглянул на меня сквозь маленькие золотые очочки снизу вверх, потом сверху вниз, близко подошел, встал на цыпочки, взял меня за воротник блузки, подтянул мое лицо к своему, поцокал языком, покивал и безапелляционно произнес:

— Неплохая девочка! Берлянт! Но без оправы!

— Вот видишь?! — строго соглашается с ним мама.

— Зеленый! К глазам. Таитянский темно-зеленый… Это шедевир. «Зеленый павлин». Сам! Все — сам! Крепчайшая китайская шелковая нить! Мы, Казанчики, не то что эта молодежь-перекупщики, мы никому не доверяем! Все — сами!

Распахивается дверь, звонит колокольчик, и входит приглашенный мамой Шурик Рыбочка.

— А вот и я!

— Ну? И что я вам говорил? — печально констатирует Казанчик. — Пожалуйста. Вот и он! Нет чтоб сказать: «О, какие тут люди!» Вот и он! Сеня Казанчик в людях еще разбирается, очень даже разбирается. А еще больше Сеня разбирается в каменях. Потому что я, Казанчик, мадам, учился на ювелира еще при Румынии.

— Ой, чему может научить Румыния? — как бы себе самому, говорит Шурик Рыбочка. — Он учился на ювелира… Дайте мне времени немного поплакать об вас, Сеня… Румыния не могла учить вас на ювелира ни-ка-да! В крайнем случае Румыния могла учить вас только на жулика и обманщика. Я смеюсь на полную грудь, Сеня!

Я делаю охотничью стойку — с этой минуты начинается отрепетированный годами спектакль, отработанная временем и событиями импровизация.

Сеня презрительно хмыкает — не будет он полемизировать с каким-то там самоучкой Рыбочкой. Он торжественно на двух ладонях выносит из-за прилавка коробочку, накрытую бархатным лоскутом.

— Снимай мануфактуру! — распоряжается он.

Я отбрасываю бархат. Вот! В коробочке действительно лежит небольшое жемчужное ожерелье глубокого серо-зеленого цвета.

— Сколько? — осторожно начинает свою партию мама.

Сеня фыркает возмущенно:

— Подождите с вашими деньгами. Сперва надо немного любоваться. Правда, Шурик? А? Ну? Что вы теперь скажете?

Шурик пожимает плечами:

— Ой, не делайте мне этих кокетливых подмигиваний, Сеня. Жемчуг все равно фальшивый, я же вижу. А вы фэномэнально доверчивы, мадам.

— Что? Подделка? — Мама опасливо интересуется у обоих.

У меня возникает надежда, что ничего мы не купим сейчас и я, как предсказывала мама, пойду неверной дорогой. С бидончиком, в берете и пластмассовых бусах.

— Ну, конечно, подделка! — тут же отзывается Рыбочка. Он безапелляционно закатывает глаза и нехотя поворачивается к входной двери, как будто заканчивает разговор.

— Где?! Где подделка, Рыбочка?! Таити! Мексиканский залив! Посмотрите на цвет! На блеск! — Сеня, взволнованный и разгоряченный, постанывает и похохатывает от лихорадочного возбуждения. — Вот! Вот же!! Проверьте! Он что, теплый просто так? Он что, на секунду холодный просто так?! Это разве стекло? Или пластик? Девочка! — орет он уже на меня. — Какая у тебя температура? Нормальная? Сейчас у этого жемчуга будет такая же. Надевай! — Сеня закручивает застежку ожерелья на моей шее. — Ждем все! Тихо! Все ждем! — командует Сеня. — Сейчас вы все сами увидите, Шурик-подлец! Сейчас! Сейчас этот жемчуг будет такой же теплый, как девочка. Так! Снимай! — приказывает он мне, сам опять раскручивает жемчуг и Рыбочке: — Идите! Давайте! Потрогайте девочку, какая она теплая, а потом потрогайте жемчуг — он такой же теплый! Ну?! Теплый?! Теплый?!

— Я не разобрал, ну-ка я еще разок немного потрогаю. — Рыбочка опять тянется потрогать меня там, где какое-то время на мне грелся жемчуг.

— Прекратите трогать девочку! — возмущается мама. — Выясните наконец, натуральный он или нет. А иначе мы пойдем в «Лев и корону»!

— Мада-а-ам, — Сеня хватается за голову, неподдельные слезы блестят в его лукавых глазах, — я имею вас за человека, который обладает пониманием на драгоценности. Кому вы верите, Рыбочке?! Посмотрите на эти перлинки, я сам их сортировал. Я сам их набирал! Это натуральный жемчуг. Тяжелый. Живой и дышит.

— Хорошо же, старый мошенник. Давайте я потру, — переходит к решительным действиям Рыбочка.

— Трите, давайте трите, только бережно, Шурик. Не царапайте! Не царапайте, вам говорят! Это не штукатурка вам, а перламутр! Ну что? Ну? Есть песочек, вы слышите песочек, я вас спрашиваю? Есть?

— Не слышу… Песочка нет. Не… Не скрипит, нет.

— Как «не скрипит»?! Что значит «не скрипит»?!

— А так — не скрипит, и все. Что ж, надо подбрасывать. Давайте его подбрасывать. Пусть упадет. Если он натуральный, — это он объясняет нам, — тогда он будет скакать, как мячик. И не разобьется.

— Рыбочка, вы сошел с ума? Вы будете подбрасывать ожерелье! Вы все ожерелье собираетесь подбрасывать? Вы сейчас будете играть «Зеленым павлином» в футбол?!

Мы с мамой переглянулись.

«Бды-дыщ! Штанга!» — подумала я.

— А серьги к нему есть? — деловито интересуется эксперт.

— Есть. Только они еще не готовы.

— Покажите.

Сеня выносит коробочку поменьше, где покоятся два изящных темно-зеленых шарика. Жемчужины поменьше, чем в ожерелье, одинакового размера, предназначенные для изготовления серег.

— О! Будем подбрасывать это!

— Не да-а-ам… — испуганно шепчет Сеня.

— Тихо, не нервничайте, никто не бросает, успокойтеся, Казанчик! Я только приложу его к губам. Если он холодный, значит, это стекло, — это опять объясняется нам, — и вы сегодня пролетели, Сеня-плут.

Рыбочка прикладывает жемчужину к своим губам, хочет его потрогать «на зуб», в это время Сеня кидается к нему, чтобы забрать драгоценную коробочку:

— Уберите ваши плавники, Рыбочка! — орет Казанчик и случайно спотыкается о мою туфлю, падая на Рыбочку. Тот, протянув руки, чтобы поймать Сеню, машинально кладет жемчужину в рот и делает глотательное движение. М-глглык! (Бды-дыщ! Штанга!)

Мы с мамой, открыв рты, смотрим это представление.

— Съел!!! — в ужасе вопит глубоко потрясенный Сеня. — Вы съел моего «Зеленого павлина» таитянского, вы сожрал мой жемчуг, Шурик! Акула, скотина!!!

Рыбочка хихикает и достает «павлина» из-за щеки:

— Нате! Нате ваше стекло! Нате!

— Обслюнявили, вы такая сволочь! — опять ноет Казанчик.

— Что вы, Сеня, так испугалися? Что я фальшивым жемчугом отравлюсь, а?! — вовсю уже издевается Рыбочка.

— Шас как вломлю вам, Рыбочка!

— Достаньте сперва… — подначивает Шурик

— Да я вам… Да я!!!

— Ой-ой… Забоялся уже…

Казанчик и Рыбочка наконец схватываются не на жизнь, а непонятно на что, они метелят друг друга, пихаются и возятся, елозят расползающимися ногами, как в какой-то дивной пляске, передвигаясь с одного конца лавки в другой, сваливая на себя полки и стеллажи. Мы стоим в растерянности, наблюдаем это подозрительное танго, не зная, что нам делать — то ли вызывать милицию, то ли смываться самим, чтоб не досталось за компанию.

— Подождите, подождите… Сеня! — это мама, она опасается, что Сеню может хватить удар, так он разошелся. — Мы берем ожерелье, мы берем, Сеня. Упакуйте нам его, а потом уже продолжите драться.

Сеня проворно упаковывает ожерелье, кидая гневные взгляды на оппонента. Мама торопливо рассчитывается, опасливо поглядывая на разъяренных ювелиров.

Когда мы, извиваясь и уворачиваясь, наконец выскакиваем из магазина, захлопнув за собой дверь, и в испуге заглядываем в небольшую витрину, мы видим, что картина резко изменилась: ювелиры сразу успокоились, повеселели и перестали тузить друг друга. Они пожимают руки и похлопывают один другого по плечам. Казанчик, отдуваясь, приглаживает остатки волос на лысине, ставит на место стеллажи, поправляет сатиновые нарукавники, надевает на лоб свою линзу-стаканчик и садится за прилавок. А Рыбочка, отирая большим носовым платком лоб, суетливо прячет в карман врученную ему Казанчиком сумму и трусит в магазин напротив. Как потом выясняется, за коньяком.

Я ехидно комментирую, что вся сцена отыграна как по нотам для того, чтобы впарить нам фальшивый жемчуг втридорога. (Бды-дыщ! Штанга!)

— Не может быть! — категорично возражает мама. — Сеня никогда не обманывает. Хотя Шурик — тоже не обманывает никогда.

— Зачем же тогда, зачем они устроили весь этот балаган? — интересуюсь я и, конечно, спросите вы. — Зачем? — спрашиваю я у мамы.

— Хм… А это они так привыкли… Это им так интереснее… Это вот они такие…

Так что на следующую фотографию в паспорт я пришла фотографироваться в элегантном платье и ниткой жемчуга на шее, жемчуга насыщенного серо-зеленого цвета под названием «Зеленый павлин». Самого натурального…

«Отдам осла в хорошие руки»

Если на столбе или заборе висит бумажка, значит, ее не просто так повесили. Ее повесили в надежде, что человек обязательно подойдет, прочитает, оторвет из бахромы, внизу листка нарезанной, номер телефона. Ну и, может, позвонит.

Я, например, всегда читаю такие объявления. Ведь человек же ждет, чтоб ему позвонили.

Вон однажды мне несказанно повезло. На заборе увидела такое, написанное ужасно корявым почерком:

«Продаєсэ стара хата. Є кєрница и город. Питайте вуйну Марію або сусідів спитайте де вона подалася. Може за хлібом а може в дітей. Адреса: село Буджіука, вул. Головна та шо була Леніна номер 17. Але хата тепла є горище та підпіл. Або може в церкву пішла якшо неділя».

То есть продается старый дом (хата). Есть колодец («криниця» по-украински) и огород. Спрашивать тетку Марию или спросить соседей, куда она ушла: может, за хлебом или у детей. Адрес: с. Будживка, улица Центральная, дом 17. И добавлено, чтоб не сомневались, что дом теплый, есть чердак и подвал. И еще добавлено, что бабушка может и в церковь пойти, если воскресенье.

За этим вот клочком — какой характер, целая жизнь и судьба. История.

А когда-то давно я увидела на автовокзале еще одно объявление:

Первая строчка уже практически выцвела от солнца и растеклась по листу от дождей:

«Отдам осла в хорошие руки».

Вторая строчка была посвежей, видимо, дописывали недавно:

«Готов обсуждать».

И третья — совсем свеженькая, видимо, дописана вчера или сегодня:

«Могу доплатить».

Номер телефона и подпись: «Грыгоровыч».

Все. Упускать нельзя. Я немедленно сорвала номер телефона и немедленно позвонила. И сразу сказала, что осла взять никак не могу, но помогу найти хорошие руки. А в обмен приеду на него, осла, посмотреть и послушать про него историю. Идет?

— Та, конечно, приезжай, чиго уж там! — согласился Грыгоровыч.

Уточню. Это было в тот переломный момент, когда бывшие республики уже начали отделяться и разделяться границами, но страх и почтение перед даже самым мелким начальством и мода носить на праздники фанерные лопаты с портретами апологетов еще была.

Его звали Василий Алибабаевич, этого осла. Грыгоровычу его подарили маленьким осленком, когда Грыгоровыч был в Молдавии. На Пасху его пригласили к куму Октавиану Деомидовичу, начальнику местного отделения милиции. А в день Пасхи сами знаете: весело, пьяно и люди добрые — бери все. Дарят и дарят. Подарили Грыгоровычу несколько громадных заплетенных ивой бутылей вина, потом яблок пару ящиков еще с прошлого года крепких, компотов всяких — персиковых, грушевых, всяких.

— Что ж тебе еще подарить, пока я пьяный? Ай, — говорит кум Октавиан, — есть у меня еще кое-что! Та ла-а-адно! Бери! От сердца отрываю, но ты, кум, такой хороший человек, Грыгоровыч ты мой! Эх! Бери!

И заранее причитая от предстоящей разлуки, кум Октавиан заводит Грыгоровыча на задний двор, а там — ослица Верещага по имени и он — ослик. Стоит. Сердце сурового Грыгоровыча дрогнуло и зашлось. Плюшевый, игрушечный почти, глаза… ну как у Софи Лорен глаза! — фиолетовые мокрые чернильные капли, как будто он только-только плакал. Невинное личико, уши бархатные на башке — два, ножки стеснительно поставил, как первоклассница, — четыре. Крепенький сам, литое тельце, коренастый. «Ну повезло», — сразу подумал Грыгоровыч. «Ну повезло», — сразу подумал хитрый Октавиан, глядя, как Грыгоровыч растаял от умиления.

Хорошо, а как его через границу? Без документов, разрешения там, прививок, справок, паспорта, хоть он и ослик… Ослам тоже паспорт на границе нужно. И вообще… Это так Грыгоровыч засуетился.

Октавиан в ответ:

— А не вопрос. Как обычную вещь, крупный предмет обихода. Значит, так: запихнем его в скиф. Прицеп такой. А перед вашей таможней прикроешь его специальным тентом, вроде там у тебя типа вещь. А сбоку еще и яблочки, компотики везешь, такое все — покушать чтоб дома, чтоб детям. Ага! Ага! Скажешь, ну кум же подарил, ну!

У Октавиана, к слову, вообще был огромный опыт дурить таможню. Он в Дагестан однажды бритвы электрические повез. (В Дагестан. Мусульманам. Бриться. Ну!) И на них выменял черную икру. И в виде бонуса к икре ему подарили Верещагу. Так вот ее провезли тогда именно как крупный предмет, так что Октавиан знал, что говорит.

Октавиан проводил Грыгоровыча до самой молдавско-украинской границы. Заехали на украинскую таможню. Прикрыли Василия Алибабаевича сначала пледом, потом тентом, такой брезентовой крышей.

Но никто не учел, что Василий Алибабаевич заскучал сразу — как только выехали, у него случился сенсорный голод и дефицит общения. Лишенный компании себе подобных, то есть доброго милиционера Октавиана, его жены Гали-библиотекарши и еще мамы, конечно, Верещаги, ослик впал в уныние и затосковал.

А тут, рядом со скифом, регистрируя автомобиль с прицепом, остановились три таможенницы — Рита Рыжая, Рита Белая и Вера Теплая. Так звали ее, эту Веру. Теплая. Ну чтоб не путали ее с Верой Холодной, а то путали и путали все время. И дразнились: «Гас-с-пада-а-а… Вы зве-е-ери, гас-спа-ада-а-а…» Верка обижалась. Откуда ей было знать, кто такая Вера Холодная? Короче, веселые три дурочки такие в форме. И давай эти три девицы разговаривать и хохотать: весна, Пасха, новый замначальника, Максим, сын генерала, красавчик холостой, гы-гы-гы, хи-хи-хи! То да се. Ну Василий Алибабаевич из-под пледа услышал это все и только поинтересоваться хотел:

— Ма-а-ам, это ты там ржешь? Э?

Только и всего!

А эти три оказались трусоватыми и сначала кинулись с визгом врассыпную, а потом посуровели и обиделись. И Вера Теплая грозно:

— А ну-ка, это что там у вас под тентом в скифе?

— Чего? Под тентом? А-а-а! Так это предмет обихода у нас там… крупный… — Грыгоровыч растерялся совсем.

А как только тент открыли, этот самый предмет, почуяв воздух свободы, как скакнет, как дунет обратно на историческую родину — только копытца дробно по асфальту: «Туки! Туки! Туки! Туки!»

А с той стороны уже кум Октавиан руками разводит. Мол, не получилось. Ниче, будем перегонять самоходом. Как движущее средство. Как «Мерседес». Видно было, что добрый, но расчетливый Октавиан ну очень хочет от ослика избавиться, ну очень. И только потом Грыгоровыч понял, почему. У него-то не было опыта сосуществования с ослом, а у Октавиана — был такой опыт!

Словом, за пару дней оформили все документы, взяли справки, перегнали ослика в Украину как транспортное средство. Грыгоровыч извелся, пока забирал его с таможни, — оно же упрямое, на него как тоска опять нашла по отчизне, он опечалился сильно и впал в ступор посреди дороги — еле выпихнули. Еще шутили, мол, транспорт встал, двигатель закипел.

Ослы, конечно, ослам рознь. Но. Их объединяет одна общая черта. Они безусловные, идеальные, полные, ну как бы это помягче сказать, кретины. К сожалению. И если кто думает, что когда ослик подрастет, то станет поумнее, зря. К ним с возрастом ни сообразительность, ни мудрость не приходят. К ним возраст приходит в абсолютном одиночестве.

Василий Алибабаевич стал жить у Грыгоровыча. В курятнике. Он был еще маленький, чего нельзя было сказать о его голосе. Голос у Василия Алибабаевича был большой. Нет, сначала он смущался, глубоко и пронзительно вздыхал, качал головой, пхекал, покашливал. Потом стал потихоньку упражняться, но когда кто-то из домашних прибегал проверить, что происходит, он замолкал стыдливо. Но однажды в лунную ночь Василий Алибабаевич решил — готов. И пора! Ну и запел. (Он так думал, что это у нас песней зовется.) Усердно горланил он несколько часов до рассвета, а утром во двор к Грыгоровычу пошли невеселые ходоки с соседних усадеб, к сельской тишине привыкшие. Не-не, только спросить. Будет ли так всегда и к чему готовиться, и не хочет ли Грыгоровыч, чтоб это его животное, этого его вокалиста пустили на чебуреки и шаурму. Если так будет всегда. Не-не, пока… только… спросить. Да.

Ничего не ответил Грыгоровыч, только голову свою повесил и наконец понял, почему хитрый кум, добрый милиционер Октавиан, так настойчиво выталкивал и выпихивал Василия Алибабаевича с территории своего государства.

Но и это было еще не все. В ходе экспериментов оказалось, что Василий Алибабаевич молчит в двух случаях: когда ест и когда гуляет. С первым дело шло хорошо — ослик молотил, хрупал, чавкал, чмокал и наел себе круглое брюшко. Сено и комбикорм уходили как в бездну. Когда еда заканчивалась, семья Грыгоровыча знала по истошным крикам. Василий Алибабаевич верещал, ну прямо трагическая актриса: чуть ли не глаза закатывал, и руки заламывал, и одежду на себе рвал. И кто-то бежал задавать Василию Алибабаевичу овса.

Корм катастрофически заканчивался. По подсчетам Грыгоровыча, осел съел несколько гектаров пастбища и бюджет небольшого, но крепко стоящего фермерского хозяйства.

И тогда решили объединить первый случай (кормить) со вторым (гулять). Его стали выпускать на свободный выпас. И чтобы в жару ослика не хватил тепловой удар, Настя, дочка, надела на него шляпу, предварительно вырезав дыры для ушей. Ну а потом еще кто-то в шутку — галстук.

Каждый день с раннего утра и до позднего вечера он стоял рядом с домом на лужайке. Когда наедался, начинал орать. И кто-то из слабонервных соседей его потихоньку отвязывал. Василий Алибабаевич пускался бродить по селу, ходил и рассматривал все с огромным исследовательским интересом. Иногда застывал в раздумье с чрезвычайно сосредоточенным, обращенным в себя, выражением на лице. К осени у него появились белые, как очки, круги вокруг чернильных глаз, выросла шоколадная гривка, лохматая челка и неопрятная реденькая бородка. И в таком виде — в очках, в шляпе и галстуке — он смотрелся очень стильно. Почти как Челентано. В таком вот прикиде он и притащился на центральную усадьбу именно к началу праздника урожая (а село было богатое, красивое), на котором присутствовало областное начальство.

Играл духовой оркестр, стояли нарядные дети, девушки в вышитых сорочках готовились поднести областному начальству хлеб-соль, гости вскарабкались на трибуну, и тут вот, как раз ко времени, на площадь довольно разболтанной походкой, помахивая хвостиком, вышел Василий Алибабаевич. Напомню, нарядный — в шляпе и галстуке. Ну и опять же — очки. С самым кротким видом он постоял перед духовым оркестром, смиренно послушал музыку, мужественно продержался минуты полторы, крепился изо всех сил, но потом нервы его сдали, и… он запел. Обнажая крепкие громадные зубы, Василий Алибабаевич исполнил пылкое драматическое ариозо, и когда оркестр нестройно замолк в замешательстве, осел поддал в голосе огня и закончил выступление соло оглушительным дерзким и омерзительным всхрапом. Потом он навалял теплую кучку под трибуной, где стояло ошалелое начальство с перекошенными лицами, и потелепался себе дальше, взбодренный и беззаботный. А самое ужасное в этом всем было даже не то, что притащился он на площадь, не то, что он переорал оркестр, не то, что он — кучку… А то, что все заметили — галстук на нем был такой же, как на председателе облисполкома.

Конечно, у Грыгоровыча начались беспросветные дни. Дружба с кумом Октавианом сразу дала трещину. Добрый молдавский милиционер назад брать осла не хотел, предъявляя всякие авантюрные резоны. А вскоре и вообще перестал снимать трубку телефона. Каждое утро к Грыгоровычу звонили или даже шли взбешенные и невыспавшиеся соседи с требованием отправить осла куда угодно — на родину, в зоопарк, на шашлык. Словом, подальше!

Грыгоровыч и сам понимал, что так дальше нельзя: ответственный праздник осел сорвал? Сорвал. Грыгоровыч опозорен? Опозорен. И лишен, между прочим, премии и ценного подарка — телевизора, который вручали в конце осени лучшим фермерам. А ослу хоть бы что. Стоило его привязать — и он опять драл горло, как пожарная сирена, а если его отвязывали, тихо просачивался на улицу и объедал цветы на клумбах, белье на веревках, портреты передовиков сельского хозяйства и наглядную агитацию рядом с сельсоветом. Ко всему прочему, Василий Алибабаевич, войдя в пубертатный возраст, вдруг стал (как, впрочем, и все подростки, нет разницы, ослиные дети или человеческие, уж вы мне поверьте) кусаться, как собака, и тогда Грыгоровычу пришлось повесить табличку на ворота: «Осторожно! Во дворе очень злой осел!»

И поскольку двор Грыгоровыча стоял на главной дороге села, то все проезжающие заглядывали проверить, не пошутил ли хозяин. Ну и некоторым, конечно, доставалось — Василий Алибабаевич, кусая за ноги, гнал гостя, косил глазом, как будто он вороной конь, и победно вопил. А иногда, если Грыгоровыч все же успевал выскочить навстречу непрошеным любопытным гостям, то получал: «И где тут осел? Вы, что ли, вуйко?! Гы-гы-гы!»

В этом была, правда, и польза: Василий Алибабаевич гонял со двора парней, которые за Настей увивались. Но и тут прокол случился — он Илюшу укусил, Илюшу, который Насте ну очень нравился. Можно сказать, полюбила Настя его. И вот от любимого осел откусил кусок. От новых брюк. И Настя плакала — выгони его, выгони, продай. Но куда, кому?

И что же было делать — беда была в том, что Грыгоровыч уже полюбил этого идиота. Нежной, чуть ли не материнской любовью.

Но терпение все же лопнуло, и решение созрело, когда Настю приехали сватать. Так готовились — и покрасили, и подмазали, и вычистили двор, и все дверные ручки надраили, и украсили вход рушниками, как принято. А главное — Грыгоровыч упросил дальних соседей, которые трех коней держали, взять временно Василия Алибабаевича к себе на конюшню. Потому что все ведь сорваться может.

Приехали от жениха торжественно, на иномарках, со старостами. И цветы, и подарки, и видеокамера — чтоб, значит, все с самого начала снимать. Ну и завели: «Зычимо миру дому сьому і щастя всім, хто в ньому». Мол, желаем мира этому дому и всем, кто в нем проживает. Ну и потом: не пугайтесь нас, мы не военные, мы — мыслывци, то есть охотники. Вот беда: убежала от нас куница, а может, и лисица, а может, и девица. Мы-то что, а вот легинь наш… (Тут Илюша как пошел отвешивать поклоны налево и направо, и так обстоятельно — дело-то серьезное. Ох, как люблю я эти местные традиции. И нравится, что молодые их чтят. Это очень правильно.) Ну и дальше ведет главный, его у нас сватач называют, ну который сватает. Говорит он скороговоркой нараспев, но разборчиво, чеканно. Легинь, мол, наш страдает, просит мыслывцив, чтоб помогли поймать куницу, не то пропадет. Ну мы пошли по следу, в ваше село пришли, как называется, не знаем, но надеемся на удачу. След привел до вашей хаты. Добровольно отдайте девицу, а то силой брать будем. А легинь за ценой не постоит — «віддасть молодець повний гаманець». То есть кошелек, значит.

А тут и Настя вышла на порог, нарядная, смущенная, вся в новеньком, чистенькая, гладко причесанная. Грыгоровыч весь на нервах, но любуется — хороша девушка Настя, его дочка. И отличница — в университете учится по химии, и собой хороша, и вон рушники вынесла — сама вышивала. Гордится Грыгоровыч. А сватач опять к Грыгоровычу, мол, ну как? Отдаете или пусть пока еще подрастет? (Так положено спрашивать.)

А Грыгоровыч сдавленным от волнения голосом:

— Так нехай же ж Настя решает.

Настя зыркнула на отца недобро (еще бы — с его ослом кусачим можно и в девках было остаться вообще!) и с достоинством произнесла, опустив ресницы на пунцовые щеки, ответила, как и принято у нас:

— Ну, колы вин мэнэ хочэ, то и я його хочу.

Мы все здесь так отвечаем. И я так отвечала. Ну это обряд такой. На самом деле именно мы, женщины, выбираем, так ведь? Но дедовские традиции для нас — это все! Ну вот, и Настя согласилась.

Все обрадовались, калачами обменялись сдобными и облегченно выдохнули. Гостей пригласили в дом, усадили за стол, стали знакомиться поближе, угощать от всей души, и принялся Грыгоровыч горивочку разливать. Конечно, в таком напряжении про Василия Алибабаевича никто и не вспомнил. Ну а он, как вы уже догадались, выбрался очень легко и быстро, а там, может, и хозяева конюшни подсобили, от крика его можно же и ополоуметь. Короче, он вышел, отряхнулся, огляделся, шляпу и галстук поправил и пошел искать своих. Явился как раз к голубцам. И ведь все так развеселились, расслабились, что никто и не заметил, что эта скотина тихонько прошмыгнула во двор и уже давно ошивается под открытыми окнами и георгины жрет.

И тут на вопрос Настиной мамы отец жениха хвастает:

— Мы Илюшеньку нашего на всякие секции водили, он у нас мастер спорта.

А из-за окна, жалюзи прикрытого, пока тихо, но скептически и недоверчиво хохоток:

— Ага. Гы-гы! Йя-ха-ха-ха-а!

Никто, может, и не расслышал, только Илюшина мама. Она напряглась, поводила ртом туда сюда и сразу как-то поскучнела, надулась.

А Илюшин папа опять важничает:

— Илюша у нас пятерочник, сам в мединститут поступил, ничего не по блату, как некоторые…

А за окном уже погромче:

— Ага-аха-а-ах-ха-гы-гы-гы!

Тут уже всем как-то не по себе, только хозяева пока ничего не слышат. Или вид делают?..

А тут сватач поднимается и, бороду поглаживая, говорит:

— Так выпьем же слово наше крепкое! (Мол, что семьи договорились. Этот обряд у нас так и называется «пить слово».)

Тут уж вообще — эта скотина как разошелся, как стал реготать, подвизгивать, всхрапывать, ржать и похрюкивать. И оба Илюшины родителя переглянулись и давай из-за стола быстро выбираться, нервно отряхивая ладонями крошки с колен, мол, все — мы уже пойдем, раз тут над нами так изощренно издеваются.

У Насти истерика тут же случилась, ей нет, чтоб заплакать, а она голову закинула и ну хохотать, остановиться не может и только повторяет:

— Я же говорила, я же говорила!

А осел еще громче голосит. Илюша кричит родителям:

— Сидите тут, оно нас не выпустит, покусает обязательно.

А родители ему:

— Не пара, не пара она тебе, вся в родителей она!

Такой ор стоит что в доме, что во дворе — удовольствие всем, кто подслушивал. И тут уже Грыгоровыч хвать кулаком по столу, вскричал и стал объяснять, умолять, заступаться, мол, вот! Смотрите — это ведь не мы! Это кум мой, Октавиан, мне свинью подсунул.

— Какую свинью?! — кричат Илюшины родители. — Свинья так не умеет!

— Ну не свинью, — Грыгоровыч в ответ чуть не плачет, руку на грудь. С бутылкой горивочки. Как наливал, так и держит. — Ну осла! Осла Василия Алибабаевича!

А Настя с ослом покатываются, гогочут дуэтом. Грыгоровыч к окну:

— Вот! Смотрите! — и — р-р-раз! — сдвинул жалюзи в сторону. И тут же — тишина. А в окне этот придурок. В шляпе и галстуке. Со скорбным, но кротким выражением на морде. И хризантему дожевывает меланхолично.

Вот с тех пор, именно с того вечера и появилось на столбе то самое объявление. Потом, конечно, Грыгоровыч дописывал — люди-то в селе хорошо уже этого осла знали. И других предупреждали.

Ну нашли мы Василию Алибабаевичу добрые руки. Даже очень много добрых, искренних рук. Потому что сейчас Василий Алибабаевич живет и работает в Доме ветеранов. Он, бывает, и детей катает, а когда надо, и молоко с фермы возит, и белье из прачечной. И часто его напрокат берут — что-нибудь перевезти. Он парень сильный оказался. Работает. И устает. Поэтому орет уже меньше. И кусаться перестал совсем. А если даже и орет, то старички только посмеиваются.

Грыгоровыч иногда тайком бегает туда: зацепится за забор и подглядывает, как он там, его Василий Алибабаевич, поживает…

Мужские слезы

Если не торопиться и все сначала, то позвоните в приемную дирекции Черновицкой макаронной фабрики. И ответит вам голос нежный, вкрадчивый, обволакивающий, сладкий. Секс-по-телефону рядом не лежал, не валялся. «Ал-л-ле-у… Черновицое-акционерное-предприятие-по-производству-макаронных-изделий-слу-у-у-ша-ет?» И все сразу бегут туда. Посмотреть — кто! Кто она, гейша, гетера с голосом многообещающим? Кто?!

А там Гутта Сергеевна… Такая женщина… Красавица, конечно… Но… Статую Свободы видели когда-нибудь? По телевизору? Забудьте. А бокс? Нет, не женский. Смотрите? Вот! Она как Кличко! Причем оба. Вот такая. Но сентиментальна. Как крокодил. Чуть что, глаза ее огромные голубые слезами наполняются. Особенно когда музыку «Эммануэль» слушает. Или песню Иглесиаса: мол, я тебе просто звоню, чтоб сказать: «Ай лав ю». Гутта подпевает и ревмя ревет. Но при этом Гутта из породы женщин бойцовых. Две в одной.

Бывают же дамы… Подарки судьбы. Но кто вам сказал, что Гутта — подарок? Нет. Потому что счастливой быть не умеет. Совсем. Спрашивается, разве может Гутта быть счастливой, если муж ее вместо обещанной шубы покупает кузов для автомобиля!

А и действительно, к чему Гутте шуба? Ну да, обещал. Ну да, примеряла. И что? Она же в этой шубе как йети, снежный человек. А кузов… это же кузов!

А Гутта, хотя на работе и сладкоголоса, дома может вопить как буревестник. Черной молнии подобный.

— Куда? На что я надену этот твой кузов?! — верещит Гутта.

Тут она права. На что бы ни надела она этот кузов, везде он будет мал. Тесен в груди, плечах, бедрах, коленях.

Ну что, поняли, отчего слезы? Правильно. Подозрительность.

Все, оказывается, очень просто и понятно. Муж Миша к Гутте интерес потерял. Мрачен, угрюм стал… В молодости он Гутту, хоть и как два Кличко, на руках носил. И щедр был, как султан. Подарки дарил. Проигрыватель «Рига», вазу напольную керамическую, портрет Есенина… И такой однажды момент был… Такой романтичный… Гутта, когда рассказывает подругам, всегда плачет от избытка чувств. Как-то пришла Гутта к Мише, на улицу Стасенко, 38, где он с мамой жил. А мама уехала в санаторий. А Миша подхватил ее, Гутту, на руки — и понес! Нес, нес… Сквозь одну дверь пронес. Сквозь другую… Стремительно так… И все под музыку. «Реквием» Моцарта. Мишка же музыку очень любит. И вот уж спальня… Последние двери. И не рассчитал Миша от счастья или еще из-за чего-то там — и бахнул он Гутту головой об косяк. Вот. Как романтично!

А сейчас что? По вечерам задерживаться стал, хитрит… Но Гутта тоже… Чего сидеть просто так, огорчаться. Решила поймать с поличным. Пару раз облавы делала. Как полагается. Со свидетелями… С понятыми… Не поймала. Но все равно надежды не потеряла. Стала по ночам бодрствовать. К Мишиному шепоту во сне прислушиваться, в карманах его записки с номерами телефонов искать. Улик не было. Но покоя тоже.

И тут подруга рассказала. Мол, приехала в город целительница одна. Из-под Фастова. И так она неподдельно мудра, что вчера взяла и учение написала. Даже два. О духовном росте женщины с избыточным весом. Ну чтоб страсть мужу вернуть. Все прямо про тебя с Мишей. Так вот, есть, Гутта, в горах Карпатских водопад, маленький, неприметный. «Чоловічі сльози» называется. Вот туда тебе надо трижды мужа своего окунуть с головой. Трижды. И он очистится. И увидит тебя, Гутта, как заново. Но хватает этого окунания, Гутта, всего на год. И через год его снова надо туда волочь и окунать. И стоит это озарение целительницы из-под Фастова, Гутта, сорок два доллара. Лично ей. А если не заплатишь, то не подействует…

Уговорить мужа оказалось очень легко. Отдохнуть в горах — что может быть лучше для рыболова Миши. Тем более на машине с новым кузовом.

Остановились они на ночь, где целительница велела. Гутта вечером пошепталась с хозяйкой. Та отнеслась с пониманием, поскольку в ее хате мужчины вообще не держались, и провела утром Гутту и Мишу к водопаду, щебеча: «Форель, форель…» Конечно, хоть и страшно было Гутте, но мужественно следовала она сценарию, целительницей разработанному. И ухнула она с берега прямо в водопад, крича: «Миша! Миша!» Ну и он за ней, спасать.

Риск, понятно, был страшный. Для кого? Для Миши, конечно. Гутта в том водопаде, как кит на мелководье. Которого «Гринпис» спасал. А Мише тяжко. Потому как количества вытесненной телом Гутты воды как раз хватило бы, чтобы Мишку утопить. Три раза он выныривал из потока, но до Гутты так и не доплыл. Чуть не погиб, болезный. Но Гутта, мужественная, сильная, большая и красивая Гутта, рассекая коленями течение коварной горной реки, добралась до него, нащупала ногою и выволокла сомлевшего на берег. Вот так.

А на следующий год не поехала Гутта с мужем в Карпаты. А зачем? Мишка теперь ей по гроб жизни обязан — Гутта его из водопада вытащила. Хоть и не Ниагара, но много мужиков, говорят, в том водопаде утопло. Потому и называется он в народе «Чоловічі (то есть в переводе с украинского — мужские) сльози».

Два капитана

Несмотря на то что места здесь красивые, щедрые, для некоторых они все же опасные, даже в каком-то смысле роковые… Как, например, для премьер-министра Павлика… Нашего премьер-министра, но при этом гражданина Панамы, как потом выяснилось. Вот казалось бы: где мы, где Панама, где премьер-министр, а как-то все совпало и срифмовалось.

Это для вас для всех этот его приезд тогда был объявлен официальным визитом. А тут не для всех все было однозначно.

Эти вагоны прибыли на таможню, чтоб за границу ехать. Вагоны с бревнами. А на таможне у нас служил капитан по фамилии Типа. Его, конечно, все называли Типа-капитан. Он очень обижался, но у людей по-другому не получалось. А второй капитан по фамилии Токатан, с ударением на последний слог, был другом Типа-капитана. Его, конечно, называли не капитан Токатан, а капитан Токо-так. И он, в свою очередь, совсем не обижался. Высоченные оба, Типа-капитан и капитан Токо-так, молодые, красивые, стройные, подтянутые, как тополя пирамидальные, крепкие и страшно принципиальные. Решили добиться справедливости на отдельно взятом участке границы — и не пропускают бревна, вагоны эти с лесом, не пропускают и все, говорят — нет, лес этот не пройдет.

Типа-капитан говорит:

— Бумаги — липа. А лес — сосна. Вековая, наша украинская, не пропустим за границу. Мы что, не понимаем, в чем тут дело типа?! — иронизирует Типа.

— Токо так! — подтверждает бесстрашный красавец капитан Токо-так.

Этим капитанам на ушко — мол, ребята… эт самое… ну это… вы чо в самом деле? Это ж важного лица лес…

— Тю! — отмахиваются капитаны. — Подумаешь, нам все равно. Вор он, это ваше важное лицо, а вор должен, сами знаете что! И где!

А им опять по-хорошему — он не вор, ребята, он премьер-министр.

— Ну так тем более, — отвечают капитаны, — наше дело — служба государева, ясно вам?

Нет, ну правда, вот вы бы что сказали, если бы вам велели пропустить за границу наш родной многовековой убиенный лес в пользу одного махинатора и его семьи? Если бы меня спросили, что я думаю по этому поводу, я бы ответила! Я бы, знаете, как ответила бы?! А вот так:

— Ну ничего себе!!!

Токо так!

Думаю, и ваша реакция была бы такая же, а может, и поперченей. Ну, типа…

Словом, Павлик оформил себе официальный визит, якобы в наши неспокойные края, а на самом деле ехал бревна свои из таможни вызволять. Стырил их где-то и ехал впаривать соседней державе. А из соседней державы тоже премьер мчится к границе, подпрыгивает, топчется, переминается с той стороны шлагбаума, шею тянет, не терпится ему побыстрее наше национальное богатство получить, перепродать еще какой-нибудь державе, а если конкретно, то нам же обратно, но втридорога и слупить дивиденды…

Да, едет Павлик к нам, а тут аврал — дорожки красные раскатывают, бумаги складывают, поросят молочных режут, мостовые купают, кусты вдоль дороги подстригают, бордюры белят…

Явился не запылился, великий комбинатор.

Заметьте, венценосные особы из Румынии из династии Гогенцоллернов-Зигмарингенов в одной карете поместились, когда к нам ехали; Пушкин Александр Сергеевич, кто если вдруг не знает, это великий русский поэт — вообще в пыльном шарабане почтовом проезжал; Карбышев, да, тот самый военный инженер Карбышев, он у нас много чего построил в молодости, вообще верхом ездил, а Павлик, потомственный крестьянин из села Карповка, со свитой явился многочисленной… Такой кортеж — куда там королеве Великобритании! Павлик ее уже заранее победил и переплюнул, даже если она к нам и соберется, Елизавета вторая… (А что, Ваше Величество, подумайте, мы после Павлика даже инопланетян принять можем, ничего не страшно.)

Мчится кортеж по дороге — конца не видно: автобусы с прессой, автобусы с артистами, машины сопровождающих, спецавтомобиль с личным врачом, оборудованием и целой бригадой, которая еду Павлика, кесаря нашего, будет пробовать, автобус с премьерскими шмотками на разную погоду, автобусы актива области, а впереди всех грузовик с песком. Нет, ну вообще, Павлик, сдурел, кому он нужен?! Это ж как надо не доверять нашему гостеприимству. Вот этот вот грузовик обидел нас всех больше всего. А впереди машины Павлика охрана бежит, как татарва неисчислимая. И так их много, крепкие, выносливые. Эх, пацаны! Вас бы на поля — две недели угробили на подготовку этого приема, чтоб ваш хозяин свои манатки на таможне выручал, пшеница вот падает вся, приезжают тут всякие!

Они все разбежались, смотреть, откуда Павлику может грозить опасность, и нашли — из старого магазина напротив площади, где запланировано с народом встречаться, там, на чердаке, слуховые окна. Ночью нашли завмага, приволокли полудохлого от страха в магазин, еще полночи искали ключ от чердака, на чердак влез один из охраны и там сидел на протяжении всего визита. А завмагу велели хранить молчание. И тот во время встречи стоял у магазина бледный и таинственный, как разведчик Абель, чрезвычайно гордый от возложенной на него миссии хранения государственной тайны о том, что на чердаке скрюченный ниндзя из премьерской охраны сидит с мышами и подсматривает…

Кстати, если бы Павлик умел читать знаки или в его кортеже был хоть самый завалященький Глоба, то он бы не мешкая поторопился отсюда слинять, не дожидаясь рассвета. Но он целеустремленно ехал окончательно терять у нас свое доброе, но уже изрядно подпорченное имя. И потерял.

Словом, приехали в ближайшее село, оно практически на самой таможне стоит, и с центральной площади как раз вагоны с лесом видны как на ладони…

И Павлик старался быть приятным, но у него плохо получалось. Знакомо как-то посверкивая очочками, вякнул, мол, здравствуй, мой народ!!! А народ скептически в ответ:

— Ну?

Павлик растерялся — что «ну»?! что «ну»?! Величавый такой, царственный, куда там королям, галстучек пальцами приглаживает, стоит колбасой, с носков на пятки качается. Нервно.

Актив областной с дополнительным воодушевлением подпрыгивает, башкой кивает, улыбается, народ взбадривает, а народ местный, он у нас с достоинством, знает, кто всех этих ребят кормит, не особо себя утруждает приветливостью.

— Мерси, — говорят, — мы и не таким отказывали…

И тут на площадь корова вышла. (Вот абсолютная правда. Есть и фотография коровы на фоне премьер-министра и областного актива. Есть!) Ну вышла и вышла. А что? Красивая гладкая корова, черно-белая, «голштинофриз» порода называется. Вышла, пожевала чего-то меланхолично, оглядела всех прилежно-ласково, кормилица, навахляла теплую дымящуюся кучку и побрела себе, легкомысленно помахивая хвостом, через всю площадь домой на вечернюю дойку…

Народ посмеялся, пожал плечами и стал расходиться, чего ждать-то: дороги румынские короли оставили, таланты — Пушкин, дома — Карбышев, красоту и ум — предки, погоду — Боженька наш великодушный… Чего от Павлика ждать-то?

Да! А бревна — не, не отдали. Нет. Нам самим строить и строить. Лучше нам не мешать.

А Павлик вскоре был арестован.

Потому что кто к нам с мечом… Поняли? Лучше не надо. Мы мирные. Но наш… как его, бронепоезд, да? Ну типа… Тока так!

Ехали цыгане…

Ну такой это лихой и предприимчивый народ, что просто диву даешься! Как-то ехала я междугородним автобусом из Одессы в Черновцы. Дело было перед праздниками, народу в салоне — не протолкнуться, а тут два цыгана лезут с огромными мешками. Ну куда вы, куда? Пассажиры их усмиряют, мол, и так тесно; а они в крик: у нас билеты, вот! Два! Лезут себе на задние сиденья, расталкивают всех. И как только автобус тронулся, из этих двух мешков с шумом и гамом полез дружественный нам цыганский народ! В юбках своих, с мешками поменьше, с торбами. И все вокруг с ужасом наблюдали, как эти двое с билетами размножались там, на заднем сиденье, а мне было забавно и смешно. Потому что вспомнила я одну историю…

Есть у нас в семье любимый родственник по имени Сашка-музыкант. Ужасно талантливый, находчивый и радостный. Давным-давно, когда Сашка еще учился в мединституте, он подрабатывал в цыганском ансамбле. Нет, Сашка не цыган. Наоборот. Дело в том, что на все цыганские ансамбли — их же было у нас несметное количество — не всегда хватало настоящих цыган, тем более владеющих музыкальными инструментами. Их еле-еле хватало на те ансамбли песни и пляски, которые выступали на правительственных концертах и новогодних «огоньках». Поэтому в цыганские ансамбли брали всех мало-мальски кудрявых, черноволосых, темноглазых, желательно с горбатыми носами.

Вот. Поэтому в Сашкином ансамбле играли Филя Ройзман, Семен Майзель, Гришка Гольд и сам Сашка по фамилии Шустер. Причем Сашка был рыжий, как гриб лисичка, — но он, представлявший в группе вокал, единственный имел в своем песеннике, любовно именуемом «скулежником», песни на цыганском языке.

И такие вот цыгане были приглашены в одно горное село играть на свадьбе дочери местного цыганского барона.

Это был незабываемый для Сашки день. В век прогресса, телевидения, КПСС и автомобилей за музыкантами в центр Черновцов приехала обычная телега. В нее была запряжена огромная лошадь с влажными глазами и лохматой бахромой на ногах. Такой себе битюг-тяжеловес по имени Бабетта. Правил телегой ездовой Мирча, колоритный цыган, в шляпе, с усами и горячими бешеными глазами, к которым доверия не было. Красота!

Наши музыканты не сильно обрадовались этому транспорту: им, таким утонченным студентам-медикам, было стыдно — а вдруг их увидят знакомые девушки!.. Но лошадь неслась резво и быстро выехала из города. И от холода возница прикрыл колени музыкантов вонючим битюжьим одеялом. Ну тем самым, которым он Бабетту закутывал в конюшне.

Играть пришлось на улице, стоя на тракторном прицепе. Свадьба была потрясающая! Очень богатая. Гости соревновались с невестой по количеству золота на руках, шее и во рту. Народ разгулялся, Сашка упоенно выл с прицепа: «Ай, нэ-нэ-нэ, ай нэ-нэ…» Некоторое напряжение в веселье внес участковый Дуда, тоже цыган, с роскошными кудрями, выбивающимися из-под милицейской фуражки. Он появился в самый разгар с щедрыми дарами и пистолетом на боку. Участковый быстро разошелся, шмякнул фуражку оземь и с восторженными криками пошел плясать, топать пятками, при этом не забывая придерживать кобуру, с которой не сводили глаз и хозяева, и гости. Очевидно, прецедент уже был.

Свадьба закончилась благополучно, в драках почти никто не пострадал, правда, невесту традиционно украли. Но жених раскапризничался, что он вообще тогда уйдет с этой свадьбы — подумаешь, какая цаца, — и женится на другой. И тогда невеста бегом-бегом прискакала назад как ни в чем не бывало. Конфликт был улажен переговорами жениха с отцом невесты об увеличении приданого за нанесенные оскорбления.

Гости разошлись. Молодые ушли в дом. С музыкантами щедро рассчитались, они собрали аппаратуру и стали искать ездового.

Мирча-ездовой, тоже хорошенько отгуляв на свадьбе, бесконтрольно спал в траве, прикрыв лицо шляпой.

— Мирча! — Сашка потряс ездового за плечо.

— Э? — спросили из-под шляпы.

— Запрягай, Мирча!

— Зачем? — поинтересовался тот.

— Нам ехать надо! — продолжал Сашка трясти Мирчу.

— Куда? — полюбопытствовал ездовой, пытаясь затянуть беседу и еще немного поваляться.

— Домой, в Черновцы!

— О! Это далеко! — отрешенно посетовал Мирча.

— Мы доплатим, — в отчаянии пискнул Филя, — только запрягай.

Под шляпой помолчали, посопели, повозились и глухо раздалось:

— Подведите мене до коняки!

Без особой надежды музыканты все же подхватили Мирчу под руки и поволокли его к битюгу, что мирно объедал деревья в хозяйском саду.

— Так… коня… уже… вижу… — с интонациями Вия, положив ладонь на морду Бабетты, произнес Мирча. — Теперь идем искать телегу…

Двое волокли Мирчу, который, в свою очередь, вяло тянул за собой упиравшегося битюга. Наконец телега была найдена.

— Теперь будем запрягать, — пообещал Мирча, свалился в телегу и захрапел.

Стояла холодная осенняя ночь, дул пронзительный ветер, на столбе одиноко скрипела тусклая неуверенная лампочка, беспрерывно, дерзко и угрожающе кричала какая-то птица, во двор набежала целая стая собак и принялась с интересом наблюдать за музыкантами, плотоядно облизываясь. А Мирча спал, натянув на себя Бабеттино одеяло.

— Ой!.. — растерялся Филя.

— Мама… — испуганно произнес Гришка.

— Господи!.. — в страхе позвал Сема.

— Мирча! — гаркнул находчивый Сашка, обратившись к тому, к кому надо. — Запрягай, Мирча! Волки! Коня воруют, Мирча!!!

Не открывая глаз, ездовой резво вскочил, в несколько секунд запряг Бабетту и сел на козлы. Н-но! — и музыканты выехали из подворья под злобный лай собачьей стаи.

— Проснись, Мирча! — взмолился Сашка.

— Не бойсь, — пробормотал сонный Мирча, — Бабетта до Красноильска сама дорогу знает, а там я уже всегда просыпаюся.

Бабетта резво понесла по сельской грунтовой дороге. Ехали молча, опасливо вглядываясь в придорожный лес, пока не услышали приближающийся цокот копыт. Ездовой проснулся, заозирался суетливо и, увереннее взявшись за вожжи, кинул деловито за спину:

— Это, наверно, Петро Кабек з Залуччи, он всегда музыкантов после свадьбы догоняет. Прячьте гроши, хлопцы, бо отнимет.

Ребята зашуршали, пряча деньги в футляры инструментов. Но это был не Петро Кабек. Хуже. Это был участковый Дуда.

— Ромалы! — спешившись, обратился участковый к Майзелю, Ройзману, Гольду и Шустеру. — Отут кладбище недалеко.

— Очень интересно!.. — попытался пошутить Филя.

— Так давайте по дороге зайдете туда и моему тату поиграете, хлопцы. Очень уж мой тато музыку уважал!

Музыканты оцепенели.

— Не… — неуверенно ответил Сашка.

— Пане музыкант, — обратился Дуда уже только к Сашке как главному и завозился с пуговкой кобуры, — пойдем, пане музыкант. Тут же недалеко!

— Я не пойду, — решительно ответствовал Сема, — я на похоронах и вообще на кладбищах не играю. Принципиально!

— Я маме скажу… — захныкал Гришка.

Воинственный Филя Ройзман, известный среди цыган матерщинник, уже было открыл рот, чтобы начать обзываться, но тут участковый расстегнул наконец кобуру — и плохие слова застряли у Фили в горле.

— Пошли, хлопцы… — предложил участковый миролюбиво, даже приветливо.

Музыканты безмолвствовали. Участковый сделал вид, что вытаскивает пистолет. Музыканты сделали вид, что встают. Участковый вытащил пистолет. Музыканты встали… Быстро похватав свои инструменты, они спрыгнули с телеги, оставив протрезвевшего трясущегося Мирчу ожидать на дороге.

— Играйте уже! «Сырбаску»! — приказал Дуда, когда они пришли на место, и забился в конвульсиях раскаяния, приговаривая: — Тато! Тато! Я пришел, твой сын неблагодарный! — и размазывая слезы по лицу рукой, в которой держал пистолет Макарова.

Сашка, Сема, Филя и Гришка завели веселую плясовую «сырбаску», от страха впервые в жизни отчаянно фальшивя.

Ночь в горах черная, глубокая, густая, плотная. Особенно перед рассветом. Но именно в это время на рынок в Красноильск или в Черновцы едут на телегах люди, чтоб успеть туда пораньше со своими сыром, бараниной, травами, грибами, ягодами и шерстью.

Каково было их изумление, когда со стороны мрачного ночного кладбища они вдруг услышали звуки скрипок, аккордеона и саксофона… Мороз побежал по коже, хозяева хлестнули вожжами коней и постарались побыстрее проехать этот страшный участок дороги. А потом еще долго рассказывали всем в округе, что по ночам на Залучанском кладбище музыки играют, а около кладбища стоит телега, и в нее запряжена немыслимых размеров черная лошадь, а на козлах сидит черный страшный человек и смеется-заливается нечеловеческим смехом… И добавляли уже каждый свое, кому что привиделось или кто уже что придумал.

Сегодня наш Сашка — известный и уважаемый врач. Но иногда в кругу друзей нет-нет да и вспомнит он свою цыганскую юность, когда играл он на свадьбах и встречал там уйму невероятного, колоритного народу. И никогда, говорит Сашка, никогда он не испытывал такого многообразия и ослепительной яркости жизни, как тогда, глубокой черной ночью, когда играл «сырбаску» на цыганском кладбище покойному отцу участкового милиционера Дуды…

Петя Довжик и крылатая девочка

Так. Ну и газета у нас есть одна! Называется «Будильник». Ну пишут! Ну редактор, Петя Довжик, — голова! Ну вообще! Вот, например, раскопал Петька такой факт, будто в Черновицкой области обнаружили девочку, которую якобы когда-то подобрали и воспитали гуси. Люди чуть с ума от любопытства не сошли, тираж увеличился, газеты во всех киосках раскупили, очевидцы откуда-то взялись. Пишут письма Петьке: да-да, я сам видел: давно это было, гуси гоготали. Думал, чего это они? А это они, оказывается, нашли девочку и воспитывают ее, вот оно что. На местном телевидении тоже какие-то странные люди стали выступать, давать интервью, рассуждать, возможно такое или невозможно, чтобы гуси воспитали девочку. Петя Довжик новый галстук купил. И джип.

Пошумели месяца три. И как-то само собой затихло.

А потом вдруг Довжик раз — и опровержение шлеп! В газету свою. Мол, нет, дорогие наши подписчики и читатели, не так это было. У одной женщины (вроде где-то у нас она в городе живет, но у кого ни спросишь, никто ее не знает, ну никто, — где она живет, кто ее видел, кроме Довжика…), так вот, пишет Довжик изобретательный, оказывается, у этой женщины родился удивительный ребенок. Девочка родилась. Удивительная. Экология, то да се… Короче, только не ахайте, — с крыльями она у нее родилась. Где она родилась, в каком роддоме — никто не знает. Один Довжик. А больше никто не видел, но где-то вот тут, близко, рядом. Так в «Будильнике» написано, так люди пересказывают. Да. Ну вот. Ее сразу — в лабораторию. Такая, оказывается, есть у нас секретная лаборатория — никто про нее не знает, никто не видел, нигде ее на карте города нету — но она есть, Довжик видел, знает, и так его газета и написала: есть такая секретная лаборатория. Кто там работает, какие ученые — никто их не знает, где они у нас в нашем маленьком городе проживают, где они учились, где защищались, как зовут, но есть такие у нас в городе ученые и секретная подземная лаборатория, да, есть. И, как выяснилось, знаний или оборудования, или еще чего-то там у этих наших ученых не хватило, и они решили эту девочку крылатую перевезти в город побольше — например, Львов. Автобусом. Нет, не рейсовым. Специальным секретным автобусом специальной закрытой секретной лаборатории. Никто ни разу не видел этот автобус, но есть такой — так Довжик пишет. Есть такой специальный, бронированный. Наверное. А какой же еще… Повезли в город Львов. Там тоже есть такая секретная лаборатория со всеми их секретными делами, учеными секретными. Те уже губу раскатали — загадка нового века, крылатый человек. А девочка эта, не будь дурой, сбежала по дороге. Вот молодец! А что ж, ей уже больше двадцати лет, этой девочке. Кто ее летать научил — неизвестно. Не мама же. У нее же мама обыкновенная, не летающая. Как, скажем, курица. Курица ведь тоже не летает. Ну или там страус… Кто научил летать — не знаю. А может, как раз и гуси. У нас же в области самая модная теперь птица — гусь. И, главное, такие подробности: размах крыльев у этой девочки — два с половиной метра. Во, девочка еще та!

Так вот — она смылась. Не знаю… Может, надоело ей по лабораториям шастать, может, просто весна, брачный период, она ведь все-таки молодая. А что?! Ей сбежать — раз плюнуть, крыльями взмахнула — и фьють, поминай как звали, дернула из автобуса, обгоняя вертолеты. А как звали-то ее все эти двадцать лет? Что-то никто и не говорил, как звали. И в газете вроде имя не называли. Довжик в секрете держит. Наверное, это чтоб не звали, если ее где-нибудь на крыше или на дереве увидят. Вот зовут ее, к примеру, Галя. Кто-то ласково ее: «Га-а-аля! А, Галя?» Она, может, доверчивая, а ее — хвать! Американцы. И к себе в НАСА. О! Знаем мы этих американцев. Они все готовы утащить, что у нас с крыльями, особенно гусей. Вон понаехали из штата Юта мормоны — фермы гусиные у нас пооткрывали. На пустырях и на стихийных мусорных свалках наших украинских. Ой, эти американцы! Даже рапс наш стали вывозить — это такое растение. Выращивают, собирают тщательно и увозят. Наш рапс! С нашей украинской земли рапс! А из него такое делают — жуть. Топливо специальное биологическое. Ох, непростые! Короче, чтоб американцы нашу летающую девочку не стырили, нам ее имя в газете и не назвали. Просто девочка — и все. С крыльями.

Короче, смоталась она.

И все, с тех пор начались страсти. Слухи пошли, письма в газету.

Например, вдруг (пишет Довжик в «Будильнике») нашли где-то какого-то запойного мужичка в парке на лавочке. Как будто бы эта самая девица на него ночью напала, кошелек вытащила, отлупила и покусала. Опять же — кто его видел, этого пьяницу? А никто не видел, но говорят. И почему эта девица на алкоголика спикировала, а не на работника кондитерского цеха, какую-нибудь пышную, румяную, ванильную тетю Зину? Или молодежи вон полно болтается по вечерам на дискотеках, бей — не хочу. Или коза пасется такая беленькая в саду у соседа нашего, отставника Косульского. Почему именно на алкоголика, а? Она что, эта девочка, пьющая? Что, ничего больше подходящего не нашлось? И стали звонить в газету, спрашивать: а где, где же он, этот алкоголик? Охота же подробности людям знать, правильно?!

А Довжик соловьем — собирает факты, письма всех сумасшедших и чокнутых, на которых эта девица крылатая якобы пыталась напасть.

И знаете, так рейтинг газеты вырос, так она стала раскупаться, просто у типографии рано утром народ ждал, никакой вам рекламы не надо.

Довжик уже и квартиру купил новую, и на островах дважды отдохнул. От творческих потуг.

Ну а осенью произошло событие, которое потрясло всех жителей области нашей просто до глубины души. Как-то неожиданно все случилось. Вдруг во всех наших газетах и по телевидению объявили горестное известие. Что Довжик, редактор газеты «Будильник», в тяжелом, практически шоковом состоянии попал в больницу. Сначала молчал, лежал тихий, как украинская ночь. Потом признался. Рыдал, каялся… Ужас какой! Оказывается, поздно вечером, когда он возвращался с фуршета в честь награждения своей газеты чем-то за высокий рейтинг, сверху с городской ратуши на него напрыгнуло что-то большое и крылатое. Яростно шипя, оно пощипало и покусало Довжика всего, а потом призывно гагакнуло, клюнуло напоследок редактора в самое темечко и присоединилось к гусиной стае, кружащей вокруг ратуши.

И только перепуганный до полусмерти сторож видел, как, прощально, но торжествующе гогоча, большая стая гусей потянулась на юг.

Content

Марианна Гончарова
Отдам осла в хорошие руки

О чем дева плачет

Мой неодесский двор

Шпион по шахматам

Модистка

Мудрый Мотя

Кто стрелял в Ленина

Дальницкая, 13

Таланты и поклонники

Кукуруза

Шокотерапия

О красоте

Не покидай меня, Дзундза!

Раз в крещенский вечерок

Свадебный круиз, или Шашлык с выносом

Рассказ о моей бабушке

Едем в Одессу

1

2

3

О чем дева плачет

Заблудившийся состав Железнодорожная быль

Жизнь и люди в ней

Стасик

Рассказы про Федю Аиоани

Зоопарк

Троллейбус

Прогноз погоды

На рыбалку

Схватка

Быстринские ведьмы

Димочка

Жизнь и люди в ней

Если верить в чудеса

Юрик, снимаем!

Да убоится муж…

Спящая красавица

Тетя Дины Школьник

Как Казаки в Австралию летали

Когда трубач отбой сыграет

Личинка, британцы и принц Ацдрубаль

Близнецы

Когда трубач отбой сыграет

Талисман

Прощай, душа моя, Манюня!

Посадил дед репку…

«Твой лик печальный бел и светел…»

Экспонаты из Дрогобыча

«Выключай, Аркаша!»

Приходите, бургомистры, я вас чаем угощу

Утренний развод

Поезд в Черновцы

Курочка Ребе и другие

Ищите Серафима

Зельман, тапочки!

Виктор П. и Моль

Кот ученый

ДТП

Кенгуру в пиджаке

Басмачи

Нечто человеческое

Собака

Петух и гражданско-правовые отношения

Из жизни птиц

Буревестник

Чичалери

Птичий базар

Кот водоплавающий, который хмыкал

Любовь и счастье Джона Гургеныча

…Как умение улыбаться или плакать

Курочка Ребе и другие Этюды о братьях и сестрах наших меньших

Этюд 1. Встреча

Этюд 2. Очередь в Красную книгу

Этюд 3. Любовь. Ее порывы

Этюд 4. Белокрылые лошадки

Этюд 5. Хороший гусь

Этюд 6. Мокроусов М

Этюд 7. Свинья-товарищ

Мужские слезы

Его слушал даже ветер

Толик и Мишаня

Каторжник

Казанчик и Рыбочка

«Отдам осла в хорошие руки»

Мужские слезы

Два капитана

Ехали цыгане…

Петя Довжик и крылатая девочка