Фридрих Евсеевич Незнанский

Последняя роль неудачника

Вместо пролога

«На Кольцевой автостраде в Москве недавно поймана с поличным банда, занимавшаяся „автоподставами“. Оперативники „вели“ ее несколько месяцев. Преступники занимались новым, весьма прибыльным промыслом: подставляли свои автомобили под удар, а затем вымогали с шокированных водителей деньги. Навар исчислялся десятками тысяч долларов в месяц.

Вот самая банальная ситуация, которой могут воспользоваться «подставлялы». Во время движения в транспортном потоке с небольшой скоростью внимание водителя, как правило, чуть ослаблено. Мало кто хочет пропускать вперед других, а тем более излишне ретивых и невоспитанных. Те вклиниваются в ряд перед вами без соблюдения мер безопасности. Дистанции сохраняются минимальные. В подобных условиях резкое торможение идущего впереди автомобиля — и вы въехали в его заднюю часть.

Встречается и другая комбинация «подставы». Вы движетесь в крайнем левом ряду. Вашу машину догоняет другой автомобиль и начинает подавать вам световые или звуковые сигналы: мол, уступи дорогу. Тороплюсь-де, обгон справа запрещен. Вы, не желая, чтобы на хвосте «висел» этот нервный водитель, начинаете уходить на соседнюю, правую полосу. Движущийся до этого по данной полосе и в отдалении, как правило, темного цвета автомобиль вдруг резко увеличивает скорость. Быстро поравнявшись с вами, он подставляет левое переднее крыло, а то и дверь.

Каков же портрет автомобиля для «подставы»? Как правило, это машина начала девяностых годов выпуска, поскольку более свежие автомобили бить жалко. Повредив подставляемый автомобиль, его владельцы, как правило, не проводят качественного ремонта. Делать это им невыгодно. Уже поврежденный участок кузова можно подставить еще разок, и тогда попробуй установи, сколько раз били в это место. На таких автомобилях заметны следы повреждений, слегка замаскированные только для того, чтобы они не слишком бросались в глаза.

Главная цель «подставы» — получить деньги за причиненный автомобилю ущерб, причем как можно быстрее. Разбирательство в ГИБДД или в суде не привлекает «подставлялу», поэтому практически сразу на месте происшествия «виновный» водитель подвергается жесткому психологическому прессингу. Раздаются угрозы, предложения купить машину, поменяться машинами и т. д. Может последовать предложение обойтись без ГИБДД. Мол, и деньги на ремонт выложишь, и штраф платить будешь, а то и водительского удостоверения лишишься, так чего же ради? Часто мошенники весьма эффективно разыгрывают представление с участием «доброго» водителя и «злого» пассажира, или наоборот. При разбирательствах на дороге «злой» существенно завышает размер причиненного ущерба, ругается, угрожает, заявляет, что автомобиль был недавно выставлен на продажу за бешеные деньги, и теперь «чайник» должен eго приобрести. «Добрый» успокаивает «злого», звонит по сотовому телефону в автосервис. В результате такого спектакля размер ущерба может существенно снизиться, но при условии, что деньги будут выплачены немедленно!

Так как «подстава» происходит при явном нарушении требований правил дорожного движения (ПДД) «виновным» водителем, то из двух зол ему приходится выбирать наименьшее… Человека, по существу, загоняют в угол.

Иногда «подставляле» не удается достаточно сильно повредить свой автомобиль. Второй участник ДТП, видя, что повреждения мелкие, готов на месте заплатить определенную сумму денег. Стороны договариваются о размере компенсации ущерба, происходит передача денег, и «виновный», радуясь, что легко отделался, покидает место происшествия. Однако не тут-то было! Следует звонок в ГИБДД и сообщается, что водитель с места происшествия скрылся, номер его автомобиля такой-то. После задержания недоумевающего водителя сотрудниками ГИБДД его обвиняют во всех грехах, а «подставляла» наотрез отказывается подтвердить тот факт, что уже получил компенсацию ущерба. В подобной ситуации, если уж вы решили обойтись без ГИБДД, зафиксируйте возмещение ущерба распиской. В ней укажите, кому, за что и сколько вы передали денег. Но напоминаем, что в соответствии с п. 2.6 ПДД игнорирование ГИБДД при ДТП не допускается…»

По материалам газет

Часть первая

1

Жара уже который день стояла такая, что мухи летали лениво, а птиц вообще не было видно. Если бы не отменно работающий кондиционер, Гордееву пришлось бы совсем туго — в последние дни он много разъезжал. Поэтому он не мог нарадоваться на свой относительно новый «опель-корсу». Машина была что надо. И угораздило же его попасть со своим любимцем в передрягу! Даже когда со старой развалиной на дороге что-то случается, ее владелец переживает. А уж тут… Впрочем, у каждого своя голова на плечах, и каждый сам решает, как ему поступать — вызывать ли, к примеру, инспектора ГИБДД (или опять ГАИ — Гордеев уже запутался в этих переменах) в случае ДТП или не вызывать. Адвокат Юрий Петрович Гордеев поначалу решил не вызывать, он очень торопился. И чуть было не влип в историю.

А дело было так. Юрий Петрович ехал в Химки, по делу. Глава адвокатской конторы, в которой работал Гордеев, знаменитый адвокат Генрих Афанасьевич Розанов предложил ему открыть там филиал их фирмы и лично его возглавить. Почему в Химках? А почему бы и нет? Во-первых, рукой подать до Москвы, а во-вторых, у Розанова были тесные связи с верхушкой этого подмосковного города. Правда, Гордеев резонно указывал своему шефу, что не сегодня завтра там пройдут перевыборы, и кто окажется у власти — еще большой вопрос, но Розанов, старый лис, только хитро улыбался. И было отчего. Ведь еще две недели назад казалось, что дела в десятой юрконсультации — хуже некуда: уволили двух секретарш, отказались от половины арендуемого офиса. Однако по многолетнему опыту работы Гордеев знал, что резкие сокращения обычно связаны с тем, что затевается какое-то крупномасштабное мероприятие, уже не влезающее в смету. Так оно и оказалось: буквально вчера Розанов заявил, что они «себя переросли» и нужно срочно что-то менять, что от клиентов отбою нет и кадров не хватает, что лучшие дела забирают конкуренты, и еще много чего другого заявил шеф — такого же противоречивого… В общем, все это было не важно, а важно было то, что, возможно, ждал Юрия Петровича новый крутой вираж в его жизни.

— И что же я там буду делать? — скептически спросил Гордеев у шефа.

— Как что? Наращивать клиентуру! Это самое главное! Зарабатывать кучу денег, что тоже немаловажно! — Уж если Розанов что-то придумывал, то в восторге от собственных идей находился неизменно и начинал «генерить» следующие.

— Разве у нас ее мало — клиентуры?

— У нас не всегда та, которую мы бы хотели видеть. А нам нужна — отборная.

— Каждый человек имеет право на помощь адвоката, — напомнил Гордеев своему начальнику и учителю прописную истину.

— Всецело с тобой согласен! И все же, все же, надо наращивать обороты! В общем, я хочу, чтобы ты поработал в Химках, и точка. Причем самостоятельно, что особенно, на мой взгляд, для тебя важно в организационном плане. И еще я хочу, чтобы ты прибрал к рукам северную часть Подмосковья.

Гордеев поежился.

— Подмосковье — оно большое. И звучит как-то криминально — прибрал к рукам… Что это значит вообще?

— Ты понимаешь, что я хочу сказать. Жители ближайшего Подмосковья, его северной части, должны знать, что существует только одна стоящая юридическая консультация.

— Генрих Афанасьевич, да я же не справлюсь один, если они действительно косяком попрут!

— В этом весь смысл идеи — ты их будешь в Москву отправлять, ко мне.

— А поедут? — засомневался Гордеев. — На фига козе баян? Зачем ехать в столицу, если можно найти квалифицированную помощь в своем городе?

— Опять двадцать пять! Начнем с Химок! — отрезал Розанов. — Квалифицированная помощь там — это будешь ты.

— Ох, не знаю, — покачал головой Юрий Петрович.

— Ты тоже уже большой, Юрочка. Пора становиться боссом. — Розанов лукаво улыбнулся. — Как тебе должность заместителя директора по филиалу? Звучит?

— Вы считаете, пора? — усмехнулся Гордеев.

— Юра, я считаю — пора! — торжественно ответил Розанов. — У тебя приличный опыт работы, причем самой разнообразной. Ты знаешь жизнь, в конце концов!

Гордеев снова ухмыльнулся. Ему было и приятно, и одновременно тревожно. Что-то выйдет из всей этой истории?

И все же он пробурчал:

— В наше время, когда говорят, что человек знает жизнь, подразумевается, что он не слишком честен.

— Ну к тебе это уж точно не относится. Хотя остроумно, надо запомнить.

Розанов был великий мастер по использованию чужих афоризмов. А впрочем, не в том ли и состоит искусство адвоката — ловко использовать чужие слова, чужие факты, чужие поступки?

Гордеев миновал поворот на Ховрино, затем окружной пост ГИБДД и проехал развилку на Бусиново. Тут Москва, по сути, и кончилась. Гордееву стало скучно, и он включил радио.

После «Машины времени» и каких-то малоизвестных и маловразумительных исполнителей последовал блок новостей. Гордеев узнал, что президент находится с визитом в одной из стран СНГ, что доллар неумолимо заваливается по отношению к евро и что жара в ближайшее время вряд ли спадет, так что до конца лета москвичам, особенно пожилым и склонным к сердечно-сосудистым заболеваниям, не рекомендуется выходить из дома без головных уборов, а рекомендуется — пить побольше жидкости, той, которую вообще можно пить в больших количествах, то есть не алкоголя, конечно. Словом, поддерживать на уровне водно-солевой баланс. Вообще же, по предупреждениям синоптиков, жителей России ожидали не только зной, но и пожары. Например в Сибири и на Урале, где стоит небывалая жара, леса уже полыхают. А по прогнозам МЧС, суховей в ближайшие недели может добраться до Москвы. Метеорологи намекали, что может повториться сценарий 2002 года, и столицу вновь накроет густой смог горящих торфяников. Что же касалось Подмосковья, то особый противопожарный режим в самом пожароопасном, Шатурском, районе начал действовать, как только сошел снег — еще весной. Хотя пока запрещающие въезд в лес плакаты выглядели неуместно — воздух в Подмосковье пока что был чист и свеж, никакой гари. Гордеев знал это наверняка: недавно они с Турецким и Грязновым-старшим выезжали на шашлычок.

Было воскресенье, вторая половина дня; Розанов сказал, что встреча с нужными людьми в Химках должна быть неформальной, так будет гораздо лучше для дела. Дачники на машинах возвращались в раскаленный город, и Гордеев ехал осторожно. В это время (именно в воскресные, равно как и в пятничные вечера) нужно было держать ухо востро. Москвичи, спешащие накануне выходных за город и возвращающиеся в воскресенье вечером обратно, из-за заторов часто выезжали на встречную полосу. По пятницам и воскресеньям ГИБДД закрывала на это глаза и с целью ликвидации автомобильных пробок использовала опыт западных стран, где проблема решается путем временного выделения дополнительных полос. Чтобы дачники смогли быстрее добраться до своих загородных владений, а потом так же оперативно вернуться назад, сотрудники автоинспекции на ряде магистралей при выезде из города отделили от встречного движения одну полосу специальными ограничителями и выставили дополнительные посты ДПС. Нововведение, направленное на увеличение пропускной способности городских магистралей, должно было действовать до конца летнего сезона и только в случае возникновения заторов. Правда, наши водители запросто выскакивают на встречную где угодно. Впрочем, Юрий Петрович не особенно нервничал: он гордился своим умением водить машину, и, к примеру, Турецкий, часто оказывавшийся пассажиром в его машине, не раз отмечал, что из него вышел бы первоклассный гонщик, реакция у Гордеева была на высоте.

…Гордеев переключился на другую радиостанцию и услышал, что студенты Массачусетского технологического института создали список из десяти самых ненужных изобретений. Гордеев не так давно занимался делом, в котором не последнюю роль играл один иностранец, французский инженер1, выпускник этого самого Массачусетского технологического, так что Гордеев невольно заинтересовался сообщением. Для определения десяти самых ненужных изобретений какие-то остроумцы объявили на сайте института конкурс, на который было прислано полтысячи различных изобретений. И первое место заняло… водоотталкивающее полотенце.

Гордеев расхохотался.

Второе и третье место поделили «Звуконепроницаемый микрофон» и «Форточка для подводной лодки». Ну и ну! Четвертое — книга о том, как научиться читать самостоятельно.

— Тоже недурно, — пробормотал Гордеев.

Ну а дальше следовали: надувная мишень для игры в дартс, оглавление для словаря, подводный парашют, растворимая вода и стул на колесиках с педальным приводом…

Какое гениально-бессмысленное изобретение заняло последнее место, Гордеев услышать не успел, потому что тут в его «опель» врезалась машина. Вернее, как смог мгновение спустя сообразить оправившийся от шока адвокат, это он врезался в другую машину — в правый бок черного триста двадцатого «мерседеса»…

2

Тут уместно сделать небольшое отступление, а именно — объяснить, почему выбор Розанова в определении главы нового филиала пал на Гордеева, несмотря на наличие в адвокатской конторе и других высококвалифицированных юристов.

Хотя Гордеев и был звездой первой величины, акции его в последнее время здорово пошатнулись, возможно, из-за того, что дела, которые приходилось ему вести, были несколько авантюрными, чему он в немалой степени был обязан своей дружбой с Турецким и обоими Грязновыми — обычно именно эта троица снабжала Гордеева клиентами, которые причиняли страшную головную боль. В результате Юрию Петровичу приходилось проявлять не только свою юридическую компетентность, но и качества оперативного работника, благо не так давно он работал в Генеральной прокуратуре. Розанову, человеку академического склада, это не могло особенно нравиться. Но тут случилось одно дело, связанное с автомобильным страхованием, которое перевернуло все с ног на голову. Или, возможно, наоборот — привело к нормальному состоянию.

Согласно вступившему в силу Закону об обязательном страховании автогражданской ответственности, каждый автовладелец был обязан до конца года застраховать свой риск попадания в аварию. Страховые компании должны были сформировать денежный фонд, из которого будет возмещаться ущерб пострадавшим в дорожно-транспортных происшествиях. Сторонники нового закона утверждали, что отныне уровень страховой культуры и социальной защищенности автомобилистов значительно повысится. Ха! По оценкам специалистов, с которыми консультировался Гордеев, не меньше шестидесяти процентов страховых мошенничеств теперь приходится на автострахование, и за этим не всегда следует наказание виновных. Этот вид преступлений характеризуется высокой латентностью по очень простой причине: выявить его сложно. Если это все же удается, то страховые компании предпочитают умалчивать об этом, и немудрено — они дорожат репутацией.

И вот Розанов поручил Юрию Петровичу два дела, связанные со страхованием машин, попавших в ДТП, намекнув, что там может быть нечисто. Так и оказалось!

Как удалось выяснить Гордееву, аферисты уже при заключении договора использовали чужие, взятые на время или поддельные документы и завысили стоимость машины для получения более высоких выплат.

По здравом размышлении Гордеев пришел к выводу, что в связи с принятием нового закона число афер увеличится.

— Насколько же больше станет страховых мошенников? — вздохнул Розанов.

— Время покажет, — беззаботно отмахнулся Гордеев. — Но главное, мне кажется, с обманом приходится сталкиваться при наступлении страхового случая. Самая незамысловатая схема, например, — угон застрахованной машины по предварительной договоренности с ее хозяином. Естественно, кроме страховки владелец авто получит часть денег от продажи краденого…

— Ладно, все это ерунда, — отмахнулся Розанов. — Зато теперь, Юрочка, перед нами открывается роскошная перспектива — будем завоевывать ближнее Подмосковье. Вот скажи, как тебе кажется, ты со временем умнеешь или глупеешь?

— Что? — удивился вопросу Гордеев. Как-то это было не в стиле Генриха Афанасьевича, да и звучало, пожалуй, не совсем корректно.

— Ну что происходит с тобой с возрастом?

— Почем мне знать?

— Ты же умный человек, ты постоянно используешь свои мозги, это твое основное орудие труда, верно?

— Пожалуй.

— Так как же тогда?

— В вашем вопросе есть какой-то подтекст, Генрих Афанасьевич? — Он тут же пожалел о своем вопросе. Во всем, что делал и говорил Розанов, был подтекст. Это, в общем-то, было сутью его натуры. Он, старый адвокат, воспитанный и заматеревший в исключительно советской системе координат, не мог объясняться с коллегами иначе, как эзоповым языком. Он никогда ничего не говорил впрямую. Он никогда откровенно не выказывал своих намерений. Но тем интересней с ним было иметь дело, и Гордеев никогда не жалел, что связал свою профессиональную судьбу с его фирмой, хотя предложений перейти в другое место было с избытком.

— Ну так как же? — снова поинтересовался старый адвокат.

— Я думаю, следует заметить, что хотя наши умственные способности — врожденные, так же, как и главные свойства характера, но интеллект наш отнюдь не столь неизменен, как характер, а способен развиваться.

— Почему?

— Это обусловлено частично тем, что основа интеллекта — все же физическая, частично тем, что материал его — эмпирический, чувственный, иначе говоря.

Розанов довольно хмыкнул:

— Продолжай.

Юрий Петрович поскреб затылок.

— Ну… Интеллектуальные силы равномерно растут, доходят до апогея, после чего начинают постепенно же падать, вплоть до… до… идиотизма.

— До маразма, ты хочешь сказать? — хохотнул Розанов.

— Я так не говорил… С другой стороны, материал, которым оперирует ум, то есть знания, опыт, объем информации, есть постоянно растущая величина, растущая, впрочем, только до наступления расслабления ума, когда все это исчезает. Возможно, это смешение в человеке неизменного элемента — характера — с элементом, изменяющимся равномерно в противоположных направлениях, и объясняет различие его черт и достоинств в разные периоды его жизни. Скажем, если взять за среднюю продолжительность жизни человека лет семьдесят, то, с учетом предыдущей моей мысли, этот срок уместно было бы поделить на две части: ну, скажем, четыре к трем. И еще непонятно, какая из них больше влияет на другую…

— Ага! — Розанов удовлетворенно потер руки. — То есть в более широком смысле можно сказать, что первые сорок лет нашей жизни составляют некий текст, а дальнейшие тридцать лет — комментарий к этому тексту, позволяющий нам понять его истинный смысл и связность и сделать выводы.

— Ну, — пожал плечами Гордеев, — если вам так угодно…

— Мне угодно послать тебя в командировку.

Гордеев пожал плечами.

— В другой город, — добавил Розанов, улыбаясь.

— Вот как, — пробормотал Юрий Петрович.

— Точнее будет сказать, Юрочка, — Розанов улыбнулся все шире, — я хочу перевести тебя туда на работу.

— Что?!

— То самое, что ты услышал.

Оказалось, что страховое агентство, которое пострадало, но благодаря усилиям Гордеева вывело мошенников на чистую воду, возглавляют два брата-близнеца — племянники главы администрации славного города Химки, а с ним Розанов неплохо знаком.

И пришлось Гордееву ехать в Химки.

3

…Только ГИБДД мне сейчас не хватало, с тоской подумал Юрий Петрович, вспоминая, что проехал пост буквально несколько минут назад.

А из «мерседеса», в который он врезался, вывалился детина весом килограммов в сто двадцать. С пассажирского места на Гордеева с любопытством поглядывала хрупкая блондинка. Разглядеть, насколько она хороша, Гордеев не успел.

— Ну че, братан, — рванул рубаху на груди водитель, обнажая какую-то татуировку, — башлять будем или в носу ковырять?!

Гордеев любил квалифицировать людей, сидящих за рулем. И сейчас он решил, что определенно имеет дело с психом. Городские сумасшедшие водители от аналогичных пешеходов отличаются только тем, что рулят. Вид имеют нервный и воинственный, любят прижаться вплотную к идущей впереди машине и страшно матерятся, если она еле плетется. Каждый, кто их обогнал, как минимум продал родину, а на вырученные деньги купил права.

Гордеев, не говоря ни слова, обошел «мерседес» и посмотрел повреждение. Вмятина была основательная — на обеих дверцах.

Ну и влип, подумал Юрий Петрович. Вот ведь ирония судьбы, а? Только на днях сам распутывал дела, связанные со странными ДТП, и нате вам. И ведь некого винить — сам же, как какой-нибудь «чайник», во всем виноват.

Водителю «мерса» на вид было лет двадцать пять — двадцать восемь. Определить его социальный статус для опытного адвоката труда не составило. Прибандиченный, как сейчас говорят, юноша. И что же, интересно, дальше?

— Значит, короче так, — взвинчивая себя, сказал пострадавший от наезда Гордеева водитель. — Сам видишь — проблему мне сообразил на пустом месте. Твое счастье — я тороплюсь. Давай потроши бумажник и разбежимся.

— И… сколько же я должен?

— Сколько должен? Сколько должен?! Да ты хоть знаешь, что я тачку только вчера на продажу выставил?!

Тут Гордееву стало уже совсем не по себе, действительно ситуация — хуже не придумаешь, и претензии этого детины обоснованны, хотя…

Гордеев облизал пересохшие губы и спросил:

— Но сколько вы хотите?

Водитель окинул взглядом свою машину и отрезал:

— На два с половиной косаря ремонт потянет… — Помолчал немного и добавил: — Ну ладно, полштуки скинем на бедность. В общем, гони две тысячи, и я поехал.

Нет, он не псих, неожиданно подумал Гордеев, нет, тут что-то другое…

— Две тысячи рублей? — переспросил адвокат невинным голосом.

— Чего?!

— Я говорю, две тысячи рублей?

— Ты… ну ты…

Гордеев не реагировал на то, что ему «тыкает» сравнительно молодой человек, его сейчас волновало другое. Присмотревшись повнимательней, Гордеев увидел, что «мерседес» его визави явно не новый. И тогда он кое-что сообразил.

— У вас машина десятилетней давности, — сказал Юрий Петрович вполне вежливо.

— Чего?! — еще больше вытаращил глаза детина.

— Вы слышали. — Гордеев уже начал догадываться, что происходит.

— Гони две штуки зеленых, урод, иначе…

— Что «иначе»? — с любопытством спросил Гордеев.

На детину его спокойствие, видимо, произвело отрезвляющее впечатление, но, очевидно, у него был некий план, сообразно с которым он и действовал. Гордеев понял это по ходу развития ситуации.

— Значит, так, — сказал детина. — Обойдемся без ментов. Обоим же лучше, верно? На фига нам менты вонючие?

Гордеев молчал, слушал, что будет дальше.

— Вася, — подала голос девушка, — ну что ты так наезжаешь, разве не видишь, какой интеллигентный человек? — Она наконец вышла из машины, и теперь Гордеев и детина стояли по одну сторону «мерседеса», а она по другую. — Может, правда, ущерб не так уж велик? Пусть платит тысячу, и мы разъедемся, ты не забыл, милый, что у нас сегодня еще много дел?

Блондинка была очень даже ничего, у нее были зеленоватые глаза и родинка на левой щеке.

— Какую тысячу, какую тысячу?! — распалялся детина. — Ты посмотри, что он нам с машиной сделал!

Между тем что Гордеев сделал с машиной, сам детина видеть не мог, потому что стоял по другую сторону. Адвокат это оценил и чуть усмехнулся.

— А я говорю, — настаивала блондинка, — тысячу! И точка!

Ну и парочка, подумал Гордеев. Прямо «добрый следователь» и «злой следователь».

Детина развел руками, как бы уступая женскому капризу, повернулся к Гордееву, но сказать ничего не успел, Гордеев его опередил.

— Ну вот что, — сказал адвокат. — Здесь недалеко пост ГАИ. Точнее, ГИБДД. Я думаю, если мы их вызовем, от ваших тысяч останется пара сотен рублей. Кроме того, вашу машину можно отправить на экспертизу. И тогда…

— Это еще зачем?

— Затем, что, допустим, уже поврежденный участок кузова можно подставить под удар еще разок, и тогда попробуй на глаз установи, сколько раз били в это место. Но вот доказать, свежая вмятина или нет — можно…

— Ты что, баклан? — взбесился водитель «мерседеса», снова рванув на себе рубашку и двинувшись Гордееву навстречу.

— Вася, оставь в покое рубашку, я тебя умоляю, — нервно сказала девица, открывая на всякий случай дверцу «мерседеса».

Гордеев невольно обратил внимание на татуировку под левой ключицей: ангелочек со свечой и надпись: «Святой Отец, спаси и сохрани раба Божьего Ми…». Дальше видно не было, но и так — очень трогательно, подумал Юрий Петрович, пытаясь сохранять хладнокровие, что, однако же, в данных обстоятельствах сделать было непросто. Они стояли уже вплотную друг к другу.

Гордеев сунул руку в карман.

— Да срал я на твою ксиву! — зарычал детина.

Гордеев между тем никаких удостоверений вынимать не собирался — это было обманное движение, отвлекающее от второй руки в частности и от его истинных намерений вообще. Детина, наткнувшись на железный кулак бывшего боксера, согнулся пополам, а секунду спустя Гордеев вывернул его запястье так, что тот очень несолидно взвизгнул, и упер его лбом в «мерседес».

Блондинка от изумления чуть присела и показалась Гордееву еще привлекательнее.

Гордеев сказал детине безо всякого выражения:

— Кое-что люди ошибочно принимают как величину постоянную — например, свои зубы.

— Я… мне… — пробулькал детина.

Гордеев быстро вывернул его карманы, там оказались права на имя Василия Ивановича Кияшко 1975 года рождения. Что ж, надо запомнить.

— Эй! — закричала блондинка. — Мы все поняли, мы уезжаем!

Гордеев с сожалением глянул на часы (на встречу он опаздывал безбожно), впихнул обмякшего детину в «мерседес», сел в свою машину и погнал в Химки…

Остаток дня прошел более-менее спокойно. Организационные вопросы в Химках, которые ему поручил Розанов, Гордеев благополучно решил.

4

К полудню понедельника Гордеев «пробил» номер злополучного «мерседеса», а заодно и самого Василия Ивановича Кияшко. Хотя «пробил» — не совсем точно сказано, потому что результат получился обескураживающий. Ни одного Василия Ивановича Кияшко 1975 года рождения в Москве не проживало и даже временно зарегистрировано не было. Трое В. И. Кияшко в Москве тем не менее нашлись (Владилен Ионович, Владимир Игоревич и Виктор Илларионович), младшему из них было сорок семь лет, старшему — восемьдесят девять. Номер «мерседеса» оказался и вовсе ворованный, он числился за находящимися в угоне «Жигулями» шестой модели.

И что же теперь было делать? Составлять фоторобот детины из «мерседеса»? А что, собственно, он, гражданин Гордеев Ю. П., мог заявить в правоохранительные органы? Свидетелей его столкновения с «мерседесом» не было…

Помимо прочего во всей этой истории Гордееву не давала покоя татуировка. Вполне возможно, она имела какой-то вполне определенный смысл. Жалко только, что имя «раба Божьего» он не разглядел. А Юрий Петрович привык доверять своей интуиции в подобных ситуациях.

Всякому профессионалу, имеющему отношение к уголовным делам, известно, что воровские татуировки — это одновременно и «паспорт», и «досье», и «орденские книжки», и «грамоты», и «эпитафии» конкретного человека. Не посвященный же в тайный смысл воровских татуировок воспринимает их как хаотический, случайный набор знаков. В действительности же это некое смысловое послание. Но то — воровские! А тут? «Святой Отец, спаси и сохрани раба Божьего Ми…» Странноватая комбинация. Особого христианского смирения Гордеев у своего оппонента не заметил.

И он позвонил Филиппу Агееву. Больше всего Гордеев опасался издевательства и насмешек, но Филя отнесся к проблеме серьезно. Он, работавший уже не первый год в частном сыскном агентстве, прошел муровскую школу и, самое главное, был хорошо знаком с широко известным в узких кругах криминалистом по фамилии Гальцев. Гальцев был на пенсии. Филя живо с ним созвонился, и они с Гордеевым отправились к пенсионеру, который жил в спальном районе на юго-западе Москвы.

Гордеев вроде бы что-то об этом Гальцеве слышал, но что именно — припомнить не мог, и Филя по дороге рассказал, что Иван Трофимович вообще-то на все руки мастер, но главный его конек — татуировки. Никто лучше него не был знаком с русскими воровскими традициями в этой области изобразительного искусства. И если в той наколке, что видел Гордеев, есть какой-то криминальный смысл, то Гальцев его разгадает.

— Есть у него и другая страсть, имей в виду, Юра, — предупредил Агеев. — Он страстный кулинар и обязательно попросит нас к столу, но лучше это приглашение не принимать, потому что закормит он нас так, что сами мы оттуда не выйдем.

— Понял, — кивнул Гордеев.

— И еще, — сказал Филя, показывая адвокату, где свернуть во двор (они уже приехали), — имей в виду, если Гальцев не начнет с фразы «Язык татуировок — это колоссальный набор символов и передаваемые в устной традиции правила их сочетания и чтения», то дело твое дрянь, никакого конкретного результата ты не получишь. В общем, это будет означать, что ему нечего сказать, вернейшая примета. И тогда надо немедленно сваливать, иначе его болтовню не остановить.

Гордеев пожал плечами: мол, что ж поделаешь, у всех свои тараканы.

По-видимому, в ожидании гостей старый криминалист колдовал на кухне, с которой доносились умопомрачительные ароматы. У Гордеева нос невольно вытянулся в ту сторону, и бдительный Филя дернул его за рукав.

В квартире было жарко, и хозяин, усадив своих гостей в гостиной, предложил им прохладную минералку.

Гордеев, не вдаваясь в подробности, рассказал Гальцеву, что столкнулся с человеком, прошлое которого ему хотелось бы разгадать. Может быть, это удастся сделать с помощью татуировки?

Гальцев внимательно выслушал его, покивал. Сказал:

— Сплошь покрытое татуировками тело русского бандита является прежде всего языковым объектом. Язык тату — это грандиозный набор символов и…

Эта мысль Гордееву понравилась, и он задал вопрос:

— Можно ли сказать, что этот язык подобен воровскому сленгу и играет похожую роль — скрывает тайную «воровскую» информацию от непосвященных «фраеров»?

— Браво, — оценил Гальцев, — сразу видно профессионала! Как и в арго, в котором нейтральные литературные слова оказываются наделенными особыми «узко профессиональными» значениями, в татуировке используются обычные на первый взгляд, всем знакомые знаки, например обнаженная женщина, черт, горящая свеча, темница, змея, летучая мышь, для передачи тайного знания. Язык этот предельно социален и предельно политизирован. Человеческая кожа играет роль мундира, покрытого орденами, знаками чинов и отличий. Кстати, на воровском жаргоне комплект воровских татуировок называется «фрак с орденами». — Тут он довольно хихикнул. — Так что о мундире можно говорить не только метафорически, поскольку эти метафоры способны реализовываться. И не только в арго, но и в самих тату. Так, существует множество наплечных татуировок, которые изображают самые настоящие погоны советского образца, со звездами или черепами вместо них, или германские погоны армии фюрера. Мундир, таким образом, буквально рисуется на теле человека. Итак, весь послужной список вора, вся его биография воплощается в таких социальных татуировках. Здесь все его взлеты и падения, назначения на новые «должности» и разжалования, тюремные «командировки» и переходы на новую «работу». Представляете?!

Тут Гордеев сообразил, что Гальцев так и не сказал фразу, о которой предупреждал Филя, и беспомощно посмотрел на приятеля, но тот лишь сердито сверкнул глазами: сиди, мол, теперь, мучайся!

Гордеев кашлянул пару раз, но хозяин не обратил на это никакого внимания: он оседлал любимого конька.

— …Один из жанров татуировки — так называемый автограф. Как правило, это имя «владельца тела» или любой символ, заменяющий его. В современной культуре подобные тату часто несправедливо воспринимаются как проявление «бескультурья». Такое восприятие обостряется тем, что тело в современной цивилизации — это самый ценный объект, который нельзя «портить».

Гордеев снова заинтересовался:

— Так что же, татуировки на теле с такой точки зрения — это все равно что надпись «Здесь была Маша» на «Мадонне» Рафаэля?

Агеев засмеялся, а Гальцев, кажется, оторопел. Вопрос застал его врасплох.

— Ну, — помялся старый криминалист, — с такой точки зрения тату оскверняет тело. Но… но с другой точки зрения — наоборот! Чем выше объект, тем значимей статус надписи, сделанной на нем. Тело человека сотворено Господом, и прописанное на нем имя — это как надпись на иконе, как буквенные знаки на кресте. Имя собственное, нанесенное на тело, обращено уже не столько к прохожим, сколько к вечности! Да и вообще, молодые люди, времена ведь сильно изменились. Например, сейчас много салонов, где делают татуировки с помощью современного оборудования и рисуют что хотят сами или по желанию клиента.

— Восточные мотивы стали очень популярны, — заметил Филя, — иероглифы там всякие, шмиероглифы…

— Вавилонское смешение культур, — кивнул Гальцев. — Но хотел бы заметить, что язык татуировок — это колоссальный набор символов и передаваемые в устной традиции правила их сочетания и чтения.

Филя Агеев вздохнул с облегчением.

— Так что там было, вы говорите, на вашем знакомом или малознакомом? — уточнил Гальцев у Гордеева.

— Изображение ангела со свечой и надпись «Святой Отец, спаси и сохрани раба Божьего». И еще две буквы… «Ми». Возможно, раба Божьего Михаила.

Гальцев покивал.

— Это классический оберег. Защита. Татуировка-талисман.

— У меня когда-то был клиент, — припомнил Гордеев, — с наколкой «Спаси от легавых и суда».

Гальцев кивнул.

— Тоже оберег. Вообще же оберег в воровском мире — это татуировка с изображением Иисуса Христа, Богоматери, архангелов, святых, ангелов, церквей, монастырей, креста, черепа человека или без такового. Например, существует еще известный воровской оберег-тату «Да принесет мне воровскую удачу царица небесная».

— Значит, такого рода наколки у них в ходу?

— Ха!

— Значит, возможно, что человек этот, так сказать, зону топтал?

— Ха, — снова подтвердил Гальцев. — Это более чем возможно! — И тут же добавил: — Но не безусловно. А не желаете ли разделить с пенсионером скромную трапезу?

— Э, — вмешался Филя, — э… правильно ли будет сказать, Иван Трофимович, что тело вора представляет собой не разрозненный набор знаков языка тату, а целостный и сложнейшим образом организованный речевой акт?

Гордеев с изумлением уставился на своего приятеля (излагать мысль таким наукообразным образом было совсем не в его стиле), а пожилой криминалист одобрительно покивал седой головой.

— Совершенно верно, — с удовольствием и одновременно с некоторым разочарованием сказал Гальцев. С удовольствием — от беседы с просвещенными людьми, с разочарованием — оттого что мысль была закончена за него.

Тут Гордеев сообразил, что Филя, видимо, просто знает наперед все фразочки и ходы старого криминалиста и сейчас просто завершает их светский диалог.

В лифте Гордеев сказал язвительно:

— Продуктивный визит, ничего не скажешь!

Филя развел руками: ничего, мол, не поделаешь, как есть, так и есть.

Уже в машине договорились, что Филя займется этим делом. Некогда, работая в МУРе, он как раз специализировался на криминале, связанном с автомобилями. И по сей день Филю интересовали все дела, так или иначе связанные с машинами.

Они вместе съездили на Петровку, где по-прежнему трудился легендарный Эммануил Степанович Сазонов, уникальный специалист по созданию фотороботов, не признававший современной аппаратуры и работавший простым карандашом. Он умудрялся извлекать из сознания свидетелей уже подзабытые ими эмоции, которые помогали им, неожиданно для себя, многое вспомнить.

Довольно быстро Сазонов сделал два портрета — водителя «мерседеса» и его спутницы, и эти портреты Филя по своим каналам «зарядил» для проверки.

Гордеев воспринял это с некоторым облегчением. Конечно, было бы еще проще вовсе забыть о происшествии. Но не получалось. Да и не в его это было правилах.

Он отклонил пару предложений о совместном ужине (одно от женщины, другое от коллеги) и отправился домой. Поужинал в одиночестве, посмотрел телевизор (без звука — так полезней для душевного равновесия) и завалился с книжкой на диван. Это был Эрл Стенли Гарднер с его бесконечными историями про ушлых адвокатов и главного из них — Перри Мейсона. Нельзя сказать, чтобы Гордееву особенно нравился Гарднер и его персонаж, но некоторые приемы Мейсона не могли не вызывать восхищение, в частности, безукоризненно отработанный прием пикировки адвоката с государственными обвинителями, в которой обычно и выявлялась истина. Читая эти искрометные диалоги, Гордеев не раз признавался себе, что эта книжная жизнь выглядит очень правдиво. Ведь, по сути, уйдя из следователей в адвокатуру, он, Юрий Петрович Гордеев, стал даже больше, чем прежде, заниматься оперативной работой, хотя настоящий адвокат должен копаться в бумажках, заниматься юридической казуистикой и выискивать бреши в позиции противоположной стороны, которую олицетворяют такие же крючкотворы. А впрочем, не исключено, что подобная бумажная рутина вскоре ему и предстоит — вот, например, в Химках.

5

Утром во вторник, запасшись двухлитровой бутылкой минеральной воды, Гордеев снова выехал в Химки — осматривать помещение, которое предполагалось арендовать под офис юридической консультации. На этот раз поездка прошла без осложнений, если не считать одного телефонного звонка. Когда он был на Кольцевой, его достал Вячеслав Иванович Грязнов.

— Юра, как живешь?

— Твоими молитвами, — осторожно сказал Гордеев.

— Стараемся, — скромно подтвердил Грязнов-старший. — А знаешь, у меня для тебя дельце. Сознайся, ты рад?

— Этого я и боялся, — честно признался Гордеев. — Что ты свалишься на мою голову и предложишь какое-нибудь дельце.

— Ты только не горячись. Ты сейчас где?

— Какая разница? — проворчал адвокат.

— Ну все-таки? Я звонил тебе в офис, мне сказали, что ты не в Москве. Это правда?

— Не совсем, я только выезжаю из города.

— Ага! А куда движешься?

— Еду в Химки.

— Видишь, как замечательно все складывается! — обрадовался Грязнов-старший. — А я тебе хотел предложить в Зеленогорск смотаться — в том же направлении, только немного дальше. Скажи, Юра, ты был когда-нибудь на тамошнем озере? Красотища неописуемая! И прохладно, никакого тебе раскаленного асфальта! Правда, здорово?

— Какое еще озеро? Какой еще Зеленогорск? При чем тут Зеленогорск?

— Сейчас объясню. Там, видишь ли, в беду попал один неплохой мужик. Ему нужен квалифицированный адвокат.

Гордеев не любил форс-мажорные ситуации, когда нужно было срочно выручать чьих-то знакомых, по дурости хапнувших взятку или что-то в этом роде.

— Хороший человек — это мент какой-нибудь?

— Откуда ты знаешь? — удивился Вячеслав Иванович.

— Просто так ляпнул, — сознался Гордеев, получая все же некоторое удовлетворение от собственной проницательности. Хотя, положа руку на сердце… за кого еще мог просить Грязнов-старший?

— Да, он когда-то в Москве работал, мы немного пересекались, не очень, кстати, дружественно, но мужик честный. Опер местный, Антон Малафеев.

— И в чем его обвиняют? — вздохнул Гордеев. У него появилось устойчивое ощущение, что Вячеслав Иванович уговаривает его ввязаться в очередную историю.

— Ничего особенного. Превышение служебных полномочий и прочая мутотень. Кажется, вошел в контакт с преступным миром или что-то в этом роде.

— Ничего себе.

— Да ты что, маленький, не знаешь, что это значит? Стукача небось себе рекрутировал, деньжат ему подбросил — вот и все дела. Ну, Юра, я тебя прошу!

Гордеев съехал в правый ряд и затормозил.

— Слава, ты в своем уме?

— Абсолютно. Надо помочь. Там на него здорово начальство окрысилось.

— Так, может, есть за что? — ляпнул Гордеев и тут же об этом пожалел: вступил в диалог, тем самым как бы фиксируя свой интерес.

— Не думаю, — с готовностью ответил Вячеслав Иванович. — Он там что-то вот-вот раскопает, кому-то, видно, на ногу наступил, а на него наехали, а он…

Гордеев подумал, что если его не прервать, то на свет сейчас родится целая гангстерская сага. Тем более на деле все всегда оказывалось немного не так, как Грязнов-старший представлял.

— И ты меня хочешь засунуть в это осиное гнездо? Благодарю покорно, у меня дел сейчас хватает. Еду вот в Химки — новый офис открывать.

— Значит, нет? — вздохнул Грязнов-старший. — Точно нет?

— Извини. Но я могу тебе кого-нибудь порекомендовать.

— Э, нет, — замялся Грязнов-старший, — там, видишь ли, нужен не просто адвокат, а кто-нибудь с навыками оперативной работы. И я подумал, что лучше тебя…

— Ну конечно, — усмехнулся Гордеев, — как я сразу не догадался… Ладно, давай так договоримся. Если за эту неделю никого на эту вакантную должность не найдут, тогда пусть мне позвонят, не исключено, что у меня все организационные дела более-менее рассосутся, и тогда, может быть… Но не обещаю.

Уже через полчаса в Химках Гордеев и думать забыл об этом телефонном разговоре — такая куча мелких проблем навалилась. Он и не подозревал, что аренда офиса для адвокатской конторы — очень хлопотное мероприятие. После того как все бумажные формальности были утрясены, а на это ушло добрых полдня, Гордеев из ближайшего магазина оргтехники, где он заказал необходимую для работы технику (три компьютера, факс, принтер и сканер), позвонил в Москву — отрапортовать Розанову.

— Вот и чудесно, — сказал Генрих Афанасьевич, — а теперь, Юрочка, вызови своих приятелей — частных детективов, и пусть они проверят стены на наличие посторонних глаз и ушей, а сам…

— Вы серьезно? — удивился Гордеев, не дав шефу закончить фразу.

— Конечно. Не забывай, мы приехали на чужую территорию. Вполне возможно, что конкуренты тебе там вздохнуть не дадут.

— А как же ваши друзья? — намекнул Гордеев на местную администрацию. — Я думал, у нас тут будет режим наибольшего благоприятствования…

— Так ты же сам говорил — не сегодня завтра перевыборы. А они свое дело уже сделали — помогли нам тут устроиться, и еще первых клиентов подгонят. Точнее, уже подогнали. Об этом, собственно, и речь. Так что, после того как проверишь офис, сгоняй, голубчик, в Зеленогорск, там один человек нуждается в твоих услугах.

Гордееву показалось, что он ослышался.

— В Зеленогорск?

— Вот именно.

— Вы что, издеваетесь?! — вспылил Гордеев.

— Н-не понял? — удивился Розанов.

— Что происходит? Вам Грязнов звонил, да?

— Нет, мы с ним давно уже не общались. А почему ты так решил?

— Он мне тоже Зеленогорск сватал.

— Очень интересно. И кто же клиент?

— Какой-то мент.

В трубке воцарилось молчание.

— Генрих Афанасьевич? — забеспокоился Гордеев.

— Я здесь, Юрочка, я думаю, — откликнулся Розанов. — А скажи мне, не называя фамилий…

— Да не знаю я никаких фамилий!

— Еще лучше. Забудь об этом разговоре и спокойно езжай в Зеленогорск. Но не сразу, а постепенно.

— Как это? — удивился Гордеев.

— Очень просто, не сегодня и не завтра, выжди недельку и — открывай там офис.

— Еще один? — поразился Гордеев.

— А чего мелочиться? Я же сказал, надо завоевывать Подмосковье. С нашим брендом — уже давно пора.

— Тяжела жизнь подростка, — вздохнул Гордеев. — Значит, все-таки надо ехать на это долбаное озеро?

— Езжай, Юра, езжай и не ругайся, пожалуйста, — пожурил интеллигентный Генрих Афанасьевич и отключился.

Гордеев вздохнул и позвонил в «Глорию» — попросил Колю Щербака, отличного специалиста по всякого рода шпионским хитростям, приехать к нему в Химки. Срочных дел у Щербака не было, и он обещал приехать немедленно.

Настроение у Гордеева было так себе. Получалось, что, отказав в услуге Грязнову-старшему, он теперь вынужден был все равно ехать в этот чертов городишко. Пусть он и выполняет распоряжение начальства, но и дружба ведь не пустой звук. Мог ли он отказаться? С формальной точки зрения, наверно, да, но и он сам, и Розанов прекрасно понимали, что тогда вся акция с его повышением лишалась глобального смысла.

Ладно, в любом случае, нечего бежать впереди паровоза, подумал Юрий Петрович, сперва надо выяснить, в чем проблема и можно ли ее максимально быстро решить. Может, дело выеденного яйца не стоит, тогда и Грязнова-старшего стесняться нечего будет. Он подумал, не позвонить ли прямо сейчас Грязнову — поставить его в известность о том, что ситуация повернулась на сто восемьдесят градусов, но решил не торопиться. Вот съездит в Зеленогорск, а на месте уже решит, что к чему.

Через полтора часа приехал Щербак, он прихватил с собой Филю Агеева и еще чемоданчик всякой хитроумной аппаратуры. Агеев, между прочим, сообщил Гордееву, что фотороботы водителя «мерседеса» и его подружки идентифицировать пока что не удалось. Затем они надели наушники, включили свои «шпионские» ящички и стали на карачках исследовать пустой офис — мебель еще не завезли. Гордеев, послонявшись некоторое время, почувствовал себя лишним и отправился перекусить.

Тут Филя хлопнул себя по лбу и с ехидной улыбкой вытащил из портфеля какую-то брошюру.

— Что это?

— Раритет, — объяснил Филя. — На русском языке существует в ограниченном количестве экземпляров. В Интернете — не найдешь. Но я тебе по дружбе презентую, в знак особого восхищения участником аварии на трассе «Формула-1».

— Иди ты, — сказал Гордеев.

6

Перекусив в ближайшем кафе, он за чашкой холодного кофе полистал подаренную брошюрку. Это было «Полное руководство по обеспечению безопасности должностных лиц и представителей деловых кругов», составленное президентом Института терроризма и внутринациональных конфликтов (США) Нейлом С. Ливингстоуном при участии бывших служащих американского элитного подразделения «Дельта». «В одиннадцати главах пособия, написанных ясным лаконичным языком…» Ну и так далее. Издание исправленное и дополненное, 1989 год.

Гордеев обратил внимание, что между страницами торчит закладка. Ну-ка, ну-ка. Он раскрыл на этом месте.

«…Степень вашей уязвимости становится гораздо выше при совершении поездок на автомобиле или при посадке и высадке из него. В 80 % всех случаев убийств и похищений жертва выбирается, как правило, при совершении поездки на автомобиле или при нахождении ее в непосредственной близости от автомобиля. Среди тех, кто стал жертвой в этих обстоятельствах, были бывший президент США Джон Ф. Кеннеди…»

Ну, Филя, ну, сукин сын! Хотя сравнение, конечно, лестное. Так что тут еще интересного есть?

«Остерегайтесь подслушивания. Операторы телефонных станций в гостиницах имеют обыкновение подслушивать телефонные разговоры, так как звонки обычно проходят через коммутатор, даже если вы набираете номер сами. Будьте осторожны при ведении телефонных разговоров…»

Гордеев фыркнул. Тоже мне большая грамота!

«В коммунистических странах исходите из предположения, что ваш номер может прослушиваться. Это также может иметь место и во многих странах третьего мира. В СССР во многих гостиницах „Интурист“ в любой номер могут поставить подслушивающее устройство…»

Остроумно! Книжечка-то морально устарела. А впрочем, кое-что можно проецировать и на сегодняшний день.

«…Если вам необходимо провести конфиденциальную беседу, включите радио или телевизор или же воду в ванной комнате и разговаривайте тихим голосом. Можно использовать детскую „волшебную“ тетрадь, которая стирает все написанное, как только вы убираете верхний листок. Таким образом можно письменно вести беседу с другим человеком. После пользования „волшебной“ тетрадью убедитесь, что на страницах не осталось следов, так как несложно восстановить то, что было написано на восковой прокладке…»

Гордеев рассмеялся. Нет, все же это выглядит безнадежно наивно.

«Помните, однако, что ваш номер может находиться под визуальным наблюдением. Прогресс, достигнутый в развитии оптико-волоконной техники, привел к тому, что миниатюрный фотообъектив (это не больше чем проводок) можно вставить в стену для передачи изображения в другую комнату…»

Тут Гордеев улыбаться перестал и даже невольно посмотрел вокруг. Ничего, впрочем, подозрительного в кафе не было. Но дело было, конечно, не в кафе. Он просто вдруг подумал, что старый лис Розанов наверняка пока что не сказал ему всего, но ведь вполне можно предположить, что этот новый офис в Химках нужен Розанову для того, чтобы вести здесь конфиденциальные переговоры — подальше от Москвы. А значит, «герметичность» помещения для подобных встреч должна быть на высоте. И здесь придется такую систему безопасности обеспечить — со стопроцентной гарантией!

Гордеев пролистал еще пару глав.

«Обеспечение безопасности места жительства.

Ваш дом — ваша крепость, но без обеспечения мер безопасности он может стать очень уязвимым местом, так же как и ваш автомобиль. Это объясняется тем, что злоумышленник может в течение нескольких дней наблюдать за вашим домом, чтобы выявить уязвимые места и определить время, когда вы находитесь дома. Не случайно представитель ООП Абу Джихад был убит израильскими коммандос именно у себя дома, в Тунисе. Если вам грозит опасность или если вы проживаете в неспокойной стране, еще одна система сигнализации или дополнительный охранник вряд ли обеспечат вам соответствующую защиту…»

Ну ладно, это ни к чему.

«…Если вы увидите людей, работающих с телефонными кабелями около вашего дома, справьтесь у телефонной компании о цели и необходимости этих работ, для того чтобы убедиться, что рабочие не закладывают какие-либо устройства для подслушивания вашей линии. Обратите особое внимание на пустующие дома и квартиры, находящиеся поблизости, чтобы убедиться в том, что они не используются в качестве наблюдательных постов…»

Хм…

«Подслушивающие устройства…»

Ага!

«…Остерегайтесь подслушивающих устройств. В настоящее время существуют миниатюрные, сделанные по последнему слову техники, устройства. Любой датчик (который обычно используется только для радиовещания, в вашей стереосистеме или телевизионных динамиках) можно превратить в подслушивающее устройство. Подслушивающее устройство, вставленное в ваш телефонный аппарат, может записывать разговоры, ведущиеся в комнате, даже если трубка телефона не снимается. Если вас подслушивает ЦРУ или КГБ, имейте в виду, что эти организации обладают новейшими средствами подслушивания, которые очень трудно обнаружить. Обнаружение таких средств стоит очень дорого и требует много времени. Не доверяйте фирмам, которые уверяют, что они могут сделать это всего за несколько часов. Забудьте о новейших технических приспособлениях, которые якобы могут сказать вам, что вы прослушиваетесь. Такие приспособления могут обнаружить только явно незамаскированные подслушивающие средства…»

Ну что же, для этого на свете и существуют Коля Щербак и Филя Агеев.

«Будьте осторожны и не подслушивайте сами себя. Любой микрофон, установленный в вашем офисе, может быть использован как подслушивающее устройство. Сотрудники службы безопасности вашей компании смогут подслушивать ваши разговоры в помещениях, защищенных такой системой…»

Вот это безусловно самое опасное, подумал Гордеев. Кадры решают все. Очень важно, кто будет с ним тут работать. Об этом надо с Розановым серьезно поговорить.

Ай да книжечка! Спасибо Филе.

Гордеев отхлебнул забытый кофе и обнаружил, что он, пожалуй, даже нагрелся: жара по-прежнему стояла адская…

Когда он вернулся в офис и поинтересовался у сыщиков, нашли ли они что-нибудь, оба молча покачали головами. Вид у них был такой сосредоточенный, что Гордеев предпочел не мешать. Оставил ключи от офиса и пошел домой — у него в Химках теперь была съемная квартира.

7

Гордеев проснулся в холодном поту. Ему приснилось, что он женат, причем давно, и ведет со своей законной (?!) супругой следующий диалог. Супруга величественно сидит в кресле и смотрит телевизор — без звука, а Гордеев суетливо бегает вокруг нее, предлагая напитки и другие маленькие радости жизни, но супруга от всего гордо отказывается. Гордеев почему-то чувствует вину, хотя вроде бы ничего такого за собой не знает.

— У тебя плохое настроение?

— Нет.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Это из-за того, что я что-то сказал?

— Нет.

— Это из-за того, что я что-то сделал?

— Нет.

— Это из-за того, что я что-то не сделал?

— Нет.

— Это из-за того, что я что-то сказал, случайно напомнив нечто, что я сделал, но не должен был делать или, по крайней мере, должен был сделать по-другому?

— Может быть.

— Так я и знал…

Нарушил эту «семейную идиллию» телефонный звонок Розанова, который сказал, что в Зеленогорск можно не торопиться. Ситуация изменилась. Какая такая ситуация, было непонятно. Гордеев разозлился и едва сдержал себя, чтобы не сказать что-то оскорбительное, но вовремя сообразил, что Розанов, в сущности, ни при чем.

— Значит, я могу оставаться в Химках?

— Работай, — подтвердил Розанов и положил трубку.

Квартира, которую снял себе Гордеев, находилась недалеко от офиса — на втором этаже кирпичного дома. В новом помещении он освоился быстро. Не то чтобы считал себя человеком совершенно уникальным, но все же с некоторыми своими привычками не хотел расставаться и потому квартиру выбирал достаточно тщательно — с учетом, разумеется, дефицита времени. Хотя если бы времени было побольше и если бы он устраивался здесь действительно надолго, он, пожалуй, тщательнейшим образом подобрал бы и обстановку, перевез бы из Москвы кое-какие любимые предметы и безделушки. А так он довольствовался тем, что тут уже было, но ровно настолько, чтобы это не противоречило его вкусу. Минимум мебели, необходимая бытовая техника, белые стены, окна-стеклопакеты, балкон-лоджия. Единственное, что привез с собой Гордеев помимо ноутбука, одежды и туалетных принадлежностей — это картина, которую ему подарила клиентка и которую он сначала (но не без ее помощи) принял за произведение Шагала, а она оказалась написана Шагиным1.

Минимализм в квартире царил во всем, кроме пальмы. Пальма была роскошная, она создавала замечательный прохладный оазис без всякого кондиционера, и Юрий Петрович сказал хозяйке, сдававшей ему квартиру, что пальму можно оставить, поливать ее ему будет доставлять особое удовольствие.

Гордеев даже поймал себя на том, что созерцает обстановку с тем приятным чувством, с каким ему доводилось иной раз любоваться в зеркале собственной физиономией после удачно проведенного дела. Положа руку на сердце, ему понравились не только квартира, но и дом, не слишком старый, не слишком новый, и тенистая улица со старыми липами и каштанами, со стильными современными витринами на первых этажах домов и броскими вывесками — маленький кинотеатр, парикмахерская, парфюмерный и книжный магазины, булочная. Прямо перед его окнами, в доме напротив, помещался цветочный магазин. За стеклом витрины видны были цветы, высокие стройные вазоны, декоративный фонтанчик. Цветочнице, брюнетке, высокой и худенькой, с плавными неторопливыми спокойными движениями, на вид можно было дать лет двадцать пять, не больше. Она работала одна, утром поднимала жалюзи, некоторое время расхаживала взад-вперед по своему магазинчику, приводя в порядок цветы, а потом ждала покупателей. Большую часть дня она, видимо, просиживала за прилавком, что-то читая. Но иногда выходила на порог и подолгу смотрела на улицу, где, впрочем, смотреть было особенно не на что.

Гордееву нужно было составить отчет для Розанова — о первых своих шагах в Химках, но его все время тянуло подняться из-за стола, чтобы взглянуть на цветочный магазин. Брюнетка была на месте. Она сидела за прилавком в глубине салона, уткнувшись в журнал. Или стояла в дверях, прислонясь к косяку. Некоторое время Гордеев смотрел на нее, потом снова принимался за работу.

Через полтора часа, взглянув на нее в очередной раз, он кое-что придумал. Сходил в ванную, взял зеркальце, потом вышел на балкон и направил солнечный луч на цветочный магазин. Сначала светлое пятнышко метнулось по витрине, потом прошлось по вывеске и наконец, подобно нитке, которая после долгих усилий попадает в игольное ушко, проскользнуло в дверной проем и легко, ласковым «зайчиком», легло на склоненную голову девушки. Гордеев почувствовал себя школьником, но от намерения своего не отступил. Он задержал луч на волосах, затем направил вниз по обнаженной руке и, нащупав страницу журнала, принялся чуть водить зеркальцем. Девушка продолжала читать, но в какой-то момент все же подняла голову, и тут солнечный «зайчик» попал ей в глаза.

Она вздрогнула и… улыбнулась. Она увидела Гордеева. Вот так номер!

Гордеев тоже улыбнулся, сопровождая улыбку жестом разведенных рук, как бы говорившим: «Милости прошу, заходите в гости». Поколебавшись, девушка кивнула ему. Вот тебе раз. Гордеев, признаться, слегка оторопел. Он отнюдь не надеялся на столь быстрый успех и, чувствуя какое-то приятное возбуждение, показал на часы и спросил: «Koгда?» Девушка показала два пальца. Гордеев снова посмотрел на часы: было половина первого. Он помахал ей, вернулся в комнату, сделал пируэт и, потирая руки, удовлетворенно оглядел себя в зеркале. Видимо, в два часа у нее начинался перерыв.

Работалось плохо. Теперь каждые четверть часа Гордеев вставал и подходил к окну: девушка была на месте, сидела за прилавком, уткнувшись в цветной журнал. Заняв в очередной раз свой наблюдательный пост, Гордеев увидел, как она выбирает розы для покупательницы: ее тонкая рука осторожно погрузилась в цветы, взяла одну розу, отложила, снова потянулась к цветам. И он подумал, что девушка очень привлекательна, и еще — что в том, с какой загадочной легкостью она приняла его приглашение, есть что-то волнующее. Тут, впрочем, Гордееву стало немного не по себе. Ему вспомнились не слишком приятная история, которая вышла у него с очаровательной стюардессой, оказавшейся подставной шлюшкой1. Это произошло в гостинице в одном сибирском городке. В то время как стюардесса ублажала Гордеева, ее стокилограммовая подруга опустошала содержимое его ноутбука. Гордеев инстинктивно оглянулся на свой рабочий стол.

Нет, нельзя быть таким подозрительным, иначе все радости жизни пройдут мимо.

Без пяти два он в последний раз вышел на балкон. Не торопясь, девушка расхаживала по магазину, поправляя в вазах цветы. Затем она вышла и не спеша, в три приема, опустила жалюзи. Он видел, как она пересекла улицу и скрылась в его подъезде. Перед тем как выйти, Гордеев окинул взглядом квартиру. Она оставляла хорошее впечатление: скромное, но не бедное, стильное, в конце концов, жилище. Гордеев был уверен, что обстановка произведет хорошее впечатление на девушку.

Стоя на лестничной клетке, Гордеев услышал, как щелкнул лифт, остановившись на первом этаже, потом звук открывающейся и закрывающейся двери кабины и стук каблуков. Непродолжительная тишина, и затем двери лифта раскрылись на его этаже.

Нельзя сказать, чтобы брюнетка сильно разочаровала его. Правда, издали он принял ее за совершенную красотку; при ближайшем рассмотрении она оказалась лишь молоденькой и соблазнительной: округлое лицо, крупный рот, большие черные глаза. Входя, она сказала, ни секунды не раздумывая:

— Не следовало бы мне заходить к вам. Но знаете, я заглянула, чтобы поздороваться. Мы ведь вроде бы соседи, верно?

Гордеев с улыбкой кивнул.

— Вот, а я вас прежде никогда не видела. Так что я и решила, что нам не мешало бы познакомиться. Сначала я подумала, что это тренер. А потом увидела, что это вы.

— Какой тренер?

— Ну тот, который жил тут до вас, пару месяцев назад, знаете, наверно?

— Нет, не знаю.

— Ну как же, баскетбольный тренер. У нас же тут команда известная — «Химки», он там у них был по физподготовке. Классный тренер. Просто зверь. Жаль, что уехал, с ним наши ребята гораздо лучше играли. Просто летали над площадкой. Понимаете?

— Ага. И что же этот тренер? Где он сейчас?

— Уехал в Пермь. Там тоже сильная команда. Но он тоже так начал — ослепил меня зеркалом. А может, он и научил вас этой шутке, чтобы привлечь мое внимание?

— Нет, я его не знаю, это правда.

— Тогда извините, — она сделала шаг назад.

— Я понимаю, — Гордеев понял, что она сейчас может уйти, — бывают такие совпадения. Но заходите в гости, раз уж мы познакомились. Меня зовут Юрий.

Девушка немного подумала и сказала:

— Алла.

— Проходите в комнату, Алла, я налью вам чего-нибудь холодного. Хотите морса?

Алла обрадованно кивнула. Oна шла впереди, непринужденно болтая, но на пороге комнаты остановилась:

— Я вижу, здесь все осталось, как было. Вы сняли квартиру с обстановкой, да?

На этот раз Гордеев призадумался, прежде чем ответить. Казалось, между ним и девушкой вдруг встало что-то постороннее, какая-то унизительная помеха, которой он не мог пока найти название. Наконец он произнес:

— Мне кажется, квартира практически пустая.

Она на это не отреагировала, зато сказала:

— Ну надо же, какое совпадение: пальма! Это ведь пальма, я не ошибаюсь?

— Да.

— Тренер носился с ней как с писаной торбой. Он уверял меня, что поливает ее каждый день.

Тут Гордеев cпросил себя, а стал бы он говорить ей об этом? И определенного ответа не нашел: не исключалось, что так оно и было бы. Девушка продолжала:

— Ну надо же, как интересно! Очень похожая картина висела и у тренера.

— Часто произведения абстрактного искусства только кажутся на одно лицо, а в действительности это далеко не так, — ответил Гордеев с досадой.

Войдя в гостиную, девушка радостно хлопнула в ладоши:

— Да и комнату не отличить. Та же самая мебель, может, только расставлена чуточку иначе.

— Но ведь тут только кресло, стол и диван, — заметил он, подавая ей бокал с морсом.

— Вот я и говорю. — Она осушила бокал в два счета.

На этот раз он промолчал. Девушка уселась на диван и закинула ногу на ногу. Казалось, она была всем очень довольна и явно ждала от Гордеева новых знаков внимания. Гордеев направился было к магнитофону, но передумал, потом вспомнил, что в холодильнике у него есть мартини, однако снова передумал и, присев напротив девушки, спросил:

— Вы позволите задать вам несколько вопросов?

— Сколько угодно.

— Когда вы были здесь в первый раз, тренер ставил музыку?

— Да, кажется.

— И угощал вас чем-нибудь, например мартини?

— Нет, он налил мне вермута.

— Это ведь одно и то же.

— Разве?

— После чего тут же подсел к вам на диван, не так ли?

— Да, подсел, — подтвердила Алла. — А что?

— Постойте. И начал ухаживать за вами?

Вопрос немного смутил ее. Она спросила:

— Извините, но почему вы спрашиваете об этом?

— Не беспокойтесь, — сказал Гордеев, — я не стану задавать вам нескромных вопросов. Меня интересуют лишь, как говорится, побочные детали. Итак, он начал ухаживать за вами. Сознайтесь, — тут Гордеев на секунду задумался, — для того чтобы вплотную приступить к делу и в то же время не смущать вас, он сперва сел напротив вас, а потом рядом?

— Кажется.

— А потом, например, не погладил ли он вас по руке?

Алла рассмеялась:

— Но как вы угадали?

Как он угадал? Не мог же Гордеев ей ответить, что как раз то же самое собирался проделать и он. Юрий смотрел на девушку, и теперь ему казалось, что ее окружает невидимая черта, которую опасно переступить, как опасно приближаться к столбам с проводами высокого напряжения. В самом деле, он не мог ни сказать, ни сделать ничего, что, видимо, уже не было сказано или сделано при тех же обстоятельствах тренером. И этот тренер, в свою очередь, был не чем иным, как первым зеркалом в бесконечном ряду зеркал, к примеру, парикмахерской, в которых, насколько хватает глаз, он не увидел бы ничего, кроме себя самого. Наконец он спросил:

— Скажите, этот ваш тренер был похож на меня?

— В каком смысле?

— Внешне.

Прежде чем ответить, Алла долго его разглядывала.

— Ага. Чем-то вы с ним схожи.

— А точнее?

— Не могу сказать.

— Ну все-таки?

— Не помню.

— Аллочка, постарайтесь, пожалуйста!

— Ну… Вы оба не уроды, что ли…

— Спасибо.

— … И не красавцы, не высокие, но и не малорослые, не молодые и не старые. В общем, таких полно.

Гордеев ничего не сказал, только посмотрел на нее, думая, что приключение можно считать оконченным: цветочница превратилась для него в некое табу, и единственное, что ему еще предстояло сделать, это найти благовидный предлог, чтобы выставить ее за дверь. Девушка, кажется, заметила происшедшую в нем перемену и спросила с некоторой настороженностью:

— Что это с вами? Я сказала что-нибудь не то?

Сделав над собой усилие, он поинтересовался:

— А что, по-вашему, много таких мужчин, как я и этот баскетбольный тренер?

— Немало. Вы, как бы это сказать, ну, массовое явление, что ли.

Тут Гордеева передернуло, и девушка вдруг все поняла.

— Ага, догадываюсь! — воскликнула она. — Вы обиделись на то, что я назвала вас серединкой на половинку, сказала, что таких много, правда?

— Не то чтобы обиделся, — ответил Гордеев, — а, скажем, у меня опустились руки.

— Это почему же?

— Так. Мне кажется, что я делаю то же самое, что делают другие, вот я и предпочитаю теперь ничего не делать.

Алла попыталась его утешить:

— Со мной у вас не должны опускаться руки. И потом, клянусь вам, мне больше нравятся такие мужчины, как вы, самые обыкновенные, чтоб ничем не отличались от других, ведь про таких с самого начала знаешь, что они скажут и что сделают.

— Ну вот мы и познакомились, — объявил Гордеев вставая. — А теперь прошу прощения — у меня срочная работа.

Они вышли в коридор. Нельзя сказать, чтобы у девушки был убитый вид, пожалуй, она даже улыбалась.

— Не нужно так злиться. Не то вы действительно станете совсем как тренер.

Гордеев немного оживился.

— А что еще сделал тренер?

— Поскольку я сказала ему однажды, что он мужчина, каких полным-полно, распространенный тип, что ли, он разозлился, ну точь-в-точь как вы, и выставил меня за дверь.

Гордеев молча открыл дверь, и она рассмеялась уже откровенно.

8

Подслушивающих и подсматривающих устройств в офисе Филипп со Щербаком не нашли, зато обнаружили кое-что более любопытное — «клавиатурный жучок». Это совсем свежее изобретение, функция которого, как объяснил Коля Щербак, была предельно проста. Едва на компьютере начиналась работа, о любом прикосновении к клавишам становилось известно кому-то еще. Более того, на экране шпиона, считывавшего информацию, была картинка монитора. «Клавиатурный жучок» был достоянием российской науки, и, кажется, Щербак с Филей этим гордились. А может быть, они просто были удовлетворены, что отработали не зря.

Что же получалось? Розанов решил открыть в Химках филиал. Договорился с отцами города о всяческом содействии и аренде прекрасного помещения в самом центре. После этого в Химки приехал Гордеев, подписал бумаги, закупил оргтехнику и… его тут же кто-то посадил на крючок? Ему продали аппаратуру, которая заведомо будет прослушиваться или просматриваться? Был ли в курсе продавец? И вообще, кто мог знать обо всей этой истории, кроме них с Розановым? Гордеев обдумал ситуацию с разных сторон и решил своего шефа пока в нее не посвящать.

— А можно оставить «жучок»? — спросил он у оперативников.

— Не понял, — сказал Филя, а Щербак почесал затылок.

— Можно ли сделать вид, что я не догадался, но в свою очередь засечь тех, кто охотится за моей информацией?

— Ага, — сказал Филя, что отнюдь не означало «да», а означало, что он понял вопрос. Щербак почесал затылок еще сильнее, а потом ответил:

— Надо звонить Максу.

Макс был штатным компьютерным гением детективного агентства «Глория» и вообще докой по всяким техническим штучкам, гораздо большим, нежели Щербак и Филя, вместе взятые. Единственным его недостатком было то, что из цокольного этажа в доме на Неглинной, который арендовала «Глория», на памяти Гордеева он практически не выбирался. Правда, благодаря этому Макс отменно консультировал по телефону.

Щербак позвонил ему и обрисовал проблему. Макс попросил детально описать «жучок», после чего выдал очередной гениальный, без преувеличения, рецепт — отвезти его вместе с клавиатурой в Москву — к нему, к Максу: он подсоединит «клаву» к своему компьютеру и станет лично работать на ней, дезинформируя «шпионскую сеть». А там видно будет.

Вечером Гордееву позвонил Бомба — Павел Долохов. Он был известным джазовым барабанщиком и менеджером. Когда-то с ним случилась неприятность: он привез в Москву какую-то американскую знаменитость, и у того прямо в московской гостинице исчез саксофон, на котором он играл последние двадцать лет. Именно Гордееву тогда удалось счастливым образом разрешить кошмарную ситуацию. Во-первых, Долохов, по его совету, напоил американца до бесчувствия, а во-вторых, к поискам были подключены сотрудники детективного агентства «Глория», усилиями которых было установлено, что в номер к американцу проникли «любители автографов». Цепочка быстро размоталась, и драгоценный сакс был возвращен протрезвевшему маэстро. В результате тот не был даже до конца уверен, что кража ему не пригрезилась. По большому счету, конечно, повезло, но с тех пор Долохов проникся к Юрию Петровичу уважением.

— Юрий Петрович, можете помочь моему другу?! — не здороваясь, завопил Долохов.

— Сомневаюсь. А что случилось?

— У него серьезные личные проблемы, и я боюсь за его жизнь.

— Пусть обратится в милицию.

— Время дорого! А вдруг он покончит с собой?

— И кто он такой?

— Олег Артемьев, известный художник. Очень модный.

— Не слышал, — отрезал Гордеев.

— Ему всякие знаменитости портреты заказывают. Он на этом имя сделал.

— Как Никас Сафронов?

— Никас Сафронов — это полный отстой, а вот Артемьев — художник что надо. Даже смешно сравнивать.

— Вообще-то мне по барабану, ты не обижайся, но дел сейчас — выше крыши. Мы новый офис открыли и…

— Юрий Петрович! — натурально взвыл Долохов. — Неужели не поможете?!

— Павел, дело в том, что я сейчас не в Москве работаю, и…

— Юрий Петрович, вы знаете, с каким уважением я к вам отношусь, даже с пиететом, даже…

— Короче, — попросил Гордеев, которому надоели эти излияния.

— Короче будет так — я бы не стал вас беспокоить, если бы не боялся…

— Чего?

— Мне кажется, ему до самоубийства недалеко. У него жена Альбина, известная манекенщица, сбежала. Я его уговариваю в Химки уехать, но он меня не слушает, торчит в Москве, надеется, что она вернется, и, кажется, тихо с ума сходит.

— Стоп, — сказал Гордеев, у которого внезапно прорезался интерес. — При чем тут Химки?

— Так он же оттуда родом фактически, у него там родители живут, у них чудесный дом, и ему бы сейчас из мегаполиса свалить — самое оно…

— Ясно, — оборвал Гордеев. — А где он сейчас — твой приятель?

— В своей мастерской. Слезы льет.

— А мастерская где?

— В Москве, конечно.

— В Москве, говоришь? Давай телефон.

Почему бы и нет, решил Гордеев. Шеф наверняка поинтересуется, как он наращивает клиентуру в Химках, а ему будет чем отчитаться: модный художник — это хорошо. А то, что он сейчас не в Химках, а в Москве — это частности, лишний повод домой наведаться.

По своему обыкновению, Гордеев порыскал в Интернете — есть ли какие-либо упоминания об Альбине за последнее время? И нашел сразу два, точнее, это было одно.

«В Лондоне на одной из вечеринок русская манекенщица Альбина Артемьева появилась со множеством кровоподтеков на спине, напоминающих, по мнению прессы, „следы от любовных укусов“. „Она похожа на инопланетянина“, — заявил один из фанатов Артемьевой. Впрочем, наибольшее удивление публики вызвали не синяки, а тот факт, что Артемьева даже не удосужилась прикрыть их и пришла на вечеринку в открытом платье».

«В Лондоне на одной из вечеринок русская манекенщица Альбина Артемьева появилась со множеством круглых синяков на спине, напоминающих, по мнению прессы, „следы от любовных укусов“. Удивление публики вызвали не синяки, а тот факт, что она даже не удосужилась прикрыть их и пришла на вечеринку в открытом платье. Кровоподтеки оказались следами от „банок“, хорошо знакомых каждому россиянину, — Артемьева лечила ими бронхит».

Толку от этого было, конечно, немного.

9

Гордеев сперва встретился с Долоховым, потому что тот сказал, что найти мастерскую Артемьева в первый раз самому — нереально. Пока они ехали, Бомба все время крутил ручку настройки радиоприемника — ни одна радиостанция его не удовлетворяла. Гордеев молил Бога, чтобы радио наконец сломалось. Потом он сообразил, что есть тема для разговора, который Бомбу может отвлечь.

— Я помню, ты собирался дом в Финляндии покупать?

Музыкант оживился:

— Ну какой там дом, что вы! Просто друзья там отдыхали, наткнулись на заброшенную школу. Выяснили — продается. Я решил купить, типа дача будет. Красотища — озера, рыба, почти как в Подмосковье. Я весной на одном озере рыбачил, вот где здорово, жалко недолго это продлилось, городок с гнильцой, а так… А вот в Финляндии — круто.

— Какой городок с гнильцой? — машинально спросил Гордеев.

— Зеленогорск этот.

…Гордеев сидел в студии модного художника Олега Артемьева и пытался добиться от него связного рассказа. У Артемьева были всклоченные волосы, красные глаза и изрядная небритость — абсолютно богемный вид в дополнение к академическому образу художника — бархатной курточке и вельветовым штанам, перепачканным краской.

Мастерская Артемьева располагалась в огромном подвале на Тушинской. Тут было метров сто пятьдесят квадратных, никак не меньше.

— Легко ко мне добрались? — спросил Артемьев.

— Без проблем.

— Знаете, когда я впервые устроил тут вечеринку, всем моим гостям показалось, что моя новая мастерская находится где-то в медвежьем углу. Сейчас же коллеги по цеху завидуют, считают, что я прекрасно устроился.

— Значит, вы тут недавно обосновались?

— Пару лет. Раньше у меня была мастерская на Соколе. В один прекрасный момент мне позвонили из управы и сказали, что закончился срок аренды и я должен покинуть помещение, потому что туда собираются въехать иконописцы. На следующий день пришли ко мне крепкие ребята в кожаных куртках. Я, помню, думаю про себя: странные иконописцы какие-то, бритые и на братков похожи. Вежливо прошу их дать мне хотя бы месяц, чтобы подыскать новое место. А они мне: «Два дня тебе на выезд, а то придут братаны и тебя выкинут». «Спасибо, не надо», — отвечаю. Собрался и уехал оттуда. Потом я какое-то время искал место для работы, а потом просто за счет одного призового проекта выиграл право аренды заброшенного подвала. Когда в него пришел — ужаснулся. На полу толстенный слой комаров, которые здесь плодились, но никуда не улетали, так и падали замертво, а по ним бегали огромные крысы. По стенам вода текла, а неподалеку электрощиток искрил и сверкал… Но ничего, постепенно высушил и вычистил подвал, сделал принудительную систему вентиляции, гидроизоляцию стен, пола и, по просьбе соседей, — художник усмехнулся, — звукоизоляцию потолков. Я видите ли, с Долоховым дружу, ну, вы это уже знаете, и люблю иногда его барабаны послушать — у меня много записей.

На стенах висели чучела обезьян, под потолком — видеопушка и… качели. А в отдельном закутке — уютная спальня. Одна стена была расписана иероглифами.

— Вы понимаете по-китайски? — спросил Гордеев, чтобы более непринужденно завязать беседу.

— Кажется, это вы понимаете по-китайски, — не без удивления сказал Артемьев. — Все, кто первый раз видит, почему-то сразу говорят про японскую письменность.

— Да я наобум сказал, — сознался Гордеев.

— Понятно. Я, конечно, знаю, что здесь написано, но сам по-китайски не говорю. Я к этому иначе отношусь. Иероглиф — и рисунок, и одновременно нечто большее. Любой рисунок имеет смысл. Однако у иероглифа он конкретный. В этом отношении противоположностью иероглифа является природа, смысл которой нам часто непонятен. А между природой и иероглифом простирается пространство, которое нам необходимо заполнить. В этом я вижу свою функцию как художника. Понимаете?

Гордеев кивнул, хотя, положа руку на сердце, мало что понял. Он кивнул на потолок:

— Интересно, а жильцы в курсе, кто под ними творит?

— Соседи здесь, конечно, нервные, — печально усмехнулся Артемьев, пуская клубы дыма, — курил он без передышки. — Чуть что — ко мне, говорят, что я виноват в том, что свет в доме отключили или горячую воду. Однажды на моей двери жирными буквами написали «Мазила». Тоже мне, обидели, называется! Но я ведь их вообще не беспокою, появляюсь здесь довольно-таки редко. Разве что барабаны…

— Вы хотите, чтобы я решал ваши коммунальные проблемы? — поинтересовался Гордеев.

— Что вы! — замахал руками художник. — Это так, к слову. Да и, наверное, уеду я отсюда все-таки. Для художника нужна мастерская как минимум двухуровневая и метров в шестьсот. Там должно быть место для складирования, съемки и, наконец, для того, чтобы нормально посмотреть на свою работу. Ведь искусство требует взгляда из пространства, правильно?

Гордеев пожал плечами:

— Вам видней. Хотя… ваш приятель Бомба купил вот себе домик в Финляндии.

Артемьев вздохнул:

— Ему — что? Музыку ведь не украдешь и не испортишь, верно? Но вообще это правильно, вот разберусь со всеми делами и куплю участок в Подмосковье, где-нибудь за Химками, чтобы от стариков своих недалеко. Построю там себе огромный ангар и буду жить и работать.

— Я слышал, Химки — славный городок, — заметил Гордеев. — Несмотря на название.

— Вот-вот! — обрадовался художник.

— Может быть, пока вы туда все-таки не уехали, расскажете, что стряслось? А то я, видите ли, специально из-за вас в Москву приехал.

— Конечно-конечно! Хотите выпить чего-нибудь?

— Минеральной воды, если можно, без газа. У вас здесь душновато.

Художник сходил к холодильнику и сообщил:

— Есть «перье», но, как вы понимаете, с газом. Будете?

— Годится. Лед только положите…

Наконец они уселись друг напротив друга.

— Дело было так, — сказал Артемьев, вытирая пот со лба. — Народ сновал по Тверской туда-сюда. Я встретил приятеля и остановился потолковать с ним — мы присели в кофейне, которая появилась на месте Филипповской булочной…

— Кого вы встретили?

— Так Пашку же, Долохова, — удивился Артемьев с таким видом, будто все на свете должны быть в курсе того, что и когда с ним происходило.

Гордеев кивнул: понятно, мол, продолжайте.

— …Я старался не глядеть на женщин. Мы немного поговорили о моей выставке и его концерте. Он сказал, что я гениальный художник, а я сказал, что он гениальный музыкант. Ну, так положено. Мы выпили кофе и попрощались. Я вышел из кофейни и пошел дальше по Тверской. Немного поизучал товар в книжном магазине «Москва». Помню, мое внимание привлекло рекламное объявление: «Умные рыбачат здесь».

— По поводу чего? — спросил Гордеев.

— Понятия не имею.

— Тогда и я не понимаю, объясните.

— Я же пытаюсь! Я вышел из магазина и пошел по Тверской. Я все шел и повторял, как дурак: умные рыбачат здесь, умные рыбачат здесь… Прицепилось. Перешел на другую сторону и направился к какому-то бутику. И остановился как вкопанный перед витриной — там стоял манекен, копия Альбины.

— Кто такая Альбина?

— Моя жена.

— Вы хотите сказать, что манекен похож на вашу жену?

— Нет, это была точная копия ее лица. Она известная манекенщица.

— Продолжайте.

— Я помню, когда для будущего манекена делали форму, Альбина полтора часа пролежала в ванне лицом вниз в вязком латексе и дышала через трубочку. Несколько дней спустя она отправилась в свою последнюю поездку в Париж. С тех пор я ее не видел. И вот я стоял перед витриной и пытался вспомнить, действительно ли она выглядела так? Умные рыбачат здесь, понимаете?!

Артемьев вытащил очередную сигарету, но Гордеев остановил его:

— Послушайте, так не пойдет. Я ничего не понимаю. Или вы мне расскажете все связно и в хронологическом порядке, или я не смогу вам помочь и сразу умываю руки. Я не могу все время расшифровывать ваш поток сознания.

10

Артемьев встретил Альбину в Архангельской области, куда приехал работать вскоре после окончания Строгановского училища. Он уже был тогда довольно известным художником. Ему приходилось жить и в средней полосе, и на юге, он побывал уже и на Дальнем Востоке, но вот на Севере Артемьев еще не был никогда. Он чувствовал, что где-то там таятся сюжеты его будущих картин, и отказался от всех выгодных предложений, которых в Москве имел немало. Как человек истинно творческий, он хотел все попробовать.

В Архангельске они и познакомились. Альбина выросла в этой северной глубинке, духом которой так хотел проникнуться молодой художник. Артемьев встретил ее в баре и не мог поверить своему везению. Он и не собирался с ней знакомиться, но она сама подошла и завела разговор. Пока они беседовали, Артемьев невольно поймал себя на мысли: девочка выглядит как манекенщица и, кажется, даже не подозревает об этом. Она вела себя очень просто, говорила то, что думала, в этом не было ни пошлости, ни банальности, и еще она двигалась с необыкновенной грацией.

Артемьев подумал: такую непосредственную девочку могла взлелеять только провинция. Он представил Альбину на фоне солнечного заката, по колено в янтарных россыпях зерна: он любил писать сельские пейзажи. Своей тонкой, нескладной фигурой она напоминала новорожденного жеребенка. Волосы ее были пшеничного цвета, а может, это ему только казалось. За два месяца, что Артемьев прожил в Архангельске, ему было не до пшеницы, он уже и не помнил, как она выглядит. Артемьев проводил большую часть времени на этюдах и добросовестно делал наброски. Вечерами сидеть в квартире, которую он снял, было слишком скучно, и тогда художник шел в ближайший бар.

Альбина, кажется, поначалу считала, что он — из «золотой молодежи», да и вообще, похоже, в Архангельске бытовало некое всеобщее заблуждение: если кто-то говорил, что приехал из столицы, его считали человеком необыкновенно значительным. Альбина расспрашивала про Кремль, про Садовое кольцо, но главным образом ее интересовали знаменитые ночные клубы. Между тем было совершенно очевидно, что из глянцевых журналов она знала об этих заведениях больше, чем он. Она представляла себе московскую жизнь в виде какого-то привилегированного закрытого заведения.

Альбина познакомила Артемьева со своей подругой, представив его как «модного художника и завсегдатая светских вечеринок», что, между прочим, было явной неправдой.

Не прошло и недели, как она перебралась к нему. Она работала в книжном магазине и думала, что поступит в университет. Но в Архангельске ей учиться не хотелось. Образованность Артемьева ошеломляла и восхищала ее. А для него стремление Альбины к учебе было трогательным. Она даже просила его составить ей список книг для чтения.

Артемьев мечтал написать ее портрет, который произведет фурор. Собственно, он сделал уже десятки набросков, но, честно говоря, был от них далеко не в восторге.

Чем больше он узнавал о прошлом Альбины, тем меньше удивлялся ее желанию начать все заново. Отец ушел из дома, когда девочке было восемь лет, тогда они жили в Северодвинске. Отец в ту пору работал на рыболовецком траулере. А потом уехал куда-то. Последнюю весточку от него Альбина получила уже из Азербайджана, где он, оказывается, добывал нефть на платформе прямо в открытом море. То была новогодняя открытка с изображенной на ней мечетью.

Когда Альбине исполнилось десять лет, они с матерью перебрались из Северодвинска в Архангельск. Мать там вышла замуж за какого-то странного типа, который часто уезжал, а если появлялся, то приставал и к матери, и к дочери. Альбине приходилось самой заботиться о себе. Она не очень-то об этом распространялась, но Артемьев сделал вывод, что мать не слишком пеклась о ней. Альбина ушла из дома в шестнадцать лет, начала встречаться с парнями, зарабатывала чем придется, какое-то время прожила с парнем, торговавшим «травкой», их связь оборвалась за несколько месяцев до того, как она познакомилась с Артемьевым.

В общем, у нее было очень тяжелое детство, и Артемьев всякий раз напоминал себе об этом, когда начинал искать у нее недостатки.

За восемь месяцев, прожитых вместе в Архангельске, они только однажды навестили ее мать. Та давно уже вернулась в Северодвинск и жила в порту. Она работала санитаркой в поликлинике. При встрече все чувствовали себя скованно. Мать много курила и бесцеремонно шпыняла Альбину. Артемьев предположил, что она привыкла быть в центре внимания и теперь откровенно завидует привлекательности дочери, хотя мать Альбины все еще была хороша собой. Они вообще были очень похожи друг на друга.

Два года спустя, когда они жили уже в Москве, решили пригласить мать Альбины на свадьбу. И невеста с облегчением вздохнула, узнав, что та не сумеет приехать. Приглашение, посланное ее отцу, вернулось с пометкой: «Адресат выбыл».

Перед свадьбой было венчание. В церкви со стороны невесты присутствовал дальний родственник, какой-то троюродный дядюшка, как бы свидетельствуя о том, что у Альбины тоже есть какое-то прошлое и что жизнь ее не началась с того дня, как она приехала в Москву.

Поначалу было трудновато с деньгами. Артемьев не заработал на то, чтобы купить или снять приличное жилье, и они несколько месяцев прожили в Химках — в большом родительском доме.

Родители Артемьева не пришли в восторг от выбора сына и тем не менее делали все возможное, чтобы Альбина чувствовала себя как дома. Кроме того, их немного успокаивало, что молодые не спешат заключать брак — родители Артемьева были люди без предрассудков: отец — мостостроитель, мать — эпидемиолог. Единственное, в чем мать была непреклонна всю жизнь, это в требовании, чтобы домочадцы мыли руки перед едой. Впрочем, она никогда не прогнала бы от своего дома даже бродячей собаки, а уж если слышала, как бедствуют дети в других странах, всегда добровольно вызывалась помочь и доставала кошелек. Вот и к Альбине она отнеслась как к беженке, тем более что облик и поведение девушки вполне соответствовали такому образу. Она будто сошла с рекламного объявления: «Вы можете равнодушно перевернуть эту страницу, а можете спасти ребенку жизнь». Альбина стала называть родителей Артемьева «мамочка» и «папочка», она была совершенно очаровательной и всегда готовой угодить. Правда, Артемьев-старший как-то деликатно спросил сына: не боишься ли ты, что разница в вашем воспитании может некоторым образом повлиять на твою семейную жизнь? Впрочем, это был единственный случай, когда отец попытался предостеречь сына.

Они перебрались в Москву, и быт наладился. Артемьев как художник становился все более известен.

После двух лет, что они прожили вместе, женитьба казалась естественной. Правда, временами Артемьева одолевало смутное беспокойство — достаточно ли он вообще «нагулялся», но, по здравом размышлении, он принял решение жениться. Альбина же не просто жаждала вступить с ним в брак, она опасалась, что Артемьев бросит ее, и, по-видимому, полагала, что женитьба отсрочит или, быть может, даже предотвратит его бегство. Честно говоря, Артемьев не хотел ни раскрываться перед ней, ни лезть к ней в душу. Возможно, просто боялся, что в душе у нее — пустота. Но в конце концов он решил не питаться иллюзиями. Когда взрослеешь, начинаешь понимать, что нельзя требовать даже от близкого тебе человека слишком много. Достаточно того, что она вкусно готовила и писала ему любовные записки.

Предложение было сделано отнюдь не в романтической обстановке. Это случилось после того, как Артемьев задержался с друзьями на вечеринке, куда Альбина пойти не захотела. Артемьев прокрался в дом почти на рассвете и обнаружил, что она не спит и смотрит телевизор — без звука. Она была в ярости. Она сказала:

— Ты ведешь себя так, словно ты один!

Еще она сказала, что хочет связать свою жизнь с человеком, который был бы ей предан. Ей не нужен бродяга вроде тех, которых вечно приводила в дом ее мать. Артемьев был виноват вдвойне, потому что у нее болела голова. Да он и сам понимал: она права. Артемьев почувствовал себя скверно, и ему захотелось изменить свою жизнь к лучшему. Захотелось вознаградить ее за то мерзкое существование, которое досталось ей в детстве. Он сказал, что женится на ней, и она, подувшись, приняла предложение. Так все и произошло.

Вообще же она приехала с ним в Москву, не имея представления о том, чем будет заниматься. Она снова заговорила было об учебе, но потеряла к ней всякий интерес, когда подошло время готовиться к вступительным экзаменам. По большому счету, она и сама не знала, чего ей хочется. Несколько месяцев она просто смотрела телевизор. Артемьев не мешал и не возражал. Он знал, что истинно творческим людям иногда нужны паузы, чтобы разобраться в себе.

Альбине же неоднократно советовали стать манекенщицей: она вполне подходила по внешним данным. И вот однажды она, за компанию с подругой, заглянула в одно агентство и вернулась домой с контрактом.

Поначалу работа ей претила, и Артемьеву казалось, что это говорило о цельности ее натуры. Пока она не стала принимать свою профессию слишком всерьез, Артемьев полагал, что все идет хорошо. И даже очень хорошо, поскольку она начала приносить домой приличные деньги. А потом Альбина вдруг воспылала страстью к антиквариату, и их дом начал наполняться бесчисленными канделябрами, статуэтками, зеркалами в бронзовых рамах и прочей старинной чушью.

Раз в неделю она грозилась уйти из агентства. Она ненавидела фотографов, продюсеров, всяких ловкачей, вьющихся вокруг этого бизнеса. Ненавидела манекенщиц. Она чувствовала себя виноватой, получая деньги за свою внешность, и при этом была не уверена в себе. Она даже собралась пойти на курсы секретарш. Артемьев возражал, ибо полагал, что работа секретарши тоже не сахар. Убеждал ее потерпеть немного, поднакопить деньжат, а потом она сможет делать что захочет.

Он считал, что демонстрация мод была для нее своего рода причудой, поскольку она позировала лишь ради заработка и не была настоящей манекенщицей. Но Альбина заметно изменилась. Они часто вместе посмеивались над профессиональными манекенщицами, считавшими любой прыщик язвой и полагавшими, что климакс наступает в двадцать пять лет. Они оба презирали людей, для которых приглашение на вечеринку в престижное место по случаю дня рождения какой-нибудь эстрадной звезды было великим достижением — вроде покорения Эвереста. Они тем не менее шли туда, посмеиваясь про себя, и пока Альбина общалась с гостями, Артемьев в туалете нюхал кокаин из личных запасов ближайшего друга упомянутой эстрадной звезды.

Хозяйка агентства частенько вправляла Альбине мозги, говоря, что, если та хочет стать профессионалом, она должна относиться к работе более серьезно: перестать стричься в дешевых парикмахерских, не чураться нужных знакомств. Альбину это забавляло. Она посмеивалась над своей агентшей, толстой теткой с повадками коменданта студенческого общежития и душой сводни. Однако уже несколько месяцев спустя Артемьевы начали ходить в рестораны подороже, и Альбина стала делать укладку в салоне Зверева.

В первый раз отправляясь во Францию на весенний показ мод, Альбина расплакалась в аэропорту. Она напомнила мужу, что за полтора года они не разлучались ни на одну ночь, и твердила, что пошлет все к чертям, обойдется без Франции и завяжет с этими дурацкими модами. Но Артемьев убедил ее поехать. Каждый вечер она звонила из Парижа…

В дальнейшем их расставания становились менее болезненными.

Артемьев был погружен в свою работу с головой — не вылезал из мастерской. Иногда он приходил вечерами домой и заставал жену спящей. Утром, завтракая, поглядывал на Альбину, и ему часто казалось, что в мыслях она где-то далеко отсюда. Она сидела, опершись локтями на кухонный столик, теребя пальцами прядь волос, склонив голову набок, словно слушала голоса ветра. В ней всегда было что-то неуловимое — что-то такое, чего Артемьев никак не мог разгадать. Это беспокоило его. Артемьев подозревал, что она сама не отдавала себе отчета в том, почему ее страстно влекло то к нему, то к работе, то к безудержному накопительству и столь же безудержным тратам, то к пропавшему отцу, которому она вдруг начинала писать длиннющие письма, то к идее свадебного путешествия, которое у них так и не состоялось. При всем этом ей постоянно чего-то не хватало. Но она по-прежнему готовила исключительно вкусные обеды и оставляла ему любовные записки.

Однажды Альбина снова заплакала, на этот раз собираясь в Лондон. Артемьев спросил ее, в чем дело. Она сказала, что нервничает в связи с поездкой. Когда подъехало такси, она уже успокоилась. Когда они поцеловались у двери, Альбина уже деловито велела ему регулярно поливать цветы.

Накануне возвращения, спустя три недели, она позвонила. Голос ее звучал необычно. Альбина сказала, что домой не вернется. Артемьев не понял.

— Прилетишь другим рейсом?

— Нет.

— Тогда как?

— Я остаюсь, — сказала она.

— Надолго?

— Извини. Я искренне желаю тебе всего хорошего. Правда желаю.

— Что ты говоришь?! — закричал он.

— Я отправляюсь на следующей неделе в Рио с группой журнала «Вог», а затем в Грецию — сниматься на натуре. Здесь я по-настоящему становлюсь профессионалом. Понимаешь? Извини, я не хотела причинить тебе…

— Профессионалом? — сказал он. — С каких это пор гребаная демонстрация мод стала для тебя профессией?!

— Извини, — снова сказала она. — Мне пора.

Но он не позволил ей положить трубку, он потребовал объяснений. Альбина сказала, что теперь она счастлива и ей нужен простор.

На этом разговор закончился.

Несколько дней Артемьев слал через океан телеграммы, звонил по телефону и наконец обнаружил ее в каком-то отеле в Рио-де-Жанейро. Когда она подняла трубку, голос ее звучал устало.

— У тебя другой мужчина? — сразу же спросил он.

Те дни и ночи, что он искал ее, он только об этом и думал.

— Не в том дело, — сказала она.

— Не в том?! Так он есть или нет?!

— Есть.

— Значит, все-таки есть?

— Да, но дело не в этом.

— Кто он такой?

— Он фотограф.

— Вероятно, того типа, что называют себя художниками, да?! — закричал Артемьев. — Я не могу поверить!

— Придется.

Артемьев напомнил Альбине, как она сама говорила, что все они, эти фотографы, голубые.

Она сказала:

— Напротив, милый… — И этим добила его.

По-видимому, ее слова означали, что сам он не на многое способен.

Когда Артемьев позвонил еще раз, она уже выехала из гостиницы.

Несколько дней спустя позвонил человек по фамилии Финкельштейн, который назвался ее адвокатом.

«С вашей стороны, — сказал Финкельштейн, — для расторжения брака было бы проще всего подать в суд на мою клиентку за, так сказать, оставление супруга. Это просто юридическая формула. Моя клиентка, т. е. ваша жена, не будет ничего опротестовывать, вы можете разделить имущество пополам, хотя она претендует на антиквариат, который остался в вашей квартире».

Артемьев положил трубку и… заплакал.

Адвокат Финкельштейн перезвонил через несколько дней и сообщил, что Альбинина машина («мерседес» 95-го года) и их общий счет в банке (около полутора тысяч долларов) теперь принадлежат Артемьеву. Вообще-то, у Альбины давно уже был свой отдельный счет, куда и поступали все ее многотысячные гонорары. Артемьев потребовал ответить, где его жена, но адвокат уже закончил разговор.

Через день он позвонил снова и спросил, какую сумму Артемьев просит, чтобы уладить дело. Артемьев распсиховался и назвал его сутенером.

Это было несколько месяцев назад. Никому из знакомых Артемьев ничего не сказал. Когда его спрашивали об Альбине, он отвечал: жива-здорова. Его отец и мать ничего не знали. Беседуя с ними по телефону, он регулярно сообщал, что все в порядке. Артемьев полагал, что его сыновний долг — казаться счастливым и преуспевающим, это самое малое, что он мог сделать для родителей в благодарность за все, что они, в свою очередь, сделали для него. Однако как быть дальше, он не знал. Альбину его родители никогда не простят. Поэтому пока существовал шанс, что она вернется, Артемьев не хотел, чтобы родители знали о ее предательстве. Он переживал свое несчастье один. Объяснял родителям, что его держат в городе работа, обязательства, заказы, хотя до родного порога было всего час-полтора езды. Конечно, рано или поздно к родителям придется ехать, но Артемьев пытался оттянуть встречу как можно дольше.

…И вот вчера он оказался перед бутиком на Тверской и уставился на манекен. Да, вот так она и выглядела перед отъездом — отсутствующий взгляд, крепко сжатые губы. Когда же его Альбина успела превратиться в манекен?!

Артемьев, пытаясь выместить свои чувства, принялся орать на пластиковую фигуру в витрине. Но подошел милицейский наряд. Двое вежливых молодых людей в форме проверили у него документы и предложили покричать где-нибудь в другом месте.

На его счастье, мимо проезжал все тот же Пашка Долохов. Он затащил Артемьева в свой «фольксваген» и вытянул из него все, что так мучило друга последние дни. Потом они заехали в клуб «Бункер», там выпили, и Долохов оттуда же позвонил Гордееву. Вот и вся история.

11

Наступила пауза. Гордеев пил минеральную воду, Артемьев смотрел в пол.

— Чего же вы хотите от меня? — спросил Гордеев.

— Чтобы вы ее нашли.

— В таком случае, вам нужен частный сыщик, а не адвокат. Я бы мог порекомендовать весьма компетентных…

Артемьев тут же перебил:

— Я не хочу разводиться, понимаете?

— Это другое дело, — кивнул Гордеев. — Но может быть, скажете, почему?

— Потому что я ее люблю! Разве недостаточно? — раздраженно ответил художник.

— В общем-то да, но…

— Что? — Артемьев в сотый, наверное, раз закурил, сделал несколько затяжек и тут же смял сигарету.

— Но позвольте вам не поверить. Нет, я говорю не о ваших чувствах, мне кажется, что у вас есть какой-то более осязаемый мотив, который сейчас движет вами.

Артемьев задумчиво молчал какое-то время. И Гордеев понял, что оказался прав. Да и немудрено: опыт, тот, который сын ошибок трудных, его ведь не пропьешь, как ни старайся.

— Ну так как же, Олег? — не выдержал наконец Гордеев, придя к выводу, что художник вообще не собирается отвечать на вопрос.

— Статуэтка, — сказал Артемьев.

— Статуэтка? — переспросил Гордеев.

— Да, статуэтка, — подтвердил Артемьев. — Она забрала с собой мою любимую статуэтку. Я хочу ее вернуть.

— Вы, наверно, шутите? — осторожно сказал Гордеев.

— Я хочу вернуть свою статуэтку. Пока не дошло до развода.

— Она какая-то ценная?

— Для меня — да.

— А вообще?

— Едва ли. Обыкновенная статуэтка из слоновой кости. Одногорбый верблюд. Я сам ее сделал. Я подарил ей этого верблюда к нашей свадьбе. А теперь хочу вернуть! — В голосе Артемьева зазвучал несвойственный ему металл.

— Большая статуэтка?

— Сантиметров двадцать в высоту.

Гордеев оценивающе посмотрел на него.

— Вот, значит, как? А наш общий знакомый решил, что вы близки к суициду.

— Может, и близок, — сказал художник без всякого выражения.

— Едва ли. Человек, которого заботит судьба статуэтки, производит впечатление… впечатление… — Гордеев затруднился с подбором подходящего слова.

— Сумасшедшего? — подсказал Артемьев.

— Я совсем не это имел в виду.

— Психа?

— Да хватит вам, — поморщился Гордеев.

— Нет уж, говорите как есть! Меня многие считают психом, я знаю! — воинственно сообщил Артемьев.

— Вот как? Кто же, например? Долохов считает?

Артемьев уставился на него, и в эту секунду Гордеев мог поклясться, что тот просто не понимает, о ком идет речь. Впрочем, возможно, не такие уж они с Долоховым близкие друзья, кто знает?

— А у вас было много клиентов-психов? — спросил художник.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Баш на баш? — предложил Артемьев.

— Ладно. Встречались такие, чего уж скрывать.

— А были такие, которые сами организовали преступление?

— К чему вы клоните? — нахмурился Гордеев.

— Ну ответьте, пожалуйста!

— У меня нет, но у моего приятеля однажды… — Гордеев вспомнил дело знаменитой балерины Кутилиной, которое расследовал Денис Грязнов1, директор агентства «Глория».

— И он не догадался?

— В какой-то момент догадался. Послушайте, Олег, какого черта? Что за неуместные вопросы? К чему вы клоните и на что намекаете? Хотите создать у меня ложное впечатление? У вас не получится. Я вижу, что вы глубоко несчастны. Но вижу, что здесь есть что-то еще.

— Вы так проницательны?

— Назовите это опытом. Ну так как же насчет ваших друзей? Они считают вас психом?

— Кое-кто… Нет, Долохов тут ни при чем, мы с ним вообще не часто общаемся. Скорее коллеги-художники, черт бы их побрал. — Артемьев ухмыльнулся. — Послушайте, Гордеев, давайте поедем куда-нибудь выпить!

— Поехать куда-нибудь я не против, — согласился адвокат, у него были свои резоны. — Только пить, по-моему, вам не следует.

— Как скажете. Сейчас я переоденусь и двинем. Вы на машине?

— Да.

— Отлично, а то я свою разбил на днях… — Артемьев натянул свежую рубашку.

— Сильно разбили?

— Не так чтобы очень… Дурацкая какая-то история. Откуда ни возьмись вылетела из-за угла тачка, и я в нее впечатался. Прямо в бок. Думал, покалечу там всех. Но ничего, целы. Только «мерс» помял сильно.

— У вас «мерседес»?

— Не у меня — у них… Я готов, пошли.

Они вышли из мастерской, и Артемьев запер замок.

— А что за «мерс»? — спросил что-то вдруг почувствовавший Гордеев.

— Обыкновенный «мерс», черный.

— Не триста двадцатый, случайно? — Они уже садились в машину Гордеева.

Артемьев наморщил лоб:

— Вроде да. А как вы догадались?

— А за рулем был здоровенный жлоб и рядом с ним хрупкая блондинка?

— Точно. Вы их знаете?

— Это обычный «развод». Авария была подстроена. Они «развели» вас на деньги. Или вы ментов вызвали?

— Нет, я был нетрезв, честно говоря, и мне хотелось поскорее отмазаться. Тем более я был уверен, что сам виноват…

— Это не так. И это можно доказать. Свидетели были? С вами еще кто-нибудь ехал в машине?

Артемьев покачал головой. Потом спохватился:

— Слушайте, да какое вам дело? Мы же с вами совсем по другому поводу…

Ладно, подумал Гордеев, замнем пока. Но для коллекции пригодится. Всему свое время. Время врезаться в «мерседесы» и время платить по счетам.

12

— Живопись-шмивопись, ерунда это все, — говорил захмелевший Артемьев через час, сидя в модном клубе. — Знаете, чем только сегодня художники ни зарабатывают? Один мой приятель, ну, не приятель, знакомый, так вот, он положил двадцать пять куриных яиц в картонную коробку, поставил параллельный и направленный свет — в результате получилась действительно интересная работа. Он ее на компьютере обработал и так и эдак. Потом распечатал на фактурной бумаге. Сбрызнул специальными спреями, чтобы краской пахла, и наклеил на холст. Потом продал в Дюссельдорфе за тридцать тысяч.

— Долларов? — усомнился Гордеев.

— Евро.

— Неужели правда?

— Точно не знаю, думаю, соврал насчет цены, а на самом деле наверняка дороже загнал. Сейчас у художников принято занижать.

— Ну и ну! — Гордеев покрутил головой. — А вы, значит, тоже дорого свои картины продаете? Мне Долохов говорил, что вы модный художник.

— Свои я не продаю, — хмуро объяснил Артемьев. — То, что я продаю, делается изначально на заказ, а это обычно портреты. Свои я себе оставляю. Или делаю их в таком месте, где их никто не трогает, но они принадлежат сразу всем.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я часто клубы оформляю, рестораны, какие-то здания расписываю.

— То есть вы востребованы, — сделал вывод Гордеев. — И нехило зарабатываете?

— Ну… в общем и целом… — неуверенно сказал Артемьев. — Последнее время…

— Вы поймите меня верно, Олег, это не праздное обывательское любопытство. Я хочу понять обстоятельства вашей жизни, с тем чтобы общая картина помогла мне сделать вывод об импульсах вашей жены. Движущих силах, так сказать.

Гордеев внимательно смотрел на художника, а тот смотрел себе под ноги. «Так он мне сейчас и скажет, — подумал Гордеев. — Да какие там, на хрен, импульсы, загуляла девка, вот и все импульсы!»

Молчание. Не сказал. От скромности? Из вежливости? Вряд ли. Похоже, в своей тоске парень дошел до ручки и стесняться сейчас не стал бы. Ее уход оказался для него полной неожиданностью, и, возможно, он по-прежнему не верит, что его элементарно бросили. При этом он не производит впечатления пресыщенного самца. Он — работяга, которого Бог, кажется, еще наградил и умом, и талантом. Он заслужил свою модель, хотя бы потому, что в каком-то смысле сам ее вылепил, как Пигмалион Галатею. Вопрос в другом, действительно ли она так хороша, что он с ума по ней сходит? А впрочем, какая разница, пусть у нее хоть горб будет, если парень по-прежнему влюблен, для него это не имеет значения… А что, это вообще-то вариант — горбатая манекенщица…

Гордеев потряс головой, но художнику показалось, что адвокат любуется интерьером.

— Это еще что! — довольно хмыкнул Артемьев. — Вот они скоро открывают тут летнюю площадку с перьями, блестками, трансвеститами и собираются привезти какого-то важного диск-жокея.

Неизвестно откуда появился Бомба Долохов.

— Привет, орлы! — Он отсалютовал пустым стаканом и умудрился ловко швырнуть его на поднос проносящегося мимо официанта.

— Вот взяли бы они тебя диск-жокеем? — предложил Артемьев. — Может, здесь и нормальным людям поинтересней бы стало?

— А что? — оживился Бомба. — Я еще в детстве стучал на маминых кастрюлях, вязальными спицами наяривал!

И Бомба исчез так же мгновенно, как появился.

— Не надо, — Артемьев повернулся к Гордееву. — Если он заиграет — здесь стены рухнут. А это не в моих интересах. Мои стены тут — самое лучшее… Знаете, в свое время я считал себя очень привлекательным…

Гордеев хотел было сказать Артемьеву, что тот и сейчас вполне ничего себе, но вовремя сообразил, что получится не слишком уместный комплимент — от мужчины мужчине.

— …При этом подразумевалось, конечно, что у меня очаровательная жена и отличная карьера. Кроме того, я живу в столице и отнюдь не ощущаю себя сторонним наблюдателем. А ведь это важно… Для меня это очень важно. В детстве я был замкнут. Мне все время представлялось, будто все посвящены в некую великую тайну, которую от меня скрывают. У остальных, казалось, есть в жизни какая-то особая цель. Эта убежденность возрастала каждый раз, когда я переходил из одной школы в другую… Отец тогда часто менял работу, мы все время переезжали с места на место, и я снова оказывался в положении новичка. Каждый год я должен был постигать очередной свод условностей. И, только окончив школу, я начал познавать секреты того, как завоевывать друзей и оказывать влияние на других.

— Цитата из Карнеги? — усмехнулся Гордеев.

— Да. Но, даже став докой в этом деле, я все же понимал: у меня это умение — приобретенное, а у других оно — врожденное.

— Так вам впору гордиться собой, — заметил адвокат.

— Не получается, — честно признался художник. — Мне удавалось обмануть окружающих, но я не переставал бояться, что когда-нибудь буду разоблачен как обманщик и самозванец. Именно так я и чувствую себя сейчас. Даже теперь, когда можно бы побахвалиться своими достижениями, не выходит…

Между тем какая-то женщина, похожая на некую знаменитость, пройдя через зал, помахала рукой в их направлении. Артемьев помахал в ответ. Его улыбка стала кислой, едва женщина скрылась из виду.

— Обратите внимание, — сказал он, — силиконовая имплантация.

— Вот как? — удивился Гордеев. — А мне она показалась довольно плоской.

— Да не сиськи, — объяснил художник, — щеки. Это же… — И тут он назвал, видимо, достаточно известную в их кругу фамилию. — Разве вы не узнали? Она сделала эту дурацкую силиконовую вставку, чтобы казалось, будто у нее есть скулы. А все потому, что один мой знакомый скульптор, которому она позировала, брякнул ей, что у нее недостаточно фактурный профиль.

— Совсем люди с ума посходили, — резюмировал Гордеев.

— Да уж, — вздохнул художник.

Тут в зале наступило некоторое оживление. Оказалось, что Бомба, вдохновленный новой идеей, договорился с диск-жокеем и временно занял его место. Он остановил уже запущенную было пластинку и завыл дурным голосом:

Гордеев вздохнул и посмотрел на Артемьева.

— Что? — безо всякого выражения спросил художник.

— Какого черта вы меня сюда затащили? Мне, знаете ли, не двадцать лет, и меня вся эта галиматья совершенно не бодрит.

— Хотите меня уверить, что предпочли бы консерваторию?

— Хочу сказать, что с большим удовольствием отправился бы на боковую или просто выпил.

— Это никогда не поздно, — художник кивнул в сторону бара.

— Ладно, хватит уже с вас на сегодня.

— Относительно сумасшествия, — сказал Артемьев после паузы длиной в сигарету. — Это не шутка была.

— Вы о чем? — удивился Гордеев.

— Да все о том же. Я не псих.

— Я и не говорил, что вы псих.

— Но подумали, — настаивал Артемьев.

— Даже и не думал! — Гордеев уже устал защищаться.

— Правда?

— Правда.

— Понимаете, — сказал Артемьев после новой продолжительной паузы, — обо мне многие так думают, я знаю. Возможно, я даю для этого какие-то основания. Возможно, я слишком подозрителен. Но у меня были основания. В принципе, можно и к сорняку относиться с подозрением: каковы его истинные цели? Кто его послал в мой огород? Но в один прекрасный день вся шелуха отпадет, и мы узнаем его истинную природу. Правда, к тому времени сорняк прорастет повсюду и будет поздно. Сорняк, или то, что мы принимали за сорняк, будет диктовать нам условия. Понимаете, когда моя личная жизнь усложнилась и приобрела такой… драматический характер, беспокойства о сорняке отошли куда-то на задний план. Я понял, что величайшая боль приходит не с далекой планеты, а из глубины сердца… Альбина сказала, что я параноик, и исчезла, а потом моя мастерская была буквально разгромлена. Помню, прихожу я, открываю дверь и что вижу? Сплошной хаос: все — вдребезги, шкафы взломаны, ящики валяются по всему полу пустые, холсты порваны.

— Вы серьезно? — спросил ошеломленный Гордеев.

— Да.

— Это было до ее исчезновения?

— После. И, помнится, я тогда подумал: «Ну хорошо, неприятность, конечно, чертовская, зато как здорово все укладывается в теорию о „параноике“. Но если честно, я даже проверялся у довольно известного психоаналитика, и он сказал мне: „Вы — человек аффектированный, склонный к театральности, вы полны иллюзий по отношению к жизни, но тем не менее вы слишком сентиментальны, чтобы быть параноиком“. А я однажды проверил себя при помощи так называемого мультифазного психологического теста, и проверка эта показала, что я параноик, невротик и шизофреник.

— Ну да?! — не поверил Гордеев.

— Правда-правда! Это такой тест, он из кого хочешь психа сделает. По отдельным пунктам у меня были такие высокие показатели, что их общая сумма, согласно инструкции, дала такой результат. Но тест выявил также, что я — неисправимый лгун! Видите ли, по этому тесту вам несколько раз задают один и тот же вопрос, сформулированный каждый раз по-разному. Скажем, мне говорят: «Существуют божественные существа, которые правят миром». И я подтверждаю: «Да, возможно, что так оно и есть». Немного спустя говорят: «Я не думаю, что существуют божественные существа, которые правят миром». И я говорю: «Да, по-видимому, это так, я знаю множество причин, чтобы согласиться с этим утверждением». А еще позже предлагают формулировку: «Я не уверен в том, существуют ли божественные существа, которые правят миром». И я говорю: «О да, это абсолютно верно». И в каждом случае я отвечаю совершенно искренне. Если взглянуть на эту ситуацию с философской точки зрения, то я веду себя как кое-кто из парней, живших во времена древних греков, которые хвастались тем, что живут, как собаки. Любой аргумент, который мне приводят в подтверждение той или иной теории, убеждает меня в ее справедливости. Вот если бы вы предложили мне сейчас заказать пиццу, я немедленно согласился бы, что это лучшая идея, которую я когда-либо слышал. Более того, вы вполне могли бы заставить меня заплатить за нее из собственного кармана. Но если бы вы спросили вдруг: «А не думаете ли вы, что пицца стоит слишком дорого, питательность ее очень мала, ну и так далее?» — я немедленно ответил бы, что вы правы, я терпеть не могу это дерьмо. Это, как я догадываюсь, свойство любой слабой натуры…

Гордеев молчал. Он уже давно пожалел, что согласился на эту поездку в ночной клуб.

Бомбу убрали с пульта. Теперь музыка перемежалась заявлениями диск-жокея:

— Не нуждается в особых доказательствах тот факт, что во всем животном мире самцы имеют более яркое оперение, более интересные шкуры, более ветвистые рога, и, вообще, они более привлекательны и красивы, чем самки! И это несмотря на то, что в животном мире любое живое существо изначально поставлено в условия жесточайшей борьбы за существование, которые вроде бы должны делать животное как можно менее заметным для окружающих, чтобы лучше скрываться от бесчисленных внешних врагов и опасностей! Значит, даже в условиях жесточайшей борьбы за существование именно самцы, а не самки сохраняют более яркие оперение и шкуры! А значит, ими движет еще инстинктивная тяга к продолжению рода или же эрос. То есть желание привлечь к себе внимание самок в животном мире у большинства самцов на инстинктивном, подсознательном уровне оказывается сильнее, чем желание выжить самому! Приходится признать, что самцы в животном мире и в наши дни подвергают себя значительно большему риску, чем самки… из-за чего? Из-за красоты!

И затем снова рев музыки.

Гордеев слушал все это с нарастающим изумлением. Тем временем возле них очутилось какое-то существо неопределенного пола. Артемьев, кажется, его не замечал.

— Олежек, лапочка, познакомь меня со своим другом, — проворковало существо, которому надоело топтаться безрезультатно.

— Юрий Петрович его зовут, — вяло представил Гордеева Артемьев.

— Вали отсюда, — тут же сказал Гордеев, и существо как ветром сдуло. Гордеев осмотрелся. — Куда вы меня привели?! — Тут только адвокат и обнаружил, что остальные посетители были того же поля ягоды.

— Это клуб для сексуальных меньшинств.

— Какого черта мы сюда вообще приехали?! — с изумлением спросил Гордеев.

— Я тут оформлял интерьер, — сказал Артемьев без выражения, поглощая очередную порцию виски.

— Ну и что с того?

— У меня тут открытый счет, платить ни за что не надо.

— Так, Олег, быстро встаем и уезжаем, — сказал Гордеев тоном, не терпящим возражений.

13

На следующий день Юрий Петрович перелопатил всю светскую прессу, переговорил с массой знакомых и выяснил следующее.

За неделю до своего рокового отъезда Альбина Артемьева трижды встречалась с одним человеком. То есть, конечно, она общалась многократно с самыми разнообразными людьми — из своего модельного агентства, с фотографами, журналистами, с мужем, наконец, но это все была ее обычная орбита. Тут же ее видели с человеком из совсем другого бизнеса — музыкального. Эту даму, известную в узких кругах, ранее с Альбиной никак не пересекавшуюся и не имевшую с ней решительно ничего общего, звали Александрой Грушницкой. Гордеев уточнил это у Артемьева. Адвокату не составило труда найти телефон Грушницкой и созвониться с ней. О встрече, правда, договориться было труднее, но и тут проблема была в конечном счете решена.

Гордеев приехал заранее, чтобы успеть перекусить. Ресторан назывался «Консерватория». На балкончике десятого этажа отеля «Арарат Парк Хаятт» Гордеев занял столик поближе к Театральному переулку. Большой театр был виден как на ладони. Гордеев попробовал было сперва сесть с другой стороны балкона, но оттуда пейзаж здорово напоминал вид с Исаакиевского собора: ржавые крыши, антенны и прочую питерщину, а это эстету Гордееву не нравилось. В ожидании Грушницкой в таком месте действительно уместно было подкрепиться. Кормили тут спаржей с пармской ветчиной и медово-уксусным соусом, маринованным лососем с корочкой из зелени. Гордеев заприметил еще стейк из осетрины, но решил отложить до другого раза. Чтобы сохранять свежесть мысли, надо иметь хотя бы относительную легкость в желудке.

Ресторан «Консерватория» был выбран не случайно, а с учетом профессиональной деятельности Грушницкой. Гордеев вытер губы салфеткой, сделал глоток минеральной и не удержался — снова заглянул в меню. Ясное дело, что возможность попробовать свежую бастурму, суджук или севанскую форель не лишена приятности, хотя и платить за такой ужин посетителям приходилось намного больше, чем в любом армянском ресторане. Но изрядные цены были продиктованы уровнем самого отеля. Гордееву же пришлось согласиться на встречу именно здесь, потому что так оказалось удобней Грушницкой, у нее в этой гостинице была назначена встреча с кем-то еще до адвоката…

Гордеев подумал, что вообще есть смысл иметь в виду это место для назначения деловых встреч — пока партнеры через мраморный холл дойдут до залитого светом стеклянного лифта и поднимутся на десятый этаж, у них будет время отметить, что у вас хороший вкус и, по всей видимости, хороший бизнес.

Она появилась точно в назначенное время — делового человека было видно сразу. Холеная женщина тридцати пяти лет, Александра Лазаревна Грушницкая была референтом крупнейшего, пожалуй, на сегодняшний день российского музыкального продюсера Степана Варенцова. Именно Варенцову непостижимым образом удавалось уговорить выступать в России знаменитых западных музыкантов, суперзвезд — как популярной, так и классической музыки. Сам Варенцов большую часть времени проводил за границей, так что его дела в России вела как раз Грушницкая.

— Чего вы от меня ждете, Юрий Петрович? — с любопытством спросила Грушницкая, закуривая длинную коричневую сигаретку — сигариллу. — Я кое-что слышала о вас, естественно, навела справки. Вы известный адвокат по уголовным делам, а я — музыкальный продюсер, что между нами общего? Я согласилась на эту встречу только, как вы понимаете, из спортивного интереса. Ну и еще вам повезло — у меня нашлось свободное время. Может быть, вы хотите выпросить у меня билет на предстоящий концерт Пола Маккартни? Тогда вы только напрасно время теряете. Я этими вопросами не занимаюсь, моя работа — заключение контракта и…

— Александра Лазаревна, — прервал ее Гордеев. — Я ценю то, что вы нашли для меня время, но билеты на концерт совершенно ни при чем.

— И…

— Мне нужна от вас информация относительно одного человека, которого я разыскиваю.

— Ага, — удовлетворенно сказала Грушницкая. — Это тоже нетрудно было предположить. Ладно, по крайней мере, вы не журналист, это успокаивает. Но при чем же тут я? Я его знаю?

— Полагаю, что да. Только не его, а ее. Это женщина.

— Ну, — грациозно покачала головой Грушницкая, — у меня много знакомых мужчин и женщин. Как вы понимаете, по роду работы я общаюсь с немалым количеством людей.

— Кажется, у вас много свободного времени? — усмехнулся Гордеев.

— То есть? Что вы имеете в виду?

— Вы совершенно не пытаетесь взять быка за рога. Не форсируете разговор. Не задаете мне прямого вопроса.

— Я для этого неплохо воспитана. — Фраза была сказана без всякого выражения, так что, похоже, это было правдой. А раз так, то резонно было бы предположить, что по истечении свободного времени Александра Лазаревна Грушницкая просто спокойно встанет и уйдет, даже если Гордеев сообщит ей о начале ядерной войны.

— Речь идет об Альбине Артемьевой.

Гордеев понял, что ошибся.

Грушницкая спокойно затушила свою сигариллу и поднялась, сохраняя всю ту же дружелюбную улыбку. Она собиралась уйти немедленно!

— Было приятно поболтать с вами, но, к сожалению…

Гордеев даже слегка растерялся. Он не ожидал такой реакции. Нужно было срочно что-то предпринять. Что в таких случаях говорят особо находчивые люди вроде Турецкого или Грязнова-младшего?

Опыт растет прямо пропорционально выведенному из строя оборудованию… Если эксперимент удался, что-то здесь не так… Даже маленькая практика стоит большой теории… Черт, это все не то!

Гордеев вскочил и упал перед Грушницкой на колени. Она вытаращила глаза, и весь ее светский лоск сразу сошел с нее. Гордеев понял, что первый шаг был правильный, но успех надо было закрепить — она все еще могла уйти.

Со всех столиков на них откровенно и удивленно пялились.

— Вы… — пролепетала Грушницкая. — Вы это зачем?..

— Давайте уедем отсюда, — тихо сказал Гордеев. — Это очень важно. Никто не пострадает, я обещаю. Я работаю на ее мужа, он ее ищет.

Грушницкая механически, и даже с облегчением, кивнула.

Они поехали к нему в офис — на Таганку, конечно, а не в Химки. Слава богу, Розанова на работе не оказалось, так что обошлось без лишних разговоров и объяснений.

Гордеев усадил Грушницкую в свое любимое кресло и запер кабинет изнутри.

Около часа ушло у него на то, чтобы заставить ее говорить. Разумеется, это был далеко не рекорд. Когда Гордеев работал следователем в Генеральной прокуратуре, ему случилось однажды проводить допрос знаменитого фальшивомонетчика Простужаева, умудрившегося молчать десять часов подряд. Из них только последние полчаса фальшивомонетчик давал показания. И то подельников не выдал.

— Ладно, — сказала Грушницкая. — Мне очень нелегко говорить эти слова, но я сделаю над собой усилие, веря, что оно будет спасительным. Хотя, не исключено, что я вам даже благодарна за такую возможность…

— Какую возможность?

— Высказаться. Быть может, это просто моя внутренняя потребность — высказаться. Могла ли бы я жить дальше и нести это бремя одна?

— Вы о чем?

— Честно говоря, сама не совсем понимаю…

Гордеев засмеялся вместе с ней — кажется, накал спал, и отношения перешли в разряд чисто деловых. Это адвоката, разумеется, вполне устраивало.

— Может быть, у вас и есть такая внутренняя потребность, — заметил все же Юрий Петрович, — но в таком случае это ваше дело. Меня же интересуют обстоятельства вашего знакомства с госпожой Артемьевой…

— Да-да, я понимаю, — перебила Грушницкая. — Наша встреча произошла по воле случая. Мир, оказывается, не так уж плохо устроен, если происходят подобные вещи, верно? В этой истории, честно говоря, я вижу для себя единственную возможность спасения. Другого шанса у меня не было.

— Теперь я вообще ничего не понимаю, — удивился Гордеев. — Вы о чем?!

— Об этом самом знакомстве. Но… наберитесь терпения, ладно? Иначе вы ничего не поймете, а своими вопросами только осложните мне задачу.

Гордеев кивнул.

— Итак, что же произошло? Боюсь, я не способна описать. Как объяснить глубокое потрясение, которое оставило неизгладимые последствия? То, что я считала прочным, рухнуло в один момент. До некоторых пор я жила, заботливо охраняя свой семейный покой, не отдавая себе отчета в необычности моей семейной жизни. И вдруг за одну неделю я оказалась во власти эмоций, которые приобщили меня совсем к другому миру, миру незнакомому, к миру всех тех, кто живет не так, как я. Этот мир огромен, а я ничего о нем не знала.

Гордеев вздохнул:

— Если вы хотите, чтобы я понял вас и чтобы это произошло в ближайшем будущем…

— Я должна придерживаться конкретных событий и меньше рассуждать о своей рефлексии? — усмехнулась Грушницкая.

— Вот именно. По крайней мере, я бы попросил вас, — поправился Гордеев.

— Ладно. Представьте себе, я была замужем почти десять лет и считала себя счастливым человеком. Я никогда, насколько бы это ни казалось вам маловероятным, не задумывалась, счастлива ли я. Мое счастье был чем-то само собою разумеющимся — как то, что я замужем, что у меня нет детей, что мне тридцать четыре года и тому подобное. Наверное, я могла бы еще кое-что добавить к этим сведениям, больше рассказать о себе, но это кажется мне лишним, по крайней мере сейчас. Тем более, — она лукаво посмотрела на Гордеева, — боюсь, что вы все про меня и так уже разузнали.

Он покачал головой:

— У меня не было времени.

— Ну так вот. Женщин часто считают самовлюбленными и даже прощают им это качество. Иногда это верно, иногда. Но не в моем случае. Моя собственная персона не слишком меня интересует. Проблемы секса не волновали меня ни до замужества, ни после. Меня вполне удовлетворяла наша интимная жизнь, и я считала нашу семью нормальной супружеской парой. Все шло очень хорошо… никаких сомнений. Наслаждение — о нем пишут в романах, его показывают в кино, немного преувеличивая… Речь идет наверняка о каких-то одержимых, вы не находите?

Гордеев улыбнулся.

— А в остальном, — продолжала Грушницкая, — что могло побудить меня анализировать мое существование? Я существую — и этого достаточно. Вплоть до того вечера — я чуть не сказала рокового, но почему, собственно, и нет, если я считаю его определяющим для своей жизни? — моя жизнь нравилась мне: ведь я не скучала, не думала о смерти. Это вовсе не значило, что я — полная посредственность, нет, я была заурядным человеком, вот и все. Наверное, мне бы подошел эпитет «уравновешенная». Уравновешенный человек — это явление довольно редкое. Что еще? Я закончила театральный институт, по специальности музыкальный критик. Но быстро вышла замуж и почти не работала… до недавнего времени. Перехожу к сути дела. Все произошло полгода назад. Об обстоятельствах, видимо, следует рассказать подробней. Мой муж — банковский чиновник. Нет, это определение неверно, оно у меня случайно вырвалось. Впрочем, оставим его, уточнив: в то время Артур был заместителем директора одного из отделений крупного столичного банка. Очень скоро он стал директором. В тридцать восемь лет занимать пост директора отделения банка — это, возможно, не такая уж редкость по нашим временам, но согласитесь, все зависит от уровня банка, так вот Артур работает в очень солидном банке. Если он справится с некоторыми проблемами частного порядка, то в один прекрасный день, к собственному изумлению, окажется министром финансов.

Конечно, мы жили в полном достатке, без каких бы то ни было забот, во всяком случае, без затруднений, что, с чьей-то точки зрения, возможно, уже роскошь. Но ведь так было не всегда. Когда я выходила за него замуж, ничто не предвещало столь блистательной карьеры, понимаете?

— Успешный мужчина — тот, кто зарабатывает столько, сколько его жена не может потратить, — пробормотал Гордеев.

— А успешная женщина? — заинтересовалась Грушницкая.

— Та, что сумела найти такого мужа.

— Остроумно, — оценила она. — Так вот. У меня и самой были кое-какие деньги, завещанные отцом. Он был довольно успешным бизнесменом, умер после третьего инфаркта. Ну и еще у меня было то преимущество, что я не подвержена экстравагантным желаниям, как это часто случается с женами новых русских. Мне, например, подходит любая, самая простая, одежда, и я совершенно не падка на украшения и драгоценности. Каждое утро к нам приходила прислуга и освобождала меня от домашних забот. В полдень она уходила, и это меня тоже вполне устраивало: я любила побыть одна в нашей квартире, она как бы становилась моим личным государством. Живущая прислуга нарушила бы мой покой и уменьшила ощущение власти. К счастью, мы жили в городской квартире, недостаточно большой для того, чтобы поселить в ней прислугу. У нас не было детей и домашних животных. Мой муж любил ложиться рано. Мы редко встречались с друзьями. Если же мы куда-нибудь шли, ему, как правило, достаточно было моего общества. Как-то один его коллега пригласил нас на семейный ужин. О том, чтобы отклонить приглашение, не могло быть и речи, но и у Артура, и у меня вульгарность этой пары вызвала отвращение. Особенно неприятной была жена с ее бросающимися в глаза снобизмом и дурновкусием. Конечно, мы сочли себя обязанными через несколько недель, в свою очередь, пригласить их, однако мы выбрали для этой цели ресторан, предпочитая потратить больше денег, но не устраивать ужин дома, в более интимной обстановке, что могло повести к нежелательному сближению. Они, естественно, догадались о причинах такой сдержанности, и наши отношения на этом закончились.

У меня, конечно, были и личные друзья, например подруга детства. Несколько лет назад ее муж, работавший, как и мой, в банке, получил назначение за границу. И с тех пор мы лишь изредка перезваниваемся. Институтские друзья тоже разлетелись кто куда — в большинстве своем они вынуждены были зарабатывать на хлеб насущный любыми способами и, как мне кажется, сами стали меня избегать. В общем, вот так я и жила, вполне всем довольная, безмятежно и без желаний — в мирке, который другому человеку мог бы показаться обезлюдевшим. Так было вплоть до того вечера, когда мы праздновали в десятый раз — почти как всегда, в одном и том же ресторане — годовщину нашей свадьбы. Там-то все и произошло.

— Что произошло? — не удержался Гордеев. А скорее, даже сделал это нарочно, чтобы напомнить о своем присутствии и не дать истории превратиться в женский роман. Рассказывала Грушницкая, впрочем, хорошо, слушать ее было интересно.

— Я же вам говорю. И Артур, и я — мы оба тогда придавали большое значение ритуалам. Артур вернулся из банка немного раньше обычного. Ушел до конца рабочего дня? Едва ли. Я, помню, еще подумала: неужели он, обычно такой медлительный, специально поторопился? Во всяком случае, он явился в хорошем настроении, держа в руке розу на длинном стебле, — у меня была изогнутая высокая ваза с узким горлышком специально для таких цветов, и мой муж следил, чтобы она не пустовала.

— Похвально, — оценил Гордеев.

— Еще бы, — вполне серьезно ответила Грушницкая. — Так вот, едва войдя в дом, Артур закрылся в ванной комнате и стал приводить себя в порядок. Его уже ждал коньяк. Не думайте, что он пьет каждый вечер, он не пьет даже по праздникам, а только под настроение — в общем, довольно редко. В тот вечер, сочтя ненужным согласовывать это с мужем, я, естественно, поставила коньяк и рюмки на столик перед диваном. Наконец появился Артур. Он был в темном костюме и в галстуке с каким-то немыслимым узором — мой подарок по случаю годовщины. Взглянув на часы, он заметил, что у нас еще масса времени. Было только шесть, а мы не могли явиться в ресторан раньше половины восьмого. Значит, из дому надо было выйти в четверть восьмого, даже позднее… Но нас занимало сейчас не столько это, сколько вопрос о том, чем заняться оставшееся время. И дело было не в том, что мы скучали вместе, нет, совсем наоборот, почти все вечера мы проводили дома вдвоем, и я очень любила эти спокойные часы, эту атмосферу доверия. Но в тот вечер, нарядившись, чтобы идти в ресторан, мы не знали, куда себя девать, — словно чужаки в собственном доме, какие-то ненастоящие, от себя не зависящие. Как актеры на сцене. На мне было платье с глубоким вырезом, и я очень старалась выглядеть так, как должна выглядеть женщина еще молодая, влюбленная, счастливая.

Муж похвалил мое платье, я поговорила с ним о его работе, об изменениях в привычном распорядке нашей жизни, вызванных его предстоящим назначением на новый пост. Будет ли у него время приезжать домой обедать? Наконец Артур заметил, что уже десять минут восьмого. Я возразила, что мы ни с кем не уславливались о встрече и никто нас, собственно, не ждет. Он не унимался… Но теперь, когда наконец настало время выходить, на меня нашло желание помешкать. Ну к чему спешить: ведь столик у нас заказан. Мне хотелось что-нибудь выкинуть. Почему бы нам, например, немного не пошалить и не заняться любовью?.. А ужинать отправимся позже. Это будет чудесно! Войти в тот элитный камерный ресторан часов в десять, в одиннадцать, пройти через зал, уже полный публики, — это казалось мне почему-то заманчивым. Артур же считал это неприличным. Я начала поддразнивать его, целовать, и что-то действительно произошло между нами… Однако чуть позже назначенного часа мы все же вошли в ресторан.

У стойки бара в нетерпеливом ожидании сидело несколько пар — они с явным подозрением оглядывали каждого входящего. И не зря: только два столика в зале оставались еще не занятыми. Они были заказаны, о чем свидетельствовали соответствующие таблички.

К моему удивлению, Артур, сразу попросил принести ему выпить. А мне протянули длиннющее меню, и я немедленно погрузилась в него: я люблю помечтать, когда мне предоставлен свободный выбор. Однако ужин я выбрала достаточно умеренный. Артур же колебался, и я увидела, что присутствие метрдотеля начинает давить и на него. Тогда я попросила метрдотеля подойти к нам чуть позже…

Свеча освещала наш столик, и рыба, которую нам собирались подать, уже пылала в вине, когда они вошли…

— Кто? — спросил Гордеев, слушавший этот пустой, казалось бы, рассказ с неослабевающим вниманием.

— Не торопитесь, всему свое время.

— Торопиться — моя профессия. Точнее, успевать вовремя.

— Хм… — Грушницкая испытующе посмотрела на адвоката. — Так вот, я скажу вам сразу главное. Готовы?

— Я весь внимание, — заверил адвокат.

— Отлично. Вошли не двое — передо мной было единое целое, некое слитное существо. — Она снова внимательно посмотрела на Гордеева, но его лицо оставалось непроницаемым. Грушницкая продолжила: — Женщина была брюнеткой. Прямые волосы, челка, светлая кожа, большие зеленые глаза. Все это я отметила с первого взгляда. Высокая, тонкая, ладно скроенная. От нее исходило ощущение силы. Она твердо стояла на земле. Одета была элегантно и просто — вся в черном. Ничто не бросалось в глаза, а в целом привлекало внимание. Ей очень шла эта изысканно-грубошерстная ткань, которую обычно не надевают в такой ресторан да еще в такой час. Но глядя на нее, я подумала, что это я сама одета не так, ибо вкус ее был, несомненно, безупречен. Что же до мужчины, то это был словно ее негатив. Элегантный, как и она, но совсем в другом роде — с долей небрежности, не доходившей, однако, до неряшества. Это было гармоничное несоответствие, они одновременно были и похожи, и различны. Довольно долго постояли, обсуждая что-то с метрдотелем, а затем прошли к столику. Но вместо того чтобы сесть, как мы с мужем, друг напротив друга, они предпочли сесть рядом. Столик был невелик, и им, казалось, было немного тесно.

— Ваш муж также был впечатлен это парой? — спросил Гордеев.

— Артур сидел к ним спиной, но я не yверена, что он был бы поражен их совершенством, если бы даже мог их видеть. У меня же сложилось такое впечатление, будто я смотрю удивительный балетный дуэт. Каждый жест у них был согласован, каждое движение казалось координированным, точно рассчитанным, необходимым.

— Например?

— Ну, например, она взяла сигарету. Он вынул зажигалку. При свете язычка пламени я перехватила взгляд, которым они обменялись, и у меня возникло ощущение, что я подсматриваю интимную сцену в чужой спальне, хотя они не делали ничего непристойного. Но они вели себя так, словно никого больше не существовало. Знаете, это было потрясающе!

Я взглянула на Артура. Он о чем-то оживленно рассказывал, но я уже не слышала. Вообще-то меня часто огорчала его замкнутость. Но в тот вечер я была вознаграждена сторицей. Казалось, он вдруг открыл для себя новый способ общения. С неожиданной, незнакомой мне горячностью он рассказывал о своей юности, о студенческих друзьях, о родителях, которые всегда были слишком старыми и провинциальными, чтобы понимать его. И все это было мне безразлично, потому что мой взгляд, словно заколдованный, то и дело возвращался к той женщине. Время шло, но не могло быть и речи о том, чтобы покинуть ресторан. Как затянуть ужин? Как попытаться понять, как разгадать тайну такого счастья?.. В какой-то момент Артур спросил меня, в чем дело? Он встревожился — что-то почувствовал. Я, кажется, его не расслышала. Да нет, ответила, что всем довольна. Нет, я не устала, напротив, мне очень хорошо, и я вовсе не озабочена… Что же было делать? Оторваться от этой пары? Спуститься на землю? Вернуться домой? Разорвать чары? Что скажете, господин адвокат? — Грушницкая достала новую сигариллу.

Гордеев молчал, он решил, что не будет вмешиваться в этот маловразумительный монолог, пока она не выговорится. Хотя кое-что уже вырисовывалось. Пара, которая так потрясла воображение Грушницкой, это ведь вполне могла быть… Ну ладно, не стоит забегать вперед.

Грушницкая между тем продолжала:

— И вот представьте, непривычная веселость Артура показалась мне вдруг вульгарной. И я впервые подумала, что всегда, до конца жизни, у меня перед глазами будет Артур. Эта мысль пронзила меня и показалась невыносимой! Представляете?! Не будет никого другого до самой смерти! У меня появилось такое ощущение, точно я в тюрьме и из зеркал выросли pешетки… Так, значит, до сих пор моя жизнь была сплошной мистификацией?! Я увидела свое нищенское счастье во всей его безоблачной посредственности и рядом с ним — магическую нить, связывавшую тех двоих. Казалось, они могли общаться лишь с обитателями других миров, а здесь, в этом зале, они были совсем одни, отъединенные от окружающих так же надежно, как если бы находились на подводной лодке или в космическом корабле. Они не видели ничего вокруг — только друг друга! И однако же — ни нежных жестов, ни прикосновений. Зачем им эти ничтожные знаки любви? Ведь они — одно целое. Навсегда. Есть, значит, другие люди, и любовь у них — тоже другая… Но тут, — Грушницкая засмеялась, — Артур взял мою руку, а я едва не отдернула ее — так возмутилась внутренне. Я думала: почему мне не суждено вот так же познать что-то особое, исключительное? Картина, представшая передо мной, так пронзила мое воображение, что я испытала острую боль. Я мысленно возмущалась несправедливостью жизни и снова и снова смотрела на них. А они понимали друг друга без слов — это бросалось в глаза. Будто от одного к другому непрерывно шел поток впечатлений и чувств. Достаточно было полувзгляда, полужеста. Как если бы они знали друг друга еще до того, как появились на свет. А с какой спокойной уверенностью они держались! Как двое людей, по собственному выбору связавших себя навсегда. Однако сама идея выбора предполагает наличие других возможностей, сомнения, колебания. Но для них не существовало другого пути — лишь тот, по которому они пошли. Между тем Артур говорил что-то о нашей жизни, дескать, она такая у нас счастливая. Он любит меня. В этот вечер — в виде исключения — он считает возможным сказать мне об этом. А я? А я впервые не знала, что ответить, я молчала…

Что значит «любить»? Желать другому добра? В данном случае — да! Быть собственницей, рассматривать любимого как свое достояние? Да, и это тоже. И я вдруг поняла, что это ограниченное, немного мещанское существование, которое так нравилось Артуру, я выбрала сама. Разве потерпела бы я, чтобы моего мужа видели рядом с другими женщинами? До сих пор у меня не было почвы для ревности, но я знала, что она дремлет во мне. Артур — это мое. Однажды я зашла в банк под пустейшим предлогом: утром я намеренно забыла попросить у мужа денег, чтобы иметь возможность неожиданно заглянуть к нему на работу после обеда. Ничто тогда не вызвало у меня опасений. Я внимательно осмотрела все вокруг — ни одна из хорошеньких девиц не показалась мне чрезмерно соблазнительной, а при виде кабинета Артура — стеклянной клетки в конце зала, я окончательно успокоилась. С тех пор я больше не думала об этом. — Грушницкая вдруг замолчала и внимательно посмотрела на Гордеева: — Что с вами, Юрий Петрович?

Гордеев вытер пот со лба. Он не знал как быть. С одной стороны, ему смертельно хотелось прервать ее серией четких, конкретных вопросов, на которые можно будет получить такие же четкие ответы, с другой — он боялся, что тогда может вообще ничего не услышать.

— М-м, — сказал адвокат, — я весь внимание. Главное, не теряйте нить.

— Не сомневайтесь, — успокоила Грушницкая.

14

После недолгой паузы она продолжила свой чрезмерно эмоциональный и откровенный, но лишенный необходимых адвокату фактов рассказ:

— И вот тогда у меня вдруг возникло сомнение… нет, не в муже, а в моей любви к нему. В его любви ко мне, в наших отношениях, составлявших суть нашей жизни. А все потому, что я увидела другую пару, совсем на нас не похожую, настоящую… Конечно, я смотрела на этих двух незнакомцев глазами человека, одержимого древней, как мир, неосуществленной мечтой. Как хотелось бы мне узнать, что лежит в основе такого союза! Похоже, они были завсегдатаями этого ресторана, и я могла бы, по крайней мере, выяснить их имена. Жалкий кончик ниточки, на которую можно нанизывать мечты. Представляю себе, как удивился бы и как, наверное, был бы даже шокирован Артур, услышав, о чем я спрашиваю метрдотеля, но какое это имело значение? Меня удержало не это. Просто я решила не узнавать о них ничего больше — лишь то, что наблюдала сама. Вот что произошло со мной. Надеюсь, вы понимаете, что это оказалось для меня совершенно исключительным переживанием? Возможно, я описала ситуацию слишком длинно, но я до сих пор не пыталась ее анализировать, а ведь в ней и моя жизнь. Я прекрасно понимаю, что злоупотребляю вашим терпением, и…

Гордеев протестующе поднял руку.

— Да-да… Но, надеюсь, вы поймете меня. Я не жду от вас непременного одобрения моих действий, но… все же хочу ввести вас в курс и последующих событий.

— Я не против, — с облегчением выдохнул Гордеев, уже испугавшийся, что деликатная дама сейчас смотает удочки, и все закончится, так и не начавшись.

— С той минуты, как я поняла, что не люблю Артура, с той минуты, как все, что было существом моей жизни, предстало предо мной гигантской ошибкой, состояние длительной спячки, неосознанного оцепенения сразу кончилось. Во всяком случае, с длительным ничегонеделанием в пустой квартире было покончено. Закончились как приступы бесконечного наведения чистоты, так и следовавшие за ними периоды бесплодных мечтаний. После десяти сумеречных лет я вышла наконец в шумный мир людей. Я тотчас решила перестроить свою жизнь — полностью и на другой основе. Надо заново начинать — слишком многое уже принесено было в жертву лжи. Теперь я знала, что все может быть иначе, и это придавало мне силы. Но прежде всего, в предвидении возможной независимости мне следовало внутренне настроиться иначе. Слишком долго я была вещью — пора было становиться человеком. Я была не юная дурочка и не обманывалась насчет прочности той свободы, к которой так стремилась, — конечно, это была всего лишь химера, и она могла рассыпаться в прах, едва я бы себя вновь с кем-то связала. С другой стороны, ну так что же?! Какого черта, собственно говоря?! Просто тогда, расставаясь с этой свободой, я буду твердо знать, почему я так поступаю. Ведь должен же существовать где-то человек, действительно предназначенный мне судьбой! Быть может, он совсем близко, и потому я его не замечаю, или он слишком далеко, и потому я не могу до него добраться. Но если ему и мне суждено встретиться и стать одним целым, мы найдем друг друга. Вот как я думала. Итак, я почувствовала необходимость немедленно сбросить с себя ярмо, а заодно — надо быть великодушной — снять цепи с Артура.

Мой первый шаг был весьма скромным: я посоветовала мужу не приезжать больше в полдень обедать домой. Его положение на работе изменилось, и это было вполне здравое предложение. Я сослалась на то, что он понапрасну теряет время и что такой распорядок дня давно изжил себя. Мне кажется, он удивился моей горячности, хотя и согласился со мной. Осознав, что мне безразлично, на что Артур употребит эти освободившиеся два часа, я ощутила сладкое чувство свободы: ведь тюремщик, как и узник, тоже прикован к своему месту. Но, естественно, я не могла поделиться с Артуром своими мыслями. Как же теперь приступить к главному? Объявить о том, что я хочу снова начать работать? Абсурдно, но факт: для женщины в моем положении свобода означала возвращение к труду, к тому самому труду, что порабощает столь многих!

Вывод этот заставил Гордеева искренне расхохотаться и подмигнуть Грушницкой. Она тоже была довольна сказанным и продолжала:

— В свое время, еще на последнем курсе института, я сотрудничала с одним однокашником, который уже тогда был полон грандиозных концертных планов — относительно гастролей в России разных эстрадных знаменитостей.

— Вы говорите о Варенцове?

— Вот именно. У него тогда мало что получалось, а кроме того, как только наши материальные возможности это позволили, Артур настоял, чтобы я отказалась от работы и проводила дни дома. С тех пор, как я уже сказала, прошло десять лет. То, что он мог содержать семью, видимо, придавало ему уверенности, которой ему так часто не хватало в других обстоятельствах. Честно говоря, я сомневалась, что мне удастся восстановить с Варенцовым какие-то отношения, а ведь они в свое время были очень дружескими и теплыми, но постепенно оборвались. Но я держала такой вариант в голове. Прошла неделя с тех пор, как Артур перестал приезжать домой в полдень, и я начала жаловаться, что скучаю, что мне совершенно нечем себя занять, а это в наши дни абсолютно недопустимо, — словом, появился предлог, для того чтобы заговорить о работе… Хорошо бы поступить в какое-нибудь издательство, например, или — почему бы и нет? — по старым следам в какой-нибудь музыкальный журнал или агентство. Все произошло так, как я и предвидела, притом без всяких осложнений. С тех пор как открытие, что я не люблю мужа, принесло мне свободу, я строила свою новую жизнь с терпением и тщательностью муравья. Меня можно было сравнить с заключенным, продуманно и расчетливо готовящим смелый побег. Что сталось бы со мной, не случись того потрясения? Но я же сама это потрясение вызвала! Другая на моем месте, без сомнения, и не заметила бы той пары. А теперь вот постепенно менялась и моя жизнь.

Однажды Артуру пришлось задержаться на общем собрании банковских служащих. И я знала, что его не будет дома допоздна, значит, у меня появилось время заняться своими проблемами. Вы понимаете?

Гордеев сосредоточенно кивнул.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Короче, я встретилась со Степаном Варенцовым, и этот момент оказался для меня поразительно удачным. Он принялся меня уверять, что вот уже несколько месяцев занимается поиском кандидата на вакантное место своего референта. А когда я выразила беспокойство, что за прошедшие десять лет потеряла всякое представление о современной музыке, он беззаботно махнул рукой и расхохотался. Правда, потом Варенцов заметил, что квалифицированные сотрудники в наше время встречаются довольно часто, а вот людей, обладающих определенными моральными принципами, найти труднее. Ему уже не раз случалось ошибаться, но он убежден, что со мной такой проблемы не возникнет. В общем, положение мое сразу определилось. Последние годы мой босс много путешествует. Русских продюсеров сейчас все больше ценят за границей.

— Правда? — с сомнением сказал Гордеев.

— Это верно, во всяком случае, в отношении Варенцова, — заверила Грушницкая. — Словом, я появилась в его компании очень кстати, поскольку хорошо знала Степана и смогла снять с него бремя каждодневных забот и дать возможность плодотворно работать. Теперь он мог всецело отдаться своим безумным затеям. Цитирую его почти дословно. Жалование, которое он мне предложил, — сама я этого вопроса не поднимала, — намного превосходило мои запросы. Вообще, меня бы ничуть не обеспокоило, если б я мало зарабатывала, а вот то, что я зарабатываю много — в моем представлении, — внушало мне большую уверенность в себе.

— А как муж отреагировал?

— С Артуром и на этот раз все обошлось, даже проще, чем я предполагала. Я боялась, что он разволнуется, тут же придумает массу возражений. Он же, напротив, нашел мою идею удачной и вполне понял нежелание посвящать его в мои планы, пока не будет чего-то реального. Он чувствовал, что последнее время я нахожусь в подавленном состоянии, и искренне надеялся, что перемена в образе жизни пойдет мне на пользу. Он, со своей стороны, крайне обеспокоенный моей депрессией, тоже пытался что-то придумать и хотел предложить мне, наоборот, поехать отдохнуть! Но раз я решила по-другому… А потом, ведь я всегда, в любую минуту могу отказаться… Если, скажем, буду слишком уставать… Ха! Даже смешно.

Уже через неделю моя жизнь оказалась заполненной до отказа. Не успела я появиться в фирме Варенцова, как меня подхватил нескончаемый водоворот дел, Степан уже не мог без меня обходиться — в плане профессиональном, конечно, ибо в остальном… У него, оказалось, были две официальные любовницы, но еще, как я подозреваю, и немало увлечений. К счастью, этой стороной его жизни занимаюсь не я — в этом состоят основные обязанности его личной секретарши. Ей приходится следить за тем, чтобы дамы не сталкивались друг с другом, улаживать трудности и даже разрешать драматические ситуации, что уже случалось и наверняка повторится не раз. В вопросах же профессиональных Степан не перестает удивляться моей необыкновенной способности вживаться в дело и не понимал, как он мог до сих пор заниматься один всем тем, что теперь он делит со мной!

— От скромности вы не умрете, — заметил Гордеев, хотя ему, в сущности, было глубоко наплевать.

— Привожу в точности его слова, — объяснила Грушницкая. — Примерно через пять месяцев работы я уезжала в Лондон с целой кучей нерешенных проблем. Степан просил меня встретиться там с ним, так как он сначала поедет в Испанию и Португалию, а уж потом — в туманный Альбион. В общем, до встречи с ним я должна была подготовить встречу с одной капризной, даже не звездой — звездочкой, гастроли которой Варенцов позарез хотел устроить. Перспектива провести два дня за границей очень меня обрадовала. Я немного боялась, как бы Артур не начал ворчать, что работа отнимает у меня слишком много времени, но все прошло гладко. Он лишь пошутил, что будет вполне удовлетворен, если я хотя бы останусь по эту сторону Атлантики. Мне очень нравилась моя новая жизнь. Я чувствовала себя раскрепощенной, хотя у меня появились всевозможные обязанности, обязательства, я стала уставать. Но только теперь я до конца постигла бедность и пустоту моей прежней жизни… если только я все не придумала. — Она лукаво посмотрела на адвоката.

Гордеев даже поперхнулся от неожиданности.

— Нет, конечно нет, — засмеялась она. — Знаете, честно говоря, я очень рада, что рассказываю вам эту историю. Долгое время я как будто с трудом вспоминала, что же побудило меня искать перемен. Как бы сквозь туман видела ту пару, из-за которой пришел в движение любопытный механизм моего освобождения, и иногда спрашивала себя: а существовали ли на самом деле те двое и встречала ли я их? Быть может, рано или поздно все это как-то объяснится, думала я. Конечно, я имею в виду не факты, ибо они неопровержимы. Итак, мы подошли к самому главному.

Из Лондона я поздно вечером позвонила Артуру, и оказалось, что его нет дома. Мобильный телефон не отвечал. Это было просто невероятно! Я ломала голову, где же он мог находиться? Он, мой Артур, у которого нет близких друзей. Только бы с ним ничего не случилось. Мне уже начало казаться, что он в больнице. А я в Англии — и ничем не могу ему помочь. Да в самом ли деле по мне эта новая жизнь? В общем, я провела ужасную ночь, а утром наконец дозвонилась до мужа. Он был в отличном настроении и клялся, что я, должно быть, не туда попала, так как вчера вечером он никуда не выходил. Артур заявил, что решил воспользоваться моим отсутствием, чтобы последить за здоровьем, сходил в бассейн и рано лег спать. После этого разговора на сердце у меня стало тревожно.

Тем не менее я выполняла свои профессиональные обязанности. Довела переговоры с сумасшедшими рокерами до конца. Варенцов остался доволен. Он уезжал утром, а я собиралась лететь вечером, чтобы день провести в Лондоне без всяких дел. Едва ли не впервые после замужества я оказалась одна — совершенно одна! Меня так и подмывало вкусить холостяцкой жизни, но я решила лететь самолетом в тот же день…

Я вот о чем все время думаю: стать свободной женщиной — разве это легко? Освободиться от другого — да, но от собственных влечений?.. Ведь надо от столького отказаться! В который раз я вновь пересматриваю свои как будто бы уже бесповоротные решения. Почему прочность брака в значительной степени зависит от того, сколько времени супруги проводят вместе? Не говорит ли это о ненадежности чувств?

— Я не знаю, — честно сказал Гордеев. — Я знаю много женатых пар и много разведенных. У всех свои истории. Они похожи и… непохожи. Продолжайте, пожалуйста.

— Постепенно я пришла к выводу, что окружающий мир за те полгода ничуть не изменился — поколебалось лишь спокойствие моей скромной персоны. Когда я ехала в аэропорт и думала о муже, я испытывала только одно желание: вернуться в себя, уползти в свою раковину и забыть о вдруг проснувшемся тщеславии, которое едва не стоило мне счастья. Мне кажется, за эти полгода я обошла вокруг себя самой, как вокруг света, и теперь знаю достаточно, чтобы решить, чего я хочу на самом деле. В общем, я поняла, что не могу жить иначе. Разве побег мой был столь необходим, обогатил меня чем-нибудь? Впрочем, это не имеет значения… все равно никогда уже мне не стать той, что я была раньше.

Итак, во второй половине дня, уж точно не помню во сколько, я села в самолет в аэропорту Хитроу. Заснуть я не смогла, как ни старалась. Я не принимаю снотворное в самолетах, после этого голова квадратная. Вы спите в самолетах, господин адвокат?

Гордеев покачал головой.

— И правильно. Я хорошо помню, что уселась, даже не взглянув на соседа, и постаралась устроиться поуютнее. Книга, плеер, коктейль… Лишь вооружившись всеми этими необходимыми вещами, я повернулась налево. И увидела женщину с классическим профилем и гладко зачесанными волосами. Это была Она.

— Кто? — спросил Гордеев.

— Та самая женщина из ресторана, которая изменила мою жизнь.

— Давайте наконец называть вещи своими именами, — взмолился Гордеев. — Вы говорите об Альбине Артемьевой?

— Да, но тогда я еще не была с ней знакома.

— Значит, все же познакомились?

— Наберитесь терпения.

— Да уж терплю, — пробурчал Гордеев.

— Знаете, это просто необъяснимо, что я снова увидела ее. Будто колесико судьбы сошло с места, будто произошла ошибка. Она должна была навсегда исчезнуть с моего горизонта — а она сидела рядом со мной. Такое случается лишь однажды. Я думала: страдает ли она от разлуки, о протяженности которой я, естественно, не могла судить? Нет, конечно, не страдает: такую любовь не может убить разлука. В подобном чувстве нет места сомнениям. Вот это-то и было чудом. Убежденная в главном, я смотрела на эту женщину, а ведь, в сущности, еще совсем молоденькую девушку — но такую спокойную, уверенную в себе, словом, такую же, какой я видела ее в тот первый раз. И конечно, образ ее спутника незримо присутствовал рядом с нею.

— То есть она была одна?

— Она была одна, — подтвердила Грушницкая. — Самолет тем временем взлетал. Небо в иллюминаторах из темного стало черным: в ту секунду, как мы оторвались от земли, опустился густой туман. Помню, я любовалась изысканным багажом своей соседки: все вещи были разных размеров и формы, но близкие по материалу и цвету. Они представляли собой как бы одно семейство. Мне хотелось на чем-то сосредоточить внимание и попробовать отвлечься от болтанки — самолет то и дело нырял в ямы, хотя нас уверяли, что все нормально. Но как?

Я обратила внимание, что на безымянном пальце моей соседки нет обручального кольца, но это в конце концов ничего не значит, ибо она, конечно, выше всяких условностей. Интересно, сколько ей лет, думала я. Должно быть, около двадцати пяти. А может, чуть меньше.

— Меньше, — кивнул Гордеев.

— Вот видите, вы все знаете лучше меня.

— Я, пожалуй, больше ничего и не знаю, — защитился Гордеев, хотя, конечно, это не было правдой. Взять, например, хотя бы то же обручальное кольцо. Он знал, что по договоренности с мужем Альбина его просто не носила: это испортило бы ее имидж молоденькой манекенщицы. — Продолжайте, пожалуйста. Вы познакомились?

— Да. Первой заговорила она. Сама бы я не решилась на это, несмотря на то что мне уже приходилось общаться с довольно знаменитыми людьми, тут бы я спасовала — все-таки эта женщина изменила мою жизнь. Она любезно осведомилась, хорошо ли я себя чувствую. Я что-то пробормотала в ответ, тогда действительно воздушные ямы следовали одна за другой. Я слабо улыбнулась, и вдруг что-то всколыхнулось во мне, словно неистовые волны прорвали плотину. Я позволила накопившимся во мне вопросам вырваться наружу. Сначала самые банальные: как ей удается так спокойно переносить качку? «Я столько часов провела в воздухе и много раз облетела вокруг земли», — ответила она и продолжила разговор: приземление будет нелегким, в любом случае мы намного опоздаем, если вообще нас не посадят на другом аэродроме, как с ней уже бывало… Да, на прошлой неделе… Она посмеялась над подобной перспективой — все непредвиденное явно забавляло ее. Как человека свободного, который наслаждается игрой воображения! Я же при мысли о том, что нас могут посадить где угодно, встревожилась. К тому же мне хотелось как можно скорее добраться до Артура. Или хотя бы предупредить его, чтобы он знал, где я! А моя соседка смеялась над моим волнением, придумывала тысячи возможных осложнений. Тогда я вдруг осмелела и спросила, ждет ли ее кто-нибудь в Шереметьеве. Она, казалось, была удивлена. Нет, но она оставила там свою машину… А кроме этого верного друга, она не представляет себе, кто бы еще мог ее ждать. Сказано это было очень просто, без всякой горечи, как нечто само собою разумеющееся. Но ведь у нее есть друзья? Ну, конечно, у всех есть друзья. Но друзья, которые приехали бы ради нее в Шереметьево… Она сделала недоверчивую гримаску. В сущности, у нее даже есть муж. Но он не знает, что она прилетает. Они уже практически в разводе. Тут же я узнала, что все ее время отнимает работа — подиум, вот почему она много разъезжает. Да, она работает для модельного агентства «Стар Лайтс»… Она произнесла название, которое мне ни о чем не говорило. Внезапно небо просветлело — мы приближались к Москве. Меня охватила паника — нет, я не могу расстаться с ней вот так! Лучше бы я вообще ее не встречала никогда! Но теперь это невозможно. И вновь за меня, без моего участия, сработал некий беззастенчивый механизм. Все, что произошло, несомненно, имело какой-то смысл. И мне пришлось повиноваться и все-таки попробовать разгадать тайну — тайну совершенства, тайну успеха. Как всякий робкий человек, я накрутила себя и с каким-то поистине злобным бесстыдством принялась выпаливать все подряд: и про годовщину, и про ресторан, и про впечатление, которое она на меня произвела, и про открывшиеся у меня вдруг глаза, и про последствия. Я смеялась, чтобы придать большую легкость словам, хотя слезы то и дело подступали к горлу. Я рассказала ей, как, дойдя в своих рассуждениях до логического конца, обрела наконец свободу и вот теперь сижу в самолете рядом с ней. Она смотрела на меня, а я все говорила, объясняла, как я предполагаю строить дальше свою жизнь… Она слушала меня, не прерывая, явно удивленная, но все с тем же непоколебимым спокойствием. Какой же издерганной, уязвимой, растревоженной чувствовала я себя рядом с этой женщиной, исполненной такой безграничной уверенности в себе. Наконец после долгой паузы она заговорила:

«Подождите, когда это было и где? Вы совершенно уверены? Но как все это, однако, странно…»

Она достала из сумочки электронную записную книжку. Ну вот, подумала я, а еще говорят, модели — непроходимые тупицы. Она пощелкала по кнопочкам, пытаясь восстановить в памяти прошлое, найти какие-то зацепки.

«На тот день у меня ничего не записано. Вы правда уверены?»

Отвечать мне казалось излишним. Ну, конечно, я точно помнила — и еще как помнила! Она опять заговорила:

«Ах да! Но это было не приглашение… И не что-то запланированное… Поэтому я и не записала… В тот вечер мы показывали свою коллекцию… И в ресторане я была с молодым англичанином, нашим покупателем. Меня попросили куда-нибудь с ним пойти. Мы ходили в кино, смотрели какой-то дурацкий фильм. Но я совсем не знала его, вот что странно. Впрочем, кажется, он был очень мил. А после того ужина я больше ни разу его не видела».

Улыбка исчезла с ее лица. Она вспоминала.

«Этот мальчик был действительно мил. Совсем-совсем не похож на моего мужа-психопата. У меня муж — знаменитый художник, — она засмеялась, — встретите его, не говорите, что знакомы со мной. А тот мальчик… интересно, я ведь о нем забыла, а вот сейчас вспоминаю и вижу его совсем в ином свете… Но, конечно, не таким, каким вам нарисовало воображение. Совсем не таким». Она еще долго сидела, задумавшись, и потом сказала как-то очень значительно: «А быть может, из нас и правда получилась бы идеальная пара, только вы разглядели это лучше нас самих».

— И все? — спросил Гордеев. — Вы больше с ней не общались? Не обменялись телефонами, ничего такого?

Грушницкая покачала головой:

— Она мне еще сказала одну вещь, совсем не подходящую для молоденькой женщины. Что-то в том духе, что жизнь для каждого — лишь более или менее длительный путь, который человек проходит один, а все остальное — игра воображения. И если, например, со стороны вы производите впечатление женщины, довольной своей жизнью, этакой победительницы, разве вам от этого легче?

Гордеев крякнул от досады. А ведь она врет. Она общалась с манекенщицей и позже. Но почему она врет? Почему?!

— Что вы думаете обо всем этом? — спросила Грушницкая.

Гордеев делано пожал плечами:

— Мне кажется, люди обычно боятся верить в совпадения. Писатели боятся их использовать. Жизнь соединяет в один запутанный клубок и случай, и общее направление человеческой судьбы. Но в конце концов, победителей не судят.

Грушницкая улыбнулась ему с благодарностью:

— Знаете, это ведь моя любимая поговорка! Конечно, сильная воля много значит, но разве может она противостоять обилию свободного времени? И оно разрушило мою прошлую жизнь.

— Да, и еще одно, — спохватился Гордеев, когда они уже прощались. — По поводу предстоящего концерта Маккартни…

— Ну вот, — расстроилась Грушницкая. — Вы все-таки не утерпели, да? Но я же вам сразу сказала…

— Нет-нет, — перебил адвокат, — я просто хотел сказать, что мне всегда больше нравились «Роллинг Стоунз».

Грушницкая выпучила глаза.

15

Проезжая по Неглинной, Гордеев заглянул в «Глорию».

Денис Грязнов в этот день был олицетворением американского частного сыщика — ноги на столе, в руках газета, в голове пустота. Не хватало широкополой шляпы и кольта с длинным стволом. Но шляп Денис не носил, а револьверу предпочитал бельгийский пистолет «глок».

— Кофе хочешь? — спросил Денис, не опуская газету и не здороваясь. Он и так знал, кто мог таким наглым шагом войти к нему в кабинет.

— Воды хочу. — Гордеев сам прошел к холодильнику и взял из него маленькую бутылочку «Святого источника».

Кроме Дениса в офисе был еще, конечно, компьютерщик Макс. На немой вопрос Гордеева тот отрицательно покачал головой: это означало, что господа, которые намеревались шпионить за адвокатом в Химках, пока никак себя не проявили.

Денис газету так и не опустил. Неизвестно, что он читал, но Гордеев, присмотревшись, заметил с внешней стороны следующие строчки:

«…А одним из самых ярких событий открывшейся в Москве Недели мужской моды стал показ коллекции осень-зима 2004/2005 Дома моды Comme des Garcons, состоявшийся в отеле „Арарат Парк Хаятт“. Самая загадочная среди дизайнеров — основательница марки Рэй Чжуан — известна тем, что никогда не отвечает на вопросы журналистов».

— Но для обозревателя нашего издания было сделано исключение… — пробормотал Гордеев.

— Что? — сказал Денис, опуская газету.

— Ничего… А знаешь, Дэн, давно ты мне корочек никаких не делал.

— О господи, — сказал Грязнов-младший. — Что на этот раз нужно?

— Аккредитация на Неделю мужской моды.

Денис вытаращил глаза:

— Ты серьезно?

— Вполне.

— На кой черт?

— Не твое дело.

— Как это не мое?! А если ты меня попросишь выдать тебе свидетельство нобелевского лауреата и тебя с ним потом за задницу возьмут, — это тоже будет не мое дело?

— Нобелевского лауреата? — задумчиво сказал Гордеев. — Любопытная идея…

После того как он добился от Дениса (а точнее, от Макса — фальшивыми ксивами ведал бородатый компьютерщик) того, что ему было нужно, Гордеев поехал к Артемьеву. По пути он созвонился с художником и объяснил, что ему срочно требуется картина на азиатскую тему.

Через два с половиной часа Гордеев («независимый журналист, пишущий для ряда известных изданий») уже брал эксклюзивное интервью у Рэй Ямамото с помощью ее переводчика. По странному стечению обстоятельств, мало того что показ проходил в отеле «Арарат Парк Хаятт», так и сама японка поселилась именно там. Впрочем, видимо, «виновата» в том была принимающая сторона. А ведь в ресторане именно этой гостиницы он встречался с Грушницкой.

Готовясь к разговору, Гордеев выяснил, что уроженка Токио Рэй Ямамото училась философии в престижном университете Кэйо, а специального образования как дизайнер одежды не получила. В 1983 году она создала собственную компанию. Часто, не имея возможности нарисовать контуры модели, Рэй «на пальцах» объясняла своим дизайнерам, что она хочет увидеть в материале. В 1989 году Рэй перебралась в Париж, а еще через два года была принята в члены парижского Синдиката prкt-а-porter. Ее фирма специализируется на «антимоде»: деструктивных моделях с утрированно большими плечами, двойными воротниками, карманами, расположенными «вверх», и «дырами» на самых неожиданных местах. В 1997 году Рэй Ямамото была удостоена титула лучшего дизайнера, присуждаемого престижным парижским модным изданием Journal de Textile.

В три часа дня Гордеев, сопровождаемый Артемьевым, вручил госпоже Рэй Ямамото завернутую картину, на которой оказалось искаженное изображение Альбины Артемьевой — вместо волос у нее были иероглифы. Чжуан пришла в неописуемый восторг и сказала, что, когда увидится с Альбиной, непременно похвастается.

— Это мой ассистент, — Гордеев кивнул на Артемьева.

Интервью началось. План был простой — засыпать, япона мать, модельершу вопросами.

— Почему вы выбрали профессию дизайнера?

— Это была случайность, все произошло само собой. Я работала стилистом в рекламном агентстве и не могла найти ничего интересного для съемок. Поэтому я и стала делать собственную одежду. Однако для меня было важно иметь возможность работать самостоятельно и зарабатывать на жизнь.

— Кого вы считаете своим учителем в моде?

— У меня нет учителей. Я сама по себе.

— Что служит для вас источником вдохновения?

— Я всегда начинаю с того, что забываю все, что делала раньше, и игнорирую все, что уже существует. Меня может вдохновить случайная фотография, человек на улице, чувство или ощущение, ничего не значащий, может быть, даже бесполезный и выброшенный в мусорную корзину предмет — все что угодно.

— Какой момент или период в создании модели для вас самый интересный и почему?

— Самое трудное — начало, концепция коллекции. Самое интересное — закончить коллекцию вовремя.

— Прислушиваетесь ли вы к советам?

— Я бы так не сказала.

— Можете ли вы охарактеризовать стиль, который предпочитаете сами?

— Вещи, которые мне нравятся, я ношу снова и снова, они становятся моим стилем. Но мой стиль изменяется со временем. Я люблю играть классическими предметами одежды и классическими моделями, разбивать их на составные элементы и делать их своими.

— Как вы любите отдыхать? Есть ли у вас настоящие друзья?

— Играю с животными, путешествую, посещаю экзотические места, обычно на природе.

— Какие человеческие качества вы цените особо?

— Честность, верность.

— Что может заставить вас распрощаться с человеком навсегда?

— Предательство.

— Говорят, на людях вы очень застенчивый человек. А какая вы на самом деле?

— Просто я люблю говорить через свои вещи — мою работу очень трудно объяснить словами.

— Чем вы гордитесь больше всего в жизни?

— Тем, что у меня так много сотрудников, которые обожают работать над созданием моделей.

— Есть что-то, о чем вы сожалеете?

— Жестокость по отношению к животным.

— Есть что-то, без чего вы не можете обойтись ни дня?

— Кофе.

— Кто ваша любимая модель?

— Кэмпбелл.

— А из русских?

Тут госпожа Ямамото, до сих пор отвечавшая, как автомат, задумалась, потом сказала:

— Мне нравится Артемьева… Но ей не хватает уверенности в себе. Я бы хотела, чтобы она у меня работала, хотела, чтобы это было сейчас, но, к сожалению, ничего не получилось, она ведь сломала ногу…

Гордеев показал за спиной напрягшемуся Артемьеву кулак.

Глаза у японки стали как блюдца, она сообразила, что сболтнула лишнее.

— Этого никто не знает, и прошу вас не писать. Вы мне обещаете?

— Можете не сомневаться.

Японка расцвела.

— Вы останетесь на дефиле? А пока я могу предложить вам выпить.

— Непременно, как же я могу пропустить такое?! — удивился Гордеев, имея в виду и первое и второе предложение. Он церемонно поклонился и прочитал хайку:

Госпожа Ямамото захлопала в ладоши:

— Это же мой любимый Танака!

— Мой любимый, — вежливо, но решительно поправил Гордеев. Он понятия не имел, чьи это стихи. Просто услышал однажды и запомнил.

16

Полтора часа спустя в ожидании дефиле гости пили невкусный кофе и зевали. Но вот в семь часов вечера взревела музыка, и на тщательно, по-японски утрамбованный красный песок выбежали жизнерадостные мужчины-модели, показав коллекцию весна-лето-2005 минут за десять. После чего всех напоили шампанским «Мoet&Chandon». Для удобства оно подавалось прямо в бутылках по 250 граммов: на горлышко насаживался колпачок-стаканчик.

А вот после дефиле был уже настоящий банкет: за кулисами веселые повара в колпаках и фартуках угощали избранных пармской ветчиной, свежей клубникой, малиной и дынями, маринованными лисичками и осьминогами, тушенными в горчичном соусе.

В девять часов вечера начался прием, организованный в честь японской модельерши. После нескольких официальных тостов про нее быстро забыли, и модельерша куда-то улизнула.

Пока мрачный Артемьев выбирал себе напиток, Гордеева кто-то осторожно тронул за плечо, он обернулся, готовый ко всему, и увидел Грушницкую.

— Александра Лазаревна, какой сюрприз!

— Просто Саша, — сказала Грушницкая. — Но что вы здесь делаете?

— Меня пригласил мой приятель, — Гордеев кивнул в сторону Артемьева, приближавшегося к ним со стаканом виски в руке.

Грушницкая наморщила лоб: по всему было видно, что Артемьев ей кого-то напоминает, но тут ее отвлекли, и Гордеев быстро сделал художнику знак глазами — отойди подальше. Он сам точно не знал, почему не хочет знакомить Грушницкую с мужем женщины, которая так сильно повлияла на ее жизнь, но доверился своей интуиции.

Всеобщее внимание привлекал крупный рыжеволосый мужчина с бокалом шампанского в руках — он находился в окружении трех красивых, но малоразличимых женщин и говорил так громко, что его слышали во все углах зала.

— Это кто? — поинтересовался Гордеев.

— Варенцов, — улыбнулась Грушницкая.

— …Крупный бизнес — это и есть олицетворение российского успеха, — говорил Степан Варенцов. — Россия — страна риска и успеха одновременно. Поэтому успех должен быть молниеносным, иначе можно и не успеть. Молодежь, родители которой пережили несколько микрореволюций, не настроена на долгий путь к успеху. Когда по телевизору говорят, что яхта Романа Абрамовича больше эсминца, а его самолет оборудован противоракетными установками, кто же будет героем? Павка Корчагин, что ли? Не смешите меня! Говорить о том, что человек пошел работать дворником, чтобы сохранить свои убеждения, сейчас просто глупо. А вот то, что он за три года сделал три миллиарда из ничего, — это да!

Слова Варенцова тщательно фиксировал, кажется, единственный выполняющий свою работу журналист — высокий, пожилой, волосатый и бородатый. Варенцов на него ни малейшего внимания не обращал, видно, привык к вниманию. А Гордеев журналиста почему-то запомнил, возможно потому, что он один производил впечатление человека, занятого делом.

— А, — сообразил Гордеев, — это ваш Варенцов приволок сюда японку? Значит, уже не только музыкальный бизнес? Небось, открываете какую-нибудь линию одежды?

— Еще увидимся, — сказала Грушницкая и направилась к своему шефу.

Гордеев заметил неподалеку двух знаменитых теннисистов, которые угощались лобстерами и в дискуссии не участвовали. Вообще известных светских людей тут было хоть отбавляй.

Гордеев держался независимо, а вот Артемьев явно чувствовал себя не в своей тарелке, хорошо что его мало кто знал в лицо. Очень скоро он сказал Гордееву:

— Юрий Петрович, я поеду лучше к себе. В моем состоянии напиваться надо дома. Если понадоблюсь, вы мне позвоните, ладно?

Тем временем интересные события происходили в кружке, образованном телеведущей Анастасией Мыльниковой. Стоящие рядом дамы — две известные актрисы и бизнесвумен (владелица сети игровых залов) — мило щебетали. Внезапно к ним подлетела подруга госпожи Мыльниковой и поведала душераздирающую историю: только что ее бывший ухажер аннулировал им же подаренную карточку в фитнес-клуб. Возмущенная Мыльникова выступила с сенсационным предложением: создать черный список мужчин, склонных к мелкому «чудачеству».

— Показаниями к занесению в стоп-лист являются, — заявила Мыльникова, — отбирание подарков, разбалтывание информации о своих женщинах в духе «А, эта? Да я ее имел!», бытовая жадность, а также требование немедленной расплаты за вложенные в ухаживания средства.

— Девушки Москвы должны знать своих героев, — с воодушевлением поддержала идею Мисс Игровые Автоматы.

Гордеев, с восхищением наблюдавший эту картину, даже пожалел, что он не журналист. Однако пора было и честь знать. Когда он уже собрался улизнуть, кто-то придержал его за рукав.

— Господин журналист…

Он оглянулся. Это снова была Грушницкая. И кажется, слегка навеселе.

— Откуда вы узнали? — пробормотал Гордеев.

— Это моя работа, — улыбнулась она. — Я хотела вас предупредить. Если вы тут человек новый, то берегитесь.

— Почему?

— Во время Недели мод светские вечеринки длятся в режиме нон-стоп. Это вредно для здоровья.

— Спасибо за заботу. — Он уже сделал шаг к выходу и вдруг неожиданно для себя спросил: — Вас не нужно подвезти?

— А почему бы и нет?

Однако он не отвез ее домой. Получилось так, что они отправились к нему.

17

Утром, приводя себя в порядок, Грушницкая вздохнула:

— Надеюсь, хоть в дороге посплю…

— Ты куда-то едешь? — поинтересовался Гордеев.

— Да, — вздохнула она, — в Подмосковье.

— Там же сейчас хорошо, прохладно. Не то что в Москве…

— Это кому как. У меня вот будет запарка капитальная. Мы организовали гастроли одному армянскому скрипачу, и ему приспичило давать благотворительный концерт. Видите ли, там его дедушка жил.

— А там — это где?

— В Зеленогорске.

— Знаешь что, — подумав, сказал Гордеев, — я, пожалуй, составлю тебе компанию. Не возражаешь?

Она с благодарностью обхватила его шею руками.

Но вместе все же поехать не получилось: Грушницкой необходимо было сопровождать армянского скрипача лично и без посторонних — таково было условие контракта.

Когда Гордеев подъезжал к Кольцевой автодороге, позвонил Вячеслав Иванович Грязнов и предложил сегодня вечером вместе с ним и с Турецким, естественно, попить пивка где-нибудь в тенечке.

— Не могу, Слава, — виноватым голосом сказал Гордеев. — Опять в провинцию укатываю. В твой любимый Зеленогорск, кстати сказать.

— Везет же людям, — вздохнул Грязнов-старший. — Покупаешься, порыбачишь…

— Как сказать. У меня там дела.

— Какие дела?

— Рабочие.

— Святое дело, — одобрил Вячеслав Иванович. — Если помощь будет нужна — к оперу местной уголовки, про которого я тебе говорил, Антону Малафееву, не обращайся.

— Что так? Из вредности запрещаешь на тебя сослаться?

— Не в том дело, Юра. Нету его больше. Грохнули парня.

И Грязнов отключился.

Гордееву стало нехорошо.

Когда он съезжал с Кольцевой, позвонил Розанов — узнать, как дела. Юрий Петрович бодро отрапортовал о наличии состоятельного клиента — известного художника, а также о том, что по его делу он намеревается посетить славный город Зеленогорск.

— Это очень кстати, — обрадовался Розанов. — Наконец-то ты делаешь то, о чем я тебя прошу! Там большие люди работают, наведешь контакты, все это нам еще ох как пригодится!

— Надеюсь, — сдержанно отреагировал Гордеев.

Часть вторая

1

Вообще-то Гордееву казалось странным, что адвокат, звонивший Артемьеву, не назвал художнику своего имени. Можно подумать, что словосочетание «адвокат Финкельштейн» само по себе не требует дополнительных пояснений. Экая самоуверенность!

Даже знаменитости, как правило, представляются менее лаконично: Генрих Розанов, например, чтобы, не дай бог, не спутали с каким-то другим Розановым и чтобы сразу отсечь дурацкие вопросы вроде «случайно, не тот самый Розанов?».

Но худо-бедно знаменитостей своего цеха Гордеев знал, и никакого Финкельштейна среди них не было. Случается, правда, что люди меняют свои фамилии в силу тех или иных жизненных обстоятельств. Скажем, юрист, соприкасающийся с криминальным миром, может подвергаться какой-то угрозе, и тогда… Что толку фантазировать, оборвал себя Юрий Петрович. Тут любопытней другое: почему он назвался так коротко — адвокат Финкельштейн? Или, может быть, он один такой в мире — адвокат Финкельштейн?

То, что он практикует не в Москве, — это точно. Гордеев воспользовался справкой городской коллегии адвокатов и, как и следовало ожидать, получил отрицательный ответ.

Но если Финкельштейн — известная личность, да еще и специализируется на бракоразводных процессах VIP-персон, то о нем обязательно должно быть что-нибудь в Интернете. А возможно, у него даже имеется свой сайт или хотя бы страничка на сайте какой-нибудь крутой адвокатской конторы.

Гордеев запустил поиск со своего любимого «Яндекса», ввел фамилию «Финкельштейн» и поразился результатам: 1137 сайтов, 17,5 тысячи упоминаний о людях с фамилией Финкельштейн! Ивановых, для сравнения, «Яндекс» нашел всего в 700 раз больше.

Упоминания женщин с такой фамилией Гордеев просто пропускал. Но и без женщин набралось предостаточно Финкельштейнов. Знаменитых и не очень: автор книги «Загадка Симона Петлюры, или Парадокс антисемитизма»; еще один писатель — вроде бы фантаст; автор учебника по геологии; преподаватель иркутского вуза; титулованный гитарист; американский политолог и т. д. и т. п.

Гордеев попробовал поискать в найденном «адвоката», и снова высыпалась гора ссылок.

Анекдоты: «малыш Финни Финкельштейн стоит у прилавка бистро „Дешевый корм…“, „старик Финкельштейн обедает со своим внуком Фигги Финкельштейном, адвокатом, в ресторане“…

Художественная литература: «…адвоката, рекомендованного мне профессором Гнуссом, к которому я обратился за советом, звали Спутник Финкельштейн…», «…адвокат Финкельштейн выжидательно посмотрел на меня…» и прочая чушь.

Ни одной газетной публикации о громком процессе, выигранном или проигранном адвокатом Финкельштейном, ни одной ссылки на адвокатское бюро, юридическую консультацию или другую подобную контору, в которой мог бы трудиться загадочный защитник интересов Альбины Артемьевой, не говоря уже о личном сайте или личной страничке.

Гордеев попробовал поискать через поисковую систему «Yahoo», сориентированную на Запад, — мог же Финкельштейн практиковать в Лондоне, а по-русски говорить без акцента, например, просто потому, что он русский по происхождению. Но англоязычный поиск тоже ничего не дал.

Через час малопродуктивных изысканий Гордеев почувствовал, что проголодался. Он сварил себе кофе, сделал два горячих бутерброда с сыром и помидорами. Пока жевал, думал, что еще можно предпринять, с какого боку подступиться к этому чертову Финкельштейну?! Тут позвонил Артемьев и спросил, как продвигаются поиски. Гордеев вполне вежливо попросил его хотя бы не мешать. Они немного поспорили на тему, как далеко Юрий Петрович продвинулся в своих поисках, и Артемьев неожиданно психанул, обозвал его яйцеголовым и бросил трубку. Гордееву показалось, что он был под кайфом. Какой с человека спрос в таком состоянии? Протрезвеет — позвонит, извинится. Может быть, вспомнит еще что-нибудь важное про свою ненаглядную модель.

А какой спрос с него самого, с Гордеева? Исходных данных — кот наплакал, баран накашлял…

Ладно, спокойнее. Эмоции человека — это врожденное, логика — благоприобретаемое. Когда две эти ипостаси соединяются воедино, начинается процесс, просто обреченный на удачу… Хм. Так когда-то Розанов говорил, когда Гордеев еще только начинал у него работать. Впрочем, давно уже Юрий Петрович не слышал от своего шефа этой фразы. Возможно, потому что ипостаси редко соединяются. Розанов заматерел и давно уже берется только за дела, которые изначально обречены на удачу. Репутация превыше всего. Может быть, обратиться к нему? Может, Розанов знает адвоката Финкельштейна?

Но и шеф не знал. Он спросил, как дела в Химках, и Гордеев, не вдаваясь в географические подробности (в настоящий момент он находился в своей московской квартире на Новой Башиловке), ответил, что все идет своим чередом.

— А ты, Юра, пробей этого своего Финкеля через ментов, — посоветовал Розанов.

— Финкельштейна, — машинально поправил Гордеев.

— Какая разница, — сказал мудрый Розанов. — Финкель он и в Африке Финкель.

В чем-то, конечно, шеф был прав.

У Розанова была привычка — укорачивать длинные фамилии. Однажды у них был клиент по фамилии Храповицкий, через день он превратился в Храпа, а потом и просто в букву «Х». Его дело пришлось передать в городскую прокуратуру, потому что господин Храповицкий решил силами квалифицированных адвокатов устранить своего делового партнера, с которым у него были разногласия. Сын этого партнера устроил драку в ресторане и загремел по «хулиганке». Это дало основания господину Х требовать от своего партнера уступить его часть акций — у них в уставе фирмы было какое-то правило на этот счет. К счастью, Гордееву удалось выяснить, что партнерского отпрыска спровоцировали по просьбе самого господина Х…

Можно было попробовать «пробить» Финкельштейна по номеру телефона, с которого он звонил. В принципе, Артемьев может пойти в телефонную компанию и попросить расшифровку по всем звонкам на его домашний номер. Стоит это недорого, но без веской причины делать эту расшифровку будут чудовищно долго. А если художник сошлется, например, на телефонные угрозы, ему посоветуют обратиться в милицию или, чего доброго, сами туда стукнут. Милиция — это, конечно, неплохо. Менты бы проверили все телефонные номера, прощупали бы всех звонивших, в том числе и Финкельштейна… Но, во-первых, Артемьев обратился к Гордееву, а во-вторых, он категорически против участия милиции, и он в своем праве. Значит?.. Значит, нужно сделать все руками ментов же, но в неофициальном порядке. Не в первый раз, в конце концов.

Нагружать ребят из «Глории» такой работой он не хотел и, отыскав в записной книжке номер, позвонил своему старому приятелю из МУРа и попросил об одолжении. Приятель не особенно обрадовался просьбе, но телефон Артемьева записал, обещал помочь и перезвонить через два-три дня.

А что делать Гордееву два-три дня? Он прекрасно понимал, что просто сидеть и ждать звонка — глупо. Этот след может никуда и не привести. Финкельштейн запросто мог звонить с анонимного мобильного, и это было более чем вероятно, ведь если бы он играл честно, то представился бы по всей форме: назвал фирму, в которой работает, свои реквизиты. Но он этого не сделал. Почему?.. Неопытный, не умеет вести переговоры? Вряд ли. У Альбины Артемьевой достаточно средств, чтобы обратиться к солидному юристу. Тогда что же — шифруется, чтобы не дать Артемьеву каких-то козырей против себя? Тоже не годится — зачем тогда вообще было звонить? Подали бы заявление в суд, дождались разбирательства и выступили бы во всеоружии. Или Альбина вместе с адвокатом выработала такую линию поведения: достать Артемьева звонками, деморализовать, вывести из равновесия?..

Подумав, Гордеев съел еще один бутерброд и вернулся к компьютеру. Интересно, что никогда прежде ему не приходилось задаваться вопросом: где есть список всех российских адвокатов? Лицензированных, по крайней мере. Наверное, где-то есть. В главном налоговом управлении, например. Там обязаны знать все обо всех, кто платит налоги, а адвокаты вынуждены их платить или хотя бы старательно делать вид, что платят. Но взламывать базы налоговиков — дело нелегкое и опасное, а пойти туда и спросить — не ответят. И правильно, в сущности, сделают. И опять-таки для таких случаев имеются ребята в «Глории». Но Гордеев нагружать их таким рискованным заданием не стал, хватит и тех одолжений, что они регулярно ему делают. Тем более совершенно не факт, что их помощь принесла бы желаемый результат.

2

Можно было добыть телефоны и адреса наиболее крупных юридических фирм, однако и от этого варианта Гордееву пришлось отказаться — походы по конторам и звонки туда отнимут колоссальное количество времени и вряд ли что-то дадут. Зато на сайте Адвокатской коллегии Москвы, куда он заглянул просто от безысходности (потому что из Интернета выходить было не то жаль, не то лень, а чем еще заняться в настоящий момент, Гордеев не знал), нашелся алфавитный список адвокатов, включенных в реестр адвокатов г. Москвы, и там среди более чем семи тысяч фамилий, конечно, не было ни одного Финкельштейна — Гордеев и так это знал, из справки, которую он получил совершенно свободно как член этой самой коллегии.

Но зато были некие Штейн В. В., Фильштейн С. В. и Финкельс А. С.

Тут Гордеев задумался, и суетливые его мысли приняли некое направление.

Часто человек, выдумывая себе липовую фамилию, подсознательно берет за основу свою собственную, так что этих троих стоило проверить. Особенно Штейна, против фамилии которого стояло примечание, что его статус приостановлен. Гордеев без труда добыл телефоны и адреса этих троих. Рабочий день еще не закончился, так что можно было начать проверку прямо сегодня.

Уже собираясь прекратить электронные поиски, он вдруг увидел ссылку на «Юридическую консультацию он-лайн», то есть прямо в Сети, в Интернете.

А что, если… Что, если этот Финкельштейн виртуальный? Нет конкретного человека, а есть бригада разномастных юристов, халтурящих в свободное от основной работы время?! Тогда становится понятно, почему он так скупо представился. Звонить, получается, мог один человек, заключать договор с Артемьевой — другой, а в суде будет присутствовать третий. Если вообще будет присутствовать — может быть, они просто подготовят пакет нужных документов, передадут по инстанциям и умоют руки.

Гордеев тут же перепрыгнул на нужную Интернет-страничку, прочел перечень предоставляемых услуг и просто опешил. Наряду с привычными и понятными защитой обвиняемого по уголовному делу, защитой в суде первой инстанции, в суде кассационной инстанции, в надзорной инстанции и т. д. в качестве услуги предлагалась «информационная поддержка физических и юридических лиц». И эта так называемая информационная поддержка отнюдь не ограничивалась предоставлением текстов законодательных актов. Виртуальные адвокаты предлагали юридическую помощь в регистрации фирм, юридическую помощь гражданам РФ в получении постоянной регистрации в Московской области, предоставление информации и рекомендаций других специалистов в области права (нотариальные конторы, детективные агентства, охранные предприятия, экспертные учреждения, оценщики недвижимости и др.), предоставление установочных данных на физическое лицо, определение адреса по номеру телефона в Москве либо номера телефона по адресу или по фамилии, определение владельца транспортного средства по госномеру его машины, наличие автотранспорта, зарегистрированного на чье-либо имя в Москве и Московской области, проверку автотранспорта на угон в РФ и проверку физического лица на наличие загранпаспорта, оформленного в ОВИР г. Москвы и Московской области, проверку, является ли физическое лицо учредителем либо руководителем какой-либо коммерческой структуры в Москве и Московской области.

Гордеев оторопел. Фактически на этой веб-странице было написано, что виртуальные адвокаты готовы собрать любые сведения, в том числе любой компромат, на любого жителя Москвы и области.

Но кто и как предоставляет им эту информацию, да и на каком основании? Частные детективы? Так им же платить надо, и немало. Кто-кто, а Гордеев хорошо знал, сколько берут за свои разнообразные услуги Денис Грязнов со товарищи.

Гордеев не поленился и заглянул в Федеральный закон «Об адвокатуре в Российской Федерации» — самое время было освежить в памяти свои профессиональные права и обязанности. Любопытно было понять, как это сообразуется с услугами, обещаемыми виртуальным адвокатом. Итак, Федеральный закон гласил:

«…адвокат, выступая в качестве защитника, представителя или консультанта, вправе:

— собирать сведения, необходимые для оказания юридической помощи, в том числе запрашивать… справки, характеристики и иные документы у государственных органов и учреждений, а также организаций, которые обязаны в порядке и сроки, установленные действующим законодательством, выдавать эти документы или их копии, заверенные надлежащим образом;

— опрашивать с их согласия лиц, предположительно обладающих информацией, относящейся к делу, представлять полученную информацию для закрепления в качестве доказательства в установленной процессуальным законом форме;

— собирать и предоставлять предметы, которые могут быть признаны вещественными доказательствами в порядке, установленном процессуальным законодательством;

— запрашивать на договорной основе заключения специалистов для разъяснения вопросов, связанных с оказанием юридической помощи».

Но ни слова о том, что адвокат вправе предоставлять анонимному клиенту (если клиент заключил договор по телефону, а деньги перевел по WebMoney, то он — аноним) любую информацию, которая потом может быть использована, в том числе и в противозаконных целях. А как же обязанность адвоката соблюдать законодательство Российской Федерации и нормы профессиональной этики?

И ведь виртуальный адвокат предлагал и другие услуги, не менее интересные и интимные:

— проверка физического лица на наличие собственности (недвижимости) в г. Москве и Московской области,

— проверка наличия судимости либо привлечения к административной ответственности физического лица,

— проверка наличия или отсутствия в центральной либо региональной прессе информации о проверяемом лице или фирме и т. д. и т. п.

Гордеев даже решил было, что это, может быть, все вообще липа, что нет никакой «Юридической консультации он-лайн». Но все же позвонил по указанному телефону, и ему ответили, и предложили все те же услуги.

Ну и дела!

И тут он подумал, что все это, конечно, вопиющий бардак, но в конкретной сегодняшней ситуации услугами этих он-лайн консультантов он как раз может воспользоваться: пусть поищут своего (своего ли?) такого же Финкельштейна. Проверка Штейна, Фильштейна и Финкельса может ведь ничего и не дать. Финкельштейн, вполне возможно, член не московской коллегии адвокатов, а, например, питерской или еще какой-нибудь — мало ли где его нашла Артемьева, или он по каким-то причинам еще не включен в московский реестр…

Только заключать договор по телефону Гордеев не собирался, он хотел видеть их лица, поэтому спросил, нет ли у них нормального адреса, куда бы он мог прийти со своей проблемой, и ему продиктовали адрес юридической консультации и даже записали на завтра на удобное для него время.

Оставалось согласовать с Артемьевым финансовые вопросы, потому что могли возникнуть непредвиденные расходы. Но для этого надо было, чтобы тот пришел в более адекватное состояние — наверное, попросту дождаться следующего утра.

3

Штейн В. В. отпал сразу. В родной юрконсультации № 10 ему легко объяснили, что адвокатский статус Штейна приостановлен вовсе не какой-нибудь дисциплинарной комиссией коллегии адвокатов, а в связи с тем, что тот в данный момент является депутатом Мосгордумы. Да и по остальным параметрам он не подходил: во-первых, он никогда не занимался бракоразводными процессами, а специализировался исключительно на административном праве, а во-вторых, Штейну было за шестьдесят, а Артемьев уверял, что звонил ему вовсе не старик.

Финкельса Гордееву тоже пришлось вычеркнуть из списка. Этот занимался гражданским правом, и бракоразводными процессами в том числе, но он картавил, а Артемьев уверял, что не заметил у Финкельштейна никаких дефектов речи. Конечно, оставалась вероятность, что неуловимый Финкельштейн где-то среди окружения Штейна или Финкельса, но проверять всех их коллег только на основании созвучия фамилий было невозможно. По крайней мере, до разговора с последним вероятным кандидатом Фильштейном.

Но к Фильштейну сегодня ехать уже было поздно. Рабочий день закончился, и Гордееву тоже пришлось прерваться. Он доехал до Охотного ряда, оставил там машину, дотопал до ГУМа, поужинал в «Ростиксе», а пока ужинал, думал, что всякие модельные агентства, в отличие от адвокатов, должны бы работать если не днем и ночью, то, по крайней мере, допоздна. А значит, можно съездить в «Стар Лайтс», в котором работала Альбина Артемьева, и попытаться найти там кого-нибудь из ее хороших знакомых. Может, они знают что-нибудь о ней или о ее адвокате? Мысль эта была тем более своевременной, что Гордеев никуда не торопился, а офис «Стар Лайтс» располагался в четверти часа ходьбы в западном направлении, если идти мимо сгоревшего Манежа, в Калашном переулке.

Гордеев открыл записную книжку, где, со слов Артемьева, были зафиксированы имена и фамилии коллег его жены.

Когда он попросил Артемьева назвать кого-нибудь из коллег Альбины по агентству «Стар Лайтс», с кем у нее были наиболее близкие отношения, художник долго не мог припомнить ни одной фамилии — он, дескать, ни с кем из этой тусовки не общался. Но в конце концов вспомнил Никиту Налетова — менеджера, с которым она пересекалась еще до «Стар Лайтс» и который, кажется, привел в свое время Альбину в эту контору.

В модельном агентстве «Стар Лайтс» уже не работали, но все были на месте, причем, похоже, не только персонал. Там что-то шумно праздновали. Модели и немодели пили шампанское, ели огромный торт, который никак не желал уменьшаться, очень соблазнительно танцевали, поминутно кричали «ура», короче говоря, веселились от души. В комнатах пахло порохом — видимо, совсем недавно прямо в помещении устраивали фейерверк. Гордеев спросил у двух хохотавших до слез молоденьких девчонок, как найти Налетова, и ему показали сидевшего на диванчике длинноволосого мужчину лет тридцати (а может, пятидесяти) в обтягивающей цветастой футболке и очень тесных кожаных штанах. Налетов прихлебывал шампанское прямо из бутылки, глупо улыбался и ритмично дергал головой в такт музыке.

— Вы Налетов? — Гордееву пришлось трижды повторить вопрос и даже потрясти менеджера за плечо, прежде чем он хоть как-то отреагировал. — Мы можем где-нибудь поговорить?..

Налетов долго растерянно таращился на Гордеева, потом озирался, не понимая, чего от него хотят. Он то ли выпил лишнего, то ли был слегка под кайфом, поскольку фокусировался плохо и языком ворочал с трудом. В конце концов Гордееву удалось отвести его к окну, подальше от танцующих и музыки.

— Мне нужно поговорить с вами об Альбине Артемьевой.

— А? Альбина? Что Альбина? — Менеджер продолжал дергать головой и прикладываться к бутылке.

— Альбина Артемьева. Она, должно быть, в Англии сейчас?

— Да, и что?

— И, кажется, не собирается возвращаться.

— Серьезно?!

— А вам ничего об этом неизвестно?

— А должно быть? — Смысл вопросов до господина Налетова определенно доходил не сразу, если доходил вообще. Кто мог поручиться наверняка? Возможно, он их слышал в совершенно искаженном виде и соответственно реагировал. Вполне вероятно также, что он мог считать, будто речь идет о ком-нибудь другом. Например, об Анастасии Волочковой. Или о Фанни Каплан.

— Наверное. Вы же вместе работаете и, кажется, в хороших отношениях.

— Кто вам сказал?

— А это не так? — Гордееву надоело сотрясать воздух впустую. Нужно было или уходить и возвращаться завтра, когда все протрезвеют, или… Он оставил Налетова у подоконника, а сам пошел искать кофеварку — в любом уважающем себя заведении она должна быть. Кофеварку он нашел в каком-то кабинете, и в колбе даже плескалось граммов сто пятьдесят горячего кофе, нашелся и стакан.

Менеджер за время отсутствия Гордеева не сдвинулся с места, только шампанского в бутылке стало заметно меньше. Гордеев бутылку легко отобрал под предлогом того, что тоже хочет приложиться, но сам лишь сделал вид, что пьет, и отставил шампанское, всунув в руку Налетова стакан с кофе. Налетов не возражал, ему было все равно, что пить, лишь бы не прерывать процесс. Гордеев предложил ему и сигарету. Помолчали, покурили. «Лекарство» в каком-то смысле подействовало: менеджер перестал дергаться и впервые осмысленно взглянул на адвоката:

— Вы вообще кто?

— Мы говорили об Альбине Артемьевой.

— Да? Правда? Как она поживает?

Гордеев сдерживался с трудом.

— Вы с ней в хороших отношениях?

— Я? С ней?

— Вы с ней.

— Ну, в принципе, да. А вы кто, я забыл… — Окончательно вернуть Налетова к жизни одной порцией кофе все-таки не удалось.

— Я работаю на ее мужа.

— Да? Правда? И что муж? Кстати, она вышла замуж? А где же свадьба? Зажала, получается?

— Это уже давно было, — успокоил Гордеев.

— Тогда ладно.

— Муж ее ищет.

— Ищет? А она пропала?

— Не знаю. Если с вами, скажем, она поддерживает связь или с кем-то из агентства, например, то, наверное, не пропала…

— А чего вы от меня хотите?

— Спросить, как давно вы с ней общались.

— Спрашивайте, — милостиво разрешил Налетов.

Гордеев вздохнул. Ну что с ним делать?!

— Когда вы виделись или говорили с ней в последний раз?

— С кем?

— С Альбиной Артемьевой.

— Не помню… — Налетов снова начал подергивать головой и схватился за бутылку. — Хотя подождите, в голове что-то такое мерекается… Кажется, в Лондоне после показа поболтали…

— А кто из присутствующих здесь сегодня с Альбиной в наиболее теплых отношениях? С кем бы я мог еще поговорить?

Налетов вдруг отставил драгоценное шампанское, сложил ладони рупором и заорал, перекрикивая музыку:

— Эй, люди! Альбинку кто-нибудь видел в последнее время?!

Из тех, кто его услышал, две или три девушки неопределенно пожали плечами.

— Вот, — пожал плечами и Налетов и протяжно вздохнул, — а кому оно, в сущности, надо?

— Что?

— Да с вами разговаривать или с ней…

— Ну со мной — понятно, а с ней почему? — Гордеев стал задавать вопросы быстрее, не позволяя менеджеру вывалиться из разговора.

— А она тут типа и не работает больше. Контракт кончился…

— И вы, конечно, хотели контракт продлить… Но Альбина не согласилась?

— А я вообще не обязан и не хочу вам ничего такого рассказывать. Это кон-фи-ден-циальная информация, понятно? — Налетов почему-то обозлился. — У них тут у всех этих контрактов — пачками, на всех подряд типа работают… а ее еще в кино потянуло…

— Альбину?

— А что, меня, что ли?!

— Где она собиралась сниматься? Здесь или в Лондоне?

— Там. — Налетов дососал последние капли из бутылки и озирался, где бы взять еще. — Типа новый фильм Тони Палмера!.. Главная роль или почти главная…

— То есть, если ее утвердят, она должна будет остаться в Лондоне и участвовать в съемках?

— Она? А я почем знаю?..

— А ее утвердили? — Гордеев едва сдерживался, чтобы не отхлестать Налетова по щекам, это бы его, возможно, отрезвило.

— Ее? Утвердили? Откуда мне знать?!

— Значит, в последнее время у вас точно не было с ней никаких контактов? Она не звонила? Вы с ней не связывались?

— Я? С ней?

— Хорошо, последний вопрос: вы случайно не в курсе, какое актерское агентство проводило кастинг на этот фильм Тони Палмера?

— Маришка! — Налетов снова заорал в толпу. — Как эта лондонская хрень? Ай-си-чего?

— Ай-си-эм вроде! — откликнулась раскрасневшаяся от спиртного очень симпатичная девица. — А что?

Менеджер не удостоил ее ответом.

— Вот, вроде Ай-си-эм. Баба от них на показ приходила, а потом Альбинка сказала, что ей сделали шикарное предложение. А вообще, кончайте вы напрягаться, пошли лучше выпьем!

— Сейчас, — пообещал Гордеев, — только еще одно: вам говорит о чем-нибудь фамилия Финкельштейн?

— Финкель-кто?!

— Финкельштейн.

— Отродясь ничего подобного не слышал. Где вы слов-то таких набрались, а?

Пить с менеджером Гордеев, конечно, не стал. А полученную информацию зафиксировал и отложил до лучших времен. Немедленных дивидендов из нее получить было нельзя. Если даже Артемьеву утвердили на роль в фильме, то совсем не факт, что съемки уже начались, кинопроизводство — процесс долгий. И совершенно не обязательно съемки будут в Лондоне, из чего следовало бы, допустим, что и Альбина там.

И еще рассказ Налетова (точнее, информация, изъятая из него нечеловеческими усилиями) не противоречил предположению о том, что Финкельштейн — русский адвокат, практикующий в Москве.

Ну и что дальше, спрашивается?

Моя бы воля, подумал Гордеев с неожиданной злостью, посадил бы всех адвокатов на цепь или заставлял являться к вечерней поверке.

4

Материальное воплощение виртуальной юридической консультации оказалось приятной дамой, заслуженным юристом с двадцатилетним стажем. Раньше Гордеев знаком с ней не был, и она о нем тоже как будто не слышала — все-таки в Москве очень много юристов.

Лицо ее вполне внушало доверие, и Гордеев оформил заказ на срочное определение установочных данных на всех адвокатов Финкельштейнов. В первую очередь практикующих в России и СНГ. А если таковых не окажется, то и зарубежных. Онлайновая дама не проявила ни малейших признаков любопытства, и Гордееву даже не пришлось озвучивать придуманную заранее псевдоквазию о причинах своего интереса к Финкельштейнам. Он заплатил аванс — 254 у. е. в рублях по курсу Центробанка и отбыл с заверениями, что увидит результаты буквально через день-два.

Далее по плану было юридическое бюро Фильштейна. Сия контора располагалась на Остоженке. Поскольку Гордеев явился без предварительной записи, ему пришлось полчаса мариноваться в шикарной приемной среди бесчисленных пальм и живописных фонтанчиков. Он листал богато иллюстрированный «Космополитен» и вынужден был слушать разговор двух эффектных дамочек предклимактерического возраста. Одна озабоченно рассказывала другой кошмарные истории из жизни своих подруг.

— …Представляешь, я вместе с ней была в суде… а суд затеял этот подлец!.. Конечно, у него деньги, адвокат и пять разводов за плечами… а у нее ничего: ни денег, ни связей… и этот подлец судья выслушал только подлеца мужа и приговорил, что она в семьдесят два часа должна вместе с ребенком покинуть дом и имеет право взять только носильные вещи… а ей и идти было некуда, и квартиру снять не на что…

Рассказывалось все по большому секрету свистящим шепотом. Гордееву и секретарше приходилось делать вид, что им ничего не слышно, хотя слышно было все до последнего слова.

— …а Стелла со своим прожила месяц, теперь разводится уже третий год… У них в Израиле развод — просто какая-то катастрофа… если еще обычный гражданский брак, так можно как-то побыстрее, а если, не дай бог, женились по еврейской традиции, тогда ужас!.. Раввины их мирили, имущество делили… каждое примирение — сто пятьдесят долларов, а примирений, если есть общая квартира, как минимум три с интервалами в три месяца. Потом только может быть развод. А если не примирились насчет имущества, тогда новые разбирательства у адвоката через Высший суд, ужас, ужас!.. А тянется все бесконечно… Ее подлец не хотел давать развод в раввинате, его даже посадили в тюрьму. Он отсидел и все равно отказался… И, представляешь, ей пришлось…

Чем закончилась эта душещипательная история, Гордееву узнать, к счастью, не довелось, приглашать дам в кабинет вышел сам господин Фильштейн — солидный, в меру упитанный субъект лет сорока с проникновенным взглядом и безукоризненными манерами. О чем шла речь в кабинете, Гордеев, конечно, знать не мог, но выпорхнули дамочки абсолютно счастливые, а от былой озабоченности не осталось и следа.

Дальше была его очередь, и Гордеев вошел в кабинет.

— Мне нужен адвокат. Речь идет о разводе, и очень важно, чтобы мои интересы представлял уважаемый и опытный юрист. — Гордеев во второй раз произносил эту речь. На первые две фразы реакция у Фильштейна была вполне предсказуемая: он делал умное лицо, понимающе кивал, придвигал пепельницу, избегал смотреть в глаза посетителю, чтобы дать ему возможность собраться с мыслями, и наконец нажал кнопку селектора и попросил секретаря принести две чашечки кофе.

— Вас мне порекомендовала моя хорошая знакомая, Альбина Артемьева. Она очень хорошо о вас отзывалась…

Гордеев с большой долей вероятности мог предположить, как пройдет разговор. Фильштейн после упоминания Артемьевой уточнит, та ли это Артемьева, которая супермодель, и скромно заявит, что лично с ней никогда не работал, но зато он вел несколько богемных разводов и поэтому его имя действительно может быть известно в этих кругах. После чего они поговорят о светской тусовке, Гордеев возьмет прайс и откланяется, пообещав подумать и вскоре позвонить.

На деле же все вышло не так.

Едва услышав имя Артемьевой, Фильштейн тут же напрягся. На взгляд Гордеева, это было как-то малопрофессионально. Гордеев взялся дожимать, проверяя на всякий пожарный, не было ли это напряжение вызвано каким-нибудь желудочным спазмом. Сказал, что Артемьева хоть сейчас и в Лондоне, но специально позвонила, убеждала воспользоваться именно услугами адвокатского бюро господина Фильштейна, потому что она сама разводится и понимает, как важно в такой ситуации иметь надежный тыл…

Адвокат усиленно делал вид, что все нормально, но по интенсивному потоотделению и конвульсивному подергиванию уголка рта Гордеев понял, что совсем даже не нормально. Потом Фильштейн сказал, что у него сейчас, к сожалению, огромное количество клиентов и что если дело терпит, то, может быть, через месяц, например, можно будет вернуться к этому разговору, а пока он очень сожалеет, но… и т. д. и т. п.

— Через месяц?!

— Да, боюсь, никак не раньше…

Гордеев ярко сыграл разочарование, подосадовал, что дело совсем даже не терпит, и в конце концов ретировался. В кармане у него был диктофон, на который он записал голос адвоката, и теперь его нужно было прокрутить Артемьеву. Возможно, Фильштейн и есть тот человек, которого они искали.

5

Артемьев позвонил сам. За давешнее не извинялся, возможно, просто не помнил. Но Гордееву это было все равно.

Когда мобильный телефон забренчал в кармане льняного пиджака, Гордеев шел к машине, припарковаться пришлось довольно далеко, поскольку около юридического бюро и вдоль тротуара все места были заняты.

Его заказчик явно был взволнован:

— Юрий Петрович, я, кажется, нашел… у меня, кажется, есть запись.

— Запись? — сразу не сообразил Гордеев. — Чего запись? Первого концерта «Битлз»?

— Ну запись же! Аудиозапись! Голос этого чертова Финкельштейна на автоответчике.

— Он что, снова позвонил?

— Нет. — Артемьев, видимо, не хотел рассказывать все по телефону. — Вы можете приехать? Я вам все объясню.

— Конечно. Буду в течение получаса.

Он спрятал телефон в карман и только успел щелкнуть пультом сигнализации, как в спину под ребра уперлось что-то твердое, и незнакомый мужской голос произнес:

— Не дергайся.

Гордеев попытался обернуться, но услышал щелчок предохранителя.

— Не дури. Шагай вперед. Медленно. Руки держи так, чтобы я видел…

Гордеев повиновался. Если пистолет с глушителем, то за шумом машин никто из немногочисленных прохожих даже не поймет, что прозвучал выстрел. А потом, пока разберутся, что он лежит на тротуаре не потому, что пьяный, пока вызовут «скорую», пока она приедет… Он скосил глаза насколько смог, не поворачивая головы, но не увидел ничего, кроме кончика серой штанины и хорошо начищенного ботинка самого ходового размера: сорок два — сорок три.

— Видишь дверь в подъезд? Медленно заходи…

После солнечной улицы в подъезде была абсолютная темнота. Гордеев зажмурился, чтобы быстрее адаптироваться к новому освещению, и вслепую сделал два шага по устланному шершавой плиткой полу.

Вдруг он почувствовал, что ствол больше не давит на ребра, и мгновенно развернулся, вскидывая локоть и метя туда, где должен был, по идее, находиться подбородок идущего сзади человека чуть выше среднего роста, ведь сорок второй размер обуви, как правило, соответствует росту где-то 175–180. Но локоть только рассек воздух, а на висок Гордеева обрушился удар рукоятки пистолета. И, уже оседая на пол, он увидел, что нападавших двое и свет падает им в спину, а значит, лиц не разглядеть.

Видимо, он потерял сознание. Когда очнулся, один из нападавших заканчивал обшаривать его карманы. Сквозь полуприкрытые веки Гордеев видел, как второй взял удостоверение, отошел поближе к свету, достал мобильник и доложил кому-то:

— Он легавый.

— Ты уверен? — был слышен голос собеседника.

— Ну в смысле адвокат.

— Это совсем другое дело, осел, разбираться надо…

Второй включил диктофон, прослушал запись, вынул кассету и сунул себе в карман. Удостоверение и пустой диктофон они бросили тут же, напоследок пару раз саданули Гордеева ногами в живот и спокойно ушли.

Да что же это за фигня такая, думал Гордеев, лежа на прохладном полу и медленно приходя в себя. Во-первых, бьют бывшего боксера как первоклассника, во-вторых, снова неприятности связаны с машиной. Или нет? До машины он все-таки не дошел…

Полежав пару минут, Гордеев поднялся, собрал разбросанные вещи, выглянул из подъезда. Нападавших, само собой, и след простыл. И все же, несмотря на, казалось бы, постыдное поражение, настроение у Гордеева поднялось. Он был почти уверен, что нашел загадочного Финкельштейна и теперь тот никуда не денется. А пара синяков — дело житейское, заживут. Конечно, можно было начать корчить из себя героя, бросаться с голыми руками на противников, у которых оружие и численный перевес, напороться на пулю… Только гораздо разумнее перетерпеть, выждать и нанести удар, когда обстоятельства будут работать не против, а на него.

6

— Почему вы так долго? — Артемьев лопался от возмущения. — У меня срочная встреча, меня ждут!.. — Тут он наконец разглядел ссадину на лице Гордеева и осекся: — Это у вас что? Откуда?

— Профессиональные издержки, — отмахнулся Гордеев.

— Это из-за Альбины? Вы что-то о ней узнали?!

— Нет. Не думаю. Вряд ли.

— Тогда что же?

— Не знаю, — честно признался Гордеев. — У меня не было возможности во всем разобраться. — И, пресекая дальнейшие неприятные расспросы, сменил тему: — Вы мне покажете запись?

— Да, конечно. — Артемьев прошел к стеллажам, все еще опасливо косясь на наливающийся цветом фингал на виске Гордеева. — Вот. Я искал номер телефона одной питерской галереи и вспомнил, что приятель наговорил мне его на автоответчик, а я собирался переписать в телефонную книжку, да не переписал. И я промотал кассету с самого начала — я вообще не стираю ничего с автоответчика, когда кассета заканчивается, она просто перематывается в начало и начинает писаться по новой. И вот как раз перед нужным сообщением я нарвался на вот это. Давно хотел заменить старый автоответчик на новый, цифровой, там запись стирается мгновенно, но все руки не доходили. И слава богу!

Он включил магнитофон.

Приятный, хорошо поставленный мужской голос произнес:

«Господин Артемьев, если вы дома, снимите, пожалуйста, трубку. Это важно».

— И вы этого раньше не слышали? — спросил Гордеев.

— Почему не слышал? Слышал, я всегда прослушиваю все сообщения. Но голос был мне незнаком, ничего на самом деле важного и интересного он не сказал, вот я и не обратил на этот звонок никакого внимания. Мало ли кто мог мне позвонить? Если бы ему это было действительно так важно, он бы объяснил, что он от меня хочет, оставил бы номер, по которому я могу с ним связаться, правильно?

— Правильно, конечно.

— Это потом, когда Финкельштейн стал говорить мне об Альбине и разводе, я подумал, что где-то уже слышал его голос, но не мог вспомнить где. А тут прослушиваю сегодня все подряд, и вдруг меня как обухом по голове!

— Это меня по голове, — пробурчал Гордеев.

— Что?

— Ничего, не обращайте внимания. Ну-ка… — Гордеев перемотал пленку и прослушал сообщение еще раз.

Приятный голос. Не юный, не старческий — лет этому Финкельштейну, наверное, тридцать — тридцать пять. Действительно похоже на адвоката или, может быть, врача — что-то есть такое, едва уловимое, но очень располагающее. Словно бы человек этот — профессиональный собеседник, отлично умеющий слушать. Объяснить такое трудно, но это чувствовалось, Гордеев сам не раз замечал за своими коллегами такой речевой нюанс. Возможно, и в его голосе было то же самое…

Дефектов никаких, акцента нет, не частит, не заикается, дышит спокойно, не волнуется — обычный деловой звонок. Посторонние шумы никакие не пробиваются.

— Я сделаю себе копию?

— Конечно. Если бы только это чему-нибудь помогло.

— А когда было записано это сообщение?

— За день… Нет, — Артемьев на секунду задумался. — За два дня до первого звонка Финкельштейна. То есть получается: до второго… В общем, до первого моего с ним разговора. Кстати, что у вас? Есть какие-нибудь успехи?

— Нет. Пока ничего существенного… — О Фильштейне Гордеев рассказывать не стал. Голос с автоответчика был не Фильштейна. Но, разумеется, нервного адвоката и его головорезов (его, конечно его!) нужно будет отработать до конца.

7

Гордеев устроился в машине так, чтобы видеть входную дверь в юридическое бюро Фильштейна, и стал ждать. В голову ему пришел уместный рекламный слоган:

«Постарайтесь получить то, что захотите, или вы будете вынуждены желать то, что уже получили!»

Или вы сможете найти своего Финкельштейна, или довольствуйтесь тем, который есть… А какой есть? А никакого.

Адвокат появился ровно в шесть с портфелем и без всяких телохранителей. Он уселся в припаркованный у тротуара темно-синий «БМВ», включил музыку, еще не успев хлопнуть дверцей (радиостанция «Серебряный дождь»), нацепил темные очки и, не спеша и не оглядываясь, отъехал. Гордеев пристроился в хвост. План был примитивный: перехватить адвоката в каком-нибудь тихом, уединенном месте и допросить с пристрастием об Артемьевой и о причинах вчерашнего нападения.

Фильштейн не поехал домой. Он отправился в заведение «Снукер». Там на первом этаже и открытой веранде посетители пили и ели, а на втором — стояло несколько бильярдных столов, и можно было погонять шары. Фильштейн поднялся на второй этаж. Гордеев немного посидел в баре, выпил ананасового соку (между прочим, хорошо сжигает лишние калории), чтобы дать возможность адвокату найти себе партнера и начать игру, если он, конечно, пришел сюда играть, а не просто на встречу с кем-то…

Когда Гордеев заглянул в бильярдный зал, Фильштейн увлеченно вышагивал вокруг стола, не видя ничего вокруг. Долго примерялся, но ударил неудачно, и теперь уже наматывать круги взялся его противник: краснолицый толстяк в спущенном до пупка галстуке, а адвокат, прислонившись к стене, большими глотками осушил бокал пива и сделал жест официанту «повторить». Это подсказало Гордееву, как следует действовать.

Он медленно обошел зал. Оставаться незамеченным не составляло особого труда — все столы были заняты, и кроме играющих толпилось много зрителей. Было довольно шумно от разговоров, стука шаров, да еще играла музыка. Гордеев быстро нашел то, что искал, — туалет в конце небольшого коридорчика. Вошел внутрь, закрыл дверь, шум из зала сюда практически не долетал, значит, не будет слышно и звуков отсюда. Он осмотрел защелку на двери и убедился, что открыть ее снаружи проще простого. Рядом с дверью в туалет была еще одна — в небольшую кладовочку, там находились пылесос, несколько щеток и прочий хозяйственный инвентарь. Гордеев отыскал кусок картона и написал на нем печатными буквами «Уборка. Работает туалет на первом этаже. Просим извинить за временные неудобства». Теперь оставалось только ждать.

Первую партию Фильштейн выиграл за двадцать минут, вторую — сдал за десять и распрощался со своим партнером. Пива было выпито четыре бокала, и, как точно рассчитал Гордеев, прежде чем покинуть бильярдный зал, Фильштейн отправился облегчиться.

Дав ему одну минуту на то, чтобы расстегнуть штаны, Гордеев прикрепил к двери самодельную табличку и, поддев перочинным ножом щеколду, проник в туалет. Адвокат не успел даже обернуться, как получил ребром ладони по шее и отключился. Гордеев запер дверь, вытащил у Фильштейна брючный ремень и оттащил адвоката в дальний угол. Под потолком тянулась толстая труба. Гордеев привязал один конец ремня к запястью Фильштейна, затем приподнял его так, чтобы можно было перебросить другой конец ремня через трубу. Поймал второй конец и, напрягшись изо всех сил, подтянул адвоката так, что его ботинки повисли в воздухе в нескольких сантиметрах от пола. Поддерживая тело, обвязал второй конец ремня вокруг другого запястья. Голова адвоката беспомощно упала на грудь. Гордеев затолкал ему в рот платок. Теперь оставалось ждать, когда он придет в себя.

Наверное, удар по шее получился немного сильнее, чем требовалось. Гордеев начал терять терпение, да и кто-нибудь из персонала «Снукера» мог заинтересоваться внеплановой уборкой туалета. Гордеев плеснул Фильштейну в лицо холодной водой. Тот попытался поднять голову, но окончательно пришел в себя только после второй порции воды. Он недоуменно посмотрел на Гордеева, потом, вывернув шею, взглянул на трубу и свой ремень. Его брюки, которые теперь ничто не удерживало, медленно сползали вниз.

— Сейчас я выну платок и задам вам несколько вопросов, — сказал Гордеев. — Если вы попробуете заорать, я снова вас вырублю, верну кляп на место и уйду. А вы будете тут висеть до утра, пока не придет какая-нибудь уборщица и не отвяжет вас. Если у нее, конечно, хватит сил… А раньше вряд ли кому-то придет в голову заглянуть сюда, ибо на двери висит табличка, что туалет не работает.

Фильштейн изо всех сил замотал головой.

— Не хотите? Хорошо. Только предупреждаю, ведите себя благоразумно.

Гордеев вынул платок. Адвокат несколько раз жадно вздохнул.

— Послушайте, как вас там, это неудачная шутка?!

— Это совсем не шутка, — откликнулся Гордеев. Он облокотился на умывальник. — Во всяком случае, это не более шутка, чем ваши вчерашние головорезы, шарившие по моим карманам.

Фильштейн сделал попытку улыбнуться. Он казался ласковым и готовым все простить и забыть.

— Послушайте… я действительно не помню, как вас зовут, снимите меня отсюда. Мне больно, мне нужно к врачу.

— А еще — проведать больную бабушку и отнести ей пирожки. Само собой, я вас сниму. Но не раньше, чем я услышу, почему вы так испугались моего вчерашнего визита?

— Перестаньте болтать глупости! Мне совершенно нечего вас бояться. И если на вас напали какие-то, как вы выражаетесь, головорезы, это еще не означает, что они имеют ко мне хоть какое-то отношение.

Гордеев загасил сигарету, спрятал окурок в карман и не очень сильно саданул адвоката в солнечное сплетение. Тот задохнулся и покраснел:

— Вы об этом еще пожалеете…

— Возможно. Но я на вашем месте приберег бы угрозы и подумал о том, что я могу так очень долго упражняться с вашим отвисшим брюхом, как с боксерской грушей. А когда надоест, возьмусь за вашу солидную физиономию и медленно, но верно превращу ее в котлету… Или нет, пожалуй, я найду швабру с рукояткой потолще и трахну ею вас в задницу!

Глаза Фильштейна округлились от неподдельного ужаса. Он хотел что-то сказать, но не смог, только беспомощно открывал и закрывал рот.

— Итак, для начала скажите мне, имеете ли вы какое-то отношение к бракоразводному процессу Альбины Артемьевой?

— Нет! — выдохнул Фильштейн. — Я ее вообще не знаю! То есть лично не знаком. Я не понимаю, почему вы пришли с этим ко мне! Я ее не знаю. Не знаю!

Почему так вышло, Гордеев объяснять, разумеется, не стал. Фильштейн же продолжал твердить, что Альбину не знает и, похоже, говорил правду.

— Тогда объясните, зачем послали за мной своих жлобов?

— Это была ошибка! — Голос адвоката стал тонким и высоким, он испуганно следил, как Гордеев разминает кулаки, похрустывая костяшками пальцев. — Я готов принести вам свои извинения…

— Ладно, извинения принимаются, а ответ — нет. Вы же не посылаете телохранителей бить всякого, кто пришел к вам в бюро с сомнительными рекомендациями?

— Нет, нет, но… Но вы задавали странные вопросы и вообще…

— Что вообще? Что? Я начинаю терять терпение!

— Вы заговорили об Англии, о моделях!

— И?

— Мы… я… в общем, я как раз занимаюсь юридической поддержкой одного проекта… «Русские жены». Это абсолютно законная, но не совсем этичная процедура. И среди моих клиенток довольно много не слишком удачливых моделей, у которых нет за душой ничего, кроме фигуры и сексапильности. И когда вы спросили про модель и упомянули Англию, я занервничал.

— Девушки выходят замуж за доверчивых англосаксов? — усмехнулся Гордеев. — Потом разводятся, отхапывая денежки, а вы осуществляете юридическую поддержку, составляете брачные контракты, подкладываете новоиспеченным мужьям в постели шлюх, проникновенно толкаете речи в суде?..

— Нет, нет! Все не совсем так! Просто у нас недавно возникли некоторые затруднения… еле удалось все уладить себе в убыток, чтобы только сохранить репутацию. А тут являетесь вы и начинаете задавать странные вопросы… Все это на самом деле так, я говорю чистую правду!

— Хорошо, будем считать, что я вам верю, и то, что происходит сейчас, тоже досадное недоразумение. Просто одна ошибка повлекла за собой другую.

— Конечно, конечно! — затараторил адвокат. — Вы меня правда отпустите?

— Думаю, да. И надеюсь, вам не нужно объяснять, что все это вам просто пригрезилось — перепили пива, перегрелись на солнце… Но на всякий случай, чтобы точно никаких нехороших планов на мой счет у вас не возникло, вам будет полезно помнить, что этот наш разговор я записал, как и вчерашний. Только на этот раз ваших жлобов здесь нет, пленку отобрать некому, и я в любой момент смогу передать ее в коллегию адвокатов, в прокуратуру или журналистам и похоронить окончательно вашу репутацию, которую вы с таким трудом спасали.

Гордеев еще одним ударом вырубил адвоката, снял с трубы, привел в порядок его одежду, вернул на место ремень, даже растер покрасневшие запястья, чтобы следы от ремня побыстрее исчезли. Бесчувственное тело он уложил на пол около умывальника. Нужно было уходить, но Гордеев еще заглянул в портфель Фильштейна — на всякий случай. Ничего интересного, кроме фляжки коньяка, он там не обнаружил. Зато коньяку щедро плеснул адвокату в рот и, не скупясь, обрызгал его костюм — ну, перепил человек и заснул в туалете…

Затем он тщательно протер платком все поверхности, к которым мог прикасаться, самодельную табличку спрятал в карман и спокойно покинул «Снукер».

Опыт — сын ошибок трудных. Гордеев был уверен, что Фильштейн станет молчать. Недоразумение разъяснилось, и это хорошо. Основательную трепку Фильштейн (самый настоящий, кстати, Фильштейн) тоже заслужил. Плохо лишь то, что след оказался ложным и нужно все начинать сначала. Короче, жизнь не удалась.

С этой невеселой мыслью Гордеев поехал в мастерскую к художнику.

8

Артемьев работал — писал. Стоя на стремянке, большой кистью свирепо шлепал по большому холсту:

— И что же теперь?! Что дальше? Предложите же что-нибудь. Я что, зря истратил на вас такую кучу денег?

— Я думаю, нет смысла проверять найденных Финкельштейнов. Кроме того, Олег, я бы не горячился на вашем месте по поводу так называемой кучи денег. Можете справиться, какие расходы были бы, пригласи вы, к примеру, бригаду частных детективов.

Артемьев вздохнул и слез со стремянки. Отложил кисть и глотнул какой-то мутноватой жидкости из трехлитровой банки — безо всякого запаха, возможно, просто минеральной воды, а мутноватой — так, наверно, потому, что он пару раз успел макнуть туда кисть…

— Извините, Юрий Петрович, — сокрушенно сказал Артемьев. — Иногда сам ни черта не понимаю, что несу.

— Бывает, — кивнул адвокат.

Между тем сегодня утром виртуальные адвокаты представили Гордееву отчет о проделанной работе. Им удалось отыскать трех Финкельштейнов-адвокатов: бывший москвич, а ныне член киевской адвокатской коллегии Давид Финкельштейн, адвокат из Казани Юрий Финкельштейн и гражданин Израиля, бывший армавирец Оскар Финкельштейн. Точнее, юристов Финкельштейнов по всему миру нашлось гораздо больше, в США, Европе, даже Южной Америке, но только трое вышеперечисленных заведомо хорошо говорили по-русски. Эта услуга действительно влетела Артемьеву в копеечку, а оказалось, что все было зря. Потому что муровский приятель Гордеева часом позже прислал расшифровку звонков, поступивших на телефон Артемьева за последние две недели, и выяснилось, что Финкельштейн все три раза звонил с одного и того же номера в Лондоне.

— Я считаю, нужно ехать в Лондон.

— Ну так поезжайте! Найдите мне этого мерзавца! Найдите мне мою жену! — Артемьев в отчаянии посмотрел на свое полотно. Гордеев тоже поднял взгляд. Но лучше бы он этого не делал. Судя по всему, это был не заказной портрет, а работал Артемьев для души, выражал накопившуюся злость, усталость и агрессию. Словом, зрелище глаз не радовало.

— Она не закончена, — буркнул художник.

— Я понимаю, — кивнул Гордеев.

Артемьев еще раз вздохнул:

— Надеюсь, английским вы владеете?

Гордеев ушел не попрощавшись.

До вылета оставалось три часа. Он еще до визита к Артемьеву заказал себе авиабилет, зная, что заказчик не будет возражать против командировки. Только не ждал такой бурной реакции. Поэтому не стал даже говорить о том, что поездка в Англию может оказаться столь же бесполезной, как и московские поиски: дело в том, что в списке, который ему предоставили в «Юридической консультации он-лайн», среди иностранцев Финкельштейнов не было ни одного англичанина или практикующего на просторах Англии.

Но работа есть работа, а адвокатская требует особенного педантизма.

9

В самом центре Лондона, между Сити и Мейфэром, лежат два театральных района — Ковент-Гарден и Сохо. В Ковент-Гарден — настоящие театры, а в Сохо, где самая сумасшедшая смесь народов, классов и интересов, — театр на улицах, в ресторанах, барах, клубах, гей-клубах, стрип-клубах, пип-шоу и секс-шопах. Там же, в основном, базируется и большинство актерских агентств.

Поскольку никаких других зацепок, кроме названия актерского агентства, у Гордеева не было, он и начал с ICM.

Погода была та еще: жарко, душно и влажно. Все небо заволокли жирные свинцовые тучи. Очевидно, приближалась гроза, и влажность подскочила почти до ста процентов. Пиво не спасало от жажды, а мгновенно выступало испариной, заливая лоб, шею и спину под рубашкой. На тротуаре в окружении небольшой кучки зевак два молодых человека изображали пантомиму про любовь. Возможно, они были девушками или одна девушка, второй парень?.. Разобрать было невозможно: оба худющие, в черных мешковатых фраках, скрывающих подробности фигуры, и высоких черных цилиндрах, из-под которых не пробивалось ни волоса, лица под толстым слоем белил, только глаза и брови обведены черным. Гордеев увидел финал пантомимы: один мим достал из-под фрака огромный бутафорский кинжал и сунул его себе под мышку, изображая удар в сердце, другой вытащил кинжал и в точности повторил процедуру, оба очень натурально упали на мостовую и полежали секунд тридцать, пока зрители вяло хлопали и бросали монетки в раскрытый черный саквояж.

А Гордеева все преследовала навязчивая идея, подобная той, что десятки раз он видел в кино и читал в скверных детективах, как после таких вот, в сущности безобидных, процедур актеры оставались бездыханными по той простой принципе, что некий злоумышленник подменил кинжал (пистолет, яд и пр.). Так вот и с этим делом о пропавшей модели — его не покидало ощущение какого-то нехорошего фарса, словно кто-то намеренно водит его за нос, снисходительно отслеживая его профессиональные навыки, чтобы потом хлопнуть по плечу и сказать: ну что ж, старина, вы, конечно, честно старались, но, увы, этот орешек вам не по зубам, а ведь головоломка… да что там головоломка — загадка так проста, тем более что создана специально для таких легкомысленных простаков, как вы…

Да, вот именно. Гордеев хорошо знал свои слабости, плавно переходящие в достоинства — и обратно. Не подчеркнуто ли легкое отношение к жизни в большинстве случаев выручало его в затруднительных юридических ситуациях — там, где большинство его серьезных коллег давно умыли бы руки и повернулись к иным, менее маргинальным клиентам? И не та ли самая легкомысленность сейчас сбивает его с толку, не давая сосредоточиться и, образно говоря, прицелиться? Где же эта чертова модель, в конце концов?! Где хотя бы Финкельштейн?

Представление между тем окончилось, зеваки стали расходиться, мимы тоже поднялись, забрали саквояж и перебрались на травку под деревья — отдохнуть. Гордеев прямо у них и спросил, где искать актерское агентство ICM, его английского вполне хватало, чтобы задавать простые вопросы и понимать простые ответы. Не выходя из образа, один актер конвульсивно выбросил руку влево, показал два пальца, изогнулся, имитируя поворот налево, потом потряс рукой около рта.

— Налево, через два дома?..

Мим отрицательно помотал головой.

— Два квартала?..

Утвердительный кивок.

— Налево, через два квартала еще раз свернуть налево и там спросить?

Еще один утвердительный кивок.

Гордеев поблагодарил актеров и бросил им в саквояж несколько мелких монет. Хотел было спросить, парни они или девушки, но потом передумал: какая, в сущности, разница?

Агентство он нашел без труда. Оно было, по всей видимости, довольно солидным и популярным: в коридорах висели афишки фильмов и спектаклей, подбором актеров на которые занимались здешние специалисты, среди них были «Harry Potter», «Lock, Stock and Two Smoking Barrels», «Reservoir Dogs-2» и много других, Гордееву не известных. Всюду толпился народ — очевидно, работа шла полным ходом. Группками по нескольку человек стояли люди самого разного возраста, почти все смотрели в бумажки, наверное, заучивали какие-то слова перед прослушиванием, и все бубнили их себе под нос на разные лады, разными голосами, с разными интонациями. Гул стоял невообразимый. Гордеев пробился к девушке за столиком, которая выдавала бумажки вновь прибывшим, сверяясь с какими-то длинными списками. За то, что Гордеев попытался влезть вне очереди, его чуть не побили, но девушка, безошибочно разглядев в нем неактера, сама спросила, что ему нужно.

— Агент, который работает с Альбиной Артемьевой.

Девушка вместе со стулом отъехала к стоявшему за ее спиной компьютеру, сверилась с какими-то таблицами и сказала, что Сол Лион-Пэрис сейчас на прослушивании и нужно подождать или, если была договоренность о встрече, пройти во второй зал.

Значит, Никита Налетов не перепутал, и Артемьева действительно сотрудничала с ICM. Или разослала свои резюме во все приличные актерские агентства Лондона и в каждом завела себе агента. Характерно, что ее муж, услышав об увлечении Альбины кино, равнодушно пожал плечами и сказал, что ничего такого за ней не замечал.

Но, побродив по агентству, почитав объявления на стенах, потолкавшись в курилке, поболтав там с артистами, Гордеев убедился, что кастинг на новый фильм Тони Палмера все-таки проводился в ICM. Фильм, должно быть, будет о русской мафии в Лондоне — экшн с элементами эротики и трагическим финалом. Артемьева среди еще полусотни кандидаток пробовалась на роль русской супермодели — супруги английского журналиста, который проникает в логово русской мафии и там оказывается перед каким-то сложным нравственным выбором… Короче, обычная муть — иностранцы так и не научились снимать по-человечески ничего о русских.

Прошла Артемьева на роль или не прошла, было еще не ясно, результаты кастинга пока не обнародовали, но состоялся он уже довольно давно, еще до того, как она позвонила мужу и сказала, что к нему не вернется. Это было странно. Артемьев не так давно сталкивался с киношниками, и, по его представлениям, результаты должны были быть известны уже давно, ведь этой массе безработных актеров нужно шляться и по другим кастингам…

Гордеев пошел во второй зал ждать Сола Лион-Пэриса и вдруг услышал за спиной знакомый голос. На хорошем английском языке человек произнес:

— Perhaps we could have a smoke together, lieutenant. Well, and where your submachine gun? What are you doing, guarding me without a gun?

Гордеев перевел про себя: «Может быть, вместе покурим, лейтенант? Ну а где ваш автомат? Что же вы меня без оружия охраняете?»

Какой-то тестовый бред, надо полагать.

Человек повторил еще раз:

— Perhaps we could have a smoke together, lieutenant. Well, and where your submachine gun? What are you doing, guarding me without a gun?

Гордеев заставил себя сделать еще несколько спокойных, размеренных шагов, потом медленно повернуться и медленно пойти обратно.

Это был голос Финкельштейна, и только его.

Под дверью с вывеской «The shore» стояли несколько парней, все примерно одного возраста — тридцать — тридцать пять, одного типа — высокие худощавые брюнеты с некрасивыми, но мужественными лицами. «Финкельштейн» стоял первым в очереди и громче всех твердил свой текст. Через минуту еще один мужественный брюнет вышел из комнаты, а «Финкельштейн» вошел в нее.

Гордеев решил ждать «Финкельштейна» на улице. Он жевал жвачку и размышлял над тем, какие бывают совпадения.

А почему, собственно, совпадение? Нет, все логично. Ведь можно же предположить, что некие злодеи пасли Артемьеву в Лондоне, тогда они обязаны были таскаться за ней и на кинопробы, так? Так. Пробы были на сериал о русской мафии, значит, тут полным-полно бывших русских. И если злодеи уже имели намерение морочить голову Артемьеву, то где им было легче выбрать подставное лицо для роли адвоката? Да, именно на таком кастинге, где много наших обнищавших талантов, готовых за пару фунтов сыграть любую роль.

Это, в конце концов, могли быть и не злодеи, а доброжелатели или даже сама Артемьева… Так или иначе, вовсе это не совпадение, а закономерность.

Осталось только убедиться, что это не слуховая галлюцинация и что актер говорит по-русски не хуже, чем по-английски…

«Финкельштейн» появился минут через двадцать, невеселый, озабоченный — видимо, провалился. Возможно, в данном случае результат был оглашен мгновенно, возможно, «Финкельштейн» был откровенной бездарностью, кто знает? Купил в киоске газету Loot (Гордеев понял, что это нечто вроде отечественной «Из рук в руки», по крайней мере, там печатают объявления о сдаче квартир) и пошагал в сторону китайского квартала.

Гордеев таскался за ним несколько часов. Парень вначале поел в дешевом китайском ресторанчике, пока ел — читал, выбрал несколько объявлений, из ресторанной телефонной будки обзвонил выбранные номера, но, похоже, не договорился. Потом снова пешком дошел до метро, доехал до Бэйсуотера — дешевого квартала в нескольких минутах ходьбы от Гайд-парка, зашел в бар и заказал себе темного пива. Бармен с ним по-приятельски поздоровался, то есть жил актер, очевидно, где-то неподалеку — в этом районе полно дешевых гостиниц. Впрочем, и сам Гордеев поселился в соседнем Паддингтоне, где тоже было относительно дешевое жилье и вместо ресторанов — кебаб-шопы.

Гордеев уселся рядом с актером у барной стойки, взял виски и некоторое время просто разглядывал «Финкельштейна». Денежные затруднения читались и по стоптанным кроссовкам, и по потертой джинсовой куртке, и по тому, как актер отсчитывал вслепую в кармане мелочь, чтобы не слишком много оставить чаевых.

Впрочем, а что, если это в самом деле адвокат?! Может быть, Альбина познакомилась с ним на кастинге, где он решил попробовать себя в другой профессии. Мысль, конечно, параноидальная, но для начала надо избавиться от всех неожиданностей такого рода.

— Как карьера? — спросил его Гордеев по-русски. Это был момент истины. Если он англичанин и не поймет, не ответит, тогда Гордееву, адвокату десятой юрконсультации (сорри, первому заму шефа по филиалу в Химках!), пора к психиатру, лечиться от слуховых галлюцинаций.

Но он ответил! На чистейшем русском:

— Пропади все пропадом.

— Крокодил не ловится, не растет кокос? — уточнил Гордеев.

— Точно, — засмеялся «Финкельштейн».

— Простите, конечно, мою нескромность, но мне вас рекомендовали как хорошего адвоката.

— А… гм… конечно, — сказал парень.

— Финкельштейн, если не ошибаюсь?

— К вашим услугам, — осторожно сказал парень.

— Позвольте узнать, как вы подходите к вопросу реконструкции событий, который, несомненно, часто возникает в вашей практике?

— Хм… Прежде всего стоит сказать, что гипотеза, признаваемая м-мм… приемлемой, должна включать в себя все имеющиеся факты. Ни одно самое мелкое обстоятельство не должно ей противоречить. Дальше все эти факты должны найти свое место в едином и связном ходе событий… Чем она проще, компактнее и закономернее, тем больше вероятность того, что дело было именно так, а не иначе!

— Блестяще, — сказал Гордеев. — Где вы этому научились?

— Ну… Это я называю реконструкцией обстановки.

— Вы не ответили. Где вас обучали?

— А гипотезу, которая согласует все установленные факты в наиболее связном и правдоподобном ходе событий, мы принимаем как несомненную. Вам понятно?

— Черт возьми, — сказал Гордеев. — Вы просто потрясающий профессионал. Я, пожалуй, вас найму. У меня офис, правда далековато отсюда, в Химках, это рядом с Москвой, но думаю, вы там приживетесь.

— Вообще-то у меня сейчас встреча, — сказал парень, бочком слезая с барной стойки, — но все равно был очень рад и…

— Сидеть! Хочешь заработать сотню?

— Фунтов?

— Фунтов.

— Хочу!

Гордеев подумал, что, возможно, погорячился.

— А полсотни?

Собеседник поскреб затылок.

— Тоже неплохо, конечно. А вы кто?

— Гордеев.

— А-а-а… Понятно.

Что ему понятно, Гордеев уточнять не стал, он вынул из бумажника купюру и положил перед собой, придавив кончик стаканом.

— И что я должен делать? — Глаза актера приклеились к сотне намертво. — Только если клоуном, то сразу договариваемся, чтобы в меня ничем не кидали, костюм не поджигали, и пусть бассейн будет с водой.

— Клоун мне не нужен. Только ответь на один вопрос, и деньги твои.

«Финкельштейн» невероятным усилием воли оторвал взгляд от купюры и перевел на Гордеева:

— Какой вопрос?

Гордеев достал плеер, сунул один наушник в ухо парню и прокрутил ему запись.

— Вау! — выдал парень. — Круто!

— Это ты звонил? — спросил Гордеев, хотя по реакции и так было понятно, что он не ошибся: звонил Артемьеву именно этот неудачливый служитель Мельпомены.

— Ну я. Так это я вам, что ли, звонил?

— Вроде того, — кивнул Гордеев. — Может, сядем за столик, поговорим? Я угощаю.

Парень несмело потянулся к сотне. Гордеев приподнял свой стакан, и купюра вмиг исчезла в кармане потрепанной джинсовой куртки. Гордеев взял два виски и пошагал к тихому столику за колонной, подальше от помоста, на котором извивалась симпатичная тетенька в кожаном бикини и ковбойской шляпе. Парень, довольно ухмыляясь, поспешил следом, его уныние от провала на кастинге окончательно улетучилось.

— Я, кстати, Михаил, — протянул он руку, прежде чем сесть, — Майкл по-здешнему.

— Очень приятно, — усмехнулся Гордеев. — И давно ты здесь? Ничего, что я на «ты»?..

— Валяйте. Два года почти. Денег как в Москве не было, так и тут нету, зато Лондон — центр цивилизации: Биг-Бен, Даунинг-стрит…

— Понятно. Это, конечно, утешает. Ты про звонок расскажи. Кто тебя надоумил?

— А я понятия не имею, — отмахнулся Майкл.

— То есть?

— А то и есть. Предложили, я позвонил.

— А кто предложил?

— Да говорю же, не знаю. Позвонил какой-то перец. Я свой телефон во всех агентствах оставляю, ну и там несколько монет, чтобы мне обязательно сообщали, если вдруг нужны актеры моего профиля. И где-то недели две назад звонит этот перец и на британском таком английском говорит, что, мол, ему меня посоветовали в агентстве Джейни Уотс, что, мол, нужен ему актер для очень специфической маленькой роли и бла-бла-бла и бла-бла-бла. А потом спрашивает, говорю ли я по-русски? Естественно, отвечаю, говорю. Он дальше со мной по-русски уже начал, но так, не особо он по-нашему умеет: слова правильные говорит, но акцент жуткий…

— А может быть, он притворялся? — спросил Гордеев. — Мог он быть русским, но изображать англичанина?

— А я откуда знаю? Получалось у него натурально.

— Ладно. И что дальше?

— А дальше он говорит, что нужно, мол, сыграть роль адвоката, но по телефону. Я сразу не понял, думал, он меня разводит. Но потом — ничего, нашли общий язык. Он объяснил, что нужно позвонить в Москву другому перцу — какому-то Артемову…

— Может быть, Артемьеву?

— Что?

— Артемьеву, а не Артемову.

— А, ну да, правильно, и навешать ему, что, мол, жена к нему не вернется, что она решила остаться в Лондоне и будет подавать документы на развод, а я, короче, адвокат, который представляет ее интересы. Ну еще он, этот английский перец, потребовал, чтобы я заучил речь до последней буквы, причем записывать не разрешил. Проговорил мне всю эту муть несколько раз, пока я не запомнил, и сказал, чтобы я ни в какие разговоры с этим Артемьевым не вступал, ни на какие вопросы не отвечал, никаких реквизитов не называл, был вежливым и суперкорректным.

— Это все, что ли?

— Все.

— Но он же как-то тебе заплатил? Ты же не занимаешься благотворительностью?

— Заплатил. Первый раз я позвонил, этого перца Артемьева дома не было. Но заказчик мне все равно отлистал тридцать фунтов…

— Как отлистал, лично?

— Нет. По почте прислал.

— Чек?

— Да нужен мне его чек?! Наличные. Потом я еще раз звонил и еще, уже по пятьдесят фунтов за разговор.

— А он что, даже не представился?

— Почему, представился. Сказал, что он и есть Финкельштейн. Только липа это все, я думаю.

— Почему? — оживился Гордеев.

— Не знаю почему, но думаю, что липа.

Ясно, подосадовал про себя Гордеев, выходит, и эта ниточка оборвалась.

— Послушай, Майкл, а он случайно не обещал еще раз воспользоваться твоими услугами?

— Нет, ничего такого не говорил. Я его даже спрашивал — работа-то плевая, где я еще за десять минут смогу пятьдесят фунтов заколотить? Ну а он сказал, что если будет нужно, то позвонит мне, и до сих пор вот не звонит.

— Майкл, я тебя попрошу, если этот тип снова объявится, ты дай мне знать, хорошо? Я запишу тебе свои телефоны и адрес тут, в Лондоне, — я пробуду здесь еще некоторое время…

— А вы ему кто, этому Артемьеву? Я же не с вами разговаривал, голос другой совсем.

— Я на него работаю. И Артемьеву, моему боссу, очень эти звонки не понравились. Нет, — Гордеев жестом успокоил заерзавшего вдруг на стуле актера, — к тебе никаких претензий: тебя наняли, ты отработал, я твою позицию уважаю. Но если этот Финкельштейн еще раз к тебе обратится, мне бы хотелось об этом знать, о’кей? Заработаешь сотню. А может, и больше, если сумеешь выяснить номер, с которого он звонит.

— Черт, — сказал Майкл с явной тоской, — где бы мне его теперь найти?

Они попрощались, и Гордеев вернулся в агентство.

Итак, адвоката Финкельштейна не существовало в природе. Он не менял свою фамилию, он не прятался, это была абсолютная химера.

Сол Лион-Пэрис, которого Гордеев все же поймал, сказал, что с Артемьевой едва знаком, хотя однажды представлял ее интересы. И после не слишком долгих уговоров дал адрес, который она оставила в агентстве.

Это был номер в отеле «Queen Mary».

Гордеев звонить не стал — наведался туда, но там заявили, что Артемьева съехала две недели назад и адреса для пересылки корреспонденции не оставила.

Это было нехорошо, это означало, что по крайней мере в эту гостиницу Альбина приезжать снова не планировала и, возможно, даже более того, хотела, чтобы там забыли о ее существовании.

10

Гордеева разбудил телефонный звонок. Адвокат сперва посмотрел на часы, было 5.15 утра, потом — снова на телефон, дабы убедиться, что это не сон.

— Юрий Петрович, я чувствую свою вину, — сказала трубка.

— Кто это? — пробормотал Гордеев, автоматически нажимая на кнопку записи устройства, фиксирующего необходимые разговоры, — так, на всякий случай. Он уже знал, это был, конечно, Артемьев. — Вы где, Олег?

— У себя в мастерской.

— Что случилось? За что вы чувствуете вину? — Гордеев продрал наконец глаза и мысленно взвешивал — плестись на кухню за кофе, или этот разговор скоро кончится.

— Прошло уже столько времени, а мы ее не нашли, и главное — я вам ничем так и не помог…

Гордеев вздохнул и все-таки пошел на кухню, заглянул в холодильник, вытащил оттуда пачку вишневого сока, который любил пить ночью, если неожиданно просыпался, но вставать все же не планировал. Артемьев тем временем растекался мыслью по древу, вернее, собственно, и мысли-то никакой не было, просто ему было одиноко, принял лишнего человек, что с ним, очевидно, часто случалось за последнее время — вот и не удержался. Похоже, адвокат становился для него кем-то вроде священника. Может, самому Артемьеву от этого и было легче, но Гордеев был явно не в восторге. Мало того что дело никак не двигалось, так еще ему об этом регулярно напоминали, что, естественно, энергии и оптимизма не добавляло.

— Сейчас вы мне поможете, — пообещал Гордеев, сам еще хорошенько не зная, что скажет в следующий момент. Он уселся в любимое плетеное кресло на балконе с чашкой сока, в которую бросил пару кубиков льда.

Как раз рассветало. Приятно было смотреть на небо. Приятно было просыпаться. Приятно было жить.

— Правда? — наивно обрадовался Артемьев.

— Конечно. Расскажите что-нибудь про свою жену, что-нибудь такое, что, на ваш взгляд, отличает ее, выделяет из массы других женщин, даже несмотря на то что она известная модель. Как я смог бы ее узнать, если бы встретил? Какие у нее привычки? Как она разговаривает? Как ведет себя в затруднительных ситуациях?

Гордеев сделал глоток и прислушался к своим ощущениям. Приятная прохлада разлилась в груди.

Артемьев вздохнул и молчал довольно долго. Гордеев подумал, уж не вырубился ли художник? Но тут он сказал:

— В том-то и дело! Она казалась мне такой индивидуальной, а сейчас я, пытаясь вспомнить, понимаю, что Альбина — сущий хамелеон. Она приноравливалась к любой ситуации, везде очень быстро становилась своей, меняла окраску в тон окружающей среде, никогда не раздражала глаз. От нее трудно было ждать какого-то эпатажа, понимаете? Вот почему я до сих пор не могу поверить…

— И все-таки она от вас ушла, — заметил Гордеев.

— Или ее похитили, — напомнил художник.

— Ну хорошо, она исчезла, и у вас есть подозрения, что не по своей воле. Это сути дела не меняет. — Гордеев подумал, что последний раз имеет дело с клиентами из артистической среды. Головной боли от них всегда больше, чем денег.

На полу валялась вчерашняя газета, которую он так и не прочитал. Гордеев машинально просмотрел заголовки.

«В Балтийском море обнаружены огромные нефтяные пятна…»

«Большой театр отказался от услуг Николая Баскова…»

«Известный музыкальный продюсер открыл fm-радиостанцию в Подмосковье…»

«Создано противоракетное покрытие для жилых домов…»

Артемьев между тем говорил:

— …Всегда есть подруга, которая порекомендует надеть что-нибудь более облегающее, и всегда найдется другая, которая сочувственно заметит: «Конечно, широкие штаны, солнышко, пошли бы тебе больше».

— Простите, не понял? — спохватился Гордеев.

— Ну это она так говорила.

— Альбина?

— Да.

— А, я понял! В том смысле, что ее длинноногие коллеги — те еще гадюки?

— Примерно.

— Но подождите, почему широкие штаны? Это для моделей-то? — засомневался Гордеев. — Да они же худые как щепки, им можно заголяться сколько угодно.

— Вы видели Альбину когда-нибудь? — спросил художник.

— Не помню, — честно признался Гордеев. — Я за модой не слежу. — Это было не совсем правдой, но внешний облик госпожи Артемьевой вот так сразу он припомнить не мог. Откровенными ее фотографиями на подиуме художник его не снабдил.

— У нее не типичная модельная фигура. Потому ее и модельеры все обожали.

— Понятно. Олег, давайте я к вам сегодня утром заеду, у меня тут еще дела кое-какие, — Гордеев отвел трубку ото рта, открывшегося в широком зевке.

— Ладно, как скажете, — устало пробормотал Артемьев. Кажется, он и правда вырубался. — Я вообще-то хотел сказать, что я ее дневник нашел…

— Что?! И вы молчали?

— Да в нем ничего интересного нет. Как это вы говорите — никакого фактического материала, просто дичь какая-то женская…

— А это уж не вам судить! — рассердился Гордеев и скомандовал: — Значит, так. Никуда из дома, слышите меня, ни ногой, до моего приезда! — Что, впрочем, не помешало адвокату тут же уснуть, прямо в кресле с чашкой в руке. Продлилось это, правда, недолго. Плетеная спинка кресла врезалась-таки в спину, и Гордеев, открыв глаза, снова вздохнул, поставил чашку на пол и пошел в ванную.

11

Через час он был в мастерской Артемьева. Сначала художник протянул адвокату какой-то журнал, где его супруга рекламировала нижнее белье, — Гордеев специально попросил что-нибудь подобное. Юрий Петрович убедился, что Альбина действительно дамочка весьма эффектная и отнюдь не заморена суровыми диетами.

Передавая адвокату ежедневник, на треть заполненный разболтанным девичьим почерком, Артемьев сказал:

— Это же мелочи, я пока вас ждал, изучил тетрадку вдоль и поперек. Тут нет ни единого слова, которое могло бы что-то подсказать. Ни имени, ни телефона, ни адреса, ни упоминания города или гостиницы. Что за чертов фотограф, с которым она связалась? Если даже это правда, то наверняка ведь он не фотограф, а кто-то другой, и… впрочем, сейчас их столько развелось. Школьники задницы своих соседок мобильными телефонами фотографируют… Прогресс, черт бы его взял.

— Мелочи, говорите? — пробормотал Гордеев, листая дневник. — Вот уж не думаю. Для такого мелкого существа, каким является человек, мелочей быть не может. Только придавая значение мелочам, мы учимся меньше страдать и больше радоваться.

Артемьев бросил на адвоката какой-то мутный взгляд и заметил:

— Да вы философ… Хотя это и не вы придумали.

— Еще бы, — подтвердил Гордеев. — Я вообще не изобретатель, я ничего не придумываю, я обдумываю уже состоявшиеся события. За это вы мне, между прочим, и платите.

— Да… Сейчас, — сказал Артемьев, глядя в потолок, — сейчас скажу… Вот! Это сказал Сэмюэль Джонсон, поэт… английский, кажется?

— Браво, — сказал Гордеев. — Честно сказать, я и сам уже не помню, у кого это прочитал. Но послушайте, Олег, если у вас такая блестящая память, может, вы сумеете вспомнить еще что-нибудь имеющее отношение к делу? Может быть, какие-нибудь особенности разговора с Альбиной? Посторонние голоса? Дополнительная информация?

Но Артемьев лишь грустно покачал головой.

Гордеев решил, что либо так оно и есть, либо художник в момент разговора с ней был настолько взволнован (а то еще и нетрезв), что ни на что не обращал внимания.

Гордеев взял дневник и уселся с ним на диван.

— Выпьете чего-нибудь? — спросил Артемьев.

— Лучше подумайте насчет завтрака. Я не завтракал и проголодался.

Артемьев кивнул, подтащил табурет и сел напротив адвоката, не сводя с него глаз, пока тот читал. Гордеева это не слишком нервировало, и он сосредоточился на записях Артемьевой.

«21 декабря. Вчера я прочитала в журнале «Эль», что 52 % населения Земли согласны быть соблазненными «совершенно некрасивыми людьми» в случае, если к ним применят грамотные методы покорения. Каково?! В результате в глянцевых женских журналах то и дело появляются столь же манящие, сколько и бесполезные, статьи на тему, как соблазнить мужчину 25 различными способами. Ученые тем временем делят кубический объем женского тела на квадрат ее роста, чтобы вычислить коэффициент стопроцентной привлекательности, вот придурки! Во Франции, на родине знаменитых соблазнителей, всякие шизанутые психоаналитики, словно сговорившись, выпекают соответствующие теме научные труды. Если верить одному из них (знакомый продюсер рассказывал, сама-то я эту дребедень, конечно, не читала), женщина ничем не отличается от робота, и когда мужчина говорит ей, допустим: «Я хочу тебя», этот робот послушно отвечает: «Мое сердце бьется чаще, зрачки расширяются, органы внутренней секреции…», ну и так далее. В другой умной книге подробно объясняют, почему красная губная помада так возбуждает сильный пол. Бред! Что себе воображают эти идиоты? Они на самом деле хоть одну красивую девку в постель затащили?

14 января. Новогодние праздники совершенно невыносимы.

13 февраля. Что мы вбили себе в голову? Всегда есть подруга, которая порекомендует надеть что-нибудь более облегающее, а другая… А ну их всех. Надоел этот чертов подиум. Кстати, что не мешало бы уяснить: все зависит от того, с какой целью женщина скрывает свое тело — стесняется она его или просто не считает нужным выставлять на всеобщее обозрение?.. Зачастую те, на ком декоративной косметики значительно больше, чем предметов одежды, не имеют ни малейшего намерения соблазнять или быть соблазненными. Они прежде всего озабочены тем, чтобы доказать свою женскую состоятельность самим себе, несчастные неврастенички. Мне их не жаль. Чем больше усилий они прикладывают, стремясь привлечь к себе взгляды, тем менее уверены в успехе. Даже занимаясь любовью, они сохраняют некоторую растерянность. С другой стороны, стоит им встретить настоящую взаимность, чары разрушаются как по волшебству, и их манера одеваться становится гораздо более естественной, поэтому даже в глухом костюме-тройке они чувствуют себя в полном согласии с собственным телом.

3 марта. Некоторые современные женщины, которой я тоже могла бы быть, не ждут милостей от мужчины и, если он им нравится, берут быка за рога, первыми проявляют инициативу и просто используют его для получения удовольствия. И что? И ничего.

19 марта. Что не мешало бы уяснить? Женщина тоже может (и должна!) воспринимать мужчину как объект и превращать его в инструмент, подчиняющийся своей воле. Она не может перенять мужскую тактику и даже пользоваться успехом у противоположного пола, потому что мужчина, со своей стороны, не перестанет считать ее предметом вожделения!

29 марта. Что я вбила себе в голову? Если сама себя не любишь, тебя никто не полюбит. И еще: желание партнера может пробудить во мне страсть.

1 апреля. Чушь, чушь и чушь! Желание заразительно настолько, насколько я хочу этого сама, иначе изнасилование не считалось бы преступлением.

19 апреля. Мужчина очень требователен к женщине, он одновременно хочет чувствовать ее уязвимость и сохранить за собой право проявлять при ней свои слабости. Он так сильно хочет, чтобы о нем заботились, что, возможно, ходит к проституткам, потому что воспринимает их как мамочек, которые не скупятся на ласки.

11 мая. Я пытаюсь понять, правда ли, что мужчина любит глазами? Это ведь действительно интересно? Кто это придумал, хотелось бы знать? Все повторяют, как попугаи… Что мы вбили себе в голову? Мужчины прежде всего реагируют на зрительный образ. Поэтому глубокое декольте и короткая юбка вызывают в их сердцах неизъяснимый трепет. Вообще-то, для женщины такое положение вещей довольно унизительно, потому что ее саму в этом случае воспринимают как вещь. Что не мешало бы уяснить: да, это действительно так, и не надо возмущаться, что мужик интересуется тем, что демонстрирует ему женщина. В конце концов, при ближайшем рассмотрении он разглядывает не какой-то там абстрактный сексуальный объект, а именно вас, неповторимую и загадочную личность.

17 мая. Даже если он поначалу не принимает в расчет все богатство вашего внутреннего мира, это всего лишь промежуточный этап в отношениях. Однажды он захочет поближе познакомиться со смутным объектом своего желания, всесторонне его исследовать, потрогать, поиграть с ним…»

Гордеев закрыл дневник. Он склонен был согласиться с Артемьевым. Из этой писанины много не выжмешь. Хотя отдельные вещи представляются примечательными. Подиум, например, ей надоел. Охота за мужчинами — напротив, привлекает все больше.

Одно несомненно: Альбина Артемьева — личность незаурядная, и исчезнование ее тоже может иметь нестандартные причины. Как там? «Однажды он захочет поближе познакомиться со смутным объектом своего желания, всесторонне его исследовать, потрогать, поиграть с ним…»

Что, если, например, она помешана на сексе и пытается реализовать свои идеи на практике, что у нее с чокнутым художником не очень-то получалось? К сожалению (или к счастью, кто знает?), вполне возможен вариант, что все то, о чем говорили по телефону она сама и мифический Финкельштейн, — правда, то есть у Альбины роман. Надолго ли — другой вопрос. Может быть, девчонка нагуляется и вернется. Как там было у «Наутилуса»? Она читала мир, как роман, а он оказался повестью.

Гордеев протянул дневник назад Артемьеву:

— Олег, вы можете вспомнить, что происходило в эти дни, которые я подчеркнул? Я понимаю, времени прошло уже прилично, и все же?

Художник почесал затылок:

— Да, задачка, прямо скажем. Хотя один ответ у меня сразу есть. На Новый год мы поругались и не могли помириться до старого Нового года. А там ведь внутри еще есть праздники…

— Какова была причина ссоры?

— Нам пришлось съездить к моим родителям, и Альбина что-то не поделила с моей матерью… А! Вспомнил. У нее было слишком откровенное платье. Слово за слово, вспыхнула ссора, нам с отцом едва удалось их утихомирить.

— Альбина вообще вспыльчива?

— В том-то и дело, что нет, — художник озадаченно потер кончик носа, как бы прокручивая перед собой заново семейную мизансцену. — Она такая, — он сделал движения руками, — вот такая и еще такая.

— Да, это нам сильно поможет, — мрачно заметил Гордеев.

— Сами попросили. Ладно, давайте завтракать, что ли?

— Мысль неплоха, а что вы предлагаете? Где вы тут готовите? Или хотите куда-то сходить?

— Нет, я пошлю Востросаблина… — Тут взгляд Артемьева буквально остановился. — Хотя не знаю, — задумчиво сказал Артемьев. — Наверно, Востросаблин еще спит…

— Это кто вообще?

— Сложно объяснить, последние несколько дней он служит для меня натурщиком, — Артемьев махнул рукой в сторону холста, на котором было изображено что-то невероятно волосатое. И тут он подпрыгнул: — Черт, он же, наверно, последний, кто ее видел, он же ее в Шереметьево провожал, когда Альбина улетала!

— Кто такой этот Востросаблин?

Оказалось, что Педро Востросаблин был аргентинским подданным, приехавшим в Москву по делам какой-то рекламной фирмы, да так тут и застрявшим с конца 90-х годов. Был он не то визажист, не то рекламный агент, не то специалист по какому-то специальному маркетингу, и всегда при деньгах. Он стал завсегдатаем богемных вечеринок и подружился с четой Артемьевых, проводил с ними немало времени. Этому, впрочем, мешал Бомба (Долохов) — они с Востросаблиным друг друга просто терпеть не могли, аргентинец не считал его настоящим музыкантом, а Бомба уверял Артемьевых, что такие вот «грязные латиносы» — настоящие кровососы на шее трудовой интеллигенции.

По происхождению Востросаблин был русским, так что общение с ним затруднения не вызывало. Он говорил по-русски чисто, но с неповторимым мягким акцентом. Востросаблин влюбился в Москву. Он почему-то был приятно поражен тем, что москвичи спокойно ходят по улицам с бутылкой пива, а то и водки, и особенно тем, что так поступают девушки. Однажды Востросаблин с Артемьевым у станции метро «Речной вокзал» ждали фирменный автобус «Икеи», чтобы купить какие-то единственно в этом магазине имеющиеся стеллажи, и когда автобус подошел, из дверей вывалился совсем пьяный мужчина и со всего маху ударился головой о землю. Больше всего аргентинца удивило то, что никто из прохожих даже не остановился, чтобы оказать ему помощь. Только он сам и Артемьев пытались что-то сделать. Им уже мерещилось самое худшее — ведь человек лежал без движения несколько минут. Но как только Педро стал набирать номер «скорой помощи», упавший как ни в чем не бывало поднялся, отряхнулся и побрел восвояси. Это было одно из самых сильных его впечатлений на земле предков. Любимым выражением Востросаблина с тех пор стало «Еsto es Rusia», то есть «Россия, черт возьми!». Что тут еще объяснять.

— И как его найти? — спросил Гордеев. — Этого горячего латинского парня?

— Сейчас позвоню…

Жил Востросаблин по соседству, через подъезд, снимал трехкомнатную квартиру. Артемьев позвонил аргентинцу, и оказалось, что тот еще спит, кажется, в окружении не поддающегося учету количества женских особей. Артемьев не стал ничего требовать от сонных девиц, а отправился за Востросаблиным лично.

Гордеев тем временем снова принялся разглядывать дневник. Что-то цепляло там все-таки его глаз, вот только что, он не мог пока сообразить.

Гордеев напрягся. Он даже не стал пересматривать подчеркнутые места, он все отлично помнил. Неглупые женские мысли о сущности своей сексуальной энергетики. Ну и что?

У Альбины были какие-то проблемы с мужем на этой почве? Может быть, да, может быть, нет. Опять-таки ничего конкретного эта идея не давала.

Так в чем же дело?

Хорошим воспитанием наша память не отличается, подумал Юрий Петрович.

Стоп. Он читал сегодня еще кое-что. Когда он был дома, он читал, сидя на балконе, вчерашнюю газету. Хотя это не совсем точно. Она лежала на полу, а он даже не поднимал ее. Но тем не менее он помнит, что обратил на нее внимание. Почему? Потому что кончается на «у»! Он прочитал заголовки. Что-то про Балтику, про театр, про кино и про защиту крыш домов от возможных терактов.

Гордеев закрыл глаза и представил себя дома, сидящим на балконе. На полу газета. Он поднатужился, и перед глазами всплыл крупный заголовок:

«Новый главный тренер ЦСКА, прославленный в прошлом хоккеист Вячеслав Быков, нашел общий язык с Николаем Жердевым».

Вот черт, зачем-то «Спорт-экспресс» в голову полез. А у него на балконе была газета «Время новостей». Без Интернета тут не разобраться.

Он подошел к компьютеру Артемьева и нашел электронную версию вчерашней газеты. Заголовки, которые он прочитал на балконе, были такие:

«Большой театр отказался от услуг Николая Баскова», «В Балтийском море обнаружены огромные нефтяные пятна», «Известный музыкальный продюсер открыл fm-радиостанцию в Подмосковье», «Создано противоракетное покрытие для жилых домов».

Басков его интересовать никак не мог. Разве что он с горя, из-за того, что не продлили ангажемент, умыкнул супермодель и пустился с ней во все тяжкие. Нет, это уже продукт воспаленного воображения, так нельзя, это неконструктивно. Не говоря уж о том, что Басков на гастролях в Испании.

Музыкальный продюсер открыл радиостанцию в Подмосковье. И что с того? Разве что дать там рекламу юридической консультации в Химках? А что, тоже мысль.

Защита жилых домов. Информация в духе времени.

И наконец, «В Балтийском море обнаружены огромные нефтяные пятна». Вот это ближе к телу.

Гордеев сразу вспомнил, что отец Альбины, бывший моряк, после того как семья распалась, оказался в Азербайджане, на нефтяном танкере или что-то в этом роде. Балтика тут, конечно, была ни при чем, но сам факт его полного исчезновения из жизни дочери, потом появления каких-то открыток заслуживал внимания. На свадьбу он так и не приехал. Приехал какой-то троюродный дядя.

12

Через двадцать минут вернулся хозяин, по его физиономии было видно, что результат отрицательный.

— Востросаблин сказал, что эскорт был обычный — ее провожали люди из агентства, и она летела одна. Но есть и хорошая новость!

— Какая? Она ему звонила?

— Нет, но он готов искать Альбину вместе с нами! Особенно если она в Южной Америке!

Гордеев вздохнул:

— Слушайте, Олег, забудьте о своем горячем аргентинце. Лучше скажите, у вас есть свадебные фотографии? Точнее, те, которые делались в день венчания? У вас же было венчание, верно?

— Да…

— Так как же, есть такие снимки?

— Наверно, есть, но где их сейчас найдешь…

— Придется, — жестко сказал Гордеев.

— А кто конкретно вас интересует, Юрий Петрович? Там же немного народу было. Альбину тогда еще мало кто знал, меня и сейчас в лицо никто не знает, слава богу, обошлось без журналистов… Хотя подождите…

— Что?

— Не мешайте, я вспоминаю…

— Что вы вспоминаете, Олег?

Гордеев начал уже выходить из себя. Его мысли приняли некое стройное направление — направление поиска, и Артемьев сейчас его тормозил. А Гордееву казалось, что еще немного, и он возьмет след.

— Точно, там видеосъемка была!

— Видеосъемка? — опешил Гордеев от такой удачи.

— Ага! Бомба у кого-то из друзей камеру стащил и снимал нас на видео. Только кого вы там думаете…

— Олег, немедленно найдите мне эту кассету… Нет, стойте, лучше не так. Я пошлю к Долохову частных детективов, и если хоть какие-то следы этой пленки существуют, они их найдут.

Он позвонил в «Глорию» и попросил Щербака и Филю Агеева познакомиться с известным музыкантом Бомбой, объяснил им задачу.

После этого они с художником наконец отправились завтракать, а точнее, уже обедать, в студии решили не сидеть — самое время было проветриться.

Позже Гордеев почему-то снова вернулся к новости про радиостанцию в Подмосковье, но сформулировать для себя, что именно его занимало в этой информации, не смог.

13

Вернулись через час, сытые и умиротворенные. Гордеев старался не переедать, чтобы сохранить хоть какую-то свежесть мысли.

— Олег, скажите-ка, какая фамилия была у Альбины до того, как она вышла за вас замуж?

— Игнатьева.

— Это фамилия ее отца?

— Ну да, наверно…

— Вы как-то неуверенно об этом говорите.

— Честно говоря, я просто не знаю.

— Так, ну можно выяснить у ее матери, хотя все это займет какое-то время. В агентстве, в котором она работала, такая информация едва ли найдется. Она ведь уже была замужем, когда попала к этим «Лайтс»?

Артемьев кивнул.

— Стойте-ка! — сообразил Гордеев. — Альбина ведь, если допустить даже, что она готовила свой побег, удирала от вас по-тихому?..

— Не было никакого побега! — выкрикнул художник. — Не было! Не было! Не было!

— Успокойтесь, ради бога, вы мне только мешаете, — попросил Гордеев и подумал: «Этот большой художник точно псих. Наверняка девка от него все-таки сбежала».

— Олег, может быть, у вас есть какие-нибудь документы — тем более раз она не сбежала, она, например, могла оставить дома свою метрику.

— Метрику? — глупо переспросил Артемьев. — Ну да, свидетельство о рождении…

Но кажется, Артемьев понимал с трудом. На него снова будто какое-то затмение нашло. Он пошел к своим стеллажам и принялся там рыться.

В полном молчании прошло минут десять.

— Что вы делаете? — наконец не выдержал Гордеев.

— Как что? — вполне нормальным голосом отозвался художник. — Ищу метрику — свидетельство о рождении. Все документы у нас обычно лежали в этих железных коробках, они запираются на такой хитрый ключик, и я всегда ношу его с собой, вряд ли она смогла… очень хитрый ключик, я вас уверяю.

Натуральный псих, с жалостью подумал Гордеев. Надо подыскать ему хорошего доктора. У Турецкого, кажется, был какой-то знакомый…

— Нету никакой метрики, ну надо же, как странно, — сказал Артемьев через двадцать минут, когда содержимое уже четырех коробок валялось на полу.

Зато известия от частных сыщиков, к счастью, не заставили себя ждать. Кассета с записью нашлась легко. Единственный экземпляр Долохов передал на хранение родителям Артемьева, так что Агееву со Щербаком пришлось еще раз сгонять в Химки. Новостей относительно «жучка», прикрепленного к компьютеру в новом офисе Гордеева, кстати говоря, пока не было. Возможно, это объяснялось тем, что Юрий Петрович пока им фактически не пользовался.

К четырем часам дня Щербак привез кассету. Ее прокрутили, и Артемьев пальцем показал на высокого, скромно одетого мужчину. Тот был худ, и лет ему было не меньше сорока пяти.

— Пресловутый троюродный дядя?

— Да.

— Фамильное сходство налицо, вы не находите?

Артемьев отмотал пленку назад и сказал после паузы:

— Возможно.

— Олег, вы помните, как его зовут?

— Нет.

— Он оставил какие-нибудь координаты?

Артемьев покачал головой:

— Только не мне.

— Как он вел себя, этот дядя, у вас на свадьбе?

— Так он же не остался на свадьбу, был только на венчании.

— Это странно, вы не находите?

Артемьев шумно вздохнул: и на этот вопрос у него не было ответа.

— Николай, — Гордеев повернулся к Щербаку, — как насчет слетать в Северодвинск?

— Если за счет фирмы — нет проблем, — был дан хладнокровный ответ.

— Имей в виду, мать Альбины живет в порту. Она работает санитаркой в поликлинике. Олег, у вас есть ее телефон? — спросил Гордеев у художника.

— Только служебный.

— Разберемся, — сказал Щербак.

— Ты понимаешь, что нужно выяснить? — сказал Гордеев.

— Генеалогическое древо.

14

Через двое суток Щербак вернулся со следующей информацией:

Игнатьев — это фамилия отчима, по отцу Альбина — Кормильцева. Фотография троюродного дяди, предъявленная матери Альбины, была опознана. «Троюродный дядя» оказался ее родным отцом, Валентином Кормильцевым.

При этом сообщении присутствовали только трое: сам Щербак, Гордеев и Артемьев.

— Вроде я такую фамилию слышал: Кормильцев, — неуверенно сказал Артемьев. — Вы не помните, Юрий Петрович?

— Я не помню и не знаю, — веско сказал адвокат. — Я бы вспомнил, если бы слышал хоть однажды.

— Обычно чего не помню я, — вздохнул Артемьев, — помнит Бомба. — И он позвонил Долохову.

— Валентин Кормильцев?! — засмеялся тот. — Ну ты даешь, темнота… Я, кстати, с ним не так давно общался.

Артемьев положил трубку и стал объяснять, кто такой Кормильцев, и тут Гордееву стало стыдно за свою самонадеянность. Никакие человеческие слабости адвокатам, даже возглавляющим химкинский филиал, не чужды. Он вспомнил, где видел раньше Кормильцева. На приеме в честь японской модельерши. Только там у него была борода, и он косил под журналиста — высокий, пожилой, волосатый и бородатый. Случайно он там оказаться не мог, значит, кого-то искал или что-то подслушивал.

Вечером этого же дня стало известно, что Кормильцев находится в Зеленогорске. Туда срочно выехал Филипп Агеев.

Часть третья

1

Про Зеленогорск Гордеев знал наверняка лишь то, что это не такой уж маленький городок на берегу большого озера. Пришлось прибегнуть к услугам электронной справки, но и она не сильно просветила адвоката. Сто девяносто тысяч жителей, металлообрабатывающая, химическая и стекольная промышленность. Кажется, не сильно процветающая. Вот, собственно, и все. Зато озеро и впрямь было чудесным местом, около него даже превосходную минеральную воду добывали. Впрочем, Зеленогорск к этому отношения не имел. Зато по эксклюзивным сведениям, полученным опять же не без помощи сыщиков агентства «Глория», Гордеев теперь знал, что Зеленогорский водоем — один из немногих в Подмосковье, где можно поймать угря до метра в длину и весом до килограмма. Искать его следует вдоль северо-западного берега и у дамбы. Опытный рыболов Коля Щербак сказал, что ловят эту рыбу как поплавочными удочками, так и донками. А клюет угорь лучше ночью и на вечерней заре; самая подходящая для него наживка — червяк или малек. Все это были ценные сведения, учитывая, что Гордеев рыбу никогда не ловил и подобного времяпрепровождения не понимал. Но он серьезно кивал, когда Щербак все это рассказывал, да еще и спасибо сказал. Кто знает, что, когда и где пригодится. Хотя с удочкой в руках себя Гордеев, конечно, представить не мог.

С другой стороны, еще утром он не мог и думать, что поедет по дороге, проложенной на месте большого проезжего тракта, который проторили российские и иноземные купцы от торгового вольного Великого Новгорода к великокняжеской Москве.

История первых поселений в этих краях уходит в незапамятные времена, когда здесь пролегал сухопутный волок из верховий Волги к Москве-реке. Между реками Сестрой и Истрой был построен судоходный канал. Около деревни Загорье соорудили дамбу протяженностью около двух километров, и в долине речек Сестра и Мазиха образовалось озеро. Оно служило для подпитки канала водой. Канал и дамбу строили двадцать пять лет, а просуществовали они всего около десяти, зато озеро живо и поныне. И еще именно здесь в середине XIX века развернулись большие земельные работы по сооружению первой в России магистральной железной дороги между Санкт-Петербургом и Москвой, а осенью 1851 года на дороге открылось регулярное пассажирское и грузовое движение. А также пешее — тут, если верить ему самому, Радищев из Петербурга в Москву проезжал. Теперь вот адвокат Гордеев проедет.

С другой стороны, много ли надо знать юристу, отправляющемуся работать в провинцию? Провинция — дело особое. Тем более подмосковная. В провинции люди начинены комплексами по отношению к центру. Они его и любят, и ненавидят, они и стремятся в Москву, и проклинают ее. Они гордятся соседством с ней и ей же завидуют.

Словом, здесь надо держать ухо востро и свою «столичность» никак не демонстрировать. По крайней мере, до поры до времени. Так думал Гордеев, подъезжая к маленькому городку.

Въехав в него, он вдруг почувствовал, что проголодался. Свернул в переулок и нашел заведение под названием «У Митрича».

В закусочной стоял гул. Посетителей разнообразного возраста тут было немало, однако на Гордеева никто не обратил внимания, и он спокойно уселся за столик. Низко висящие абажуры и густой сигарный дым обеспечивали ему защиту от нескромных глаз. Он смотрел, как бармен наливает заказанное им пиво. Кружка была наполнена, подымающаяся пена снята лопаточкой, затем в кружку долили пива и дали ему отстояться. Потом вся процедура повторилась. Лишь через пять минут бармен счел, что напиток доведен до нужной кондиции и его можно подавать. Изучив короткое меню, написанное от руки, Гордеев заказал люля-кебаб с горячими помидорами, фаршированными сыром. Официант кивнул и тут же отошел.

— Ну Гришка дал, — раздавалось время от времени то слева, то справа от Гордеева. — Ну дал…

— Ну и выдал…

— Ну не подфартило…

Звучало одно и то же имя, и Гордеев, улучив момент, когда официант ставил перед ним тарелки, поинтересовался, что же случилось с этим самым Гришкой.

Тут официант посмотрел на Гордеева внимательно, и во взгляде этом однозначно читалось удивление: как же так, можно ли не знать Гришку и того, что с ним приключилось?! Все же он буркнул:

— С трубы упал. Ну его тут же в Чертову Крепость и определили. Пусть остынет покамест…

— Куда?

— В Чертову Крепость. — Официант определенно удивился такому вопросу.

Гордеев предпочел ничего не уточнять. Он же оказался поздним вечером в чужом городе, и если все тут судачили о происшествии с каким-то Гришкой, значит, это был секрет Полишинеля.

Впрочем, скоро все стало ясно. Зеленогорск определенно был городок самодостаточный, тут даже имелась своя тюрьма, выполнявшая функции как следственного изолятора, так и тюрьмы постоянного содержания — здесь отбывали наказание заключенные из азиатской части России и, по слухам, некоторые в прошлом высокопоставленные чиновники, которых по тем или иным причинам в колонии отправлять было нельзя.

Наличие такого пенитенциарного заведения, с точки зрения Гордеева, свидетельствовало об определенном социальном уровне города. В большинстве подмосковных райцентров подследственные не задерживались, их перевозили в Москву. Но в Зеленогорске была старинная тюрьма, построенная в конце семнадцатого века каменная крепость с характерным названием Чертова.

Одной из достопримечательностей Зеленогорска справедливо считается старинный парк усадьбы Малорощино с лиственничными аллеями, мостками через овраги, прудами и островами на них, который объявлен памятником природы. Через один из трех прудов по дороге к усадебной церкви, построенной в 1793 году, ведет трехпролетный арочный мост, названный в народе Чертовым, и это название закрепилось. Через девять лет в Зеленогорске появилась крепость для «отражения внешнего и внутреннего врага», получившая, по иронии судьбы, такое же название. Назначение крепости было малопонятным вплоть до середины девятнадцатого века, пока ее не сделали пересыльной тюрьмой. С тех пор только по криминальной надобности это мощное сооружение использовали — что до революции, что после.

Впрочем, хватало тут и других исторических памятников: здание бывшего императорского путевого дворца — в главном доме сейчас находился окружной госпиталь. Дом купца Капустина стал зданием администрации района. В двухэтажном здании купеческого собрания размещается сейчас универмаг. На озере оборудована пристань и ходит теплоход «Сусанин», а также две моторные и сотня весельных лодок.

Прокуратура, равно как и милицейское начальство, находится в здании советской постройки на большой площади, с которой никто не торопится убирать монументальную фигуру вождя мирового пролетариата. Фронтон здания прокуратуры украшен замысловатой лепниной. Гордеев посмотрел на массивные двери этого сооружения и решил до поры до времени сюда не соваться.

2

Рано утром по нескольким кварталам Зеленогорска пробежала весть о том, что на высоченной трубе стекольного завода сидит человек. Наиболее любопытные кинулись туда, чтобы стать непосредственными участниками событий. Те же, кто не смог по каким-либо причинам присутствовать на представлении, смотрели его со своих балконов или из дворов, благо трубу было видно с любого конца маленького района, почти все жители которого работали на стекольном заводе. Для людей, имеющих уйму свободного времени, это было развлечением. Завод закрыли месяц назад, и почти все жители района фактически являлись безработными. Абсолютное большинство любопытных занимал только один вопрос: «Кто же это учудил такое?» Кто-то принес бинокль, и все стало понятно. Это был местный алкаш, бывший передовик Гришка Воскобойников. Мотивов для того, чтобы забраться на тридцатиметровую трубу, у него было хоть отбавляй: от жены-изменницы до белой горячки.

Жалости к Грише никто не испытывал — не верили в то, что этот идиот свалится на землю. Вообще все восприняли происходящее как обыкновенное хулиганство, без которого в городке не обходился ни один день. Разумеется, решили позвать участкового.

Участковый, старший лейтенант Горбатько, прибыл через полчаса с куском пирога в руке, раскрасневшийся от быстрой ходьбы. Жующий милиционер с виду казался очень благодушным. Серьезно к поступку Гриши представитель власти не отнесся, но все же, прожевав очередную порцию, сложил руки рупором и закричал:

— Эй ты, на трубе! Давай быстро вниз, пока с тобой по-хорошему говорят.

Воскобойников вытер нос рукавом и смачно выругался.

— Ну, Гриша, сукин сын! Уж если доберусь до тебя, ты меня на всю жизнь запомнишь! Забудешь, что такое водка, одни лекарства будешь пить.

Собравшаяся толпа ожидала от участкового решительных действий, и он решил до конца исполнить свой долг.

Горбатько был довольно грузный мужчина средних лет, однако взбираться на трубу начал довольно резво. Подгоняла его одна-единственная мысль, что, если вдруг этот придурок свалится, участковому придется долго объяснять начальству свое бездействие. Без премии могут оставить. Взобравшись наверх, участковый почувствовал, как у него дрожат колени. Голос его был уже не таким уверенным и властным.

— Гриша, родной! Ты бы не устраивал здесь шоу, а? Спустись. Хмель выветрится, и жизнь опять нормальной покажется…

Однако Воскобойников оказался совсем не пьяным. Когда он поднял на участкового глаза, в них блестели слезы, но это были слезы душевной боли и отчаяния.

— Что ты понимаешь в жизни, мент? Твоя жизнь, может, в рамки укладывается, а у меня все по-другому.

— А ты вот спустись на землю и начни все заново. Чтобы как у людей все было. Ну это, пить поменьше, спортом заниматься, жене помогать.

Гриша усмехнулся и прошипел сквозь зубы:

— Хреновый из тебя воспитатель. Жизнь изменить — это тебе не «пятерки» с самогонщиков сшибать. Думаешь, я не понимаю, что так нельзя? Лет пять назад я человеком был. Уважали, деньги платили, на Доске почета висел… А теперь? Одна мура. Баба блядует почем свет, уже весь базар ее перетрахал. Дети вместо школы попрошайничают. А я, как последняя сволочь, из запоя не вылажу. В клоуна вот превратился. Как это ты говоришь: шоу вам устроил…

— Да ладно тебе. Это я так, пошутил. Не одному тебе хреново. Каждый мыкается, как может.

— А я не хочу мыкаться! У меня руки есть. Мне работу давай да плати за нее по чести. Только вот получается, что я, Гришка Воскобойников, для семьи обуза, оглоед.

— Что это ты, прямо как баба, расклеился?! Мне тут с тобой философствовать некогда. Давай, Гриня, спускаться будем.

— Эх, мать твою! Что это я перед ментом душу выворачиваю? Сытый голодного не поймет.

— Да ладно тебе. Каждый себе рай своими собственными руками строит. Понял?

— Это я давно уже понял. Одно обидно, что некоторые за место под солнцем тысячу других в тень отправят. Разве это справедливо?

— Ну, не нам про то судить, Григорий. Это у Бога спросить надо. Он это все придумал.

— Так давай пойдем и спросим. Бог-то ведь совсем рядом. Руки разжал — и полетел к нему в объятия.

Лицо Горбатько стало мертвенно-бледным. Воскобойников наклонился и крепко схватил его за руку. Милиционер задрожал как осиновый лист.

— Ну что, сдрейфил, Горбатько? Видать, тебе твоя кормушка нравится. Как из нее хлебать-то, удобно? А то начал мне тут рассказывать про жизнь и смерть. Философ в лампасах.

— Гриша! Пусти ради бога! Это уже не шутки.

— А я и не шучу. Надоело шутить, хочется правды. Ой как хочется! Только где ее искать, эту правду?

Гришка отпустил руку милиционера, и тот начал быстро спускаться, матерясь про себя на чем свет стоит. Добравшись до земли, он погрозил кулаком своему собеседнику и бросился вызывать пожарную команду. Больше ничего участковый придумать не смог. Внизу тем временем жадный до зрелищ народ ожидал дальнейших событий. Некоторые заключали пари. Отовсюду неслись возбужденные голоса:

— Гришка прыгнет. Он шизанутый.

— Ага, как же! Вон мент говорит, что он трезвый. По трезвой не прыгнет. Это он для понту.

— Ха! Если бы твоя жена так гуляла, ты бы не только на трубу полез, но и в печь головой.

— Я бы ее сначала на трубу посадил.

Итог подвела седая женщина. Она посмотрела на толпу, плюнула и громко произнесла:

— Чего это вы собрались? На горе людское пришли глазеть? Это ведь не он один на трубе сидит, а мы все, каждый из нас. Понятно?

Люди молча посмотрели на говорившую, но вовсе не спешили расходиться. Какой-то шустрик сбегал за фотоаппаратом и теперь старался увековечить неординарное событие.

Появился местный изобретатель и народный целитель Шкуро и тоже задрал голову вверх.

— Матвей Григорьевич, — бросился к нему участковый, — ну хоть ты скажи умное слово!

Шкуро почесал затылок и произнес громко, так чтобы и Гришке было наверняка слышно каждое слово:

— Уважающий себя и думающий мужчина не будет унижать свою жену и настаивать на половом акте, если она по какой-то причине не склонна к нему. Насильственное сношение не может быть приятным для мужчины. Вот.

— Чего? — обалдели слушатели, и участковый в первую очередь.

— Наслаждение его жены, — объяснил Шкуро, — должно быть очень важным и жизненным элементом удовлетворительного сношения. Не должно быть подхода к женщине как к сексуальной машине, как к инструменту для удовлетворения страсти мужчины. Мужчина, который настаивает на своих правах мужа, не должен забывать о правах женщины как человека. Вот.

— Да ну тебя, — возмутились все вокруг. — Гришка, не слушай этого умника!

— Я не слушаю, — успокоил Гришка с верхотуры.

Вдруг толпа раздвинулась, и к трубе подошла крепкая женщина лет тридцати, держа за руки двоих перепуганных малышей.

— Гришка, сволочь! Давай слазь, не позорь себя перед людьми!

Григорий посмотрел на жену и покачал головой:

— Нет, Люда, уже не слезу. Гляди, народа сколько собрал. Не хочу ожидания обманывать.

— Милый, родной! Как же я без тебя? На кого же ты деток оставляешь?

— Да ладно, не верещи. Все равно больше меня зарабатываешь. Вам без меня легче даже будет. Одним ртом меньше выходит.

— Гриша, не делай этого! Я же тебя люблю! Больше никогда налево не пойду! Перед всеми заявляю, пусть слышат!

Собутыльники Воскобойникова оживленно обсуждали последнее заявление Людмилы, а потом один из них, Витька Куролесин, почесал за ухом и громко заорал:

— Эй ты! Если залез, то уж прыгай! Не дрейфь, мы тебя поймаем!

Толпа алкашей разразилась хохотом. В толпе опять зашумели:

— Да нет, не прыгнет. Зря мы тут собрались. Если бы прыгал, то сразу, пока настрой в душе есть. Теперь Гришка перегорел. Сейчас слезет, ему менты так наваляют!

Постепенно в толпе возобладал философский настрой, все как-то привыкли к тому, что Воскобойников сидит на трубе.

— Мужчина не беспокоится о будущем, пока не женится…

— Каждый женатый мужчина может забыть все свои ошибки. За него их будет помнить жена…

Не успел закончить последний из говоривших, как Гришка, вдруг перекрестившись, сиганул вниз. Летел он быстро, широко расставив руки, словно желая обнять быстро приближающуюся землю. Да разве ее обнимешь — вон она какая. Уже возле самой земли его тело зацепилось за ветви тополя. Раздался сухой треск. Гришку перевернуло в воздухе, словно тряпичную куклу, и через секунду он рухнул в пыль. По толпе прошел возглас ужаса. Людмила дико взвыла и кинулась к мужу. Когда пыль осела, все сначала услышали странный стон, потом то, что осталось от самоубийцы, поднялось на колени и тоскливым взглядом обвело всех присутствующих.

До всех не сразу дошло, что же случилось в этот роковой момент. Да и разве может объяснить свое состояние тот, кто внезапно стал свидетелем чуда. Пролетев тридцать метров, Воскобойников остался жив, сломав себе при этом только два пальца и ребро. Людмила первая подбежала к горе-самоубийце и подставила мужу свое крепкое плечо. Тот, измазанный пылью, жалким взглядом обвел толпу и медленно зашагал прочь. Со стороны было похоже на то, как медсестра выводит с поля боя раненого бойца. Люди стали медленно расходиться. Только желчный Куролесин, сплюнув, буркнул себе под нос:

— Вот козел, даже сдохнуть красиво не сумел. Только праздник людям испортил.

3

Еще вчера Валентин купил бутылку дешевого коньяка, но не притрагивался к ней, пока автобус пробирался между сосновых рощиц и железнодорожных переездов. Он откупорил бутылку уже поближе к городу и стал угощать соседа — белобрысого долговязого паренька, который торговал какими-то хитрыми книгами — не то очередным протестантским промыванием мозгов, не то психологическим аутотренингом — заглядывать внутрь Валентин не стал. Называлась компашка, которая их впаривала, «Братство чувства». Книги якобы должны были пойти на ура. Глядя на бегущие за окном деревья, Валентин слушал, как паренек толкует о комиссионных, выгодных районах, барышах — с простодушной и благоговейной алчностью он тараторил об этом без умолку. Валентин молча слушал и время от времени протягивал ему бутылку.

Паренек, несуразно стиснутый темным костюмом, влез в автобус со своим товаром еще в Химках, цепляя ногой за ногу, спотыкаясь о сумки и суетливо извиняясь направо и налево. Он опоздал на автобус своей фирмы, все уехали без него, и он не знал точно, как ему теперь быть и где их искать. Вообще-то пить на работе не положено, сказал он Валентину, беря протянутую бутылку, ну да ладно, наверно, большого греха тут нет. Валентин видел, что парень здорово перепуган и, наверное, денег у него не густо.

— Ты, пацан, сто пудов, наживешь миллион, — сказал Валентин, когда его начал приятно разбирать хмель. — Вернешься домой важной птицей.

Но парень уже спал. Заснул ненадолго и Валентин.

Когда он проснулся, за окнами было светло, но пасмурно. Он посмотрел на тянувшееся за окном пространство и вспомнил, что бутылка у него в ногах уже пуста. Как же это его сморило? Что он видел во сне? Большие птицы, сирена в тумане. Море, что ли?.. Подъезд гостиницы, цветы из крученого железа в электрическом свете. А он едет в Зеленогорск. На сей раз в Зеленогорск.

— Остановка — озеро, — сообщил автобусный динамик.

Автобус помчался над стеклянно неподвижной водой. Вдалеке под черным небом кружила стайка чаек.

Уныние накатило на него. Когда-то он радовался каждому новому городу, хотя бы потому, что это позволяло согнать ощущение разбитости после долгого переезда, хотя бы из-за душа, свежей постели, завтрака — когда это было ему по карману. Но теперь лучшие его часы — это часы, окутанные дымкой движения, когда под гул мотора, как во сне, мелькают мимо леса, поля, спящие городки, тьма и неоновые огни. Бывало — в горной местности, — земля под ним бежала то вверх, то вниз, а он чувствовал, что суета жизни куда-то отошла и наступила передышка. Когда-то он часто «голосовал» на дорогах, но это означало, что нужно много говорить и слушать, а он давно потерял к этому интерес. Теперь конечные остановки стали для него наказанием.

Что за странное озеро, подумал он, совсем неподвижное. Вдали, за сотни метров от дороги, набежавший ветер погнал по воде рябь. Хорошо бы сейчас закурить. Валентин откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза…

Когда он снова взглянул в окно, озеро осталось позади, они мчались мимо сонных пустоглазых домишек — бесконечная череда чахлых палисадников. Проехали товарную станцию, окруженную огромными башнями-водокачками. Вдоль покрытых копотью запасных путей поодиночке степенно шагали несколько рабочих.

Пустырь, заваленный шлаком и золой, уплыл назад. Потянулась ограда старого кладбища. Валентин зажмурился, но в глазах у него все еще стояли кресты, ветхие памятники с чьими-то забытыми именами, и ему стало жутко. С некоторых пор при виде кладбища его охватывала тревога и какое-то похожее на зависть чувство, — он даже стал бояться этих мгновений.

Он увидел, что продавец чудесных книг роется в своем черном портфеле.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал парень. — Отвалите, чего пристали? Просто мне показалось, я что-то посеял.

— Не заводись, — предложил Валентин. — Что думаешь делать?

— Да, наверно, позвоню в наше отделение. Они мне скажут, что делать.

Уж они тебе скажут, подумал Валентин и перелез через его ноги, чтобы стащить с багажной сетки свою сумку. Прибыли на конечную станцию.

С сумкой в руках он пошел к выходу через зал ожидания, где, прикорнув на скамьях, дремали несколько местных алкашей.

Даже сквозь стеклянные двери чувствовалось, что снаружи жарко. Собственно, жарко было и внутри. На мостовой лежали обрывки утренних газет, листья окаймлявших улицу тополей лениво подрагивали от легкого ветерка.

Едва он приоткрыл дверь, как на плечо его легла чья-то рука, не начальственно, мелькнуло у него в голове, а скорее деликатно. Это был молоденький милиционер, курносый и голубоглазый.

Валентин молчал и, не сводя с него глаз, шагнул назад.

— Прошу прощения, — сказал милиционер и заулыбался шире. — Разрешите ваши документы?

Валентин подумал, что первый раз слышит, как мент за что-то просит прощения. Ничего, молодой еще, пооботрется, дойдет до кондиции.

Валентин показал ему паспорт.

— Извините, что побеспокоил, — сказал странный милиционер. — Разыскиваем одного человечка, по описанию похожего на вас.

— Очень жаль, — глуповато ответил Валентин, — но это не я.

— Ха-ха, — отозвался молодой мент и пошел обратно в зал ожидания.

Валентин не был суеверным, но все же не мог не подумать: «И что же такой знак предвещает? Добро пожаловать в наш замечательный город?»

Закинув сумку на плечо, он зашагал по улице. Все-таки было прохладнее, чем он ожидал, и к тому же его стала одолевать усталость. А вокруг начиналась оживленная утренняя жизнь, куда-то спешили женщины с зонтиками и в дождевиках, и гуще становился поток машин. На остановках толпился народ, продавцы, прикрываясь свежими газетами от дождя, колдовали над замками своих лавок. Где-то громко звучало радио.

В кафетерии Валентин выпил кофе и съел яичницу. Он поглядел на себя в зеркало над стойкой, и настроения это не прибавило. Опухшее лицо, мутные красноватые глаза. Ничего удивительного, что мент его остановил. На чеченского террориста он, конечно, не тянет, но кто знает, что скрывается за такой потрепанной внешностью.

Он расплатился, купил себе бутылку рябиновой настойки и отправился разыскивать гостиницу. Ему говорили, что здесь есть довольно чистая и недорогая гостиница, кроме того, она располагается недалеко от радиостанции.

Номер в гостинице и вправду оказался неплохим. Кровать вполне приличная. Письменный стол с подпалинами от сигарет, репродукция картины, на удивление не Шишкина или Васнецова, а что-то современное. И телевизор. Неработающий.

Он выглянул в мутноватое окно. На другой стороне улицы в маленькой киношке крутили какие-то американские фильмы.

— И в самом деле, — усмехнулся Валентин, — разве бывают на свете другие?

Валентин разделся и долго стоял под душем, потом вытащил свою бутылку и улегся в постель. Простыни приятно холодили тело. Пока дела шли неплохо. В сумке у него — полторы тысячи рублей, несколько рубашек и костюм. Вечером он включит радио, послушает местные новости и подготовится к завтрашнему дню. Потом отутюжит костюм и сходит в кино. Ох, черт, до чего же он устал. Лежа в постели с закрытыми глазами, он еще чувствовал автобусную тряску, видел проплывающие мимо бурые равнины, рыжую глину, черно-зеленый лес, круги света в ночном небе над придорожными закусочными. Он закурил и глотнул настойки из стакана с умывальника.

Снаружи доносился уличный шум, под окном бодро продребезжал трамвай. Какой-никакой, а хоть город, и то слава богу, — подумал Валентин. Давно он не был в настоящих городах — с тех пор, как уехал из Питера. Когда же это было? Почти полтора года назад. Позапрошлым летом… А, ладно. Он налил себе еще и выпил. Начал фантазировать… Может, если дела пойдут на лад, он купит домик, ну, например… в Крыму. Вот где надо жить летом — у моря.

— Море, море, — негромко пробормотал он, с удовольствием засыпая.

Он увидел тоненькую девушку, ныряющую с вышки в бурлящую зеленоватую пену, он где-то видел ее раньше, он определенно знал ее, она не оборачивалась, но этого и не было нужно — он любовался движениями ее юного упругого тела, вот она вынырнула и легкими гребками поплыла к берегу…

Вообще-то проспал он недолго. Через считанные минуты его разбудил вопль — из соседнего номера, как ему показалось. Лежа с открытыми глазами, лицом в подушку, он прислушался. Где-то, не то в соседней комнате, не то в комнате наверху или внизу, приглушенный штукатуркой и вытертыми коврами голос, не мужской и не женский, невнятное бормотание. Валентин попробовал вслушаться. Голос становился громче, бормотание — все быстрее, и ни единого слова разобрать он не мог. Затем — несколько секунд тишины, и вдруг кто-то тем же бесполым, сдавленным от ужаса голосом отчетливо выговорил:

Последние слова перешли в вопль, медленно замиравший в гостиничных коридорах.

Черт знает что, какой-то старик или старуха поет песню молодежного рок-идола Земфиры.

Валентин спустил ноги с кровати на коврик и нащупал выключатель. Первое, что он увидел при вспыхнувшем свете, было его собственное бледное, одутловатое лицо в зеркале над туалетным столиком. Дрожащий, взмокший от испарины, дыша перегаром, он стоял перед своим отражением и слушал шаги в коридоре, медленное шарканье за дверью и старческий голос, бесконечно утомленный состраданием, нараспев произнес:

И опять настала тишина. Валентин не стал умываться, побыстрее оделся, выпил, сколько мог, настойки и пошел в кино на той стороне улицы.

4

Утром телефон в номере разрывался.

Он проснулся наконец, схватил телефонную трубку, но вдруг подступившая тошнота свалила его на подушку.

— Эй, — заверещали в трубке. — Эй!

— Что вам? — отозвался Валентин.

— Сейчас же выключите радио, слышите? Я второй раз вам звоню!

— Какое радио? — спросил Валентин и тут уже сообразил, что радио почему-то включено. В комнате вовсю бесстыдно ревел и квакал саксофон.

— Не морочьте мне голову! — взвизгнула трубка. — Скажете, это не у вас? Я же слышу!

— Минуту, — сказал Валентин. Он, качаясь, добрел до приемника и выключил его, потом пошел в ванную — его вырвало. Когда он вернулся и рухнул на кровать, в трубке все еще визжали:

— Сейчас позову милицию, вас вышвырнут вон! Спускайтесь вниз — уплатите вперед немедленно, если хотите у нас жить! Деньги у вас есть?

— Я сойду через полчаса, — ответил Валентин.

— Нет, сию минуту! — послышался приказ.

Он положил трубку и с отвращением поглядел в окно на безжалостное городское солнце. Как же так, подумал он. Ему казалось, что вчера вечером он был в кино, но, поразмыслив, понял, что уже не уверен, было ли то вчера или позавчера. Возможно даже, три дня назад. Вот это уже скверно, подумал Валентин. Это скверно. Он решил не ломать голову. Судя по всему, ничего страшного не случилось, а если и случилось, пусть милиция и беспокоится, что и когда. Ему-то с какой стати трепыхаться?

Не открывая глаз, он протянул руку через изголовье кровати и ощупал внутренний карман любимого и единственного пиджака — бумажник был на месте. И на том спасибо. В бумажнике лежало чуть меньше пятисот рублей и замусоленные клочки бумаги с именами и номерами телефонов… Имена были женские, но ничего ему не говорили. Ну ты и мастак, сказал себе Валентин.

Тут у него заныло в животе, что-то внутри холодно заворочалось. Он сидел на кровати, натянув брюки до колен, когда в дверь постучали. Надев брюки, он пошел в ванную и открыл душ, просто чтоб зашумела вода. Потом подошел к стенному шкафу, надел белую рубашку и не торопясь стал завязывать галстук, а в дверь все стучали с вариациями и повторами.

— Черт бы вас побрал! — завопил голос за дверью. — Эй, вы там живы?!

Тогда он выключил душ, неторопливо подошел к двери и резко распахнул ее перед тощим человечком, который тотчас же пригнулся в боксерской позе.

— Вас требуют вниз, — сказал он.

— Зачем?

— Вы должны заплатить вперед, если хотите здесь оставаться.

— Ясно, — сказал Валентин, не двигаясь с места.

— Ясно? И что?

— У меня дела. Я занят.

— Угу, — произнес коридорный. — Какие это дела, хотелось бы знать? Я принес вам в номер три бутылки, а вы не дали мне на чай. Да еще бегал через улицу в бар за льдом и ждал, пока его наколют, и за это вы не дали мне ни шиша.

— Какой еще лед?

— Обыкновенный, холодный, — сказал коридорный и, выбросив руку, как для апперкота, сунул ему под нос клочок бумаги. — Вот!

Валентин вынул из бумажника две бумажки и дал ему. Коридорный пересчитал их дважды, словно можно было ошибиться.

— Если не нравится, — сказал Валентин, — давай обратно.

На какое-то мгновение ему показалось, что коридорный сейчас двинет его кулаком, но тот повернулся и пошел.

— Гостиницы вам не по карману, — сказал он не оборачиваясь. — Нечего лезть в гостиницу, если нет денег.

— Как-то не сообразил, — ответил Валентин и захлопнул дверь.

Коридорный пошел к лифту. Валентин слышал его шаркающие шаги и протяжный голос:

— Лучше сразу идите вниз, улизнуть не пытайтесь, черного хода нет, а из окна вы не сможете — высоко.

Третий этаж, механически подумал Валентин, не так уж и высоко.

Досадно, но он совершенно не помнил, где был вчера, кроме кино. Денег явно поубавилось… Пиджак и брюки влажные, с брызгами грязи. Наверно, он был под дождем? И трамвай — в его воспаленном мозгу проплыл, кренясь из стороны в сторону, трамвайный вагон с мокрыми стеклами. Валентин снова вынул бумажник, заглянул во все его отделения, обшарил карманы: быть может, найдется какой-то счет? Но кроме билетов в кино — их было четыре или пять (?!) — и невразумительных клочков бумаги он ничего не обнаружил. Тогда он уложил сумку, как всегда, на всякий случай заглянул под кровать, спустился на первый этаж и показал портье внушительный кукиш.

— Я съезжаю.

— Приезжайте к нам еще, — тихо сказал случившийся рядом коридорный.

— Только к тебе лично, — ответил Валентин.

На улице его обдало жарой.

Значит, осталось четыреста тридцать рублей и ничего, что можно было бы сдать в ломбард или комиссионку. Что ж, думал он, сходя с тротуара, чтобы перейти улицу, жизнь не кончается, если у тебя кончаются деньги. Наверно, не кончается…

Часы на углу здания показывали половину пятого. Сколько же он проспал? Это, конечно, зависит от того, когда вернулся. Впрочем, в провинциальных городках в гостиницах имеют обыкновение на ночь запирать вход.

Переходя мостовую, Валентин подумал, что ему, кажется, стало лучше, но на полпути улица вдруг странно изменилась. Фасады домов стали ненастоящими, пешеходы на тротуарах, их лица, водоворот уличного движения в лучах предвечернего солнца — все было будто нарисовано на цветном стекле и подсвечивалось электролампами. Валентин остановился посреди мостовой, глядя на проезжавшие машины; они двигались, как игрушечные. Валентин помотал головой, пошел дальше и уже подходил к обочине тротуара, как вдруг, неизвестно почему, почти впритык к нему остановился серебристый «сааб». Он услышал визг тормозов и, взглянув направо, увидел сидевшего за рулем человека в черных очках, который что-то кричал про раззяв, которые шляются где попало. И был прав, конечно.

Ступив на тротуар, Валентин поднял глаза и, успев увидеть афишу кино, почувствовал, как голова наливается страшной тяжестью, а ноги стали ватными и устоять на них он не может. Он ощутил, как голова его стукнулась о тротуар. Откуда-то донесся долгий, пронзительный и несколько театральный крик. Время остановилось. Снова возникли море и девушка…

— У него сумка, — наконец сказал кто-то. Мужчина и женщина подняли его и прислонили к водопроводному крану, какие нечасто сейчас встретишь на улице.

— Ну да, я шляюсь где попало, — сказал им Валентин.

— Ладно, — сказал мужчина, — вот ваша сумка. Шляйтесь дальше, только подальше от нормальных людей.

Они ушли, и, сидя у водопроводного крана, он огляделся. С другой стороны улицы глазели на него несколько человек: из-за манекенов в витрине выглядывали продавцы, а с этой — кассирша кинотеатра уставилась немигающим птичьим взглядом. Ну чего уставились, козлы? Впрочем, кассирша махала ему рукой, предлагая зайти. Он воспользовался этим и на полчаса перевел дух. Кассиршу звали Инга, и, хотя лет ей было не меньше пятидесяти, отчество она назвать кокетливо отказалась. Валентину на это было плевать, как и на то, что едва ли ее имя было Инга.

Через полчаса он вышел на улицу и вознамерился было идти дальше, но тут увидел невысокого пожилого мужчину в джинсовом комбинезоне. Валентин заметил его за полсотни шагов — тот прошел мимо витрины парикмахерской, он шагал быстро и смотрел прямо в глаза Валентину. И Валентин оцепенело стоял, пока этот в комбинезоне не остановился прямо перед ним, и все опять стало ненастоящим, как раскрашенные картинки на стекле. Валентин смотрел на этого человека, приоткрыв рот, уже точно зная, что тот ему скажет, и как бы вторя ему, шевелил губами. А человек в джинсовом комбинезоне произнес:

— Теперь ты знаешь, что такое страх, верно?

Валентин, которого била такая дрожь, что он не мог удержать сумку, переспросил:

— Что?

И, словно заезженная пластинка, таким же точно тоном человек повторил:

— Теперь ты знаешь, что такое страх, верно?

Валентин быстро отвел глаза, изо всех сил стараясь унять дрожь, но не мог, как не мог побороть липкий страх, который растекался по телу, по венам, по рукам и ногам, подкатывая к горлу и заволакивая мозг. «Перестань, перестань, перестань!» — твердил он себе. Он заставил себя в упор взглянуть на типа в синем комбинезоне, но у того глаза уже стали тусклыми, он весь съежился и, что-то бормоча, бочком отходил в сторону. Но он же сказал это, подумал Валентин, он же сказал мне про страх, а сейчас он по виду просто старый алкоголик и, наверно, подошел поклянчить денег. Дурья твоя башка, ничего он тебе не говорил. Ни слова.

Не поднимая глаз, он поплелся вдоль домов туда, где, казалось, был бар. Он вошел и взобрался на табурет. Какая-то женщина засмеялась. По его адресу или нет, Валентину сейчас было плевать. Сейчас ему на все было плевать. Сейчас он, возможно, даже не помнил, что в Зеленогорск он приехал не просто так, а с особой миссией.

Бармен подошел поближе, поглядел на него искоса и усмехнулся.

— А, — сказал он, — ну как делишки?

— Вот что, — сказал Валентин. — Дайте-ка… — Он положил кулаки перед собой на стойку и тут заметил, что костяшки пальцев ходят ходуном. — Дай-ка мне водки и… — Он почему-то посмотрел на женщину. Она была крепко сбита, и ей было не больше тридцати лет. Лицо было красным то ли от алкоголя, то ли от смеха.

— И для дамы? — поинтересовался бармен и интимно сообщил: — Людка Воскобойникова. Если уговорить — даром пойдет.

— Нет, — ответил Валентин, делая вид, что не понимает, о чем речь. — Сольешь в стакан как двойную порцию, понял? И дашь мне одному. Одному, — засмеялся он.

Тут женщина откинула голову и буквально зашлась от смеха, наконец она подняла немытый палец и ткнула в его сторону:

— Я тебя запомнила. Вчеpa вечером, да! Ну ты и давал… ты же самый комичный парень в этом паршивом городишке. Даже смешней моего муженька-прыгуна, ха! Даже в подвальчике я смешней не встречала!

— А что, — ответил ей Валентин, — вполне возможно.

Бармен снова интимно наклонился:

— Представляете: ее муж собрался с трубы сигануть из-за того, что посмотрел порнуху и увидел там свою благоверную — в смысле, потаскуху эту.

— Правда, что ли? — серьезно спросил Валентин.

— Да ну, — отмахнулся бармен, — допился мужик, без работы сидючи. Чего с пьяных глаз не привидится?

— А что за подвальчик, про который она говорила?

— Так самое смешное, что она, когда напьется, тоже говорит, что в порнухе снималась — в каком-то подвальчике.

Валентин повернулся, но женщины уже не было. Не привиделась ли она ему вообще?

5

На углу улицы Радищева и площади Ильича был магазин, торговавший всякими мужскими игрушками и прибамбасами. Собственно, он так и назывался «Прибамбасы для настоящих мужчин». В витрине под ярким светом сверкали стройные ряды стальных подзорных труб и биноклей. Рядом, на мягкой и бархатистой темной ткани лежали ножи с автоматически выскакивающими лезвиями и опасные бритвы. Валентин удивился. Оказывается, это еще не было раритетом и интересовало покупателей. Впрочем, возможно, как сувениры или, например, предмет самообороны — люди ведь часто берут пример с киногероев, а там почему-то бритвами режут друг друга регулярно…

Ножи были разложены широкой ослепительной спиралью, которая плавно вела глаз от одной степени мастерства к следующей. В центре этого великолепия на складках пухлой замши чуть возвышался над всеми остальными бельгийский нож с лезвием длиной сантиметров двадцать — величественный и благородный. Валентин долго стоял, глядя на лезвие. Он не мог оторвать от него глаз. Стоил «бельгиец», между прочим, тринадцать тысяч рублей. Почти четыреста пятьдесят зеленых. Наконец он отошел от витрины и внезапно чуть не столкнулся с тем мужчиной в синем комбинезоне. Этот тип смотрел на него проникновенно и зазывающе — взглядом влюбленного.

«Спокойно, — сказал себе Валентин, — только спокойно! Вот так сходят с ума». Он быстро прошел мимо магазина и зашагал по улице. Если он уже сейчас дошел до такого, что же будет завтра-послезавтра, когда кончатся деньги? Хотя ночевка будет роскошная: за пятьдесят рублей он получит отдельную комнату — раскладушку в загончике у кассирши из кинотеатра. Если завтра ничего не наклюнется, скоро придется туго. Но это не входило в его планы, точнее, в его план. У него же есть план? Хм… Положа руку на сердце, у него еще нет плана, но у него есть намерение, а точнее, цель.

Однако все равно ему ничего не оставалось делать, как слоняться по улицам до десяти часов: ключ от квартиры кассирша ему не дала, хорошо хоть позволила сумку оставить. За полтора часа он еще успеет купить бутылку, чтобы войти вместе с ней в дверь.

Четверть часа спустя Валентин опустился на каменную скамейку, глядя на окна мэрии. При входе, рядом со свернутым государственным флагом, неподвижно сидел милиционер.

«Может, вбежать туда, заорать что-нибудь идиотское и сдаться, — подумал Валентин. — Они меня пристроят, отберут у меня шнурки от ботинок и вообще… Но как же тогда план? Точнее, цель?»

Он не сразу припомнил, кто из его приятелей развивал теорию капитуляции, ах да, один инженер, интеллектуал, обчитавшийся в юности Ницше и Кафки, они вместе работали на одной шабашке в Тюмени. Однажды инженер после работы завалился в бар, где сидела вся их компания, и сказал, что идет кончать жизнь самоубийством. Он доказывал это красноречиво и убедительно, но все прикинулись, что не верят. У Валентина тогда еще мелькнула мысль, что, возможно, приятели не хотят взваливать на себя серьезную моральную ответственность, не говоря уже о том, что отговаривать инженера значило еще долго выслушивать его пространные речи. В общем, инженер, напившись как следует, ушел в ночь. Доплелся до какого-то моста, взобрался на перила, но прыгать передумал. Решил повременить — готов был уже сдаться первому же милицейскому наряду, частному лицу, кому угодно. Но ему не повезло. Сначала его кто-то ударил по голове и обобрал до нитки, а потом его, уже лежащего на дороге, переехал грузовик. Так он и пролежал до утра без сознания, полураздавленный и полузамерзший. Когда же его наконец подобрали и в кармане нашли предсмертную записку, все это вызвало большое удивление — характер травм явно не соответствовал самоубийству. Инженеру ампутировали обе ноги, и дальнейшая его судьба Валентину была неизвестна — к тому времени, когда инженера выписали из больницы, Валентину пришлось уже убраться из Тюмени. Во всяком случае, подумал он, инженер доказал невозможность капитулировать на хоть сколько-нибудь приемлемых условиях. Капитулировать нельзя.

Валентину пришла в голову новая мысль, он поднялся и зашагал через площадь, а потом через парк — в городскую библиотеку. Немного погодя он взял с полки залитую кофе биографию гитариста Эрика Клэптона и уселся у окна. На вечерней улице перед машинами бежали кружки светящейся паутины: неожиданно пошел дождь. «Если бы только библиотеки не закрывались всю ночь, — подумал Валентин, — если бы кто-нибудь проявил такую чуткость, насколько легче жилось бы на свете». Но шел уже девятый час. Валентин встал и начал было искать другую книгу, но вдруг за стеллажами, в конце зала, где бормочущие старики читали сквозь лупу газеты, увидел дверь с надписью «Музыкальная комната». «Нечего тебе там делать, — сказал он себе, — ты это брось». И все же с книгой в руках он прошагал мимо стариков, открыл эту дверь и вошел.

Странная темнота стояла здесь. Лампы над полками с партитурами не горели, проигрыватели вдоль стен были аккуратно закрыты пластиковыми чехлами. И никого, кроме черноволосого бледного юнца в очках, который сидел у освещенного столика и читал какую-то партитуру. Когда скрипнула дверь, он поднял глаза.

— Закрыто, — сказал он Валентину. — Мы закрываемся в восемь.

— Ладно. — Валентин повернулся, чтобы уйти. Но при этом он взглянул на партитуру и внезапно застыл, не сводя глаз с нот, развернутых на зеленой бумаге, покрывавшей стол. Это был Джон МакЛафлин «Friday Night In San Francisco» — золотой альбом 1978 года.

— Эй, молодой человек! — окликнул его Валентин.

Юнец подозрительно покосился на него, отодвигая стул от столика.

— Ты играешь?

— Учусь, — ответил юноша. — Немножко.

— А зачем читаешь?

— Для теории, — сказал юноша.

— Теоретически. И как он тебе теоретически?

— Прекрасно, — тихо сказал он. — Прекрасная музыка. Должно быть… Должно быть, сыграть это — пуп надорвешь.

— Говорят, да, — ответил Валентин. «Верно, — подумал он. — Именно так. Пуп надорвешь». — Слушай, пусть будет закрыто вместе со мной, ладно? Я бы хотел посмотреть эту партитуру.

— Так ведь уже закрыто, — пожал плечами мальчик. — Ну ладно… Садитесь вон туда. Потом потушите лампочку.

Включая свет, он спиной чувствовал взгляд паренька.

— А вы сами играете?

— Нет.

Крепко сжав губы, он глядел перед собой. «Когда ж ты наконец уймешься, — спросил он себя. — Неужели ты еще не понял, что это надо забыть? И затем ли ты сюда приехал?» Но глаза его уже отыскали самое затейливое и любимое место. «Да, — подумал Валентин, — пуп надорвешь. Точно. Но как же это прекрасно…» Он почти не помнил мелодию, и сейчас она сама собой, как забивший из-под земли источник, оживала у него в голове.

Валентин потушил лампочку, взял партитуру и положил ее перед мальчишкой.

Звонки просигналили, что библиотека закрыта, и он вышел на улицу. Под освежающим дождем в нем вспыхнули воспоминания. Скорее, это была вереница и путаница образов.

Прошагав два квартала, Валентин опять стал рассматривать витрину, чтобы заставить себя думать о чем-нибудь другом, о чем-нибудь, связанном с сегодняшним днем. Получалось так себе.

Он отвернулся от витрины и пошел в сторону дома киношной кассирши. Не останавливаясь, он шел прямо вперед, смутно различая фигуры и лица. Видения исчезли, теперь его только чуть мутило, хотелось есть, побаливал живот, да где-то внутри проносились обрывки музыки. И великолепные лезвия сверкали в каждой витрине, хотя он ни разу не повернул головы и не взглянул на них.

Там, где он наконец остановился, улица, словно споткнувшись, обрывалась у заросшей бурьяном железнодорожной ветки, которая извилисто тянулась по пустырю. Городок-то, в сущности, был небольшой, вытянутый только, и Валентин сейчас прошел его весь поперек.

Он вынул из кармана банку пива, сел на старую автомобильную покрышку среди зарослей бурьяна. Вокруг темнели пакгаузы — заставы в конце мокрых безжизненных улиц. За ними мерцали огоньки сортировочной станции. Запрокинув голову, с закрытыми глазами он тянул пиво и слушал, как легонько вздрагивает и шелестит трава. Валентин забросил банку в бурьян, и вдруг ему пришло на ум, что он только что заглянул в какую-то бездонную глубь, постиг какую-то спасительную, огромной важности логику. Но что это было — он не успел осмыслить.

«Так не годится», — подумал он. Стоило ему придумать, что делать, как на него каждый раз находило какое-то затмение. Вот и сейчас он наметил себе простую, чисто физическую задачу — добраться до места ночлега. И что же?! Все вокруг сразу начало растворяться в воздухе. Вот оно что, подумал Валентин, вставая. Если помнить, что нужно уцепиться за существование, окружающий мир завертится вихрем, завьется спиралью и растворится. И чуть только он представит себе, что происходит вокруг, как начнет растворяться сам.

Валентин поднялся, побрел вперед, через пустырь, и немного погодя очутился в кромешной затхлой темноте, наполненной незнакомым шумом. Валентин не дыша застыл на месте, но шум не стихал, и он резко обернулся, готовый бежать обратно, но и позади не было ни проблеска света. Он протянул руку и наткнулся на что-то сырое, губчатое, прилипшее к его ладони. Оно сперва лизнуло руку, а потом зарычало. А потом клацнуло, и руке стало больно. Валентин отпрянул и почувствовал, что его ноги уходят в вязкую слизь. Его обуял ужас, он ринулся вперед, упал, кое-как поднялся на ноги и, весь в грязи, побежал спотыкаясь, стукаясь о невидимые столбы.

Наконец он выбежал на дорогу, и там в свете фар ему стало легче дышать. По ту сторону дороги по крыше темного здания бежали на фоне неба красные неоновые буквы, повторяя одно и то же: БРАТСТВО ЧУВСТВА, БРАТСТВО ЧУВСТВА, БРАТСТВО ЧУВСТВА…

6

У человека, возглавлявшего местное отделение «Братства чувства», на правой руке было четыре пальца. Это Валентин заметил, хотя четырехпалый и не собирался с ним здороваться за руку. Он встретил Валентина в дверях и сразу подтащил его к высокому зеркалу возле стола регистрации.

— Смотри, — сказал четырехпалый, — смотри, на кого ты похож. Грязный, жалкий, весь в крови.

Валентин покорно посмотрел в зеркало. Ничего не скажешь, мужик прав. Рукава зеленого пиджака в пятнах крови, пальцы исполосованы кровавыми царапинами. Собачка постаралась.

— Когда я в эту дверь вошел, — продолжал четырехпалый, — на меня тоже неприятно было смотреть.

Валентин понял намек: на четырехпалого сейчас смотреть приятно, а на него — нет. Что ж, он опять прав, впрочем, эти четыре пальца… Но зато у него гладко прилизаны реденькие седые волосы, на нем опрятный твидовый пиджак и ярко-желтый галстук.

— Зато сейчас, если поглядеть на вас… — смиренно пробормотал Валентин.

— Вот именно, — подхватил четырехпалый. — Когда я этот порог переступил, я был грязный бродяга. Вроде тебя. Как я изменил свою жизнь?

— А как?

— Ха! Как? Я просил его от пьянства меня спасать!

— Кого просили?

— Кого? Ты, пропойца безмозглый! Кого, ты думаешь?

— А, ну да.

Они подошли к столу регистрации взять для Валентина постель. Четырехпалый свирепо швырнул на прилавок одеяло и подстилку на матрас и сунул Валентину карточку с текстом.

— Правила, — пояснил он. — Тут не дача для бродяг. Не будешь соблюдать — пожалеешь. Думаешь, нет?

— Нет, — сказал Валентин. — То есть да, пожалею. — «Надо утром забрать свои вещи у кассирши», подумал он. — Но соблюдать буду.

— Ладно, алкаш, бери и расписывайся. Подстилку чтобы утром выстирал!

Судя по всему, в «Братстве чувства» дела шли довольно вяло: перед спальней на пластиковых стульях дремало несколько стариков, да еще толстяк в замусоленных очках решал кроссворд. Четырехпалый, проходя мимо, что-то буркнул им.

В спальне стояло коек двадцать, большинство из них были без матрасов. Стены выкрашены тускло-зеленой краской (как в милиции, сразу подумалось Валентину), и пахло немытыми ногами. В дальнем углу спальни служитель «Братства чувства» раскатал полосатый матрас с желтыми разводами от мочи и жестом велел Валентину подойти. Валентин постелил на матрас подстилку и уселся на койку.

— Встать! — заорал четырехпалый. — Вшей и клопов в постель напускать будешь?!

Валентин встал. Несмотря ни на что, он пока что не жалел, что принял решение идти в эту ночлежку.

— И не думай на кровать ложиться. Никто не ложится, пока свет не выключен. Работать будешь — человеком станешь.

— Всенепременно, — сказал Валентин.

— Теперь вниз катись со всеми остальными — магистра слушать.

— Кого?

— Вперед!

Все потащились вниз, в холл, где уже намечалось некоторое оживление. Перед столом регистрации выстроилась очередь в десять-двенадцать человек. Это были главным образом старики, некоторые в потрепанных джинсовых комбинезонах. Четырехпалый, оставив Валентина, занял свой пост у ларя с одеялами. Из заделанного сеткой дверного проема в конце холла тянуло каким-то варевом.

Покончив с выдачей одеял и заставив каждого расписаться, четырехпалый выстроил людей шеренгами возле стола, толкнув Валентина в передний ряд, и стал торжественным шагом прохаживаться перед ними взад и вперед.

— Алкаши паршивые! — произнес он, как военную команду. — Все тут. Все, как один.

— Иди ты, сука, — шепотом выругался кто-то у Валентина за спиной.

— Все вы — мусор. Ни жен, ни детей. А почему так? Пьянство! — выкрикнул он. — Вот почему!

Сжав руки и свирепо раздувая ноздри, он резко повернулся к рядам понурых людей.

— Вот скажите, я лучше вас? — грозно спросил он.

— Да! — радостно выкрикнул кто-то.

— Нет, — раздался другой голос.

— Хуже! Дерьмо! — Каждый кричал что-то свое.

— Тихо! — рявкнул четырехпалый. — Грязные алкаши, все как один! — Он неожиданно захохотал. — Когда я в эту дверь входил, я был бродяга, как все вы. Разве можно в это поверить?

— Можно! Можно! — закричали бродяги.

— Цыц, — заорал четырехпалый. — Вот кто из вас помнит, когда он сексом последний раз занимался?

Неожиданно стало тихо. У Валентина создалось впечатление, что вопрос не совсем дошел до «аудитории».

— Кто трахался недавно, говорю?! Женщину кто имел?! Онанисты вонючие!

Было слышно, как мухи летают.

— То-то же. Никакого представления о нормальной жизни. Значит, так. Сейчас будете слушать магистра Роберта. И молите прощения у Господа. Может, очиститесь от скверны, уроды, кто знает…

И он двинулся к некрашеной двери позади стола. Остальные повалили за ним. Они вошли в голую, выкрашенную тем же казенным зеленым цветом комнату, где перед кафедрой как попало были расставлены жесткие скамьи. Позади кафедры колебались портьеры. В комнате стоял устойчивый запах перегара, которым несло от ночлежников.

Откуда-то из-за спин вынырнул тщедушный человечек в очках, с молниеносной быстротой бросился к стоявшему в глубине полуразвалившемуся пианино и заиграл какой-то религиозный гимн. Несколько человек неожиданно запели. Четырехпалый, отметил про себя Валентин, был на высоте: у него оказался сильный, правда, немного сдавленный, баритон.

Когда кончилось пение, портьеры эффектно распахнулись и в комнату шагнул человек в черном. Это был Боб-моряк.

Должно быть, у меня уже белая горячка, промелькнуло в голове у Валентина при виде его.

Человек в черном был высоким, худощавым и без единого волоска на голове. Лицо — тонко очерченное, узкое и бледное, аскетическое, с тонкими губами — маска страдающего интеллигента, глаза в глубоких темных глазницах смотрели кротко и ласково и светились верой, надеждой и состраданием. Валентин окончательно убедился, что он не ошибся.

Боб-моряк, приятель всех и каждого на Северном флоте, в юности плавал коком и парикмахером на рыбачьем траулере из Мурманска и Архангельска. Он настолько полюбил море, что поднахватался знаний по тригонометрии и сумел выдержать экзамен на помощника капитана — пытался выбиться в морскую аристократию. Но не повезло — на его судне случилась какая-то темная история, и Боба живо списали на берег — так он и не поплавал помощником капитана. Боб повздыхал и снова стал цирюльником, теперь он подался в дамские мастера. Обзавелся интересными знакомствами и копил деньги. Он производил неотразимое впечатление на местных дам своей серьезностью и мужественной внешностью. Прошло совсем немного времени, и он уже делал массажи по предварительной записи. Потом он стал модным специалистом по диете и укреплению здоровья. Вскоре Боб «открыл», что женщинам, высохшим от беспрерывного потребления мартини, оздоровительная диета нравится куда больше, если она как следует сдобрена сексом и метафизикой. Отныне, решил Боб, он будет ловцом человеков. Он покинул северный край и отправился в северную столицу. Обошел там многочисленные курсы, предлагавшие самые разнообразные психологические тренинги, кое-что намотал на свои изящные черные усики. Он посещал религиозные собрания, сборища сектантов, беседовал с целителями, индийскими монахами и фанатами летающих тарелок. Он схватывал все на лету. Поняв, что дело на мази, он занял денег у состоятельного клана парикмахеров и устроил свой офис на Фонтанке. И попал в точку: к нему шли за спасением, и Роберт спасал, делая это ласково и мягко. Он выплатил долг парикмахерам и, купив большой чердак, сделал из него превосходную современную мансарду. В последний раз Валентин видел Боба-моряка на фотографии, напечатанной в каком-то толстом глянцевом журнале, кажется женском…

Валентин смотрел на магистра Роберта, бывшего Боба-моряка, и задавался вопросом: а здесь какого хрена ему надо? Не органы же он у этих алкашей выторговывает?!

— Братья мои во грехе! — возгласил нараспев Роберт, и взгляд его стал печальным, а голос, все такой же чистый, зазвенел от избытка чувств. — Друзья мои! Я хочу помочь вам. Верите ли вы мне? Нуждаетесь ли вы во мне? В моем искреннем братском слове?

Алкаши чуть смущенно молчали. Кажется, им все было по барабану.

— …Я хочу поведать вам одну короткую историю. Вам, каждому из тех, кто здесь находится, она слишком хорошо знакома.

Валентин откинулся на лавке, слушая с живейшим интересом.

История была о некоем молодом человеке с блестящим будущим, который однажды случайно зашел в бар, и это привело к тому, что он превратился в жалкого отщепенца, проклинавшего Бога и людей, особенно самых близких. Его жена и чудесные детишки перемерли один за другим из-за его беспробудного пьянства. Его молодая цветущая жизнь пошла прахом, он, рыдая, призывал к себе смерть — он стал человеческим отребьем, как все, кто тут сейчас сидят. Все было так ужасно, что ужаснее быть не может.

— И этот молодой человек, — закончил Роберт с невыразимым горем в блестящих от слез глазах, — был я. А вы, что вы над собой творите? Куда вы стремитесь? — Он остановился, словно ожидая ответа, и обвел маленький зал молящим взглядом. — Куда? — И в затянувшейся паузе взгляд его зацепился за Валентина. Роберт закрыл глаза, открыл их и слегка мотнул лысой головой, как бы прогоняя нервный тик. Его рот заметно задергался.

— Куда? — повторил он с уже гораздо меньшей силой. — Куда вы стремитесь? — Казалось, ему стоило усилий продолжать.

Слушатели зашевелились. У кого-то грозно заурчало в желудке. Роберт овладел собой и продолжал, не выпуская Валентина из поля зрения:

— В канаву? В грязную канаву, где вы захлебнетесь в грехе, в бедах и алкоголе? А именно туда толкают вас продавцы греховного зелья, бармены и продажные женщины! Или к вечному свету безграничной любви Господней? А ведь этого, — вздохнул Роберт, — ждет от вас Он!

Валентин даже растрогался. Нет на свете другого такого Боба-моряка.

— Аминь, — пробормотал он.

Магистр Роберт вздрогнул и взглянул на него искоса, с затаенной злостью. Валентин ответил ему невозмутимым почтительным взглядом, показывая, что не намерен портить ему игру.

— Братцы, — сказал магистр Роберт, — когда-то, когда я вступил на путь истинный и только начал проповедовать, я весь был — пламень и уксус. Но один мудрый старик, божий человек, сказал мне: «Роберт, религия — дело хорошее, только не годится слушать долгие проповеди на голодное брюхо».

Он подошел к кафедре и улыбнулся, показав аудитории крупные здоровые зубы. Обстоятельства заставили его включить в свой репертуар общительно-свойский тон.

— Давайте-ка поужинаем, — весело продолжал магистр Роберт, — а потом посидим и потолкуем, как бы вам с Божьей помощью выбраться на путь истинный.

Четырехпалый стал выводить людей из последних рядов, Валентин двинулся за ними. Надо полагать, вряд ли Боб-моряк пожелает вспоминать старые времена, а главное, очень хотелось есть. Но не успел он миновать последний стул у прохода, как прямо перед ним вырос магистр Роберт собственной персоной.

— Вы, — произнес Роберт христианнейшим своим тоном, — вы еще молоды, вам здесь не место.

Валентин поглядел на него в упор.

— Так уж и молод…

— Молоды, — с каким-то упорством настаивал магистр.

— Голод загнал.

— Мне кажется, — осторожно продолжал Роберт, — я уже встречал таких, как вы. Собственно, я даже знал когда-то человека, похожего на вас.

— Может, не в сходстве дело, — сказал Валентин. — Может, это просто был я.

— Возможно, — без особой радости сказал брат Роберт.

— Пожалуй, даже наверняка, — заметил Валентин.

— Пожалуй, что так, — почти сердито буркнул магистр Роберт. Он оттянул Валентина в сторону, давая пройти веренице ночлежников. — Хотите, немножко поговорим?

— Ага, — сказал Валентин.

Они прошли за портьеры в кабинет магистра Роберта размером с кладовку. Там стоял зеленый стол, два складных стула и СВЧ-печка. На стену Роберт повесил портрет Шарон Стоун из фильма «Быстрый и мертвый» — в роли женщины-стрелка..

— Когда я вас увидел… в зале… — задумчиво проговорил Роберт, знаком приглашая Валентина сесть, — я подумал, что вы чем-то отличаетесь от прочих.

— То же самое я подумал о вас, — сказал Валентин.

— Слушай, как тебя, — по-свойски сказал Боб-моряк. — Ты мне скажи, кто я?

— Магистр Роберт. М-ммм… проповедник.

— Верно, — сказал Роберт. — Ну а ты кто?

— Валентин.

Роберт поглядел на него озадаченно.

— Господи Иисусе! — вдруг воскликнул он. — Ты же тот чертов механик из Архангельска! — Подавшись вперед, он заглянул в щелку между портьерами и обернул к Валентину озабоченное лицо: — Слушай, друг, это здорово, что мы встретились и все такое прочее, только будь человеком, ладно? Понимаешь, у меня и так неприятностей по горло. Кто тебя на меня навел?

— Я пришел подхарчиться, Боб. Худо мое дело. Откуда, к черту, я мог знать, что ты здесь?

Роберт глядел на него сочувственно.

— Смотри-ка, кто бы сказал, что из тебя выйдет такой алкаш. Ты же был семейный мужик.

— Да уж, — покивал Валентин. — Мне крышка, это точно.

— Ты бедная заблудшая овца, — сказал Роберт важным голосом. — И вид у тебя неважнецкий.

— Дашь чего-нибудь пожевать, Боб?

Роберт вышел распорядиться, чтобы ужин принесли к нему в кабинет. Когда он вернулся и сел, Валентин спросил, почему он стал проповедником.

— Валентин, — ответил Роберт, — я всегда стараюсь мыслить как верующий человек. Каждый должен ежедневно возделывать свой маленький садик. А вообще-то у меня такое чувство, что в этом городишке назревают события, будут печь большой пирог, так что…

— Вообще-то это Вольтер говорил, — заметил Валентин, — насчет сада. А у него с верой как будто было напряжно… Он скорее был атеистом.

Роберт с интересом присмотрелся к нему:

— Для судового механика у тебя слишком много шурупов в башке.

— Все ржавые, — пожаловался Валентин.

— Ну как знаешь. Строптив ты, как я погляжу, несмотря на ржавые свои шурупы. Для таких, как ты, у меня другое жизнеописание есть. Рассказать?

— Отчего же нет? Жрать скоро принесут?

Роберт высунулся за портьеру, что-то крикнул, и ужин пожаловал. Тефтели с рисом, компот. Выглядело все не слишком аппетитно, но Валентин взялся за вилку, а Роберт начал рассказывать свою историю.

— В середине девяностых произошла в московском игорном мире такая история. Один крупный игрок, бизнесмен и горячая кровь, ушел в своеобразный запой. Играл почти месяц во всех VIP-залах города, в основном проигрывал. А ставки человек делал нешуточные, потому и проиграл очень много. К тому же совершенно запустил бизнес. И вот как-то в минуту просветления понял, что катастрофа неминуема, но и одолеть себя он не может: болен игрой, силы воли нет, чтобы остановиться. Тогда этот горячий, напомню, джентльмен решил, что если гора не идет к Магомету, то… Вышел он ранним утром из казино, сел в свой дорогой автомобиль и на изрядной скорости въехал в стеклянную стену заведения. Милиция, штраф, автомобиль сильно побит, стена вдребезги. Все это была малая кровь по сравнению с тем, что играть ему в этом казино было запрещено, а значит, и проиграть именно в этом месте он больше не сможет. Немного позже, но в этот же день отправился господин нарушитель в другое казино, где устроил дебош с переворачиванием столов. И здесь его внесли в черный список. В третьем заведении была устроена драка с избиением менеджера зала. Опять блек-лист. В четвертое господина просто не пустили: информация в городе распространялась быстро. Став в один день персоной нон-грата во всех казино Москвы, бизнесмен пустил всю свою энергию в работу. Преуспел более чем когда бы то ни было. Правда, страсть к игре никуда не ушла: и теперь он играет в игры политические. Но это уже, как говорится, совсем другая история. Соображаешь, что к чему?

— Соображаю… Пытался человек что-то изменить, да себя изменить не смог. А может, тряхнешь стариной да затеем что-нибудь на пару? — сказал Валентин. — Ненадолго, конечно, на время.

Роберт устремил на него кроткий взгляд.

— Стариной тряхнуть, говоришь? Ничего не выйдет. Да и какого дьявола можно сварганить с каким-то спившимся механиком?

— Я не в том смысле, — сказал Валентин. — Скажем, разве я не мог бы стать спасенным? Ты бы меня обратил, как того с четырьмя пальцами.

— Ты сам не понимаешь, что плетешь, — надменно оборвал его Роберт. — Он спасся по-настоящему. Я спас несчастного старика от пьянства, Валентин. Он — единственное мое моральное вознаграждение за всю эту фальшивку. Есть вещи, над которыми нельзя смеяться.

— А рабочие руки тебе не требуются? Посуду там помыть или что?

— Мужик, — сказал Роберт, хлопнув Валентина по плечу. — Ты все еще зеленый, хоть уже и седой. Я бы с радостью, просто с радостью взял тебя к нам. Но то, что дает город, — это кошкины слезы, а спонсорской помощи хватает на содержание лишь… Да что говорить, проблем много. Если б было куда тебя втиснуть, я бы втиснул. Да и ты ведь алкаш, верно?

— Верно, — сказал Валентин, — но у меня есть талант.

— Какой?

— Я немножко занимался рекламой на радио, Боб. Вот и подумал, в таком городишке, как этот, наверно, есть что-то, а?

— Ты смеешься? Кого можно заинтересовать твоим талантом? Таких, как ты, знаешь сколько сейчас? Пустой номер, ты больше заработал бы официантом. — Он пожевал губами. — Но, пожалуй, сейчас я тебя утешу. Нам полагается место на химфабрике Полторака. Для перевоспитания.

— Кто такой Полторак?

— Я же сказал, хозяин фабрики. Да тебе не все равно?!

— Ты прав, конечно.

— Работа в ночную смену, и платят они хило, но ты же не станешь привередничать, верно?

— Я согласен.

— Чудненько, — сказал Роберт. — Иди под душ, да скажи старикану без пальца, чтоб он выдал тебе спецодежду, так сказать, за счет фирмы. Я должен прислать им человека сегодня же.

Валентин встал и шагнул к портьерам.

— Боб, скажи мне вот что. Откуда ты взял эту байку, что ты был алкоголиком и вся семья твоя вымерла и ты увидел свет?

— Слышал как-то по радио, — сказал Роберт. — И ничего смешного тут нет. По-моему, душераздирающая история. Вообще, вот мое жизненное наблюдение, если хочешь знать: радио — сильная вещь.

— Посильнее чем «Фауст» Гете?

Магистр Роберт с сожалением махнул на него рукой.

Оказалось, четырехпалый уже куда-то удрал, и комбинезон получить не удалось.

7

Химический завод находился на краю города. Валентин добирался туда на двух автобусах с пересадкой почти час.

Тот цех, в который ему надлежало явиться — квадратное четырехэтажное здание, — стоял на заросшем травой перешейке залива, на крыше его на все четыре стороны сияло голубым химическим светом слово «Зеленхимфаб». Позади здания отражение голубого света на маслянистой, в радужных разводах, воде через несколько метров пропадало — дальше над топкой грязью нависала черная мясистая листва деревьев: начинался лес.

Валентина приняли без промедления. Через четверть часа после того, как он вошел в ворота, ему выдали бейсболку с цифрами «1,5», очевидно намекающими на фамилию Полторак — хозяина предприятия, и джинсовый комбинезон, на который все-таки пожадничали в «Братстве». Мастер Грищук провел Валентина в просторное белое помещение, где из большой серой цистерны в полу веером выползали конвейерные ленты, на которых, как гренадеры в киверах, ехали пластмассовые бутыли с красными колпачками. Высоко под потолком за продолговатым стеклянным окошком стояли двое молодых мужчин в белых рубашках и галстуках и молча наблюдали за конвейерами.

— Ну вот, — сказал мастер, остановившись у конвейерной ленты. — Валентин, что ли?

— Валентин, — подтвердил Валентин.

— Ты, значит, вот что, Валентин, ты берешь гаечный ключ и, когда бутыль сходит с ленты, прикручиваешь колпачок… — Он схватил проплывавшую мимо бутыль и завинтил колпачок. — Вот так.

Валентин взял гаечный ключ и лихо им взмахнул, демонстрируя готовность учиться и выполнять.

— Понятно, — сказал он мастеру.

— Ты все время будь начеку, а то они проползут мимо. Будешь зевать по сторонам — упустишь, а тогда, как ни старайся, не догонишь.

— Это плохо?

— Да уж хорошего мало. Из-за тебя придется останавливать конвейер, а остановка да запуск обходятся дороже, чем два часа работы. Третий раз остановим — тебя отсюда коленкой под зад, понял?

— Да, — хмуро бросил Валентин, нацеливаясь гаечным ключом на приближавшуюся бутыль.

— А техники оттуда следить будут, — продолжал Грищук, кивнув на продолговатое окошко наверху. — Так ты откуда здесь взялся? Менты прислали? Из зоны, что ли, недавно?

— Нет, — ответил Валентин. — Из «Братства чувства». От магистра Роберта.

— Ага. — По всему было видно, что Грищуку это глубоко все равно.

И мастер ушел, оставив Валентина единоборствовать с пластмассовыми бутылями. Стоя на цементном полу, Валентин изготовился и всe свое внимание сконцентрировал на колпачках. Работа была монотонная, и через четверть часа он уже начал поглядывать по сторонам.

В помещении было человек сто, все в таких же комбинезонах и бейсболках, как и он. Насколько он мог видеть, здесь работали люди всех возрастов — и вялые старики с запавшими глазами, с изможденными лицами, и крепкие загорелые ребята. Эти орудовали у конвейеров с замкнутыми лицами, движения их были осторожны, и все время они оглядывались через плечо. И хотя каждого от ближайшего соседа отделяло три-четыре метра пола и конвейерных лент, они ходили крадучись, держались сторожко и заботливо оберегали свои спины. Были тут и другие, совсем еще мальчишки, многие с серьгами в ушах и цветными татуировками. Эти у конвейеров суетились, быстро бормотали ругательства, посвистывали и корчили рожи. То и дело Валентин наталкивался взглядом на пару странно пустых глаз, на бессмысленное, иссиня-бледное лицо. Один раз он остановился с гаечным ключом в руках, пораженный лицом человека позади себя, возле машины, наклеивающей ярлыки. На нем попеременно появлялись то выражение тупого блаженства, то ужасающая кровожадная гримаса.

Перевоспитывают, ухмыльнулся Валентин, вспомнив слова Роберта. Что ж, не так уж плохо, могло быть куда хуже. Прикручивать колпачки — не слишком вдохновляющее занятие, но зимой, к примеру, такая работа в тепле вполне благополучна.

Главное, надо передохнуть и начать действовать. У него ведь остался костюм, упрятанный в сумку, и к тому же Боб все-таки туманно кое-что посулил ему. Будет ли это какое-то настоящее дело, участие в какой-то политической акции — бог весть, но сейчас главное — вскочить на подножку, приблизиться, разобраться. У этих химиков он будет получать на руки шестьсот рублей в неделю минус плата за стирку. Если пить только самое дешевое пиво и работать субботу и воскресенье, можно иметь и больше, а если ничего не пить… В прошлом году был месяц, когда он обходился горячим душем, пачкой печенья и банкой консервов. Зато сейчас он в новеньком синем комбинезоне, с гаечным ключом в руке, а ни один человек с гаечным ключом в руке и в комбинезоне не может быть в разладе с окружающим миром. Если можно еще и украсть этот комбинезон, он его стащит. Это будет для него костюм-аноним. Отличный плащ-невидимка: в нем можно появиться где угодно: чиню, дескать, тут, у вас подтекает, сами знаете… Да, джинсовый комбинезон… Совсем недавно человек, одетый таким образом, здорово его напугал. Правда, Валентин не мог вспомнить, была ли у того типа фирменная бейсболка… Вот уж не думал он, что самому придется теперь эту робу нацепить.

Он уже часа два возился с колпачками и все чаще глядел по сторонам, потом быстро набрасывался на громоздившиеся пластмассовые бутыли. Все сильнее хотелось есть, и от теплого запаха мыла, от мерного стука насосов у цистерны клонило ко сну. Можно было подумать, что производство мыла требовало полной тишины — удивительно, но почти никто не открывал рта, кроме мастера, который время от времени обходил ряды, что-то коротко бросал одному или другому и снова исчезал.

Один раз пришлось остановить конвейер — появился Грищук. В дальнем конце цеха поднялся шум.

— Почему остановка? — ожил громкоговоритель.

Валентин вскинул глаза: молодые люди в окошке сурово глядели на неподвижный конвейер. Через минуту-две громкоговоритель выкрикнул фамилию:

— Мокрицын — в контору!

Какой-то рабочий небольшого роста вошел вслед за мастером в металлическую дверь, и оба возникли в таинственном окне. Последовал краткий разговор — снизу это смотрелось как пантомима: Мокрицын стоял, угрюмо понурив голову, а один из молодых людей, не глядя на него, быстро шевелил губами. Потом рабочий и мастер исчезли и скоро появились внизу.

Как в кино, подумал Валентин, глядя на окошко. Монтаж. Одна сцена, другая сцена. Молодые люди за стеклом были на одно лицо, оба подстриженные ежиком, оба примерно одного возраста, нельзя сказать чтобы симпатичные, но очень чистенькие, наверно, мыло получают бесплатно. Они — техники, как объяснил Грищук. Что ж это за техники? Какая у них, собственно, там техника? Может, электрошокеры?

Валентин задумался, а пластмассовые бутыли тихонько проплывали мимо. Немного погодя ему стало казаться, будто один из техников начал к нему приглядываться, а однажды он поймал себя на том, что подмигивает парню слева. Тот ответил ему озабоченным взглядом, и Валентин бросился к своим колпачкам.

Пластмассовые бутыли громоздились, налезали друг на друга, толкались, стараясь пробить себе дорогу, словно охваченные паникой беженцы, ряды их расстраивались на ходу. Одна бутыль свалилась на пол и бесшумно покатилась по бетону; он поднял ее и увидел, что конвейер остановился. Валентин выругался про себя и обернулся: вдоль ряда уже бежал мастер. Но он почему-то не остановился возле Валентина, а промчался мимо, засвистел в белый пластмассовый свисток и помахал рукой, сзывая рабочих. Рабочие из одного ряда с Валентином потянулись за ним. Он сбросил бутыли с мылом в наклеечную машину и пошел за остальными. Они прошли в комнату с кафельными стенами, где на пластиковых столах лежали груды бутербродов с сыром и колбасой и стояли бутылки с минеральной водой. Пристроившись на краю скамьи, Валентин сразу набросился на еду. Он быстро насытился и размышлял о том, как существенно, чтобы колбаса была со свежим хлебом — в отличие от сыра, например, который вполне можно поглощать сам по себе… и вдруг почувствовал на себе взгляд невысокого человека с хитрой физиономией — того самого Мокрицына. Он неприязненно смотрел на сэндвич, который Валентин подносил ко рту. Ну и черт с тобой, подумал Валентин.

Но Мокрицын подошел.

— Помнишь меня? В Крестах вместе сидели. Я же Колесо. Тебя сюда братва сосватала, да?

— Ты путаешь, я там не был, — сказал Валентин. — А сюда меня из «Братства» послали.

— Брось, — сказал Мокрицын-Колесо, — разве мы не встречались в Крестах?

— Нет.

Колесо толкнули сразу с двух сторон: мол, видишь, не хочет человек прошлое вспоминать, и он нехотя сдался:

— Ну как скажешь. А я, значит, Мокрицын Серега, Колесо, обращайся, если что потребуется, я знаю, ты мужик стоящий.

Валентин неопределенно пожал плечами. Тот все не унимался:

— Я работал на «Красной стреле», когда меня сцапали. Я сидел с одним типом, так он говорил — мое счастье, что я не в московское СИЗО попал, а в питерское. Он говорил, у меня кишка тонка и мне там не вытянуть. Там бы меня сразу пришили. А ты как думаешь?

Валентин сообразил: его разводят на доверительные отношения: стоит потянуть за ниточку, и катушка размотается. Вероятно, те, кто толкал Мокрицына-Колесо, тоже действовали согласно этой схеме.

— Может, это их счастье, что ты туда не попал, — сказал Валентин. Он решил на всякий случай не прерывать контакт сразу.

— Может, и правда, а? — воодушевился Колесо. — Ты что, только сегодня начал?

— Первый день, — сказал Валентин. — А ты?

— Ну я-то уж скоро месяц. Дождусь, пока выйдет мой срок — один день за два. Тогда подамся куда-нибудь, — он хохотнул, — на железную дорогу.

Валентин решил поменять тему застольной беседы:

— Они тут здорово носятся с этим перевоспитанием, верно? Интересно, с какой это радости?

— Так это же фабрика Полторака, — сказал Колесо. — Слыхал про такого?

— Слыхал, — ответил Валентин. — Он тут, кажется, это… А я думал…

— Ты думал, — с добродушной снисходительностью сказал Колесо. — Он все что хошь делает и всем до капли владеет. Говорят, этот цех мыльный он открыл специально, чтоб таким, как мы, помочь. Тебе еще не рассказывали про План Полторака?

— Нет, — сказал Валентин.

— Ну так они еще тебе задурят голову, когда пойдешь в кассу. Там один дядька тебя просветит. Магистр, мать его. План — это у них такая штука, куда они всех хотят затащить, там разные лекции, типа пионерлагеря для взрослых. Это входит в перевоспитание. Патриотическая штука.

— Патриотическая? — переспросил Валентин. — Занятно.

— По мне муть все это. Но они всегда записывают в План тех, кто из тюряги вышел.

— Дело серьезное, — заметил Валентин. — А «Братство чувства» тоже входит в План Полторака?

— Конечно. Ты сам прочтешь. Тебе дадут книжечку, там все есть.

— Здесь все на перевоспитании? Вся смена?

— Примерно. Тут, понимаешь, три сорта субчиков. Одни — те, что вышли из исправительных лагерей, вроде меня. Потом — алкаши. И еще психи после сумасшедшего дома — таких они много сюда берут, если не буйные.

— А как насчет баб? — спросил Валентин. — Они их тоже берут на работу?

— Ну да, берут, но нам их не видать, только если уволишься, да, может, случайно где столкнешься. Они где-то внизу, а что они там делают, понятия не имею. Пойдешь в коридор, увидишь — там даже дверь на лестницу зарешечена, чтоб ты нос туда не совал.

— Ну и ну, — сказал Валентин.

Колесо пошел к окошку в кухню выпрашивать еще бутерброд.

Валентин встал и решил осмотреть столовую. Сидевшие за столами люди в белом вскидывали на него глаза, когда он проходил мимо. Валентин приветливо кивал. В левой стене он увидел выкрашенную красной краской дверку с эмблемой «1,5». Он открыл ее — в зияющей темной шахте подрагивали тросы. Он заглянул вниз и увидел крышу ползшего вверх маленького лифта.

— Объедки туда не бросай, — сказал кто-то за его спиной. — На то есть мусорные ведра.

— Не буду, — отозвался Валентин.

Он опять нагнулся, провожая глазами исчезавший вверху лифт, потом взглянул вниз. Этажом ниже в такой же раскрытой дверце, словно в рамке, стояла девушка, она широко открытыми глазами смотрела вслед удалявшемуся лифту. Опуская глаза, она встретилась взглядом с Валентином и улыбнулась.

— Любите кататься на лифте? — спросил Валентин.

Девушка неожиданно нахмурилась:

— Откуда вы взялись?

— С гор, — крикнул Валентин в шахту. — Спустился с крыши мира.

Такой ответ ее немного озадачил.

— Там же, наверно, нет лифтов?

— А нам лифты ни к чему. Мы никогда не спускаемся к людям.

— Но сейчас-то вы внизу, правда?

— Сейчас да.

— Тогда вы просто с ума сойдете от лифтов. Это сказка.

Дверка захлопнулась, и в шахте стало темно.

Значит, и здесь есть женщины, подумал Валентин. Что и требовалось доказать. Женщины есть везде. И то верно, их ведь даже по статистике, говорят, рождается больше, чем мужчин. Женщины есть везде…

Между столами прошел Грищук, помахивая рукой, и все потянулись за ним назад, к конвейерам. Прозвенел звонок, заработали насосы, поплыли пластмассовые бутыли. Валентин торопливо переправил сбившиеся в кучу бутыли в машину для наклеек, и опять все пошло своим чередом.

У дальнего края цистерны трудился Мокрицын-Колесо. В конце конвейера, где работал Валентин, появился еще один новенький — сгорбленный старик. Он устанавливал бутыли в картонные коробки и грузил на платформу во внешнем проходе, откуда их забирали подъемники. Старик был хилый, и всякий раз, взваливая коробку на плечо, он натужно кряхтел, потом долго с присвистом втягивал в себя воздух. Вскоре Валентин уже с тягостным раздражением стал ждать, когда старик возьмется за следующую коробку. Немного погодя Валентин спросил старика, не хочет ли он поменяться работой.

— Ха, — шепотом сказал старик, озираясь и как бы ставя Валентина на место торжествующей ухмылкой. — Черта с два!

На этом разговор и кончился. Валентин подумал: старики в этом городе психи, все как один.

Громкоговоритель помалкивал, хотя молодые люди все так же стояли в окне и так же пытливо глазели на работавших, как и восемь часов назад. С точки зрения Валентина, это было не менее утомительно, чем работать внизу.

Он давно отдался ленивому скольжению мыслей о последних днях. Встреча с Бобом, гостиница… потом еще эта странная девушка в шахте лифта. Занятная штучка — бойкая на язык, видно, тертая. Что-то в ней есть, не забыть бы как-нибудь опять заглянуть в шахту. Да и что там в этой самой шахте — тоже ведь интересно. Он собрался было поразмыслить об одной девушке — он всегда готовился к тому, чтобы начать думать о ней, но всегда появлялся какой-то внутренний тормоз…

— Кончай работу, — сказал мастер. — Завтра все опять в эту смену, если что переменится, вам скажут.

Ну что же, один шаг вперед сделан, подумал Валентин. Эффективно ли — покажет время.

8

Филипп Агеев, который значился на заводе как недавний зэк по фамилии Мокрицын, неторопливо поплелся вслед за остальными. Слава богу, Гордеев успел вовремя вычислить этого Кормильцева, пока тот не натворил дел. А ведь он готовился к чему-то такому, явно… А с виду тихий, обходительный… Вообще-то еще Турецкий некогда заметил, что, когда человек доходит до убийства, ему ничего не стоит быть вежливым… С другой стороны, по наблюдениям Фили, Кормильцев явно не походил на человека, умыкнувшего собственную дочь. Что он, в сущности, стал бы с ней делать? Требовать выкуп у небедного мужа? Так давно уже пора. Художник на последней стадии, все что угодно отдаст. Джоконду вторую напишет, если надо будет… Нет, подумал Филя, вспомнив картины Артемьева, Джоконду, пожалуй, нет…

9

Выходя, Валентин умудрился заблудиться. В каком-то из цементных коридоров он повернул не туда и минут пять блуждал по затихшей химфабрике в поисках раздевалки. Когда он ее наконец разыскал, там, кроме уборщицы, уже не было ни души. Ну и ладно, подумал он, не будет давки в автобусе. Тоже неплохо.

Когда он вышел за дверь, над болотом уже начинало светать. Было прохладно, и он зашагал быстрее. Шоссе было пустынно, автобус все не шел. В западной стороне стояла темень, лишь светились неоновые огни над несколькими ночными клубами и ларьками, работающими круглосуточно.

На бетонном пятачке у автобусной остановки перешептывались две пожилые женщины, доверительно кивая головами. Валентин подошел и стал рядом. Поодаль, на краю клумбы с тюльпанами, сидела стройная девушка в белом свитере — та самая, которую он видел в шахте лифта.

— Эй, — окликнул Валентин. Он даже несколько удивился, сообразив, как он ей обрадовался.

Девушка бросила на него быстрый взгляд. Валентин подошел. Девушка настороженно глядела на него.

— Вы тот самый, что интересуется лифтами?

— Ага, — засмеялся Валентин.

— А где та крыша мира? В Альпах или Гималаях?

Валентин опять засмеялся, нашаривая в кармане сигареты.

— В Альпах? — сказал он. — Еще чего!

— А где ж тогда? Заливали с самого начала, да? Я так и знала, что заливаете, а потом подумала, может, и верно, вы какой-нибудь дремучий и наших лифтов никогда не видали. Я чуть не полночи про это думала… А у вас машины нет? — вдруг спросила она.

— Нет, — сказал Валентин. — Я тоже жду автобуса.

— Черт, — сказала девушка. — Значит, нет? А была хоть когда-нибудь?

Он задумался.

— В общем, да. Несколько раз…

— Значит, это только мне так не повезло.

— Дело не в тебе, детка, дело в Элвисе. — Он ткнул в себя пальцем. — Мы, короли, говорим так: машиной больше, машиной меньше…

Она обрадовалась:

— Вы здорово умеете рассмешить.

— Я Валентин, — сказал он.

— Алла.

По серой дороге подкатил автобус, развернулся и остановился перед ними. Дверцы распахнулись, шофер поглядел на них сонными глазами и сказал:

— Ну что — особое приглашение?

«Сколько же раз я слышал это дурацкое выражение, — подумал Валентин. — Ни фига в нашей замечательной стране не меняется. Люди, главное, не меняются…»

Они вошли. Садясь рядом с Аллой, Валентин внезапно ощутил острую боль, от которой напряглись все мышцы, пересохло в горле и тело заломило, как от страшной усталости.

— Видно, вы здорово вымотались, — сказала девушка, глядя на его отражение в сереющем стекле.

— Нет, — сказал Валентин. — Просто закружилась голова.

— А вы кто? — спросила она. — Вы не механик, верно? Я вас за механика приняла.

— Я не механик, — сказал он, откинув голову на спинку сиденья. Сейчас на него и в самом деле навалилась усталость. — Я тут перевоспитываюсь.

— Вы недавний зэк, да? — небрежным тоном спросила Алла.

— Нет, я из «Братства чувства», — ответил Валентин.

— Ну это еще ничего. Вас мылом вытрезвляют, да?

— Давно пора, — усмехнулся он.

— Вы, наверно, какой-нибудь университет кончали? — подумав, спросила она.

— Мы университетов не кончали, — шутливо ответил он. — Нам без надобности.

На конечной остановке вошли под навес, где торговали фруктами.

— А что вы делали, пока не стали перевоспитываться?

— Я-то? — переспросил Валентин. — Да все на свете.

— Ну, например?

— Машины чинил. В море плавал. Играл.

— Играли? — засмеялась Алла. — В карты, что ли?

— Музыку, — сказал Валентин, удивляясь, что произносит это слово вслух. — Я был в некотором роде музыкантом.

— Ух ты, — сказала Алла. — На саксофоне умеете?

— На рояле, — отозвался Валентин. — На гитаре. Джаз. И все на свете.

— И у вас было много денег?

— Ни гроша. Никогда в жизни.

— Значит, вы не бог весть какой музыкант, правда? — улыбаясь, заметила она. — То есть вы как раз вовремя получили постоянную работу?

Валентин ступил с тротуара и, пошатнувшись, сделал несколько шагов по банановой кожуре.

— Осторожно! — Алла протянула руку, чтобы поддержать его. — Это, наверно, с непривычки — ведь всю смену отработали без дураков.

— Я всегда считал, что к работе надо привыкать постепенно, — сказал Валентин. — Просто сегодняшний день у меня был очень долгим.

Перед ними остановился другой автобус, в нем было полно народу. Валентин и Алла взобрались в него и сели порознь на последние два свободных места. Валентина мгновенно сморил сон. Когда он очнулся, автобус почти опустел, впереди виднелись столбы эстакады, и над ними, на утреннем солнце, поблескивали бегущие машины. Алла тормошила его за плечо.

— Эй, поглядите-ка! Вам сюда надо?

— Что-то не пойму, — сказал Валентин, с трудом поднимаясь на ноги, — вроде бы сюда.

Улица была широкая, по обе ее стороны тянулись дешевые забегаловки и какие-то бессмысленные витрины. На ближнем перекрестке торчали четыре покосившиеся деревянные гостиницы с почерневшими от сажи балконами и вывесками, кое-как приляпанными над входом. Кажется, он проходил мимо них по пути к своему «Братству».

— Ну вот, — сказала Алла, — отсюда вы сами найдете дорогу. Спасибо за компанию.

Валентин следил взглядом, как она сошла на мостовую, проскользнула перед грузовиком с прицепом, который остановился, пропуская ее, и по-девчоночьи резво побежала на ту сторону улицы. Тротуар уже заполнила толпа пешеходов.

— Эй! — крикнул он, ринувшись вслед за ней в гущу проходивших машин. — Эй!

Она остановилась и подождала.

— Постойте минутку. Давайте чего-нибудь выпьем.

— Вам, наверно, сейчас нельзя, — сказала она. — Вы сразу отрубитесь.

— И не подумаю, — возразил Валентин. — Выпивка — это самая полезная штука на свете. Терапия. Перевоспитание.

Алла молча улыбнулась тротуару под ногами и дала себя увести в ближайший бар. Они взяли по бокалу пива.

— За перевоспитание…

Он выпил и вдруг вскочил, прижал руку к животу и нетвердыми шагами пошел за стойку. Лицо у бармена стало скучно-брезгливым.

— Вон в ту дверь, — сказал он. — Да смотри, аккуратно мне!

Валентин вернулся, неуверенно опустился на стул и потребовал еще бокал.

— Я же вам говорила, — сказала Алла.

— Ерунда, — ответил Валентин. — Я прекрасно себя чувствую.

— От одного стакана этой бурды у вас уже язык заплетается.

— Я человек впечатлительный, — сказал Валентин. — В этом все дело. Мне сейчас нужна хорошая компания…

— Вам нужно одно, — сказала Алла, вставая, — завалиться в постель. Я вот иду спать и вам советую.

Он отодвинул свой бокал и вышел за ней на улицу.

— Ладно, дурацкая была затея, — сказал он, — вы правы.

— Пока. Может, еще увидимся у лифта.

— Постойте. Где вы живете?

— Я уже дома, — ответила она. — Я живу наверху.

Он поднял голову.

— Снимаю квартиру, — объяснила она. — Мне неприятности не нужны.

— Давно?

— Недавно. Я из Химок.

— А чем раньше занималась?

— Цветы продавала.

— А теперь?

— Все вам скажи…

Они постояли на тротуаре. Люди проходили мимо, не обращая на них внимания, наверно, думали, влюбленная парочка поссорилась.

— Я вас к себе не приглашаю, если вы этого ждете. Так и знайте.

— А я и не жду, — серьезно сказал Валентин. — Я понимаю.

Она вытащила из сумочки сигарету, закурила, поморщилась и с отчаянием швырнула ее на тротуар.

— Да провались оно все, — сказала она. — Идем.

10

Старший оперуполномоченный местной уголовки Сергеенков показал Гордееву материалы дела о гибели Антона Малафеева, но делиться с адвокатом какой-либо неофициальной информацией категорически отказался. Всем своим видом он показывал, что присутствие адвоката в его кабинете ему глубоко неприятно. Он вперил взгляд в экран компьютера и занимался чем-то важным.

— Именно пристрастие к таким вещам Антона и сгубило, — сухо сказал он.

— Что поделаешь, — сказал Гордеев. — Любопытство сгубило кошку.

— Неуместное сравнение.

— В том-то и дело. Не хотелось бы употреблять его и впредь. Увы, я приехал слишком поздно. Меня просил помочь вашему Малафееву Вячеслав Иванович Грязнов.

Выражение лица матерого опера моментально изменилось.

— Могли бы меня предупредить, — пробурчал он, — что вы тоже…

— Что адвокат — тоже человек?

— Да ладно вам, — отмахнулся Сергеенков. — Сами ведь все про себя знаете. Ловишь тут, ловишь этих мерзавцев, а потом какой-нибудь ушлый деляга в суде все так обернет, что они еще и пострадавшими оказываются.

Гордеев не выдержал — заглянул к нему в монитор: оказалось, Сергеенков раскладывал пасьянс.

— Капитан, — сказал Гордеев, — не валяйте дурака! Слышите меня? Все заинтересованы в том, чтобы разобраться с гибелью вашего напарника. И кажется, он был ваш друг, верно? Вдруг я смогу помочь, я работал когда-то следователем, представьте себе.

— Ну, хорошо, — сдался опер. — Я же всей душой. Да что толку? Антон работал всегда сам и никого не посвящал в то, чем на самом деле занимался. Я знаю, что в городе появился фальшивомонетчик Простужаев.

— Оба-на, — сказал Гордеев.

— Знакомы, что ли?

— Еще бы, когда-то дело его вел. Так он же в завязке вроде?

— Вот и Антон так считал, я, правда, не слишком этой публике верю. Что ж, теперь Простужаев на химзавод, что ли, работать пойдет? Там, правда, программа специальная для зэков. Цирк. В общем, Малафеев что-то искал, какое-то подпольное производство, это я точно знаю.

— А что же он искал? Фальшивые бабки?

— Не раскалывался! — с ожесточением объяснил Сергеенков. — Говорил: найду — поделюсь. Вот и нашел. Ладно, я вот что вам скажу. У Антона был осведомитель. Попробуйте с ним поговорить, со мной он болтать не станет, испугается после всего, что случилось. — И Сергеенков протянул клочок бумаги, где была написана фамилия «Кораблев» и адрес парикмахерской.

Через полчаса Гордеев был в парикмахерской. Результат оказался удручающий. Кораблев на работу не выходил уже несколько дней — точнее, со дня гибели Антона Малафеева. Домашний телефон его молчал.

Гордеев сообщил об этом Сергеенкову, тот немедленно послал по его домашнему адресу наряд. Дверь взломали и Кораблева нашли. Он висел в кухне. На столе лежала записка:

«Искренне жалею, что жил не так, как хотел. В моей смерти прошу никого не винить, в моей жизни — старшего лейтенанта Малафеева».

— Инсценировка, — сказал Гордеев, внимательно осмотрев узел на веревке и опрокинутую табуретку.

— Сам вижу, — буркнул Сергеенков.

Елки-палки, подумал Гордеев, что же такое Кораблев сообщил Малафееву, что их обоих моментально грохнули? Малафеев что-то искал. И, видно, с помощью Кораблева, или по его наводке, нашел. Что-то есть в этом городишке опасное. Не вообще опасное, а вполне конкретно опасное — спрятанное от посторонних глаз.

11

— И как тебе живется в нашем замечательном городе? — спросила Алла.

— У верблюда два горба, потому что жизнь борьба, — пробормотал Валентин, когда она сварила ему кофе.

— Что это значит? — сказала девушка.

— Это значит, что я запасся терпением, хотя времени у меня не слишком много.

— А это как понять?

— А никак. — Он ласково потрепал ее по тонкой шейке. — Спасибо, милая.

Она рассказала, что переехала в Зеленогорск, чтобы что-то изменить. Шило на мыло. В конце концов, чем Химки лучше? Ну был у нее там сначала баскетбольный тренер, видный мужчина, так уехал в новую команду и с собой не позвал. Потом новый наклевывался, но ничего не вышло. А тут Димка Баруздин позвонил, однокашник по техникуму, говорит, Алка, ты на компьютере можешь? Может, конечно может. А по-английски? Может. А это можешь? Может. А что? А вот и то. Перебирайся к нам в Зеленогорск, тут солидные дела заворачиваются. На химфабрике. У Полторака. Она, конечно, носом сперва покрутила — на черта ей эта химия сдалась, но как про зарплату услыхала, сразу ноги в руки — и вот она, уже тут.

— И какая же зарплата? — лениво поинтересовался Валентин.

— Так я тебе и сказала.

— А чем ты там в этой шахте занимаешься?

— Так я тебе и сказала… Обиделся? — тут же уточнила Алла.

Он пожал плечами:

— Да мне, в общем…

— Знаешь что, — она поправила волосы на затылке, собранные в узел, — давай я тебя с Димкой познакомлю. Если ты действительно весь из себя такой творческий, как говоришь, может, он и тебя пристроит?

— Какое же на химфабрике творчество? — равнодушно протянул Валентин. — Разве что в шахте?

Она помолчала. Потом сказала:

— Не обязательно. Полторак — один из отцов города. Такой местный маленький олигарх. У него много чего есть. Радиостанция, например.

«Ага, — подумал Валентин, — в десятку…»

12

На следующий день Валентин шел по улице Радищева, время от времени поднимая плечи, чтобы проветрить пиджак под мышками. Утреннее солнце светило ему в лицо. Было восемь часов, воскресенье. По другой стороне улицы в густой тени шли в церковь несколько старушек. Не торопясь, он свернул в переулок и, миновав погрузочные люки универмага, ночной клуб «Фантом», уже в конце квартала увидел охранника, который стоял в тени и читал утреннюю газету. Над ним на железных поручнях пожарной лестницы висела большая вывеска с названием радиостанции. Она называлась длинно, но энергично: «В полтора раза круче!» Снова обыгрывалась фамилия владельца. Ниже заглавными буквами было написано:

«СВОБОДНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

СДЕЛАЕТ ВАС СИЛЬНЕЙ»

Валентин назвался и через служебный вход вошел за вахтером в душную комнатку. У кнопки лифта, на которую нажал вахтер, висел еще один рекламный плакатик с надписью «1,5» и черной стрелкой. Из лифта он попал в комнату, загроможденную компьютерами и аппаратурой. Пол был усыпан пенопластовой стружкой.

Валентин пересек холл и, поднявшись на помост, очутился перед следующей комнатой. За перегородкой несколько человек пили минералку и колу. Он вошел, приветливо кивнул и остановил блондинку, спешившую куда-то с пачкой бумаги:

— Мне господина Баруздина.

Девушка махнула загорелой рукой в сторону другой двери и улыбнулась.

Один из мужчин поставил свой пластиковый стакан и подошел:

— Баруздина?

— Да, — сказал Валентин.

Мужчина подошел к двери и крикнул:

— Дмитрий Иванович!

— А? — послышался голос.

С телефоном, прижатым ухом к плечу, появился Баруздин — сравнительно молодой человек. Черты лица у него были правильные, но чересчур резкие.

— Привет, — сказал Валентин. — Мы говорили с вами по телефону. Я Валентин и…

— Да, — ответил Баруздин. — Значит, это вы решили нам помочь?

— И себе заодно.

— Вы диктор?

— Обычно я занимаюсь музыкальными программами. Занимался, точнее. Но могу и новости вести. Могу составлять сводки, если надо, могу редактировать.

Баруздин снисходительно кивнул, не переставая улыбаться.

— У вас просто разностороннее дарование, а?

— Я много работал на маленьких станциях, в провинции. Нельзя терять форму.

— Ага, — произнес Баруздин. — Здесь — не маленькая станция. Мы здесь — почти в столице.

— Да, — сказал Валентин, — я в курсе. Это меня и привлекает.

— Где вы работали последнее время?

— В Нижнем Новгороде. «Мак и Лафлин хитс». — Это было вранье чистой воды, проверка на вшивость — и Баруздин ее с блеском провалил.

— Звучит солидно… Значит, так. У нас тут хорошо спланированное деловое предприятие. В провинции УКВ-станция обычно начинает работать, не имея понятия, что она хочет делать и что от кого ей нужно. Мы же здесь многое представляем себе довольно точно. И у нас большие планы.

— То есть надо понимать так, что у вас тут — не любительский кружок.

— Да, — сказал Баруздин, — вот именно. У нас тут не любительский кружок. — Он вынул из нагрудного кармана платок и вытер пот с высокого лба. — Но сейчас дело обстоит так, что хороший работник может иметь у нас шансы, каких у него никогда не было и не будет. Чуть ли не любой может прийти к нам с улицы и показать, на что он годен. Мы его испытаем, но, само собой, он не должен рассчитывать, что все наше время и благосклонность будут отданы исключительно ему. И уж тем более мы заинтересованы не в человеке с улицы, а в опытном профессионале.

— На чем вы хотите меня попробовать? — спросил Валентин.

— Ну я хотел бы посмотреть, такой ли вы действительно мастер на все руки. Попробуйте сейчас составить выпуск новостей на десять минут, плотную хлесткую сводку — расшевелить людей, заинтересовать их тем, что творится вокруг. А потом я хотел бы, чтобы вы ее прочли и записались. Хорошо?

— Хорошо.

— Замечательно, — сказал Баруздин. — Интернет у нас здесь, за дверью. Ищите подходящую информацию. Даю вам двадцать минут на десятиминутную сводку и, если справитесь, пришлю звукооператора.

— Кто будет слушать?

— Я, — сказал Баруздин. — Лично.

— А на работу принимаете вы?

— Что ж, — сказал Баруздин, все еще улыбаясь, — если мне подойдет, покажем запись господину Полтораку.

Валентин направился к двери, за которой ему посулили Интернет.

— Ни пуха, — кинул вдогонку Баруздин.

— А знаете, — обернулся к нему Валентин, — странно это… вот вы сказали: расшевелить людей десятиминутной сводкой. Я что-то не слыхал, чтобы был большой интерес к известиям на десять минут. Три, максимум пять…

— Ага, точно, — сказал Баруздин. — Большого интереса нет. Но у нас, как видите, есть.

— И вы рассчитываете, что эти длинные новости будут слушать?

— Вот именно, — весело отозвался Баруздин. — И в этом наше отличие.

Парень явно не Цицерон, подумал Валентин, повесил зеленый пиджак на спинку стула и погрузился в Интернет.

…Президент отправил в отставку начальника Генерального штаба Вооруженных сил России со словами: «Давно пора». Присутствующие журналисты немедленно запустили эту информацию в эфир и тут же последовало опровержение. Президент сказал: «Давно пора вас наградить…» Бывший глава Генерального штаба награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» 2-й степени.

…Кислородные маски и немедленная госпитализация стали наградой за попадание в книгу Гиннесса для страстной пары из Милана, процеловавшейся, страшно подумать, 31 час 17 минут.

…Три мечети были взорваны в четверг в филиппинском городе Давао всего лишь через несколько часов после теракта на городской пристани, в котором погибли 16 человек.

…Режиссер фильма всех времен и народов «Броненосец „Потемкин“ Сергей Эйзенштейн рисовал эротические и откровенно непристойные картинки и шаржи. Персонажами его сюжетов часто были близкие друзья — тоже ставшие частью нашей культурной истории. Чувственное воображение Эйзенштейна помогло ему создать интересные вещи. Выставка этих уникальных работ проходит в московской галерее Нащекина.

…На вчерашнем заседании московского правительства мэр Москвы потребовал к 2006 году удвоить число столичных гостиниц, к 2010 году довести количество койкомест до 200 тысяч.

…В Зеленогорске даст благотворительный концерт знаменитый армянский скрипач, утверждающий, что там его корни и могилы предков…

Валентин надел свой зеленый пиджак, собрал распечатанные странички. Тут появилась блондинка с чашкой кофе.

— Желаю удачи, — сказала она. — Я вам с молоком сделала, как, ничего?

Баруздин расхаживал за дверью с программой передач в руке.

— Порядок, — сообщил ему Валентин.

— Прекрасно, — сказал Баруздин, натужно улыбаясь. — Я уж было решил, что вы удрали через окно. Шутка, — объяснил он.

— Где же ваш звукооператор? — спросил Валентин.

— Матвей! — позвал Баруздин, продолжая ободряюще скалиться.

Подошел бородатый мужик в рубашке с закатанными рукавами. У него были крупные кисти рук.

— Рекомендую. Это наша местная знаменитость: изобретатель и народный целитель Матвей Григорьевич Шкуро. А по совместительству звукооператор нашей радиостанции.

— На самом деле все наоборот, — сказал Шкуро.

Они поздоровались.

— Матвей, этого человека надо записать.

— Пошли, — бросил Шкуро, так и не сказав Баруздину ни единого слова. Валентину показалось, что между ними какая-то напряженность.

Они спустились по лестнице и вошли в пустую студию. На полу еще валялись клочки коричневой оберточной бумаги. Новая аппаратура сверкала.

— Ваш микрофон там, — сказал Шкуро, указывая на соседний с ним блок.

Валентин сел и еще раз просмотрел сводку. Шкуро зашел в аппаратную, чтобы включить магнитофон.

— Что у вас будет? Известия?

— Да, — сказал Валентин.

— Скажите что-нибудь.

— У верблюда два горба, — внятно произнес Валентин.

Шкуро за стеклом оторопел.

— У верблюда два горба, — повторила машина.

— Начинать? — спросил Валентин.

— Еще раз, — попросил Шкуро. — Что-нибудь другое, пожалуйста, надо разные буквы попробовать для настройки.

— От того, что жизнь — борьба, — сказал Валентин, — у верблюда два горба.

Шкуро засмеялся.

— Так мне начинать?

— Не торопитесь. Я дам знак, и тогда начнете, когда вам удобно.

Оба повернулись к настенным часам. Секундная стрелка дошла до двенадцати. Шкуро опустил руку.

— Поехали.

— Говорит «В полтора раза круче», — начал Валентин. — Блок информационных новостей открывает…

Запись шла чуть меньше десяти минут. Шкуро выключил магнитофон и вышел из аппаратной.

— Сколько событий, — сказал он. — Кто бы мог подумать.

— Обо всем понемногу, — отозвался Валентин.

— О’кей. Дорогу наверх найдете? Скажите Димону, все готово, можно слушать, если хочет.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал Шкуро. — А вы сами разве не хотите послушать?

— Может быть, в другой раз, — ответил Валентин.

Баруздин и блондинка пили чай за письменным столом.

— Готово? — спросил Баруздин.

— Да, — сказал Валентин. — Он записал.

— Хорошо, хорошо. Присядьте где-нибудь. Лапуля, — обратился он к девушке, — дай ему журнал.

— Я тоже хочу послушать, — сказала девушка.

Валентин сел за стол и четверть часа читал статью об операции коррекции зрения, не понимая ни слова. Дочитав, он обнаружил, что еще держит в руке свою сводку новостей. Он скомкал листы и бросил их в корзину. Потом прочел письма в редакцию и обзор кинофильмов. Баруздин и лапуля все не возвращались.

Валентин постоял у окна, наблюдая, как выгружают из лифта очередное новое оборудование, и выкурил сигарету, потом другую. На него по-прежнему никто не обращал внимания.

Баруздин вернулся через полчаса и один. Посмотрел на Валентина уже без улыбки.

— Сознайтесь, вы знакомы с Полтораком?

— Нет.

— Ну мне-то вы можете сказать! — настаивал Баруздин.

— Что сказать?

— Сказать «да».

— Если вам это доставит удовольствие — ради бога.

— Значит, незнакомы?

— Нет.

— Ладно, — Баруздин вздохнул. — Все-таки я не понимаю… Шеф хочет вас видеть.

— Он будет слушать запись?

— Он уже слушал, — сказал Баруздин. — Пойдемте.

За компьютерным залом было три просторных складских помещения — пустых, если не считать стеллажей из «Икеи» и все той же пенопластовой стружки по углам. Кондиционеры здесь не работали, духота была страшная. Комнаты еще хранили какие-то прежние запахи, это было неприятно. В средней, самой большой, комнате под потолком шла вычурная круговая балюстрада, на которую смотрело двадцать круглых окошек. Солнечный свет, проникавший сквозь них, лежал на перилах и верхней части стен светлыми пятнами.

— С ума сойти, а? — кинул Баруздин на ходу.

Валентин, прищурясь, посмотрел на желтый потолок и сказал:

— Места много.

— Потому мы сюда и переезжаем, — сказал Баруздин. — Раньше тут общество слепых крестиком вышивало.

— Действительно крестиком? — удивился Валентин.

— А я знаю? — отозвался Баруздин. — Знаю, что сперва общество слепых, потом «афганцы» сюда какую-то свою мафию воткнули. В общем, инвалид на инвалиде. Наконец, хоть кто-то делом будет заниматься. Городские власти, слава богу, одумались.

В конце последней комнаты оказалась дверь с табличкой «Вход воспрещен», а за ней — еще одна комната с кондиционированным воздухом, где несколько немолодых женщин трудились над толстыми папками.

Вслед за Баруздиным Валентин направился к следующей двери,

— Письма, — бросил через плечо Баруздин. — Мы тратим время и деньги на разбор писем и анализ общественного мнения. Много вы видели станций, где бы этим занимались?

— Обычно письма выдумываются в редакциях, — пофантазировал Валентин с определенной долей уверенности.

— Вот именно…

Они очутились в кабинете с деревянными панелями и окнами до пола, выходившими на парк Победы.

На стенах висели фотографии знаменитых людей, в основном из шоу-бизнеса — главным образом музыкантов. Все, как один, они изъявляли дружеские чувства хозяину кабинета. По крайней мере, стало ясно, что зовут его Степаном Анатольевичем.

Степан Анатольевич Полторак вошел сразу вслед за ними. Когда они обернулись, он уже стоял посреди комнаты — крупный рыжеволосый мужчина — и протягивал руку для приветствия.

— Привет, Димон, — сказал он.

— Степан, — сказал Баруздин, — это тот самый человек.

Валентин пожал протянутую руку, но, пытаясь ее отнять, ощутил некоторое противодействие, так что Баруздин успел выйти из комнаты, а он все еще стоял посреди кабинета и держался за руки с Полтораком.

— Садитесь, — сказал Полторак, отпуская его руку.

Валентин сел в кожаное кресло у стола и стал рассматривать хозяина. Тому было под сорок, лицо свежее — гладкое и загорелое. Он ничем не походил на хваткого олигарха, как о нем говорили в городе. В его внешности и манерах сочетались элегантность горожанина с физической крепостью человека, живущего на свежем воздухе и с неохотой втиснувшего себя в официальный костюм. Впрочем, он был в джинсах и футболке с рекламой своей радиостанции. Валентин отметил в нем исключительное, пугающее хладнокровие.

— Я прослушал вашу запись, — сказал Полторак. — Валентин… можно без отчества?

— Нужно, — сказал Валентин, — меня самого оно раздражает.

— Так вот, я прослушал вашу запись, и она мне весьма понравилась.

— Ясно, — сказал Валентин.

— Очень точно отобрано и очень хорошо преподнесено.

Валентин без спроса закурил и кивнул: мол, знаю себе цену.

— Спасибо, — сказал он.

— Чувствуется здоровая и прочная конституционная основа. Это важно…

Валентин откинулся в кресле с видом вежливой заинтересованности. У него опять заболел живот.

— Видите ли, я довольно много занимался известиями…

Полторак любезно рассмеялся:

— Ну нет, этому вы не на радио научились. Как-нибудь вы мне расскажете о себе подробнее. И у вас будет такая возможность — ваша сводка понравилась мне настолько, что я решил взять вас в штат.

— Очень рад, — сказал Валентин. — Очень рад.

— Из того, что я слышал, — продолжал Полторак, срывая очки молниеносным движением, которое Валентин уже успел подметить, — я заключаю, что у нас с вами не может быть никакой неясности относительно того, почему вас берут. Но на всякий случай поясню. Прослушав вашу сводку, я представил себе картину в целом. Часть общей системы явлений. Если бы я слушал любую другую станцию и любой другой выпуск известий, она была бы смазана, правда? Вы же ее видите и поэтому заставили увидеть меня.

— Общую систему явлений, — эхом сказал Валентин. — Да.

— Так называемым известиям мы отводим значительную роль. Потому что в явлениях есть система. Но ее трудно, очень трудно вскрыть. В нашем бизнесе есть люди, чья цель — смазать эту картину. С нашей точки зрения, они являются врагами, потому что достаточно исказить концептуальный подход — и все становится лживым.

— Так, — сказал Валентин. — Так.

— А люди не могут ничего понять, потому что дезориентированы, не так ли? И наши усилия в большой степени направлены именно на то, чтобы дать им необходимую ориентацию.

— Разумеется, — подтвердил Валентин.

— Ну что же, вы можете оказаться ценной находкой для станции. Я не вижу ничего, что могло бы помешать нашему сотрудничеству. Кроме, может быть, одного.

— Чего? — улыбаясь, спросил Валентин.

— Вы можете недооценить серьезность наших задач. Если так, мы можем не сработаться.

— Да, — сказал Валентин. — У меня один маленький вопрос.

— Слушаю.

— Почему вы существуете в Зеленогорске под другой фамилией?

Полторак медленно поднялся на ноги. Валентин тоже.

Они стояли посреди комнаты, глядя друг на друга.

— Вы так считаете? — медленно сказал хозяин кабинета. — Кто же я по-вашему? Эдмон Дантес? Максим Максимович Исаев?

Валентин взял со стола объемистую книгу формата телефонного справочника, полистал и прочитал вслух аннотацию:

— «Российский музыкальный ежегодник — настольная книга профессионала музыкального бизнеса в России и СНГ. Сейчас уже трудно себе представить, что когда-то фирма грамзаписи, продюсеры, артисты, руководители филармоний, рекламные агентства, журналисты могли ориентироваться в хитросплетениях музыкального бизнеса без этой суперкниги…» М-да, хорошая вещь.

— Ну и что? — пожал плечами хозяин кабинета.

— Просто я знаю, что вы — Степан Анатольевич Варенцов, музыкальный продюсер, которому наши зрители обязаны гастролями многих и многих известных музыкантов. И книгу эту вы издали, между прочим.

— Откуда такие сведения?

— Конечно, вы, Степан Анатольевич, не светский лев, ваше лицо не мелькает в журналах и в телевизоре, но для человека из мира шоу-бизнеса это не секрет.

— Сдаюсь. Как вы узнали? Желтая пресса?

— В некотором роде.

— Ладно, — махнул рукой Варенцов. — Не буду допытываться. А кстати, вы не знаете, почему она так называется, всегда меня этот вопрос занимал.

— Кто?

— Желтая пресса.

— А… Случайно знаю.

— Так расскажите, — предложил Варенцов.

— Все очень просто. Американский художник Ричард Аутколт в девяностых годах девятнадцатого века поместил в одной газете серию комиксов, главным героем которых был пацан в желтой рубашке. Все его высказывания были в духе поручика Ржевского. Он имел успех. И в тысяча восемьсот девяносто шестом году редактор респектабельной «Нью-Йорк-пресс» презрительно назвал подобные издания желтой прессой. Кстати, и вся пресса печаталась на дешевой бумаге желтоватого оттенка. Уже в тридцатых годах прошлого века ее заменили белой, которую делали, как это ни смешно, из конопли.

— Память у вас что надо. Даты, имена… Завидую. Вы приняты с испытательным сроком, — сказал Варенцов, открывая дверцу бара. — Будете фильтровать информацию. Я рад, что у нас появился такой профессионал. Я считаю, каждый должен заниматься своим делом. А иначе…

— Если за ошибку в расчете отвечает больше одного человека, виноватых не найти.

— Это мне нравится, — улыбнулся Варенцов. — Слушайте, — сказал он после паузы, — не могу отделаться от мысли, что мне тоже знакомо ваше лицо. Мы могли раньше где-то встречаться? Но даю голову на отсечение, вы на меня прежде не работали.

— Нет, не работал.

— Вы пьете? — Варенцов вынул из бара бутылку и два стакана. — Ну, за компанию? В смысле — за фирму? За сотрудничество?

Валентин посмотрел на бутылку и на Варенцова.

— Рановато для меня, — произнес он нерешительно.

— Да? — сказал Варенцов. — А я выпью. По такому-то случаю! Вы второй человек, который меня здесь расшифровал.

— Впрочем… — сказал Валентин. — Благодарю вас. Только немного.

Варенцов налил в оба стакана, Валентин осторожно принял свой, поднял и выпил.

— Предвосхищая следующий вопрос, я скажу вам, чтобы расставить точки над «и», почему я здесь — Полторак. Это, между прочим, девичья фамилия моей матери, так что все законно. Хотя сами-то мы не местные… Просто в провинции традиционно скептически относятся к человеку из шоу-бизнеса. Им бы не понравилось, что недвижимостью и фабрикой тут владеет какой-то столичный хлыщ, который таскается по ночным клубам и водит дружбу с голубыми и всякими прочими извращенцами, понимаете меня? — Варенцов хохотнул. — Это был продуманный ход, ну а теперь, когда фамилия стала чуть ли не логотипом всего моего бизнеса здесь, менять что-то мне уже и в голову не приходит. И потом, это очень увлекательно, вы только представьте: приезжаю я в Москву — и вот я уже Варенцов. Возвращаюсь сюда — Полторак. Еще виски?

Проглотив виски, Валентин понял, что это было ошибкой. Не успело еще разлиться по телу тепло, как мозг у него накренился, круто спикировал; стоя в полушаге от Варенцова, со стаканом в руке и расплывшимся в бессмысленной улыбке лицом, он одновременно летел вверх ногами по каким-то немыслимо закрученным спиралям, и там, внизу, — он видел их все время, — вспыхивали желтые и красные огни. «Сейчас же уходи, — сказал он себе. — Сейчас же».

Варенцов стоял, наблюдая за ним, он все еще не притронулся к своему стакану.

— Вам, кажется, не по себе, — сказал он с удивлением. — Напрасно я так настаивал. Я вижу, вы не привычны к спиртному.

— Да, — сказал Валентин. — Я мало пью.

— Вот что… Вы можете прийти во вторник?

— А? — сказал Валентин.

— Во вторник, — повторил Варенцов. — Приходите во вторник, в два часа. Для начала я думаю дать вам ночную музыкальную передачу — она идет в три часа. Вам надо записать ее во вторник вечером. С известиями, конечно.

— Хорошо, — сказал Валентин, — во вторник, в три.

— Зарплата ваша, о которой вы из вежливости не спросили, будет тысяча долларов в месяц. Вначале я много не плачу, Валентин, я не считаю это правильным. Однако я считаю, что за качество надо платить в любом деле, а потому обещаю вам сразу: вы будете получать гораздо больше, если мы поладим.

— Прекрасно, — сказал Валентин, снова повернувшись к двери.

— Подождите-ка. Как вы отнесетесь к авансу?

— О, — сказал Валентин, — хорошо. Никаких проблем. — «Господи, что я несу», — подумал он.

— Мои кассиры уже, конечно, ушли. Не сочтете за обиду, если я вам заплачу из своего кармана? — Из кармана джинсов он вынул пять стодолларовых бумажек и вложил их в руку Валентина. — Черт побери, ведь все равно им больше неоткуда взяться! Я рассматриваю это символически: каждый, кто у меня работает, так или иначе должен поддерживать со мной личные отношения. Я не верю в безличную организацию дела. Особенно такого, как у нас.

Валентин положил деньги в бумажник и еще раз пожал Варенцову руку.

— Мне было очень приятно познакомиться с вами, — сказал он.

— А мне было очень приятно познакомиться с вами, — ответил Варенцов без малейшей иронии.

Валентин прошел мимо женщин, сидевших над письмами, и стал спускаться по длинному маршу черной лестницы. Один раз ему пришлось остановиться, чтобы приноровить шаг к расположению и числу ступенек — их что-то слишком много оказалось в узком лестничном пролете. Очутившись на улице, он обнаружил, что плохо переносит солнце. В животе была буря.

Поесть бы нужно, подумал Валентин, степенно шагая по улице. Если удастся поесть и удержать пищу в желудке, то несколько стаканов пива выведут его из пике. Он вспомнил, что в бумажнике у него деньги, много денег. Их бы надо разменять. Он повертел головой. С обменниками в провинции всегда туго, да к тому же еще и воскресенье… Валентин шел по улице, проваливаясь в свое прошлое и плохо понимая, где сейчас находится, наконец он свернул в парк, видимо, где-то упал и отключился, потому что, когда пришел в себя, уже стемнело.

Вскоре он снова выбрался к огням цивилизации.

Первый же попавшийся кабачок был заполнен посетителями. Валентин непринужденно вошел и заказал у стойки тарелку жареного миндаля и бутылку пива — на это у него рублей хватило. Он пошептался с барменом и обменял у него по сносному курсу стодолларовую купюру.

Он мысленно оценил новую ситуацию, себя со стороны — в новом качестве, свою отработанную дикцию, спокойные, хорошие манеры, вычищенные в кои-то веки туфли и костюм. А почему бы и нет? Почему бы не сделать тут карьеру? Правда, у него другие дела, другая цель, и он не должен сбиваться с этого курса, он должен копить свой гнев, чтобы в решающий момент хватило энергии…

Голосом радиодиджея Валентин обратился к бармену:

— Будьте так любезны, сто граммов водки!

Бармен грустно улыбнулся.

— На улице, — сказал он, — такая духота. А вы еще беленькой хотите выпить — это после пива-то. Мне подумать об этом и то было бы тошно.

— А вы знаете, — ответил Валентин, — что последний год я провел в Зихуантанехо?

Бармен поглядел на Валентина внимательней и пробормотал:

— Откуда ж мне знать…

Еще несколько человек повернулись на его голос.

— А в Зихуантанехо вдвое жарче, чем в самый жаркий день в вашем чертовом городишке.

— Да? — сказал бармен.

— Точно, — сказал Валентин. — Это просто парализует. Задницу не отклеишь от стула — такая там жара.

— Чуть-чуть потише, — нервно сказал бармен, подавая водку, — рассказывайте.

— Так вот, — продолжал Валентин, величественно принимая стакан. — Зихуантанехо — это недалеко от Мехико. Это маленькое местечко, оно находится в сотне километров к северо-востоку от Акапулько в Тихом океане. Вы знаете, что говорят мексиканцы о Тихом океане?

— Где уж нам, — проворчал бармен.

— Говорят, у него нет памяти. И именно там я хочу провести остаток своих дней, командир. В теплом месте, где исчезает память. А у вас я не задержусь. А там я лягу на раскаленный песок и до обеда стану выпивать по бутылке коньяка.

— Жизнь у вас определенно удалась, — сказал бармен, отходя от него.

— Будьте добры, еще стаканчик. Можно сказать, я праздную свое возвращение в родные края.

— Пусть этот будет последним, — нехотя сказал бармен.

Валентин выпил и увидел, что верзила на другом конце барной стойки пристально на него смотрит.

— Зихуантанехо, — сказал Валентин ему ласково. — Ты бы хотел, чтобы тебя так звали — Зихуантанехо?

— Чего?! — зарычал верзила.

Стало тихо. Бармен и официант замерли. Остальные посетители заерзали на своих табуретах.

— Интересно, умею ли я еще драться, — задумчиво сказал Валентин, вставая. — Как там мой хук с правой? Как левый крюк? — Он нараспев произнес: — Удар зубодробительный, удар искросыпительный, удар-скуловорот! — Он засмеялся и тут же икнул.

Верзила уже пытался завернуть ему руку за спину.

— Ах ты гегемон долбаный! — закричал, вырываясь, Валентин.

— В милицию его, — сказал бармен. — Это же ненормальный!

Подскочивший официант ударил Валентина по затылку.

— Без ментов управимся, — сказал он. — Выгнать гада — и все.

С помощью верзилы операция была успешно осуществлена. Валентин, странно обмякший, не в силах повернуть голову, плавно пролетел через дверь и упал на асфальт.

— Теперь близко не подходи к этому месту, мразь, — сказал кто-то сверху.

Минуту спустя кто-то поднял его и посадил, прислонив к стене дома.

Валентин разлепил глаза и увидел, что это человек по прозвищу Колесо, с которым он познакомился на заводе.

Филипп Агеев, а это был он, закурил, потом вставил ему сигарету в рот и сказал:

— Сиди лучше здесь, целее будешь. А я тебе сейчас извозчика найду.

13

Приблизительно около четырех ночи таксист Калашников подогнал свою машину к стоянке у ночного клуба «Фантом». Работая уже не первый год, Калашников знал, что в это время возле клуба легко можно подобрать клиентов. Подвыпившие, одурманенные таблетками и разгоряченные дискотекой, ночные пассажиры вызывали у него чувство омерзения, но иногда они неплохо платили. Впрочем, бывало и наоборот. В работе таксиста, как, наверное, нигде, проявляется старая формула жизни — если очень повезло, то обязательно жди неудачи. Природа любит во всем равновесие. В эту душную ночь Калашникову скорее не везло. Намотавшись по всему городу, он не наскреб и половины привычного сбора. Несколько раз более удачливые коллеги увозили у него прямо из-под носа клиентов. Калашников нервничал, но изменить что-либо был не в силах. Оставалась надежда на пассажиров из «Фантома».

Таксист в душе, конечно, завидовал этим баловням судьбы, превратившим свою жизнь в бесконечный праздник. По природе Калашников был человеком суеверным, и что-то ему подсказывало, что в этих людях есть бесовское начало. Однако осуждать их поведение он просто не имел права, ведь от них в некоторой степени зависело и его призрачное счастье.

Пока Калашников философствовал, затягиваясь сигаретой, начался дождь. Крупные капли пузырились в глубоких лужах, заставляя вздрагивать отражения ночных фонарей. В салоне было тепло и уютно, по радио крутили приятную, давно забытую мелодию. Калашников почувствовал, как веки начинают смыкаться, словно сжимаются сильными магнитами. Накопившаяся усталость дала о себе знать. Таксист вздремнул и, когда в окно машины постучали, подскочил как ошпаренный. Рядом с такси, переминаясь с ноги на ногу и проклиная ливень, стояли две странные особы. Калашников непроизвольно перекрестился. Клиенты, по всей видимости, две девушки, имели очень странный вид: волосы взъерошены, глаза ярко подведены черным карандашом, плащи странного покроя и тоже черные, как воронье крыло. В детстве Калашникову бабушка часто рассказывала об упырях, домовых и вурдалаках. Так вот эти две особы очень уж напоминали гостей из потустороннего мира. И все-таки таксист, повинуясь профессиональной этике, опустил стекло автомобиля и спросил нетвердым голосом:

— Вам куда, девчонки?

Те как-то странно переглянулись друг с дружкой и почти одновременно выпалили:

— Ты, шеф, что, сегодня не в форме? Нам домой надо, на Щегловку.

— Это куда, на кладбище, что ли?

Девицы растерянно заморгали, но через мгновение, оценив оригинальность вопроса, ответили:

— Ну на само кладбище нам, пожалуй, еще рановато, но вот рядом можно.

У Калашникова появились нехорошие предчувствия. Обычно он старался находить себе постоянных клиентов. Ради таких любой таксист готов на все. Время сейчас довольно смутное, и гораздо спокойнее на душе, когда работаешь с более или менее знакомыми людьми. Но такое случается далеко не всегда. Сегодня ночью вообще полная невезуха. Калашников подумал и решил посадить этих ведьмоподобных дамочек. Выбирать все равно не приходилось. Сначала, конечно, он решил их проверить на вшивость:

— На Щегловку ехать не больно уж хочется. Ближний свет, понимаешь. Полтинник дадите, тогда повезу.

— Ну ты, шеф, в натуре кровопийца!

— Сами вы кто? На себя посмотрите, вампирши.

Клиентки поворчали и согласились. Деваться им было некуда, дождь разгулялся не на шутку. Калашников закурил новую сигарету и нажал на педаль газа. Машина тронулась с места. Сначала в салоне воцарилась напряженная тишина. Девушки смотрели в окно, не обращая внимания на таксиста. Это еще больше встревожило Калашникова. Ему в голову пришла нелепая мысль: «А вдруг эти ведьмы возвращаются с очередного шабаша? Время-то сейчас самое подходящее. Вот уж скоро и третьи петухи прокричат». Чтобы несколько отвести свои сомнения и подозрения, разволновавшийся Калашников спросил пассажирок:

— Ну как, вечеринка удалась?

Одна из девушек надменно посмотрела на шофера и, положив на колени вымокший зонт, ответила:

— Это смотря с какой стороны посмотреть. Вампиры сегодня ничего были, особенно Дракула. А вот привидения явно подкачали.

Калашников ошарашенно посмотрел в зеркало заднего вида. Сердце его сжалось до размеров теннисного шарика. Он ненавидел себя и свое любопытство, но, с другой стороны, разговор вроде бы завязался.

— А что же это за праздник такой у вас?

— А ты, шеф, что, только на свет появился? Видать, работа на тебя плохо действует. Сегодня число какое, знаешь?

— Ну пятница вроде уже, вчера четверг был.

И тут у Калашникова все в душе затрепетало. Страшная догадка пронзила растревоженный мозг. Ведь на дежурство он заступил двенадцатого июля. Получается, что уже наступило несчастливое тринадцатое число и, вдобавок ко всему, выпавшее на пятницу. Спать как-то сразу расхотелось. Машина неслась по пустынным улицам спящего города, и за рулем ее сидел человек, оледеневший от ужаса. Самые нехорошие предчувствия, закравшиеся в сердце, начали сбываться. Курить тоже расхотелось. Сигарета полетела в приоткрытую форточку. Нет, Калашников вовсе не был трусом. Просто в последнее время он все больше верил в приметы, особенно несчастливые. Время, наверное, соответствовало этим чувствам или что другое? Объяснить это было нелегко. Калашников ощущал перемены к худшему где-то в глубине собственной души, и это волновало и беспокоило его все больше. И вот сейчас, в этот напряженный момент, в нем что-то сломалось. Он вдруг почувствовал себя чужим в мире, где беснуются и веселятся дикие чертоподобные существа. Эх, быстрей бы от них избавиться, подумал таксист и нажал на педаль газа.

Девочки на заднем сиденье, словно чувствуя страх таксиста, стали вести себя нагло и вызывающе, что еще больше угнетало Калашникова.

— Эй, шеф, ты хоть раз «Кровавую Мэри» пил? А?

— Это что еще такое?

— Напиток такой.

— Хороший, видать, напиток, судя по названию.

Наконец машина выехала на финишную прямую, до района под названием Щегловка оставалось совсем недалеко — минут пять езды. Однако в этом месте дорога огибала край старого кладбища. Калашников не любил здесь проезжать, обстановка угнетала. Таксисту было непонятно, какой дурак построил здесь жилой массив по соседству с обиталищем бренных тел. Кладбище давило своей мрачной отрешенностью. В предрассветной мгле оно чернело, словно бездонная пропасть, где навсегда похоронены человеческие страхи и ожидания. Даже две странные спутницы за спиной, казалось, притихли, подавленные мрачной обстановкой. И вдруг одна из девчонок хихикнула и попросила остановить машину. Отгоняя смутные мысли, Калашников затормозил, включил свет в салоне и повернулся к пассажиркам. И тут его волосы встали дыбом, сердце в груди бешено заколотилось, а липкий страх сковал дыхание. В салоне вместо девушек сидели два ужасных звероподобных существа, похожих на зеленых болотных чудищ. Их шершавая кожа и красные воспаленные глаза навсегда запомнились бедному таксисту. Когда бедолага скрылся за поворотом, одно из «чудовищ», спокойно вышедшее из машины, сняло с головы резиновую маску и произнесло:

— Ну и дура же ты, Зинка! Смотри, что с человеком сделалось от твоих шуток.

— Да ладно, успокойся. Я же тебе говорила, что до дома бесплатно доедем!

И они медленно зашагали к ближайшим домам. «Бал вампиров», начавшийся в ночном клубе «Фантом», закончился для них вполне буднично.

Калашников же пришел в себя только в центральной части города, где решил остановиться и чего-нибудь выпить. Однако не тут-то было. От двери ночного заведения отделился небольшого роста коренастый мужичок, сунул в руку Калашникова хрустящую купюру и сказал:

— Отвези кореша домой, ладно? Помяли его немного. Ментов только не вызывай…

Тут Калашников заметил прислонившегося к стене дома человека. На лице у него была кровь, но одет он был в приличный пиджак. Тот открыл глаза и подтвредил:

— Ментов не надо… Отвези домой, я заплачу…

Филипп Агеев усмехнулся, но ничего не сказал, он играл роль недалекого типа по кличке Колесо, который просто выручил человека в знакомой ситуации.

— Ты чего, мужик? — спросил он у шофера, увидев его сомнения.

— Куда домой-то? Ну что сегодня за пассажиры, в самом деле?!

Валентин тем не менее смог сосредоточиться и назвать адрес Аллы. В пути он неожиданно пришел в себя и завязал с таксистом почти светскую беседу. Калашников, в свою очередь, рассказал про двух сумасшедших девчонок, которых подвозил к кладбищу. Валентин засмеялся, а потом задумался. Спросил:

— А откуда ты их вез?

— Говорю же, из «Фантома» — из ночного клуба…

— Чушь какая-то, — сказал себе Агеев. Он был доволен тем, что прикрепил к пиджаку Валентина жучок — под левый лацкан. Пиджак был легкий, и Валентин таскал его с собой даже в жару. Собственно, другого у него и не было.

Важно было проследить, чтобы его подопечный вернулся домой и в своей одежде…

Но Валентина рассказанное таксистом наводило на определенные размышления.

…Алла заахала, увидев его в таком состоянии, но он отстранил ее руки и молча упал в постель. Хорошо было спать даже так — не раздеваясь. Сквозь сон он чувствовал, что она все-таки возится с его разбитым лицом, чем-то протирает. Он не чувствовал боли, но ее суета почему-то его раздражала.

14

Он вышел из дому на пару часов раньше и отправился в клуб «Фантом». С разбитой физиономией его сперва не хотели пускать. Но он предъявил новенькую корочку «Пресса», которой его снабдили на радиостанции, и проблема была решена. Валентин сказал музыкальному менеджеру, что руководство станции прислало его для переговоров по поводу совместной акции — концерта московских джазовых музыкантов со специально приглашенной английской звездой. Музыкальный менеджер немедленно впал в экстаз и показал ему все, что требовалось. Валентин смог изучить все помещения клуба, даже подвальные. Того, что он искал, — подпольной киностудии — здесь не было.

Он выпил по дороге пива и вскоре появился на работе.

У Шкуро вид был сосредоточенно-хмурый. Он вперил взгляд в монитор и даже не обратил внимания на разбитую Валентинову физиономию.

— Что читаешь? — полюбопытствовал Валентин.

— Исследование агентства «Уильям Мессерер». Пришло по электронной рассылке — для твоих новостей.

— Что же они исследуют?

— Кому на Руси жить хорошо.

— В самом деле? На кой черт им это надо?

— Заказал один тип из Государственной думы. Наверно, чтобы было о чем языком с высокой трибуны молоть.

— Ну и что там интересного?

— Самыми неблагоприятными по качеству жизни городами России официально признаны Новосибирск и Казань.

— Каковы же критерии? — заинтересовался Валентин.

— Социально-экономические факторы, климат, уровень преступности, качество образования и медобслуживания, экология, общественный транспорт, жилищная инфраструктура, степень личной свободы населения, межэтнические отношения.

— А где живется лучше всего?

— В России явных фаворитов, увы, нет.

— А в мире?

— В Ванкувере, например. В Цюрихе, Вене, Берне, Сиднее, Женеве, Копенгагене, Хельсинки.

— Надо же, сразу три города находятся в маленькой Швейцарии. А как же европейские столицы?

— Париж занял двадцать третье место. Лондон — только тридцать четвертое: в основном подвели климат и вечные пробки на дорогах. Правда, в Нью-Йорке жить еще хуже: «столица мира» получила незавидное пятидесятое место. Москва и Питер в списке пятидесяти лучших не оказались. Как не оказались, впрочем, и среди пятидесяти худших.

— Что тоже приятно, — усмехнулся Валентин.

— Да. Зато среди этих худших шесть городов находятся на территории бывшего СССР.

— А самый худший?

— Браззавиль, столица Конго. Там уже которой год идет гражданская война.

— Это еще больше успокаивает, — покивал Валентин.

— А что совсем не успокаивает, — оскалился Шкуро, — так это то, что тип, который заказал исследование, между прочим, начальник службы безопасности в одной из парламентских фракций, отдал богу душу. Причем не сам, а ему помогли. Расстреляли в машине. Причем где бы ты думал? У нас за городом, совсем недавно. Вот так и живем.

— Ваши местные менты не очень-то суетятся, а? — как бы легкомысленно заметил Валентин.

— Наши менты… — Шкуро сокрушенно махнул рукой.

— Что так? — поинтересовался Валентин.

— Был тут толковый парень, да и тот разбился недавно…

А еще ты слышал, что одной из самых дурацких шуток является звонок по телефону с ложным вызовом пожарных или объявлением о бомбе? У нас в городке часто так развлекаются. И никто не чешется.

— Кажется, эта шалость распространена по всему миру, — кивнул Валентин. — Но я думаю, с этим бороться совершенно невозможно. Подростки в основном, что с них взять…

— А вот и нет. Я придумал как.

— И как же?

— Нужно модернизировать телефонную будку. Если человек, находящийся в будке, набирает номер пожарной команды, то дверь автоматически захлопывается и открывается только через пять минут — вполне достаточно, чтобы приехала милиция и наказала «шутника».

— А если в самом деле пожар?

— Тогда пусть награждают честного гражданина.

— Хм, логично. Ну и что же из этого вышло? — заинтересовался Валентин.

— Ничего не вышло. Они отказались.

— Почему? Чэм мативировали? — спросил Валентин с кавказским акцентом.

— А ничем. Это нам не нужно, сказали, и все… А почему вы говорили с акцентом?

— Это анекдот, не знаешь? Один грузин рассказывает другому, как он девушку соблазнял: «Цвет дарил. Театр водил. Дискотека танцевал. Ресторан кушал…» Второй все время переспрашивает с интересом: «Ну?» Наконец первый говорит: «Что — ну? Не дала!» Второй: «Вах! Слюшай, чэм мативировала?»

— Остроумно, — серьезно сказал Шкуро. — Надо запомнить. Ладно, ты готов?

Эфир свой Валентин начал так:

— Только что позвонили несколько зеленогорцев и буквально потребовали поставить композицию ДДТ «Дождь». В связи с чем не могу не спросить: что это вы, дамы и господа, все на жару жалуетесь? Вот в Арабских Эмиратах дождь идет только два раза в год, а как замечательно там живут люди! Впрочем, не во всем. Вот, например, что касается алкоголя, то он, конечно, чужд арабскому образу жизни. Если уж совсем невмоготу — извольте приобрести баночку-другую безалкогольного пива. А для развращенных западных туристов имеются специальные магазины, предлагающие широкий ассортимент «огненной воды». Но даже купив заветную бутылку, не стоит распивать ее на общественном пляже или в городской лавочке — увезут в кутузку, невзирая на иностранный паспорт и карьерные достижения. Ходят слухи, что для слабовольных любителей крепкого градуса в эмиратских тюрьмах созданы практически райские условия. Один мой знакомый попал таким образом за решетку и вернулся оттуда спустя десять дней в полном восторге. Он божился, что жил как минимум в четырехзвездной тюрьме, гулял, смотрел телевизор, спал вволю и ел от пуза и даже купался в теплых водах Персидского залива! Его компаньоны, коротавшие досуг в тесных номерах сомнительного отеля, завидуют узнику до сих пор… Зато совершенно по-другому обстоят дела с наркотиками. За них можно сесть надолго. Часто местные предлагают разомлевшим от солнца и моря гостям марихуану или чего позабористей. Купившие зелье почти наверняка попадают за решетку: на них доносят сами продавцы. Эмиратское законодательство приветствует активную гражданскую позицию и выплачивает всем настучавшим премию, эквивалентную трем тысячам американских долларов. При этом никого не интересует, откуда у свежеприбывшего туриста пакетик с гашишем. Впрочем, россиянам в основной массе наркотики ни к чему. У них есть дела поважнее. Они крепят арабскую экономику, покупая товары в буквальном смысле вагонами. Стоит нашей шоп-делегации появиться на рынке, как торговцы забывают о немцах, англичанах и прочих иноземцах. Русская речь действует на коробейников как дудочка заклинателя на змею. От себя добавлю, что зрелище торгующихся соотечественников угнетает людей с тонкой душевной организацией, и таковым лучше поскорее покинуть арену купли-продажи. И отправиться хотя бы в пустыню. И там поправить здоровье баночкой-другой пива… А сейчас по заявке бригады из мыльного цеха химической фабрики Зеленогорска группа «Сплин» и их «Мое сердце»…

15

Пока Валентин вел свой эфир, Шкуро вышел перекурить. В коридоре его остановил крепко сбитый моложавый мужчина.

— Моя фамилия Гордеев. Я адвокат.

— И что? — сказал несколько растерявшийся Шкуро.

— Вы Матвей Григорьевич Шкуро?

— Верно.

— Где мы можем побеседовать?

— А о чем?

— Я не займу у вас много времени, — уклонился от прямого ответа Гордеев. — Я вот что хотел сказать… Фамилия у вас знаменитая, — заметил он осторожно, не зная, как Матвей Григорьевич относится к своему однофамильцу, белогвардейскому генералу, воевавшему, между прочим, во Вторую мировую на стороне немцев, затем попавшему в плен к союзникам и повешенному советскими властями.

— Да уж, — заметил Матвей Григорьевич, — мой дедушка был выдающимся изобретателем. К сожалению, при жизни неоцененным.

— Вот как?

— Можете мне поверить. Видно, я тоже пошел по его стопам.

— Мы можем где-нибудь сесть?

Шкуро пришлось пригласить его в свой рабочий закуток. Валентин бросил на них равнодушный взгляд и снова наклонился к микрофону…

Каждое слово Шкуро Гордеев записывал в крошечный ноутбук.

— Американский? — сказал Шкуро. — «Хьюлит Паккард»?

— Что?

— Я говорю, компьютер — американский?

— А… в некотором роде.

— Американцы — потрясающие ребята, — серьезно сказал Матвей Шкуро. — Они изобрели водоотталкивающее полотенце.

— Что? — удивился Гордеев.

— Водоотталкивающее полотенце, — повторил Шкуро. — Оно заняло первое место!

— Где?

— Среди самых бесполезных изобретений.

Гордеев почесал затылок.

— Да-да! А еще звуконепроницаемый микрофон и форточку для подводной лодки.

Гордеев подумал, что не так давно слышал что-то подобное.

— Потом — книгу о том, как научиться читать самостоятельно, здорово, правда? А еще надувную мишень для игры в дартс, оглавление для словаря…

И тут Гордеев вспомнил, где и когда он это слышал. Это список самых ненужных изобретений, а слышал он его по радио, в собственной машине.

— Подводный парашют, — добавил Юрий Петрович. — Стул на колесиках с педальным приводом.

— Потрясающе, — восхитился Шкуро. — Вы знаете?

— Ну конечно. Я без ума от этих вещей.

— Потрясающе! Наконец-то я встретил человека, который разделяет мои увлечения. — Он, кажется, готов был расцеловать Гордеева.

— Я вот только не помню, — уклончиво сказал адвокат, — что там заняло последнее место? — И это, между прочим, была истинная правда, потому что в тот момент, когда он слышал по радио про эти ненормальные изобретения, в него въехал «мерседес».

— Водонепроницаемый чайный пакетик.

— А…

— Вам не нравится? — расстроился Шкуро.

— Ну, даже не знаю… Все-таки после подводного парашюта и растворимой воды это как-то вторично.

— Ну, может быть… Подобных изобретений в мире наберется достаточно для того, чтобы заполнить их описанием не один десяток томов. В Америке, например, такие сборники давно уже существуют и их регулярно переиздают, так сказать, «исправленные и дополненные». Вот смотрите, — он протянул Гордееву толстый том под названием «Totally Absurd Inventions: America’s Goofiest Patents». — Это можно перевести как «Самые идиотские американские патенты», — подсказал Шкуро.

— Так вы тут тоже есть? — уточнил Гордеев, недоверчиво разглядывая массивную книгу.

— А как же! — похвастался Шкуро. — Я придумал устройство для инъекций воздушному террористу!

— Это как же? — заинтересовался Гордеев.

— Очень даже просто. В кресле монтируется «прибор» с иглой, через которую в филейные части террориста по команде командира экипажа самолета должно поступить либо снотворное, либо яд — смотря чем зарядить капсулу. А еще за мной числится устройство для почесывания собак. Оно должно напомнить питомцам, что их любят, несмотря на отсутствие времени, да и отсутствие самих хозяев. Для приведения в действие механизма пес, по идее, сам должен подойти к механической руке и дотронуться до нее, после чего она начинает его почесывать.

— Замечательно, — сказал Гордеев с непроницаемым выражением лица. — Мне только неясно, чем эта «машина любви» предпочтительнее, к примеру, ножки стола.

Шкуро открыл рот и уставился в потолок.

— Но вообще-то я здесь не за этим. Меня интересуют обстоятельства гибели Антона Малафеева.

— Ну вот, начинается, — расстроился Шкуро. — Я же ментам все уже двести раз рассказал! Разбился он.

— Каким образом? Вы же единственный свидетель, если не ошибаюсь.

— Единственный, — вздохнул Шкуро.

— И?

— Я покупал хот-дог в ночном ларьке.

— Прекрасно. Вы любите все американское, я уже понял. А что делал Малафеев?

— Выезжал, а тут навстречу тачка здоровенная, черная.

— А конкретней?

— «Мерседес». И Антон прямо в него въехал. «Мерсу» хоть бы что, а «жигуль» всмятку. «Мерс» постоял немного и уехал.

— Сколько стоял?

— Секунд десять — пятнадцать.

— Вы ведь были друзьями с Малафеевым?

— Просто приятелями. Мы жили в одном подъезде. Он хороший парень был. А можно спросить, почему вы занимаетесь этим делом?

Гордеев не отреагировал, продолжил свои вопросы:

— Номер «мерседеса» вы не запомнили?

— Нет.

— И кто внутри сидел, тоже не видели?

— Почему же? — осторожно сказал Шкуро.

Гордеев затаил дыхание. Помолчал.

— Я читал милицейский протокол. Видел ваши показания. Там ни слова о пассажирах «мерседеса». Как же вас понимать?

— А понимать так, что мне жить охота, — пробурчал Шкуро. — Я им сразу сказал, что стекла были тонированные. Эти дураки и решили, что я никого не разглядел.

— А вы, значит, разглядели?

— Да.

— Но каким образом?

— Да через лобовое стекло! Оно-то нормальное. Когда «мерс» разворачивался…

— Любопытно. И вы можете мне сказать, что видели?

Шкуро молчал.

— Ну же, Матвей Григорьевич!

— Вы мне обещаете, что мое имя нигде не будет фигурировать?

— Я же не следователь и не оперативник. Я веду свое частное дознание. Оно никого не касается.

— Ладно. За рулем я видел здоровенного мордатого мужика, рядом была блондинка.

— Вообще-то это же ночью было, — засомневался Гордеев.

— Я вижу, как кошка, — сказал Шкуро.

— Слушайте, Шкуро, — устало сказал Гордеев, — вы же врете как сивый мерин. Да ни черта вы не видели ночью! Тонированные стекла, не тонированные — какая разница?

Шкуро молчал.

— Ну?

— А если я скажу? Что дальше будет?

Гордеев разозлился.

— Откуда я знаю? Малафеев точно не воскреснет. За остальное не поручусь.

— Да, — вздохнул Шкуро. — Ладно, рискну. Водитель выходил из «мерса» с волыной в руке.

— С пистолетом?

— Ну да.

— На теле Малафеева огнестрельных ран не было, — заметил Гордеев.

— А он и не стрелял. Пощупал пульс, увидел, что Малфеев готов, и отвалил.

— Вас не заметил?

— Нет.

— Ладно, не волнуйтесь, все останется между нами.

— Первый раз вижу такого адвоката, — удовлетворенно признался Шкуро.

— А вы вообще часто их видели?

— Я же говорю — первый раз.

Гордеев уже ничему не удивлялся.

— «Мерседес» был триста двадцатый?

— Я модели не различаю. Большой, черный, блестящий.

Гордеев взял лист бумаги и быстро набросал рисунок.

— Такой?

— Похож.

— Ладно, вот моя визитка на всякий случай. Я пока в городе. В гостинице «Озерная».

— Это клоповник, — заметил Шкуро. — Переезжайте в «Центральную». Ею наш босс владеет. Там очень хорошо и недорого.

— А кто ваш босс?

— Степан Анатольевич Полторак.

Гордеев наморщил лоб. Имя-отчество ему что-то напомнило. Но тут появилась другая мысль.

— Слушайте, Шкуро, только вы с вашими энциклопедическими знаниями и можете мне помочь!

— А в чем дело?

— Мне нужно встретиться с Простужаевым. Может, вы и с ним дружили?

Шкуро помялся.

— Ну, знал немного. Город у нас небольшой…

— Ага! Можете передать мою просьбу?

— Не обещаю… Но если переедете в другую гостиницу, вы меня предупредите, — спохватился Шкуро.

Гордеев не стал переезжать в другую гостиницу. Ни к чему привлекать к себе внимание, кроме того, уже несколько человек знали, что он в «Озерной», и могли звонить ему туда — Розанов, сыщики из «Глории» и, наконец, Грушницкая, которая вот-вот должна была приехать в Зеленогорск вместе со своим клиентом — армянским скрипачом.

Гордеев пообедал, принял душ и растянулся на постели.

Итак, что получалось? Убийство? Нет.

Это был несчастный случай. Даже не ДТП. Дурацкий несчастный случай. Ментов в тупик поставило, что, согласно свидетельским показаниям и тормозным следам, Малафеев сам был виноват в аварии. А почему уехал «мерседес», раз был не виноват, они в толк взять не могли. Вот и обратились за помощью в адвокатскую контору. Ситуация была щекотливая с юридической точки зрения. Нужна была квалифицированная независимая оценка происшедшего. Малафеев гнал на бешеной скорости. Сам виноват. И что теперь делать, чтобы спасти честь мундира, гадали местные перцы в погонах?

А «мерс» удрал потому, что в ДТП Малафеев виноват не был, потому что это была подстава, грамотно организованная и срежиссированная. Просто на этот раз они попали впросак. Во-первых, невольно убили человека, к чему конечно же не стремились. И во-вторых, если бы не убили, то нарвались бы на живого оперативника уголовного розыска.

Телевизор в номере не работал. Для разнообразия Гордеев включил радио.

Только-только закончилась очередная песня. Мужской голос сказал:

— Даже если вы ложитесь спать в девять вечера, просыпаетесь в семь, и так уже лет десять, нет никакой гарантии, что за окном не расцветет ядерный гриб, не пронесется огромная волна и коварные инопланетяне не ограбят вашу машину. А потому…

— Тьфу-тьфу, — тут же сказал Гордеев, вспомнив все недавние автомобильные приключения. И выключил радио.

16

Варенцов внимательно посмотрел на кровоподтеки на лице своего радиоведущего, но по этому поводу ничего не сказал. А может быть, он уже все знал.

— Поздравляю с первым эфиром. Слушал и впечатлен. Это не совсем то, чего мы от вас ждали, но мне нравится, когда меня удивляют. — И тут же пригласил Валентина поужинать. — За городом открылся французский ресторан, — объяснил он. — Я там еще не был, но мне нахваливали. Давайте съездим?

— Я не против, — сказал Валентин.

Они сели в серебристый «сааб», но уехать не успели, потому что возле машины вдруг появилась женщина лет пятидесяти со скорбным выражением лица, черными волосами и носом с горбинкой.

— Я к вам, — сообщила тетка с небольшим кавказским акцентом. В руках у нее была авоська, из которой высовывались яблоки и пучки зелени.

— Я понял, — несколько удивленно сказал Варенцов.

— Вы же из Москвы? — деловито спросила тетка.

Варенцов кивнул.

— Значит, так. Совсем недавно у меня произошло что-то в области живота.

— Не понял? — удивился Варенцов.

— Сильно болел, — объяснила тетка. — Моя кошка Пифочка весь вечер была рядом. Если я ходила, она ходила за мной, требуя, чтобы я села. Как только я садилась, она тут же ложилась на область живота, где болело. Наутро все прошло. Я потом в знак благодарности сшила Пифе домик. Вот.

— И что? — сказал совершенно обалдевший Варенцов.

— Я хочу, чтобы вы прописали об этом в газету. А еще лучше — по телевизору рассказали.

— Но я не журналист, — сказал Варенцов. — Я бизнесмен.

Тетка внимательно посмотрела ему в глаза.

— Вы из Москвы?

— Да…

— Тогда сделайте то, о чем я вас прошу!

Варенцов беспомощно посмотрел на Валентина.

— Мы постараемся, — пробормотал тот, презирая себя за то, что приходится так бессовестно врать. Объяснить что-то этой женщине было невозможно, да, наверно, это было и ни к чему.

— Ну я пойду, — сказала тетка, — еще увидимся.

— Рехнулась бедняга, — не без облегчения прокомментировал Варенцов. — Я ее знаю, местная сумасшедшая. В гостинице бесплатно живет. Песни поет. Она в Ингушетии в заложниках в какой-то больнице оказалась, ну и… Переехала сюда, вроде у нее тут какие-то родственники были, но никого не нашла. Одинокая.

— И много здесь таких?

— С десяток семей. Слава богу, для них работа нашлась — на химфабрике. Но это частности. Возьмем, например, Португалию.

— А что Португалия?

— Португалия находится на краю Евразии, она дальше от центра Европы, чем Прибалтика, Чехия, Венгрия. А значит, все их товары будут дороже, потому что приходится дальше везти. К тому же в ней уровень образования довольно низкий — там больше десяти процентов населения до сих пор не умеют читать, вдумайтесь! Но уже сейчас у них жизнь намного лучше, чем в России! Когда в семидесятых годах Португалия потеряла все колонии, оттуда бежали больше миллиона человек. Население у них тогда было девять миллионов. Но страна приняла всех этих людей и обустроила. И я не понимаю, почему Россия не сделает то же самое с теми русскими, которые хотят приехать из других республик?! С Северного Кавказа, наконец?! Ведь эти люди пережили войну и лишения, и теперь они будут работать с двойной энергией!

— У вас государственное мышление, — уважительно сказал Валентин.

— Возможно, — после паузы сказал Варенцов.

Через полчаса они сидели в укромной нише за столом мореного дерева, на скамьях с высокими спинками. Скатерть из толстой парчи тяжело спадала на колени. Поверх официант постелил другую — полотняную. Кабинет был тускло освещен красным стеклянным фонарем, свисавшим с низкого потолка на массивной цепи. Их окутывал теплый, влажный воздух, насыщенный ароматами сигар, крепкого кофе и жареного мяса.

— В нашем ресторане отличные улитки! — хозяин заведения поклонился.

— Да, вчера одна из них меня обслуживала, — кивнул Валентин, а Варенцов засмеялся.

— Так вы у нас не впервые? — растерянно спросил хозяин.

— Это шутка, — объяснил Варенцов. — Мы у вас впервые и рассчитываем на ваше гостеприимство.

Валентин вытащил смятую пачку сигарет, но передумал и сунул в карман.

— Знаете, я ведь был игроком, — сказал Варенцов несколько минут спустя. — Страшным игроком. Все деньги на блек-джек и покер спускал. До рулетки даже не добирался. Конченый человек. Так многие считали. Но я нашел выход. Угадайте какой?

— Наверно, сделали так, чтобы вас перестали в казино пускать. Например, въехали туда на машине.

У Варенцова вытянулось лицо.

— Кажется, я знаю вашу историю, — объяснил Валентин.

— Откуда?

— Магистр Роберт просветил.

— Вот как, — протянул Варенцов. — Кажется, я все-таки зря на это трепло деньги трачу.

— Не трогайте его, — вступился Валентин. — Он же безвредный.

— Вы полагаете? Ну что ж… Кое за что я ему, конечно, благодарен, не стоит забывать. Это ведь он надоумил меня купить радиостанцию. Пристал как банный лист — радио, говорит, сильная вещь, и все тут.

— А как вам удалось заполучить частоту?

— Ну, — широко улыбнулся Варенцов. — Почему вы не спрашиваете, как мне удается заполучить того или иного артиста? Вот скоро в Россию приедет один армянин — потрясающий скрипач. Виртуоз. Угадайте, где он будет первым делом выступать? То-то же.

Некоторое время они ели молча. Потом Варенцов сказал:

— Валентин, я хочу задать вопрос. Вам приходилось нарушать закон?

— Как и всем, наверно, — легкомысленно ответил Валентин.

— Ну так уж и всем.

— Знаете, — сказал Валентин, — были ведь времена, когда жить было совсем туго, например в начале девяностых. Помню, одно время я работал на пищевой базе — развозил еду по точкам. И воровали на таком месте все, в особенности когда речь шла о деликатесах — икре, красной рыбе. А у меня дочка только-только родилась. Жена молодая. Вот и приходилось выкручиваться.

— Расскажите, — заинтересовался Варенцов.

— Я закурю все-таки, вы не против? Помню, красную рыбу выдавали на базе в деревянных бочках литров по двадцать. Проверка массы шла по брутто, то есть взвешивали всю бочку целиком, не открывая. На приемке то же самое. Разумеется, на пути от базы до точки каждый ушлый водитель вскрывал бочку, вынимал пару рыбин и доливал недостачу водой.

— Вы тоже?

Валентин кивнул.

— Я тоже. Ради своей дочурки я был готов на все, а уж такая мелочь меня точно не смущала. Не знаю, поймете ли вы меня с вашими железными принципами и моральным кодексом.

— Я вас перебил, продолжайте, пожалуйста, — не ответил Варенцов.

— И появился как-то новый приемщик. Увидел такое положение вещей, думал-думал и нашел выход, как ушлых шоферов обойти. В крышке бочки стали делать дырки, которые забивали пробкой. Открыл пробку, сунул палец — если плотно лежит, значит, все в порядке. Если палец проваливался, значит, что-то уже сперли. И тогда бочку открывали и перепроверяли. Казалось бы, ситуация безвыходная, не своруешь. Но и я был не лыком шит. Придумал выход. Делал так: открыл крышку, вынул рыбу, долил воды. Потом взял молоток, гвозди, рыбину пожирнее и… прибил рыбину гвоздями с обратной стороны крышки, прямо напротив дырки. Суй пальчик, приемщик! Чувствуешь, как плотно рыбка лежит?

Варенцов расхохотался:

— Я в вас не ошибся, вы молодец, даже больше, вы — талант.

— Я польщен, — пробормотал Валентин, глядя в сторону. — Но знаете, как-то неловко слушать комплименты за дела давно минувших дней.

— Вы полагаете?

— Полагаю.

— Но разве не восхищаемся мы годы и десятилетия спустя работами художников или творениями композиторов?

Валентин задумался. Потом честно сказал:

— Не знаю.

Варенцов снова рассмеялся:

— Вы меня снова удивляете. Вот эта ваша история про рыбу, с моей точки зрения, маленький шедевр, — но это не важно, важно то, что я был удивлен, изумлен. А ведь если человек повергнут в изумление, он доволен: ничего более необычного ему увидеть не дано. Наша беда в том, что люди обычно не удовлетворяются содержанием феномена, им подавай то, что кроется за ним, в этом они похожи на детей, которые, глянув в зеркало, тотчас же переворачивают его — посмотреть, что с другой стороны.

— Только быть человеком одаренным недостаточно, — возразил Валентин. — Чтобы набраться ума, нужно еще многое, например жить в полном достатке. Уметь заглядывать в карты тех, кто ведет крупную игру, самому быть готовым к большому выигрышу и такому же проигрышу…

Вечером после своей смены Валентин пошел в центр — на углу улицы Радищева и площади Ильича в «Прибамбасах для настоящих мужчин» купил себе бельгийский нож за тринадцать тысяч рублей. Потом зашел в Интернет-кафе, взял в баре кофе и увидел там Аллу. Она сидела перед монитором, на котором было какое-то упражнение по английской грамматике.

— Ты же говорила, что можешь по-английски, — сказал он, подобравшись сзади.

— Фу, напугал… Я им соврала, чтобы на работу взяли.

— Ну и как, нужен тебе английский?

— Говорят, скоро понадобится, — отчего-то вздохнула она.

— Тогда вот что. — Он присел рядом. — Ты мне сейчас поможешь. — Он ввел какой-то адрес и прошел значительное количество ссылок, выключая назойливо выпирающую рекламу.

— Лихо ты управляешься, — не удержалась она.

Он молчал, закусив губу. Он оказался на каком-то порносайте. Алла посмотрела на него внимательно, потом снова на экран. Там на фотографии была обнаженная девушка, в непристойной позе демонстрирующая свои прелести. Рядом небольшой текст по-английски, с указанием ее возраста, имени и еще каких-то данных.

— Красивая, — осторожно заметила Алла, ничего больше не комментируя.

Валентин вытер вспотевший лоб.

— Зачем тебе это? — все-таки не удержалась она.

— Надо по работе, — пробормотал он.

— Неужели?

— Сделай перевод, детка, — попросил Валентин.

— Я же не знаю по-английски, — сказала Алла.

— Но компьютер-то знает?

— Тут должна быть программа, но предупреждаю, это будет просто подстрочник, понимаешь, слово в слово.

— Ладно.

— Что ладно? Делать, что ли?

— Да.

Она запустила программу перевода, выбрала функцию «направление перевода: английский — русский», затем — «перевести текущий абзац». И через несколько секунд компьютер выдал нечто малограмотное, но достаточно вразумительное по своей страшной, уродливой сути, при этом некоторые слова продолжали оставаться английскими:

«Hi, мое имя — Carly. Я приношу Вам абсолютный лучший любительский секс на сети. Это — место, чтобы быть для окончательного в реальной женской эякуляции. Я некоторый, вы будете наслаждаться этим. Вы добираетесь, чтобы наблюдать мой очень интенсивный, очень влажный orgasms, поскольку я иду штормовым в течение моей фотографии, снимает. Я имею много забавы и действительно позволяю, идут при покрывающемся пленкой. Вы будете видеть мой реальный orgasms, который ничто не укладывало трос в бухту или поставило (надевало) для камеры здесь. Мой orgasms настолько мощен и взрывчатый, что я случайно пропитываю камеру расстояние три ног далеко».

Валентину стало нехорошо. Зачем? Зачем?! Дался ему этот перевод…

— Сохранить? — спросила она.

— Стереть немедленно.

— Что с тобой? — Она внимательно посмотрела на него.

— Потом объясню. Это… непросто. И… пожалуйста, распечатай мне фотографию.

— Ты серьезно?! — поразилась Алла.

Он кивнул, а в голове возникло море и тоненькая девушка… девушка и море…

Он вышел в туалет и умыл лицо холодной водой. Когда он вернулся, Аллы не было.

Не оказалось ее и дома. Ночевать она не пришла.

17

Гордеев остановил машину возле загородной шашлычной. До Зеленогорска было километров десять. Тут у него была назначена встреча. Он не сомневался, что человек, с которым он договорился, придет. Он не сразу заметил его, Простужаев неплохо загримировался.

— Рад встрече, — сказал Гордеев, присаживаясь за столик и знаком показывая официанту, что есть не будет, а вот минералочка не повредит.

— Прямо уж, — фыркнул Простужаев. — Чего надо, начальник? Я в завязке.

— Да? А почему прячешься?

— Да потому что мой родной городок — это какое-то осиное гнездо. Мне тут делать больше нечего и, если бы не наша встреча, еще вчера бы уехал.

— Ладно, — вздохнул Гордеев. — Расскажи, что у вас с Малафеевым случилось.

— Понятия не имею, кто его грохнул, — быстро сказал Простужаев. — Наверно, дотошный опер наступил кому-то на хвост, это единственное, что в голову приходит.

— Например?

— Он мне не докладывал. У ментов местных спрашивайте. Я что, справочное бюро?

Гордеев принялся его уговаривать:

— Это ж дело прошлое, верно? Чего тебе бояться? Ты покороче, на пальцах разжуй мне — кто кого подставил и так далее.

Простужаев отложил недоеденный шашлык, вытер свои длинные музыкальные пальцы, которые еще не так давно были главным его достоянием, и рассказал, что с Малафеевым встречался время от времени и базарил за жизнь. Что опер, по его разумению, что-то такое важное искал и был жутко напряжен последнее время, правда, всякой мелкой шушере все равно спуску не давал. Но самое интересное, что вся эта криминальная суета заслонила другое событие.

— Какое же? — поинтересовался Гордеев.

— Культурное. Высококультурное.

— То есть?

— В городе открылась радиостанция.

— Знаю, я там был по делам. И что же в этом такого важного?

— Заметьте, что Малафеева это очень заинтересовало.

— Ничего не понимаю, — признался Гордеев.

— Сами соображайте.

— Так не получается же, — пожаловался Гордеев. — Хочешь, я тебе с работой помогу? Мне в офисе в Химках человек нужен — на звонки отвечать, почту разбирать и все такое. Секретаршей, короче, поработать не хочешь?

— Издеваетесь?

— От всей души предлагаю, — заверил Гордеев.

— Ценю, — после паузы сказал Простужаев. — Будет надо — обращусь.

— Так что же все-таки заинтересовало Малафеева в той радиостанции?

— Я думаю, владелец. Он же — хозяин химической фабрики Полторак. Наверно, оперу показалось, что это — странное сочетание.

— Почему? И воровать, и делать честный бизнес можно по-всякому.

— Стебаться будем или слушать?

— Извини.

— Как учил меня в юности один знакомый медвежатник, — обойдемся без имен, — хочешь кое-что иметь — никогда не бери, что попало, а только самое хорошее, а самое хорошее начинается там, где кончается просто хорошее, и смотреть при этом надо наверх, а не вниз.

— Ничего не понял, — сознался Гордеев.

— Что же тут непонятного? Лучшее начинается там, где можно сказать про хорошую женщину, хорошую квартиру и хорошую машину, что это — мое. Так вот, лучшее начинается там, где еще лучшую женщину, или даже нескольких, еще лучшую квартиру и более шикарное авто, или несколько, называют своими. И если ты все это имеешь, значит, ты принадлежишь к лучшему меньшинству общества, а не к тому большинству, которое гораздо хуже его. Вот поэтому-то, когда ищешь цель, смотреть при этом надо наверх, а не вниз.

— Интересно.

— Жизненно, — возразил Простужаев. — Тогда ты автоматически входишь в лучшие круги общества. Сознание того, что ты собственник материальных ценностей, приносит радость, так же приносит ее и ощущение, что ты собственник людей. Ну если уж нет химического завода, где можно заставить кого-то работать на себя, то наверняка есть собственный уклад домашней жизни, при котором найдутся такие люди, в основном особы женского пола, вот их-то и можно заставить работать на себя. И не только собственных жен, конечно. Или есть информационное пространство, где можно эти свои идейки оглашать. Или есть и то, и другое, и третье…

Гордеев вспомнил эмансипированную москвичку Грушницкую. Ей бы такие речи показались весьма примечательными. Впрочем, бог с ней, с Грушницкой, тут, похоже, дела серьезные закручиваются.

— Ты это все к чему мне говорил?

— Все, мне это больше не с руки и так уже наболтал — себе дороже, — объявил Простужаев и поднялся на ноги.

Гордеев понял, что это действительно конец разговора. Тут в кармане завибрировал мобильный телефон.

— Привет, — сказал Гордеев, глянув на дисплей: это звонил Денис Грязнов.

— В магазине «Ле Футюр» появилась настоящая находка для начинающих шпионов — миниатюрное фоторужье весом всего сто пятьдесят пять граммов, оно совмещает в себе цифровую камеру, видеокамеру и микрофон!

— И сколько стоит?

— Не спрашивай. А еще там есть водонепроницаемые чехлы для мобильных телефонов.

— Денис, — разозлился Гордеев, — ты зачем мне голову морочишь?!

— Звоню сообщить, что нашли мы твоего злодея.

— Которого? — быстро спросил Гордеев.

— Ого, — оценил Денис, — вижу, ты весь в делах. Похвально, старик, похвально. Знаешь, я тут недавно по радио слышал забавное выраженьице: у верблюда два горба, потому что жизнь — борьба.

— И что?

— Это про тебя. У тебя вся жизнь борьба. Совершенно разучился удовольствие от простых вещей получать.

— Иди ты.

— Сам иди, — сказал Денис и отключился.

Гордеев вздохнул и набрал его номер.

— У аппарата, — послышался бодрый голос.

— Извини, вырвалось. Устал я что-то в этой провинции…

— Вот, — назидательно сказал Денис, — а ведь ты там толком еще и не жил.

— Может, ты все-таки скажешь, зачем звонил? Какого злодея нашли?

— С татуировкой. Напомни, что у него там было написано?

— «Святой Отец, спаси и сохрани раба Божьего Ми…»

— Митрича.

— Митрича? — удивленно переспросил Гордеев.

— Говорю же, Митрича.

— Так это он Митрич, что ли?!

— Нет, он действительно оказался Василием. Только не Кияшко, а Баклановым.

— А при чем тут тогда Митрич?

— Вот, это самое интересное. Митрич — известный в криминальной среде человек, выходец из Зеленогорска, а твой Василий входил в его группировку, он тоже из Зеленогорска. Все придурки в его команде сделали себе татуировку — в знак верности боссу, что ли. Бывают же на свете совпадения и почему-то достаются они исключительно адвокатам!

— А теперь, значит, не входит он больше в группировку Митрича, — хмыкнул Гордеев.

— Не входит, — подтвердил Денис. — Потому что группировки уже нет. И самого Митрича нет.

— Объясни, — потребовал Гордеев.

— Все очень просто. Известный бандюган Митрич был убит в мордовской колонии усиленного режима при попытке к бегству полтора месяца назад.

— Хорошо, — с чувством сказал Гордеев.

— А твой Бакланов ушел на вольные хлеба, занимался всем понемногу, в самых разных вещах подозревается. Так что ты закругляйся там и приезжай опознавать гада, мне с Петровки друзья звонили, искали тебя. На этом Бакланове — пара нераскрытых убийств, автонаезд — и это еще мелочи, понял?

— Понял. Значит, его «колонули»?

— Еще бы.

— И он что-то рассказал?

— Запел как соловей!

— Это касается Зеленогорска? Слушай, Денис, — осенило Гордеева, — а он тут, в Зеленогорске, никого не угробил?

— Не знаю, я же не следователь. Приезжай в Москву, сам все выяснишь.

Денис еще что-то говорил, но Гордеев уже слушал его вполуха, он думал, что заведение «У Митрича», которое он уже несколько раз посетил, вполне возможно, неспроста имеет такое название. Он попрощался с Денисом и позвонил Сергеенкову.

— Петр Петрович, это Гордеев. Ты можешь для меня кое-что выяснить?

— Снова-здорово, — проворчал Сергеенков.

— Тут у вас, в Зеленогорске, есть один кабачок. «У Митрича», знаешь?

— Конечно.

— Под кем он теперь? Что за «крыша», кто хозяин — можешь узнать?

— А что тут выяснять, — сказал Сергеенков. — Никакой «крыши», все законно, все легально. Конечно, я знаю, чей он сейчас. Солидному человеку принадлежит. Вам фамилия нужна?

Черт, подумал Гордеев, получается, это же та самая газетная новость, что валялась у меня в Москве на балконе: известный музыкальный продюсер открыл радиостанцию в Подмосковье… А зачем, интересно? На хрена попу гармонь, спрашивается?

18

— А не кажется ли вам, Валентин, — сказал Варенцов, — что современная цивилизация с ее комфортом, потреблением, крупными и мелкими радостями жизни отнимает у человека самое главное: любовь, религию, осмысленность существования, наконец! Обделенный высшими ценностями, человек живет бесцельно, уныло осознавая эту самую бесцельность и тщетно пытаясь ее преодолеть. А поскольку жизнь пуста, бездумна и безумна, то уж позвольте мне ее наполнять по собственному разумению!

— Не понимаю, — признался Валентин.

Они сидели в студии. Эфир Валентина только что закончился, и Варенцов просто зашел поболтать.

— Попытаюсь объяснить… Человек не обязан подчиняться естественному порядку, поскольку тот ему совершенно чужд. Так давайте же отважимся совершить насилие над этой непонятной природой, овладеть искусством наслаждаться ею!

— Что вы хотите этим сказать?

— К сексуальному удовлетворению стремятся все, но как его достичь в полном согласии друг с другом? Это же совершенно невозможно! Сексуальность всегда идет вразрез с желаниями других людей, по крайней мере, почти всех людей, становящихся в таком случае уже не партнерами, а жертвами. Давайте исходить из уникальности каждого человека. Сексуальный союз в основах своих скомпрометирован, но в нашем ханжеском обществе эротизму не просто обнаружить свой насильственный характер, который только и соответствует образу свободного человека.

— Значит, — медленно произнес Валентин, — только ненасытность злобного пса могла бы воплотить бешенство того, кто ничем не ограничен?

— Браво, старина, вижу, вы начинаете мыслить самостоятельно!

Валентин вернулся домой, никуда не заходя. Аллы по-прежнему не было. Он не знал, что и думать. Сходить на фабрику? Нет, не стоит…

19

В номер к Гордееву постучали. Он открыл дверь и вздрогнул: на пороге стояла сияющая Грушницкая. Она бросилась к нему на шею со словами:

— Я так соскучилась!

— Почему же на звонки не отзывалась?

— Извини, милый, я сменила телефон и не успела тебе сообщить…

Она присела на кровать, осмотрела комнату и недовольно покрутила носом:

— Ну и конура.

— Меня устраивает… — Он сел рядом. — Когда-то существовала такая теория про Луну. Один человек верил, что Луна питается человеческими мыслями. Он утверждал, что человечество невежественно и его раздирают смуты и склоки, потому что Луна пожирает суть человеческого разума.

— Что-то не верится, — сказала Грушницкая.

— Я тоже этому не верю, — Гордеев энергично помотал головой, — конечно нет. Но я хорошо знаю, что среди нас есть люди, которые могут жить, только питаясь страданиями. Я верю в это, потому что я видел таких людей, которые живут чужой болью, и я даже сообразил, что один из них имеет отношение к тебе, понимаешь? — последние слова он буквально прорычал.

Грушницкая от испуга закрыла рот рукой.

Гордеев схватил ее за кисти рук с такой силой, что она завизжала от боли.

— Что ты делаешь?!

— То же самое, о чем сейчас говорил! Вот так и он себя ведет! И ты имеешь к этому самое прямое отношение, понимаешь?! Ты соврала мне, что больше не виделась с Альбиной Артемьевой, соврала, соврала, да?!

— Да, — простонала она и упала на пол, когда он ее отпустил.

— Почему?

— Потому… По инструкции…

— Какой еще, на хрен, инструкции?!

Грушницкая подползла к кровати и оперлась на нее спиной. Лицо ее было белее мела.

— Он запретил мне говорить об этом, неужели непонятно?!

— О чем — об этом?

— О… о подборе кадров… — Она всхлипывала.

Гордеев схватился за голову. Нет, это не могло быть правдой, не могло… Но ведь было же, черт побери!

— Значит, что же?.. Ты ему женщин рекрутировала?! Это и Артемьеву ты к нему привезла? Выходит, психованный художник прав и Альбину действительно похитили?! И в этом участвовала ты, да? Ты была знакома с ней, и он это использовал…

Грушницкая насупленно молчала.

Несмотря на весь драматизм ситуации, на то, что время сейчас было дорого, Гордеев пытался понять мотивы чудовищного поведения женщины, которая еще совсем недавно так ему нравилась.

— Ты же была буквально влюблена в нее, ты же восхищалась ею, она изменила твою жизнь! Как же ты могла?!

Грушницкая молчала.

Гордеев схватился за голову.

— Слушай, я не понимаю, ты вообще человек? Может, тебя булавкой потыкать, чтобы в этом убедиться? Ты, собственно, кто?! Сука или дура, я не могу понять? Зачем тебе это надо было?? Ведь ты же сама ее обожала! Ты что же, не понимала, куда ее отдаешь — какому монстру в лапы?! Ты же его знала, наверно, как облупленного!

— Да, — выкрикнула Грушницкая, — обожала и ненавидела, ну так что же?! Тебе не понять, ты просто мужик — тупоголовый, похотливый, как все! А она — действительно потрясающая, уникальная, неповторимая! Была еще не так давно. Но больше она такой никогда не будет! Никакая красота не вечна! И чем она уничтожается быстрее, тем лучше для нее самой! А то, что сделал Варенцов, — это, может быть, как раз для таких, как ты!

Гордеев вытер пот со лба.

— В общем, вы печетесь о всеобщем благе… Ладно, пусть психиатр с тобой разбирается. Теперь говори сейчас же, что Варенцов сделал с ней?

Грушницкая молчала, что-то напряженно про себя соображая. Очевидно, сейчас она принимала решение, в каких дозах выдавать Гордееву информацию.

Адвокат потряс ее за плечи:

— Артемьева жива?

— Конечно.

— Слава богу.

Грушницкая уже окончательно пришла в себя и, видно, приняла решение — шефа больше не выгораживать.

— Ну, я жду! Как он ее использовал?

— Поместил в Интернет.

— Фотографии?

— Да. Но не только…

— Что это значит?

— Там — кино. Маленькие фильмы.

— Какие еще фильмы?!

— Интимные.

— Порнография?

— В некотором роде.

Гордеев уже понимал, какой будет ответ, и все же это известие заставило его вздрогнуть. Поверить в это было сложно.

— Как… Порнографические фильмы с супермоделью Альбиной Артемьевой? Для этого он ее и похитил?

Грушницкая кивнула.

— Почему он это сделал?!

— Спроси что полегче.

— Где он ее держит? Она здесь, в Зеленогорске?

— Я не знаю.

— Где Артемьева?!

— Но я правда не знаю!

— Ты знаешь электронный адрес в Интернете, где это можно увидеть?

Грушницкая криво усмехнулась:

— Хочешь полюбоваться? Это не для впечатлительных адвокатов.

— Адрес! — зарычал Гордеев, хватая ее за запястье.

Она взвизгнула от боли.

— Ну?!

— У меня в записной книжке…

Через минуту Гордеев вытащил телефон и позвонил в «Глорию».

— Макс, что ты думаешь о порнухе в Интернете?

— Я о ней не думаю, — был дан практичный ответ. — Я ее смотрю.

— Тогда что ты думаешь о порнухе с участием знаменитых актрис, топ-моделей и так далее?

— Это вранье, — сказал Макс.

— То есть как?

Макс объяснил, что вообще-то Интернет хоть и пестрит рекламой порносайтов, где якобы засняты в пикантных ситуациях разные известные люди, однако в большинстве случаев — это обман. Когда пользователь начинает идти по ссылке, на него постоянно сваливается груда рекламы, и выходит он в конце концов в совершенно другой сетевой ресурс. Либо если фотографии (обычно фотографии, а не ролики) все-таки есть, то это, как правило, более-менее искусный монтаж. Вот и все.

— А если я тебе скажу, что такой ресурс все же существует, ты поверишь?

— Хм… Конечно, нет ничего невозможного, но какая же кинозвезда захочет прилюдно трахаться?

— Например, ее могли снять в такой ситуации, когда она еще не была кинозвездой.

— Нет, тогда бы она стала звездой порно, вот и все.

В том, что говорил Макс, был свой резон.

— А что, если поместить такие ролики на платный сайт, где, чтобы посмотреть их, надо заплатить очень приличные деньги — и все анонимно? Это реально?

После паузы Макс сказал:

— То есть они все-таки существуют?

— Я думаю, что да… Я сейчас продиктую кое-какие ссылки на порносайты, а ты покопайся там.

— Что именно вас интересует, Юрий Петрович?

— Не что, а кто. Топ-модель Альбина Артемьева.

— Не может быть, — сказал Макс.

— Вот и убедись в этом как можно скорее. Жду.

Гордеев прибавил звук у радиоприемника и снова нарвался на сводку новостей, которая казалась бесконечной. Он насилу дождался музыки. Грушницкая хотела потихоньку удрать, но Гордеев не пустил, отобрал у нее телефон, затащил в ванную и запер там.

Что-то тут неправильно устроено, в этом городишке, что-то тут не так…

20

Варенцов сидел за столом и ел мороженное. Его левая ладонь небрежно поглаживала карман льняного пиджака, в котором лежал миниатюрный пистолет, — в последнее время, с тех пор, как фактически переехал сюда, в Зеленогорск, он с ним не расставался. Он еще ни разу не пустил в ход это оружие, и никто не подозревал, что он ходит с пистолетом. Почему-то этот вонючий городишко вызывал у него такие чувства и желания. Обычно он внимательно следил за каждым движением любого своего собеседника, готовый вскочить в любой момент, выхватить пистолет и выстрелить. На это потребуется несколько секунд: он часто репетировал. Варенцов находил немалую поддержку в мысли, что может безнаказанно убить чуть ли не любого, кого ему вздумается, а то, что ему еще ни разу не пришлось воспользоваться этим преимуществом, он считал добрым предзнаменованием и доказательностью успешности своей карьеры. Тем не менее, думал он, всему приходит свой час.

В кабинет постучали, и сразу же появился Валентин. Варенцов посмотрел на него внимательно и сказал:

— Что-то с вами не так…

— В каком смысле?

— А, знаю! Пиджак! Где же ваш вечный зеленый пиджак?

— Вы не поверите, — пробормотал Валентин. — Десять минут назад подрался с какими-то тинейджерами. Пришлось его выбросить.

— Чего же они от вас хотели?

— Вообще-то это я хотел… Попросил закурить. Вот и все. Добрый у вас городок…

— Да уж. Ну ладно, пиджак — это ерунда, не берите в голову. А вот выглядите вы что-то скверно. Не сейчас, а вообще последнее время.

— Простудился, — односложно объяснил Валентин.

— Простуда летом — вещь неприятная и опасная, — заметил Варенцов. — Она может привести к нарушениям деятельности центральной нервной системы и вызвать воспаление мозговой оболочки. Мне очень неприятно видеть, как мои сотрудники — люди, наделенные чувством ответственности, пренебрегают своим здоровьем. Тем более те, у кого голос — главное орудие производства… Нет, — сказал Варенцов после паузы, — у вас просто вид грустный, простуда ни при чем. Что-то случилось?

— Девушка пропала.

— Я не знал, что у вас есть девушка.

— Неужели? — усмехнулся Валентин. — А я вот думаю, что она где-то у вас.

— Ну ладно, я знал, что у вас есть девушка, я ведь должен быть в курсе, где живут мои сотрудники. — Он вдруг расхохотался.

— Иногда мне кажется, что вы садист, — сказал Валентин.

— Ну что вы расквасились, в самом деле… Как вы говорите, садист? Забавная мысль. Хотя, впрочем, если привнести в нее сексуальный контекст…

— То есть? — Валентин похолодел.

— Смотрите сами. Сексуальная мораль зиждется прежде всего на факте абсолютного одиночества. Природа рождает нас одинокими, каких-либо связей между людьми не существует. Единственное правило поведения заключается в следующем: я предпочитаю все то, что доставляет мне удовольствие, и ни во что не ставлю все то, что, вытекая из моего предпочтения, может причинить вред другому. Самое сильное страдание другого человека всегда значит для меня меньше, чем мое удовольствие. Неважно, если я вынужден покупать самое жалкое удовольствие преступной ценой, ибо удовольствие тешит меня, оно во мне, тогда как последствия преступления меня не касаются, ведь они — вне меня.

— Да вы больны!

— Отнюдь. Давайте я покажу вам это на конкретных примерах. Вот, к примеру, девушки из шоу-бизнеса. Вы думаете, они жаждут славы? Или денег? Или, может быть, они просто хотят трахаться? Ничего подобного. Они сами не знают, чего хотят. У них вата в голове…

— А модели? — подсказал Валентин.

— Модели, — протянул Варенцов. — Что такое модель? Вы знаете, что такое модель?

— А вы расскажите мне, — предложил Валентин, — и я узнаю.

— Ее основная цель — выжать из жизни как можно больше удовольствий. В идеале — больше всех в Москве. А еще лучше — в Европе. Для этого надо много двигаться, поскольку всегда есть вероятность, что самое большое удовольствие скрывается как раз там, где тебя в данный момент нет. Представляете, какая каша у такой девицы в голове. И тут она попадает в мои опытные руки, и уж я ей предоставляю все мыслимые удовольствия. — Варенцов засмеялся. — Знаете что? Поехали на завод, я вам покажу сам процесс, не пожалеете!

— Я работал на вашем заводе, вы забыли, наверно.

— Я — нет, — засмеялся Варенцов, — я о другом процессе говорю, совсем о другом, о том, который внутри! О сущности, так сказать.

— Внутри? — повторил Валентин. — Так вот оно что…

— Вот именно!

21

— Достали уже! — Гордеев в бешенстве выключил радио.

И замер.

Он вдруг понял, что тут не так. Слишком длинные новости. И они не перебиваются рекламой. Так не бывает. Такого уже просто нет. Но у Варенцова есть.

Десятиминутная сводка новостей по радио, ретранслирующемся на ближайшее Подмосковье, — это нечто. Это же монополизация информации. В Москве больше трех минут ни одна УКВ-станция на новости не отпускает, потому что в Москве люди все время несутся как угорелые. Кроме того, аудитория таких радиостанций в основном молодежная. Им политика до одного места. Но в Подмосковье — другое дело и несколько другая аудитория. Другой темп жизни, люди готовы слушать то, что им говорят. И кто говорит? Одна-единственная радиостанция на огромный район. И она, в конце концов, впарит в мозги то, что нужно. Блестящий расчет у господина Варенцова. Вот уж воистину он заказывает музыку. Теперь для господ политиков его небольшая, по московским стандартам, компания представляет стратегический интерес…

Гордеев мерил шагами свой гостиничный номер, когда позвонил Макс. Прошло чуть больше получаса с момента их разговора. Для Макса это было много.

— Юрий Петрович, я нашел этот сайт, он был очень хитро спрятан, его прикрывал магазин по продаже дисков с автографами знаменитых музыкантов.

— Компании Степана Варенцова?

— Как вы догадались?

— Неважно! Ну и? — нетерпеливо спросил Гордеев. — Ты смог туда влезть? Ты его взломал?

— Да.

— Есть там Альбина Артемьева?

— Да.

— Что из тебя все тянуть приходится?! — возмутился Гордеев. — Ну говори же, наконец! Что там с ней происходит?

— Ее там насилуют.

— Что? — Гордеев подумал, что ослышался.

— Насилуют. Раз за разом. Съемки как старые, так и свежие. Похожи на подлинные.

— Где это происходит? Есть какие-то приметы?

— Трудно сказать. Обыкновенная комната. Но еще есть какие-то технические помещения. Похоже на химический завод.

— Это здесь, — подтвердил Гордеев.

Макса трудно было чем-то удивить, но сейчас он говорил не совсем своим голосом.

— Чтобы увидеть это, надо заплатить пять тысяч долларов. Программа защищена от записи. «Лучшие» эпизоды выставлены на аукцион. Сейчас цена колеблется в районе трехсот тысяч долларов.

— Кто-нибудь уже покупал?

— Нет, похоже, от жадности продавец никак не может прекратить торги. Они идут уже несколько месяцев.

— Ты можешь заблокировать этот ужас?

— Боюсь, что нет.

— Что же делать, Макс?

— Надо звонить ментам — в отдел «Р». Это только им по зубам.

— Давай! — крикнул Гордеев и выбежал из своего номера.

Он запрыгнул в машину и поехал на фабрику. По дороге он позвонил Сергеенкову, попросил прислать кого-нибудь.

22

— Как жаль, что вы простудились, — посетовал Варенцов, — мороженое было чудесное.

— Ничего.

— А если бы вы были в порядке, вы бы не сочли за обиду, если бы я вам не предложил?

— Не знаю. Наверно, нет.

Они прошли столовую, и Валентин снова увидел в левой стене выкрашенную красной краской дверку с эмблемой «1,5». Она не была заперта.

— Вот видите! — Казалось, Варенцов расстроился. — Сейчас вы все, кстати, увидите собственными глазами… Что я хотел сказать? Уважение человека к человеку перерастает в цикл рабства, где не остается ничего, кроме иерархии подчинения, где, в конце концов, нам не хватает уважения, лежащего в основе нашего образа действий, поскольку мы вообще лишаем человека его высших проявлений. Это отвратительно! Мы усиливаем эффект наготы странным видом полуодетых тел, и отдельные предметы одежды лишь подчеркивают «расстройство» чьей-либо плоти, становящейся тем более беспорядочной, чем выше степень обнаженности. Пытки и убийства продлевают этот губительный порыв. Подобным же образом проституция, бранные выражения и все то, что связывает эротизм с низменной сферой, способствуют превращению мира сладострастия в мир упадка и разрушения. Мы будто нуждаемся в опрокинутом мире, в мире наизнанку. Вам нравится такая жизнь? Мне — нет! Я считаю, что мой долг наводить порядок в области чувств по мере моих скромных сил.

— Вы… серьезно это говорите?!

— Конечно! Кто допускает ценность другой личности, непременно себя ограничивает. Уважение к другому затемняет суть дела и не позволяет оценить значение единственного не подчиненного потребности приумножения моральных или материальных ресурсов устремления.

— Значит, вы считаете, что в сексе человек ведет себя не так, как в остальной жизни?

— Да, черт возьми!

— Может быть, он просто раскрывает какие-то свои скрытые…

— Да бросьте вы! Неужели у вас никогда не было желания придушить вашу партнершу? Впрочем, — Варенцов расхохотался, — такое вполне допустимо и в остальной жизни. Но поверьте мне, я много времени отдал изучению этого вопроса. Эротическое поведение противоположно обыденному поведению так же, как трата противоположна накоплению. Мы живем, повинуясь велениям рассудка, пытаемся приобрести разного рода блага, работаем с целью приумножения наших ресурсов или наших знаний, короче говоря, стараемся любыми способами обогатиться и обладать все большим количеством. Ведь именно таково наше поведение в социальном плане. Но в минуту крайнего сексуального возбуждения мы ведем себя противоположным образом: мы без меры расходуем наши силы и порой, в жестоком порыве страстей, без какой-либо пользы для себя, растрачиваем значительные энергетические ресурсы. Разум связан с работой, трудовой деятельностью, являющейся выражением его законов. Но сексуальному желанию нет дела до работы, поверьте мне, я довольно точно знаю, что трудовой процесс не способствует интенсификации эротической жизни. Вывел это опытным путем.

— Мыло, — сказал Валентин.

— Именно, дорогой друг, именно! Вы думаете, я там какие-то деньги зарабатываю или, напротив, благотворительностью занимаюсь? Все это чушь! Мне это нужно было для опыта.

— Так что же, значит…

— Ну конечно, люди, которые работали с вами в этом ужасном цеху, постоянно снимались у меня в порно.

— О господи, где?! Внизу, в шахте? У вас там что, съемочный павильон?!

— Вижу, я недооценил вашу проницательность. И Аллу от вас вовремя забрал, но все равно не помогло… Да, там мы снимаем наши фильмы, которые скоро будут смотреть миллионы! Заметьте, я не говорю, что искусство, эстетический аспект меня тут не волнует. Меня волнуют чувства, искренние чувства! И вот что я скажу. Порочный человек, предающийся сиюминутному пороку, не более чем выродок, обреченный на гибель. Чтобы страсть стала энергией, нужно стать бесчувственным, тогда она достигнет высочайшей степени.

Валентин шагнул вперед и показал ему распечатанную фотографию из Интернета.

— Где она?

Варенцов ничуть не смутился, правда зрачки глаз его сузились.

— Отвечайте!

— С какой стати?

— Она жива?

— А как вы думаете?

— Значит… по-вашему… преступление даже важнее сладострастия? — сказал Валентин.

— Не знаю. И думаю, что никто не знает. Но очень может быть, хладнокровное преступление всегда больше, чем преступление, совершенное в состоянии аффекта, однако преступление, совершенное совершенно очерствевшим человеком, имеет наивысший градус зла, потому что это тотальное разрушение самого себя.

— Где девушка?! — закричал Валентин.

— Ну что вы так себя изводите? — ухмыльнулся Варенцов. — И далась вам эта шлюшка? Одной больше, одной меньше! Да я сам ее, если хотите знать…

— Это моя дочь, — сказал Валентин. Он держал руку в кармане и чем-то там щелкнул. Варенцова это заставило нервничать. — Помните, та самая, для которой я красную рыбу воровал.

Варенцов стал бледен и… перешел на «ты».

— Радиостанция не место чему-либо личному. Это политика, ты должен понимать… Когда мне приходится иметь дело с типами вроде тебя, я беру их за глотку и стираю в порошок!

— Значит, и ты разделишь мою участь.

— Ты свихнулся, наверно, — сказал Варенцов, покусывая губы. Потом молниеносным движением выхватил свой пистолет и выстрелил. Но за долю секунды до этого Валентин толкнул его вниз — в дверь с надписью «1,5» — в зияющую темную шахту лифта. Несмотря на пулю, Валентин Кормильцев умер на несколько секунд позже Степана Варенцова — он падал вслед за ним.

Почти в это самое время Гордеев нашел Альбину Артемьеву — раньше, чем приехали оперативники. Для этого, правда, пришлось преодолеть сопротивление двоих охранников. Альбина спала в комнате с полной звукоизоляцией, в которой не было ничего, кроме унитаза и умывальника.

23

— Мне удалось кое-что узнать, — говорил Гордеев две недели спустя. — Почти два года назад у Валентина Кормильцева начались боли в животе, и он, человек, привычный к различного рода физическому дискомфорту, долго не обращал на это внимания, пока однажды прямо на улице не потерял сознание. Это было в Нижнем Новгороде, он там жил в летнем флигеле у одного своего приятеля — бывшего музыканта, а теперь — успешного бизнесмена. Этот бизнесмен предлагал Валентину создать все условия для работы, ему не нужно было ни о чем думать, только сидеть в студии и записывать музыку. Но Валентин не успел дать ответ. «Скорая» забрала его, и довольно быстро был поставлен диагноз — рак желудка. Еще, наверно, можно было лечиться, можно было попробовать пройти химиотерапию — тот же приятель-бизнесмен готов был немедленно взять на себя все расходы, но ваш отец, он…

— Что он сделал?

— Он сбежал из больницы, когда узнал о вашем исчезновении, Альбина. Он позвонил другу вашего мужа, джазовому музыканту Долохову, и тот, будучи в курсе вашей истории, все ему рассказал. Долохов видел Кормильцева на вашей свадьбе, но он не знал, кого он видел. Разумеется, когда Кормильцев говорил с ним по телефону, Долохову и в голову не могло прийти идентифицировать его с тем троюродным дядей. Но это все детали. Дело не в том, как ваш отец провел Долохова, дело в том, что он увидел в Интернете ваши… «съемки». Вы понимаете, о чем я говорю, не так ли?

Альбина Артемьева закрыла лицо руками.

Они сидели в мастерской ее мужа. По случаю счастливого возвращения супруги Олег Артемьев убежал в ближайший супермаркет. Гордеев ждать его появления не собирался, он хотел лишь задать Альбине несколько вопросов.

— Это была не совсем обычная судьба, — покачала головой Альбина. — Впрочем, обычных судеб, наверно, и не бывает. Многие похожи, но двух одинаковых не найдешь — все равно что отпечатки пальцев… Но если мой муж нанял вас, если вы занимались всем этим, как же вы допустили, чтобы мой отец погиб?

— Почти сразу, как только я узнал, что Кормильцев в Зеленогорске, я направил туда своего человека — опытного детектива Филиппа Агеева. Вариантов было немного: либо Кормильцев знает, где вы находитесь, либо сам ищет вас. Была придумана легенда, будто они пересекались прежде в питерских Крестах, но Кормильцев, надо отдать ему должное, на это не клюнул. И все равно Агеев постоянно следил за ним, почти вплоть до конца, но тут вмешалась роковая случайность. Мы не знали, куда Кормильцев нас приведет. Агеев уволился с завода в тот же день, когда его «знакомый по Крестам» перешел на работу на радиостанцию. Сделать это ему оказалось быстро и несложно, он-то ведь был фальшивым «освобожденным». А затем он устроился грузчиком в универмаг, который был рядом с радиостанцией. Платили там сущие гроши — еще меньше, чем на фабрике, а работы было достаточно. Агеев старался следить за своим подопечным, и, в общем-то, у него получалось — Кормильцев исправно ходил на работу, откуда так же дисциплинированно возвращался «домой» — к женщине по имени Алла… Вам это имя что-нибудь говорит?

Альбина молча покачала головой.

— Агеев прицепил Кормильцеву «жучок» — такое миниатюрное подслушивающее устройство, а сам уволился из грузчиков и снял комнату в соседнем доме. Когда была возможность, он следил за Валентином лично. Но при характере и образе жизни вашего отца не было никакой гарантии, что с ним что-нибудь не случится. К несчастью, так и вышло. В самый последний день, по дороге на работу, он сцепился с какими-то подростками, порвал пиджак и, недолго думая, выбросил его в мусорный бак. Это все и решило. После долгого молчания Агеев заволновался, бросился искать подопечного, но все равно за такое короткое время не смог угадать, куда исчез ваш отец, — а он поехал с Варенцовым на фабрику… Мы примчались туда почти одновременно, но было уже поздно. Я ответил на ваш вопрос?

— Да…

— Теперь и я хочу спросить. Что вы в первую очередь помните о своем отце?

Она задумалась.

— Глупо, конечно, но…

— Говорите.

— Я помню, как я купалась — в Северодвинске холодно, и редко кто из нормальных людей это делал, но я всегда любила море, и отец мне разрешал. Я здорово ныряла, а он, лежа на берегу, смотрел на меня. Вот что я помню. Не знаю почему. Нет, знаю. Он мне говорил тогда, что, когда я вырасту и стану взрослой, мы поедем куда-нибудь в более теплые края и там все будет точно так же: он лежит на берегу, а я — прыгаю с камня… Вы думаете, это у меня сентиментальное воспоминание? — с неожиданным раздражением уточнила она. — Черта с два! Меня всегда бесила такая позиция: вот он лежит, и вот я — прыгаю. Нет, я, конечно, любила прыгать, я всегда любила совершать резкие движения, а он всегда любил ничего не делать. Мы такие разные…

— Расскажите мне просто и сжато его биографию, — попросил Гордеев.

— Что это теперь даст? — горько усмехнулась она.

— Ничего не даст. Просто я хотел бы знать больше того, что знаю.

Она пожала худенькими плечиками, застрахованными на многие тысячи долларов, и рассказала то, что знала.

Валентин Кормильцев родился и до определенного периода жил в благополучной семье. Когда ему было десять, его родители погибли в авиационной катастрофе, и мальчика забрали к себе дедушка с бабушкой — они жили в пригороде Горького. К тому времени он уже три года занимался музыкой — у него находили способности, Валя играл на фортепиано. Учился он легко, но был несомненный гуманитарий, музыку же особенно хорошо чувствовал, что, впрочем, не мешало ему полноценно развлекаться с друзьями. Летом он чудесно проводил время, преимущественно изучая окрестности города. Но однажды каникулы чуть не закончились трагически. Двенадцатилетний Валя чудом остался жив, получив удар электрическим током напряжением в двести семьдесят вольт на железнодорожной станции Котово. История вышла банальная и трагическая. Пятеро ребятишек возвращались домой через железнодорожные пути. Валя на спор залез на вагон грузового поезда и попал под провода. В тяжелом состоянии с сильными ожогами и переломами мальчик был доставлен в реанимацию сначала районной больницы, а потом — областной. Валя находился в сознании, но его состояние долгое время оставалось тяжелым. Он разговаривал с родными, хорошо ел, но, по мнению врачей, это было лишь состояние эйфории. Ребенок быстро отошел от шока, но он совершенно не помнил, как оказался в больнице и что с ним произошло. Через три дня мальчика перевели в ожоговый центр Нижнего Новгорода. Говорить о возможном улучшении врачи стали только по истечении полутора месяцев. Через год память вернулась к нему полностью, и он восстановился физически, но в музыкальную школу больше не вернулся. В общеобразовательную, разумеется, снова пошел, но окончил только восемь классов, и то с большим трудом. У него прорезалась любовь к технике. С приятелями-двоечниками собирал мопед, который ездить дальше соседнего квартала отказывался. Потом была армия, точнее, Северный флот, на котором он и остался. Дед с бабкой умерли, он продал их домик в Горьком и обосновался в Северодвинске. Там встретил будущую мать Альбины. Альбина родилась, когда родители еще любили друг друга. Потом было еще много чего. Отец расстался с ее матерью. Они разошлись в то время, когда Валентин неожиданно для самого себя начал снова заниматься музыкой. Как-то в Архангельске гастролировал англо-американский джазовый музыкант Джон МакЛафлин. Его приемы из арсенала восточных и индийских музыкантов, неожиданные сбивки ритма и намеренные выходы из тональности оглушили Валентина. Он не подозревал о существовании такой музыки. Блистательные по композиторскому решению, безупречно аранжированные композиции наводили на грустные мысли — вполне возможно, что всю свою жизнь он, Валентин Кормильцев, спустил в сортир и никакие драматические обстоятельства ему не оправдание. Полный решимости расквитаться с судьбой, он снова сел за фортепиано, но, конечно, пальцы давно утратили гибкость. Успехи его (особенно композиционные) тем не менее приводили в изумление учителей, скрепя сердце согласившихся на эти уроки. Потом что-то снова случилось у него в голове, и он запил. Собственно, пил он всегда, но теперь он сорвался. В какой-то момент выйдя из длительного запоя, Валентин на последние деньги уехал из города. Периодически он писал дочери. Письма приходили то из Азербайджана (там он работал нефтяником), то еще из каких-то экзотических мест. Валентин приезжал на свадьбу дочери. Наверно, в его жизни было еще много всяких историй и происшествий, он даже в тюрьме успел недолго посидеть — в питерское СИЗО за бродяжничество упекли. На самом-то деле у него на вокзале украли документы, но в милиции вообразили, что он похож на какого-то известного мошенника и принялись выколачивать из него показания. Через неделю разобрались…

Она смотрела в пол.

— Я тогда стеснялась его… Понимаете? Мы не находили общего языка, понимаете?

— Едва ли, — признался Гордеев. — Вы же любили его, простите за банальное уточнение.

— Да, конечно, но… Я мало что тогда понимала в его жизни. Как, наверно, и сейчас. Мне казалось, такой отец — это непрестижно, как-то неподходяще для Москвы. Да и какой он был отец? Бросил нас… Честно говоря, я вообще не звала его на свадьбу и, когда увидела его, растерялась. Но он, слава богу, сделал вид, будто является моим дальним родственником, а то бы я со стыда сгорела, наверно.

— Действительно, вы явно друг друга не понимали, но все-таки именно он бросился вас спасать, когда понял, что вы в беде. И ему это практически удалось.

Альбина молчала.

Гордеев уточнил:

— Ваш муж сказал мне, что вы не смогли найти отца, что приглашение, посланное ему, вернулось с пометкой: «Адресат выбыл».

— Это правда. Я специально послала открытку по старому адресу. Мать ему сообщила, и он захотел взглянуть.

— Это все? — спросил Гордеев.

— Кажется, да, — сказала она. — А Варенцов…

— Да, Варенцов, — подхватил Гордеев. — Что — Варенцов? Как это все произошло? Вы были знакомы с его ассистенткой Грушницкой?

Альбина кивнула:

— Странная история… Я ведь и с ним неформально была знакома… Я его хорошо помнила по некоторым вечеринкам. В нем было столько блеска и шарма… На женщин он действует, как кролик на удава. Через Грушницкую он пригласил меня на свою яхту в Средиземном море, туда меня привезли на частном самолете, представляете себе размах? Просто шейх какой-то! На самом-то деле у него, по-моему, не бог весть сколько денег, но он никогда не жалеет их тратить, и они к нему возвращаются в еще большем количестве. Деньги вообще часто любят подонков. Ну вот, а после недели, проведенной на яхте, он убедил меня позвонить мужу и сказать то, что я и сказала.

— То есть вы во все это верили — в новую любовь, новую карьеру, новую жизнь?

— В том-то и дело! Дальше я подписала какие-то бумажки — съемки чего-то там, меня привезли в Россию, в Зеленогорск, посадили в комнату без еды и питья на сутки и — началось… Варенцов всегда четко знает, чего хочет. Через неделю я была готова сниматься в его чертовых фильмах, только бы меня отпустили. Впрочем, он бы все снимал и без моего согласия. Этот подонок — хороший психолог. Он как-то чувствовал, с кем и что можно себе позволить. Я же не знала, что все это делается для Интернета, для бизнеса, думала — развлекается так, мерзавец. И самое ужасное, что, если бы он меня отпустил, просто так отпустил, понимаете, я бы, наверно, никому ничего и не рассказала…

— А если бы отец вас все-таки нашел? Ведь у него почти получилось!

Она тяжело вздохнула:

— Отец был талантливый неудачник… Во всем. То, что он не дошел до конца, тоже очень характерно.

— Ваш отец неудачник? — переспросил Гордеев, внимательно изучая ее лицо, свободное нынче от косметики. Лицо как лицо. Привлекательное, конечно, художника Артемьева можно понять. — Значит, вы считаете, что он был неудачником? Не слишком ли жестоко?

Она сочла излишним отвечать на такой риторический вопрос.

— Прочитайте вот это, Альбина, — предложил адвокат.

Через минуту лицо модели стало мокрым от слез, но она не издала ни единого звука. Только дрожала рука, сжимавшая распечатанный на принтере текст.

Справка из Энциклопедии современной музыки

Валентин Кормильцев, возможно, является сегодня наиболее выдающимся русским пианистом и композитором неклассической музыки. Многие критики считают его творчество особой вехой в развитии музыкальной культуры конца XX века. Валентин Кормильцев вошел в историю музыки не только как блестящий самодеятельный пианист-исполнитель, но и как композитор, сумевший найти новый музыкальный язык, ставший основой своеобразного жанра — «fusion», или «сплава», в котором синтезированы достижения различных музыкальных традиций и культур: классической, фольклорной, джазовой. Эксперименты Кормильцева начала 90-х годов с соединением канонов фольклорной (в частности, северной) гармонии, джазовой импровизации с современным электрическим звучанием стали не только своеобразным «открытием России» для поклонников различных музыкальных жанров (и, по большому счету, представителей различных культур), но и завоевали новых поклонников музыки во всем мире. К сожалению, в России, по малопонятным причинам, его талант до сих пор не находит заслуженного признания.

— Есть такая боксерская поговорка, — сказал Гордеев. — Чтобы быть лучшим, надо бить лучших.

— Что это значит?

— По-моему, все предельно ясно, — пожал плечами Гордеев. — Ваш отец бил лучших. Просто он жил словно бы в другое время — без рекламы, пиара, огромных тиражей, финансового успеха. И вы словно перепрыгнули его на несколько поколений и совершенно его не понимали. Возможно, в этом нет вашей вины, но несомненно, что для него это было главной жизненной утратой. Музыку-то свою он нашел. Есть люди, которые реализуют себя не тяжелым поступательным движением всю жизнь, а краткими, яростными вспышками таланта.

24

Гордеев сидел в своей конторе в Химках и смотрел в окно. За окном новая цветочница красовалась в окне магазина. Она была очень даже ничего себе, пожалуй, поинтересней прежней. Жутко было даже подумать, что любая, в сущности, хорошенькая женщина в этих краях еще совсем недавно теоретически могла попасть в сети порноиндустрии, которую развернул этот маньяк Варенцов… Зачем это делал человек, у которого было все, о чем нормальный обыватель мог только мечтать, непонятно. Очевидно, иллюзия власти — иного ответа Гордеев не находил. Власти не политической, а настоящей — над конкретными живыми людьми из плоти и крови…

Сначала позвонил Щербак.

— Привет, Юра, тут тебя Грязнов разыскивает, нигде не может найти…

— Денис? — удивился Гордеев. — Он же знает, где я.

— Какой там Денис! Старший Грязнов. Он специально для тебя письмо прислал, от руки написанное, так вот, я его честно переписал и в твой ящик перекинул. — В голосе Щербака послышались ехидные нотки, совсем чуть-чуть. — Ты же знаешь, Вячеслав Иванович у нас генерал старой закалки, Интернет не привечает.

— Ладно, спасибо тебе большое. — Гордеев был немного удивлен. Открыл свой почтовый ящик и достал письмо Грязнова-старшего:

«Привет.

Я, Юрка, в прошлом году сделал так. Надеюсь, воспользуешься моим опытом. Прошел вдоль берега к восточной части озера, где в него речка впадала, Мазиха. Конечно, тебе не слишком повезло, середина лета — уже не самое интересное время для ловли плотвы, но все же. Расположился я у прибрежных камышей, вплотную подступающих к воде. Глубина — всего чуть более метра. До чего же хорошо! Даже не верилось, что на такой небольшой глубине, у самого берега, может ловиться крупная плотва! Только закинешь удочку — поплавок сначала чуть дрогнет, затем уходит под воду. Наловил два целлофановых пакета.

А особенностью этого озера как раз является то, что там хорошо ловится плотва с начала мая до середины июня. Затем клев нестабильный. Но кроме плотвы там есть разнообразная рыба, и в удачные дни в улове попадаются увесистые лещи, караси и даже карпы. На спиннинг и кружки можно подцепить судака, щуку, окуня. Но лично я, Юрец, благодарен этому озеру и тем, что поймал там на кружки самого крупного пока судака за всю свою рыболовную практику — весом 3 кг 600 г! Славится озеро и знаменитым «королевским» ершом. Лучшее время его ловли — по последнему льду. Правда, из-за распространения в озере судака и щуки численность ерша заметно сократилась…»

Гордеев читал и медленно свирепел. В кабинете у него было плюс тридцать, кондиционер не работал.

«…Как же, старик, я тебе завидую! Замечательное место. Сравнительно небольшая глубина озера позволяет ловить рыбу с лодки практически в любом месте. Ведь средняя глубина водоема всего 2–3 метра. Лишь на отдельных его участках она достигает 6 метров — напротив плотины. Имей в виду, кроме речки Мазихи в северную часть озера впадает река Сестра. Она же вытекает из озера через водосброс у дамбы, где неплохо ловятся плотва, подлещик, карась, линь. Кстати, это тоже является особенностью водоема: из-за своей открытости всем ветрам даже при среднем ветре на озере образуются большие волны, из-за чего рыбалка становится порой небезопасной. И это надо иметь в виду.

Карп, карась, лещ лучше ловятся в летние месяцы, в основном спиннинговыми донками с дальним забросом на растительные насадки. Хотя в озере много леща, уловы его бывают сравнительно редкими…»

— Какой лещ?! — заорал Гордеев. — Ну какой, к черту, лещ?!

И тут телефон зазвонил снова. Это адвоката, как ни странно, немного успокоило и вернуло к реальности. Он взял трубку.

— Хочешь знать, кто тебя подслушивает? — сказал Макс не здороваясь. Это был хороший признак: если Макс грубил, значит, работу свою сделал.

— Ты нашел того, кто впендюрил «жучка» в мой компьютер? — обрадовался Гордеев.

— Я нашел заказчика. Я нашел компьютер, на который из твоего поступает сигнал.

— И чей же он, я знаю владельца?

— Еще как. Генрих Афанасьевич Розанов, — сообщил Макс и отключился.

Гордеев вспомнил шпионскую инструкцию, которую ему презентовал Филя Агеев. «Будьте осторожны и не подслушивайте сами себя. Любой микрофон, установленный в вашем офисе, может быть использован как подслушивающее устройство. Сотрудники службы безопасности вашей компании смогут подслушивать ваши разговоры в помещениях, защищенных такой системой…»

Что же, выходит, старик хочет держать руку на пульсе, подумал Гордеев. Но что с ним поделаешь? Пусть держит.

Эпилог

(документ не редактирован)

Следоватилю Мособлпрокуратуры

Иванишину

от подследственного Бакланова

заявления

(чистосирдечное)

Чтобы помотч следствию и показать свое чистосирдечное раскаяние за содеиное приступление хочу сообщить что совершил убийство сотрудника Зеленогорского угаловного розыска Малафеева не по своей воле а заказал мне его гражданин Полторак являющийся директором нашего химическаго завода на котором он делает мыло и еще неизвестно что в него кладет. Считаю что эта несправедливость и непогосударственному — таким нелюдям заводы в собственость отдавать нельзя. Полторак дал мне денег 2000 долларов, готов вернуть их стране. Малафеева я должин был застрелить, но вышло так что в аварии он умер самостоятельно.

Василий Бакланов

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Последняя роль неудачника

Вместо пролога

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог