Фридрих Евсеевич Незнанский

Клуб смертельных развлечений

Зло на земле в изобилии. Существует множество его разновидностей, тогда как добро почти единообразно. Но один вид зла почти так же трудно найти, как и то, что зовется добром, и это особое зло часто принимается за добро. Нужно даже незаурядное величие души, чтобы творить его, — так же, как и добро.

Блез Паскаль. Мысли

Если долго сидеть на берегу, можно увидеть, как труп твоего врага проплывет мимо.

Самурайская пословица, которая практически неприменима в российских условиях

Пролог

В воскресенье 14 апреля в Москве были задержаны двенадцать активных участников преступной группировки, среди которых несколько высокопоставленных сотрудников столичной милиции, — сообщил агентству «Интерфакс» представитель МВД России. Прокуратура, МВД и ФСБ России начали проверку информации о причастности задержанных участников организованной преступной группировки, состоявшей из сотрудников ГУВД Москвы, к серии заказных убийств, грабежей и разбоев. Уже установлена мастерская, где из газовых пистолетов путем доработки преступники изготавливали огнестрельное оружие для дальнейшей продажи другим организованным преступным группировкам. Оперативно-следственные действия, которые проводит следственная группа, доказывают, что нити этого дела ведут на самый верх.

15 апреля стало известно, что российский олигарх и нефтепромышленник Станислав Максаков купил американскую бейсбольную команду «Томагавки из Оклахомы». По слухам, сделка оценивается не менее чем в 200 миллионов долларов. Бейсбол в США необыкновенно популярен, и, вероятно, Максаков сделал выгодное вложение капитала, однако этот его шаг привел в негодование спортивную общественность России. Министр по делам спорта уже выступил с заявлением о том, что, разумеется, своими деньгами бизнесмен может распоряжаться как ему заблагорассудится, однако если он не знал, куда пристроить столь крупную сумму, то мог обратить свой коммерческий взгляд на родное отечество, в котором спорт, как детский, любительский, так и профессиональный, постоянно испытывает трудности с финансированием.

В субботу 20 апреля в Москве на Ярославском шоссе откроется первый отечественный гипермаркет сети «Москарт».

Как сообщил руководитель Департамента потребительского рынка и услуг правительства столицы Анатолий Евгеньевич Локтев, в создание гипермаркета, аналогов которому ни в Москве, ни в России пока не существует, вложено 28 миллионов долларов. Он отметил, что столичные власти намерены расширять сеть российских супермаркетов — в ближайшие годы в Москве появятся еще восемь — десять таких центров. Два из них будут открыты уже в 2003 году, а остальные — в течение 2004 года. На церемонии открытия гипермаркета намерен присутствовать мэр столицы. «Москарт» на Ярославском шоссе располагается на площади 16,5 тысячи квадратных метров и состоит из двух торговых модулей: гипермаркета и торговой галереи, где предложено более 50 тысяч наименований продовольственных и промышленных товаров. Гипермаркет имеет наземную парковку на 1000 автомашин. Численность персонала составляет около 600 человек. По информации «Интерфакса», гипермаркет построен на средства ООО «Москарт».

Глава 1

Детство

Детство всегда было для него понятием относительным. Оно не имело четко очерченных границ. В тот момент, когда у большинства детей оно сменялось отрочеством, у него началась свобода. Он не помнил своих родителей. По тем обрывочным сведениям, которые доходили до него, его отец вроде бы умер, а мать половину своей жизни промаялась в психиатрических лечебницах. Где она была сейчас, никто не знал. Единственное, что осталось ему в наследство, была самая обычная фамилия Дубинин. Впрочем, и она очень быстро трансформировалась до удобоваримого прозвища: Бова.

Бова — в пять лет, Бова — в двенадцать, Бова — в пятнадцать. Тогда казалось, это имя — на всю жизнь. Оно устраивало его гораздо больше, чем фамилия. Фамилия подразумевала наличие родственников, а их у него не было. Иногда он тосковал. Не по родителям, нет. А по чему-то, что было у других детей, ведь чем-то они отличались от него. Несмотря на свое кажущееся безразличие, глупым он не был. И еще обладал звериным чутьем. И оно подсказывало ему, что он не такой, как все. Он отличался не только от обычных домашних детей, но и от тех, кто жил с ним вместе в школах-интернатах для сирот.

Единственной непреложной истиной для него стало одиночество. Один — это не констатация факта, это образ жизни, а возможно, диагноз. Одиночество никогда не пугало его, с ним можно было жить, и причем очень даже неплохо. Проведя все детство в стороне от других детей, меняя раз в год детдома, он никогда не нуждался в чьей-либо поддержке. Ему не нужен был никто. Он искал в одиночестве свою силу и находил ее. Страх? Это понятие было для него чужим и непонятным. Можно бояться, когда ты можешь что-то потерять. А терять ему было нечего. Никто так и не смог объяснить ему, что такое страх. Он знал умом, что обычных людей пугает предчувствие боли, что приближающаяся опасность вызывает у них взрыв адреналина в крови. Дети, которых пугал страх наказания, говорили, что возможное разоблачение заставляло сердце биться с удвоенной скоростью. Он знал это, как знал и то, что живет на планете Земля и что она вертится. Но он знал это умом, но никогда не чувствовал.

За это его не любили. Не любили и боялись. Сначала детей восхищало, что он может залезть на крышу по трубе, а потом спрыгнуть с высоты двух этажей, не плача, даже если при этом у него отнимались от боли ноги. Когда он стал старше, то на спор прижигал себе руку, выигрывая таким образом все пари. Он никогда не спорил «на интерес», потому что его не волновала победа или поражение. Эмоции эти были ему чужды. Просто это было одним из средств получить лишнюю порцию за обедом или скопить какую-то сумму карманных денег, чтобы купить ножик.

Нож. Это отдельная тема.

Оружие Бова любил. Оно его завораживало. Он мог часами рассматривать, как блестит на солнце нож, как входит в тело птицы, пойманной во дворе. В его незрелом уме сталь ассоциировалась с волшебной палочкой. Ею можно было сделать все: отрезать, убить, с ее помощью можно было получить деньги…

В семь лет, в белгородском детском доме, за свое болезненное бесстрашие он чуть было не поплатился жизнью. Все произошло в первый же день, буквально в первый же час его пребывания в этом учебном заведении. Он стоял около кабинета директора вместе с двумя другими мальчиками, переведенными, как и он, из детдома города Вышимска, и ждал, когда выйдет Фома Кузьмич, который привез их сюда, и расскажет, что им теперь делать. Время шло. Фома все не выходил. Мальчишки начали от скуки слоняться по коридору, вышли на лестничную площадку, послушали, как ревет токарный станок в кабинете труда, вернулись на место, снова вышли на площадку, спустились на первый этаж. В вестибюле было тихо и безлюдно.

Вдруг откуда-то из-за стены раздался нечеловеческий вопль, а затем топот многочисленных детских ног. Через несколько мгновений в конце коридора показались бегущие дети. Они неслись сломя голову, словно за ними гналось безжалостное чудовище. Заметив стоящих около лестницы чужаков, один из бегущих парней замахал руками и что-то неразборчиво прокричал. Бова смог разобрать только одно: «Бегите!!!»

Бегите? Они приехали сюда час назад, а теперь должны были бежать неведомо куда, непонятно почему и от кого. Зачем?! Этот вопрос Бова часто задавал себе. Многочисленные «зачем» возникали в самых разных ситуациях, но он редко находил на них ответ. И сейчас, когда десять ошалевших парней пробежали мимо него, когда двое его товарищей, с которыми он приехал, последовали их примеру, он остался стоять на месте и смотреть в конец коридора, стараясь найти там ответ на свой, такой на первый взгляд простой вопрос. Зачем бежать?

И вот в конце коридора появился Он. В нем не было ничего сверхъестественного. Ни крыльев, ни рогов, ни копыт. Он не извергал огонь и не клацал зубами. Это был простой пятидесятилетний завхоз Гордеич, с врожденной хромотой на правую ногу и лысой, как коленка, головой. Он не был злодеем. Он был просто запойным алкоголиком. В принципе, он даже любил детей. В свои редкие трезвые дни. Но в минуты, когда разум оставлял его, а выпитой водки еще не хватало, для того чтобы свалить завхоза в постель, он зверел. И повода особого не требовалось, и сдержать его было некому. А сейчас десятилетние засранцы дали ему этот повод: детки решили повеселиться и разбавили ему водку ацетоном. Гордеич выпил отраву и понял, что сердце жаждет мести.

Он ковылял по коридору, тяжело дыша и безостановочно матерясь. В его руках то и дело мелькал тонкий металлический жгут. Он знал, что не догонит гаденышей, но не мог остановиться, он должен был бежать, он должен был мстить. Он должен был… И в этот момент он увидел Бову.

Мальчик стоял около лестницы и смотрел на него. Его не мучили угрызения совести, он не чувствовал страха, он просто стоял. И разглядывал его с любопытством, как какое-то редкое насекомое. Гордеичу даже показалось, что мальчик взглядом, как булавкой, приколол его к бумаге, будто бабочку.

Гордеич забыл о том, что любит детей. Он уже не помнил, почему он был в ярости, он забыл про ацетон и водку. Он только почувствовал, что взял с собой жгут неспроста. Он взял его, для того чтобы стереть с лица земли этот холодный недетский взгляд маленького выродка. В следующий миг он обрушился на Бову.

Зачем? Это был отвратительный вопрос. Вопрос, на который Бова так и не смог найти ответ. Он успел закрыть лицо, сжаться в комок и подтянуть ноги к груди. Боли он почти не чувствовал, потому что она захватила все его сознание. Кроме боли, не было ничего.

Его спасло чудо. У Гордеича не выдержало сердце. Он последний раз взмахнул жгутом, но так и не ударил им. Его лицо на мгновение приобрело осмысленное выражение, в нем промелькнуло страдание. А затем он умер.

Это была первая смерть, которую увидел Бова.

Он провел полгода в больнице, на его руках и спине остались широкие шрамы, но он выздоровел. И вернулся в детдом. И страх по-прежнему был чужд ему.

Но и после этого случая он не стал среди ребят своим. Его обходили стороной, считая, что он немного не в себе. Ребята не могли понять, почему он не убежал от Гордеича. Почему остался. Одно время даже ходили слухи, будто это он убил завхоза. Правда, этому не особо верили, но тем не менее рекламой для Бовы это стало неважной. Его не приглашали участвовать в играх и в проказах. Зато о нем вспоминали, когда наступало время драки с заводскими. Тогда он становился незаменим. На старом футбольном поле сходились стенка на стенку парни из заводского микрорайона с детдомовскими и бились до крови.

Бова любил драться, любил чувствовать, когда кулак достигает цели, когда слегка ноют сжатые пальцы, когда почти бесшумно похрустывают суставы. Он был идеальным бойцом. Он мог драться с двумя, с тремя, с пятью. Его могли бить ногами, руками, хоккейными клюшками, все равно он оставался победителем. Если его валили на землю, то через секунду он поднимался и бросался на врага с удвоенной яростью. Если у него выступала кровь, то противник понимал, что не отделается пустячными синяками. Если он терял сознание, то все знали, что во время следующей драки он непременно отыщет обидчика и расквитается с ним. Он не умел проигрывать. С возрастом он оценил вкус победы ради победы. Финальную точку в любой драке, с кем бы Бова ни дрался, мог поставить только он, и никто другой. Если его лишали такой возможности, он ждал своего часа. И когда этот час наступал, он был жесток и не по-детски хладнокровен.

В пятнадцать лет у него впервые в жизни появился друг. Маленького Сашу перевели к ним из камышинского детского дома. Щупленький, тощий рыжик с конопушками. Первый раз Бова увидел его на футбольном поле. За детдомом был пустырь, который ребята расчистили сами, соорудили подобие ворот и часто теплыми вечерами там играли. Иногда к ним присоединялись дети, живущие неподалеку.

Бова в этих играх не участвовал, его не приглашали, потому что в первый же раз, когда он вел мяч к воротам противника, он сшиб мальчика, который хотел остановить его, и сломал ему ногу. Воспитатели сказали, что это случайность, в спорте бывает еще не то, но мальчишки отказывались с ним играть. Так же, как и всегда. Они считали, что он слишком жесток и сделал это специально.

Поэтому он не играл, но часто приходил посмотреть, как играют другие. В тот раз он отметил, что среди знакомых фигур появилась новая, с яркой головой, похожей на апельсин. Мальчишка был шустрым и очень драчливым. Если его задевали, он подскакивал к обидчику, как молодой петушок, и кричал на него. Тогда он просто отметил новичка, как отмечал автоматически все новые явления, с которыми сталкивался.

В следующий раз он столкнулся с ним в столовой. Рыжий со слезами на глазах, но молча, сжав зубы, отбивался от двух мальчишек постарше. Те били его серьезно. Дубинин прошел мимо, даже не думая вступаться, такие разборки были здесь самым обычным делом. Выживал сильнейший, это Бова усвоил с младенчества. Окружающий мир не давал ему повода усомниться в этой простой истине.

Постепенно новенький прижился, влился в коллектив, у него появились здесь друзья. Бова часто с удивлением видел его в окружении детей. Саша показывал им что-то, а они смеялись. Малыш был настоящим комиком. Бова заинтересовался, что такого интересного делает этот задохлик, и однажды подошел поближе к детям, которые кольцом обступили новенького. Саша мельком оглянулся на Бову и продолжил представление.

Это было шоу! Он изображал разных людей: их директора, учительницу математики, сторожа. И делал это так, что даже Бова не выдержал и рассмеялся. Это было столь неслыханным событием, что престиж Саши поднялся еще выше. До этого Бову никто не видел смеющимся.

Однажды в столовой Саша подсел к Бове, который в одиночестве доедал хлеб, оставшийся от обеда.

— Почему ты всегда сидишь один? — спросил его одиннадцатилетний паренек, и Бова не нашелся, что ответить.

Саша подождал, но ответа не услышал. Это его не смутило.

— Хочешь, я покажу тебе свой секрет? — заговорщицки склонился он к Бове. Тот неопределенно пожал плечами.

— Смотри. — Мальчик полез в карман и достал оттуда малюсенькую корзинку, размером не больше пятикопеечной монеты. В корзинке сидело два цыпленка из желтого пуха. У птичек даже были глазки и клювы, и вообще они сильно напоминали настоящих, только уменьшенных в размерах, будто перенесенных сюда из Лилипутии.

Саша полюбовался ими немного, дал Бове. Тот без особого интереса повертел цыплят в руках и отдал ему.

— От бабушки осталось, — с гордостью сказал мальчик. — Я никому это не показывал, только тебе. Не говори никому. — И Саша убежал.

После этого он часто подходил к Бове, старался вместе с ним есть, часто приглашал его гулять, а однажды даже подрался с двумя старшими, когда они сказали, что Бова псих и что они не хотят с ним вместе идти в кино.

Дубинин чувствовал, что начинает привыкать к мальчику. И это ему не нравилось. Всю жизнь он был один, он привык к этому, и это чувство нужды в другом человеке мешало ему, как заноза в ноге.

Один раз Сашка попросил его сходить с ним в кино. Показывали «Фантомас», фильм Бова видел уже два раза, но почему-то не отказался.

Саша был еще совсем мальком, снисходительно заметил про себя Бова, глядя, как мальчишка радуется тому, что происходило на экране. Он даже угостил малька мороженым, потратив на это весь остаток своих карманных денег. У детдомовских денег было немного, и добывание их было связано с определенными сложностями.

После кино Сашка потащил своего взрослого приятеля гулять, по дороге рассказывая о своей семье. Своих родителей он, как и Бова, не помнил. Они насмерть замерзли в степи по пути домой, возвращаясь ночью на колхозном тракторе из другого села. Двигатель заглох, и они сбились с пути, пытаясь отыскать дорогу. Тогда Саше было года два. Они с братом, которому уже было двенадцать, стали жить у бабушки в Воронеже. Старушка растила их несколько лет, но умерла, когда Саше исполнилось семь. Ему пришлось отправиться в детский дом. Сначала они с братом были вместе, но через год тому исполнилось восемнадцать, и он смог вернуться в бабушкину квартиру, где был прописан. Младшего брата он забрать не успел. Его забили насмерть в пьяной драке на проходной завода, где он успел проработать три месяца.

— Знаешь, ты очень похож на моего брата, — сказал Сашка Бове, жадно облизывая эскимо. — Я тебя люблю. Давай теперь ты будешь моим братом?

Что испытал Бова в этот момент? Нежность? Ревность к незнакомому ему брату Сашки, которого так любил рыжий пацан? Он и сам толком не понял. Но с этого дня его отношение к Рыжему резко изменилось.

Через несколько дней он увидел, как Коля, его ровесник, зажав Сашку в углу, выворачивал ему руку. Бова мгновенно оказался рядом. Ему достаточно было просто посмотреть на Колю, чтобы тот разжал руку и отошел в сторону.

— Еще раз увижу, что ты его тронул, убью! — спокойно, как о чем-то будничном, сообщил ему Бова.

Коля кивнул и убежал не оглядываясь. Он знал, что Бова сделает то, что обещал.

С тех пор Сашку все оставили в покое, а он гордился тем, что находится под защитой самого Бовы. Он был не таким безрассудным, как Бова, который ничего не боялся, но ненавидел все, что, на его взгляд, было несправедливым, и всегда стоял на своем.

— Не бойся, — говорил он плечистому, сильному Бове, — мы с тобой можем сделать кого угодно. Пусть не думают, что на них нет управы. А если этот Зекин еще раз назовет тебя психом, я ему нос сверну. Я так и сказал!

Часто он просто сидел рядом и смотрел, как Бова играет со своими ножиками. Сашка и сам здорово умел кидать ножи, почти так же хорошо, как Бова.

— Слушай… Представляешь, как было бы хорошо, если бы у нас были родители? — как-то спросил его мальчик.

Бова не представлял. Для него это было настолько чуждым и непонятным, что он даже не тосковал, как многие другие ребята, втайне мечтающие найти своих родителей.

— Да, и жили бы мы с тобой в настоящей квартире с ванной, и у нас была бы отдельная комната, — фантазировал Сашка, стругая какую-то веточку для своей модели корабля. Он очень любил мастерить кораблики с помощью палочек, пластилина и бумаги. — У тебя были бы гантели, а у меня — письменный стол. И полка, на которую можно ставить мои кораблики. А еще у нас были бы всякие книги… Интересные. С приключениями. И можно было бы ходить в кино каждый день, а еще смотреть телевизор… А еще есть колбасу каждый день! А мама бы покупала нам рубашки и новые штаны. Папа играл бы с нами в футбол…

Бова слушал его и пытался представить себе эту жизнь. И не мог. И сердился на себя за это. Ему тоже хотелось, чтобы у него была отдельная комната, убеждал он себя. И чтобы колбаса каждый день. И не мог убедить, потому что чувствовал, что не нуждается в этом, как не нуждается ни в гантелях, ни в телевизоре, ни во вкусной еде. Он даже не мог представить, для чего нужна мама и зачем для футбола нужен отец. Но ему очень хотелось почувствовать то, что чувствует этот мальчик с веснушками и голубыми глазами.

Ребята постепенно привыкли к их дружбе и даже не удивлялись. Бова был странным типом, это верно, но, в конце концов, каждому свое. И если Рыжему так приспичило общаться с психом, это его личное дело…

Это случилось спустя полгода после приезда Саши в их детдом. Бова возвращался с новым ножиком, который сумел выменять у одного алкаша за пару бутылок водки. Водку Бова на этот раз заработал честно, помог разгрузить машину с дровами одной супружеской паре.

Еще издалека он увидел, что во дворе детского дома почему-то стоит «скорая». Эта машина нечасто появлялась у них, потому что ребята болели редко, а врачей к ним вызывали еще реже. На этот раз рядом с машиной толпились дети. И смотрели на что-то, чего Бова не видел.

Он хотел было пройти мимо. Его не слишком интересовало, что там стряслось, он спешил показать Сашке свой новый ножик. Но что-то привлекло его внимание, и он подошел поближе. Ребята, увидев его, расступались и прятали глаза.

Что-то тяжелое и холодное навалилось ему на грудь, стало трудно дышать, а во рту почему-то стало солоно. На земле в странной позе сломанной куклы лежал Сашка. Его Рыжий. Его руки были раскинуты в стороны, а голова вывернута.

— Полез за кошкой и упал с дерева. И всего-то метра три, и как неудачно… — краем уха он слышал разговоры врачей.

Мужчина в куцем белом халатике уже закончил осмотр тела, и санитары собирались грузить его на носилки.

Бова чувствовал, как из его тела уходит душа. Душа одиннадцатилетнего ребенка, неудачно упавшего с дерева. У него, Бовы, только что кто-то отнял последний шанс понять, что же хорошего в том, чтобы каждый день есть колбасу на завтрак и ставить на собственную полочку модели кораблей. И он молча стоял и смотрел, как тело Сашки грузят в нутро «скорой». Он опять остался один со своим одиночеством, от которого уже успел отвыкнуть. И тогда он стал ненавидеть всех.

Глава 2

Нехорошая история

Фактически зима все затягивалась, эхо ее отдавалось уже в календарной середине весны — то неожиданным снегом, то минусовой температурой, а тут, буквально за один день, в городе резко потеплело. И взопревший Турецкий повесил на вешалку теплую куртку. Это совпало с транспортной проблемой. У Турецкого медным тазом накрылась машина. Вернее, он об этом даже не подозревал, когда отбуксировал ее в автосервис по какой-то ерундовой, но очень неприятной причине. Но вот там-то все и выяснилось. Причем ведь не у посторонних людей чинил он свою многострадальную «Ниву»: автослесарь был в доску свой мужик, не раз и не два выручавший следователя Генпрокуратуры. И вот он-то и сообщил Александру Борисовичу, что если тот еще желает в обозримом будущем пользоваться услугами своего железного коня, то жизненно необходимо навести в его внутренностях идеальный порядок, на что потребуется дня три, никак не меньше.

Турецкий вздохнул и вызвал служебную машину, что, сказать по правде, он делать не любил: черная «Волга», приметные номера, ну и все такое. Свободных машин, однако, не было, хотя к вечеру Турецкому обещали предоставить таковую в его безраздельное пользование. Турецкий сразу же на всякий случай договорился с начальником гаража, что за рулем будет сидеть сам (на то у него имелись причины профессионального свойства: намечалась встреча, на которой лишние глаза и уши были ни к чему). Итак, пришлось ехать общественным транспортом.

Уже подходя к турникетам станции «Фрунзенская», Турецкий вспомнил, что в кармане куртки остался проездной, который ему с кривой усмешкой вручила супруга. Ну остался и остался, не возвращаться же, в самом деле, из-за такой ерунды. Турецкий купил новый. Но когда ехал по эскалатору, вспомнил, что и удостоверение работника Генпрокуратуры у него лежало все в той же куртке. Это было уже серьезнее, но, почесав затылок, Турецкий решил, что, пожалуй, может себе позволить один день обойтись без могущественной корочки. Через пару минут он доехал до станции и двинулся уже было к поезду, как вдруг холодом пронзила ужасная мысль: а ведь его любимая открывалка для пива тоже осталась все в той же злополучной куртке?! Итак, пришлось все же возвращаться. Говорите, плохая примета? В работе следователя Генпрокуратуры хороших примет не бывает.

Утром следующего дня Ирина Генриховна Турецкая еще до работы забежала в ближайший магазин, едва тот открылся: в доме шаром покати, несмотря на то что муж вчера застрял на работе и даже не ночевал дома. Ну да не в первый раз.

Знакомая продавщица, дородная Танечка, зевая, протирала прилавок, ожидая очередную серию латиноамериканского «мыла», лениво поглядывая в экран маленького телевизора, но пока что там передавали новости.

— Привет, — дружелюбно выдохнула Турецкая.

Продавщица кивнула: здорово, мол. Из телевизора тем временем доносились слова ведущего новостей:

«Россия занимает шестьдесят третье место в мире по параметру „развитие человеческого потенциала“. Об этом говорится в очередном докладе ООН, передает „Эхо Москвы“. Этот индекс рассчитывается по ста семидесяти пяти странам на основе данных о продолжительности жизни, уровне образования, реального дохода на душу населения, использования новейших технологий и других параметров. Россия на одно место отстала от Маврикия, но опередила Колумбию. При этом в некоторых регионах уровень жизни сопоставим, например, с Никарагуа, а в Москве — со Словенией. Низкий рейтинг обусловлен малой продолжительностью жизни (в среднем шестьдесят семь лет) и большим разрывом между бедными и богатыми. Любопытно, что в пятерку лидеров не вошли, например, такие страны, как Франция или США. Наиболее же эффективно, по мнению ООН, развивают человеческий потенциал Норвегия, Исландия…»

Турецкая отдышалась, покачала головой, да уж, такие, мол, дела, как в Словении живем, и сказала:

— Танечка, куры есть?

Продавщица открыла морозильную камеру, достала оттуда единственную (бывает и такое) курицу и, не глядя, положила ее на весы. Весы показали ровно килограмм.

Турецкая сказала:

— Килограмм? Суп, туда-сюда, маловато, в общем, получается.

Но продавщица диалог не поддержала, она смотрела телевизор.

«Прокуратура и счетная палата должны отследить этот дурно пахнущий феномен — откуда в России за восемь-девять лет появились долларовые миллиардеры», — сказал на пресс-конференции в Мадриде спикер российского парламента. Во главе российской делегации он принимает участие в сессии Парламентской ассамблеи ОБСЕ. «В девяти из десяти случаев эти миллиарды появились потому, что нарушалось российское законодательство и создавались определенные преференции в пользу некоторых компаний», — заявил спикер. Вместе с тем председатель Госдумы подчеркнул, что речь не идет о полном пересмотре итогов приватизации в России. «Нашим доморощенным миллиардерам мало, взяв хорошие деньги и создав мощную недвижимость за рубежом, остановиться на этом — им становится скучно в рамках своего бизнеса, им хочется чего-то большего, чем-то себя заявить, и кто-то готов сам идти в политику, кто-то двигает туда своих представителей, кто-то может позволить себе приобрести американский бейсбольный клуб. Да это же просто плевок в сторону России!..»

— А покрупнее не найдется, Танечка?

Продавщица молча взяла курицу и сунула ее назад в морозильник, потом автоматически пошарила там рукой и вытащила ее же во второй раз. Положила на весы и чуть придержала их пальцем. Весы показали кило двести.

Турецкая прикинула: суп, туда-сюда, не забыть еще морковку, лук обязательно, растительное масло… все равно недостаточно…

— А знаете что, Танечка, — сказала жена следователя, — заверните обе.

Продавщица открыла было рот, не зная, что сказать, но говорить ей не пришлось, потому что теперь уже покупательница впилась в экран, на котором новости от международных сузились до московских, и в частности — криминальных. Диктор сообщал что-то из разряда криминальных событий, а на экране была фотография салона автомобиля: на заднем сиденье без признаков жизни лежала полураздетая девушка, а за рулем спал, по-видимому, пьяный мужчина. До сердечной боли знакомый пьяный мужчина. Ирина Генриховна, выронив курицу, бросилась из магазина.

Весна была хоть и холодной, но в разгаре, утро — туманным, настроение — паршивым. Таблетка «алказельцер» не помогла. Затылок слегка ломило, во рту — непрекращающаяся сухость, и вообще хотелось завалиться в койку с бутылочкой пива. А лучше — с двумя. Но делать нечего, работа есть работа, и Гордеев вывернул руль направо и тормознул в полусотне метров от Ярославского вокзала. Вышел из машины и двинулся к ближайшему ларьку. Пива он, конечно, себе сейчас позволить не мог, но хотя бы холодной минералки.

Неподалеку от ларька прямо на земле сидел какой-то человек. Расплачиваясь, Гордеев никак не мог отвести от него взгляд. Про таких принято говорить: «без определенного места жительства», или, попросту говоря, бомж, но в позе именно этого человека было столько спокойствия, если не сказать достоинства, словно именно этот кусок асфальта и был его самым что ни на есть определенным местом жительства, ну а в довершение всего бомж курил… сигару. Да-да, грязный и давно небритый человек в лохмотьях курил роскошную длиннющую сигару. Гордеев забрал свою воду и пошел назад, к машине, постепенно переключая свое внимание на более актуальные проблемы, которыми жизнь преуспевающего адвоката в Москве полна под завязку. Он направлялся в Лефортово.

Вот, например, существует так называемый классический тип адвоката, который верит в прецеденты. Такой юрист свято убежден, что как в литературе все сюжеты давным-давно использованы, так и в юриспруденции все преступления уже однажды совершены, и теперь безмозглые преступники просто движутся по хорошо заасфальтированному шоссе. Обычно в нестандартной ситуации, то есть когда у него нет готового решения, такой адвокат бежит в свою библиотеку, зарывается там, как крот, и в конце концов появляется на свет божий с каким-нибудь подобным делом, которое уже рассматривалось в суде лет двадцать назад. Пожалуй, если ему случится столкнуться с чем-нибудь действительно новым, то он, наверно, грохнется в обморок.

Но не таков был Гордеев, даром что карьеру свою он начинал, так сказать, по другую сторону барьера — в Генеральной прокуратуре. Кстати, о Генеральной прокуратуре. Черт бы ее побрал!

Гордеев притормозил, показал на КПП пропуск и припарковался на служебной стоянке СИЗО Лефортово. Захватил кожаный портфель с заднего сиденья и пошел в тюрьму. Да, вот именно, зло подумал Гордеев, я пошел в тюрьму. А как еще об этом скажешь? И хотя по роду профессиональной деятельности бывать здесь приходилось не раз и не два, сегодняшнее посещение следственного изолятора вызывало особые, смешанные чувства. Точнее, человек, который их вызывал… Точнее… Тьфу ты! Он перестал наконец копаться в себе, пройдя три раза на разных этажах проверку документов и оказавшись в маленьком кабинете со столом, двумя стульями и зарешеченным окном.

Сейчас Гордееву предстояло защищать своего давнего знакомого, чтобы не сказать больше — наставника и учителя, Александра Борисовича Турецкого. И никакие прецеденты тут не проходили. Кстати, декадный служебный пропуск, который адвокат только что продемонстрировал на КПП, ему выбил как раз Турецкий. Такая вот ирония.

Гордеев ждал недолго: Турецкого привели спустя минуты четыре. Вид у него оказался довольно независимый (из кармана пиджака торчала газета), у немолодого охранника — напротив, довольно смущенный, видно, знал, с кем имеет дело. Впрочем, как только охранник вышел, заперев за собой дверь, физиономия Турецкого приняла другое выражение, точнее, там была целая гамма: смущение, досада, раздражение, нетерпение и еще бог знает что. Они молча пожали друг другу руки, после чего Турецкий широким жестом хозяина предложил садиться.

— Что скажешь, Юра?

— А что тут говорить? — хмуро сказал Гордеев. — Жизнь коротка, как минет на Тверской.

— Жестко, — отметил Турецкий. — И боюсь, что очень точно.

— Это не я придумал, это «Свинцовый туман».

— Еще жестче, — не то одобрил, не то осудил Турецкий. Он бросил косой взгляд в зарешеченное окно. На улице действительно не видно ни зги.

— Да нет же, Александр Борисович, — с досадой объяснил адвокат. — «Свинцовый туман» — это рок-группа такая, и это они спели: жизнь коротка, как… это самое на Тверской.

— А, — без особого интереса сказал Турецкий. — Ну и фиг с ними. Лучше скажи, как мои-то дела? Как говорит Славка Грязнов, я — суворовский солдат и хочу знать свой маневр.

— Ваш маневр, Александр Борисович, сидеть тихо до моей команды.

Гордеев решил, что лучше пока не выставлять напоказ своих дружеских отношений с Турецким, и поэтому заговорил на «вы».

Турецкий внимательно посмотрел на адвоката, оценил сказанное и кивнул. Но все же поинтересовался:

— А как это я могу сидеть тут громко, а?

— Камера, кажется, одиночная? — вопросом на вопрос ответил Гордеев. — Теплая, сухая. Никто ведь не трогает. Жена не достает. Телевизор есть, спортивный канал ловит. Газеты приносят. Я вам удивляюсь, Александр Борисович, наверно, даже члены ГКЧП хуже сидели. Не говоря уж про воров в законе. А вам… чего еще желать-то?

— Члены ГКЧП были виновны, понимаешь?! Не говоря уж про воров в законе. А ты что, издеваешься? — тихо спросил Турецкий.

— Ну есть немножко, — не отказался Гордеев. — Надо же как-то разряжаться…

Наверное, с минуту они молча смотрели друг на друга.

— Не за мой счет, — попросил Турецкий.

— Ладно. Значит, так. Здесь все, что мне удалось собрать. — Гордеев протянул своему подопечному жиденькую папочку.

Турецкий бегло пролистал. Пара газетных вырезок, показания бармена ночного заведения, официанток, еще двух каких-то свидетелей.

— Не густо.

— Да уж.

— Каковы мои позиции?

— Довольно устойчивые, я думаю, — поскреб затылок Гордеев. — Скандал ведь никому не нужен.

— Кроме того, кто все это устроил, — напомнил Турецкий. — Скандал уже есть.

Гордеев встал и задумчиво прошелся по узенькой комнате, для этого хватило шести шагов.

— Не уверен, не уверен, — пробормотал он.

— В чем ты не уверен? — насмешливо поинтересовался Турецкий.

— Мне вот, например, очень не нравится, что я до сих пор не могу встретиться со следователем из ФСБ, который ведет ваше дело. Некто Игнатьев. Знаком такой?

— Я его видел, разумеется, иначе бы здесь не сидел. Толстяк, потеет все время. Но, во-первых, я и сам с ним разговаривать без твоего присутствия не собирался, о чем тут же предупредил, а во-вторых, он моментально слинял, — развел руками Турецкий.

— И больше не объявлялся?

— И больше не объявлялся.

— Н-да-а…

Гордеев подумал, что со стороны вся эта ситуация выглядит комично. Следователь Генпрокуратуры натурально сидит в тюрьме. Зачем? Почему? За что? А может, старшие товарищи (тот же Меркулов) просто решили дать возможность Александру Борисовичу хорошенько отдохнуть? Хм… С помощью такого вот громкого скандала. То, что это «подстава», сомнений нет, так и Грязнов вчера сказал, причем подстава не сказать чтобы очень уж тонкая, но грамотная, умная, качественно сработанная, раз до сих не появилось ни единой зацепки, чтобы Турецкого из СИЗО вытащить.

— Слушай, Юра, — сказал вдруг Турецкий, — ты знаешь систему перестука?

— Систему чего? — удивился Гордеев.

— Ну как зэки между камерами перестукиваются? Как бы мне в этом разобраться? Все перестукиваются, один я ни черта не понимаю. Обидно.

— Почему обидно?

— Ну как же! А еще следователь! Элементарных вещей, оказывается, не знаю! Мало ли что в жизни может пригодиться. Вот система перестука определенно могла бы пригодиться. Там, понимаешь, каждая буква выделяется особым образом, скажем, «а» — один раз, «б» — два и так далее. Но невозможно выстукивать одну букву тридцать два раза! И главное, как их разделять между собой? По букве в час, что ли?!

— Александр Борисович, на черта вам система перестука, если вы тут не задержитесь, я вам обещаю! — Гордеев потер виски пальцами и шумно вздохнул.

Турецкий внимательно посмотрел на него и изрек:

— Ты с похмелья, что ли?

Адвокат развел руками: так случилось, мол, не моя вина…

— Ага! — одновременно с осуждением и завистью сказал Турецкий. — А я тут как раз прочитал, — он бросил на стол «Известия», — что пагубное пристрастие людей к наркотикам, алкоголю и табаку частично определяется их генами. В Оксфорде вычислили. Они там исследовали десять тысяч человек, представляешь? Они же запросто могли это исследование здесь провести, в Лефортове, и результат был бы еще более впечатляющий. Или, допустим, в «Распутине».

— Александр Борисович, ради бога…

— Нет уж, ты послушай! Оказывается, на особенности личности и наклонности, которые ведут к нездоровому образу жизни, сильно влияют генетические факторы, вот!

— Да неужели? — усомнился Гордеев.

— Точно тебе говорю.

— Так что же, дражайший Александр Борисович, вы мне предлагаете воспользоваться этим аргументом в суде?! Мол, плохие гены вам достались по наследству, и потому за свои поступки вы отвечать не уполномочены?

— Ну, — задумчиво сказал Турецкий, — ты адвокат, тебе видней, как защиту строить…

Гордеев, сдерживая раздражение, некоторое время смотрел на своего подопечного, пытаясь понять, что у него на душе и что он себе, собственно говоря, думает. Потом адвокат хлопнул себя по лбу и открыл портфель:

— Совсем забыл, у меня для вас презент. — С этими словами он достал… гранату-«лимонку».

Турецкий даже отшатнулся.

— Ты… Юрка, ты в своем уме?!

— А что такого? На крайний случай у вас всегда остается шанс решить все разом. — Гордеев сделал движение, словно хочет выдернуть чеку.

Турецкий бросился на него и вцепился в руки. В какую-то долю секунды у следователя Генпрокуратуры пронеслась мысль: а как он, собственно, сюда это протащил?! Но Гордеева Турецкий все же не выпускал, наконец адвокат сам взмолился:

— Сан Борисыч, да это же шутка!

Оказалось, в антураж «лимонки» была упакована туалетная вода с какой-то надписью. Турецкий присмотрелся: «l’Adieu Aux Armes».

— «Прощай, оружие», что ли?

— Ну. — Гордеев присел, переводя дыхание и подумал, что если охрана за ними сейчас наблюдает, то хорошо же они смотрелись — легендарный следователь Генпрокуратуры и широко известный в узких кругах адвокат. — Ну и спектакль устроили…

— Что значит — прощай, оружие?! — возмутился Турецкий. — Ни хрена не прощай! Ты на что это, паршивец, намекаешь, вообще?!

— Александр Борисович, да успокойтесь же, — пытался вразумить подопечного Гордеев. — Ни на что я не намекаю. Просто я позвонил вам домой, поинтересовался у Ирины Генриховны, что вам сюда привезти помимо всего прочего, а она сказала, что вас всегда раздражают посторонние запахи, в тюрьме их наверняка предостаточно, и неплохо бы снабдить вас каким-нибудь дезодорантом, я заехал в «Седьмой континент», увидел там эту штучку, «Прощай, оружие» — остроумное название, ну и решил, что забавно будет…

— Да уж, — пробурчал Турецкий. — Веселей не бывает… Как там Ирина вообще?

— По-моему, вполне бодро, все говорила про какой-то выпускной концерт своих учеников.

— Нет, ну надо же! — тут же возмутился Турецкий. — Мужа в острог, можно сказать, упекли, а она о музыке своей беспокоится! — А про себя подумал: хорошо, что Ирка спокойна, хорошо, что у нее сейчас дел невпроворот… Хотя знаем мы это спокойствие.

— Что делать, Александр Борисович? — философски заметил адвокат. — Жизнь продолжается.

— Да уж, — вздохнул Турецкий. — А ты, значит, выпивал? — снова невпопад сказал он. — Вместо того чтобы своего драгоценного клиента из «гестаповских застенков» вызволять, ты, значит…

— Ну уж вы скажете… Просто вчера допоздна с Константином Дмитричем и Вячеславом Иванычем обсуждали эту заковыристую ситуацию и пути ее разрешения.

— Что, и Костя тоже с вами наяривал? — удивился Турецкий.

— Нет, Меркулов ушел…

— Ну?

— …как только Грязнов вторую бутылку «Ахтамара» вытащил.

— Школа, — оценил Турецкий.

Гордеев горестно покивал.

— А вы, значит, продолжали? И сильно?

Еще один кивок. Гордеев даже приложил ладони к вискам, тяжела, мол, жизнь подростка.

— Взрослый — тот, кто преуменьшает, а не преувеличивает количество выпитого накануне, — назидательно сообщил Турецкий.

Гордеев только вздохнул.

— Ну и как, придумали что-нибудь ценное?

— Так, в общем и целом, — промямлил адвокат.

— Придумали! — взорвался Турецкий. — В общем и целом! Ни хрена вы не придумали! Если бы придумали, я бы уже тут не сидел! Все, начальник, устал я от тебя, зови охрану, в камеру хочу.

Гордеев воспринял это как призыв к нормальному разговору, уселся с комфортом, насколько это было возможно, достал свой любимый «паркер», некогда Турецким же подаренный, и принялся фиксировать необходимое.

— Александр Борисович, вы помните, как оказались на Ярославском шоссе?

— Боюсь, что нет.

— Переформулирую. Что последнее вы помните из событий того вечера?

— Счет в ресторане, — усмехнулся Турецкий. — Ну а если без шуток, то, как я вышел на стоянку «Распутина», сел в машину и отъехал. Дальше — пустота.

— Вы были сильно пьяны?

— Вообще не был.

Гордеев округлил глаза.

— Представь себе, Юра, это медицинский факт.

— Но ведь когда вас обнаружили, вы были фактически в бессознательном состоянии, настолько…

Турецкий усмехнулся:

— Большая доля алкоголя в крови, да? Как говорят тинэйджеры: бла-бла-бла-бла… Ты что, не знаешь, как это делается? Или в кино никогда не видел, как в человека водку вливают?

Плохо, подумал Гордеев, очень-очень плохо. Это ни за что не докажешь. Напротив, все знают, что А. Б. Турецкий выпить не дурак, совсем не дурак. Да и по женской части не безгрешен…

— Значит, алкоголь вы там не пили?

— Нет.

— Даже в качестве коктейлей?

— Говорю же, что ни капли.

— А что же тогда, Александр Борисович?

— Минеральную воду, устраивает?

— Вполне. Какую именно? — Гордеев записывал.

— «Перье». Такую — в маленьких зеленых бутылочках. Французскую.

— Я знаю. Со льдом?

— Нет. С лимоном.

Гордеев по-прежнему все фиксировал.

— Но алкоголь вам туда не добавляли?

— По моей просьбе — нет.

Гордеев выпрямился и посмотрел своему давнему товарищу в глаза. Турецкий спокойно выдержал этот взгляд.

— Александр Борисович, дорогой, но позвольте, что же в таком случае вы вообще там делали — в ночном клубе? Если с девушкой этой вы не знакомились и алкоголь не употребляли, каким ветром вас туда занесло?

— Ты не знаешь, чем занимаются люди в ночных клубах? — удивился Турецкий.

— Видимо, нет.

— Развлекаются, — пожал плечами Турецкий, — получают удовольствие от жизни.

— Александр Борисович! — взвыл Гордеев. — Хочу напомнить, что я — ваш адвокат, а не следователь.

— Помню.

— Так почему же все приходится клещами тянуть?!

— Ну ладно, ладно, не ной, — снизошел Турецкий. — У меня там была деловая встреча.

— Слава богу. — «Паркер» ожил в пальцах Гордеева. — С кем?

Турецкий — ни дать ни взять опытный зэк — сцепив руки на колене, разглядывал потолок.

— Так с кем же?

— Увы, не могу сказать.

«Паркер» безжизненно повис.

— Начинается, — вздохнул Гордеев. — В смысле, продолжается.

Турецкий тоже вздохнул и закурил сигарету. После пары затяжек сказал:

— Я тебя понимаю, Юра, но я должен выполнять условия договора.

— А я бы на вашем месте, Александр Борисович, сейчас о другом беспокоился.

Турецкий развел руками, и Гордеев понял, что решения своего он не изменит.

Не раз и не два, оказываясь в щекотливых ситуациях, приходилось Гордееву жалеть, что из прокуратуры он подался прямиком по другую сторону баррикад — в адвокатуру, даже нет, не то чтобы сожалеть, а скорее, заново, с позиции прожитого, переоценивать сделанный шаг. И вот сейчас был как раз такой момент: ему хотелось помотать головой и проснуться наконец, убедившись в том, что все происходящее — нелепый, дурной сон. Но каково же тогда Турецкому — его другу и в недалеком прошлом наставнику? Гордеев заставил себя собраться, он распустил слегка узел галстука, сделал глубокий вдох, задержал дыхание на пять секунд и сказал:

— Ладно. Это был ваш информатор?

— Пожалуй, можно так сказать.

— Сколько времени вы были в ночном клубе?

— Я лично — час двадцать — час тридцать.

— Сколько времени вы общались со своим человеком?

— Дай подумать. Я приехал приблизительно без четверти одиннадцать.

— Согласно показаниям охранников на автостоянке в двадцать два сорок три, — уточнил Гордеев.

— Ну вот, видишь… Значит, прождал его минут сорок. Потом еще минут двадцать мы общались. — Турецкий почесал затылок — И через полчаса я уехал.

— Сходится, — кивнул Гордеев. — По всем косвенным данным вы провели в «Распутине» около полутора часов.

— Ну вот, видишь, как все замечательно, — благодушно кивнул Турецкий.

— Ни черта не замечательно, что вы мне лапшу вешаете?! Вы вышли из «Распутина» вместе?

— Нет, он оставался.

— Плохо, черт возьми, плохо!

— Не понимаю. Почему?

— По всему! Где свидетели?!

— Ну свидетели-то, положим, есть. Наверняка кто-то видел, как я выходил, камеры сканируют при входе-выходе опять-таки.

Гордеев только махнул на него рукой. Турецкий, с его привычной логикой, мыслил как всегда, категориями атаки, а не обороны.

— А вот чего я не понимаю, Александр Борисович, так это почему вас пустили в клуб с оружием?

— Никто бы меня туда с оружием не пустил, я оставил пистолет в машине, в бардачке.

— Вот так свободно, запросто, в машине? — усомнился Гордеев.

— Машина была припаркована на охраняемой автостоянке, — напомнил Турецкий. — Черная служебная «Волга» с государственными номерами. Кто залезет?

— А потом вас нашли на другой стоянке, — в свою очередь напомнил Гордеев. — Все в той же черной служебной «Волге» с государственными номерами.

Турецкий скривился.

— Александр Борисович, сменим тему.

— С удовольствием. — Турецкий вытащил из пачки «Кэмел» сигарету и стал катать ее между пальцами.

— Вы знали что-нибудь об этом заведении, возле которого вас нашли?

— Ты имеешь в виду?..

— Супермаркет, а точнее, гипермаркет «Москарт».

— Впервые о таком узнал из газет, — после некоторой паузы сказал Турецкий. — Чем, кстати, гипермаркет отличается от супермаркета?

— Об этом у меня самые смутные представления, — признался Гордеев. — Размерами, надо полагать. Продолжим. И о том, что гипермаркет «Москарт» должен был открыться со дня на день, соответственно, тоже ничегошеньки не знали?

— Тоже не знал, — уже более уверенно сообщил Турецкий.

— А это не приводит вас ни к каким выводам?

— К каким же? — насмешливо поинтересовался Турецкий. — Что я пешка в чужой игре? Слишком просто, Юра. Все мы пешки, начиная с президента. В нашем отечестве других фигур уже много лет не водилось.

— Я понимаю, — кивнул Гордеев. — Значит, то, что вас отвезли на Ярославское шоссе, — это всего лишь случайность? Но между «Распутиным» и Ярославкой — немалое расстояние. Зачем вас туда отвезли? Какого черта? Просто подальше?

— Экспертизу в салоне моей машины провели? — перебил Турецкий.

— Да, к сожалению, никаких следов посторонних лиц, только ваши и этой девушки…

— Давай вернемся к ней, — перебил Турецкий.

Такое ощущение, подумал Гордеев, что главный тут не я — адвокат, а он — следователь. Да, собственно, он и есть следователь. Только на нарах.

— Что ты о ней узнал? — наседал Турецкий.

Гордеев полистал блокнот:

— Никифорова Анна Васильевна, 1980 года рождения. Уроженка города Николаева, приехала с Украины несколько лет назад. Профессиональная танцовщица. Работала в различных ночных заведениях, последние полгода — в «Распутине». Никакого криминала, ни наркотиков, ни проституции, девочка чистая как слеза. Жалко.

— А проститутку было бы не жалко?

Гордеев подумал и сказал:

— Тоже жалко.

— То-то же. Как она туда попала, выяснил?

— Обычно попала, пришла на кастинг, когда им понадобились новые танцовщицы. Александр Борисович, вы ее совсем не помните?

— Я ее помню, — после паузы сказал Турецкий.

— То есть как?! — поразился Гордеев. — Я так понял, что это чистейшей воды подстава, но как же в таком случае…

— Подстава и есть. Но — виртуозная. Точнее — изящная.

— Почему же это — изящная? — спросил несколько задетый за живое Гордеев. Он-то ведь уже классифицировал эту невеселую историю именно как подставу, грамотную и качественно сработанную, но и только. Значит, он, адвокат, чего-то здесь не понимает, не учитывает?

Турецкий снова закурил сигарету и стал пускать дым колечками, но взгляд у него был напряженный, словно он находился в суде под присягой и обдумывал ответ, который мог стоить ему… стоить чего?

Гордеев терпеливо ждал, он знал, что, повторяя вопрос, не получит большего: Турецкий решал какую-то свою внутреннюю дилемму, и ничто не могло изменить его внутреннего течения времени. Наконец Александр Борисович соизволил открыть рот:

— Потому что эту девчонку клеил человек, с которым я там встречался.

— Как?! Эту самую стриптизершу, которую нашли в вашей машине?! Застреленной из вашего пистолета?! — Гордеев даже вспотел.

— Ну да.

— Ах вот оно что… Тогда действительно лихо, — не мог не оценить адвокат. — Александр Борисович, ведь следствие ведет ФСБ, так? — Гордеев достал из нагрудного кармана пиджака ослепительной чистоты платок и вытер лоб.

— Ну, — вопросительно глянул на него Турецкий.

— А… — Адвокат встал и прошел по тесной комнатке.

— Не томи.

— Я вот что подумал. Это ведь серьезные ребята, когда им что-то нужно, они всю душу вынут, но свое получат.

— К чему ты клонишь?

— Камеры слежения. В таком заведении, как «Распутин», их наверняка должно быть до черта.

— Ты меня за фраера, что ли, держишь? — удивился Турецкий. — В клуб мы приехали порознь, а общались в мертвой зоне, куда камеры не достают.

— Александр Борисович, — вздохнул Гордеев. — Какой-то вы сильно ершистый. Я пытаюсь нащупать нишу, в которой мы с вами можем занять устойчивую оборону, а вы мне ни черта не помогаете.

— Ничего, — сказал Турецкий. — Время все выправит.

— В каком смысле?

— В том, что все гады повылазят из своих щелей, как только их там солнышко пригреет. Или им так покажется.

— Какие гады? Что вы все загадками говорите? — разозлился Гордеев. — Те, которые вас подставили? Кого вы в последнее время раскручивали?

— Юрка, ты хочешь, чтобы я перечислил все дела, которые у меня были на тот момент в производстве? Их штук пятнадцать. Да и потом, я не имею права с тобой о них говорить.

— Но разве интуиция вам ничего не подсказывает?

— Интуиция — это у обманутых жен, — веско сказал Турецкий. — А у следователя — логика.

— А у адвоката? — поинтересовался Гордеев.

— А у адвоката — икроножные мышцы.

— Намек понял, — вздохнул Гордеев и поднялся. — И все-таки, Александр Борисович, если бы вы хоть как-то намекнули насчет человека, с которым встречались… Ведь, по вашим словам, он клеил эту стриптизершу… С ним тоже что-то могло случиться. Надо проверить. А как я проверю, если не знаю, о ком идет речь?!

— Не волнуйся, — сказал Турецкий. — Он жив и здоров, я это знаю наверняка. А ты… поговори с Меркуловым. Знаешь такого? Заместитель генерального прокурора. Если будешь достаточно вежлив, он тебя примет, он ценит хорошее воспитание.

— Так говорил же уже!

— Еще поговори, — настаивал Турецкий.

— Хорошенький подзащитный мне достался, — окончательно разозлился Гордеев. — Вместо того чтобы помочь доступной ему информацией, советы бессмысленные дает!

— Давай мы так распределим наши роли, — рассердился в свою очередь и Турецкий. — Ты не будешь тут разыгрывать Перри Мейсона, а займешься тем, чтобы меня выпустили на волю. А насчет подставы я пока подумаю, воспользовавшись одиночеством.

В машине адвокат машинально развернул газету, которую зачем-то сунул ему Турецкий.

«Ученые свели воедино данные 46 исследований и на их основании сделали вывод о взаимосвязи поведения и определенных генов, сфокусировавшись на ключевых генах, которые контролируют трансмиттеры — химические передатчики импульсов между нервными клетками головного мозга.

Ученые выявили, что 5HTT-LPR, один из типов гена-транспортировщика серотонина, влияет на повышенную тревожность человека. Для людей, у которых присутствует этот вариант гена, социальные контакты сопряжены со стрессами, и поэтому они ищут спасения в алкоголе, табаке и наркотиках.

«Наше исследование позволяет предположить, что в основе некоторых качеств личности лежит генетическая структура, а эти качества играют важную роль в том, появятся ли у человека вредные привычки, такие как курение, и сможет ли он от них отказаться», — отмечает д-р Элбоу, который возглавлял исследование…»

— Чушь какая-то. — Гордеев со злостью смял газету.

Вечером 20 апреля, то есть за два дня до того, как Гордеев навестил его в следственном изоляторе Лефортово, Турецкий отправился в ночной клуб «Распутин». Нельзя сказать, чтобы для старшего следователя Управления по расследованию особо важных дел Генеральной прокуратуры это было обычным времяпрепровождением, хотя, с другой стороны, и нельзя сказать, чтобы подобного рода заведения были ему уж очень в новинку. Всякое бывало. Турецкий приехал в «Распутин» около одиннадцати часов вечера, провел там часа полтора и больше ничего не помнил.

Утром следующего дня, примерно в семь тридцать пять его обнаружили на Ярославском шоссе в собственной машине, точнее, в служебной «Волге», в той самой, на которой он приезжал в «Распутин». Теперь машина была припаркована на стоянке гипермаркета «Москарт», торжественное открытие которого было намечено на этот же день.

Турецкий был мертвецки пьян, но это были мелочи. На заднем сиденье машины лежал труп молодой девушки. При этом в пистолете Александра Борисовича не хватало одного патрона. Мертвая девушка оказалась стриптизершей из «Распутина». Как позже определила баллистическая экспертиза, именно недостающая пуля из «макарова» Турецкого застряла в ее печени.

Сказать, что это был скандал, значит, не сказать ничего. Все случилось крайне неудачно, если подобное слово вообще уместно в таких обстоятельствах. Первым, кто обнаружил Турецкого, по злосчастному стечению обстоятельств, был репортер желтой газеты, не самой желтой, но зато из тех, что бесплатно раздают возле метро. Он догадался вызвать милицию, но не удержался от того, чтобы еще до ее приезда не сделать пару снимков и продать их в тот же день в издания рангом покруче. И началось. На всех телеканалах новость о том, что знаменитый следователь Генпрокуратуры был найден пьяным (вариант: обколотым) в компании с убитой им стриптизершей (вариант: проституткой), оказалась не самой последней. Остальные СМИ тоже не безмолвствовали. В парламенте потребовали немедленной отставки генерального прокурора, сотрудники которого позволяют себе подобные бесчинства.

В полдень на Большую Дмитровку для беседы с генеральным и его заместителем по следствию пожаловал глава президентской администрации. А Турецкого, едва он пришел в себя, заключили под стражу, отвезли в СИЗО Лефортово и посадили в одиночную камеру. Но на вторые сутки заключения, часов в пять утра, его разбудили охранники, вывели длинными коридорами, посадили в джип с занавешенными окнами и куда-то повезли. На вопросы, куда и зачем, никто не отвечал. Дорога заняла меньше часа. Турецкий часто смотрел плохие боевики, и мысли у него были самые нехорошие. Однако, когда он увидел, куда его привезли, он вообще растерялся, хотя позднее никому в этом не признавался. В этом кабинете, где он сейчас стоял и затравленно озирался, ему приходилось бывать пару раз, потому что жизнь сложилась так, что он был знаком с его хозяином. Этот человек вершит судьбы ста пятидесяти миллионов своих сограждан, подумал Турецкий, что-то ждет меня?

Дверь бесшумно раскрылась, и пружинящей походкой вошел невысокий светловолосый человек. Турецкий лишь тяжело вздохнул и потер виски — точно так же, как спустя несколько дней это делал Гордеев. Президент, а это был, разумеется, он, сказал:

— Я распорядился доставить вам сигареты, Александр Борисович.

Турецкий молча поблагодарил. Они ведь были неплохо знакомы с некоторых времен, и Турецкому даже случилось оказать личную услугу главе государства.[1]

— Как же такое могло случиться?

— Не знаю, — глухо сказал Турецкий. — Я этого не делал.

— Вот! — обрадовался президент. — Это то, на что я рассчитывал, Александр Борисович. Вы меня успокоили, прямо камень с души.

«Будто бы», — подумал Турецкий.

— А что же теперь будет с делами, которые вы расследовали? Вы догадываетесь, какое из них меня в первую очередь волнует? Особенно на фоне недавних переговоров и консультаций с англичанами! Это ужасное убийство в клубе «Березка» вызвало такой резонанс, хорошо еще, что официально все выглядело как несчастный случай… Ну да, я понимаю, — перебил президент сам себя, — сейчас это все — риторические вопросы. И еще кое-что хотел вам сказать, Александр Борисович. Вас ведь еще не вызывали к следователю?

— Нет.

— Правильно. И не должны были до нашего разговора. Так вот, поскольку оказался скомпрометированным крупный чин Генеральной прокуратуры, расследование будет проводить ФСБ.

«Что и требовалось доказать», — подумал Турецкий и пожал плечами.

— Надеюсь, вы не сомневаетесь в их объективности?

— Ни на секунду.

— Прекрасно. Вам пришлют лучших адвокатов.

Турецкий задумался и после небольшой паузы сказал:

— У меня есть толковый юрист. — Именно тогда он вспомнил о Гордееве.

Теперь уже президент пожал широкими плечами.

— Ну как знаете, вам видней. Ваш шеф Меркулов заверил меня через руководителя администрации, что мы все можем рассчитывать на вашу откровенность и… сотрудничество.

Турецкий несколько рассеянно кивнул.

— Я распоряжусь, чтобы вам разрешили увидеться с женой, — сказал президент вставая.

— Ни в коем случае, — испугался Турецкий. — То есть я хотел сказать, не нужно никаких привилегий.

— Это хорошо, — оценил президент, — очень хорошо. Прессе понравится.

Итак, подумал Турецкий, они рассчитывают на мою откровенность и… сотрудничество. Сотрудничество, блин! И то и другое предполагает, что мне есть что скрывать. Не шибко-то он мне поверил, что бы там ни говорил… А с другой стороны, кто бы поверил? Ну Славка Грязнов поверил, без вопросов — Костя Меркулов… Разве недостаточно, чтобы докопаться до правды? А как докопаешься, не оказавшись на свободе? Выходит, действительно нужен хороший крючкотвор, который найдет, за что зацепиться. Интересно, чем там сейчас Юрка Гордеев занимается?

Турецкий поймал себя на том, что рука сделала невольное движение к карману пиджака, туда, где обычно лежит один из трех мобильников (№ 1 — для Грязнова, Меркулова и ребят из «Глории», № 2 — для Ирины и № 3 — для остального человечества). Но мобильников не было. Ничего из привычных ему предметов под рукой больше не было.

Выехав из Лефортова, Гордеев сделал малоутешительные для себя выводы. Во-первых, кажется, на помощь самого Турецкого рассчитывать не приходится. Существует что-то, а точнее, кто-то, кого он не хочет светить ни при каких обстоятельствах. А этот кто-то, не исключено, мог бы стать неплохим свидетелем в пользу Александра Борисовича. А во-вторых, помощь Меркулова и Грязнова, вероятно, в самое ближайшее время понадобится не только для распития алкогольных напитков.

И Гордеев направился прямиком на Петровку.

Сорок минут спустя он сидел в кабинете начальника МУРа, который, узнав, кто и по какому поводу приехал, немедленно отложил в сторону все прочие дела.

— Что скажете, Вячеслав Иванович?

— Авраам родил Исаака, — сообщил Вячеслав Иванович. — Исаак родил Иакова. А потом там какая-то фигня случилась — и рожать стали женщины. Это анекдот, — пояснил начальник МУРа.

— Я понял, — кивнул Гордеев. Ему было не до шуток, и он принялся пересказывать Грязнову последние новости.

— Так я не совсем понимаю, что от меня-то требуется? — сказал Вячеслав Иванович, присев на краешек своего широченного стола. — Экспертиза проведена, верно? Пистолет — Турецкого, пуля выпущена из него, тут не придерешься. И главное — сам Сашка ничего существенного не отрицает.

— Еще как отрицает, — заметил Гордеев. — Александр Борисович говорит, что, когда выходил из «Распутина», был совершенно трезв.

— Хм, — сказал Грязнов. — «Совершенно трезв» в его понимании вполне может означать как минимум грамм двести. Помню, однажды мы с ним…

— Тут не до шуток, — напомнил адвокат.

— Вообще-то да, конечно, извини, Юрий Петрович. Ну и что дальше?

— А вот что. Турецкий вышел из «Распутина» в начале первого ночи. А обнаружили его вместе с трупом на Ярославке только утром.

— Вот я ж и говорю, — с жаром перебил Грязнов, — если б речь шла не о Турецком, если б я ему не верил как самому себе, то вполне уместно было бы предположить, что за это время он мог основательно набраться.

— Стоп-стоп! Турецкий утверждает, что встречался в ночном клубе с информатором, причем вели они себя так, что камеры слежения их засечь не могли. Насколько это реально, Вячеслав Иванович?

Начальник МУРа задумчиво поскреб подбородок. Посмотрел в окно и протянул:

— Не уверен.

— Вот и я не уверен. Более того, камеры ведь наверняка установлены…

Грязнов треснул кулаком об стол:

— На автостоянке клуба, черт побери!

— Вот именно. Вячеслав Иванович, кому, как не вашей службе, этим заняться а?

— Да я из них всю душу за Сашку Турецкого вытрясу! — воинственно пообещал Грязнов. — Только ведь этим делом уже фээсбэшники занимаются, да? — Он закусил губу. — Они уже наверняка все себе забрали оттуда. Вот что! Тут нужен деликатный подход. Знаешь что, Юра? Я Дениса попрошу. Пусть он попробует неофициально что-нибудь нарыть.

— Вот это дело, — обрадовался Гордеев. — Я и сам хотел как-нибудь «Глорию» подключить.

Сказано — сделано. Вячеслав Иванович немедленно позвонил племяннику, и полчаса спустя Денис Грязнов собственной персоной присоединился к «заговорщикам», благо его офис находился совсем недалеко — на Неглинной. Долго объяснять ему, что к чему, не пришлось, естественно, он был в курсе последних печальных событий и сам жаждал чем-нибудь помочь Турецкому. Высокий, худощавый, рыжеволосый, сыщик от бога, он был одновременно и похож и не похож на своего дядю.

Пока ждали Дениса, Грязнов-старший распорядился насчет кофе, и это было весьма кстати, Гордеев явственно чувствовал необходимость как-то поддержать силы.

Постучали в дверь, но это оказался не Денис. В кабинет вошел крепкий сорокалетний мужчина, протянул Вячеславу Ивановичу какие-то бумаги на подпись. Тот с видимым сожалением в них расписался и сказал:

— Если что-то будет нужно, Антон, не стесняйся обратиться.

— Спасибо, — сдержанно ответил тот и ушел.

— Лучшие кадры теряем, — прокомментировал начальник МУРа. — Не знаком? Антон Хомяк, старший оперуполномоченный отдела по борьбе с незаконным оборотом оружия, и вот — вынуждены с ним распрощаться.

— Зарплата не устраивает? — понимающе кивнул Гордеев.

— Если бы! Он бы и за меньшие деньги, я уверен, работал, но… Влип мужик в дурацкую историю. И вот, написал заявление «по собственному…», чтобы нас не подводить. Он ведь сейчас под судом.

— А что случилось? Может, нужна помощь? Так пусть обращается в нашу юрконсультацию, — предложил Гордеев.

— Вот это дело, — обрадовался Вячеслав Иванович и сделал пометку в настольном календаре. — Надо помочь. Хомяк вообще-то не так давно у нас, лет пять, кажется… Он с периферии, с Кубани. Сашка Турецкий, кстати, его знает. Первый год мы использовали то, что Хомяк тут не засвечен. Сперва он работал под прикрытием: внедрялся в бандитские группы, которые продажей оружия занимались. Помню, я хохотал над отчетами: «В помещение вошли Хомяк, с ним еще двое…»

— А сейчас-то что случилось?

— Да ерунда какая-то, — вдруг разозлился Грязнов-старший. — Просто на ровном месте. Сидит Хомяк у себя дома на кухне, чинно-благородно завтракает, никого не трогает. Кого трогать-то? Он даже не женат. Вдруг слышит крики: «Помогите! На помощь! Насилуют!» Крики явно проистекают из-за стены, где молодая пара живет. Хомяк бежит на площадку и начинает им стучать — все бесполезно. А крики, заметь, Юра, продолжаются. Хомяк начинает взламывать дверь, она не железная, но очень прочная, поддается далеко не сразу. Крики не прекращаются, с площадки они еще лучше слышны, и они прямо-таки истошные, аж мороз по коже, как уверял потом Хомяк. Тут он, правда, слышит еще и другие крики: «Убивают! Грабят!» Ему бы сообразить, что все это как-то не очень сочетается, но поздно — дверь взломана, и Хомяк с пистолетом в руке врывается в квартиру и бьет рукояткой в лоб выскочившего ему навстречу мужика. Тот — в отрубе. В общем, картина маслом: оказалось, Хомяк врезал хозяину, а хозяйка вообще жива и здорова, никто ее не грабил, не насиловал, не убивал. Просто таким вот способом молодые супруги, программисты, между прочим, записывали позывные для противоугонной сигнализации автомобиля. Представляешь?!

Гордеев захохотал.

— Да… И смех и грех. Девица самозабвенно выкрикивала всю эту чушь в микрофон, а ее молодой супруг сидел за компьютером и жал на клавиши. В результате процесс из-за Хомяка нашего оказался запорот, у программиста — сотрясение мозга, дверь высажена. Короче, в суд на него подали: незаконное проникновение в жилище, нанесение телесных повреждений, требуют теперь компенсацию большую, а мы — хорошего сотрудника потеряли… — Начальник МУРа прошелся по кабинету. — Ну ладно, забудем. Между нами девочками, а что Турецкий сам-то говорит? Что называется, без протокола?

— Да в том-то и дело, что он ничего толком не говорит! Похоже, он надеется сам во всем разобраться, а мою роль таким образом сводит к вызволению себя, любимого, из камеры.

— А разве это не так?

— Как будто я спорю! Но чтобы оперативно вытащить человека из следственного изолятора, надо же иметь какие-то основания! Скажем, неправильно проведенные процедуры при его задержании…

— А они были? — обрадовался Вячеслав Иванович.

— В том-то и дело, что нет…

— А может, тебе подать ходатайство о проведении медицинского обследования? — высказался как раз вошедший в кабинет Денис Грязнов. — Мол, так как состояние здоровья Турецкого вызывает серьезные опасения, то — тыры-пыры, лучше его выпустить, а?

— Не смеши людей, Денис, — с раздражением отреагировал Гордеев. — Он же здоров как лошадь.

— Его с проституткой нашли, — добавил Грязнов-старший. — «По состоянию здоровья» не проканает.

— Со стриптизершей, а не с проституткой, — поправил педантичный адвокат.

— Не важно…

Честно говоря, при виде Дениса Гордеев испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Разумеется, вслух бы он в этом никогда не признался, но отчего-то тридцатичетырехлетний Денис в глазах адвоката выглядел даже несколько основательней, чем его бесшабашный дядя-генерал. Денис всегда был полон неожиданных идей и решений, в чем Гордеев имел возможность немедленно убедиться.

— Ладно, Юра, какие еще есть варианты? — спросил Вячеслав Иванович.

Гордеев вздохнул и с видом зубрилы-отличника пробубнил:

— Альтернативой аресту в качестве меры пресечения существующий кодекс предусматривает следующее: подписка о невыезде, денежный залог, поручительство частных лиц и организаций.

— Все?

— Все. Как будто сами не знаете! Ну еще малолетних могут взять на поруки родители.

— Вот, а говоришь все, — засмеялся Грязнов-старший. — Но, конечно, господин адвокат, пока вы не встретитесь со следователем, о подписке или залоге и говорить не приходится.

— Даже когда я с ним встречусь, — возразил Гордеев, — надо иметь какие-то основания, чтобы настаивать на подписке, денежном залоге или поручительстве.

— Кстати, поручительство может Меркулов дать!

— Не может. Он его непосредственный начальник. Тут нужен человек из другого ведомства.

— Из МВД подойдет? — грозно спросил начальник МУРа.

— Это смотря в какой должности и звании.

— А хоть в моей должности и в моем звании!

— Вячеслав Иванович, не смешите людей! Да про вашу с Турецким закадычную дружбу вся Москва знает и еще пол-области в придачу!

— Ну насчет области это ты загнул, — пробормотал польщенный начальник МУРа.

— А я знаю, как к ним подобраться, — без обиняков заявил молчавший до сих пор Денис. — Как клюнуть их в печень. Как схватить за хвост. Как ущипнуть за яйца. Как…

— Ну так как же?

— Я уже имел с ними дело. Дядя Слава, помнишь футбольную историю, как Комаров из «Буревестника» в западный клуб сбежал?[2]

— Еще бы, — кивнул начальник МУРа.

— Так вот, у него в «Распутине» в прошлом году шумная история вышла.

— Он ведь, кажется, в автокатастрофу попал, — вставил Гордеев. — Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься, Юра, но это уже потом вышло, в Италии. А еще до всех скандалов Комаров как-то развлекался в упомянутом клубе и запал на стриптизершу, которой с хохотом засунул сами понимаете куда все имеющиеся банкноты. А когда у Комарова закончились деньги, он заменил их салфетками. Все это очень не понравилось отдыхавшим по соседству боевикам серьезной московской группировки, а еще больше ситуацию усугубило то, что стриптизерша была любовницей одного из них. Комарову дали понять, что, если он хочет проснуться следующим утром, ему нужно немедленно уносить ноги. Но Комарова это не остановило…

— Слушай, зачем ты все это рассказываешь? — возмутился дядя.

— Терпение. Комаров не так давно вернулся с молодежного чемпионата мира, где забил десять великолепных голов и был признан лучшим футболистом. По-видимому, находясь в состоянии все усиливающегося подпития, он не понимал, как это вообще кто-то в чем-то может ему отказать. Короче, Комаров был в ударе в тот вечер, и чихать он хотел на каких-то бандитов. Конфликт дошел до такой стадии, что охранники заведения попросили удалиться всех причастных к конфликту. Бандитов и Комарова вывели через разные выходы, дабы не усугублять стычку, хотя, конечно, его бы это вряд ли спасло, потому что все зашло слишком далеко. Но далее произошла чудесная метаморфоза. Добравшись до своей машины (скромная подержанная «трешка» «БМВ», как гласила народная молва, она же — самая последняя навороченная «семерка» той же марки), Комаров снова встретил все тех же бандитов, которые… упав перед ним на колени, попросили простить их, темных и отсталых, не опознавших в хмельном угаре народного кумира!

— Чушь какая-то, — высказался Гордеев. — Ни за что не поверю.

— Вовсе не чушь! — возразил Денис. — Оказалось, что свидетелем инцидента стал вор в законе по кличке…

— Кролик, — мрачно сказал Грязнов-старший, припомнивший таки эту историю.

— Точно! — Денис поднял вверх указательный палец. — Авторитет Кролика для боевиков был столь внушителен, что ослушаться его они не могли. Кролик, старый болельщик, и от игры Комарова он был без ума, перед его футбольным искусством меркло значение любой разборки, ведь, в конце концов, как сказано у Екклезиаста: все тщета и ловля ветра. А футбол вечен. Возможно, боевики и чихать хотели, как на футбол вообще, так и на отдельных его представителей в частности, но перед Кроликом они трепетали. Кролик — это фигура, одного его чиха было достаточно, чтобы решить судьбу любого из них. Так что особо ребята не рефлексировали, когда получили его вельможный указ немедленно извиниться перед зарвавшимся фраером. Вот, в общем-то, и все, — резюмировал Денис, весьма довольный собой.

Возникла неловкая пауза.

— Ты что, издеваешься? — тихо спросил Гордеев.

— С чего ты взял? — добродушно осведомился частный сыщик.

— На кой черт нам вся эта ахинея?! — зарычал Гордеев. — Там Турецкий в гестаповских застенках гибнет!

— Так уж и в гестаповских…

Грязнов-старший почему-то молчал, глядя себе под ноги.

«Интуиция — это у обманутых жен», — вспомнил отчего-то Гордеев недавнюю сентенцию Турецкого. А у меня, интересно, что?

— Это не ахинея, Юра, — ласково объяснил Денис. — Это весьма полезные сведения, учитывая, что описываемые события я видел своими глазами.

— Как это? — открыл наконец рот Вячеслав Иванович. — А почему я об этом ничего не знаю?

Денис пожал плечами:

— Тайна сия великая есть, почему ты не знаешь, дорогой дядя, может, потому, что, как говорил наш великий соотечественник, мы вообще ленивы и нелюбопытны.

— Ты не хами, племяш! И кто этот «великий соотечественник»? Гибнущий в застенках Турецкий?

— Это Пушкин, — с жалостью сказал Денис. И добавил: — Я, конечно, при трогательной сцене вымаливания прощения у народного кумира не присутствовал и даже не слышал, что там говорилось, но видеть — имел удовольствие. По счастливому стечению обстоятельств, у меня в охране «Распутина» кореш работает. Я ему когда-то пару мелких услуг оказал, но он почему-то считает, что обязан мне по гроб жизни.

— Хочешь профессиональный совет? — сказал Вячеслав Иванович. — Ты его не разубеждай.

— Пока что я так и делаю.

— Так это что же выходит, — сказал Гордеев, — значит, у нас есть доступ к видеосъемке вокруг «Распутина»!

— Допер наконец, — вздохнул Денис. — Поехали, что ли, на Зубовский бульвар? В логово разврата, в смысле шоу-бизнеса?

На Зубовский бульвар поехали не сразу, сперва пообедали. Грязнов-старший остался на Петровке, так что Гордеев с Денисом, каждый на своем «форде» (адвокат — на более заурядном, частный детектив — на широко известном в узких кругах джипе «маверик» по прозвищу Бродяга) отправились на Комсомольский проспект, откуда уже до «Распутина» было рукой подать. Там они посетили недорогой и замечательно вкусный (по-другому и не скажешь, как справедливо заметил Гордеев) ресторан «Крымский». Забавно, но в ресторане «Крымский» была китайская кухня. А главной достопримечательностью тут были, пожалуй, подсвечники: метра три с половиной в длину, мощные, витые и позолоченные, они освещали диваны с бархатными спинками.

Из полумрака к гостям выплыл официант с внешностью английского дворецкого. Денис взял свинину с вишневым соусом и салат из пророщенных бобов сои, Гордеев отделался «весенними трубочками» — солидным блюдом тающих во рту рулетиков из грибов, свинины и овощей. На двоих взяли еще чайник «Черного дракона», после чего Денис нежнейшим голосом порекомендовал официанту их больше не тревожить, и того как ветром сдуло. Похоже, Денис тут был свой человек.

Обсудили диспозицию. Гордеев поделился сомнениями. Откровенно говоря, на настоящий момент он не видел объективных оснований для вызволения Турецкого из «застенков». Чтобы таковые имелись, нужно было, как минимум, получить неопровержимые доказательства насильственного вливания в Турецкого колоссальной дозы алкоголя. А как их получишь? Разве что сие действо было заснято на видео (сомнительно), и эта кассета чудесным образом попадет в руки адвоката (сомнительно втройне).

— Да уж, проблемка. — Денис почесал затылок.

— Ну ладно, пусть даже он сам напился. Тоже мне криминал — нетрезвый за рулем.

— Не нетрезвый, а вусмерть пьяный, — поправил Денис.

— Да помню я, не в этом даже дело! Главное доказать, что он девчонку не убивал! А как? И главное, понимаешь, — жаловался Гордеев, — он же уперся как баран и ни в какую не говорит, с кем он там встречался.

— Женщина? — предположил Денис. — Не хочет компрометировать?

— Вряд ли. Дал понять, что это информатор по какому-то важному делу.

— Логично ли будет предположить, — высказался Денис, — что из-за этого дела, по которому имелся информатор, на всем нам родного и близкого Сан Борисыча так жестко и наехали?

— Вполне. Однако имей в виду, Турецкий сказал, что у него в одновременном расследовании целая куча дел, одно другого страшнее, так что выбор велик. Кроме того, он сказал, что его спутник проявлял интерес к этой самой стриптизерше, Анне Никифоровой. Так что вряд ли была женщина.

— Это здорово облегчает дело, — радостным тоном заявил Денис. — Круг поиска сужается в два раза!

— Не ерничай. Слушай, Денис… — Гордеев вдруг напрягся. — А если этот самый тип, с которым он встречался, его и подставил? Этот долбаный информатор, а?

— Гадать можно сколько угодно. Вот посмотрим пленку…

Денис сделал едва заметное движение рукой, и из воздуха материализовался официант.

— Тащи десерт, — хмуро распорядился сыщик, и официант снова исчез, чтобы через три минуты появиться с горой яблочных кубиков под золотой вуалью карамели.

Гордеев вспомнил, что Денис по части выпивки — не очень, зато как раз большой сластена. Несколько минут они молча наслаждались скромными шедеврами местной кулинарии. Затем Денис вытащил телефон, позвонил своему приятелю из «Распутина» и сказал:

— Приедем через пять минут. — Приятель уже был предупрежден, что к нему имеется дело. Денис все еще держал трубку возле уха. — Ах вот как, — сказал он. — А ты сам можешь отлучиться? Тогда приезжай на Комсомольский проспект, дом один. «Крымский» ресторан знаешь? Жду. — Он дал отбой и пояснил Гордееву: — У них там ФСБ сразу на трех понтовых «ауди» понаехало, что-то вынюхивают. Нам лучше не соваться.

Гордеев согласно кивнул. В такого рода нюансах он всецело мог положиться на Дениса. С его закалкой частной детективной работы Денис прошел уже и воду, и медные трубы, а что касается огня, то, как минимум, одну «горячую точку» он также почтил своим присутствием. А вообще у Дениса бывали такие загадочные клиенты и такие запутанные дела, что Гордеев не слишком удивился бы, если б узнал, что Денис по служебной надобности и в космос летал. Впрочем, нет, это как раз у дражайшего Сан Борисыча Турецкого энное количество лет назад главный фигурант по одному запутанному дельцу был самый что ни на есть взаправдашний космонавт.[3] Да Юрий Петрович и сам был человек многоопытный, одна служба в Генпрокуратуре вместе с Турецким чего стоит, но все же то — дело прошлое, а нынешняя адвокатская работа уже прочно приучила его к иным нормам поведения, в основании которых лежали два слова: «легитимность» и «цивилизованность». Черт бы их побрал — и первое, и второе.

Пока ждали секьюрити из «Распутина», Денис пытался как-то Гордеева растормошить.

— Представь, Юрка, звоню утром себе в офис, так, проформы ради, чтобы узнать, кто раньше всех на работу является, кроме нашего компьютерного гения, конечно, тот с нее и вовсе не уходит. Никто трубку не берет минуты две. Я еще раз перезваниваю, снова — та же картина, наконец Макс удосуживается оторвать задницу от компьютера и подойти к телефону, ну мне этого достаточно, я уже понимаю, что никого до сих пор нет, но отчего-то дернул меня черт сказать гнусавым голосом: «Позовите Грязнова». Меня то есть. Ну и что ты думаешь? Он мне в ответ: «Тут таких нет».

Гордеев кисло улыбнулся.

— Это еще не все! Я ему говорю: «Как это нет, как это нет?! А какой у вас телефон?!» И он, скотина, совершенно спокойно отвечает: «Панасоник». И кладет трубку, вот засранец!

— У меня тоже «панасоник», — рассеянно сказал Гордеев.

Денис с сожалением посмотрел на приятеля.

Секьюрити из «Распутина» появился четверть часа спустя. Это был ничем не примечательный мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, с большими залысинами и ямочкой на подбородке. Смотрел он прямо и твердо, руки в карманах не держал. Гордееву понравился сразу.

— Знакомьтесь, — сказал Денис. — Федор, работает в службе безопасности «Распутина» начальником смены. Юрий — адвокат.

Федор внимательно посмотрел на адвоката и сказал:

— Ваша фамилия Гордеев?

— Да, — удивился Гордеев. — Разве мы знакомы?

— Не совсем. Вы однажды представляли в суде моего младшего брата, Виталия Аксентьева. Это было дело против местного РЭУ.

— Я помню, — отчего-то заулыбался Гордеев. — Он с балкона упал.

— Точно.

— Ну раз вы почти знакомы, тем лучше, — вернул их к действительности Денис. — Федя, расскажи нам, что вообще на белом свете происходит.

— Черт его разберет, — сказал Федор Аксентьев. — Понаехали фээсбэшники, чего-то в компьютерах ищут. Связано это с вашим делом или нет — я не знаю.

— А кто ими руководит, ты зафиксировал?

— Ну корочку-то он мне под нос сунул. Какой-то Игнатьев, Виктор Викторович. Майор.

— Это по нашу душу, — вздохнул Гордеев. — Игнатьев — майор из следственного аппарата ФСБ, он и ведет расследование по Турецкому. Мне, представь, Денис, до него достучаться до сих пор не удалось.

— Ладно, — сказал Денис, — потом об этом поговорим. — Ну-ка, друг Федя, ты ведь работал ночью, когда у вас культурно отдыхал следователь Генпрокуратуры Александр Борисович Турецкий?

— И рад бы сказать, что нет, — грустно улыбнулся Аксентьев, — но — грешен.

— Так вы его помните? — обрадовался Гордеев. — Турецкого?

— Нет, конечно. Вы вообще представляете себе, сколько у нас клиентов за ночь?! Кое-каких постоянных я знаю худо-бедно, но ведь он не из завсегдатаев, насколько я понял.

— Это откуда же вы сделали такой вывод? — наседал Гордеев. — И откуда вообще тогда узнали, что Турецкий у вас был?

— Так из газет же! Там чего только не узнаешь! А потом, фээсбэшники сегодня ведь не первый раз приезжали. Как вашего следователя с трупом в машине нашли и девчонку нашу идентифицировали — мигом к нам. Все пленки наружного и внутреннего наблюдения скопировали.

— Федя, ты же нам можешь их показать, верно? — включился Денис.

Гордеев не смог не оценить, как всего в нескольких словах частный сыщик отрезал секьюрити все пути к отступлению. Было в интонации Дениса нечто магическое, отчего те свидетели, с кем он проводил допросы, очные ставки или даже просто «дружеские беседы», неизменно отдавали ему все, что требовалось.

— Показать их я, конечно, покажу, — сказал секьюрити Федя, — да только это пустая трата времени. Там ничего нет. И из клуба он выходил один. Никифоровой с ним не было. Возможно, она потом к нему присоединилась, когда он со стоянки отъехал. Вполне может быть, она сама не хотела светиться — ну чтобы на работе знали, я имею в виду…

— А что, это у вас в порядке вещей, — поинтересовался Денис, — что стриптизерша вместе с посетителем уезжает?

Федор пожал плечами:

— А кого колышет, что она в свое свободное время делает, когда работа закончена? Но при этом, мужики, я повторяю, нет ни единого кадра, где ваш Турецкий был бы не один.

— Как это нет, — не поверил Денис, — да быть такого не может! Сколько у тебя камер?

— Всех вместе, и внутри и снаружи, — около пятидесяти.

— Сколько?! Ты шутишь, что ли?

— Если точно, сорок восемь, — невозмутимо сообщил Федор.

Денис и Гордеев посмотрели друг на друга.

— Я не верю, — сказал Гордеев.

— Я тоже, — подтвердил Денис.

— Даю слово.

— А… на хрена столько?

— Ради таких вот криминальных случаев. Наш клуб — это же не один танцзал, там много всяких помещений, и все их нужно отслеживать.

— А также, — добавил Гордеев, — отслеживать отслеживающих.

— Ну… вроде того.

Но Денис все никак не мог успокоиться:

— И что же, ни одна из этих полусотни камер не зафиксировала Турецкого?! Ты что, дорогой, нам тут втираешь?

Федор примирительно выставил перед собой ладони:

— Денис, не шуми. Турецкий ваш на пленках есть. При входе, например, в заведение — через металлоискатель. В туалете. У бара. Но и только. И все время — в гордом одиночестве.

— Ну и ну, — пробормотал Денис. — Эй, любезный, чаю нам принесите еще!

— Думаю, фээсбэшники то же самое сказали, — вставил Гордеев, вспомнив, как Турецкий в Лефортове ему говорил, что беседовал со своим информатором в мертвой зоне.

— Что они сказали? — не понял Денис.

— Они сказали: «Ну и ну».

— Слушай, умник, чем мысли фээсбешников читать, ты, может, подумаешь лучше, как своего подопечного из тюрьмы вытащить?!

— Я только об этом и думаю, — вспылил Гордеев.

— Мужики, — несколько смущенно сказал секьюрити, — я, с вашего позволения, поел бы чего-нибудь, а то с утра…

— Да, Федька, извини, конечно! — спохватился Денис, мгновенно остывая. — Кстати, Юрец, а сколько Турецкий времени пробыл в клубе?

— По его словам, полтора часа…

Пока Денис с Федором обсуждали варианты «продолжения банкета», Гордеев обдумывал сложившуюся ситуацию. Что-то тут было не так. Либо Турецкому с его информатором чудовищно повезло, что они не попали в кадр, либо… Либо что?

— Федор, — сказал Гордеев спустя некоторое время, — а есть у вас мертвые зоны?

— То есть? — Секьюрити уплетал уже филе судака.

— Такие места, где Турецкий мог беседовать со своим человеком, не будучи засвеченным? — Гордеев помнил, что Турецкий сам назвал это «мертвой зоной». — Может быть, туалеты?

— Туалеты — нет, там тоже установлены камеры…

— Никогда не пойду в «Распутин», — немедленно вставил Денис. — У вас же даже отлить без посторонних глаз нельзя!

— Но есть отдельные кабинеты, в которых съемка не ведется, — продолжил Федор.

— Ага, — сказал Гордеев.

— Но опять-таки, повторяю, ваш следователь ими не пользовался. Вообще-то именно после нескольких громких историй наш «Распутин» буквально нашпиговали видеокамерами, уж поверьте на слово, это моя работа как-никак.

— Федор, — сказал Гордеев, — ну а если бы вы сами с кем-нибудь встречались в «Распутине», вы смогли бы обойти камеры, стать для них невидимым?

— Не-а. — Секьюрити с удовольствием сделал большой глоток минеральной воды. — Разве только я бы камеры вообще отключил. Но это невозможно сделать незаметно и безнаказанно.

— Вот! — воскликнул Гордеев. — К этому я и веду! Они же когда-то выключаются, камеры-то! Кассеты заканчиваются, их нужно менять. А это происходит одновременно?

— Разумеется…

— Камер всего, вы сказали, около пятидесяти, внутри клуба сколько? Порядка тридцати, сорока, так?

— Примерно…

— А операторов тоже тридцать или сорок?

Рука Федора, сжимающая вилку с лакомым кусочком филе, замерла в воздухе. Денис улыбнулся: он уже понял, куда клонит Гордеев.

— Значит, человек, который в курсе дела, когда меняется пленка и как ее меняют, может перемещаться по залу в эти самые «мертвые» для видеосъемки минуты?!

Федор все же положил кусочек рыбы в рот и тщательно его пережевывал, глядя себе в тарелку. Молчал не меньше минуты. Потом сказал:

— Да, но откуда вашему Турецкому знать эти минуты? А случайность такого рода невозможна.

— А Турецкий и не знал, — сказал Гордеев. — Знал второй человек — тот, с которым он встречался. И объяснение этому только одно: этот второй — ваш сотрудник.

— Вот же ж… — тихо сказал Федор. Он вытащил телефон и набрал комбинацию цифр, потом сказал в трубку не здороваясь: — Они уже уехали? Отсигналь мне, когда все закончится. — Федор поднял смущенный взгляд на Гордеева и Дениса: — Придется подождать, они еще там.

— Стоп-машина, — сказал Денис. — Ты сказал в самом начале, что фээсбэшники приехали и в компьютерах роются?

— Ну да…

— Они нас опередили, — грустно резюмировал Гордеев.

— Я не понимаю… — пробормотал Федор.

— Да что тут понимать! — возмутился Денис. — Они ищут информатора Турецкого среди твоих сотрудников. Совершенно очевидно, что они пришли к тем же выводам.

Гордеев вскочил на ноги.

— Поехали в «Распутин»! Я хоть попробую поговорить с Игнатьевым.

— Нет, ребята, — Федор выставил руки вперед, как бы загораживая им путь. — Вы же меня так подставите! Комитетчики сразу же усекут, что это я вас навел!

— Ну так езжай вперед, велика важность! — заявил Денис, и Федор немедленно воспользовался советом: схватил со стола салфетку и бросился к выходу. — И ни хрена ты нас не навел, тугодум несчастный, — крикнул ему вдогонку Денис.

Тот только махнул рукой: отстань, мол, не до того сейчас.

По дороге адвокат позвонил Грязнову-старшему:

— Вячеслав Иванович, это Гордеев. Есть кое-какой след, но, похоже, ФСБ нас опередило.

Начальник МУРа выругался так, что сотовая связь еле выдержала. Его любовь к органам госбезопасности была хорошо известна.

— Я немного лажанулся, надо было прежде вас попросить. Вы можете узнать, кто такой майор Игнатьев и на какой козе к нему подъезжать?

— Попробую, — буркнул начальник МУРа. — Сколько времени есть?

— Минут пятнадцать…

Грязнов-старший выругался вторично и отключился, а Гордеев выругал себя самого: ведь можно же было и гораздо раньше насчет Игнатьева справки навести, в самом деле.

Когда Гордеев уже парковался возле «Распутина» (зафиксировав, что три черных «ауди» с фээсбэшными номерами были по-прежнему здесь), Вячеслав Иванович наконец перезвонил.

— Значит, так. Все могло быть и хуже. Игнатьев Виктор Викторович, тридцать девять лет, толстый, активный, вдумчивый, короче — полный мудак на нашу голову.

— Ну спасибо, утешили, — поблагодарил Гордеев, глядя, как уже припарковавшийся Денис направляется к нему.

— Но это ничего. Главное, что он — подчиненный Иванчука. Знаешь Иванчука?

— Шахматист, кажется, такой есть, — неуверенно сказал Гордеев, понимая всю абсурдность этого тезиса: майор ФСБ Игнатьев — подчиненный международного гроссмейстера Иванчука. Высший класс работа, ничего не скажешь.

— Сам ты шахматист! Иванчук — это полковник такой в ФСБ, единственный приличный там человек, по крайней мере, мне других не встречалось. Как-то работали вместе… А что еще более ценно — он с Турецким вместе работал, на деле об авиакатастрофе,[4] слышал? Да не важно это все! Важно, что Иванчук — босс Игнатьева, счастливое совпадение. Но он сам сейчас в больнице, в ЦКБ, не знаю, что с ним случилось. Мне обещали, что ему передадут, что я звонил. Я с ним переговорю, и тогда, может, дело в другом режиме пойдет, не так жестко. Усек?

— Усек. А что с Игнатьевым, как мне себя вести?

— Нахами, — посоветовал начальник МУРа.

— То есть? — опешил Гордеев.

— Нахами и все. Это его выбьет из колеи до того момента, пока мы Иванчука не подключим. И знаешь что? Можешь ему даже по морде съездить.

— Вячеслав Иванович, вы в своем уме?!

— Делай что говорю, — рассердился генерал. — Дай толстяку в морду, от него не убудет.

— Я же лицензию потеряю! — взвыл Гордеев.

— Я тебя к себе на работу возьму, если что, — посулил Грязнов-старший. — Ты же следователем был когда-то, значит, и опером потянешь. Подучишься, конечно, немного…

— На сто долларов в месяц?!

— Ты Турецкого хочешь вытащить или нет, умник? Тогда слушайся старших.

…Когда Гордеев поднимался по ступенькам в «Распутин», в глаза ему бросилось объявление:

… ПРОВОДИТСЯ ПОСТОЯННЫЙ НАБОР ТАНЦОВЩИЦ

Минимальная з/п $2000.

Бесплатные услуги:

— маникюр/педикюр

— терапия

— солярий

— визажист

Справки по телефону…

Едва они с Денисом вошли внутрь, предъявив свои корочки, их встретил пронзительный вопль:

— А сейчас пятьдесят ошеломляющих танцовщиц на ваших глазах снимут с себя новейшую коллекцию мужских костюмов «Патрик Хелман»! Вау!

Гордеев даже чуть присел, настолько это было неожиданно — в середине дня, едва войдя с сырого воздуха в полутемное помещение, услышать вот такое. А Денис захихикал и схватил его за локоть.

— Да не так, не так! — раздался рассерженный вопль. — Ты можешь тенором, тенором, я говорю, а не фальцетом?! Ты что, педик, что ли?!

— Я мороженого переел, простудился…

— А мне плевать! Не можешь тенором, выкатывайся к чертовой матери!

— Могу!

— Так давай!

— А сейчас пятьдесят ошеломляющих танцовщиц на ваших глазах…

— Тенором, твою мать!!!

— А сейчас пятьдесят…

Это была репетиция какого-то грядущего действа.

Кругом кипела работа. Почему-то переносились столики с места на место, шел монтаж новой сцены, иллюминации. Классические «люди в черном» — порядка десяти секьюрити — неподвижно стояли по периметру главного зала. Вот появился Федор, окинул происходящее придирчивым взглядом и скрылся в мужском туалете. Денис с Гордеевым немедленно направились туда.

— Мы тут сами смахиваем на двух педиков, — доверительно шепнул Денис.

— Пошел ты…

— Люблю, когда ты ругаешься, дорогой, — нежным голоском проворковал Денис.

В туалете Федор мыл руки. Не глядя в их сторону, пробормотал:

— Спуститесь этажом ниже, через бильярдную — выход к компьютерному залу. Игнатьев там.

Гордеев так и сделал, а Денис, на всякий случай, остался в бильярдной.

Гордеев без стука вошел в помещение, освещенное по всему периметру лампами дневного света. Компьютеров здесь было всего два, они стояли рядом, и за одним из них трудился толстый человек лет под сорок с выпяченной верхней губой. Гордеев заметил еще одну дверь, она вела в помещение, где контролировалась аппаратура для видеосъемки. Толстяк что-то бесконечно переписывал с компьютера, меняя дискеты и диски один за другим.

— Виктор Викторович, — негромко сказал Гордеев, и толстяк вздрогнул, как от удара плетью. Очевидно, он был уверен, что он тут совершенно один. — Вы думаете, вы взяли след, да? — насмешливо поинтересовался Гордеев.

— А… вы кто? — опешил Игнатьев. — Вы как сюда вошли?

— Допустим, вы участвуете в соревнованиях и обогнали бегуна, занимающего вторую позицию, — быстро проговорил Гордеев. — Какую позицию вы теперь занимаете? Отвечать не раздумывая!

— Первую, — машинально ответил Игнатьев. — Но…

— Неправильно! Вы обогнали второго бегуна и заняли его место, так что вы теперь на второй позиции. Попробуйте не ошибиться во втором вопросе.

— Да остановитесь же! — разозлился Игнатьев, поднимаясь на ноги. — Я вас сейчас арестую!

— Кишка тонка. Я член Московской коллегии адвокатов. За что вы собираетесь меня арестовать, любезный Виктор Викторович? Это я выдвину против вас обвинение, что вы мешаете мне получить доступ к информации о моем подзащитном.

— А, — свиные глазки майора сузились. — Кажется, понял… это вы защищаете Туре…

— Может быть, у вас получится с другим вопросом? У отца Мэри есть пять дочерей: Чача, Чече, Чичи и Чочо. Вопрос: как зовут пятую дочь? Отвечайте не раздумывая, от этого зависит ваше здоровье.

— Что?! Да как вы смеете…

— Отвечайте, Виктор Викторович, — неожиданно ласковым голосом сказал адвокат, — ну пожалуйста… — Гордеев даже умоляюще сложил руки. С одной стороны, ему было страшновато: все-таки с огнем играл, с другой — он уже искренне забавлялся.

— Ну… может быть, Чучу?

— Конечно нет, тупица вы эдакий! Вспомните условие: «У отца Мэри пять дочерей». Конечно же ее зовут Мэри.

— Послушайте, вы, — прошипел побагровевший Игнатьев, — во-первых… во-первых… — Возмущение его было столь велико, что он не мог выбрать какую-то одну причину. Он сунул правую руку в карман.

Черт его знает, что там фээсбешники носят в карманах…

Гордеев быстро подошел вплотную и коротко ударил его под вздох. «Что я делаю, а?! — подумал Юрий Петрович, восхищаясь собственной наглостью. — Может, я камикадзе? Завтра буду соседом Турецкого по камере. Грязнов сказал: нахамить. Я и нахамил. Пожалуй…»

Игнатьев тем временем как рыба ловил ртом воздух, опрокидываясь обратно в компьютерное кресло. Правая рука выскочила из кармана, роняя на пол компактный электрошокер.

Ага, не зря мы его приложили…

— Давайте как-нибудь побеседуем в более официальной обстановке, — шепнул Гордеев в розовое ухо майора. — Скажем, вызовите меня на Лубянку как защитника господина Турецкого. Я буду просто счастлив.

Гордеев пулей выскочил в бильярдную и показал Денису, что надо сматываться. Вскоре они были уже на улице в своих машинах и разъезжались в разные стороны.

Через несколько минут оголтелой езды куда глаза глядят (точно сегодня напьюсь, решил Гордеев) его подрезал неизвестно откуда выскочивший джип Дениса. Выскочил и стал намертво. Денис вышел из машины и подошел, весело покручивая ключи на пальце.

— Юрка, ты так и не сказал, что там случилось с этим парнем?

— С каким еще парнем, — буркнул Гордеев, намертво вцепившийся в руль. — Я от вашей семейки с ума сойду.

— С тем, которого ты защищал, — напомнил Денис. — С Фединым братом, иск против домоуправления, помнишь? Вы его выиграли?

— А, — хмыкнул Гордеев, — выиграли, выиграли. Доволен?

— Ну расскажи, — не отставал Денис. — А я тебя ужином угощу. А знаешь что? Поехали назад, в «Крымский»! Чем плохая мысль?

Гордеев подумал, что мысль, в самом деле, вполне достойная, в подтверждение чего официант с внешностью английского дворецкого оказался абсолютно счастлив их повторному визиту. Они не стали изобретать велосипед и повторили свой же дневной заказ, только поменявшись блюдами.

— Там действительно забавная история приключилась, — поделился наконец Гордеев. — Этот тип, младший брат Федора, он, видишь ли, поздно ночью не мог никак заснуть, решил полазить по порносайтам в Интернете.

— Законное дело, — одобрил Денис.

— А кто спорит? В общем, полазил так, что кровь заиграла, и парень сильно возбудился. Угадай, что он сделал? Что вообще делают в таких случаях?

— Не заставляй меня произносить это вслух. И не порть аппетит.

— Да я и сам с удовольствием скажу, — пожал плечами Гордеев. — Он вышел на балкон, чтобы слиться в экстазе с природой. А дело, между прочим, было зимой…

— Ого!

— Зато балкон был застекленный, жил парень на третьем этаже. Ну он створку открыл, подумал-подумал и встал на табуретку, дабы балкон не запачкать. Но потерял равновесие, как бы это сказать… от удовольствия, понимаешь?

Денис кивнул.

— И совершенно голый, бедняга, упал вниз, слава богу, в сугроб, так что ничего не сломал, не вывихнул. Дальше самое интересное. Приходит он в себя, возвращается в подъезд, напоминаю: в чем мать родила. Вид у него такой сумасшедший был, что консьержка его просто не узнала, да еще и отметелила шваброй. Бровь рассекла. Как Леннокс Льюис Виталию Кличко. Уж не знаю, как он домой попал, но не скоро и подморозил себе кое-что.

— Так ты выиграл дело или нет? — Денис уже стонал от смеха.

— А то. Речь свою в суде я начал так: «Дамы и господа. Как говорили великие русские физиологи, что естественно, то не безобразно…» — Гордеев хотел было вытереть руки, но обнаружил, что салфетки на столе кончились. Он сунул руку в карман пиджака за носовым платком, но, к собственному удивлению, вытащил газету. Это были «Известия», которые ему давеча всунул Турецкий.

— Ты чего, Юрка? — сказал Денис, заметив, насколько Гордеев переменился в лице.

Он лихорадочно разворачивал «Известия». Где же эта чертова статейка?!

— Денис, смотри…

«Наше исследование позволяет предположить, что в основе некоторых качеств личности лежит генетическая структура, а эти качества играют важную роль в том, появятся ли у человека вредные привычки, такие как курение, и сможет ли он от них отказаться», — отмечает д-р Элбоу, который возглавлял исследование.

Ученым еще предстоит разгадать, почему определенные типы генов влияют на качества личности, но кое-какие путеводные нити у них уже есть…»

— Ты понял?!

— Ничего не понял, — честно сказал Денис.

«Не столь сильная взаимосвязь была выявлена между одним из вариантов другого гена — рецептора допамина D4 — и экстравертным типом личности. Люди, в организме которых присутствует этот ген, также склонны к курению и употреблению наркотиков…»

— Теперь ты понял?!

— Да ни хрена я не понял! — возмутился Денис.

— Доктор Элбоу!!!

— Ну и что?

— Доктор Элбоу, я тебе говорю!

— Да слышал уже, — разозлился Денис. — Какого черта ты заладил?!

— Элбоу — как это переводится?

— Почему это вообще должно переводиться? Ну ладно, элбоу — это локоть.

— Вот именно! Элбоу — это Локтев.

— Ты объяснишь наконец?

— Подожди, сперва дочитаю… Ох уж этот Турецкий, с его загадками!

«Ученым еще предстоит разгадать, почему определенные типы генов влияют на качества личности, но кое-какие путеводные нити у них уже есть. Тип 5HTT-LPR влияет на уровень активности серотонина, а этот гормон помогает человеку контролировать такие эмоции, как беспокойство и подавленность.

Типы рецептора допамина D4 влияют на реакцию мозга на допамин — сигнальную молекулу, которая тесно связана с поведением, характеризующимся стремлением к новизне и удовольствиям.

«Около половины случаев заболеваемости раком можно было бы предотвратить, если бы люди изменили свой образ жизни. Поэтому поиск путей изменения поведения — это один из наших ключевых приоритетов, — подчеркивает профессор доктор Элбоу. — Это исследование показывает, что некоторые люди особенно склонны к нездоровому образу жизни, который, как мы знаем, может быть причиной рака. У этих людей может быть повышенная сопротивляемость традиционным методам профилактики и лечения, и, возможно, к ним требуется более тонкий подход, например особая антинаркотическая (антитабачная, антиалкогольная) терапия, специально подобранная для их типа личности».

Денис уже отчаялся что-то силой вытащить из адвоката и просто терпеливо, а точнее, нетерпеливо ждал.

— Где нашли Турецкого? — риторически вопросил Гордеев.

Денис обиженно молчал, и отвечать пришлось самому.

— Турецкого нашли на Ярославском шоссе. А точнее? На стоянке гипермаркета «Москарт», который, по стечению обстоятельств, открывался в тот же день. Турецкий говорит, что узнал об этом уже после, из газет. Из газет! — подчеркнул Гордеев. — Черта с два. Он же мне, дураку, таким образом подсказывал…

— Самокритично, — одобрил Денис.

— …А я не понял. И тогда он мне газету с этой белибердой всунул — про то, что пристрастие к наркотикам и алкоголю определяется их генами. И в той же газете есть интервью с руководителем Департамента потребительского рынка и услуг правительства Москвы по поводу открытия «Москарта», в котором он распинается, как это здорово. И знаешь, как зовут этого чиновника? Локтев. Анатолий Евгеньевич Локтев.

— Совпадение, — отозвался Денис не совсем равнодушным тоном.

— Черта с два. Ты что, Турецкого не знаешь? Это как раз в его духе — такую головоломку подкинуть. Вот, пожалуйста:

«В субботу 20 апреля в Москве на Ярославском шоссе откроется первый отечественный гипермаркет сети „Москарт“. Как сообщил руководитель Департамента потребительского рынка и услуг правительства столицы Анатолий Евгеньевич Локтев, в создание гипермаркета, аналогов которому ни в Москве, ни в России пока не существует, вложено 28 миллионов долларов…»

— Ну и так далее, — свернул газету Гордеев. — Тридцать, блин, миллионов, а?!

— Двадцать восемь. Так ты думаешь, этот Локтев и тот доктор Элбоу, они кто? Они вообще как-то связаны? Или это один и тот же человек? Днем — московский чиновник Локтев, а ночью — доктор Элбоу?

— Не знаю. Вот и тебе работенка, Дэн, перепала. Займешься этим? Отработай, пожалуйста, возможную связь между ними. Я шестым чувством чую, тут что-то есть…

Гордеев созвонился с Федором Аксентьевым и поинтересовался, как дела в «Распутине». Оказалось, что фээсбэшники уехали, а больше новостей не было.

— Просматриваю видеозаписи по новой. Пока ничего.

Гордеев понял: речь идет о том, что Федор пытается понять, кто же из персонала замешан в этой истории. По мобильной связи говорить все открытым текстом было небезопасно.

— Звоните мне, как только что-то найдете.

— Разумеется, — хмыкнул Федор. — Это в наших общих интересах.

После разговора с секьюрити адвокат позвонил жене Турецкого и попросил разрешения приехать. Он общался с ней только единожды после ареста Турецкого, но то, скорее, было просто дружеское движение — поддержать супругу Александра Борисовича в нелегкую минуту. Впрочем, как показалось тогда Гордееву, оправившись от первого шока, Ирина Генриховна говорила о происшедшем с ее мужем даже с некоторым ехидством. Что, по наблюдениям адвоката, ни секунды не позволяло ей усомниться в том, что все закончится благополучно. Странная смесь нигилизма, подхваченного некогда у собственного ветреного супруга, и изрядного оптимизма (вероятно, оттуда же) делала эту женщину удивительно привлекательной. Гордеев виделся с ней пару дней назад, как только узнал о несчастье, случившемся с Турецким, и даже еще до того, как последний изъявил желание видеть Юрия Петровича своим адвокатом. Сейчас же во встрече назрела техническая необходимость: у адвоката появились конкретные вопросы.

Ирина Генриховна заканчивала занятия в своей музыкальной школе к восьми вечера и Гордееву предложила подъехать к ней домой, на Фрунзенскую, к десяти часам.

— Я могу заехать за вами на работу и отвезти домой, — немедленно предложил адвокат и друг семьи.

— Нет нужды, — последовал величественный ответ, — я на колесах.

Интересно, подумал адвокат и друг семьи, очень интересно. Значит, ее кто-то подвозит? Как бы это поделикатней выяснить. На всякий случай.

Итак, к десяти вечера Гордеев подъехал на Фрунзенскую и застал там все как всегда: дочь Турецкого Нинка трещала с кем-то по телефону, а сама Ирина Генриховна невозмутимо занималась домашним хозяйством, разогревала поздний ужин для встречи гостя. Гордеев подумал было захватить бутылку хорошего вина для улучшения контакта, но решил, что в данных обстоятельствах это все неуместно. Кстати, недалеко от подъезда стояла «Нива» Турецких. Гордеев не упустил случая приложить руку к капоту: мотор был теплым. Значит, в отсутствие мужа Ирина Генриховна пользуется его машиной. И никто ее не подвозит. Сама себя она подвозит.

Ужин оказался хоть и не первой свежести, но вполне на высоте — просто бефстроганов с картошкой, изумительно просто и вкусно.

— А вы все холостяк, Юра? — поинтересовалась Турецкая.

Последовал утвердительный кивок.

— Не надоело?

Последовал неопределенный жест.

— Хотите, познакомлю с очаровательной женщиной?

— Э… гм… — удивился адвокат. — Я ведь к вам, собственно, по другому делу.

— Помню, — хладнокровно сообщила жена арестанта. — Добавки?

— Нет уж, спасибо. Ужин, говорят, надо врагу отдавать…

— В смысле? Какому еще врагу?!

— Ну по пословице: завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин…

— Понятно, это вы о правильном образе жизни. Но, знаете, с таким чревоугодником, как мой муж, очень сложно правильно питаться.

— Надо отдать должное Александру Борисовичу, — дипломатично высказался Гордеев, — на нем это никак не сказывается… И на вас тоже, конечно, — спохватился он.

— Мерси. Так зачем пожаловали? Можете чем-то обрадовать соломенную вдову?

— Кое-какие подвижки есть, — подтвердил Гордеев. — Я сегодня немало времени провел с другим святым семейством — с Грязновыми, старшим и младшим, и должен сказать, это уже дало определенные результаты.

— Результаты? Неужели? — недоверчиво прищурилась Турецкая. — Наверное, Славка Грязнов научил вас, как Турецкому незаметно в камеру бутылку коньяка передать.

— Ну зачем вы так? — делано возмутился Гордеев. — Это мы, положим, и сами умеем… Фу-ты, я же не то совсем хотел сказать!

— Ладно уж. Хотите кофе?

Они перешли в гостиную, и Гордееву было позволено расположиться на любимом диванчике Турецкого. Он приступил к расспросам. Гордеева интересовало все, что с Турецким происходило в последние дни. Все неординарное.

— Да ничего неординарного не было. Все как обычно. Задерживался на работе. Выпивал с Грязновым.

— Были какие-нибудь странные телефонные звонки, что-нибудь другое, что вызвало повышенные эмоции Александра Борисовича?

После некоторых раздумий Турецкая покачала головой. И добавила:

— По крайней мере, я не помню. А почему бы вам у него самого об этом не спросить?

Гордеев отставил кофейную чашечку в сторону.

— Видите ли. Сложилась немного странная ситуация. Александр Борисович по каким-то своим служебным соображениям не может мне сказать всего, что меня интересует.

— Обратитесь к Меркулову. Не мне же вас учить?! — возмутилась Турецкая.

— Безусловно, вы правы. Я уже говорил с Константином Дмитриевичем и еще буду это делать по мере необходимости. Однако Турецкий — не единственный его подчиненный, и Меркулов не может быть в курсе всех нюансов. А в работе, которую я провожу сейчас, важны именно они. Мне надо за что-то зацепиться.

— Боюсь, я не совсем вас понимаю.

— Ирина Генриховна, я же не сыщик и не следователь. Передо мной не стоит задача распутать конкретное уголовное преступление, в котором так или иначе оказалось замешано имя вашего мужа. Я — адвокат, крючкотвор. Мне нужна причина, по которой его можно будет, как минимум, вытащить из Лефортова.

— Спрашивайте, Юра, все, что вам нужно знать. Сейчас, в частности, и в любое время вообще.

По тону женщины Гордеев понял, что его слова попали в цель и она наконец прониклась важностью его миссии. Мысленно он «распустил галстук», его сковывали некоторые непонятные официальные отношения, которые в этом странном деле почему-то и так имели место между ним и Турецким, а тут, если еще и жена его будет отбрыкиваться… Впрочем, нет, к такой элегантной женщине это слово неприменимо. Хотя Гордеев настойчиво гасил в себе все чувственные рецепторы, он все же не мог в сто первый раз не отметить, насколько хороша жена у Турецкого. Стоит ли вообще в его положении смотреть «налево»? Впрочем, у женатых свои причуды, нам их не понять…

— Ирина Генриховна, вспомните, с кем общался Александр Борисович в течение последней недели перед известными событиями.

— Перестаньте называть меня по отчеству!

— Слушаюсь, Ирина Генриховна, — шутливо отрапортовал адвокат и друг семьи.

— Это все-таки непосильная задача, — потерла лоб Ирина. — У него же в производстве одновременно куча дела, он постоянно кого-то допрашивает, с кем-то встречается… Если бы я была его секретаршей… и то это было бы затруднительно.

— Попытайтесь вычленить лишь то, что выбивалось из привычного фона. Я понимаю, что вы давно привыкли к суете, которая происходит вокруг работы мужа, но мне сейчас как раз и нужно найти моменты, которые не вписываются в эту суету. Вполне возможно, происходило нечто такое, чему и вы, и ваш муж не придавали значения, но что повлияло на ход событий. Скажем, не происходило ли чего-то экстраординарного у вас дома, может быть, с вами или с дочерью?

— Вы называете это суетой? — усмехнулась Турецкая. — По-моему, когда звонят в три часа ночи, это не суета, а хамство.

— Но вы же сами говорите, что мужу свойственно задерживаться на работе в Генпрокуратуре, — возразил Гордеев.

— Он дома был, — возразила Турецкая. — Это не он звонил, а ему звонили! Наверняка какая-то женщина. Совсем стыд потерял.

— Ага. Когда это было?

Турецкая подумала и сказала:

— За сутки до того, как он… до всего этого кошмара.

— Значит, звонок был в ночь, когда Александр Борисович последний раз ночевал дома?

— Да…

— Звонили по городскому телефону или по мобильному?

— В том-то и дело, что по городскому. Меня это вообще взбесило. А зачем же тогда ему три мобильных?! Вы знаете, Юра, что у этого сумасшедшего — три мобильных телефона?!

— Знаю, — кивнул адвокат. — Один — для семьи, один — для Грязнова и Меркулова и еще один — для остального человечества, как он говорит.

— Вот именно — для остального человечества! Пижон несчастный.

— Так что там с этим ночным звонком?

— У нас есть правило: домашний телефон всегда на ночь отключается, просто чтобы никто ночью нас не дергал. На всякий случай один из мобильников он кладет в карман пижамы и включает вместо звонка режим вибрации. Извращенец, — не без нежности добавила Турецкая.

— Понятно. И что случилось в тот раз?

— Я же говорю, почему-то зазвонил домашний! Долго звонил. Я проснулась. Нинка проснулась. Наконец даже Александр пришел в себя и снял трубку.

— Но вы же сказали, что он был отключен, я не понимаю, как он мог звонить?

— Я сказала: обычно отключен. Но не в этот раз.

— Почему?

— Потому что его просто не выключили! — воскликнула Турецкая.

— Так, — умиротворяюще поднял руки адвокат. — Давайте успокоимся, сосредоточимся и все, не торопясь, вспомним. Хорошо?

— Ладно, ладно!

— Ирина, посмотрите на меня.

Она подняла голову, и тут только Гордеев увидел, что глаза женщины наполнены слезами. Надо отвлечь ее, заставить говорить и что-нибудь делать, подумал он.

— Ирина, сделайте еще кофе, пожалуйста.

Турецкая встала, и они снова перешли на кухню.

— Кто обычно отключает телефон?

— Я, конечно…

— Понятно.

— Но если Саша дома, то он, потому что он позже всех ложится.

— Ага! Но ведь он был дома?

— Вот именно, — подтвердила женщина. — А я о чем говорю?

— И он не выключил телефон?

— Выходит, так.

— Наверно, обычно он вообще забывал это сделать, верно? — сказал Гордеев, в глубине души надеясь на противоположный ответ.

— Я бы так не сказала.

— Хорошо. Можете припомнить подобные случаи?

Турецкая подумала.

— Ну хотя бы раз или два забывал?

— Пожалуй, нет…

— Значит ли это, что телефон им не был отключен намеренно?

— Вот уж не знаю. Вы юрист, сами делайте выводы.

— Хорошо. Тогда вернемся к звонку. Вы сказали, что проснулись все, прежде чем Александр Борисович подошел к телефону?

Турецкая покусала губы, задумалась.

— Ну так что же? — поторопил ее Гордеев.

— Не совсем так.

— Объясните.

— Я припоминаю, что мы лежали, телефон звонил, и я требовала, чтобы он взял трубку, а он все этого не делал.

— Почему? Что он говорил?

— Говорил… говорил, что, наверно, не туда попали и сейчас звонить перестанут и нечего вообще вставать.

— Но телефон звонил, верно?

— Нет, — вспомнила Турецкая. — Он действительно перестал. А потом опять начал. И опять перестал. И опять позвонил. И тогда Саша наконец подошел.

— Выходит, через два звонка на третий, — уточнил Гордеев.

— Вы думаете… это было так условлено? — сообразила Турецкая.

— Пока не знаю, но очень вероятно. Турецкий должен был телефон отключить, но этого не сделал. К первому звонку не подошел, хотя аппарат недалеко от постели, насколько я понимаю…

— Да.

— О чем был разговор, вы слышали? Или, может быть, он выходил в другую комнату?

— Нет, не выходил. Он же видел, что я не сплю. Только Саша вообще ничего, по-моему, не говорил. Он сказал «алло», потом что-то уточнил и положил трубку.

— Что именно уточнил, попытайтесь вспомнить.

— Кажется, время…

Турецкий уточнил время за сутки до истории в «Распутине», подумал Гордеев. Это что-нибудь да значит.

— И какое же время он назвал?

— Он ничего не назвал. Он переспросил: «Во сколько?» И все. Понимаете?

Гордеев кивнул. Это могло значить многое, а могло и не значить ничего. Его кофе давно остыл, но Юрий Петрович все рассеянно водил в нем ложечкой.

— Юра, — с сожалением сказала Турецкая, — я боюсь, вы придаете много значения этому пустяку. Может, Грязнов ему звонил, договаривался о какой-нибудь пьянке. Слава часто себе позволяет поздние звонки.

— Я проверю, — кивнул Гордеев.

Это мог быть и Грязнов, но все же едва ли звонок был случайным, Турецкий его явно ждал. И при этом не воспользовался мобильным, оставил включенным городской телефон. Почему? Ответ прост. Мобильный телефон легко прослушивать. При наличии определенных навыков это не составит для специалиста особого труда. Допустим, Турецкий действительно договаривался о встрече со своим информатором и хотел оставить это в тайне. А значит, перестраховывался и не воспользовался своими многочисленными мобильниками. Между прочим, не так давно разразился скандал, выяснилось, что базы московских номеров сотовой связи находятся в свободной продаже на черном рынке. А вот городской телефон крупного работника Генпрокуратуры вообще защищен от посягательств, его, конечно, тоже можно поставить на прослушку, но об этом неминуемо стало бы известно начальству Турецкого. А кто начальство Турецкого? Меркулов.

Гордеев посмотрел на часы: начало двенадцатого. Он извинился, вышел в другую комнату и позвонил сперва Грязнову, потом Меркулову. Оба разговора уложились в пару минут. Что и требовалось доказать: начальник МУРа своему приятелю ночью не звонил, а заместитель Генерального прокурора с большой долей уверенности заявил, что до того, как Турецкий был арестован, его телефон не прослушивался. Почему он был в этом уверен? А потому, что после ареста Турецкого его, Меркулова, уведомили господа из ФСБ, что телефон на прослушку теперь будет поставлен, если, конечно, он, Константин Дмитриевич, не возражает. Константин Дмитриевич счел это сущим идиотизмом (Турецкий в камере, кого слушать-то, жену, что ли, или дочку?!) и поэтому не возражал. Вреда никакого. Меркулов справился, как идут дела, и предложил обращаться по малейшему поводу, касающемуся Турецкого. Ответив на вопрос Гордеева, Грязнов поинтересовался, «заехал ли он в репу Игнатьеву», и удовлетворенно хмыкнул в ответ на слова адвоката о том, что он не может сейчас об этом говорить. А Меркулов предложил завтра встретиться.

Гордеев вернулся на кухню и посмотрел прямо в синие глаза хозяйке.

— Ирина, пожалуйста, ответьте мне еще на один вопрос, только говорите правду, даже если Александр Борисович просил вас этого не делать. Понимаете, что касается вопросов его защиты, он сейчас не может быть полностью адекватен, он, конечно, блестящий следователь, но в том, как вытащить его из Лефортова, я разбираюсь лучше его.

— Мне плевать, какой он следователь, — не мигая, сказала Ирина. — Прежде всего, он мой муж. Говорите, я скажу все, что знаю.

— Вы знаете, с кем Турецкий встречался в клубе «Распутин» в ночь на двадцатое апреля?

— Нет.

— Жаль, — вздохнул Гордеев, — жаль. Ну что ж, мне пора.

Уже в передней Ирина спохватилась:

— Так что же, Юра, познакомить вас с красивой женщиной?

— Валяйте.

Когда он вышел из подъезда и направился к своему «форду», то снова прошел мимо «Нивы» Турецких. Остановился и с досадой хлопнул себя по лбу. Он же ничего не спросил про машину. Так она, оказывается, жива и здорова? А Турецкий сказал, что пересел на служебную «Волгу», потому что тачка сломалась.

Гордеев вытащил мобильник и позвонил Ирине, но телефон не отвечал. Он поднял голову и посмотрел на окна: свет не горел. Легли спать и телефон отключили. Ну не будить же их теперь. Вот ведь, в самом деле, дурацкая у них семейная привычка!

Но свой телефон Гордеев все же использовал, только в этот раз звонил не он сам — звонили ему, это был Федор Аксентьев, начальник смены секьюрити из «Распутина».

— Юрий Петрович, надеюсь, я не поздно…

— Если адвокат подходит к телефону, значит, не поздно, Федор.

— У меня для вас две новости, хорошая и плохая. Прямо как в анекдоте про индейцев, знаете, едут два…

— Тогда начинайте с хорошей.

— Мы вычислили этого типа, который…

— Я понял, — оборвал Гордеев, — ничего конкретного по мобильному. Вы меня порадовали, Федя, вот уж спасибо так спасибо! Да, а плохая новость какая? — спохватился Гордеев.

— Он исчез.

Глава 3

Сыщики частные, и не только

В офисе детективного агентства «Глория» было пустынно. Компьютерный монстр Макс сидел в своем углу, скрывшись за огромным монитором. С первого взгляда Денис не смог определить, дурака он валяет, режется в игрушки или оттачивает свое хакерское мастерство. Все остальные сотрудники «Глории» были на заданиях и в командировках. Последним отчалил Николай Щербак, ему досталось расследовать похождения дочери-подростка одной богатенькой дамочки. Тетка была самоуверенная и какая-то душная, а дело и выеденного яйца не стоило: девица нафантазировала, что попала в аварию рядом с Большим театром и провела пару ночей в больнице. Видимо, девчонке и в голову не могло прийти, что все ДТП, тем более в центре города, регистрируются, равно как и пострадавшие, которых по «скорой» привезли в больницу. Денег на такой семейной «драме» много не заработаешь, а выслушивать вопли расстроенной мамаши о том, какая у нее хорошая девочка и какие у нее подлые друзья, сбившие доченьку с пути истинного, Денису совершенно не улыбалось.

— Зачем вам детектив? Вот справочные телефоны — о госпитализации больных и о несчастных случаях. Позвоните сами, и все узнаете.

— Но… Никакого ДТП рядом с Большим театром в тот день не было… — растерянно пролепетала мамаша.

— Вот видите, — обрадовался Денис, — возвращайтесь домой и заставьте свою дочь рассказать правду. Наверняка завалилась куда-нибудь с компанией на пару суток, а теперь сказки придумывает.

— Но как она могла?!

— Это уж вам виднее, дело домашнее — разберетесь.

Тем не менее клиентка, от которой Денис всеми силами пытался избавиться, настояла на том, чтобы ей выдали опытного сыщика и они убедились во всем на месте — съездили в больницу, в которой якобы лежала девушка, и проверили все архивные записи. Пришлось отправить Щербака. Грязнов-младший про себя чертыхнулся и подумал, не уйти ли им совсем в подполье, чтобы всякие «левые» клиенты не беспокоили? Надо было заниматься настоящими делами. Но надо же и деньги зарабатывать.

— Макс, ты занят?

— Что нужно, шеф?

— Поищи, пожалуйста, что есть в открытых источниках про Локтева Анатолия Евгеньевича из нашей мэрии.

Через несколько минут Макс доложил:

— Вот, пожалуйста. Локтев Анатолий Евгеньевич, руководитель Департамента потребительского рынка и услуг правительства столицы, активно участвует в программе «Уничтожим оптовые рынки — построим гипермаркеты!»

— Чего?

— Что слышал, — не слишком вежливо ответил подчиненный.

— Там что, так и написано?!

— Нет, это я аналитический поиск делаю, — хмыкнул Макс.

— Ну и с чего такая аналитика взялась?

— А что ты думаешь, они в мэрии забесплатно ларьки супермаркетами заменяют? К тому же про этого Анатолия Евгеньевича неоднократно писали, что он способствует строительству тех торговых сетей, в которых у руля стоят его школьные или институтские друзья. Денис, ты не мог бы подробней обрисовать ситуацию? Мы что, дело о коррупции расследовать будем?

— Да нет, у нас другая задача, — уклонился директор «Глории». — Инвестиции в эти гипермаркеты какого происхождения — наши или иностранные?

Максим попросил еще время на поиск информации. «Выплыл» из Интернета через час с небольшим:

— Вроде бы наши.

— А есть у этого Локтева какая-нибудь связь с зарубежными странами, с Великобританией например?

— Что, теперь шпионов будем ловить? — засмеялся компьютерный монстр. — Думаешь, стоит мидовскую базу данных взломать, чтобы узнать, как у него загранпаспорт проштампован?

— Сиди пока, отдыхай, что-нибудь попроще придумаем.

— Ладно, Денис, мне же интересно, колись, на что мы этого мужика щупаем?

— Гордеев халтурку подбросил. Нужно проследить его связь с английским ученым по фамилии Элбоу.

— Сейчас пороюсь.

Макс углубился в свои изыскания, потом радостно хлопнул себя по лбу:

— Слушай, у них же фамилии одинаковые! Элбоу по-английски значит «локоть». Тот локоть, этот Локтев!

— Это, эрудит, я и без тебя знал. И что это нам дает?

— Может, они родственники? — поковырял в носу Макс.

— Вот и проверь.

— Давай посмотрим, что на английского Локтева в Интернете есть. — Очередной поиск Макса занял несколько минут. — Надо же, дядечка такой именитый. На него в сети несколько сотен ссылок. Исследования в области генетики: ген — транспортировщик серотонина.

— Это еще что?

— Влияет на повышенную тревожность человека. Для людей с такими генами социальные контакты сопряжены со стрессами, и поэтому они ищут спасения в алкоголе, табаке и наркотиках, — бормотал Макс, считывая с экрана уже известную Денису информацию.

— Связь-то какая может быть между повышенной тревожностью людей, которую исследуют английские ученые, и взятками за строительство супермаркетов?

— Запросто. Это же бизнес. Конкуренция. Волчьи законы капитализма, забыл? Человек человеку волк.

— Ладно, умник, что конкретно предлагаешь?

— Например… например… — Макс задумался или сделал вид, что совершает напряженную работу мысли. Денис хорошо знал эту его манеру.

— Может быть, владельцы супермаркетов пытаются наработать клиентскую базу из лиц, склонных к алкоголизму. Ты видел, какие у них отделы с крепкими напитками? Там и Рокфеллер бы разорился, — наконец высказал свое предположение компьютерщик.

— Слушай, ври да не завирайся. Где ты алкоголиков видел, которые поглощают исключительно элитные напитки?

— Да ладно, это ж я так, в порядке мозгового штурма, — улыбнулся Макс.

— В порядке общего бреда, — вздохнул Денис. — Давай ближе к реальности, хорошо? Кстати, а прикладное значение может быть у этого британского открытия?

— Ну в лечении наркоманов-алкоголиков могут быть какие-нибудь подвижки?

— То есть тех, кто с этим серотонинным, или как его там, лечить, что ли, больше не будут?

— Может, им что-нибудь генно смоделируют, а? — продолжал фантазировать Макс. — Ты когда-нибудь от алкоголизма пробовал лечиться?

— Ты сегодня меня поражаешь своим необузданным воображением, — огрызнулся Денис, известный в «Глории» и за ее пределами как человек, пьющий более чем умеренно. — Знаешь что, я пойду прокачусь до какого-нибудь локтевского гипермаркета, посмотрю, что они там отгрохали.

— Валяй, а я тут еще в сети полазаю, может, нарою что-нибудь. Между прочим, магазин этот не локтевский, а фирмы «Москарт». Эй, у них сегодня церемония открытия магазина на Ярославском шоссе. Обещают присутствие каких-то шишек! Адрес-то запомнил? — крикнул Макс вдогонку уходящему Грязнову-младшему.

Адрес запоминать нужды не было. Гипермаркет был тот самый, на стоянке которого нашли «Волгу» с Турецким и мертвой девушкой.

Денис не без удовольствия сел за руль своего джипа и поехал в сторону Ярославского шоссе. Подъехав к месту назначения, он обнаружил, что разрекламированная парковка на тысячу мест была полностью забита. Неужели столько дураков приехали на мэра посмотреть в разгар рабочего дня? Что-то сомнительно. Кое-как пристроив свою машину, он огляделся: на стоянке в основном были автомобили эконом-класса или просто развалины, шедевры отечественного автопрома, ржавые корейские «тазики». Неужели действительно цены на продукты в этом гипермаркете будут божеские, не дороже, чем на ярмарке, которую уничтожили, чтобы построить это сооружение?

Внутри универсама, как по старинке Денис про себя называл всякие супер-, гипер- и мега- маркеты, народу действительно было битком. На специально смонтированной сцене выступал вице-мэр, в порыве ораторского искусства размахивая здоровенными ручищами. Впрочем, внимательно слушали его речь только те, кто находился рядом со сценой, остальные в приступе потребительской активности бегали с тележками по торговому залу. Грязнов-младший заметил молоденькую продавщицу, худенькую блондиночку, раскладывающую рулоны с бумажными полотенцами на полки, и поинтересовался:

— У вас каждый день такое столпотворение?

Девушка, заметив обаятельного молодого человека, расплылась в улыбке:

— Да кто ж знает, мы всего неделю как открылись. Сегодня вот у нас торжественное мероприятие по этому поводу, сам вице-мэр приехал.

— Вы хотите сказать, что такая толпа приперлась, чтобы на него посмотреть?

— Да нет, что вы. Просто у нас рекламная акция — большинство товаров в первые десять дней в два раза дешевле продаются, чем обычно. Два по цене одного, ну и вообще, все в таком духе.

— Продвинутый маркетинг, — кивнул Денис.

— Ага. Рекламу в «Комсомолке» давали, в метро, на телевидении. С указанием цен дешевых, разумеется. Вот народ и набежал.

— И часто у вас такие акции намечаются? — поинтересовался Денис.

— Ну еще, может быть… под Новый год, — скорее предположила, чем утвердительно ответила девушка.

— То есть на самом деле у вас тут все не так уж и дешево.

— Конечно, просто у нас есть договор с мэрией время от времени акции проводить социального характера. Нам и не жалко.

— Выкинули на полки продукцию, у которой срок годности вот-вот кончится.

— Ну и что? Народ жадный — гребут помногу. Все и распродадим сейчас.

— А как следите, чтобы не воровали?

— Да вот видеокамеры у нас всюду, в каждом проходе продавец стоит. Только в такой толпе все без толку. Эти старухи так и шмыгают со своими кошелками. А что это вы меня все расспрашиваете? — напряглась девушка.

Денис постарался убедительно изобразить смущение:

— Ну, ты такая… гм… симпатичная, я думал, может, познакомимся… Меня Денис зовут. А тебя?

— Лена, — девушка зарделась от такого откровенного внимания к ее персоне. — Моя смена через час заканчивается.

— Я тебя подожду у выхода через час. — Денис глянул на часы и уточнил: — В пятнадцать ноль-ноль, договорились? Сходим куда-нибудь, кофейку попьем, поболтаем. А пока пойду послушаю, что мужики в пиджаках говорят.

Денис протиснулся к сцене, на которую взбирался очередной чиновник мэрии. Предыдущая шишка с охраной уже отчалили.

— Слово предоставляется руководителю Департамента потребительского рынка и услуг правительства столицы, Локтеву Анатолию Евгеньевичу. — В голосе ведущей, чье лицо примелькалось на телеэкране, звучали нескрываемые ноты радости, как будто чиновник лично ее облагодетельствовал своим появлением на сцене.

Надо же, как повезло, вот и объект собственной персоной. Посмотрим, посмотрим, что за фрукт. Мужчина солидный, на вид лет пятьдесят пять — пятьдесят шесть. Следит за собой, хотя в тренажерном зале не перетруждается — избыточный вес удачно скрыт под хорошо скроенным костюмом. Или на заказ шил у дорогого портного, или фирменную вещь подогнали удачно. Обошелся такой костюмчик наверняка в несколько официальных чиновничьих зарплат. Говорит мужик складно — про европейский сервис, про новое качество обслуживания, про рабочие места… Интересно, а сколько людей без работы остались, после того как ярмарку, которая на этом месте была, закрыли? Наверно, пара сотен, уж никак не меньше. Вроде бы в новом магазине шестьсот рабочих мест, так ведь и продукты здесь наверняка будут дороже, что бы там Локтев и компания ни говорили. Надо будет проверить, время еще есть до свидания с девушкой Леной.

Обычно Денис не отвлекался во время расследований на хорошенькие девичьи лица, но сейчас он подсознательно искал предлог, чтобы не ломать голову над тем, откуда у этого лоснящегося «преуспевающего» чиновника могут быть какие-то связи с ученым-генетиком из Оксфорда.

Денис решил, что уже составил свое впечатление о Локтеве, и не стал дослушивать его ораторских излияний. Медленно пошел по торговым рядам, стараясь не столкнуться с тележками покупателей, из которых уже в одном из проходов образовалась пробка. Ага, сделал вывод частный детектив, распродажа действительно идет, но основная масса товаров, как минимум, на двадцать процентов дороже по сравнению с ценами на рынках под открытым небом. Старушки могут сюда дорогу позабыть, да и владельцам ржавых тазиков тут ловить нечего.

Денис подошел к отделу с крепкими напитками. Подбор был действительно неплохой, но все в основном в верхнем ценовом диапазоне. Подарочные наборы коньяка «Камю» и «Хеннеси», сувенирная водка в навороченных упаковках, дорогие вина. Денис купил бутылку текилы, расплатился и вышел на улицу. До трех часов было еще несколько минут, и Грязнов-младший серьезно призадумался, что же ему делать с хорошенькой продавщицей. Особого настроя он не испытывал, но и обижать девчонку не хотелось. Вот ведь как: слово не воробей, вылетит — не воротишь. Надо будет сводить ее в приличный ресторан, потрепаться, изобразить красивое вежливое ухаживание и аккуратненько отъехать на тормозах. Он подошел к цветочному киоску в холле гипермаркета и купил розу чайного цвета на длинном стебле. Розы, конечно, опасные цветы, требующие особого ухода — стебель правильно подрезать, сахара или аспирина в вазу подсыпать, на ночь в ванную с холодной водой укладывать, но зато эффектные и девушкам нравятся. Денис вспомнил, как одна его герлфренд как-то всегда слегка грустнела, когда он ее заваливал букетами из роз. Он уж было решил, что совсем девушке не нравится, пока она не рассказала, что на самом деле очень любит герберы оранжевого цвета, а к розам совсем равнодушна, потому что от них одни хлопоты.

— А вот и я! — раздался радостный голосок Лены.

Денис молча протянул ей розу.

— Ой, спасибо. Какая красивая! Я так люблю розы. Девчонкам расскажу — обзавидуются!

Надо же, как успела преобразиться. Вместо халатика продавщицы — цветастое мини-платьице, фигурка намного лучше, чем можно было предположить, волосы распустила, просто красотка. Ладно, несколько неожиданно для самого себя подумал Денис, гулять так гулять.

— Лена, ты голодная, наверно?

— Ну как сказать? Мы, конечно, перекусываем кое-что во время смены, но… Ты не волнуйся, мы можем просто кофе выпить где-нибудь поблизости.

— Нет, так не пойдет. Поедем-ка пообедаем как следует.

Денис направил своего Бродягу в сторону ресторана «Пушкинъ». Место достаточно пафосное и буржуазное, но почему бы девчонку не порадовать, сводив ее в один из самых престижных ресторанов Москвы.

— Куда мы едем? — поинтересовалась девушка.

— Да есть тут одно местечко с хорошей кухней.

— Просто мне потом до Балашихи добираться…

— Не волнуйся, я тебя обязательно довезу, — про себя Денис уже прикинул дорогу обратно. Если на шоссе Энтузиастов пробок не будет — все обойдется, но если застрять — это надолго. В конце концов, его за язык никто не тянул, и девушка ему сама не навязывалась. Если он расследование ведет такими окольными путями, по полдня общаясь с девушкой, которая никакой полезной информацией по его делу не владеет, значит, он в серьезном тупике. Желательно сейчас в «Пушкине» никого из знакомых не встретить, а то засмеют. Хотя чего это он так комплексует? Просто он захотел есть и пригласил на обед хорошенькую девчонку. А дела немного подождут. Кстати, девица-то, интересно, умеет ножом и вилкой пользоваться? Семья-то у нее простая, судя по всему.

— А чем ты занимаешься? — спросила она.

— Да делами разными.

— Бизнесом?

— Можно сказать и так…

— Торгуешь чем-нибудь?

— Да нет, услуги оказываю.

— Ты врач?

— Интересно, — хмыкнул Денис, — почему ты так решила?

— Ну, лицо интеллигентное и машина приличная. Не жадный. Ухаживаешь красиво. Врачи сейчас, если хорошо пристроятся, могут неплохо зарабатывать.

— Да кто угодно, у кого голова на плечах есть, может сейчас хорошо зарабатывать, — пробурчал Денис, вдруг вспомнивший, что ведь действительно, черт побери, когда-то же хотел быть врачом!

— Ой, не скажи. Вот у меня тетя — учительница в школе. Умная такая, книжки читает, а денег зарабатывает — стыдно сказать как мало. А ты говоришь, голова…

— Может, репетиторством можно подработать?

Лена даже всплеснула руками:

— Да какое репетиторство в Балашихе, о чем ты?! Там никому это не надо, да и денег ни у кого нет.

— Ну хорошо, наверно, ты права. Но в Москве найти работу в частной гимназии?

— Кто же возьмет учительницу из Балашихи, в Москве своих хватает. Но я своей тетке сразу сказала — мне ваши университеты не нужны, я буду работать продавцом. Вот сразу после школы и устроилась. И что? Хорошо. Просторно, чисто, зарплата нормальная.

— И что, никуда поступать не собираешься?

— А зачем? Можно ведь просто купить диплом, если приспичит очень. Хоть МГИМО, хоть МГУ. Никто никогда их не проверяет.

— Ты думаешь, по человеку не видно, учился он в МГИМО или просто диплом в подземном переходе прикупил?

Лена помолчала.

— Вообще-то… Я об этом не подумала.

— А ты подумай. Ты в институт не собираешься, это я понял. А детей заводить собираешься?

— Ну это когда замуж выйду.

— Тебе понравится, когда твоих детей будет врач с купленным дипломом лечить? Или русскому языку учить преподаватель, который МГУ только на бумаге закончил? — Денис вдруг впал в нравоучительный тон.

— Ладно, не будь занудой. Я уже поняла, что глупость сморозила. — Девушка, кажется, была покладистой и миролюбивой. — Ты прав, конечно. Но и за пять копеек корячиться с высшим образованием совершенно не дело.

— Можно ведь выбирать… — Денис поспешил свернуть тему, еще не хватало политинформации устраивать для молоденьких блондинок. — Вот мы и приехали.

Швейцар в старинном мундире церемонно открыл им дверь.

— Есть свободные места наверху, в библиотеке? — спросил Денис у администратора.

— Вы заказывали столик?

— Нет, мы просто проголодались и заехали.

— Будьте любезны, подождите несколько минут у барной стойки.

Лена вскарабкалась на высокий табурет и стала глазеть по сторонам.

— Оба-на, какое шикарное место! Ну ты даешь! Я думала, ты меня в какое-нибудь бистро везешь типа Макдоналдса.

— В Макдоналдс нормальные люди не ходят.

— Да ладно тебе, мы с подружками там всегда праздники отмечаем. Там мороженое вкусное и картошечка фри хрустящая.

Денис уже начал уставать от глупой болтовни хорошенькой продавщицы, но когда их проводили наверх, в зал, именуемый «Библиотекой», его досада на собственную глупую выходку с ухаживаниями за девчонкой исчезла. Напротив их столика сидел Локтев Анатолий Евгеньевич собственной персоной и в одиночестве обедал. Вкушал дары высокой кулинарии. Какая удача!

Что ж, понаблюдаем за объектом в неформальной обстановке. Хотя… может, это Локтев следит за Денисом, а не Денис за Локтевым? Второе совпадение за день — за объектом еще никто не устанавливал наружку, а он то тут, то там попадается на глаза. Ну да, конечно, Локтев догадался, что Денис приедет в гипермаркет, и потому решил там выступить!

— Смотри, вон Оксана Пушкина сидит, — чуть не завизжала от восторга спутница Дениса.

— Лена, давай договоримся, здесь нельзя громко кричать и показывать пальцем, ладно?

— Хорошо-хорошо, конечно, я постараюсь, — засмущалась девушка и тут же зашипела ему на ухо: — Там, по лестнице, Познер идет с каким-то дядечкой, с ума сойти!

Шепот Лены был, пожалуй, еще более слышным, чем визг, Денис уже был готов про себя помолиться, чтобы больше знаменитостей в этот день они не встречали. Видимо, его мольбы на небесах были услышаны, и Лена, уже настроившаяся на риэлти-шоу «Звезды телевидения обедают», понемногу успокоилась.

— Почитай меню, надо сделать заказ. Я уже, кажется, проголодался.

— Это цены в долларах?

— Дорогая, ты смотри на названия блюд, а не на цены, хорошо?

— Нет, я хочу знать, что это за салат за двадцать долларов. Это же шестьсот рублей.

— Давай закажем тебе этот салат, ты и узнаешь. Ты выбрала себе горячее?

— Да, я хочу пельмени.

— Может, что-нибудь поинтереснее?

— Нет, я хочу пельмени из ресторана. Как ты думаешь, они их сами лепят или из полуфабрикатов отваривают?

— Лена, это же ресторан. Тут все готовится для каждого клиента индивидуально.

— Угу, так я и поверила. Сейчас проверим, получатся ли у них пельмени лучше, чем у моей бабушки.

— Тебе бы дегустатором работать.

— Смотри, там напротив дядька какой-то знакомый сидит. Точно ведь не с телевидения.

— Тебе показалось, много людей, которые на кого-то похожи.

— Да нет, не показалось. Я его видела несколько раз, только не помню где. Может быть, в транспорте… Так бывает, знаешь, едешь куда-нибудь каждый день в одно и то же время с одними и теми же людьми и не обращаешь на них внимания, а потом случайно встречаешь где-нибудь…

— Сомневаюсь, чтобы этот господин ездил на метро или на автобусе.

Локтева девчонка наверняка видела в магазине, больше негде. Хотя вроде бы сегодня ей совсем было некогда глазеть на сцену, пока Денис ее ждал. Сразу после разговора с Денисом рядом с полками, на которых лежали бумажные полотенца, прокладки, зубные щетки и прочие предметы личной гигиены, она пошла работать в подсобку, сортируя товар и наклеивая на него ценники. Возможно, чиновник наведывался к ним в магазин не так уж и редко.

— Вспомнила!

— Что ты вспомнила? — делано-равнодушно поинтересовался Денис.

— Вчера они с нашим генеральным по магазину ходили, инспекцию проводили какую-то.

— Думаешь, проверку какую-то проводили? Этот дядечка из мэрии, он выступал сегодня после вице-мэра.

— Да нет, на проверку похоже не было. Смеялись, шутили, будто старые друзья.

Да, скорее всего, старые друзья и есть, подумал Денис, вспомнив об аналитических выводах, которые сделал Макс на основании поиска в Интернете. Если речь идет о крупных взятках или «откатах», намного удобнее проворачивать такие делишки со своими приятелями, а не с людьми с улицы. Всегда ведь есть опасность, что заложат. Со своими же — намного надежнее.

— Смотри, к нему девица подсела.

— Что за девица? И пожалуйста, Леночка, не так громко. — Денис пожалел, что сел почти спиной к Локтеву. — Давай лучше местами поменяемся, а то ты смотришь на кого угодно, а не на меня.

— Ой, ну что ты, не обижайся, я ведь в первый раз в таком шикарном заведении, мне хочется все-все-все запомнить, чтобы девчонкам было что рассказать, понимаешь?

Они пересели, Лена увлеклась едой, строго тестируя качество еды в одном из лучших ресторанов города в сравнении со стряпней своих родственниц, а Денису открылся полный обзор соседнего столика.

Спутницей Локтева была стильная молодая женщина, лет двадцати пяти, в ярко-красном костюме фирмы «Эскада». Платиновые волосы были подстрижены дорогим стилистом, может быть, самим Зверевым. На шее — скромное ожерелье геометрической формы, скорее всего, от Картье, именно они специализируются на таком дизайне. Интересно, кто она ему? На любовницу не очень похожа, разговаривают друг с другом они очень нейтрально, дружелюбно и спокойно. Хотя это еще ничего не значит.

— Папа, мне в Лондон надо на аукцион, — наконец услышал Грязнов-младший.

Значит, это дочь. Хорошо живут московские чиновники, если их дочурки разъежают по Кристи-Сотби и покупают там предметы искусства. Или что они там вообще делают?

— Подожди, дорогая, я сам туда полечу через пару дней. Надо повидаться кое с кем. Полетим вместе, хорошо?

Даже так. Вся семейка собирается в Британию. У Локтева там намечены какие-то важные встречи. Может, его связь с оксфордским ученым все-таки существует? Денис напрягся, такой случай упускать никак нельзя. Но в Британии сейчас у него знакомых, которые могли бы проследить за Анатолием Евгеньевичем, нет. Придется лететь самому. Пару месяцев назад он сделал себе английскую визу, но не полетел, в том деле удалось обойтись без командировки. Теперь пригодится. Надо будет только по своим каналам узнать, на какой самолет и в какой день Локтеву закажут билет.

Утром Гордеев первым делом позвонил Ирине Турецкой. Можно было, конечно, поступить по-другому: съездить в очередной раз в Лефортово к своему ненаглядному подзащитному и задать ему тот же самый вопрос, но, во-первых, Гордеев совершенно не был уверен в том, что получит адекватный ответ, во-вторых, на всю эту нехитрую операцию могло уйти много времени. Ну а в-третьих, хоть Гордеев и получил сразу же беспрепятственный допуск к своему клиенту, он охотно допускал, что следователь Игнатьев может наконец возжелать с ним увидеться, а эта перспектива Юрия Петровича совершенно не прельщала. Вообще же, вспоминая события вчерашнего дня, в частности более чем неформальное общение с господином Игнатьевым, адвокат с трудом мог поверить, что некоторые из них могли иметь место в его трудовой биографии. Как он мог поддаться на эту авантюру — уговоры Грязнова — и отлупить майора ФСБ?! Неужели он действительно это сделал? С одной стороны, по прошествии некоторого времени событие это представлялось чем-то фантастическим, с другой — сомневаться все же не приходилось, хотя бы потому, что правая рука все еще побаливала. Это Гордееву вообще не понравилось. Бывший боксер, он вроде бы умел бить с наименьшим ущербом для себя, а тут — такая незадача. Надо бы, что ли, в спортивный зал походить, выбрать время.

Итак, Гордеев позвонил жене Турецкого, или, как она сама себя называла, соломенной вдове.

— Ира, здравствуйте, это Гордеев. Я вчера забыл спросить вас про машину…

— Про нашу машину? — уточнила Турецкая.

— Ну да.

— А что с ней? — В ее голосе появился легкий испуг.

— А что, с ней должно было что-то случиться? — в свою очередь насторожился Гордеев.

— Откуда я знаю, это же вы звоните ни свет ни заря и говорите что-то про машину! Подождите, я сейчас в окно выгляну… Стоит вроде, — через несколько секунд молчания с облегчением сообщила Турецкая.

— Ну да, я же вот и обратил внимание, что она стоит возле подъезда. Потом еще вспомнил, как вы мне сказали, что вы — «на колесах». А Александр Борисович говорил мне, что она сломалась.

— Уже все в порядке. Я забрала ее из сервиса.

— Понятно. Рад слышать. Вы хорошо водите?

— А что, хотите покататься?

— Да нет, это я так, к слову.

Надо отдать ей должное, для женщины, супруг которой был ославлен на всю Москву и посажен в тюрьму, она все-таки держалась очень сильно.

— Так что у Александра Борисовича случилось с машиной?

— Какая-то ерунда… Я так и не поняла. После резкого левого поворота пропадали тормоза — педаль проваливалась, и машина не тормозила. Сашка замучился искать, в чем дело, и оттранспортировал тачку в сервис, у него слесарь знакомый. Оказалось, что ремонт должен был занять несколько дней. Так что машину из мастерской уже я забирала. Позавчера.

— А когда случилась эта поломка, вы присутствовали?

— Представьте, да, — усмехнулась Турецкая. — Если вы думаете, что это коварные злодеи, которые подбросили мужу мертвую стриптизершу, организовали, то должна вас разочаровать. Кроме нас двоих в машине никого не было.

— У вас есть телефон этой мастерской, где чинилась «Нива»? И как зовут слесаря?

— Сейчас поищу…

В авторемонтной мастерской, расположенной на тихой Живописной улице, было много интересного. Немного экзотическая мастерская оказалась. Например, еще при въезде там стояла грузовая «Газель» с табличкой под лобовым стеклом: «Пустой. Трезвый. Денег нет». А сзади, на слегка помятой «Оке», Гордеев прочитал: «Спешишь? Перепрыгни!»

— Наверно, кто-то так и пытался сделать, — мрачновато прокомментировал Гордеев, — перепрыгнуть.

— Наверно, — пожал плечами какой-то чумазый парень в комбинезоне, вытирая руки ветошью.

Тут адвокат заметил еще одну машину — совершенно сплющенный «Москвич». А на чудом уцелевшем заднем стекле была наклейка: «Тормоза придумал трус!» Отчего-то Гордееву стало неуютно, и он повернулся к чумазому парню:

— Кто здесь Виктор Валентинович, не подскажете?

— Я здесь Виктор Валентинович, — равнодушно сказал парень. — Какая у вас машина?

— «Форд».

— Странно. Я по иномаркам не… А кто вас прислал?

— Турецкий Александр Борисович.

— А, следак.

— Да. Только я не чиниться, у меня пара вопросов.

— Время вообще-то не казенное, — сказал парень. — Оплачивать будете или как? Я кредитные карточки не принимаю.

— Оплачивать не буду, — с надеждой сказал Гордеев. — Я — адвокат Турецкого. Может, вы слышали уже: он попал в беду. Сидит сейчас в СИЗО по совершенно нелепому обвинению.

— Не знал. Ну и дела пошли.

— Да уж. — По физиономии слесаря Гордеев видел, что тот не врет, об аресте Турецкого он действительно не знает.

— Ладно, выйдем, я перекурю.

Они вышли на улицу, и Гордеев спросил, что же случилось на самом деле с машиной Турецкого.

— Ну как сказать… Шлангочка, по которой течет тормозная жидкость, просто сорвалась с креплений и при левом повороте чем-то пережималась. Вот и все.

— Все? — не поверил Гордеев.

— Это немало.

— И вы это чинили несколько дней?! Насколько я понял, Турецкий у вас — привилегированный клиент.

— Сан Борисыч-то? Ну вроде того. Дело в том, что я предложил ему сделать полную проверку тормозной системы. А он не возражал. Ну а вся процедура с прокачкой и с гарантией — обычно хороший день возни, а может, и два. Но вышло три. То да се. Бывает.

— Эта неисправность, если ее не чинить, могла привести к серьезной аварии?

— Сдуру можно и хрен сломать, — грубовато, но неопределенно ответил слесарь.

— Что вы имеете в виду?

— Если бы он, еще не зная про неисправность, поворачивал на скорости сто километров в час, а навстречу пер КамАЗ, это было бы скверно. Но раз Сан Борисыч вовремя это заметил, то он перед левыми поворотами и так скорость сбрасывал до минимума.

— Понятно, — разочарованно протянул Гордеев. — Скажите, Виктор, а вот эта шлангочка, как вы говорите, которая сорвалась… Могли ее специально сорвать?

— Да запросто. Странно, что вы об этом говорите… Я и сам так сначала подумал было, потому что мне показалось, что уж больно как-то… не объяснишь словами, в общем! — Слесарь с досадой затоптал окурок. — Я хотел Сан Борисычу сказать, когда он за тачкой приедет, что странная поломка, но приехала жена, и я не стал ее пугать. А она ж мне не сказала, что он сидит.

— Это ненадолго, — заверил адвокат.

Автослесарь посмотрел на него с сомнением, но ничего не сказал.

Выехав из автосервиса, Гордеев глянул на часы: время до встречи с Федором Аксентьевым еще было, и Гордеев позвонил Денису. У того пока что никаких новостей не имелось (или просто жук, как обычно, не хотел делиться промежуточными результатами), и Юрий Петрович решил позвонить Грязнову-старшему, рассказать о своих последних изысканиях.

— Юра, — сразу прервал поток его красноречия Вячеслав Иванович, — ты мне просто скажи, что получается в сухом остатке, лады?

Гордеев подытожил:

— Турецкий обращается в автосервис с жалобой на легкое «недомогание» своего авто. Но слесарь его уверяет, что это всерьез и надолго, скажем, дня на три. Проблемы с машиной, вполне вероятно, были ему кем-то подстроены.

— Зачем?

— Я думаю, не затем, чтобы Турецкий разбился, а затем, чтобы он взял черную служебную «Волгу» и влип в неприятную историю именно на ней.

Вячеслав Иванович подышал немного в трубку, затем сказал:

— Понятно. Так оно… респектабельней выглядит в глазах общественности. Работник Генпрокуратуры нажрался как свинья и застрелил шлюху прямо в служебной машине. А еще они нам про каких-то двенадцать оборотней в погонах втирают. У самих рыло в этом самом…

— Не шлюху, а стриптизершу, — поправил Гордеев.

— Я же общественное мнение тебе излагаю, — объяснил Вячеслав Иванович.

В полдень Гордеев в своем рабочем кабинете юрконсультации встретился с Аксентьевым. Федор поздоровался молча, и по его унылой физиономии Гордеев сделал вывод, что говорить ему вообще не слишком-то хочется, да и, пожалуй, он уже жалеет, что ввязался в эту историю, и если бы не его отношения с Денисом Грязновым, то вряд ли бы он это сделал…

— Не нашли?

— Нет, — вздохнул Аксентьев.

— Рассказывайте.

— Только я вас прошу, Юрий Петрович… я же могу потерять работу, если выяснится, что я кому-то передаю информацию о наших работниках.

— Я все понимаю, — успокоил Гордеев. — Но сотрудничество это — безусловно в наших обоюдных интересах, так что не волнуйтесь, рассказывайте, что у нас есть на сегодняшний день.

— Этого парня, с которым общался ваш Турецкий, зовут Александр Богомолов. Он официант. Он обслуживал Турецкого на тех редких кадрах, в которых засветился, и перемещался явно в сторону точки «мертвой зоны» — моментов перезарядки пленки. Их, вероятно, было два или три по полминуты.

— Но откуда ему это могло быть известно?

— Богомолов дружил с одним нашим видеоинженером, и тот ему кое-что показал… Что еще? Богомолов работает у нас пять месяцев. Студент МГУ, заочник. Учится на четвертом курсе юрфака.

— Выходит, они с Турецким не только тезки, но и коллеги?

— Выходит. Он не москвич, родом из Тулы. Двадцать семь лет. Холост. В Москве снимает однокомнатную квартиру, где живет один, по свидетельству соседей, даже без женщины. Так вот, там, на этой квартире, его нет. На работе тоже не появляется, оказывается, несколько дней назад, на следующий день после встречи с Турецким, он хотел взять отгул, ему не дали, но он все равно не вышел.

— Где находится его квартира?

Федор почему-то снова вздохнул:

— На Пироговской улице…

Гордеев наморщил лоб, повспоминал.

— Подождите-ка, но это же рядом с вашим клубом!

— Вот именно.

— А… — Гордеев внимательно посмотрел на своего собеседника. — А как давно он ее снимает?

— Так и знал, что вы спросите. Пять месяцев.

— Ага, значит, он снял новое жилье одновременно с тем, как устроился к вам на работу?

— Получается так.

— А где жил раньше?

— Это нам неизвестно. Есть, правда, его тульский адрес, там живет старшая сестра с семьей. Видятся они редко, и где Богомолов сейчас, она понятия не имеет.

— Общежитие МГУ?

— Нет, я проверил. И потом, он же заочник. Учился, правда, и на очном отделении, но только один год, и уже давно, чуть ли не лет пять назад.

— Выходит, его учеба несколько затянулась?

— Выходит. Мало ли что в жизни бывает.

— Это верно. В Америке вон актеры часто официантами подрабатывают, а у нас, значит, пришло время юристов… Сколько зарабатывает официант в «Распутине»?

— Зависит от чаевых. Непредсказуемо. Зарплата Богомолова составляла десять тысяч рублей.

— Не так уж плохо для бедного студента, если сверху еще и чаевые…

— А кто сказал, что он бедный? — с раздражением уточнил Федор. — Этот Богомолов на «БМВ» ездил. Правда, на «трешке», но все-таки. К сожалению, я это только сегодня узнал, кое-кто из ребят вспомнил, в основном-то Богомолов пешком приходил.

Гордеев присвистнул. Странная вырисовывалась картина. Странный получался официант. Какого вообще черта он делал в «Распутине»?

— Как же он попал к вам на работу?

Федор снова шумно вздохнул и выдавил:

— Понятия не имею.

— То есть как? — удивился Гордеев. — Это что, такая секретная информация?

— Она не секретная, ее просто нет. Ее стерли из компьютера.

— Подождите, подождите… — Гордеев даже стукнул кулаком по столу. — Стерли из компьютера? Так, может… ФСБ? Майор Игнатьев?!

— Это вы сказали, не я, — на всякий случай уточнил Федор. — Но — скрывать не стану, как-то все мерзко совпадает. Я опросил кое-кого из других официантов и менеджеров, вообще никто не знает, как парень к нам попал.

— Но кто-то же должен был принимать это решение?

— Этот человек уже уволился, представьте, Мартынов его фамилия.

— Час от часу не легче. А где он-то сейчас?

— Тоже не могу найти.

Гордеев задумался. Уместно ли продолжать нажимать на Федора Аксентьева, заставляя выдавать его не секретную, но все же служебную информацию? Как знать, не наблюдает ли кто-нибудь за ним, не подставит ли его Гордеев таким образом?

— Давайте на этом остановимся. Я очень благодарен вам за сотрудничество и дальнейшими поисками займусь сам.

Морщины на лбу секьюрити несколько разгладились.

— Только, — продолжил Гордеев, — пришлите мне паспортные данные на этих двух человек, хорошо?

На следующее утро Денис обнаружил в офисе не только Макса, но и Колю Щербака.

— Ну как ты вчера? Разобрался?

— Не смеши меня, что там разбираться! В больнице девицы не было, о ДТП рядом с Большим театром никто и слыхом не слыхивал. Работал психотерапевтом до восьми часов вечера. От этой мамаши невозможно было отделаться. Спасибо тебе великое, начальник.

— Заплатила хоть? — поинтересовался начальник.

— Да, все чин чином.

— Вот и славненько. А как удалось отцепиться?

— Ну она требовала, чтобы я проследил все маршруты похождений ее дочурки, а я строго так ей сказал, что в случае обнаружения уголовных правонарушений — хранения наркотиков, участия в грабежах-разбоях — мы обязаны передавать информацию в милицию.

— А она что?

— Да поистерила изрядно и поехала домой со своей крошкой разбираться. Денис, может, нам от женщин больше заказов вообще не принимать?

— Я бы с удовольствием, но иногда они бывают весьма выгодными.

— Все свою приму-балерину забыть не можешь?[5]

— Прекрати, эту тему мы уже закрыли. — Дениса уже достало, что над ним до сих пор подшучивают коллеги, после того как они занимались выполнением всяких поручений от звезды русского балета Вероники Кутилиной, страдавшей манией преследования.

— Извини, шеф, больше не буду. Был не прав, вспылил, — хихикнул Щербак.

— За мужичком одним не последишь сегодня? Хорошо бы его немного попрослушивать, но он высокопоставленный чиновник московской мэрии, номер может не пройти.

— А что узнать надо?

— Когда летит в Лондон и каким рейсом, ну и вообще, как дни свои проводит, куда ездит, с кем разговаривает.

— Ладно, шеф. Будет сделано. Может, и без прослушки обойдемся. У меня в центральных авиакассах девчонка знакомая работает. Толковая, надо сказать. Если он под своим именем полетит, то обязательно узнаем про его перелеты. Как зовут-то этого чиновника?

— Локтев Анатолий Евгеньевич. Да, у своей девочки в авиакассах не мог бы попросить для меня билет заказать до Лондона на тот же самолет, что и Локтеву?

— Куда это ты намылился? — с завистью спросил Коля.

— Нужно проверить, с кем наш Локтев за границей общается. Сам понимаешь, рутина.

— Вот так всегда — ты по заграницам, а мы тут с сумасшедшими бабами идиотские дела распутываем!

— Идиотских «бабских» дел больше брать не будем.

— Кстати, а что это за блондиночка с тобой вчера в «Пушкине» сидела?

— Та-а-ак… Ты вчера чем занимался? За мной следил или мотался с клиенткой в Люблино, больничный архив проверять?

— Москва, Денис, город маленький. Приятель звонил, говорил, видел, как ты из ресторана с хорошенькой блондиночкой выходил около пяти вечера.

— Я ее для прикрытия взял, за Локтевым следить. Он знаешь сколько в «Пушкине» еды умял! Наверное, им весь дневной план сделал.

— А для прикрытия нужна именно блондинка с модельной фигурой?

— Так как-то сподручнее, — отшутился Денис. — Ладно, по коням, сразу звони мне на мобильный, если наш Локтев что-нибудь неожиданное вытворит, хорошо?

Отправив Щербака наблюдать за чиновником, Грязнов-младший уселся за свой рабочий стол и погрузился в раздумья. Пока никаких зацепок между британским ученым по фамилии Элбоу и московским чиновником Локтевым не обнаружилось. Может, черт побери, запросто заявиться к этому англичанину и спросить его, не знаком ли он с Анатолием Евгеньевичем?! Денис вынул весьма объемную визитницу и стал тупо перебирать хранящиеся в ней карточки, вдруг всплывет какой-нибудь контакт, который может быть полезным. На глаза попалась визитка князя Лопухина, вице-президента русского дворянского общества. Мужик был без особых закидонов, трудился на какой-то вовсе не княжеской должности — то ли главным врачом роддома, то ли заведовал женской консультацией. Однажды они пересеклись с ним на светской тусовке и, устав от выпендрежа «новых русских» и их спутниц, смотались выпить пива в ближайшую забегаловку. И Грязнов-младший решил позвонить Лопухину:

— Сколько лет, сколько зим! — обрадованно воскликнул князь. — Конечно, помню! Если бы не ты, я бы не выдержал на том сборище. Почему они это называют светской жизнью, ума не приложу? Моя прабабушка другие истории рассказывала про светское общество. Чем могу быть полезен? Жена рожает?

— Нет, пока никто не рожает… надеюсь. Да и женой еще не обзавелся.

— Ну ничего, все еще впереди.

— Понимаешь, я хотел у тебя узнать, много ли наших эмигрантов первой волны осели в Британии и меняли ли они русские фамилии на английские?

— Возможно, не так много русских осело в Британии в сравнении с тем же Парижем, но были, конечно. С фамилиями все поступали по-разному. Те, кто гордился своим дворянским именем, старались его сохранить. Многие к тому же пытались выжать хоть какую-то выгоду из своего происхождения. Зачастую неудачно. Бунин жаловался, что в Париже чуть ли не каждый второй таксист — генерал или полковник царской армии. Но были люди, которые забыли про свое аристократическое прошлое в России и постарались адаптироваться в новой реальности. Таких судеб больше всего в Штатах, но, вполне возможно, что и в Британии кто-нибудь найдется. Как ты сам понимаешь, если человек плюнул на свою фамилию, то и в дворянские общества он не ходок.

— Значит, вполне можно допустить вероятность того, что человек по фамилии, допустим, Элбоу будет потомком русских Локтевых?

— Почему нет? Вполне вероятно. Ты гипотетически спрашиваешь или о ком-то конкретно?

— Более чем конкретно. Есть британский ученый с такой фамилией. Может быть, ты слышал, он какая-то знаменитость в своем деле? Этот Элбоу доказал, что какой-то там ген отвечает за предрасположенность к употреблению наркотиков и алкоголя.

— Конечно, слышал. Сейчас в Академии как раз конференция на эту тему идет. Много шума европейцы наделали. Все склоняют нас к внутриутробной диагностике, не говоря уже о серьезных и тщательных обследованиях будущих родителей еще до зачатия, но нам не до жиру. У нас народ еще предохраняться толком не научился, да и оснащение клиник оставляет желать лучшего.

— Что за конференция?

— Точного названия не помню, если хочешь, моя секретарша тебе сбросит всю информацию по факсу. Еще два дня до закрытия осталось. Чуть ли не на неделю раскатали программу.

— А сам Элбоу не приехал, случайно?

— Сам нет, но кто-то из его команды выступал.

Денис положил трубку и задумался. Надо дождаться информации от Щербака. Может быть, пока он тут в Лондон собрался, Локтев с британскими учеными у него под носом в Москве встречается. Коля был легок на помине — раздалась трель мобильника.

— Денис, объект улетает завтра в одиннадцать с Британскими авиалиниями, первым классом. Тебе билет брать на этот же рейс?

— Да, но что-нибудь поэкономичнее, если получится.

— Есть только бизнес-класс.

— Хорошо, бери. За объектом удалось понаблюдать?

— Он сейчас в Академии медицинских наук сидит.

— Где?!

— Где слышал.

— Что он там делает? На конференцию приехал?

— Ни хрена он там не делает. Задницу высиживает. А вот его дочь защищает диссертацию.

— По медицине?

— Да, она — ухо-горло-нос. Ну, отоларинголог, в общем.

— По какому адресу?

Названный Щербаком адрес совпадал с тем, что значился в факсе от Лопухина. Что бы это значило? Неужели та красотка, которую они видели вчера в ресторане «Пушкинъ», не только на аукционы летает, но и диссертации защищает? Или у Локтева две дочери? Вчера он достаточно отчетливо слышал разговор чиновника и его спутницы, ни о какой защите разговора не было. Значит, теперь дело за Максом.

— Макс, можешь еще про Локтева информацию раздобыть?

— Давай попробуем, почему нет.

— Сколько у этого мужика детей, какого они возраста и чем занимаются?

— По паспортным данным всего не узнать. Сейчас, когда паспорта менять стали, половину информации похерили. Только под конец этой обменной кампании опомнились, что всякие отметки о детях, браках и тому подобное оставили за кадром. Подожди полчасика, пороюсь в его официальной биографии, если не получится, то взломаю что-нибудь.

Минут через двадцать бородатый компьютерный гений завалился в кабинет Дениса.

— А ларчик просто открывался. В середине девяностых Анатолий Евгеньевич в депутаты баллотировался, так что свои анкетные данные, святая простота, взял и опубликовал. Детей у него трое. Две дочери, на сегодняшний день одной двадцать шесть, другой двадцать восемь, и пацан совсем маленький от последней жены.

— Чем дочери занимаются, ты не узнал?

— Старшая — Локтева Александра Анатольевна, на момент отцовского хождения в депутаты была студенткой медицинского института. Младшая — Мария Анатольевна — училась по какой-то художественной специальности. Пацан был младенцем и общественно полезной деятельностью не занимался.

— Вроде бы все сходится с фактами.

Николай Щербак завалился в агентство вечером. Выдал Денису билеты на самолет.

— Вот, туда на завтра, обратно — дата открытая. Только ты нас не бросай, а то еще попросишь у королевы политического убежища.

— Думаешь, охота мне в Лондон мотаться? Расскажи, ты дочь Локтева, которая диссертацию защищала, сегодня своими глазами видел?

— Видел. Серьезная такая дамочка. Типичный синий чулок.

— Ты уверен, что они с отцом на защиту ходили, а не на конференцию?

— Конечно, уверен. Защита проводилась в одном корпусе, а конференция в другом. Твой Локтев, может, в чем-то подозрительном и замешан, но он же не Фигаро, чтобы раздваиваться.

— Еще что объект сегодня делал?

— С генеральным директором фирмы «Москарт» обедал в ресторане «Царская охота». Я его там и оставил.

— А защиту с дочерью он отмечать не стал?

— Они днем пообедали вместе. Она же не маленькая, чтобы с ней до конца дня возиться.

— А что за директор в «Москарте»?

— Известный бизнесмен, последнее время о нем часто в деловой прессе пишут. Некто Роберт Степаньянц. Демонический такой мужчина. Лет сорока пяти.

— Интересно, каким образом они с Локтевым приятельствуют? Вроде бы ни учиться вместе, ни служить не могли. Возраст не совпадает.

— Мало ли у людей поводов для дружбы может возникнуть, тем более на деловой основе.

— Тоже верно. К тому же у них могли оказаться общие знакомые. Ладно, как он взятки берет с торговых компаний — не наше дело. У нас другая задача: его зарубежные связи выяснить.

На следующий день приземлившись в аэропорту «Хитроу», Денис обратил внимание, что Локтева с дочерью-красоткой не встречали на лимузинах-кадиллаках, они сели в обычное такси и отправились в Лондон. Грязнов-младший быстро впрыгнул в такое же такси и попросил водителя следовать за машиной.

— Мы из одной делегации, а я адрес гостиницы забыл спросить у шефа. Он сейчас не один, мне неудобно его прерывать, понимаете? — по-английски объяснил Денис.

Флегматичный шофер с классической британской невозмутимостью пожал плечами, проронив только:

— Как скажете, сэр.

К странностям иностранцев лондонским таксистам было не привыкать.

Такси Локтевых остановилось у фешенебельного отеля в викторианском стиле на одной из центральных лондонских улиц. Денис расплатился с таксистом, не поскупившись на чаевые. Черт их знает, какие у них нравы, может быть, таксисты мгновенно информируют полицию о всех подозрительных личностях. Грязнов-младший решил остановиться в отеле попроще и подешевле неподалеку, благо успел в аэропорту приобрести справочник «Лондон за 85 долларов в день» с массой полезной информации для тех, кто оказался в Лондоне, не успев стать перед этим миллионером. Напротив гостиницы, в которой остановился Локтев, был удобный наблюдательный пункт — уютный паб с большими витринными окнами. Денис сразу же, забросив вещи в свой номер, уселся с кружкой пива «Гиннес» рядом с окном, и не прошло и получаса, как увидел отца с дочерью, выходящих из центрального входа. К счастью, они решили совершить пешую прогулку по центру города, и Денису не пришлось срочно хватать такси, чтобы бросаться им вслед. Он постарался слиться с лондонской толпой, не выпуская из виду объекты наблюдения. Пожалуй, более разочаровывающей слежки за всю его детективную карьеру еще не случалось. Мария таскала отца по магазинам, где он исправно расплачивался с помощью своей платиновой кредитки. Они не общались ни с кем, кроме продавцов. Наконец Денису показалось, что Локтев-старший выражает признаки утомления и скуки. Действительно, подобравшись поближе, он расслышал:

— Машенька, давай ты дальше сама. Оформляй доставку покупок в номер — и никаких проблем. Карточку я тебе оставлю.

— Разве они не проверяют личность владельца?

— Не смеши меня, будут они разбираться в русских фамилиях. У тебя какие планы на вечер?

— Да я собиралась к подружке одной завалиться и в ночном клубе каком-нибудь стильном потусоваться.

— Вот и чудненько. А я тогда в гостиницу вернусь, отдохну чуть-чуть. Нам, старикам, за вами, молодыми, не угнаться.

Грязнов-младший было насторожился, но Анатолий Евгеньевич действовал точь-в-точь, как сказал дочери: сел в такси, вернулся в гостиницу, поужинал в одиночестве в гостиничном ресторане и больше никуда не выходил. Конечно, для полноты картины требовалось ставить наблюдающих сыщиков у каждого входа в гостиницу, но профессиональное чутье детектива подсказывало Денису, что чиновник действительно отдыхает в своем номере и не собирается ни с кем встречаться.

Затягивать командировку до бесконечности было бессмысленно, одного Дениса для тотальной слежки за Локтевым было явно недостаточно, и Грязнов-младший решил действовать ва-банк, отправившись к самому ученому Элбоу. Добравшись до Оксфордского университета, Денис заказал обычную обзорную экскурсию по цитадели науки и образования. Пока американские туристы зевали, а японцы улыбались как фарфоровые болванчики, он нашел момент, когда гиду можно было задать вопрос:

— Скажите, а доктор Элбоу работает где-то здесь? О его последних открытиях много говорят.

Паренек, подрабатывающий ведением экскурсий, весь расцвел от такого интеллектуального вопроса. Видимо, ему изрядно поднадоели тупые туристы, которых надо было фотографировать у каждого собора или памятника.

— О, мистер разбирается в современной науке?

— Да так, просто немного интересуюсь.

— Замечательно! Это так редко встречается. В сознании обывателя Оксфорд — это хранилище всяких абстрактных знаний, многие считают, что мы здесь занимаемся чем-то совершенно отвлеченным от реальной жизни. Конечно, и такое бывает, но у нас тут мощные научные лаборатории и многие важнейшие открытия современности совершались именно здесь.

— И где же трудятся ребята из команды доктора Элбоу?

— Если у вас есть время, то после того, как мы закончим нашу экскурсию, я мог бы вас отвести к их корпусу. Мой брат работает у мистера Элбоу младшим ассистентом. Могу вас познакомить. — Юноша с трудом скрывал, как он гордится своим родственником, работавшим с самим Элбоу.

— Буду очень рад. Как вы считаете, открытие доктора будет выдвинуто на Нобелевскую премию?

— Трудно сказать. Они ведь только в начале своего пути, очень важно проработать прикладной аспект в их исследованиях.

Юноша на время позабыл о своих подопечных из Америки и Японии и засыпал Дениса разными научными терминами.

— Вы тоже собираетесь стать генетиком?

— Нет, я собираюсь специализироваться в микробиологии. У моего брата очень хорошая и интересная работа, но фармацевтические компании-гиганты намного лучше платят.

До корпуса, где работали ученые-генетики, от места, где закончилась экскурсия, идти было не более пятнадцати минут. За это время Денис, свободно говорящий на английском, и Джон, как звали юношу, успели подружиться.

— О! Нам очень повезло, вот и сам доктор Элбоу. Представить вас ему?

— Если это удобно, — изобразил смущение Денис.

Доктор оказался вовсе не соответствующим традиционному образу растерянного профессора. Во всяком случае, профессорской шапочки с кисточкой на нем не наблюдалось, равно как и мантии. Возраст тоже был не таким уж и преклонным. Элбоу был моложавым мужчиной не старше сорока, загорелым, мускулистым, с открытой белозубой улыбкой, очень обаятельным.

— Он мне чем-то напоминает нашего русского поэта Сергея Есенина.

— Какой у вас острый глаз, Дэн. У профессора есть русские предки.

Профессор был явно в хорошем настроении, очень удивился, когда узнал, что Денис из России.

— По вашему произношению я мог бы принять вас за выходца из Западной Европы — Германии, например, но никак не за русского. Давайте посидим в нашем местном пабе. Мы сегодня много работали, и я не прочь перекусить.

— Вот уж не думал, что ученые бывают так жизнерадостны, — отметил Денис.

— Нам приходится много работать. Сейчас, после того как опубликованы наши исследования о 5HTT-LPR, у меня совсем не остается времени на собственно науку. Все время приходится выступать на каких-то собраниях, давать интервью отнюдь не научным журналам.

— Профессор становится знаменитостью, — гордо заметил Джон.

— Мне бы при этом остаться профессором, — с досадой заметил Элбоу. — Хорошо, удалось отбрыкаться от конференции в Москве, а то опять столько времени бы потерял.

— Почему конференция в Москве — это потерянное время? — поинтересовался Денис.

— Только не обижайтесь. В научном плане ваши ученые очень отстали, они способные люди, я ничего не говорю, но… условий для полноценных исследований у них практически нет. Я слышал, те, кто чего-то стоит, регулярно уезжают работать. В основном в Штаты, конечно. Там намного охотнее принимают эмигрантов.

— Скажите, доктор, а у вас, случайно, нет русских корней? У нас есть такая фамилия «Локтев», в переводе как раз и получается «Элбоу».

— Это очень старая история. Да, мой прадедушка был выходцем из России. Андрей Локтефф. Так как он не был князем, графом или наследным принцем, а всего лишь очень хорошим портным, он не стал сохранять русское написание своего имени и стал Эндрю Элбоу. Хотя я слышал, что русским в чужих краях свойственна ностальгия, прадедушка совсем не тосковал о России, старался о ней как можно скорее забыть. Рассказывал, что после революции ему оставили в его квартире из двенадцати комнат на Третьей Рождественской улице в Петербурге всего лишь одну маленькую каморку, в которой раньше жила прислуга. Ему и его детям удалось выехать из страны, и семейная легенда гласит, что он строго-настрого наказал своим потомкам в Россию не возвращаться и русских имен не носить. Дочери вышли замуж, взяли фамилии своих мужей и воспитали своих детей в английском духе. Так что, увы, никакой ностальгии, никаких воспоминаний. Я же потомок единственного сына Эндрю Элбоу, или Андрея Локтева, поэтому сохранил фамилию-перевертыш.

— Как интересно! И с вами никто не связывался из ваших российских родственников?

— Да их и не могло остаться. Практически все, кроме моего прадеда, погибли во время революции.

— А имя Анатолия Евгеньевича Локтева вам ни о чем не говорит?

— Как вы сказали?

Денис повторил и добавил:

— Это очень влиятельный человек в московской мэрии.

— Абсолютно ни о чем. Пожалуй, вы будете моим первым русским знакомым. Видимо, наша семья очень тщательно выполнила завет прадеда не оглядываться на Россию. — Ученый засмеялся. — В самом деле, надо будет как-нибудь съездить, посмотреть на русскую зиму.

— Между прочим, мой приятель, детектив из русской полиции, считает, что вам было бы интересно исследовать проблему русского алкоголизма, — пошутил Грязнов, передавая слова Турецкого.

— Исследования доктора Элбоу не сводятся только к изучению алкоголизма, — обиделся Джон.

Поболтав с английским ученым русского происхождения еще немного, Денис вернулся в Лондон — следить за московским чиновником. Пробыв в городе еще два дня, он наблюдал все ту же самую ежедневную программу — поход по магазинам, обед в хорошем ресторане, один раз Марии удалось вытащить отца посмотреть мюзикл. А когда девушка посещала торги на аукционе Сотби, ее отец встречался с одним известным российским предпринимателем, покинувшим страну еще в первой половине девяностых. На ученого-генетика собеседник Локтева никак не тянул, и к концу поездки Грязнов-младший мог с уверенностью утверждать, что либо между Локтевым и Элбоу нет абсолютно никакой связи, либо каждый из них завербован сразу несколькими ведущими разведками мира, и они так мастерски ведут свою шпионскую игру, что раскусить их одному Денису не под силу. Пора было возвращаться.

Один давнишний Денисов клиент, тоже большой поклонник марки «Форд» рассказывал ему как-то, что в Лондоне отменный фордовский центр, не хуже, чем, скажем, в Детройте. И Денис решил воспользоваться случаем, хотя все у него вроде было, тьфу-тьфу, с машиной в порядке, но спортивного интереса ради заехал-таки. Поинтересовался, почем здесь всякие джиповские навороты. Побеседовал с консультантом и облюбовал разнообразное обвесное оборудование: слоноотбойники, лебедки, решетки, домкраты и прочее, стал интересоваться возможностями приобретения и доставки.

— Сэр, а где вы предполагаете использовать джип? Дальние поездки на рыбалку, на охоту или, может быть, по горам?

— В общем-то, — замялся Денис, — в основном просто на работу.

— На работу?!

— Ну да, в Москве я на нем езжу.

После некоторой паузы обалдевший консультант сказал:

— Да, я слышал, что в Москве плохие дороги…

Прилетев в Шереметьево-2, Денис отзвонил Гордееву:

— Юрка, привет. Только наступил своим грязным английским ботинком на родную землю, о чем тебе и рапортую. Вот.

— Рад за тебя, — хмуро ответил адвокат. — Что скажешь?

— Скажу, что никакого шестого чувства у тебя нет и в помине. Забудь об этом, экстрасенс доморощенный.

— То есть? — удивился Гордеев.

— Ты зачем меня за кордон отправил? Ты же мне говорил, что чувствуешь, будто между московским чиновником и английским доктором есть связь. А ее нет! Я вхолостую слетал, понял?

— Да? — задумчиво переспросил Гордеев. — Это… это, знаешь, хорошо, пожалуй.

— Что хорошего-то?

— Упрощает картину. Отметает дополнительную версию. Отрицательный результат — тоже результат.

— Да ну тебя! — рассердился Денис. — Сколько времени и денег зря потрачено!

— Так уж и зря, — засомневался Гордеев. — Наверняка ты там несильно расстроился, небось в автосалон какой-нибудь заглянул, сознайся?

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — буркнул Денис и поехал в «Глорию».

Там прием ему оказан был тоже соответствующий.

— Прогулялся? — ехидно заметил Щербак.

— Да вот, совершенствовал навыки наружного наблюдения в незнакомом городе.

— Не слишком ли дороговато для стажировки? Может, выбрать какой-нибудь городок попроще и подешевле? Прагу или Варшаву, например?

— Не волнуйся, мы пока не разорились.

— У нас еще все впереди.

— Не ворчи, как вы тут без меня?

— Да вроде все тихо, только опять та сумасшедшая мамаша звонила и утверждала, что ДТП просто не зарегистрировали, в больнице забыли на девицу историю болезни завести, а ее девочка — белая и пушистая, короче, жертва трагических обстоятельств.

— Бред какой-то. Подожди, деньги обратно требовала? — напрягся директор детективного агентства.

— Самое смешное, что нет, — успокоил Щербак.

— Тогда ладно. Это уже не к нам — это к психиатру.

Глава 4

Библейская тема

Получив от Федора Аксентьева данные на официанта Богомолова и бывшего менеджера Мартынова, Гордеев отправил их в МУР, Вячеславу Ивановичу Грязнову. В конце концов, никто, кроме главного сыщика столицы, не мог быстрее отыскать пропавшего человека. Грязнов-старший, как всегда, поворчал для порядка, но, как показалось адвокату, за дело взялся не без удовольствия, что было вполне объяснимо: есть возможность чем-то помочь ближайшему другу, «томящемуся в застенках».

А сам Гордеев решил выполнить просьбу Турецкого и вчерашнее пожелание самого Константина Дмитриевича — переговорить с Меркуловым. Он позвонил на Большую Дмитровку, передал через секретаршу, кто звонит, и Константин Дмитриевич немедленно возник в трубке, что и немудрено: судьба ученика и друга, коим уже много лет был для него Турецкий, всегда волновала Константина Дмитриевича.

— Ты, Юра, вот что, — распорядился Меркулов. — Сам к нам сейчас не приезжай, лучше поезжай к себе в офис и подожди меня там.

— Я и так тут сижу.

— Вот и отлично, через девяносто минут я буду.

Ну и дела, подумал Гордеев. Турецкий боится, что его телефон прослушивают, Меркулов тоже чего-то опасается в собственной конторе, где он король и бог. Ну или, как минимум, вице-король и вице-бог. Получается, гора сама говорит Магомету, чтобы тот сидел на месте. Ну ладно, посидим у себя в офисе.

Гора приехала через полтора часа, да еще и извинилась, что заставила ждать. Интеллигентнейший Константин Дмитриевич, как всегда, создавал вокруг себя особую атмосферу спокойствия и доверия.

Гордеев коротко пересказал ему события вчерашнего дня, включая посещение подзащитного, дальнейшее общение с Денисом Грязновым, начальником смены охраны «Распутина» и инцидент с майором Игнатьевым. На этом месте брови Меркулова поползли вверх.

— Это ты, Юра, немного перестарался…

— Выполнял буквальные инструкции Вячеслава Ивановича Грязнова.

— Буквально выполнял или буквальные инструкции? Налей-ка, знаешь, мне водички… Спасибо. Надеюсь, обойдется без последствий. Тебе, правда, с ним немного повезло…

— Что вы имеете в виду?

— То, что Игнатьев имеет непосредственное отношение к так называемому «списку двенадцати», но все же…

— Список двенадцати? — оживился Гордеев. — Те самые «двенадцать апостолов», которых арестовали дней десять назад? Но как же Игнатьев тогда может иметь к ним отношение, не понимаю…

— Может, — заверил Меркулов, — уж поверь на слово. В газетах, знаешь, иногда цифры путают. Двенадцать, тринадцать — какая, в сущности, разница.

— Так Игнатьев, он — один из этих коррумпированных гадов?! — Если это действительно было так, тогда понятно, почему Грязнов-старший снабдил его давеча такими радикальными инструкциями: на Игнатьева самого не сегодня завтра пойдет охота, и он не рискнет предпринимать контрмеры против какого-то несчастного адвокатишки, не до того сейчас…

— Да, его сегодня арестовали, — ровным тоном добавил Меркулов. — Уже назначен другой следователь, Чеботарев Андрей Павлович, он, так сказать, наш, из Генпрокуратуры.

— Как это возможно? — удивился адвокат.

— Элементарно. Согласно закону, генеральный прокурор может принять к производству любое дело, изъяв его из следственных аппаратов ФСБ, МВД и так далее. Так, значит, данные об этом официанте исчезли из клубного компьютера?

— И Игнатьев там как раз что-то искал, — подтвердил Гордеев.

— Ну это еще ничего не доказывает, хотя совпадение, конечно, подозрительное, — согласился Меркулов. — Ну что ж, прокачаем, конечно. Но пока что дождемся результатов поиска Грязнова.

Тут имеет смысл отступить от хронологического порядка беседы адвоката с заместителем генерального прокурора, мирно протекающей в юрконсультации № 10 на Таганке.

Чуть больше недели назад в юридических кругах Москвы поползли слухи о том, что раскрыта группа из двенадцати человек — сотрудников правоохранительных органов, прекращавших и фабриковавших уголовные дела за взятки и еще много чего натворивших, — они якобы были причастны к серии заказных убийств, грабежей и разбоев. Вячеслав Иванович Грязнов узнал список «двенадцати апостолов» от своего министра (а министр, между прочим, узнал — ха-ха! — от Меркулова), и майор ФСБ Игнатьев оказался одним из этих мерзавцев. Но Грязнов не знал того, что знал Меркулов, — общей картины преступления, да, собственно говоря, и сам Меркулов знал ее пока что весьма приблизительно. Хотя именно заместитель генерального прокурора по следствию Константин Дмитриевич Меркулов возглавлял межведомственную следственную группу, занимавшуюся этим делом. Он был подотчетен в своих действиях только президенту. Следствие велось настолько негласно, что даже, к примеру, Турецкий, выполнявший отдельные поручения Константина Дмитриевича, не знал, что был причастен к столь глобальному расследованию. А Константин Дмитриевич тем временем, не торопясь, собирал мозаику.

Так называемые двенадцать апостолов составляли лишь костяк преступной группы, общий же ее состав, вероятно, был неизмеримо больше и, как подозревал Меркулов, мог вполне насчитывать до полутора сотен человек. В своеобразном синдикате «замазанными» оказались все — чиновники и МВД, и Министерства юстиции, и даже столь уважаемой нынешним президентом Федеральной службы безопасности.

В настоящий момент в сейфе у Меркулова лежали папки, в которых фигурировали десятки эпизодов, когда преступники в погонах подбрасывали несговорчивым коммерсантам, тем, кто отказывался от милицейской «крыши», оружие и наркотики. Фальсификация доказательств была поставлена в банде на широкую ногу, уж они-то знали, как оформить все так, чтобы и комар носа не подточил. Доходило до того, что людям насильно запихивали под ногти крупицы наркотиков. Многие из тех, кто попал под их каток, получили уже срока, и это тревожило Меркулова больше всего — работы предвиделось очень много. По всем уголовным делам, к производству которых имели отношение задержанные, теперь необходимо было проводить проверки, чтобы все невиновные вновь обрели свободу.

Историю же с Турецким Константин Дмитриевич однозначно расценил как ответный ход «апостолов» — стремление выбить почву из-под ног, лишить лучших кадров. Но тут-то он их как раз и переиграл! Самый известный следователь Генпрокуратуры к расследованию делишек «апостолов» имел лишь косвенное отношение, он, собственно, и не знал, что таковое проводится. Несмотря на то что операция планировалась и проводилась достаточно долгое время, Меркулов, руководствуясь каким-то шестым чувством, не включал Турецкого в межведомственную группу, то отсылая его в длительные командировки, то нагружая повседневной рутиной. И как же он оказался прав! Константин Дмитриевич был уверен, что, работай Турецкий конкретно по этому делу в свойственной ему слегка авантюрной манере, он бы неминуемо наступил гадам на хвост раньше, чем это было необходимо. Все-таки Александр Борисович, при всех его блестящих аналитических талантах, всегда был немного белой вороной среди прочих следователей и отличался недвусмысленной тягой к гораздо более оперативной работе, чем та, которую ему предписывалось делать на Большой Дмитровке. Ну да ладно, Турецкий — в надежных руках. Гордеев обязательно найдет, к чему придраться, чтобы Сашку выпустили из Лефортова.

А пока что Константин Дмитриевич собирался прищучить четырех работников ФСБ. Общий же список «двенадцати» выглядел так:

1. Петров К. Н. - начальник Управления безопасности Министерства юстиции, генерал-лейтенант.

2. Окрошидзе Л. О. - 1-й замначальника Регионального управления по борьбе с организованной преступностью (РУБОП), генерал-майор.

3. Тимощук Л. А. - замначальника ГУВД Московской области, полковник.

4. Заваров К. А. - прокурор Бабушкинского района Москвы.

5. Петровский О. С. - начальник Хорошевского РОВД Москвы, майор.

6. Чепчун С. С. - замначальника 6-го отдела МУРа (борьба с бандитизмом и организованной преступностью), подполковник.

7. Аристов Д. И. - сотрудник Управления безопасности Министерства по чрезвычайным ситуациям (МЧС), подполковник.

8. Закарлюка В. С. - начальник штаба одного из подразделений московского ОМОНа, майор.

9. Феклистов В. С. - сотрудник отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков Федеральной службы безопасности (ФСБ), подполковник.

10. Ляшенко С. Т. - сотрудник транспортного отдела ФСБ, капитан.

11. Зорин Н. И. - руководитель частного охранного предприятия «Чабаны Ltd», подполковник ФСБ в отставке.

12. Игнатьев В. В. - замначальника Следственного управления ФСБ, майор.

За исключением четырех работников ФСБ (трех действующих и одного отставного, хотя уходят ли из госбезопасности насовсем?), все остальные подозреваемые в шантаже, рэкете, убийствах, фабриковании доказательств и обвинений были арестованы и уже давали кое-какие показания. Особенно старались два генерала — Петров и Окрошидзе, они активно сливали компромат друг на друга, даром что работали в разных ведомствах. Меркулов лично допрашивал их и пришел к выводу, что роль высокопоставленных сотрудников Министерства юстиции и РУБОПа и в преступной организации «двенадцати», как он ее назвал, была не слишком велика. Генералы Петров и Окрошидзе играли роль громоотводов или свадебных генералов. Меркулов невесело усмехнулся, рассеянно глядя в окно на Большую Дмитровку. Вот уж действительно получился каламбур. Хотя как знать, возможно, человек, который всем заправляет (если таковой существует, в чем лично Константин Дмитриевич сомневался все больше и больше), обладал немалым чувством юмора и его, этот каламбур, предвидел.

Но Меркулов скорее уже был склонен предположить, что истинная структура этой «организации» напоминает тарелку спагетти, в которой лишь отдельные «макаронины» могут быть связаны друг с другом, да и то разобраться в этих связях нереально.

Формально допрашиваемые помогали следствию. Однако Меркулов не наблюдал раскаяния или хотя бы добровольного признания вины. Задержанным были назначены адвокаты. Все подозреваемые отказались от их услуг и наняли других юристов по своему выбору.

Например, генералу Окрошидзе было предъявлено обвинение по факту вымогательства взятки у предпринимателя Степаньянца в размере 450 000 долларов. Окрошидзе утверждал, что предприниматель Степаньянц эту сумму больше года назад взял в долг у его родственников. Из-за этого Окрошидзе и обратился к предпринимателю с требованием вернуть долг. Поэтому Окрошидзе, по его словам, и не понимает причину обращения предпринимателя в правоохранительные органы. А откуда у предпринимателя Степаньянца на теле множественные следы побоев, Окрошидзе понятия не имеет, у него своих забот хватает.

Всего у восьмерых задержанных было изъято более 3 миллионов долларов наличными. Но так ли уж много это было? При их возможностях оборотни в погонах могли награбить гораздо больше. Меркулов не исключал существования так называемого «общака», в котором члены преступной группировки аккумулировали полученные в ходе вымогательств деньги.

Спецоперация готовилась около полугода. За всеми подозреваемыми было установлено наблюдение, их телефоны прослушивались, почта проверялась. Сначала, по данным следствия, в преступную группу входило восемь человек. Большое число участников банды не могло бы совершать преступления столь долго, считали эксперты. Банда была глубоко законспирирована и действовала продолжительное время, вероятно не менее двух лет. С одной стороны, Меркулов не мог однозначно утверждать, что они занимались только одним видом преступных деяний, с другой — он с трудом представлял себе пузатых генералов, совершающих ограбления или убийства. У них должны были быть более молодые и энергичные помощники. Но кто же? Результаты многомесячного наблюдения оказались довольно странными — восемь подозреваемых контактировали друг с другом лишь попарно, и выглядело это так:

Петров — с Окрошидзе,

Тимощук — с Заваровым,

Петровский — с Чепчуном,

Закарлюка — с Аристовым.

А половина из них даже не были знакомы друг с другом.

Имена четырех фээсбэшников — Феклистова, Ляшенко, Зорина и Игнатьева — стали известны Меркулову случайно. Под давлением куратора из службы безопасности президента версия о причастности к преступной группе людей из ФСБ сразу была исключена, но Меркулов все же, по здравому размышлению, отказываться от нее не торопился, и правильно сделал. Месяц назад он получил оперативные данные, что сотрудник отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков подполковник ФСБ Феклистов раскрыл хорошо отлаженную сеть поставщиков в столицу героина, но делу хода не дал. Дальнейшее расследование подтвердило, что Феклистов взял наркодельцов под свою опеку. Подкармливались при этом деле также Ляшенко, Игнатьев и некто Зорин. Последний вызвал наибольший интерес Меркулова. Он оказался подполковником ФСБ в отставке, директором частной охранной конторы «Чабаны Ltd» (ну и названьице!), а также, по мистическому стечению обстоятельств, — зятем генерала Окрошидзе!

Эти бравые ребята сумели оттеснить в сторону чеченцев, братьев Авторхановых (одного застрелили при невыясненных обстоятельствах, второго — посадили, как якобы причастного к сериям терактов в Москве). Бравая четверка, ничего не скажешь, ни дать ни взять мушкетеры. У чеченцев они отобрали, то есть полностью взяли под свой контроль, доходы от двух казино, крупного торгового дома и целой сети ресторанов столицы, заставляя бизнесменов платить за так называемые охранные услуги. Для этого преступниками и было создано частное охранное предприятие, а деньги, полученные незаконным путем, отмывались с помощью коммерческих структур и специально созданного фонда «Надежда». Фондом «Надежда» руководил двоюродный брат генерала Петрова — того самого арестованного начальника Управления безопасности Министерства юстиции.

Все это Меркулову и его сотрудникам удалось установить в предельно сжатые сроки, потому что при обыске дачи Зорина было изъято большое количество нарезного и гладкоствольного оружия, а также, самое главное, обнаружена «черная» бухгалтерия этой группы, в которой уже все двенадцать фигур оказались связаны. На Зорина же вышли вообще случайно. Его дачу обыскивали просто по ошибке, поскольку ордер вообще-то был выписан на обыск в соседнем доме — там жил некий бизнесмен, делом которого (о незаконном расширении площади земельного участка — именно поэтому опергруппа и ошиблась с адресом обыска!) занималась областная прокуратура. Будь Зорин дома, он бы обыска, скорей всего, не допустил, но — не повезло, отдыхал, бедняга, на Канарских островах. Дома у Зорина не оказалось вообще никого! Следователь Мособлпрокуратуры, увидев, что попало ему в руки, оторопел, испугался и немедленно отвез найденные документы на Большую Дмитровку, где добился приема у заместителя генерального прокурора.

Меркулов сдержанно поблагодарил и снял копии со всех бумаг, после чего папку вернули в сейф Зорина, который о незаконном обыске в его особняке так никогда и не узнал, даже и после своего ареста, с которым, впрочем, Меркулов не спешил. Игра была сделана.

Меркулов допустил намеренную утечку информации в прессу о «двенадцати апостолах», о том, что они арестованы и следствие идет своим ходом. Тогда-то 15 апреля и появилось сообщение «Интерфакса», что «…оперативно-следственные действия, которые проводит следственная группа, доказывают, что „нити этого дела ведут на самый верх“. На самом деле эти слова не значили ровным счетом ничего. Самыми крупными чинами в деле „двенадцати“ так и остались два упомянутых генерала. Остальные-то были поскромнее и особых званий не жаждали, но являлись более активными фигурами.

При этом Феклистов, Ляшенко, Зорин и Игнатьев оставались на свободе, занимались своими делами и тихонько посмеивались, потому что были уверены, что в очередной раз пронесло. Не пронесло. Меркулов лишь ждал удобного случая, с ФСБ приходилось вести себя осторожно… А дальше случилась история с Турецким. По иронии судьбы следователем по его делу стал майор Игнатьев. Но это было уже делом прошлым.

С Таганки они поехали на Большую Дмитровку — в Генпрокуратуру.

Поехали на служебной машине Меркулова. По дороге, разумеется, встряли в нормальную московскую пробку и с четверть часа тащились с черепашьей скоростью. Рядом параллельным курсом (а каким еще?!) полз милицейский «Москвич». Гордеев все смотрел на него несколько отупело и смотрел. Что-то же привлекало его подсознание, раз он так таращился на эту ментовскую тачку? Наконец он увидел. На боку машины написано: ЗАО УВД. Ну вот, дожили, подумал Гордеев. Это как же понимать прикажете? Закрытое акционерное общество?! Ну что ж, с другой стороны… После всего, что адвокат услышал от Меркулова, он уже мог бы ничему и не удивляться. Оно, конечно, давно пора, что скрывать-то? Теперь хоть никаких вопросов уже возникнуть не может — ЗАО оно ЗАО и есть…

— Что ты там увидел, Юра? — спросил Меркулов, заметив пристальный интерес Гордеева к милицейскому «Москвичу».

Адвокат молча ткнул пальцем.

— Что? Я не понимаю.

— Да вот же, Константин Дмитриевич! Прочитайте, что написано. «ЗАО УВД». Закрытое акционерное общество, а?! Это что же такое делается?!

Меркулов несколько секунд смотрел на адвоката, как показалось последнему, с некоторой даже жалостью. Потом вздохнул, снял свои профессорские очки, машинально протер стекла и грустно сказал:

— Отдохнуть тебе не помешает, конечно. А с другой стороны, нам всем нужно больше работать. ЗАО, Юрочка, — это не закрытое акционерное общество, а всего лишь Западный административный округ.

Приехав на Большую Дмитровку, Меркулов отвел Гордеева на второй этаж Генпрокуратуры, в тесный кабинетик, где, заваленный горой папок, сидел маленький пожилой человек в очечках. Это и был Чеботарев. Меркулов ушел по своим делам, а следователь с адвокатом пожали друг другу руки и по обоюдному согласию пошли выпить по чашке кофе. В буфете Гордееву дозвонился Грязнов-старший.

— Юра, а где эта машина сейчас? — в своей обычной безапелляционной манере выпалил начальник МУРа.

— Какая еще машина? — слегка опешил Гордеев.

— Ну «Волга» же служебная, тугодум несчастный! — рассердился Вячеслав Иванович. — Та самая, в которой Турецкого нашли.

— А… так откуда я знаю? — рассердился и Гордеев. — Куда в таких случаях транспорт девается? Наверно, фээсбэшники после проведения экспертизы вернули ее в гараж Генпрокуратуры.

— Так я тебе вот что скажу! Мотай в гараж Генпрокуратуры, или куда там еще, и найди мне эту тачку.

— Зачем? — машинально спросил Гордеев.

— Зачем?! Я хочу ее купить. Как раритет. Для коллекции. А через несколько лет продам на аукционе, сделаю большие бабки, понял? Не твое дело — зачем. Надо — и все.

— Вячеслав Иванович, имейте совесть, я, между прочим, у вас не работаю!

— Это верно, а то бы я из тебя живо человека сделал! Юра, найди мне эту «Волгу», слышишь?!

— Знаете что… вот поговорите лучше с новым следователем по делу Турецкого…

— А ты где это находишься, что следаков из рукава как заначенную карту вытягиваешь? — удивился начальник МУРа.

— Неважно. Вот, прошу любить и жаловать, Чеботарев Андрей Павлович.

Чеботарев, хитро поблескивая стеклышками круглых, а-ля Джон Леннон, очков, взял протянутый ему телефон и сказал:

— Приветствую вас, Вячеслав Иванович. Да, разумеется, она у нас. Нет, ее забирали эвакуатором, и она стоит опечатанная. — Потом он помолчал несколько минут и в конце добавил: — Думаю, это можно организовать. Я распоряжусь. — И он снова принялся за свой кофе.

Так они знакомы, оказывается, подумал Гордеев. Впрочем, как говорится в одном анекдоте, кто ж не знает старика Крупского? В смысле, кто в московских юридических кругах не слышал о начальнике МУРа? Риторический вопрос. Гордеев ждал, когда же следователь откроет рот, но наконец терпение у него иссякло:

— Может, просветите и меня заодно, что происходит? О чем это вы с Грязновым? Что там с этой машиной?

— Что, простите? С какой машиной? — повернулся к нему, как ни в чем не бывало Чеботарев, даже вроде несколько удивленный. — Ах да… Извините, коллега, не могу вас посвящать в оперативный ход следствия. Но все необходимые данные для защиты вашего клиента, уверяю, получите.

Гордеев даже дара речи лишился. И тут только сообразил, что не спросил у Грязнова, есть ли какие новости по поводу пропавших официанта и менеджера «Распутина». Попытался было дозвониться, но безуспешно, у начальника МУРа теперь было хронически занято.

И поехал в Лефортово. Самое время было пообщаться с дражайшим Александром Борисовичем, вокруг которого развилась такая невероятная суета.

По дороге в СИЗО Гордеев размышлял, зачем Грязнову понадобилась «Волга», в которой нашли Турецкого. Судебно-криминалистическую экспертизу уже провели, и сомневаться в качественности оснований не было. Чеботарев показал адвокату отчет криминалистов. К сожалению, он был малоутешительным. Кроме следов двух человек — Турецкого и мертвой девушки — ничего другого обнаружено не было. Что же хотел предпринять Вячеслав Иванович?

Гордеев сделал очередную попытку дозвониться до него, и снова неудачно.

Турецкий выглядел, как это уже стало привычным за последнее время, чуть меланхоличным.

— Александр Борисович, вы по-прежнему один в камере? — осведомился Гордеев.

— А должен быть не один?

— Чем черт не шутит. Я думал, может, к вам соседа подселили? — прищурился Гордеев.

— Что ты имеешь в виду, Юра, не темни? — сразу же уловил наличие подтекста Турецкий.

— Ваш следователь, он же доблестный работник ФСБ, загремел по полной программе.

— Ага, — безо всяких эмоций констатировал Турецкий. — Двенадцать апостолов?

— Да. Как вы догадались?

— Просто предположил. У него явно много дел было последнее время, все не торопился мной заняться.

— Да? А у меня другое мнение сложилось. Когда мы с Денисом в «Распутин» наведались, он там активно в компьютере ковырялся. Причем это ведь было отнюдь не на следующий день после вашего ареста.

— Ну и что, — пожал плечами Турецкий. — Какую-нибудь пакость про себя вычищал. Паленым запахло, вот и засуетился.

Действительно, подумал Гордеев, как это мне самому в голову не пришло? Очень может быть. Совсем не обязательно то, что Игнатьев рылся в компьютерах ночного клуба, должно было быть связано с пропавшим официантом Богомоловым. Ведь и Меркулов же говорил, что Игнатьев с компанией контролировали какие-то злачные заведения. Хотя, может быть, это даже как-то и связано. Надо Меркулову срочно об этом сообщить, может, Игнатьева продавят, и он расколется, как на самом деле обстоят дела?

— Знаете что?

— Беги, беги, — посоветовал Турецкий. — Следующий раз свежие газеты не забудь прихватить.

— Сейчас побегу. Только вот… Александр Борисович, я знаю, с кем вы встречались в «Распутине». Но я не понимаю, при чем тут Локтев.

— А кто говорит, что тут есть связь? — невинным тоном поинтересовался Турецкий.

Гордеев в замешательстве посмотрел на него. Мыслимое ли дело, чтобы подзащитный издевался над своим адвокатом? Знакома ли юриспруденция с этим феноменом? Вот хорошая тема для диссертации…

— Я полагал, вы мне всячески на это намекали.

— Правильно полагал.

У Гордеева отлегло от сердца.

— Так, значит, все же есть связь?

— Выходит, что так. — Турецкий потушил сигарету. — Человек, с которым я встречался в клубе, передавал мне информацию от Локтева. Это же так просто, Ватсон.

— Но почему такая секретность? Почему вы не можете встречаться с ним напрямую?

— Это пока мне и самому непонятно, — вздохнул Турецкий. — Но возможно, у Локтева есть чего опасаться. Ты посмотри, что со мной случилось. А что было бы с ним, вообще неизвестно. Ну вот, теперь ты, пожалуй, знаешь не меньше меня.

— Как бы не так! Я, например, не знаю, что вам передавал официант и какие у вас дела с Локтевым.

— Ну это уже слишком, — заметил Турецкий. — Это тебе и не положено.

Меркулову адвокат позвонил, едва забрал назад свой телефон, который необходимо было сдавать, прежде чем его пропускали к клиенту.

— Мне это приходило в голову, Юра, — сказал зам генерального прокурора, выслушав новую идею про Игнатьева, вычищающего компромат на себя, любимого, из клубного компьютера. — Прокомментировать никак не могу, поскольку это же следственный процесс, ты сам понимаешь. Будут неопровержимые улики и конкретные факты — немедленно дам тебе знать.

…Делать теперь ровным счетом было нечего, и Гордеев решил принять приглашение Ирины Турецкой, позвавшей его в гости на чашку чая, причем не на рюмку, а именно на чашку. Впрочем, он догадывался, что это будут за «гости». Ирина по-прежнему хотела познакомить его с какой-то своей «умопомрачительно красивой подругой». Как она сама утверждала, когда упомянутую подругу увидел Турецкий, у него просто отнялся язык. А также конечности, так что, слава богу, никаких глупостей он натворить не успел. Подругу звали Евгения, она была новой приятельницей Турецких, не так давно поселилась в соседнем подъезде, причем, по словам Ирины, первым с ней познакомился именно Александр Борисович, выскочив из дому «буквально на пять минут за сигаретами», да так и окаменев уже без контроля времени. На его беду, вышло, что, когда он увидел Евгению второй раз, она стояла и мило болтала с его собственной законной женой, то есть с Ириной же.

Гордеев не очень понимал, зачем ему нужно это приглашение на ужин, хотя допускал банальную мысль, что Ирина Генриховна хочет таким вот незамысловатым образом немного развлечься. Вернее, отвлечься. Ну что ж, никто не кинет в нее камень. Почему бы не помочь человеку, ну окажется соседка страшненькой, ничего, один вечер можно и перетерпеть, всякое в жизни бывает.

Подъезжая к Фрунзенской, Гордеев подумал, не купить ли цветов, но кому их тогда вручать? Купить два букета? Как-то пошловато. И он ограничился коробкой шоколадных конфет «Коркунов» и бутылкой «Шардоне». А еще захватил последнюю версию стрелялки «Квэйк», которой его недавно снабдил компьютерный гений «Глории» Макс. Гордеев помнил, что дочь Турецких увлекается такими штучками. Однажды папа, наблюдая из-за спины дочери, как она любыми видами оружия расправляется со всякой нечистью, пробормотал: «Подрастешь — в телохранители возьму». Нежнейшее и очаровательнейшее создание, Ниночка обожала сериал «Никита» и стрелковые виды спорта и ненавидела классическую музыку, к которой ее тщетно пыталась прислонить мама, первоклассный, между прочим, педагог. Такая вот была семья.

Всех их Гордеев знал уже много лет, но сейчас ему предстояло познакомиться с новым человеком, как видно, тоже с некоторых пор вхожим в этот дом. Казалось бы, ну что тут такого — одним знакомым больше, одним меньше, но отчего-то у Гордеева было неспокойно на душе. И едва он появился в квартире и увидел Евгению, он узнал почему. Гордеев посмотрел на нее и понял, что такая женщина снилась ему всю жизнь. У нее были темные миндалевидные глаза, которые, казалось, излучали тепло, лебединая шея и коротко стриженные огненно-рыжие волосы. Все по отдельности — не такая уж редкость, но все вместе рождало исключительной эффект. При этом она относилась к тому редкому типу женщин, которые, казалось, совершенно не имеют представления, какое впечатление производят на окружающих. А он, идиот, еще вяло сопротивлялся этому знакомству, даже вспомнить теперь было страшно!

Вечер получился замечательный. Гордеев потом даже не мог вспомнить толком, о чем они говорили и сколько времени провели дома у Турецких… Наконец сама Ирина Генриховна посмотрела на часы и заявила, что пора и честь знать. Между прочим, конфеты были давно съедены (не без участия, разумеется, Турецкой-джуниор), вино выпито, не говоря уж об ужине, предшествующем десерту.

Уже в прихожей новая знакомая посмотрела сперва на Ирину, потом на Гордеева с каким-то иным выражением лица. Что бы это значило, подумал Гордеев.

— Вот мы веселимся, это приятно, конечно. А… как там сейчас Александр Борисович? — сказала Евгения, грустно блестя темными глазами.

— Наверно, не хуже других, — буркнула Турецкая, сердитая непонятно на кого и непонятно за что. Впрочем, она нашла в себе силы смягчиться, вечер ведь и в самом деле удался: — Вся надежда вот на Юрия Петровича.

Гордеев подтвердил:

— Вытащим Александр Борисыча, не сумлевайтесь, граждане. Как говорил один известный телевизионный сыщик, в самых тайных делишках всегда отыщется человечек, который или что-то видел, или слышал, или знает, или помнит, или догадывается. Мы его откопаем и заставим свидетельствовать в пользу Александр Борисыча.

— И вы сможете его отыскать? — с ноткой восхищения спросила Евгения.

— Непременно, — без тени сомнения заявил Гордеев.

Они вышли во двор. Оказалось, эта потрясающая женщина, совсем не знойная, но — мечта поэта, была филологом, она работала на филфаке МГУ, писала диссертацию по Серебряному веку русской поэзии.

В беседке неподалеку лениво протекал диалог, который был слышен на весь пустынный двор.

— Ну чего мы тут сидим? Чего скучаем, спрашивается?! — говорил бодрый голос.

— А чего делать-то? — отвечал ленивый.

— Как чего делать, как чего делать?! Давай поедем к девчонкам в пединститут!

Евгения придержала Гордеева за руку:

— Подождите, давайте послушаем. Весна все-таки.

— К девчонкам в пединститут? — включился третий голос, нечто среднее между бодрым и ленивым. — Это можно, конечно, но ведь это же нужно в ночной идти, водки брать…

— Давай возьмем бутылку и поедем к девчонкам в пединститут!!! — немедленно соглашался бодрый.

— Их там трое, нас трое… — поддерживал уже второй голос.

— Вот, а я о чем? Давайте возьмем две бутылки и поедем к девчонкам в пединститут!!!

— Да маловато будет — две-то…

— Ну так давайте же возьмем три! Три бутылки возьмем! И поедем!!!

— Три? И нас трое? Так на фига нам куда-то ехать?!

Евгения прыснула, потом посмотрела на свой подъезд и сказала:

— Что-то не хочу домой. Давайте погуляем? Только не к девчонкам в пединститут.

Он был не против. Всего-то было около двенадцати. Весна в разгаре. Уже почти теплые ночи. Красота. Они медленно шли рядом и просто дышали ночным воздухом. Говорить ничего не хотелось, было хорошо. Евгения закурила какую-то узкую коричневую сигаретку, и буквально спустя минуту им навстречу попалась еще одна одинокая парочка. У девушки в руке была незажженная сигарета, и она сделала соответствующий жест: мол, вы позволите? Ее молодой человек, по-видимому, как и Гордеев, не курил. Евгения достала зажигалку и щелкнула, производя на свет маленькое голубое пламя. Девушка приблизилась со своей сигаретой, наклонилась… и в ту же секунду что-то произошло. Она вдруг обхватила горло Евгении, угрожая ей невесть откуда взявшимся ножом, а парень был уже позади Гордеева, весьма искусно вывернув ему руки.

— Выворачивай карманы, урод! — зашипел он.

— Сейчас, сейчас, — согласился Гордеев, — только руки отпусти, а то как же я их выверну?

Девица тем временем сняла с Евгении нитку жемчуга и пыталась содрать кольцо с мизинца, но при этом держала лезвие ножа под самым подбородком, и Гордеев понимал, что наибольшую опасность сейчас представляет именно она. Если, конечно, этот сукин сын сзади не выкинет чего-нибудь еще похлеще. Нож он не доставал, под ребро ничего острого не совал, просто держал мертвой хваткой и все. Ни газового пистолета, ни баллончика.

— Гера, посмотри, что у него в карманах! — крикнула девица.

— А кто его держать будет?! — огрызнулся парень. — Знаешь, какой здоровый лось попался?!

— Ниче, ниче! — ухмыльнулась девица. — Пока у этой сучки мой ножичек под ее нежным язычком танцует, хахаль дергаться не будет. Верно я говорю?

— Верно, — снова легко согласился Гордеев, внимательно глядя на ее руку. Кончиком лезвия девица все время слегка водила взад-вперед, нож действительно «пританцовывал» под подбородком Евгении.

Гордеев видел смятение на ее лице, но ни одного звука пока что его спутница не издала.

Парень наконец переменил положение рук, заставил Гордеева больше нагнуться вперед, он высвободил одну свою руку и быстро нырнул адвокату в карман. В то же мгновение Гордеев сделал резкое движение локтем назад, попадая, на свое счастье, точно в солнечное сплетение, иначе чем было объяснить, что грабитель Гера взвыл от боли и согнулся в три погибели? В следующую секунду четко поставленным хуком в челюсть Гордеев опрокинул его на землю, а еще мгновение спустя держал у виска газовый пистолет, который до того мирно пребывал во внутреннем кармане его пиджака. В темноте ночи, естественно, не было видно, какое это оружие. Пистолет себе и пистолет.

— Отпусти мою девушку, — тихо, но внятно сказал Гордеев.

— Не трогай его, подлец-скотина-негодяй-мерзавец-сволочь! — выпалила девица. — Ублюдок!

— Ого! — сказала наконец и Евгения. — Однако у вас словарный запас…

— Скорее, широкая грудная клетка, — пробурчал Гордеев и сделал вид, что отводит затвор. Кажется, вышло убедительно. — Отпусти ее, кому сказал!

Ножик все еще был под подбородком. Неудачливый грабитель Гера приходил в себя. Гордеев плотнее приставил пистолет к его затылку, чтобы тот почувствовал холодок стали.

— А ты его отпусти, — после некоторой паузы сказала девица.

— Ладно. Ожерелье верни назад.

— Какое ожерелье, козел?!

— Ну все, — устало сказал Гордеев. — Мне это надоело. Ты все еще не поняла, что не на тех наехала? — Он отошел на шаг назад и сделал вид, что собирается выпустить Гере пулю в голову.

Девица с воем бросилась вперед, одновременно отбрасывая в сторону жемчуг и нож, и, наваливаясь на Гордеева, пыталась расцарапать ему лицо. Адвокат кое-как оттолкнул психованную грабительницу, подобрал жемчуг и взял Евгению за локоть.

— Женя… вы как?

— Вроде в порядке. Знаете, Юра, а ведь, кажется, она его любит.

— Что? — не понял Гордеев.

Евгения кивнула на улепетывающую парочку.

Гордеев пожал плечами:

— Очень может быть. Только нам от этого было не легче. Скорее наоборот.

Она приблизила к нему свое матовое лицо и сказала еле слышно одними губами:

— Спасибо…

И тут во двор въехал милицейский «бобик», выхватывая Гордеева и Евгению фарами из темноты.

— Защитнички, — сказал Гордеев. — Издеваются они, что ли?!

Евгения захихикала. Впрочем, возможно, это было нервное.

Из «бобика» вперевалочку вылез сержант с укороченным автоматом Калашникова и без обиняков заявил:

— Ваши документы.

— А поздороваться? — сказал Гордеев.

— Чего? — удивился сержант.

— А представиться? — с раздражением настаивал на соблюдении законности адвокат.

Евгения уже толкала его в бок, но Гордеев чувствовал, что не сможет остановиться, удержать его сейчас мог бы, скажем, грозный окрик Вячеслава Ивановича Грязнова или ехидное замечание Александра Борисовича Турецкого. Но не было рядом учителей и соратников, и Гордеев катился по наклонной плоскости.

Сержант сделал шаг назад и крикнул в «бобик»:

— Семен, тут какой-то мужик выступает.

«Бобик» покачнулся, и пыл Гордеева немного поугас. Из машины вылез еще один милиционер, весом под сто пятьдесят килограммов. Пистолет свой Гордеев, конечно, давно убрал и демонстрировать его вовсе не собирался. Да такого быка из газового, наверно, и не свалишь. Теоретически. Проверять как-то не хотелось. Гордеев на секунду представил себе заголовок: «Известный адвокат напал на милицейский патруль».

— Ладно-ладно, — сказал он. — Давайте, ребята, не будем связываться друг с другом. Я юрист, член Московской коллегии адвокатов, вот мои документы…

Четверть часа спустя, когда недовольные менты наконец отстали и продолжили ночное патрулирование, Женя повернулась к Гордееву, в глазах у нее плясали веселые искорки, и она сказала:

Прошел патруль, стуча мечами, Дурной монах прокрался к милой, Над островерхими домами Неведомое опочило.[6] Она это именно сказала — не прочитала, не продекламировала, — сказала очень буднично и просто.

Гордеев смотрел на девушку во все глаза, что не помешало ему добавить:

Но спокойны, мы поспорим Со стражами Господня Гнева, И пахнет звездами и морем Твой плащ широкий, Женевьева. Женя критически осмотрела свою коротенькую курточку, и они оба весело захохотали.

Ты помнишь ли, как перед нами Встал храм, чернеющий во мраке, Над сумрачными алтарями Горели огненные знаки. — Теперь я хочу домой, — прошептала она и впилась в него губами.

Утром он постоял на балконе, слушая, как идет дождь и как лужи в детском саду превращаются в стихийное бедствие. Кажется, он был счастлив, и ему стало немного стыдно. Евгения заворочалась в постели, и он вернулся в комнату.

После бурной ночи Гордеев смог выехать в Лефортово только в половине одиннадцатого. Не то чтобы он забыл о своих служебных обязанностях, но уж больно утро было хорошее. Он быстренько сгонял на ближайший рынок, и Евгения приготовила роскошный завтрак. А запасы в холодильнике обещали не менее впечатляющий обед, скользнула коварная мыслишка. Впрочем, нет, труба зовет.

Стоя же на балконе и вдыхая зарождающиеся весенние ароматы, Гордеев наконец дозвонился до Грязнова-старшего. Насчет «Волги» Вячеслав Иванович снова ничего объяснять не стал и по Богомолову с Мартыновым новостей у него тоже не было.

— Ищем, Юра, ищем. Не нервничай. Может, ты не знал, но непростое это дело — людей в Москве найти, тем более если они прячутся. Я попросил одного парня этим персонально заняться, нашего бывшего опера, Хомяка. Он сейчас в бессрочном отпуске, так сказать. Да ты же его знаешь, кажется?

— Да, помню, видел у вас. Лет сорока, здоровый такой мужик. «В помещение вошли Хомяк, с ним еще двое…»

— Точно, у тебя отменная память оказывается, кто бы мог подумать. Он обрадовался, когда узнал, что Турецкому сможет помочь. Хомяк — опер грамотный, надеюсь, справится, найдет субчиков.

— Если они только куда-нибудь подальше не удрали, — пробормотал Гордеев.

— Не-ет. Что-то мне подсказывает, что они здесь. Вот сам посуди. Ты говоришь, что Турецкий долго не называл человека, с которым он там встречался, верно?

— Да.

— Почему, как тебе кажется?

— Не совсем уверен, но… вероятно, Александр Борисович почему-то тянет время.

— Это запросто, — согласился Вячеслав Иванович. — Саня не тот человек, который будет шуршать травкой, чтобы спугнуть гадюк. Он примерится хорошенько и передавит всех к чертовой матери.

— Народная самурайская мудрость, — усмехнулся Гордеев. — А мне вот другая пришла в голову. Если долго сидеть на берегу, можно увидеть, как труп твоего врага проплывет мимо.

— Ну, это ты брось, это в наших условиях не работает. Если долго сидеть на берегу, можно простудиться. У нас нужно нечто среднее, скажем…

— Вячеслав Иванович! — оборвал Гордеев философскую мысль в развитии. — А почему мы вообразили, что эти двое из «Распутина» прячутся?!

— Что ты хочешь сказать?

— Да, может, они совсем даже не собирались прятаться!

— Черт, — после некоторой паузы тихо сказал начальник МУРа. — Я понял тебя, Юра. Будь на связи.

На балкон осторожно заглянула Женя:

— Кофе будешь?

— Маленькую чашечку, и побегу…

Когда Юрий Петрович заводил свой «форд», из соседнего подъезда вышла Ирина Турецкая. Она посмотрела на него долгим взглядом и сказала только:

— Я же вам говорила…

Гордеева распирало море эмоций, он хотел немедленно поделиться ими со всем белым светом, и, в общем-то, Ирина была не самым худшим кандидатом, в конце концов, ведь именно она познакомила его с Евгенией. Гордеев сделал неопределенное движение обеими руками, потом безнадежно махнул и сказал:

— Не могу. Я не поэт… Потом как-нибудь, ладно? Ира, а вы с ней давно знакомы, старые подруги, да?

— Вовсе нет, я же говорила, она только неделю назад в наш дом переехала. Мы с Александром помогали ей вещи перевозить.

— Удивительная женщина, — пробормотал Гордеев. — Я еду в Лефортово, передать что-нибудь Александру Борисовичу?

Ирина закусила нижнюю губу и отрицательно помотала головой.

Гордеев попал в пробку, и оттого его чувство вины перед Турецким усилилось. Но тот совсем не был в претензии. С обычным своим скучающим видом он листал свежие газеты, которые привез Гордеев. Адвокат внимательно следил за своим клиентом, может быть, опять выкинет какой-нибудь трюк с газетной подсказкой? Но Турецкий в основном изучал «Спорт-экспресс» и все бормотал что-то насчет бейсбола. Юрий Петрович этим загадочным для русского человека видом спорта не интересовался и мало что понял, хотя потом вспоминал, что в голове у него в тот момент что-то шевельнулось.

— Что нового вообще в мире делается? — равнодушно спросил Турецкий, как обычно закуривая «Кэмел».

Гордеев не без доли смущения рассказал ему про свою новую знакомую, начав, разумеется, с жизнеописания Ирины Генриховны и Нины Александровны Турецких. Александр Борисович слушал, казалось, невнимательно, вполуха, а потом вдруг сказал:

— Ты знаешь, Юра, что в Германии разрешен секс за рулем?

— Что? — удивился Гордеев. — Вы о чем?

— О сексе. О человеческих отношениях. О дальних странах. Так вот, я повторяю: в Германии разрешен секс за рулем.

Гордеев недоумевающе смотрел на своего подзащитного.

— Что не запрещено, то разрешено, верно? А там это дело не возбраняется.

— Как такое может быть? — неожиданно для себя стал заводиться Гордеев. — Не может такого быть.

— Может, может, — тоном опытного психиатра заверил Турецкий.

— А я говорю: не может!

— Так, значит, считаешь, да? — прищурился Турецкий. — Тогда послушай, что я тебе расскажу. Ты же, наверное, знаешь, что я там работал некоторое время, в Южной Баварии. Так вот, представь себе, недалеко от Гармиш-Партенкирхена, где расположен антитеррористический центр и где я штаны просиживал, вышел любопытный случай. Один молодой немец занимался любовью с молодой женщиной в своей машине. Она сидела сверху…

— Ради бога, Александр Борисович, избавьте меня от этих подробностей.

— Нет-нет, это очень важно. Ты слушай. Машина ехала довольно быстро, под сто километров в час. И врезалась в дорожный знак. Ну у немцев, как тебе известно, надежные автомобили, так что все остались целы, более того, немец немедленно умчался с места аварии. А девчонка от испуга выскочила из машины и убежала своим ходом. Голой. Представляешь? Но нашлись свидетели, которые запомнили номер машины. Они оперативно настучали куда надо, и парня прищучили. И что ты думаешь? Он не отпирался. Это тебе не российский гражданин. Он сразу же честно признался в том, что, управляя автомобилем, одновременно занимался сексом с блондинкой, попросившей ее подвезти. А барышня, повторяю, сидела верхом на немце, когда его машина внезапно врезалась в дорожный знак. Но только потому, что любвеобильный водитель скрылся с места происшествия, оставив голую попутчицу рядом со сбитым дорожным знаком, суд оштрафовал его и обязал выплатить что-то в размере пятисот марок для ремонта дорожного знака. Между прочим, судья, выносивший вердикт, сам обалдел от такого прецедента. Трудно поверить, но оказалось, что, трахаясь за рулем, он не нарушил ни один закон. Это была ситуация, которую немецкие законодатели просто не могли представить.

— Его оштрафовали за то, что он сбил знак, и все?!

— Да. Этот парень был признан виновным в повреждении государственного имущества и побеге с места происшествия.

— Как это может быть?

— А вот так.

— Получается, что занятие сексом во время езды со скоростью сто километров в час отныне не считается преступлением?

— В Германии, — подчеркнул Турецкий. — В Германии не считается. Но если ты вдруг там что-то или кого-то ненароком сбил, лучше не пытайся скрыться с места происшествия.

Гордеев поежился и встал. Пожалуй, на сегодня с него достаточно.

— Кстати, — сказал ему вслед Турецкий. — Тебе будет интересно. Оказалось, этот водила даже не знал имя женщины, с которой столь тесно общался. Имя розы, так сказать. Тут есть над чем подумать, верно?

Вопрос так и остался риторическим. Может, там и было, над чем подумать, но Гордеев устал от загадок своего клиента, так что, не имея конкретных дел и ожидая у моря погоды, он провел некоторое время у Евгении. Грязновы не звонили (ни старший, ни младший), Меркулов тоже. Два дня Гордеев валялся на диване, смотрел в потолок, размышлял над словами Турецкого в частности и над делом вообще, но ничего нового не придумал. Вечером, когда Евгения возвращалась с работы, они неистово вцеплялись друг в друга и занимались любовью, забыв обо всем на свете, и это выходило надолго, точнее, до утра. Впрочем, на больший срок опытный холостяк задерживаться не стал, и на третьи сутки (надо признать, совершенно обессиленный) он переехал к себе, на Башиловку. Так, отдохнуть от отдыха. В течение тех двух дней, что провел на Фрунзенской, он пару раз думал было зайти проведать Турецких, но, увы, ему все еще нечего было им сказать, а грустно и молча сопереживать — не по его адвокатской части, так что Юрий Петрович решил повременить.

Глава 5

Небедные люди

Дмитрий Абрамович Шустер повидал на своем веку всякого. За довольно долгую трудовую деятельность парикмахера-стилиста (без малого сорок лет!) кому только он не делал прически и не создавал новый образ. Через его руки проходили и простые смертные, и тузы общества. Последних, надо заметить, было большинство. Многолетний опыт и добрая репутация делали свое дело — без предварительной записи и кругленькой суммы в кармане к Дмитрию Абрамовичу было не попасть. Стричься у него считалось престижным. А сам Шустер говаривал о себе так: «В умелых руках и овца в лань превратится».

Он нисколько не преувеличивал, отзываясь так о собственном мастерстве. К каждому клиенту умел найти нужный подход и получал в ответ кроме денежных знаков еще и массу излияний благодарности и восторга от его работы. Но вот то, чем он занимался сейчас, Дмитрия Абрамовича не переставало шокировать. Такого ему еще не доводилось делать. Работай он при театре или киностудии, он бы еще понял. Но частный маскарад (а именно так он это и окрестил) был выше его понимания. Впрочем, платили ему более чем достаточно, и Дмитрий Абрамович закрывал на все глаза, не переставая повторять про себя, что у богатых свои причуды. Да и согласился он на эту работу сам, никто его силком не тянул: вышли на него через уважаемых знакомых уважаемые люди, предложили хорошие деньги — и вот он здесь, в уютной комнатке-гримерной.

По старой привычке Дмитрий Абрамович не задавал лишних вопросов, он вообще не задавал вопросов, кроме как: когда выходить на работу для подготовки очередного клиента. Получив ответ, он понятливо кивал и бесшумно удалялся. До следующего раза. В этом был весь он: безукоризненный мастер своего дела, человек тихий и скромный, не сующий свой нос дальше, чем положено. Фирма, в которой работал сейчас Дмитрий Абрамович, носила прозаическое, типично русское название: «Березка». В его задачу входило сделать из шикарного, обласканного жизнью клиента или клиентки (а именно таковыми все они и являлись) побитого этой же самой жизнью человека, опустившегося на самое ее дно. Задача, надо сказать, была не из легких. Но и не совсем уж невыполнимая. Во всяком случае, не для Шустера. В суть деятельности работодателя он не вникал, хотя, быть может, и догадывался, что за всем этим стоит. Хрустящие купюры были отличным поводом для молчания.

Вот и сегодня его клиентка являла собой типичный образец «дамы из высшего общества». Молодая женщина, едва за тридцать, сидела в кресле у рабочего столика с отрешенным взглядом, чуть затуманенным и влажным, и смотрела на себя в большое овальное зеркало. Даже не будь на ней дорогого платья и пятидесятидолларового маникюра, Дмитрий Абрамович без труда распознал бы в ней ту категорию богатых клиенток, с которой ему часто доводилось встречаться в последнее время. Ровная спина и безупречная фигура (вероятно, результат регулярных диет и посещений спортзалов), аристократическая бледность на красивом, с тонкими чертами лице и сквозившая во всем ее облике независимость. Но главное — выражение скуки и пресыщенности на этом милом личике, что она и не пыталась скрыть.

В общем, Дмитрий Абрамович с упоением принялся за работу. Превращать расфуфыренных дам в типичных проституток или нищенок — разве могло такое занятие не доставить удовольствия? И он старался на совесть. В большинстве случаев его клиенты молчали, и он благоразумно не лез к ним с разговорами, хотя при других обстоятельствах не упустил бы случая по ходу дела поболтать.

Очень скоро прекрасная незнакомка выглядела как заурядная уличная девка. Каштановые волосы приобрели цвет воронова крыла с синеватым отливом, закрыли высокий лоб, поучилась прическа в стиле неаккуратного каре. Дешевые помада, румяна и тени довели лицо до состояния нужного образа, почти полностью стерев возраст. Теперь даме можно было с равным успехом дать и двадцать с хвостиком, и все сорок. Не обошел своим вниманием Дмитрий Абрамович и холеные ручки: уничтожил дорогой маникюр, а вместо него наложил простенький и вызывающе-яркий — ядовито-зеленый. Последний штрих состоял в подборе соответствующей одежды. В предоставленном Шустеру гардеробе имелось множество необходимых для этого вещей. В данном случае он выбрал темно-синий короткий плащ не первой свежести, но довольно броский и модный лет пять назад. Черные колготки, черные туфли и черный воздушный шарфик. Подумав, Дмитрий Абрамович напялил на голову новоиспеченной проститутке красный замшевый картуз с козырьком из кожзама, тем самым завершив «чудесное» перевоплощение. Пройдясь по комнатке и покрутившись у зеркала, клиентка осталась довольна.

— Надо же, не думала, что могу так выглядеть! Вы просто волшебник, — произнесла она единственную фразу и, не прощаясь, вышла, не потрудившись прикрыть за собой дверь.

К Шустеру тут же заглянул администратор Володя, здоровенный детина с неизменной улыбкой на широком лице.

— Дмитрий Абрамович! — Он кашлянул в кулак размером с седую голову Шустера. — Сегодня еще один клиент. Впускать?

— Не в милиции, — поправил его старый мастер. — Не впускать, а просить.

В комнату вошел полный мужчина лет под пятьдесят, с большой залысиной и в очках. Роста он был небольшого и напоминал карикатурного буржуина со старых идеологических плакатов, которые Дмитрий Абрамович еще хорошо помнил. Маленькие глазки забегали из-под очков по мастерской.

— Разрешите представиться, — начал он, — Петр…

— Это лишнее, — вежливо оборвал его Дмитрий Абрамович. — Попрошу в кресло. И займемся делом.

Он услужливо указал посетителю на кожаный крутящийся стул, в котором тому предстояло пробыть следующий час.

Лариса Ивановна Ржевская, или просто Лорик, как ласково называл ее супруг, вышла «в народ» первый раз. Подтолкнула ее к такому неординарному поступку жена близкого приятеля мужа, Светлана Романовна Щепкина, которую Лариса давно уже считала своей подругой, поскольку почти все праздники, юбилеи и выезды за город они проводили вместе, так сказать, семьями. Светлана, прибегнувшая однажды втайне от любимого к услугам фирмы «Березка», получила от близкого «общения с народом» массу впечатлений и эмоций. Она, естественно, поделилась сокровенным с подругой Ларисой, посоветовав и той скрасить серые однообразные дни подобным нетривиальным развлечением. И Лариса, немножко поколебавшись, решилась. Светлана ввела ее в члены клуба «Березка», отрекомендовав и поручившись за нее. Перед первым выходом снабдила устными инструкциями и напутствиями.

И вот Лорик оказалась на площади «у трех вокзалов», куда ее доставил автомобиль клуба. Оказалась в качестве дешевой проститутки, что никоим образом не вязалось с ее истинным положением в обществе. Муж, не последний человек в коммерческой жизни Москвы, владелец сети магазинов швейцарских часов, обеспечивал ее существование подобно сказочному принцу, удовлетворяя все Лорины запросы и капризы. Вот только принц этот, Антон Николаевич Ржевский, был на двадцать лет старше, и с детьми, равно как и с сексом, у них не заладилось. В затее с «Березкой» Лариса надеялась избавиться от хандры, которая настойчиво преследовала ее последние пять лет. Светлана, во всяком случае, уверяла, что от той не останется и следа. Ларисе очень хотелось в это верить. Выбрав позицию недалеко от выхода из метро, Лорик (так она решила называть себя на время перевоплощения) стала не спеша прохаживаться взад-вперед. Первый раз всегда самый трудный. Честно говоря, ее сжигало чувство дискомфорта, то и дело посещал страх, что ее узнают случайные знакомые. Хотя что за бред — откуда ее знакомым было взяться у выхода из метро?! Да и грим старого еврея тянул на голливудский — тут, пожалуй, и собственный муж не признал бы. Был еще и страх за собственную безопасность. Ее, правда, проинструктировали и предупредили, что за ней будут наблюдать контролеры из своих, клубных, да и постовой наряд милиции в курсе и в случае необходимости защитит. Но для Лорика все это пока оставалось словами. А жизненная действительность была в непосредственной близости. Вот, например, облезлый бомж, пристроившийся у стены рядом с выходом. Присев на корточки, раскачивался вперед-назад, мурлыча что-то себе под нос, и протягивал руку с засаленной кепкой. Один или два человека, вышедших из метро, бросили в нее монетки. Лариса поймала себя на мысли, что старается рассмотреть его лицо и угадать: «свой» это или настоящий. Ее наблюдения прервал резкий голос, раздавшийся у самого уха:

— Нофенькая, што ли?

Она повернулась. В лицо ударил столетний перегар, распухшая от постоянного пьянства физиономия заглядывала ей в глаза и скалилась беззубым ртом. Лорик пожала плечами, не зная, что ответить и вообще, как себя повести.

— Пофто к нам и беф билета? — прогнусавила опять мерзкая рожа.

— Я заплачу, — нашлась наконец она и добавила, уже обретая некоторую смелость и уверенность: — А ты что, местный контролер?

Краем глаза Лариса заметила, как двинулся было в ее сторону прилично одетый господин, читавший газету у ближнего киоска. Мерзкая рожа отодвинулась, а Лорик, почувствовав поддержку и окончательно осмелев, надвинулась на любопытного, умышленно повысив голос:

— Тебе как, натурой заплатить? Или по харе заехать?! — И когда тот начал пятиться от нее, как от сумасшедшей, выбросила к его глазам вилкой пальцы. — Сгинь, вонючка! Не мешай работать!

— Смелая девочка! — прошелестел рядом еще один голос. Женский. Его обладательница, рыжеволосая дама бальзаковского возраста, довольно прилично одетая, бросила опухшему мужичку: — Сеня, иди погуляй. — И вновь обратилась к Ларисе: — Что-то я тебя здесь раньше не видела.

Ей хамить Лорик не стала, ответила со сдержанной учтивостью:

— А я тут первый раз.

— Так, может, поработаешь со мной? У меня тут недалеко квартирка, клиентов хватает. Ну как?

— У меня самой квартирка имеется, — покрутила головой Лорик. — Но все равно, спасибо за предложение.

То ли ее необычное поведение, то ли примирительный тон заставили рыжеволосую отступиться. Она представилась Юлей и, пожелав Лорику «удачной охоты», удалилась.

Со слов Светланы Лариса знала, что такой поворот событий вовсе не означает, что ее оставили в покое. Зайдет рыжеволосая Юля за ближайший угол, настучит кому надо, и ее, Ларису, «отметелят» за вторжение без платы на чужую территорию. И это в лучшем случае — а то и пропустят для разнообразия «по кругу».

Она осмотрелась: бомж-нищий продолжал тянуть свою песню, мужчина с газетой стоял на прежнем месте у киоска, патруль милиции прохаживался метрах в ста, у подземного перехода. Уверенность в собственной безнаказанности придала новых сил, и Лорик, сама себе удивляясь, вплотную приступила к «охоте». В этот вечер она «раскрутила» двух подвыпивших командировочных на угощение в привокзальной забегаловке. Народные напитки — пиво и водочка — лились рекой, закусывали бутербродами и чипсами, Лора поковырялась пластмассовой вилочкой в каком-то подозрительном на вид салате под громким названием «Столичный». Она то и дело ловила на себе плотоядные взгляды своих «кавалеров». А когда те, дойдя до кондиции, предложили пойти к ней и продолжить «праздник души и тела», выдвинула встречное предложение:

— Еще по маленькой — и валим!

Мужчины заказали еще бутылку водки и хот-доги. Глаза их лихорадочно блестели в предвкушении скорого развлечения с довольно симпатичной и незатасканной проституткой.

Лора, чтобы возбудить их аппетиты еще больше, откровенно выставляла напоказ свои стройные ножки в черных колготках, задирая (вроде бы случайно) плащ чуть ли не до самых ягодиц. В результате «кавалеры» накачались до состояния поросячьего визга, в то время как сама Лора еще довольно крепко держалась на ногах. Но голова, уже начинавшая ходить ходуном и рождавшая самые нелепые фантазии, все же подсказала, что пора «делать ноги». И Лора, собрав в кулак всю свою волю и трезвость мысли, улизнула из-под самого носа опьяневших мужчин. Потом, возвращаясь все в том же автомобиле «Березки», она пришла к выводу, что не так уж и сложно выйти из игры в нужный момент. Главное — строить глазки и не подавать виду, что собираешься «кинуть» хлебосольного клиента. А вильнуть хвостом всегда случай подвернется. При определенной сноровке и полете воображения, конечно. И еще она думала о том, что Светлана была тысячу раз права, обещая яркие впечатления от похода «в народ». Лариса уже не сомневалась, что повторит его. И повторит, возможно, в самом ближайшем будущем.

Прихрамывающего нищего, появившегося «у трех вокзалов», местные бомжи приметили сразу. Вокруг него тут же образовалась небольшая группка, решившая разобраться с «залетным». Чтобы не бросаться в глаза почтенным гражданам, жертвовавшим им на пропитание свою мелочь, его оттеснили за здание Ленинградского вокзала, прижали к стене и устроили допрос с пристрастием.

— Ты че сюда приковылял? — набросился с ходу сутулый тощий бомж по кличке Зонтик.

— Люди тебя спрашивают, кривой, отвечай! — поддержал его другой, известный в местных кругах просто как Вован.

«Залетный» молчал, затравленно переводя взгляд с одного бомжа на другого.

— Немой, фто ль? — высказал предположение третий, с опухшей рожей и почти беззубым ртом.

«Залетный» отрицательно покрутил головой.

— Во! Говорящий! — хихикнул Вован. — А что это у нас в сумочке?

Зонтик ударил носком ноги по затертой сумке из мешковины. В ней весело звякнуло.

— Бутывочки! — радостно завопил опухший от беспробудного пьянства Сеня и потянул к ноше чужака свои грязные ручищи. — Были ва-фы, фтанут нафы! Гы-гы!

— Я, собственно, тут случайно… — замямлил хромой. — А бутылки… Так берите, они мне не нужны.

— Гля, Зонт, какой щедренький выискался! — рыготнул четвертый, державшийся больше за спинами сотоварищей.

— Бутылки мы и так конфискуем, — отозвался тот и веско заметил: — А морду все одно набьем для профилактики, чтобы дорогу сюда забыл.

— Во-во, точно! — поддакнул четвертый. — Чтобы забыл.

Сеня уже сграбастал сумку и рванул ее на себя. «Залетный» покачнулся, едва не упал, но сумку предусмотрительно выпустил. В глазах его мелькнул ужас, рот распахнулся в сдавленном крике:

— Господа! Что же…

Кулак Вована прервал его вопль, врезавшись под дых.

Чужак захрипел и согнулся пополам.

— Гос-по-да! — передразнил его Вован и замахнулся снова…

Милицейский свисток остановил его руку в полете. Не успели все четверо опомниться, как патруль, состоявший почему-то аж из пяти человек, заломил им руки за спины и вынудил упереться носами в стену.

— Кулачки чешутся? — со злорадством пробасил рослый светловолосый сержант и оприходовал Вована дубинкой по спине.

— Ой-ой-ой! — запричитал тот. — Больно же, начальник!

— В отделение их! — приказал главный наряда, молоденький лейтенант. — А вы, гражданин, — обратился он к пострадавшему, — будьте в следующий раз поосторожнее.

Четверку местных бомжей увели, а «залетный», подобрав свою сумку, долго стоял на месте, рассуждая, стоит ли продолжать начатое. Знакомые по клубу уверяли его, что это совершенно не опасно. Впрочем, так оно и вышло, оберегла милиция, слава богу. Но все же его малость помяли. И напугали.

«А как же я хотел?! — спросил сам себя Петр Афанасьевич. — Наш народ, он такой, чуть что — сразу в морду».

В этот вечер, ставший его первым выходом «в народ», он мужественно довел начатое до конца. Более того, устроившись у выхода на перрон к электричкам ленинградского направления, навыпрашивал целую горку мелочи, при подсчете которой образовалась сумма в двадцать семь рублей пятьдесят копеек. Петр Афанасьевич с каким-то необъяснимым трепетом завернул эту горку в носовой платок и спрятал во внутренний карман вылинявшего пиджака. Спешащие мимо него люди уже не казались ему второсортным населением столицы. Они были поглощены своими проблемами и тем не менее обращали внимание на жалкого нищего. Иногда бросали ему звенящие монетки, отрывая их от своих не таких уж и больших зарплат. В этом тоже была суть русского человека, его, Петра Афанасьевича, народа.

«А это не так уж и дурственно! — решил он под конец „рабочего дня“. — В этом что-то есть. Надо будет повторить».

Очень скоро Лариса Ржевская перестала быть новичком в играх одноклубников. Выходы «в народ» так затянули и увлекли ее, что по показателям «снятия кавалеров» она приблизилась к давно и прочно удерживавшей первое место подруге Щепкиной. Светлана, всячески поощряя ее «рабочий порыв», призналась однажды в сокровенном:

— Знаешь, Лор, хочется уже чего-то большего. А то одно и то же, одно и то же. Скука!

Они были одни в туалете «Березки», но Лариса для перестраховки проверила все кабинки.

— Точно! — возбужденным полушепотом проговорила она. — Вот и я уже начинаю ощущать, что не весь пар выпускаю. — И похлопала себя ниже живота. — Вот тут ощущаю. Прямо, скажу тебе, Свет, так и крутит.

— И у меня так же! — Светлана приблизилась к подруге вплотную и чуть ли не в самое ухо затараторила: — Я так думаю: если уж взялся попробовать жизни народной, то нужно вкусить ее всю, до самого дна, так сказать. А то все наши выходы какие-то неполноценные, а потому и ненатуральные.

— Вот-вот! — согласно кивала Лора.

Светлана продолжала:

— Я сама давно подумываю о… — Она сжала кулаки, согнула руки в локтях и резко дернула к себе. — С каким-нибудь клиентом. А то какие мы, к черту, проститутки, когда бегаем от клиентов и только жрем и пьем за их счет!

— Когда-нибудь можно и по голове схлопотать, — вставила Лора.

— Вполне. Так не лучше ли доводить всю игру до натурального конца?

— Ты хочешь сказать: спать с этой шушерой?

— Вот именно. Почему бы и нет? Сама говоришь, что «крутит». А они тоже люди. — Светлана достала из портсигара сигарету, предложила подруге. Они закурили. — Ты когда со своим последний раз? — вдруг поинтересовалась она.

Лариса пожала плечами, выпустила в потолок тонкую струю дыма.

— Не помню уже, — наконец призналась она.

— Я тоже. Так что для себя я уже твердо решила: вкушу этот плод, с меня не убудет.

И дальше Светлана выложила подруге свой план. В нем была та изюминка, о которой сама Лариса давно уже подумывала, но не решалась с кем бы то ни было заговорить. Светлана, казалось, предусмотрела все, даже как обмануть бдительность наблюдавших за ними во время выходов контролеров… Спустя неделю они вышли «в народ» вдвоем. Не прошло и часа, как подцепили молодого мужичка, который был уже навеселе, и предложили свои услуги.

— А не много ли для меня две сразу-то? — засомневался было тот.

Светлана хихикнула:

— Да на сколько хватит!

Мужичок понятливо подмигнул ей, а она кивнула в сторону киосков, выстроившихся перед Ленинградским вокзалом. Время было уже позднее, и людей на платформе и у киосков не было.

— Идем?

— Ну, девчонки, уговорили! — клиент хмыкнул и бодро зашагал за подругами.

Контролер, крутившийся неподалеку, лишь скосил глаза в их сторону. Но поскольку они были вдвоем, а мужчина всего один, видимо, посчитал, что ничего страшного в том нет. На это Светлана и рассчитывала. Обойдя крайний дальний киоск, примыкавший, как и остальные, почти вплотную к глухой стене, подруги сперва растерялись. Одно дело мечтать, совсем другое — реальность. Но клиент оказался куда более проворным и деловитым, чем казался поначалу. Чуть выше среднего роста, довольно прилично одетый, а главное — от него не разило перегаром, как от большинства других. Так, всего лишь легкий запашок. И лет ему было не больше тридцати. В самом соку, как подумала Лора.

— Принимай стойку, что ли, — первым предложил он, подталкивая Светлану к забору и поворачивая ее спиной к себе.

Она уперлась руками в стену. Мужичок, уже пристроившийся сзади, одним движением задрал ей юбку на спину. В темноте призывно забелел кругленький Светланин зад. Лора зажмурила глаза, все еще не веря в то, что происходит. А когда открыла их, клиент, вцепившись руками в бока подруги, старательно окучивал ее. У Лоры расширились глаза, она впилась взглядом в Светланино лицо. Та кусала губы и тихо стонала. И Лора непроизвольно начала ей подражать, уже смутно сознавая, что и сама заводится. Под конец мужичок шумно выдохнул. Светлана вскрикнула и затрясла головой. Ее глаза светились торжеством победителя.

Будучи народным избранником, Петр Афанасьевич Егоров впервые непосредственно столкнулся с самыми низами жизни своих избирателей. И то, что он увидел и узнал, произвело на него сперва негативное впечатление. Потом, пообтеревшись и попривыкнув, он решил, что и в жизни бомжей и нищих есть свои прелести и плюсы. Полная свобода, никаких забот, разве что насобирать на ужин и бутылочку да побеспокоиться о ночлеге. И не всем же, в конце концов, руководить, принимать законы и париться в банях. Это жизнь. Точнее, суровая правда жизни. И принимать ее следует такой, какая она есть. Произошло это изменение в его личной философии, где имущие и неимущие пролетарии сводились к категории низших членов общества, благодаря знакомству с нищим Григорием. Григорий жил на подаяния сердобольных граждан, занимая строго одно постоянное рабочее место — у выхода из станции метро «Комсомольская». В качестве благодарности за милостыню и чтобы разжалобить прохожих, он затягивал заунывную, грустную песню и раскачивался в такт ей.

«Я жил один в трущобах городских, и добрых слов я не слыхал…» — гнусавил он себе под нос, и зрелище это было настолько жалким, что, не будь Петр Афанасьевич «при маскараде», пожертвовал бы несчастному железный рублик. Прочно укрепившись в районе трех вокзалов, Петр Афанасьевич решил наконец, что пора обзавестись и знакомствами. Григорий был наиболее подходящей кандидатурой, так как другие бомжи после инцидента с милицией обходили Егорова стороной. Он подсел к нему и предложил сигаретку. Естественно, без фильтра, «Приму». Они покурили, познакомились, разговорились. Говорил, правда, больше Григорий. Петр Афанасьевич искренне проникался народным горем и состраданием. Его даже посетила мысль протолкнуть в Думе закон о государственной опеке в отношении бомжей и нищих. Внимательный и нежадный бомж Петя сразу приглянулся Григорию, и он поделился с ним остатками водки, чуть меньше половины поллитровки. Петр Афанасьевич, употреблявший вообще-то исключительно коньяк, и то далеко не всякий, проглотил свою порцию с некоторым отвращением. Но потом ощутил внутреннее тепло и внезапное полное расположение к Грише, как ласково он стал именовать своего нового знакомца. Подсчитав выручку, он с удивлением обнаружил, что сограждане набросали ему больше полтинника, а точнее, пятьдесят шесть рублей двадцать семь копеек. И это всего за два часа! Можно было покутить и угостить приятеля. С заметно приподнявшимся настроением Петр Афанасьевич смотался за чекушкой и бутылкой пива. И они с Гришей, покинув на время свои рабочие места, уединились в том самом закоулке, где не так давно Егорова пытались избить. Теперь, чувствуя за собой надежное прикрытие, он уже не боялся приставаний со стороны местных бомжей. А после распитой водочки, отшлифованной пивком, и вовсе выпятил грудь, решив взять под свою защиту милого его сердцу Гришаню. Они немножко попели, скинулись еще на одну чекушку, и потом Петр Афанасьевич с трудом помнил, как его доставляли домой.

Наутро оказалось, что весь свой заработок он успешно пропил. Но он не жалел.

— Черт с ними, с этими показателями и соревнованиями, — махнул он рукой, глядя на свое отражение в зеркале ванной.

Не считая легкой головной боли, его наполняло странное и неизвестное ранее чувство свободы и радости. И еще до зуда в ладонях хотелось побыстрее увидеть Гришу.

То, что они сняли квартиру рядом с «тремя вокзалами», подруги держали в тайне. По очереди они водили в нее своих клиентов, без особого труда исчезая из поля зрения контролеров. Лариса долго не могла прийти в себя от первого раза. Когда она решилась взаправду попробовать с клиентом за деньги, то долго настраивала себя, ведя его в их уютное гнездышко. Парень попался молодой и симпатичный, но очень уж нетерпеливый. Она сказала, что примет сперва ванну, но, едва успела раздеться и стать под душ, продолжая настраивать себя на интимную близость с подвернувшимся незнакомцем, как тот вломился к ней, говоря, что сгорает от нетерпения. Он взял ее прямо в ванной, жестко и сильно. Лора сперва слабо сопротивлялась. Но потом завелась и сама. С удивлением она обнаружила, что получила глубокое удовлетворение от такого грубого секса. И когда он так же грубо бросил ее на кровать, уже не прислушивалась к собственным ощущениям, а полностью отдалась переполнившей ее вдруг страсти. Опустошение наступило после, когда клиент, расплатившись пятисотенной купюрой, ушел. Лора долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя грязь, которая, как ей казалось, плотно облепила все ее тело. На расспросы подруги отвечала неохотно, больше пожимала плечами. Во второй раз было уже морально легче. Она поняла, что заводится с пол-оборота. И ей это уже начало нравиться. С дражайшим супругом Лора такого не испытывала. Потом был кавказец, измотавший ее так, что она больше не смогла выйти в этот день на рабочее место. Что только он не проделывал с ее телом! А она покорно исполняла все его прихоти. И даже когда он потянул ее голову вниз, она с готовностью припала к низу его живота, чувствуя в себе прилив новых сил и ненасытное горячее желание. Прошло совсем немного времени, и Лариса словно переродилась, считая, что истинное ее Я — Лора, привокзальная проститутка Лора, которой нравится, когда ее берут грубо и жадно, берут незнакомые мужчины и парни, которых она, скорее всего, никогда больше не увидит. Она уже не была пассивной наблюдательницей, она сама бросалась в атаку, доводя партнера и себя до дикого экстаза. Но скоро ей было мало уже и этого. Она хотела испытать что-то новое. И очень обрадовалась, когда на ее неожиданное предложение Светлана ответила согласием…

Двоих клиентов они привели в квартиру через месяц их натуральной активной деятельности в качестве проституток. Попробовать вчетвером — вот в чем состояло желание Лоры, которое подруга охотно поддержала. Квартира была однокомнатная, но широкая двуспальная кровать позволяла осуществить любой полет фантазии. Клиенты казались людьми довольно приличными, что уже само по себе было необычно. Но когда выяснилось, что они командировочные, все стало на свои места. После часа активной любви и скачки, измотанные и ошарашенные полученным удовлетворением, подруги, обнявшись, лежали в кровати. Мужчины ушли, оставив купюры на тумбочке. Светлана, поглаживая высокую Лорину грудь, томно вздохнула и нараспев произнесла:

— Вот придурки, даже свои кошельки не проверили.

— Ты это о чем? — не поняла Лора, особо и не стараясь вникнуть в суть подружкиных слов.

Рука Светланы заскользила вверх по ее бедру, и она закусила нижнюю губу от нахлынувшего блаженства.

— Да я немножко почистила их, — пояснила подруга.

— Что?!

Лора резко поднялась на локтях, повернулась, придавливая под себя подбиравшуюся к ее паху руку Светланы. Та вскрикнула, попыталась выдернуть руку.

— Больно же! Ты чего это?

— Что ты сделала?

— Да ладно тебе. Ну не удержалась. Бес попутал…

Светлана навалилась на Лору, укладывая ее обратно на спину, потянулась губами к ее губам. Трепещущий и горячий язык проник между Лориных зубов, и она не удержалась, растаяла и с жадностью ответила на поцелуй подруги. Их тела сплелись в один клубок, в ход пошли руки, и, когда обе забились в сладкой судороге, нагло и бесцеремонно ожил звонок входной двери. Набросив халатик, с раздражением на лице Светлана пошла открывать. Спустя мгновение в комнату вошли их недавние клиенты. В сопровождении трех милиционеров.

Все последующее Лора помнила как в тумане. Ей было необычайно стыдно и мерзко одновременно. Украденное подругой очень быстро отыскалось под кроватью. Это были две стодолларовые купюры и электронная карта банкомата. Лору разобрала злость.

— Что ж, девчонки, поедем с нами в участок, — заявил, ухмыляясь, молоденький старлей.

— А позвонить можно? — поинтересовалась Светлана, доставая из сумочки мобильник.

— Навороченные нынче шлюхи пошли! — вскинул брови один из милиционеров.

— Звони, — разрешил старлей. — Но потом я твою игрушку на время конфискую.

Светлана кивнула, сделала один короткий звонок и передала ему трубку.

— Дарю.

Старлей улыбнулся, спрятал мобильник в нагрудный карман и поторопил:

— Одевайтесь живо, у нас и без вас вызовов хватает. — И, уже обращаясь к потерпевшим, добавил: — Вы тоже с нами. Составим протокол, напишете заявление.

— Может, вы выйдете, пока мы оденемся? — спросила из-под одеяла Лора.

— Не цацы, пошевеливайтесь! — отрезал третий милиционер, не сводивший с натянувшей до подбородка одеяло Лоры блестящих глаз.

Светлана подала пример. Сбросила на пол халатик и, демонстрируя свои телеса, начала не спеша одеваться. Лора неуклюже выбралась из-под одеяла, пробежала до стула, где лежала ее одежда, и быстренько в нее втиснулась. Стыд прошел. Осталась закипавшая внутри злость. И досада. На Светлану, лопухнувшуюся с этой мелочовкой, на себя (правда, неизвестно по какой причине) и на этих молоденьких милиционеров, внаглую пялившихся на ее голое тело. В местном отделении их заперли в «обезьяннике» вместе с какими-то потасканными женщинами неопределенного возраста и еще одной девицей, явно их профессии. Но через двадцать минут явился все тот же старший лейтенант и выпустил обеих под завистливый рев остальных сокамерниц.

— Не знаю, что вы за ягодки, — сказал он, — но приказано отпустить вас на все четыре стороны. Вот так вот!

Светлана прицокнула языком и отвела руку старлея, протягивавшую ей мобильник.

— Я же обещала. Дарю.

Он хмыкнул, провел их к выходу и на прощание пожелал:

— И не балуйтесь больше… Ведь такие шикарные девочки!

— А ты думал! — не выдержала Лариса и демонстративно вильнула задом. — Может, еще встретимся.

Старлей рассмеялся им вслед.

…Когда Петр Афанасьевич не нашел на прежнем месте Гришу, на него навалилась глубокая грусть. Бесцельно побродив по привокзальной площади, он все же просидел с полчаса у перрона, выпрашивая у отъезжающих и прибывающих сограждан грошики. Насобирав немного мелочи, он не выдержал и направился к торговавшей пирожками и беляшами Клаве, которую знал со слов Гришани.

— Увезли Григория сегодня утром, — сообщила Клава.

— Как увезли? Куда? — Петр Афанасьевич пребывал в полной растерянности.

— Известно куда! В морг!

Известие это произвело на Петра Афанасьевича шокирующее действие. Он буквально остолбенел с выпученными, как у лягушки, глазами.

— Ну че пялишься? — гаркнула Клава, отпуская покупателю тощенький пирожок. — Избил кто-то давеча вечером. Вот он ночью и кончился прямо под забором. В собственной луже.

Петр Афанасьевич уныло потащился к входу в метро. Но все же уловил брошенную ему в спину фразу:

— Пил бы со своими, не помер бы.

Он отнес ее на свой счет, сразу догадавшись, что Клава имела в виду. Местные бомжи конечно же видели, как накануне он выпивал и братался с Гришей. Вот и сорвали свою злость на несчастном нищем. Внутри у Петра Афанасьевича начала закипать тихая ярость. Откупорив прихваченную из дому бутылку «смирновки», он отпил прямо из горлышка приличную порцию. Передернул плечами, но закусывать не стал. Он принес ее специально для Гриши, чтобы угостить душевного нищего качественным продуктом. А тут… Тихая ярость начинала требовать отнюдь не тихого выхода…

На очередном собрании членов клуба «Березка», когда торжественно вручали денежные премии и призы победителям в «трудовом соревновании», Петр Афанасьевич уже обдумывал свой план мести. Кому-то из знакомых вручили конверт с десятью тысячами у. е. и традиционную рубашку-косоворотку. Деньги эти собирались из взносов членов клуба, и в последнее время между участниками выходов «в народ» шла жестокая борьба за право стать победителем, каждый из кожи вон лез, чтобы наклянчить побольше мелочи. Петру Афанасьевичу было даже смешно: собрались не бедные люди, а ради десяти штук долларов штаны на себе рвут. Он, конечно, понимал, что это все азарт, деньги тут совершенно ни при чем. Но лично его это уже не интересовало. У него появился собственный интерес. Нелепая и жестокая смерть Гриши произвела на Петра Афанасьевича впечатление настолько сильное, что он уже не мог думать ни о чем другом, кроме как о мерзких бомжах, забивших до смерти ни в чем не виновного человека. Они отняли у него ту небольшую часть хорошего, что он увидел в этих опустившихся людях, растоптали, уничтожили, оплевали. Да, для них они есть и будет залетным чужаком. Но при чем здесь Григорий? Получается, достаточно выпить с чужаком, чтобы тебя замордовали до потери пульса и оставили умирать под забором как собаку? Вот этого Петр Афанасьевич никак понять не мог. И не хотел понимать…

В свой следующий «выход» он захватил из дому обычный кухонный нож и старую кожаную перчатку. Незаметно переложил все это в сумочку с пустыми бутылками еще в мастерской Дмитрия Абрамовича, когда переодевался. И на «рабочее место» прибыл, можно сказать, во всеоружии. На месте были все, кроме Зонтика. А Петр Афанасьевич справедливо полагал, что если и бил кто-то Гришу более всех, так это Вован, который и в отношении его первым распустил руки. Поэтому именно Вован стал той целью, которую Петр Афанасьевич наметил себе. Он даже знал, как именно и когда разберется с ним. Дождавшись одиннадцати часов, он незаметно нырнул за угол Ленинградского вокзала, в тот закоулок, в котором его пытались избить. И, спрятавшись за мусорными баками, стал ждать. Вован появился минут через сорок, уже прилично накачавшийся, и пристроился у стены, с тихой руганью пытаясь расстегнуть ширинку. Петр Афанасьевич дождался, когда тот издаст вздох облегчения, но закончить ему опустошать мочевой пузырь он давать не собирался.

— Ты бил Гришу? — процедил он сквозь зубы, подкравшись к Вовану и встав у него за спиной.

Тот от неожиданности икнул и, не переставая делать свое дело, повернул лицо. Петр Афанасьевич лихорадочно накручивал себя, чтобы, не дай бог, не струсить в последний момент. Он вспоминал, как на этом же месте получил под дых, представлял, как измывались над Гришей. Энергия ярости вливалась в сжимавшую нож руку, подкатывала к голове. А Вован стоял с омерзительной ухмылкой на пьяном лице и сверлил его изумленными глазами.

— Ты че тут? — выдавил бомж и подмигнул: — Хочешь небось? — И демонстративно потряс своим «хозяйством».

Это явилось последней каплей. Заполнившая Петра Афанасьевича волна злобы выплеснулась через край. Он ударил сильно и коротко. Вован вскрикнул, еще не понимая, что произошло. Схватился за бок. Петр Афанасьевич ударил еще раз, под левую лопатку, туда, где должно было быть сердце. Вован захрипел, пустил слюни и, навалившись лбом на стену, сполз по ней в собственную лужу. Петр Афанасьевич бросил рядом с ним нож, перчатку и спешно ретировался.

Лариса откинула с лица непослушную мокрую прядь волос, припала губами к груди лежавшего рядом с ней мужчины. Он тихонько застонал, запустил руки в ее волосы. За последний час они прилично измотали друг друга, но ее ненасытному второму «я» хотелось продолжения. Она пустила в ход все уловки и приемы и когда наконец добилась своего, Алексей рывком опрокинул ее на спину и навалился сверху… Потом они лежали, обнявшись и лениво лаская друг друга. Лариса чувствовала себя по-настоящему счастливой. Она все-таки завоевала этого молодого красавца милиционера, того самого, что забирал их со Светланой в отделение за мелочовую кражу. Она, как в настоящем детективе, выследила его и затянула к себе в постель. Но для этого пришлось еще и снять специально другую квартиру, заверив Алексея, что с проституцией она прочно и навсегда покончила… Знал бы он, кем является она на самом деле! Эта игра и возбуждала Ларису, и огорчала одновременно. Она давала себе отчет в том, что долго так продолжаться не может. Рано или поздно он узнает о ней правду. А пока она действительно завязала с игрой в проститутку и наслаждалась близостью с человеком, который был ей симпатичен. Светлана продолжала старые игры, выходя неизменной победительницей при подсчете заработанных сумм. Она оттягивалась на полную катушку, даже не обидевшись на подругу, когда та заявила, что временно прекращает свою «трудовую деятельность». Светлана даже отнеслась к этому с пониманием: любовник-милиционер — это тоже что-то оригинальное и возбуждающее. Поэтому, когда Алексей спросил о ней, Лариса насторожилась:

— С чего это ты вдруг Светкой интересуешься?

— Да не подумай ничего такого! — улыбнулся он. — Просто вчера в районе трех вокзалов нашли труп проститутки. А еще раньше, там же, — местного нищего и бомжа. Нищего, правда, забили до смерти, а вот бомжа и прос… девушку, в общем, зарезали.

— Ну? — Лариса продолжала сверлить его глазами, ожидая дальнейших пояснений.

— Вот я и говорю: предупредила бы свою подругу, не случилось бы с ней чего.

И тут до Ларисы наконец дошло. Весь ужас возможной беды реально возник у нее в воображении. Настолько реально, как будто несчастье уже случилось, и случилось именно с ее лучшей подругой.

— Спасибо, дорогой, — поблагодарила она и поцеловала Алексея в губы. — Я обязательно ей передам.

И, взобравшись на него, накрыла еще одним долгим поцелуем. Он притянул ее к себе, и Лариса ощутила вновь просыпающееся желание. Мелькнувший было вопрос: как долго продлится ее тайное любовное счастье — без следа растаял в сладком тумане. Главное то, что сейчас. А сейчас ей хорошо. За окном прозвенел трамвай. Но они не обращали внимания на такие мелочи.

В милиции были в растерянности, а потому и в ярости. И сразу по двум причинам. Во-первых, неизвестно кому и зачем понадобилось убивать в районе метро «Комсомольская» местных проституток и бомжей. Опера ломали головы, но ничего путного предположить не могли. Во-вторых, хозяин клуба «Березка» пригрозил, что перестанет оказывать «материальную помощь» работникам органов, коль скоро они не изловят разгуливающего в местах развлечения членов его клуба маньяка. А начальство, естественно, надавило на подчиненных. Те сбивались с ног, но результаты пока что были нулевыми. Обо всем этом Петр Афанасьевич Егоров прекрасно знал. Но ему, мягко говоря, было глубоко плевать на проблемы милиции и директора «Березки». У него имелась своя проблема — Зонтик. По последним сведениям, выведанным им у пирожочницы Клавы, Зонтик на время перебрался к корешку из Мытищ. А поскольку Петр Афанасьевич пришел к выводу, что именно Зонтик является заводилой у привокзальных нищих и бомжей, то смерть Гриши была непосредственно на его совести. Вот почему Зонтик по праву занял второе место в его черном списке…

По громкоговорителю объявили, что двери закрываются. Дернувшись, электричка начала набирать ход. Петр Афанасьевич запустил руку в старенькую сумку из мешковины… Холодная сталь ножа приятно обожгла кожу.

Светлана не простояла на «рабочем месте» и получаса, как к ней подошел высокий, коротко стриженный парень. По модному «прикиду» и золотой цепи на левом запястье она сразу определила, что он не из околачивающейся у вокзалов шушеры. Такие клиенты ей нравились: от них не пахло потом и прочей гадостью, да и на деньги они не скупились.

«Лет на пять моложе меня, — предположила она и мысленно облизнулась, осматривая его плотно сбитую фигуру. — Да и я ведь не из потасканных лярв!»

— Время для меня найдется, красотка? — широко улыбаясь, спросил он.

— Для такого красавчика всегда, — в тон ему ответила она. — Пятихатка!

— Ну, это не проблема, — протянул клиент и галантно взял ее под руку. — Пойдем, что ли?

Они спустились со ступенек и направились к проспекту. Краем глаза Светлана уловила, как дернулся было контролер, но потом, успокоенный, вернулся в исходное положение — к мнимому рассматриванию выставленных в киоске товаров. Она уходила с клиентом — обычное дело.

Однако у тротуара парень вдруг сжал ее руку сильнее, словно вцепился клешней, и подтолкнул к припаркованному у тротуара синему «фольксвагену». Задняя дверца тут же услужливо распахнулась. И, прежде чем Светлана сообразила, что происходит, оказалась на заднем сиденье рядом с еще одним молоденьким красавцем. Ее клиент забрался на переднее сиденье, и водитель, бритый под ноль худощавый парнишка, дал по газам. «Фольксваген» сорвался с места. Светлана обернулась в надежде, что контролер заметит ее похищение, но ничего подобного.

— Куда это мы? — в недоумении разлепила она моментально пересохшие губы. В животе появился неприятный холодок.

— На субботник, — обернувшись, объяснил ее похититель.

— На су… субботник?

— Ага! — рыготнул тот, что сидел рядом. — Рабочее место отрабатывать. Не все ж тебе халява.

Холодок усилился, теперь уже пробежала дрожь по рукам. Светлана лихорадочно соображала, как отмазаться.

— Ребята, давайте я заплачу, — попыталась она откупиться, что, по ее мнению, должно было сработать.

— Заплатишь, потом обязательно заплатишь, — опять противно рыготнул сосед.

— А пока рассчитаешься натурой за то, что накопилось.

— Натурой?!

— Ну расширим чуть-чуть твою дырочку. Не умрешь, — отозвался, не оборачиваясь, водитель.

Они засмеялись, а Светлана, убедившись, что договариваться бесполезно и она основательно влипла, нашла единственно верное в данной ситуации решение: стала запоминать дорогу, по которой ее везли.

Ехать пришлось недолго, что приятно обрадовало. Первый этаж слева от подъезда, куда они вошли, занимало кафе «Снежинка». Дальше — четвертый этаж и пятьдесят вторая квартира. Светлана прочно закрепила все это в памяти, и, когда ее грубо втолкнули в спальню, холодок в животе уже не так беспокоил. Сумочка осталась при ней. Пользуясь моментом, пока одна, она вынула мобильник и быстренько набрала знакомый номер. Затем торопливо, но внятно, объяснила директору «Березки», куда ее завезли.

И едва успела убрать мобильник обратно в сумочку, как вошел ее похититель.

— Ты еще не готова? — изобразил он удивление. — Может, тебя нежно раздеть и отнести на руках в постель?

Светлана обернулась: постель была широкая, настоящий сексодром, явно для таких вот случаев.

— Можно и раздеть, — начала тянуть она время, — можно и на руках отнести.

Парень угрожающе сдвинул брови, шагнул к ней.

— С юмором все в порядке, да? Посмотрим, как с ним будет после второго круга.

Вот тут Светлане стало по-настоящему страшно. А ну как помощь приедет нескоро, и ее успеют отыметь не по одному разу. Долго ли умеючи! А на любовные прелюдии рассчитывать не приходится.

— А выпить чего-нибудь можно? — смиренно проговорила она и опустила к полу глаза. — В горле что-то пересохло.

— Без проблем. — Парень двинулся к двери, обернулся: — Вернусь — и вижу тебя в постели.

Светлана, показывая ему свою полную покорность, начала торопливо расстегивать пуговицы блузы. Парень хмыкнул и исчез за дверью. Она же, чтобы не искушать судьбу — еще побьют, чего доброго, — разделась до трусиков. Потом, подумав и решив не рисковать, сняла и их и юркнула под легкое цветное одеяло.

Он вернулся с двумя стаканами в руках. Золотистая жидкость заполняла их на треть. Один протянул Светлане, другой осушил одним залпом и поставил его на тумбочку у кровати.

— Любишь «мартини»? — поинтересовался, снимая с себя одежду.

Светлана, делая маленькие глоточки, кивнула. А в голове назойливо вертелась одна и та же мысль: кто же ее сдал? Это могли сделать только местные проститутки, которых она откровенно игнорировала. Вот и доигнорировалась! Попала в лапы к бандитам, которые, вероятно, курируют эту территорию.

Парень отбросил одеяло и нагло заскользил глазами по ее телу. Она представила, как нелепо выглядит — совершенно голая, со стаканом в руке, да еще лежа в кровати. Он забрал у нее стакан — в нем еще оставалось немного напитка — и убрал к своему, на тумбочку.

Навис сверху, уперевшись руками в матрац, покрутил головой:

— Шикарная ты баба, а фигней занимаешься! Может, взять тебя к себе? А?

Светлана внутренне сжалась: неужели не успеют и придется…

— Надо подумать, — сказала она, соображая, как бы еще потянуть время, но в голову, как назло, ничего не приходило.

— Думай, думай, — усмехнулся он. — Вдруг тебе больше Витек или Болт понравятся. — И кивнул в сторону закрытой двери.

Из-за нее раздавался тихий шум музыки и мужского разговора. Иногда хохот. Светлане сделалось совсем нехорошо. Она вдруг вспомнила заезженную поговорку: когда нет другого выхода, надо расслабиться и получить удовольствие. Да, именно так она сейчас и поступит.

— Звать-то тебя как? — все-таки поинтересовался он.

— Нонна, — вздохнула она.

— А меня Пашей.

Он навалился уже всем телом, и Светлана почувствовала, что милиция опоздала. Во всяком случае, до начала. Ничего не оставалось, как обхватить Пашину спину и «получить удовольствие». О последнем можно было говорить и не в переносном смысле: Паша довел ее до состояния чуть ли не потери сознания, и под конец их бурного соединения Светлана кричала, как в лихорадке, что безумно любит его и хочет еще.

Потом, когда он слезал с нее, она судорожно вцепилась в его плечи и шептала: «Только ты». Но он безжалостно развел ее руки, поцеловал в мокрую грудь и, подхватив одежду, вышел из комнаты. Почти сразу вошел тот, что сидел за рулем. Худенький и бритый под ноль. Настоящий уголовник, как решила Светлана. Он уже успел раздеться, то есть подготовиться, чтобы не терять зря время. Смотря на его тощую, но жилистую фигуру, Светлана едва не заплакала: ну почему это случилось именно с ней? Неужели и с этим ей придется «расслабляться»?! Она вдруг ощутила жгучее отвращение. И еще — желание этого бритоголового задушить.

Ухмыляясь и скалясь, он полез на нее, грубо тиская за грудь и бедра. Светлана отвернула голову, но он схватил ее за щеки и повернул к себе.

— В глаза смотри! Я так люблю.

Она вскрикнула, и когда тощий забился на ней, в дверь позвонили, настойчиво и длинно. Кто-то пошел открывать. А в следующий момент раздался такой грохот, что тощий буквально свалился с нее и громко выругался.

Ворвавшиеся в комнату милиционеры так и нашли его — полусидящим на кровати, со злыми глазами, рядом с зареванной молодой женщиной.

Угостив мытищинских мужичков, промышлявших на вокзале дешевой водкой, Петр Афанасьевич узнал все, что хотел. А именно: Зонтик крутился и в Мытищах, приторговывая наркотой. В Москве он занимался тем же. Прикрытие бомжа или нищего было более чем удачно. А клиентуры хватало.

Петр Афанасьевич выследил Зонтика без особого труда — тот, как обычно, явился в свою вотчину в сопровождении проститутки, такой же дешевой, как и водка, которой Егоров угощал местных. Стараясь не попадаться ему на глаза, Петр Афанасьевич терпеливо выжидал удобный момент для свершения справедливого суда. Ничего не подозревающий Зонтик вел обычный образ жизни: с кем-то шептался, общался с нищими и бомжами, попивал водочку и пиво. Проститутке щедро доставалось с его барской руки, и к концу дня они прилично накачались.

Когда «сладкая парочка» направилась в ближайшее уединенное темное место, Петр Афанасьевич осторожно двинулся за ними. Плохо, конечно, что Зонтик был не один, но другого случая могло и не представиться. Нужно было еще успеть на последнюю электричку, идущую в Москву.

Петр Афанасьевич пощупал спрятанный в сумке нож. Потом не спеша надел на правую руку перчатку. Что ж: сейчас или никогда.

Он обогнул угол гаража, за который завернули «влюбленные». Тенью скользнул вдоль металлической стены. Большой кухонный нож перекочевал в его руку.

Зонтик стоял спиной к нему и сладко «охал». Его подруга стояла перед ним на коленях, припав лицом к низу живота. Увлеченные своим делом, они не заметили приблизившегося к ним полненького и низкорослого бомжика.

Проститутка все же в последний момент увидела надвинувшуюся тень, вскинула глаза. Вероятно, заметил ее движение и Зонтик, потому как резко дернул назад головой. Петр Афанасьевич не стал ждать. Шумно выдохнул и ударил его в область печени. Затем, для надежности, еще раз, под левую лопатку.

Девица вытаращила глаза, продолжая удерживать своего приятеля в вертикальном положении. А потемневшее лезвие уже безжалостно метнулось к ней…

Сержант мытищинской милиции Игорь Хохлов, закончив дежурство, возвращался домой. Выпив бокал пива в привокзальной палатке, он уже намеревался сесть в маршрутку, но настойчивые позывы природы подсказали, что с этим лучше повременить. Ближайший туалет оказался закрыт на ремонт. И Игорю ничего больше не оставалось, как, наплевав на этикет и правила общественного поведения, найти для отправления малой нужды подходящее место. Металлические гаражи, находившиеся неподалеку, вполне подходили для этого. И он, не раздумывая, поспешил к ним. Обойдя ближайший, он уже потянулся к ремню, отыскивая на ходу удобное место, как вдруг руки его застыли в сантиметре от застежки, а челюсть медленно, но упорно поползла вниз.

На пятачке между бетонным забором автопарка и стеной гаражей лежали два трупа. Лежали в очень неприличных позах: мужчина с расстегнутыми штанами, а женщина, скрючившись, под ним. По виду — оба бомжи или из местных нищих. Спина мужчины в запекшейся крови. Горло женщины словно обернуто бурым шарфом. Хохлова едва не вырвало. Про то, зачем он сюда зашел, он уже не думал. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он со всех ног бросился к ближайшему телефону.

Глава 6

На свободу — с чистой совестью и головной болью

Итак, целых два дня прошло без ощутимых новостей. На третьи сутки Гордеева разбудил звонок. Дверной. А ему снился странный сон, и было интересно, чем все закончится. Ему снилась рыба, выброшенная на берег. Она молча открывала рот, словно силясь что-то сказать. Не то судак, не то толстолобик. Гордеев пытался по ее движениям угадать слова, и выходило, что судак или толстолобик хочет нанять его для защиты своих интересов. Речь шла о матримониальных планах судака или толстолобика. Он, с одной стороны, хотел жениться, с другой — не был уверен, что его избранница — та, за кого себя выдает. Судак или толстолобик даже хотел было пару раз показать Гордееву фотографию(?!) своей суженой, но хронически не успевал, потому как набегавшая и отбегавшая время от времени волна переносила его с места на место, и Гордеев бегал за ним по берегу, так сказать, в поисках информации.

И вот на этом месте Гордеева разбудил звонок. Он ошалело завертел головой. Взгляд наткнулся на циферблат будильника: 4.55. Потом он механически посмотрел в окно. За окном, разумеется, еще была тьма кромешная. Звонок между тем не умолкал, то есть это был не сон и не ошибка. Юрий Петрович, кряхтя и чертыхаясь, поплелся к двери. Не успел он прильнуть к дверному глазку, как хорошо знакомый голос гаркнул:

— Ну открывай уже, тунеядец!

Грязнов-старший. В пять утра. Рехнуться можно.

Адвокат вздохнул и щелкнул замком, впуская раннего или, напротив, слишком позднего гостя. Хотя, признаться, он дорого дал бы сейчас за то, чтобы вместе с начальником МУРа к нему запросто вломился один знакомый следователь Генпрокуратуры, и тогда оказалось бы, что весь этот кошмар только причудился.

Но нет. Все было наяву, и, значит, Турецкий сидел в тюрьме.

А Грязнов был хмур и трезв как стеклышко, зато карман его кожаной куртки, знавшей и лучшие времена, заметно оттопыривался. Дорогая итальянская куртка сидела как влитая, потому что была подарком Дениса, который знал толк в хороших шмотках. (Он купил ее дяде за глаза во время приснопамятной командировки на Апеннины. Посетив вместе с Турецким всего лишь крохотный курортный городок Лигнано Пинета, они тогда навели шороху на всю Италию).[7] Но с тех пор как Вячеслав Иванович надел замечательную куртку в первый раз, прошло немало времени, куртка несколько пообтерлась, и сейчас он выглядел в ней более чем демократично. Вячеслав Иванович это хорошо знал и обожал являться в таком виде на прием к своему министру. Министр тоже этот финт давно выучил и регулярно просил секретаршу подержать доблестного начальника МУРа в приемной подольше и вдоволь попоить горячим чаем, авось упрямый генерал разоблачится, однако Грязнов упрямо пил чай, а куртку и не думал снимать. Все это повторялось из раза в раз, и только с наступлением уже откровенной жары куртка отправлялась на вешалку, но сейчас, в конце апреля, еще, очевидно, был не сезон. Словом, куртка, как и сам ее хозяин, обросла легендами.

— Лимон режь, — коротко распорядился Вячеслав Иванович и шагнул на кухню.

Гордеев хорошо знал, что спорить бесполезно. Он только зашел в ванную, постоял под душем пару минут, потом вспомнил, что неплохо бы что-нибудь надеть, и нацепил домашние джинсы. После чего достал из холодильника не только лимон, но и половинку ананаса.

— Ничего себе живут скромные адвокаты, — оценил начальник МУРа. — Только не свисти, господин Плевако, что это гонорар благодарного клиента.

— Пока что вроде ему меня не за что благодарить.

— Как сказать, — неопределенно обронил Грязнов.

— То есть? — замер Гордеев с ножом в руке.

— Ну… я в широком смысле слова. В конце концов, ты — квалифицированный адвокат, господин Кони, да и помогают тебе в этом деле не последние люди, так что у Сашки много шансов, что все благополучно закончится.

— А-а, — разочарованно протянул Гордеев и принялся строгать лимон. По этой части он был непревзойденный специалист: резал дольки быстро, стремительными жесткими ударами, вовремя убирая пальцы, так что на это страшно было смотреть, но смотреть все же хотелось.

Грязнов разлил коньяк. Они молча подняли рюмки, Гордеев сделал было движение навстречу, но Грязнов сказал:

— Чокнемся, когда Турецкий выйдет. — И вылил содержимое рюмки себе в рот.

Гордеев вздохнул и последовал его примеру. Минуту подумал и двинулся к плите. Грязнов проводил его недовольным взглядом.

— Надо кофе сварить, — объяснил адвокат. — А то я, вместо того чтобы проснуться, сейчас еще больше сомлею, и будете тут сами пировать, Вячеслав Иванович.

— Ну тебе виднее, как свой нежный организм в действие привести.

— В действие? А зачем мне его в такое время — в действие?

— Какое «такое» время, ты что, разве сова? Утро на дворе.

Гордеев с сомнением посмотрел в окно: темно было по-прежнему.

— На плиту смотри, — порекомендовал Вячеслав Иванович. — И знаешь что?

— Что?

— Вари на меня тоже кофе.

— Сразу нужно было сказать, я бы взял турку побольше, теперь хватит только на две маленькие чашечки, а с маленькой я не взбодрюсь…

— Да не ворчи ты, как старый дед! Лучше присядь и выпьем.

— Нет уж, Вячеслав Иванович, что-то одно — или кофе варить, или коньяк пить. И вообще, какого черта надо пить в такое время, я что-то не пойму?

— Между прочим, сегодня суббота, государство мне предоставляет законный выходной день — за ударный труд. А тебе жениться надо, — неожиданно добавил Грязнов, между прочим, еще более закоренелый холостяк. — Тогда не будешь между плитой и столом разрываться. Готов кофе? Давай его сюда.

— Сговорились вы все, что ли, — пробурчал Гордеев.

— В смысле?

— Да вот Ирина Турецкая мне тоже на тяготы холостяцкой жизни все намекала. — А еще Гордеев вспомнил свой сон про судака (или толстолобика), вознамерившегося жениться.

— А-а, — протянул Грязнов, поднимая очередную рюмку. — Ну, храни нас бог, как говорится, в сухом прохладном месте…

Гордеев залпом выпил и коньяк, и вслед за ним чашку кофе и сидел, уже несколько обалдевший, прислушиваясь к своим ощущениям. Ощущения были еще те. Может, он все еще спит? Увы, увы… Нет, но какого лешего Грязнов приперся, а?!

— Нет, но какого лешего… — механически сказал он было вслух, повторяя свою мысль.

— Правильно, Юра, вот и я говорю, — подхватил Вячеслав Иванович, — ну не придурки ли?

— Вы это о чем? — опешил Гордеев.

— Да все о том же, об этих придурках! Вот остолопы, а? Вот деревенщины, ну?

— Вячеслав Иванович! — завопил несчастный адвокат. — Что вам от меня нужно?!

— Что ты кричишь? — удивился Грязнов. — Соседей разбудишь. Нехорошо.

— Ага, значит, соседей будить — это нехорошо, ну а я — не в счет, перетопчусь. Говорите, что вам нужно, зачем меня разбудили? Немедленно!

— Ты какой-то нервный сегодня, — заметил Грязнов. — Может, тебе не коньяку, а валерьянки? А ты не допускаешь, что я приехал просто так, бескорыстно?

— Не допускаю!

— Ну и напрасно. Ведь сам посуди, последнее время это тебе от меня все время что-то было нужно. Скажем, это ведь ты же просил давеча найти этих пропавших официантов из клуба.

— Одного официанта! Одного менеджера! — нервно уточнил Гордеев.

— Один черт, теперь уже не важно, чем они занимались.

— Зато… зато это вы просили меня найти «Волгу» Турецкого, — нашелся распалившийся Гордеев.

— Хм…

Гордеев удовлетворенно встал, направился к плите и замер по дороге. Медленно повернулся к Грязнову.

Собутыльник лукаво улыбался и делал вид, что пьет кофе.

— Как вы сказали? «Уже не важно, чем они занимались»? Почему? Вы их нашли?!

— А то. Ты же не даешь ничего сказать. Я бы, может, давно уже рассказал, — заметил Грязнов, разливая коньяк по рюмкам. — Я буквально с порога хотел начать. Но у тебя разве слово вставишь? К тебе только с факсом можно…

Гордеев накрыл свою рюмку рукой:

— Рассказывайте!

— Да нечего, в общем, рассказывать. Жмурики они и есть жмурики…

— Не может быть! — взвыл Гордеев. — Только не это!

Увы, увы. Официант Богомолов и менеджер Мартынов были безнадежно мертвы. Предположение Гордеева о том, что они не прячутся, оказалось верным до абсурда. Прятаться, по крайней мере по своей воле, они уже никак не могли.

— Это ваш Хомяк их нашел?

— Черта лысого он их нашел, — нахмурился Грязнов. — Черта лысого он их вообще искал.

— Почему?

— Потому что он же их и хлопнул.

Гордеев открыл рот, как рыба, выброшенная на берег, и вспомнил свой недавний сон про судака или толстолобика. Он быстро закрыл рот и жестом попросил Вячеслава Ивановича продолжать рассказ в том порядке, в каком ему удобнее.

В течение последних двух суток по распоряжению начальника МУРа были обследованы все больницы и морги — и не совсем безрезультатно. Как всегда, там имелось некоторое количество трупов, идентифицировать которые сразу не представлялось возможным. Была парочка утопленников, еще несколько обгоревших при пожаре и попавших в не менее сложные жизненные ситуации — без какого-либо подобия документов…

— Вообще, — сказал Грязнов, — я давно замечал, что наши московские менты неоправданно звереют, когда проверяют кого-то на улицах, а у людей нет при себе удостоверения личности. Человек может просто выйти в булочную, покурить, за пивом, да мало ли существует мелких дел?! И брать с собой каждый раз документы — это все равно что брать оружие для самозащиты. И что же, десять миллионов человек обязаны это делать?! Какие-то у нас дурацкие все-таки законы. Или трактуются они по-дурацки. Вот скажи, Юра, ты же наверняка выходишь из дома без документов?

— Никогда.

— Хм… Ну это нетипичный пример. Вообще-то я тоже не выхожу.

— Вы и без оружия никогда не выходите, — напомнил Гордеев.

— Я же говорю — нетипичный пример. Ладно, забудь.

…Удача наконец улыбнулась Грязнову, когда он разыскал стоматологическую карту господина Мартынова. Сверив челюсти, криминалисты смогли убедиться, что один из двух сгоревших в старой котельной неподалеку от завода железобетонных конструкций на улице генерала Берзарина бомжей — бывший менеджер Мартынов. Тогда принялись за второго. Использование компьютерной программы, позволяющей восстановить внешность по форме черепа, удовольствие не из дешевых, но ЦСЭ (Центр судебно-криминалистической экспертизы) может себе это позволить, особенно по личной просьбе начальника МУРа. Итак, второй сгоревший бомж оказался исчезнувшим официантом Богомоловым. Теперь предстояло разобраться с тем, почему же это вдруг они стали бомжами и что значит весь этот маскарад.

Вячеслав Иванович распорядился собрать всех окрестных бомжей из этого района, хорошенько накормить и отправить в баню. Возможно, последняя гигиеническая процедура бомжам не слишком понравилась, но, так или иначе, когда с ними можно было разговаривать уже не зажимая пальцем нос и не отводя взгляд, Грязнов допросил лично каждого, всего семнадцать человек.

Четверо из них дали некоторые косвенные показания, кои в совокупности сводились к следующему: несколько дней назад возле упомянутой котельной появился новый мужик, вполне прилично одетый, он отметелил всех, кто там пригрелся, так что бомжи и нос в котельную боялись совать. Потом он появлялся еще пару раз. Последний раз ночью, два дня назад, приехал на «газели». Выгрузил в котельную два больших и тяжелых свертка. Уехал спустя час. Судя по размерам, в свертках вполне могли быть трупы. Один из бомжей, некто Пчелинцев Антон Сергеевич (по его словам, в отдаленном прошлом ученый-эколог), тут же шмыгнул в котельную, но свертков так и не нашел. Немудрено. Потому что утром следующего дня монтер Ивахин С. П., вызванный директором ДЭЗа, в чьем ведении находилась котельная, для исправления каких-то мелких неполадок, обнаружил в топке два сильно обгоревших трупа. По обрывкам одежды в них признали бомжей и отвезли в морг. Вывод прибывший следователь районной прокуратуры сделал элементарный. Ночи стояли холодные, бомжи залезли погреться туда, куда не следовало, и заснули. Итог известен, дело закрыто.

Для Грязнова же все только начиналось. Положим, действия преступника объяснимы. Он убивает (скорей всего, травит или душит, то есть лишает жизни так, чтобы не повредить скелет, на случай если не удастся уничтожить тела полностью) двух человек, переодевает их в соответствующее тряпье и привозит в котельную, где перед тем подготавливает почву: прогоняет нежелательных свидетелей. Разумеется, когда обгоревших бомжей нашли в котельной, никакой специальной экспертизы не проводилось. Следователь был абсолютно уверен, что они сгорели. Залезли погреться холодной ночью, сомлели, ну и так далее.

Четверо свидетелей-бомжей, которых допрашивал Грязнов, не смогли описать внешность человека, приезжавшего на «газели», вспомнили только, что он был высокого роста и крепкого телосложения. Хороши приметы, нечего сказать. Возможно, бомжам любой прописанный в столице житель кажется высоким и крепким.

Для очистки совести Грязнов еще раз допросил монтера Ивахина, и (ура!) тот припомнил, что за день до происшествия обнаружил в котельной какого-то мужика, который пришел качать права: у него-де в квартире опять включилось отопление. В такое-то время года, это же возмутительно, господа! Грязнов расспросил подробней, заинтересовался этим мужиком и попросил монтера вспомнить точно, при каких обстоятельствах произошла эта встреча. В конце концов выяснилось, что Ивахин точно не помнит, но, кажется, то есть он почти уверен, в том смысле, что он почти не сомневается, что этот мужик не пришел скандалить, когда он, Ивахин, был в котельной, а он, Ивахин, зашел в котельную и встретил там мужика. Вот. Ну и, разумеется, выяснилось, что ни в одном из окрестных домов отопление не включалось, это была чистой воды ложь.

Оставалось составить фоторобот. Грязнов вызвал для этой ответственной операции своего любимого специалиста, легенду МУРа — Эммануила Степановича Сазонова. Сазонов отличался редкой интуицией, казалось, он понимал свидетелей просто на подсознательном уровне, ведь зачастую, кроме слов «глаза здесь», «нос здесь», выдавить из себя они ничего не могли. Но это, к счастью, был не тот случай. Монтер не рефлексировал и давал художнику довольно четкие указания. Сазонов, когда увидел, что у него в результате получается, выгнал из кабинета, в котором работал, всех прочих работников МУРа, а по завершении портрета со слов свидетеля спрятал его в свой портфель и лично отнес Грязнову.

Когда Вячеслав Иванович увидел хорошо знакомую физиономию бывшего старшего оперуполномоченного отдела по борьбе с незаконным оборотом оружия Хомяка, он вытер со лба холодный пот. Вот это было совпаденьице! Радостно стало на душе у начальника МУРа, ничего не скажешь. Ведь именно Хомяка Грязнов попросил разыскать Богомолова с Мартыновым. А он, оказывается, и сам при делах.

— Так вы его взяли, Хомяка этого? — не вытерпел Гордеев.

— Нет еще. Но зато теперь стало ясно, что делать с отпечатками пальцев.

— Какими отпечатками?

— Найденными в «Волге» Турецкого.

— Но… там кроме следов самого Александра Борисовича и еще убитой девушки ничего же не было!

— Это ты так считаешь, — холодно заметил Грязнов.

— Позвольте, Вячеслав Иванович! Это криминалистическая экспертиза так считает!

— Ничего подобного. Криминалистическая экспертиза нашла еще один «палец». А вернее, два… Новая криминалистическая экспертиза, — уточнил Грязнов.

Вот для чего, как выяснилось, Грязнов интересовался «Волгой» Турецкого. Нет, он не грешил на экспертов ФСБ, просто у него появилась мысль, которую он хотел проверить.

«Волгу» Турецкого забирали с Ярославки эвакуатором, о чем Грязнову (в присутствии Гордеева, между прочим) сообщил следователь Чеботарев, и она стояла в гараже Генпрокуратуры опечатанная. То есть к ней, с тех пор как бесчувственного Турецкого вытащили из-за руля, никто не прикасался. На это, собственно, Грязнов и рассчитывал, когда спросил у Чеботарева согласия на дополнительную экспертизу. Чеботарев, как уже стало понятно Гордееву, не возражал, и Грязнов прислал человека, которого он безмерно уважал — заместителя директора ЦСЭ — пухленького старичка со шкиперской бородкой по фамилии Студень. Студень действовал целенаправленно. Предыдущей экспертизой ничьих следов, кроме Турецкого и убитой девушки, обнаружено не было. Грязнов надеялся, что Студень опровергнет оба эти утверждения. Это только на взгляд непрофессионала чего-то стоила фраза: «Ничьих следов, кроме Турецкого и убитой девушки», или на взгляд адвоката, но не на взгляд сыщика. Для Грязнова присутствие девушки в машине отнюдь не означало автоматическое наличие там ее следов. Ознакомившись с техническими результатами предыдущей экспертизы (а не общими выводами из нее, которыми оперировали разные там следователи и адвокаты), Грязнов обнаружил, что отпечатки пальцев девушки в «Волге» никто вообще не искал! То есть априори предполагалось, что, раз уроженка города Николаева Никифорова Анна Васильевна оказалась в машине, значит, там она и сидела. Но Грязнов-то исходил из обратного. Он также априори считал, что Турецкого подставили, и, значит, к барышне он отношения не имеет. Возможно, им руководили эмоции, но их логика оказалась вернее, вот ведь парадокс! Итак, это было первое: следов Никифоровой Студень в машине не нашел. Из чего Грязнов сделал вывод, что ее в машину подсадили в самый последний момент и, вероятно, сразу же застрелили, она, бедняга, даже не успела за что-нибудь руками схватиться. Турецкий же ничего этого, по его словам, не видел и вообще ничего не помнил, начиная с того момента, как отъехал от «Распутина».

— Значит, к моменту убийства он был уже в глубоком ауте, — сказал Гордеев, сжимая в кулаке пустую рюмку и слушая все эти объяснения начальника МУРа у себя на кухне. — Ведь убили-то девчонку все-таки в машине.

— Верно. А раз Турецкий был в ауте, а девчонку подсадили в самый последний момент, причем черт знает где, то что из этого следует, Юра?

— То… то значит, машину вел кто-то другой.

— Правильно. Ты шустро соображаешь, — похвалил Вячеслав Иванович.

— Опять издеваетесь? Если Турецкого подставили, а мы все в это верили с самого начала, то это — само собой разумеется! Не мог же он в полном беспамятстве вести машину через полгорода.

— Мы верили, что его подставили, но у нас не было никаких доказательств.

— Их и сейчас нет. Для суда ваши рассуждения совсем не доказательная база. Они зиждутся на посыле презумпции невиновности Александра Борисовича, и даже более того, на том, что он не виновен не только пока не доказано обратное, а не виновен в принципе. Но раз он сидит в СИЗО, значит, подозревается как раз совсем обратное!

— Но мы-то не в суде, черт побери! Для нас с тобой этого достаточно.

— Для меня недостаточно, мне необходимо придумать причину, по которой Турецкого можно будет вытащить из «застенков».

— Из «гестаповских» ты забыл добавить.

— Мне не до шуток! Я пытаюсь выполнить свой профессиональный долг.

— И мне не до шуток, — строго заметил Грязнов. — Я пытаюсь помочь своему другу, и плевать я хотел на профессиональный долг. Для тебя помочь Турецкому — вытащить его из тюрьмы, а для меня — найти ублюдков, которые все это устроили. Чувствуешь разницу?

— Никакой особой разницы тут нет.

— Ладно, пускай. Тем лучше. Но, может, ты позволишь мне наконец закончить свою мысль? — Дождавшись паузы в этом неплодотворном споре, Вячеслав Иванович сказал: — Раз «Волгу» вел кто-то другой, то в машине были его следы. Отпечатки пальцев.

— Опять двадцать пять. Но ведь первая экспертиза ничего не нашла! И вы сами сказали, что не сомневаетесь в честности экспертов!

— Не сомневаюсь. Но кроме честности существуют и другие профессиональные качества, которые могут играть в таком деле принципиальную роль.

— Какие же? — прищурился Гордеев. — Корпоративная солидарность? У вас, наверно, есть гениальная версия о том, что ФСБ достало, что Турецкий много лет переходил им дорогу, ну и раз так…

— Корпоративная солидарность тут ни при чем. Есть еще элементарная профпригодность.

— Что? — Гордеев не поверил своим ушам.

— То самое. Хороший эксперт всегда немного сыщик. Помимо знаний о том, как искать, он должен знать, где искать. Эксперты ФСБ проверили внешнюю часть машины, ручки, стекла, багажник, капот, салон. И ничего не нашли. Либо убийца был в перчатках (хотя и перчатки оставляют следы), либо он методично все стер за собой. Я вроде бы все перечислил?

Гордеев молча смотрел на него.

— Но они не проверили одно-единственное место. Ключ зажигания.

— Ключ зажигания?!

— Вот именно. Всего лишь маленький ключик, торчащий в замочной скважине. И я его вычислил и никому не отдал. И на нем были четкие отпечатки большого и указательного пальцев, даже не просто четкие, а образцово-показательные. Это был золотой ключик.

— Буратино вы наш, — расчувствовался Гордеев.

— А то, — согласился Грязнов. — Я предположил это еще до того, как Студень залез в машину. Вернее, я надеялся на это. Ключик маленький, плоский, убивец просто про него не подумал, когда все тщательно протирал, упустил из виду, сечешь? Вытер руль, панельную доску, все ручки и кнопки, а про ключ — то место, за которое он, заметь, четко, фиксированно брался, как минимум, дважды, забыл, понимаешь?

— Так вот почему вы интересовались, как транспортировали с места преступления «Волгу» и ездил ли кто-нибудь на ней с тех пор? — сообразил Гордеев.

— Конечно. Если ее заводили хоть раз, то возможным отпечаткам на ключе — кранты. Но, на наше счастье, он так и остался в тачке.

— Итак, чьи же на нем были следы, Вячеслав Иванович? Не томите!

— Подожди-подожди, ты забегаешь вперед. Ты же еще не знаешь, были ли вообще следы.

— Как, — побледнел Гордеев. — Но ведь… Вячеслав Иванович, ради бога, там вообще были следы?!

— Были, — смилостивился Грязнов, выдержав хорошую мхатовскую паузу, и снова накапал коньяку. — Итак, пойдем дальше. Чьи они? Пораскинь мозгами, ты для этого уже достаточно проснулся.

— Неужели Игнатьева?! — ахнул Гордеев.

— Ну, знаешь… Ты не загибай. Ты вообще представь себе эту картину. Только вспомни толстяка-майора.

Гордеев подумал и покивал.

— Тогда… Хомяка?

Грязнов вздохнул и выпил. Гордеев его примеру не последовал, не до того было, тысячи вопросов сейчас одолевали его. Но, к сожалению, ни одной идеи.

— Так почему же его, гада, не арестовать?!

— Потому что, хотя Студень провел экспертизу два дня назад, до вчерашнего вечера я даже представить себе не мог, чьи это пальцы. В базе данных их не было. Как прикажешь гадать? На кофейной гуще? И только после истории с бомжами, когда появился портрет Хомяка, возникло такое подозрение. Я ему позвонил, спросил, как продвигаются розыски официантов из «Распутина»…

— Официанта и менеджера. Богомолов и Мартынов.

— Не важно. Он сказал, что есть какие-то подвижки. Я предложил в конце дня встретиться и попить пива. Так мы и сделали. Посидели в чебуречной на Солянке, он, кстати, там живет недалеко. Бокал, из которого пил Хомяк, я оттуда унес, потом сразу к Студню, в ЦСЭ, он меня ждал. Проверили — сходится.

— А что Хомяк вам пел про поиски Мартынова и Богомолова?

— Сказал, что взял след в Туле, на родине Богомолова, якобы его там видели в каком-то клубе. Вот сволочь.

— Но ведь теперь его можно арестовать, — заметил Гордеев.

— Можно, — согласился Грязнов. — А можно за ним последить, посмотреть, куда ниточка тянется. Такой парень, как Хомяк, не может быть самостоятельной фигурой.

— Вячеслав Иванович, — мягко сказал Гордеев, — вы блестяще поработали. Но сейчас мы просто обязаны передать все имеющиеся оперативные данные следователю Чеботареву.

— Боюсь, что ты прав, — вздохнул Грязнов, допивая остатки коньяка.

— Слава богу.

— В первой части своего тезиса, — уточнил Грязнов. — Про то, что я неплохо поработал. Ладно, шучу, шучу. Несись, давай, к Чеботареву, я думаю, у тебя теперь есть достаточно оснований, чтобы вытащить Турецкого.

— Гип-гип, ура! — Гордеев поднялся на ноги уже адвокатом.

— Кстати, насчет бабы твоей. Я бы хотел на нее глянуть краем глаза. Познакомишь как-нибудь?

— Конечно, — с чувством сказал Гордеев. — Для вас все что угодно. С превеликим удовольствием. Она… она… просто потрясающая женщина.

— Вот и отлично, — благодушно заметил Грязнов. — Ну, Юра, я поехал. Созвонимся. — С этими словами он отправился на диван в ближайшую комнату.

Гордеев снова заскочил под душ, на этот раз — холодный, быстро растерся, мигом собрался и выскочил из дома. Уже в машине он вдруг сообразил, что ведь ничего не говорил Грязнову про Женю. Откуда же он знал? На свете существовали только два человека, имевшие представление о романе Гордеева: супруги Турецкие. Значит, либо Грязнову об этом сказала Ирина, либо он виделся с Турецким, о чем ему, Гордееву, не рассказал. И что же, Турецкий счел это настолько существенным, что сообщил Вячеславу Ивановичу? Как-то странно…

Гордеев сбавил скорость и попытался поймать ускользающую мысль. Почему-то она его смутно тревожила. Не позвонить ли домой, в конце концов, и не спросить ли Грязнова напрямую? Нет, не стоит, пусть доблестный сыщик отсыпается.

Протокол допроса арестованного г-на Хомяка П. П., произведенного следователем Генпрокуратуры Чеботаревым А. П. в следственном изоляторе Лефортово:

Ч е б о т а р е в. Расскажите о том, что произошло двадцатого апреля.

Х о м я к. Вы не могли бы конкретизировать допрос? Я был бы вам очень признателен.

Ч е б о т а р е в. Начните с самого утра и расскажите, как вы провели этот день.

Х о м я к. Я проснулся, как обычно, в половине восьмого утра. Сделал пробежку. Потом принял душ. Потом позавтракал. Потом…

Ч е б о т а р е в. Достаточно. Так мы недалеко уйдем. Вы знакомы с Александром Борисовичем Турецким?

Х о м я к. Да. По распоряжению начальника МУРа меня два или три раза привлекали для проведения оперативных действий межведомственной группой, которой руководил следователь Генеральной прокуратуры Турецкий.

Ч е б о т а р е в. Когда это было последний раз?

Х о м я к. Думаю, года полтора назад…

Ч е б о т а р е в. Хорошо. Хомяк, вы отдаете себе отчет в том, в чем вас подозревают и каковы возможные последствия?

Х о м я к. Гражданин следователь! Я уже сказал во время нашего предыдущего разговора…

Ч е б о т а р е в. У нас с вами не может быть никаких разговоров.

Х о м я к. Извините. Я говорил на предыдущем допросе, что готов всемерно сотрудничать со следствием и готов оказать ему любую помощь.

Ч е б о т а р е в. Вы называете это помощью? Любопытно… Ну ладно. Отвечайте коротко и по существу вопроса. Двадцатого апреля вы видели Турецкого?

Х о м я к. Да.

Ч е б о т а р е в. Где и при каких обстоятельствах?

Х о м я к. В районе Зубовского бульвара. Он выезжал со стоянки клуба «Распутин», а я голосовал, и он остановился.

Ч е б о т а р е в. Это была случайная встреча?

Х о м я к. Нет, я знал, что его встречу. Я был…

Ч е б о т а р е в. Не забегайте вперед и не проявляйте инициативу. Вы мешаете ходу допроса, так же как прежде мешали следствию.

Х о м я к. Но я… (поднимается с места).

Ч е б о т а р е в. Сидеть! Вы были один?

Х о м я к. Нет. Со мной была девушка.

Ч е б о т а р е в. Назовите ее фамилию и имя.

Х о м я к. Ее звали Анной Никифоровой. Она работала в «Распутине».

Ч е б о т а р е в. Это вы застрелили ее?

Х о м я к. Нет!

Ч е б о т а р е в. У вас было с собой оружие?

Х о м я к. У меня вообще нет оружия. Уволившись из МУРа, я сдал свой пистолет.

Ч е б о т а р е в. Отвечайте на вопрос, Хомяк. У вас было с собой оружие?

Х о м я к. У меня не было оружия.

Ч е б о т а р е в. Почему вы остановили Турецкого? Вы ждали именно его?

Х о м я к. Да, конечно!

Ч е б о т а р е в. Расскажите об этом подробней.

Х о м я к. Накануне вечером мне позвонили и предложили деньги за то, чтобы я провернул одно дельце. Я должен был встретить следователя Генпрокуратуры Турецкого, выезжающего из «Распутина» на черной «Волге», подсадить к нему в машину Никифорову…

Ч е б о т а р е в. Стоп. Никифорову вы знали прежде?

Х о м я к. Нет. Мне предлагалось познакомиться с ней и расположить ее к себе любыми способами.

Ч е б о т а р е в. Продолжайте.

Х о м я к. Я должен был сесть вместе с ней в машину к Турецкому и дождаться, пока он заснет за рулем.

Ч е б о т а р е в. То есть как это?

Х о м я к. Это мне гарантировали. Очевидно, Турецкий был чем-то отравлен.

Ч е б о т а р е в. В клубе «Распутин»?

Х о м я к. Это мне неизвестно. После этого я должен был завладеть его пистолетом, застрелить из него Никифорову, пистолет оставить в машине и удалиться.

Ч е б о т а р е в. Вы так и сделали?

Х о м я к (вскакивает). Нет, конечно же нет!

Ч е б о т а р е в. Хомяк, немедленно сядьте на место.

Х о м я к. Простите, пожалуйста, я ужасно волнуюсь. Вы же понимаете, такие подозрения…

Ч е б о т а р е в. То ли еще будет.

Х о м я к. Простите?

Ч е б о т а р е в. Рассказывайте дальше. Кто вам звонил, вы знаете?

Х о м я к. Н-нет.

Ч е б о т а р е в. Что вам предлагали за это? Деньги?

Х о м я к. Да. Десять тысяч долларов США.

Ч е б о т а р е в. Надо же, какая точность. США… Вы не задавались вопросом, почему именно вы? Почему это предложение последовало именно вам?

Х о м я к. Конечно. И я спросил их об этом.

Ч е б о т а р е в. Кого «их»?

Х о м я к. Ну, этих… которые по телефону.

Ч е б о т а р е в. Их что, было несколько человек?

Х о м я к. Нет, это я неправильно выразился. Со мной говорил только один человек.

Ч е б о т а р е в. Опишите его голос. Удалось ли вам сделать какие-то выводы по поводу этого человека?

Х о м я к. Мужчина. Думаю, от тридцати до сорока пяти. Никаких характерных примет, ни заикания, ни акцента, ни специфического выговора. К сожалению. Мне продолжать? Он сказал, что знает, что я сижу без работы, и может предоставить мне хороший заработок. Он сказал, что я оперативный работник, подхожу идеально. Турецкий меня знает, чтобы пустить в машину, но не слишком хорошо, а это как раз то, что нужно.

Ч е б о т а р е в. Так что же произошло у вас непосредственно с Турецким?

Х о м я к. Я хотел ему все рассказать, чтобы предупредить.

Ч е б о т а р е в. В присутствии девушки?! Как-то странно. Зачем вообще вы ее взяли с собой?

Х о м я к. Чтобы тоже оградить от опасности! Ведь просили же застрелить именно ее, а не какую-то случайную с улицы. Значит, она была для кого-то потенциальной жертвой…

Ч е б о т а р е в. Понятно. Итак, вы сели в машину. Что было дальше?

Х о м я к. Турецкий сперва не понял, что это неслучайная встреча, пока я ему не сказал. Он стал меня расспрашивать о работе в МУРе. Я знал, что они большие друзья с Вячеславом Ивановичем Грязновым.

Ч е б о т а р е в. А вы сказали ему, что в МУРе больше не работаете?

Х о м я к. Не успел. Это же было не самое главное в тех обстоятельствах. Я торопился. Я же знал, что он скоро вырубится, и мне нужно было попытаться успеть ему все объяснить.

Ч е б о т а р е в. Что именно?

Х о м я к. Что меня пытались нанять, чтобы его подставить.

Ч е б о т а р е в. Скажите, Хомяк, а почему вы тянули до последнего? Почему бы вам не позвонить Турецкому на работу, не встретиться с ним заранее? Да хотя бы подойти к нему в «Распутине»?

Х о м я к. Я звонил ему на работу, но не дозвонился. А ездить на Большую Дмитровку не стал, возможно, за мной наблюдали, возможно, это как-то навредило бы Турецкому. По той же причине я не стал подходить к Турецкому и в клубе, я хотел, чтобы внешне все выглядело так, как мы условились с заказчиком, чтобы усыпить его бдительность, чтобы он думал, что я собираюсь выполнить все инструкции.

Ч е б о т а р е в. Как отреагировал Турецкий на то, что вы ему рассказали?

Х о м я к. Он не поверил и засмеялся. Это было как раз то, чего я боялся. Понимаете, время уходило, и что делать, когда Турецкий потеряет сознание, я не знал. Я должен был как-то успеть убедить его, что опасность реальна. Увы, я даже не догадывался, откуда она на самом деле исходит…

Ч е б о т а р е в. Не забегайте вперед. Между тем он продолжал вести машину?

Х о м я к. Да. Это была моя ошибка, я как-то вообще не подумал о том, куда мы едем.

Ч е б о т а р е в. Куда же вы ехали?

Х о м я к. Понятия не имею! Куда-то на северо-восток. Когда я спохватился, я стал умолять Александра Борисовича остановить машину, но он продолжал смеяться, и тогда я увидел, что с ним явно не все в порядке. У него были сильно расширенные зрачки и замедленная реакция. Между тем машина ехала очень быстро. Думаю, мы все могли разбиться.

Ч е б о т а р е в. Какой ужас.

Х о м я к. Да…

Ч е б о т а р е в. Знаете, Хомяк, не хочется вас разочаровывать, но Турецкий вообще не помнит, чтобы к нему кто-то садился в машину, ни вы, ни кто-то другой. Как с этим быть? Не хотите изменить показания?

Х о м я к. Но ведь… Но ведь Александр Борисович был явно под действием какого-то наркотика или сильного снотворного. Возможно, оно потом дало такой эффект, что он кое-что забыл. Как это называется? Амно… амне…

Ч е б о т а р е в. Частичная амнезия? Не исключено. Что же, продолжайте.

Х о м я к. Когда я увидел, что Турецкий потерял сознание, я успел перехватить у него руль и затормозить. Потом обошел машину и сел на водительское сиденье, Турецкого я осторожно подвинул…

Ч е б о т а р е в. И вы не стали проверять у него пульс, ничего такого? Вы были так уверены, что это просто потеря сознания, просто потому что вам так сказали по телефону? А если бы оказалось, что он умер?

Х о м я к. Н-нет… Я же видел, что он дышит, и я решил отвезти его в ближайшую больницу. Мы были где-то в районе ВДНХ, там что-то есть на улице Касаткина, какая-то больница, если я не ошибаюсь.

Ч е б о т а р е в. Действительно, там есть больница. Но вы не отвезли его туда. Почему?

Х о м я к. Потому что эта девушка, Анна Никифорова, она выстрелила мне в лицо из газового пистолета и вытолкнула из машины, как только я сел за руль. Я даже не успел завести машину. Я вырубился, а когда пришел в себя, «Волги» не было». Я… поймал такси и поехал домой.

Ч е б о т а р е в. Турецкий отключился, вас выкинули из машины. Значит, девушка сама села за руль?

Х о м я к. Возможно.

Ч е б о т а р е в. Давайте отвлечемся от Турецкого ненадолго. Расскажите об этой девушке подробней, как вы с ней познакомились и что было дальше.

Х о м я к. Обыкновенно. Пришел в клуб…

Ч е б о т а р е в. Во сколько пришли, уточните.

Х о м я к. Думаю, около девяти вечера. Девчонка танцевала в пип-холле, у них там разделения: стрип-холл для дам, потом пип-холл, лайф-холл…

Ч е б о т а р е в. Остановитесь. Значит, она танцевала?

Х о м я к. Ну да. Потом ее смена закончилась, она переоделась и пришла в бар. Я об этом знал, меня же предупредил тот тип по телефону, что у нее такая привычка: после работы — в бар.

Ч е б о т а р е в. Вы не говорили об этом.

Х о м я к. Ну забыл, извините. Значит, я подсел и просто завел разговор. Развеселил ее тем, что угадал имя. Как вы понимаете, это сделать было несложно, я его просто знал. В какой-то момент появился Турецкий.

Ч е б о т а р е в. Он был один?

Х о м я к. Да.

Ч е б о т а р е в. Он с кем-нибудь общался, знакомился?

Х о м я к. Я такого не заметил. По-моему, он просто фланировал по залу и выпивал.

Ч е б о т а р е в. То есть к нему время от времени подходил официант?

Х о м я к. Может быть, откуда я знаю?

Ч е б о т а р е в. Но если он выпивал, выпивка же откуда-то бралась?

Х о м я к. Это я так сказал, вообще. Знаете, я теперь уже не уверен. Хотя вроде бы у него в руке был стакан.

Ч е б о т а р е в. Вы видели, что конкретно он пил?

Х о м я к. Нет.

Ч е б о т а р е в. Ваш заказчик, этот тип, как вы говорите, предупреждал вас о камерах наблюдения в клубе?

Х о м я к. Ни слова не сказал.

Ч е б о т а р е в. Вы сказали, что Турецкого отравили. У вас есть идеи по поводу того, где это могло произойти?

Х о м я к. Нет.

Ч е б о т а р е в. Может быть, Турецкий появился в «Распутине», уже будучи не совсем в порядке?

Х о м я к. Едва ли. Трудно сказать… Не уверен… Вряд ли.

Ч е б о т а р е в. Хомяк, вы можете ответить более определенно?

Х о м я к. Не могу, к сожалению.

Ч е б о т а р е в. Продолжайте.

Х о м я к. Заметив, что Турецкий собирается уходить, я предложил девушке перебраться в другое место.

Ч е б о т а р е в. И она согласилась?

Х о м я к. Легко.

Ч е б о т а р е в. Очевидно, у вас не возникает никаких проблем в общении с женщинами…

Х о м я к. Знаете, я много времени провел на оперативной работе и привык общаться с людьми.

Ч е б о т а р е в. Понятно. Когда вас вытолкнули из машины, вы быстро пришли в себя?

Х о м я к. Думаю, минут десять мне на это понадобилось.

Ч е б о т а р е в. Но вы не позвонили в милицию и никому не сообщили о том, что произошло. Можете объяснить, почему вы так поступили?

Х о м я к. Я… испугался, понимаете? Просто испугался.

Ч е б о т а р е в. Но вы профессионал, очень странно, что вы так поступили. Объясните свои действия.

Х о м я к. Я рассуждал так. Если что-то могло случиться, то оно уже случилось. Даже самое плохое. Никаких оперативных действий предпринять я уже не мог. И я, к стыду своему, решил не торопиться, прийти в себя и все обдумать. Но дома я услышал в новостях о том, что Турецкого нашли с мертвой девушкой на заднем сиденье, и тогда я уже совсем запутался и еще больше испугался.

Ч е б о т а р е в. Но вы как-то объяснили для себя, что же произошло?

Х о м я к. Я решил, что Александр Борисович пришел в себя и сам пристрелил девицу.

Ч е б о т а р е в. Но зачем?

Х о м я к. Не знаю. Возможно, она на него напала, так же, как на меня, а он просто защищался.

Ч е б о т а р е в. Девушка была убита на заднем сиденье. Между тем вы сами согласились с тем, что когда она вас вытолкнула из машины, то села за руль. Больше ведь некому было. Что же получается? Турецкий приходит в себя, видит рядом девицу, которая, допустим, угрожает его жизни, пересаживает ее назад и там убивает?

Х о м я к. Может быть, он сперва ее убил, а потом пересадил.

Ч е б о т а р е в. Не может быть. Экспертиза установила, что в момент своей смерти Никифорова была сзади.

Х о м я к. Ну я не знаю!

Ч е б о т а р е в. Какая-то чушь получается. Вам предлагают затащить в машину к следователю Генпрокуратуры какую-то постороннюю для вас обоих девицу, причем чуть ли не силком, а потом выясняется, что он, этот самый следователь, ее зачем-то убивает.

Х о м я к. По-моему, как раз все логично.

Ч е б о т а р е в. Раз так, предложите свою версию.

Х о м я к. Какие-то люди решили убрать Турецкого и заказали его этой киллерше. Но поскольку она не знает его и не имеет возможности войти в тесный контакт, они привлекают меня и устраивают всю эту катавасию.

Ч е б о т а р е в. Киллерша-стриптизерша?

Х о м я к. А почему нет?

Ч е б о т а р е в. Действительно. Чего в жизни не бывает… Знаете, Хомяк, в этом деле есть одна странная вещь. В машине практически не было найдено ваших отпечатков пальцев. Ни на ручке дверцы, ни в салоне.

Х о м я к. А… точно не помню, но, кажется, я был в перчатках. Я, знаете ли, родом с юга и одеваюсь всегда очень тепло.

Ч е б о т а р е в. Понятно. Это, конечно, многое объясняет. За исключением того, что один ваш отпечаток там все же есть. Вернее, два и оба — на ключе зажигания.

Х о м я к. Ну что ж, наверно, в тот момент я так волновался, что как-то безотчетно стянул перчатки. Я же не отрицаю, что сел за руль!

Ч е б о т а р е в. Может быть, может быть. Скажите, Хомяк, почему вы уволились из МУРа?

Х о м я к. Очень неприятная история. Мне пришлось это сделать, чтобы не бросать тень на своих коллег — сотрудников уголовного розыска.

Ч е б о т а р е в. Давайте без пафоса и по существу.

Х о м я к. Я вломился к своим соседям, от которых доносились женские крики, а оказалось, что они записывают на компьютере противоугонную программу. Так что я сейчас под судом по этому делу, вероятно, крупный штраф придется заплатить.

Ч е б о т а р е в. Эту версию я знаю. Но я хотел бы выяснить правду. Так почему на самом деле вы сбежали из милиции?

Х о м я к. Что вы хотите этим сказать, гражданин следователь? Я говорю вам все, как есть на самом деле!

Ч е б о т а р е в. Видите ли, Хомяк, я беседовал с вашими соседями. Должен вас разочаровать. Они отказались от своих первоначальных показаний и сознались в том, что вступили с вами в преступный сговор. Вы заплатили им триста долларов, чтобы они подали на вас это липовое заявление. Не было никакой записи противоугонной программы, не было женских криков…

Х о м я к. Это ложь!!!

Ч е б о т а р е в. Кроме того, есть показания еще одной вашей соседки, пенсионерки Шустриковой, с вашей лестничной клетки. Старики, знаете ли, очень любопытны. Так вот она наблюдала в дверной глазок и видела, что вы вышибали дверь в присутствии молодой пары программистов и с полного их согласия. Это несколько расходится с вашим объяснением, верно?

Х о м я к. Я…

Ч е б о т а р е в. Вы усугубляете свое положение. Мне надоела эта игра в кошки-мышки. Она непродуктивна. Вы знаете, сегодня с утра меня одолевал звонками начальник МУРа, он просил моего разрешения на беседу с вами. Как вам кажется, чего он хочет?

Х о м я к. Я не знаю. Но мне нечего ему сказать…

Ч е б о т а р е в. Я не разрешил ему встречу с вами… пока. Пока я не выясню все необходимое для себя…

Х о м я к. Понятно.

Ч е б о т а р е в. И пока вы не перестанете врать!

Х о м я к. Что? Но я не… Что вы имеете в виду? Я говорю правду!

Ч е б о т а р е в. Вы лжете. Вы убили девушку и убили еще двух человек.

Х о м я к. Да каких еще двух человек?!

Ч е б о т а р е в. Официанта из «Распутина» и еще одного человека, который там раньше работал. Их фамилии Богомолов и Мартынов. Вы пытались сжечь их тела в котельной на улице Берзарина.

Х о м я к. Да это же чушь какая-то! Это полный бред!

Ч е б о т а р е в. Я бы не стал торопиться с такими заявлениями. У меня есть свидетели. Пять человек.

Х о м я к (севшим голосом). Пять… человек?!

Ч е б о т а р е в. Вот именно. Их показания дополняют друг друга. Они видели, как вы привезли в котельную два свертка. А потом мы нашли тела Богомолова и Мартынова в топке. Они, конечно, обгорели, но мы сумели их опознать. Вы перестарались с углем, навалили его слишком много, и огонь перестал получать доступ к кислороду. С неопытными кочегарами это случается.

Давно уже Гордеев не получал такого удовольствия от посещения Генеральной прокуратуры. Он сидел в кабинете старшего следователя Управления по расследованию особо важных дел государственного советника юстиции 3-го класса Александра Борисовича Турецкого и пил холодное пиво. Между прочим, в присутствии хозяина кабинета. Да-да! Для полного счастья неплохо было бы еще дозвониться Жене, но отчего-то не получалось застать ее дома.

Турецкий ничего не пил, потому что был на работе. Вот именно, Турецкий отныне снова был на работе, а не в камере следственного изолятора. Там теперь сидели господа Игнатьев, Хомяк и прочие, а Александр Борисович трудился на благо отечества. По крайней мере, так он заявил, хотя Гордеев застал его в самой что ни на есть американской позе: ноги на столе, руки на затылке, взгляд задумчиво устремлен в потолок.

Гордеев расхохотался и сказал:

— Тебе, Сан Борисыч, сейчас только сигары не хватает для полноты картины.

— Дорогое удовольствие, — рассеянно пробормотал Турецкий, протянув тем не менее руку за пачкой сигарет.

— Не скажи, — возразил адвокат, усаживаясь и доставая бутылочку «Туборга». — Я давеча даже бомжа видел, который сигару курил.

Турецкий помолчал, пуская дым затейливыми сизыми колечками. Потом все же спросил:

— Ничего не путаешь?

— Да нет, как же тут спутаешь-то? Толстенная такая штуковина, длиной сантиметров пятнадцать, а то и двадцать. Чай, не сигарета, натуральная сигара. А мужик — сущий бомж. Это, скажу я вам, было зрелище.

— Могу себе представить. А где это было? — заинтересовался почему-то Турецкий.

— Возле Ярославского вокзала.

— Очень интересно, — пробормотал Турецкий, берясь за телефон и набирая, как заметил Гордеев, номер начальника МУРа. — А ты его узнать при случае сможешь, этого бомжа?

— Шутишь? Как же бомжа узнаешь?

— А что, бомжи уже у нас и не люди, Юра? Или ты привык, что раз всякие хомяки их в котельных сжигают, то…

Тут Турецкий дозвонился, и педантичный Гордеев не успел возразить, что, во-первых, ничего такого он не имел в виду, а во-вторых, Хомяк сжигал в котельной как раз не бомжей, а вполне цивилизованных людей — официанта и бывшего менеджера ночного клуба.

— Славка, привет, — сказал в трубку Турецкий. — Слушай, тут у меня Гордеев сидит и рассказывает, что на Ярославском вокзале бомжики сигары курят… Сам видел, собственными глазами, да. Вот и я о том же. Нет, опознать он не сможет. Ну пошли кого-нибудь туда, ладно?

— Ладно-то ладно, — проскрипел Грязнов, — только я вот не понимаю, ты что, опять неприятности на свою задницу ищешь? Оставил бы бомжей в покое, они к твоему делу отношения не имеют. Вот скажи, Саня, лучше, охота тебе было самому рыпаться и лезть в этот гадюшник, который они называют ночным клубом? Глядишь, и не сидел бы на нарах вообще! Скажешь, я не прав?

Турецкий немного помолчал.

— Я тебе вот как отвечу. Когда Черчилль был еще всего-навсего министром печати, то есть когда он еще не был толстым, но уже любил армянский коньяк, он как-то стал свидетелем охоты полиции за преступником. И что же он сделал?

— Да, вот именно, что же он сделал?

— Он сам бросился в погоню. А потом, когда уже все закончилось, он, разумеется, услышал от журналистов: «Ну как же так, вы же министр, это несолидно…» «Плевать, — сказал Черчилль. — Знали б вы, как это было интересно!» — Турецкий положил трубку и уставился на Гордеева. — Ну и что ты на меня так смотришь, любезный моей печени адвокат?

— Надеюсь, что любезный моим почкам следователь расскажет хоть что-нибудь наконец, — буркнул Гордеев. — Кажется, я этого заслуживаю. Почему вас бомжи вдруг заинтересовали? Да нет, это мне до лампочки, конечно. Но меня по-прежнему волнует история с «Распутиным». И мне по-прежнему ничего не понятно. Мое дело, конечно, маленькое: клиента из «гестаповских застенков» вытаскивать, но все же нет-нет да и любопытство просыпается, а что же на самом деле вокруг него происходит? Я понимаю, что победителей не судят, причем на тебе это выражение работает в буквально смысле, но все-таки, может, сжалишься над бедным тупоголовым адвокатишкой?

— А бомжи, значит, тебя не интересуют?

Гордеев покачал головой.

— Даже те, кто сигары курит?

— Подумаешь, украл где-нибудь, вот и курит. Колоритно, конечно, не спорю, но не более.

— Напрасно ты так категоричен в своих выводах, Юра. Такой бомж, не исключено, мог бы стать для тебя отличным клиентом, гораздо более платежеспособным, чем я, к примеру.

— С тебя Александр Борисович, я денег в любом случае не возьму, обязуюсь защищать бесплатно, так что совершай себе преступления на здоровье и во благо отечества. Но позволь заметить, но ты у нас такой один во всей мыслящей вселенной, а вот чем бомжи смогут мне платить, интересно? Пустыми бутылками? Так я побрезгую, не возьму.

— Ты напрасно шутишь.

— Ну, извини, если обидел.

— Насчет бомжей, я имею в виду. У тебя время есть, надеюсь? Тогда хлебай свое пиво и мотай на ус. Пожалуй, я могу тебе кое-что рассказать.

— Ты уже знаешь, кто тебя подставил?

— Пока нет.

— А Игнатьев?

— Он ни при чем. То есть, я хотел сказать, к моим делам он отношения не имеет, — пояснил Турецкий.

— Что же он тогда делал в «Распутине», когда мы с ним там встретились? Я думал, он удалял файлы с информацией на Богомолова и Мартынова…

— А я думаю, эти файлы удалил сам Богомолов по распоряжению Хомяка. Впрочем, это еще нужно будет прокачать. Верным было твое первое предположение — Игнатьев удалял другую информацию, гораздо более опасную для него. Он контролировал это злачное заведение (уже есть доказательства), и, видимо, там была какая-то опасная для него бухгалтерия. Но к черту этого урода. Ты хочешь знать, что меня туда привело или нет?!

Гордеев активно закивал.

Выяснилось, что Александр Борисович принял к своему производству довольно громкое дело — убийство нефтепромышленника Максакова. Гордеев помнил об этом случае, еще бы, ведь умер один из богатейших людей страны! Средства массовой информации тогда объявили, что Максаков скончался в результате сердечного приступа, но, оказывается, — ничего подобного! Версия о несчастном случае была оглашена по настоятельной просьбе его близких. На самом деле президент компании «Дальнефть» пятидесятилетний Станислав Максаков семнадцатого апреля был убит ударом ножа в шею в закрытом клубе «Березка», постоянным членом которого являлся. По подозрению в убийстве был арестован охранник клуба Кирилл Столбов.

— Елки-палки, Александр Борисович! — подскочил Гордеев. — Бейсбол?!

— Что — бейсбол? — прищурившись, поинтересовался Турецкий.

— Я вспомнил, Максаков — это тот олигарх, который купил бейсбольную команду, да? В газетах писали, числа четырнадцатого, кажется, этого же месяца!

— Пятнадцатого, — поправил Турецкий.

— Да-да, а еще я помню, как в Лефортово ты читал спортивную газету и что-то бормотал про бейсбол, верно? Это ты мне подсказывал тогда, да?

— Молодец, — похвалил Турецкий с видом Наполеона, отдающего должное своему маршалу. — Хотя и тугодум. Поезд ушел. Теперь я и сам тебе все расскажу…

Бейсбол к этой истории отношения вроде бы не имел, по крайней мере, версии, что Максакова заказал владелец другой бейсбольной команды, какой-нибудь техасский миллионер, у Турецкого не было. Зато у Турецкого был информатор по фамилии Локтев.

— Секундочку, — не унимался Гордеев, — но ведь получается, что Максакова убили буквально через два дня после того, как он купил бейсбольный клуб. Это странное совпадение.

— Вот именно, что совпадение.

— А кто наследник Максакова? Он же был, как писали, одним из самых богатых людей России. Так кто теперь займет его место, кто получит денежки?

— Есть завещание, согласно которому все состояние должно быть поделено между женой и дочерью в пропорции один к двум.

— То есть жене — в два раза меньше? А сколько лет его дочке?

— Семнадцать. Очень милое создание по имени Сашенька, — сухо сообщил Турецкий.

— Ага! Значит, ее деньгами пока что тоже будет распоряжаться мамаша! А она что собой представляет? Небось бывшая модель?

— Актриса.

— Ну конечно! Чем не мотив, а, Александр Борисович? Денег в случае смерти мужа она получает меньше, чем дочь, но ведь дочери — всего год до совершеннолетия. Надо торопиться!

— У нее и так было все, что только можно себе вообразить. Ее зовут Марина Алексеевна, ей около сорока, но в голову это не приходит, когда на нее смотришь. Чертовски красива. Только ты вряд ли ее увидишь, она сейчас в Англию укатила, хорошо, что я успел ее допросить еще до того, как меня в Лефортово засунули. Ты, наверно, Юра, не очень представляешь себе жизнь этих людей.

— Вообще не представляю.

— Вот именно. Так что не торопись с выводами. Хотя в том, что ты говоришь… Скажем так, последнее время у супругов были большие нелады. Но, скажу тебе как человек с хорошим семейным опытом, это можно сказать про любую супружескую пару, что именно последнее время у них большие нелады. И не сбивай меня больше, сам все расскажу. Давай лучше вернемся к нашим баранам, в смысле, к Локтеву…

Чиновник московского правительства Анатолий Евгеньевич Локтев был акционером и членом совета директоров «Дальнефти», он сливал Турецкому кое-какую информацию о частной жизни и профессиональной карьере Максакова. Но Локтев не явился на третий допрос в Генпрокуратуру, сославшись на занятость в мэрии, зато сообщил Турецкому по телефону, что якобы Максаков делился с ним опасениями по поводу собственной безопасности, и обещал предоставить более конкретные улики. Для чего и вызвал Турецкого на встречу в ночной клуб «Распутин». Однако теперь Локтев утверждал, что этого не делал и Турецкому не звонил, а значит, никакими опасениями Максаков с ним не делился. А также он уверял, что с покойным официантом Богомоловым знаком не был, то есть через него ничего не передавал.

— Ты ему веришь? — поинтересовался Гордеев. — Но ведь это он тебе поздно вечером звонил, чтобы встречу назначить, или нет?!

— Я размышляю, — уклончиво ответил Турецкий. — Изменить голос по телефону — дело нехитрое, тем более что, как я припоминаю, слышно было не очень, треск в трубке стоял. Грязновские оперативники отработали Локтева и его окружение и никаких связей с людьми из «Распутина» не нашли. Это раз. И с Хомяком и «двенадцатью апостолами» — тоже связи не прослеживается. Это два. Похоже, кто-то другой за этим стоит.

— А что Хомяк? Заговорил?

— Не то слово. Запел, как Паваротти. Но, к сожалению, он дает очень ограниченные показания. Вообще же, он, видишь ли, работал на «двенадцать апостолов» и, когда начались аресты всей этой компании, решил обрубить концы весьма оригинальным способом…

— Я понял, — перебил Гордеев. — Он сам уволился из милиции и придумал себе эту историю о незаконном проникновении к соседям. И все для того, чтобы его не пристегнули к «двенадцати апостолам».

— А ты, оказывается, не всегда тугодум, — с одобрением отметил Турецкий. — Да, тут все понятно. Непонятно другое — от кого он получал инструкции, в частности, относительно меня. Он утверждает, что заказчика таки не видел, получал их действительно по телефону, но только… — Турецкий замолчал и снова уставился в потолок.

— Что — только?

— Только не от мужчины, а от женщины.

— А деньги он как получал?

— Аванс, пятнадцать тысяч долларов, ему положили в почтовый ящик.

— Ну и что такого удивительного, что от женщины? — пожал плечами Гордеев. — Кто-то посадил девчонку на телефон и дал ей текст.

— Возможно, возможно. Важно другое. Он никого не видел.

— Вы уверены? Может, врет? Боится своего заказчика еще больше, чем правосудия?

— Тоже не исключено.

— Александр Борисович, расскажи наконец, что же на самом деле тебе передал официант. От кого это было послание? Почему ты об этом не говорил раньше? Что в нем такого важного? — засыпал вопросами Гордеев, и сам даже немного устыдился своей горячности. — Это не дает мне покоя…

Турецкий пожал плечами:

— Боюсь тебя разочаровать. Ровным счетом ничего важного, как теперь стало ясно. Официант только направил меня туда, где я и оказался. Он сказал, что, после того как я выйду из клуба и отъеду от стоянки, ко мне в машину сядет человек, который и расскажет все, что меня интересует. Я, разумеется, решил, что это будет Локтев.

— Но почему ты мне ничего не говорил?!

— Во-первых, я не сомневался, что официант уже на том свете. Во-вторых, я не хотел, чтобы ты Локтева теребил. Хотя, если помнишь, относительно него я все же дал тебе небольшую подсказку.

— Завидую вашему хладнокровию, — вздохнул адвокат.

— Посидишь в тюрьме, тоже научишься, — посулил следователь.

— Подожди, подожди, кое-что не сходится! Для того чтобы сказать тебе это, Богомолову было достаточно несколько секунд, но ведь известно, что вы общались с ним гораздо больше. Значит, было что-то еще?

Турецкий внимательно посмотрел на своего приятеля:

— Действительно было. Следователь Чеботарев тоже обратил на это внимание. Дело в том, Юра, что я был знаком с этим Богомоловым. На чем, вероятно, и строился весь расчет Хомяка. Он искал, где бы меня подловить, и нашел-таки, мерзавец, в оперативной смекалке ему не откажешь. Лет пять назад я читал курс лекций на юрфаке МГУ…[8]

— Припоминаю, — пробормотал Гордеев. — Минуточку… А покойный Богомолов — студент МГУ! Так вы были знакомы?

Турецкий кивнул.

— Но ведь он, кажется, заочник? Хотя постойте, Богомолов учился и на очном отделении, правда, всего один год, но как раз пять лет назад! Все сходится, все понятно. С твоей памятью на лица, Александр Борисович, ты, конечно, не мог забыть своего студента. Значит, расчет строился на том, что, увидев в качестве «связного» этого парня, которого ты когда-то знал, ты невольно станешь больше доверять всей этой ситуации, не будешь ждать подвоха и расслабишься. Тем более что все происходило довольно быстро.

— Верно. Только скажу тебе по совести, я и так не ждал подвоха. То есть, разумеется, я всегда помню, кто я такой, чем занимаюсь и что из этого может последовать, но никакой подставы в тот вечер я и близко не подозревал. Но кому-то, черт побери, срочно понадобилось вывести меня из игры на длительный срок.

— И ты догадываешься кому?

— Пока нет.

— Да, — спохватился Гордеев, — но как же быть с девушкой? Ты же сказал, что человек, с которым у тебя была встреча в «Распутине», ее клеил! Как же это теперь укладывается в общую картину?

— Нормально укладывается. Богомолов несколько раз подходил к ней, и они мило общались, так что я почти не лукавил. Все это делалось для того, как ты верно заметил, чтобы я еще больше проникся доверием к ситуации. Получился эдакий лохотрон для следователя Генпрокуратуры. Все роли расписаны до мельчайших деталей.

— Довольно высокого класса лохотрон.

Турецкий развел руками: что поделаешь, мол, достойный противник.

— Но неужели ты действительно не помнишь Хомяка в тот вечер?

— Представь себе, нет, Юра. Все, что я говорил раньше, — чистая правда. Я помню только, что сел за руль и отъехал от стоянки. Очевидно, Хомяк с девушкой меня уже поджидали.

— Почему он убрал их всех, как ты думаешь?

— Тут и к доктору ходить не надо, все очевидно. Они — свидетели подставы, у каждого своя роль, стоит каждому рассказать, что знает, как откроется общая картина. Хомяк просто недоработал, если бы он уничтожил тела без следа, вы с Грязновым ничего бы не нашли, да и пальцы на ключе зажигания идентифицировали бы до второго пришествия. Кроме того, сами по себе эти отпечатки ничего не доказывали, ведь, согласно его легенде, когда я отрубился, Хомяк сел было за руль, пока якобы девушка на него не напала. Вот скотина.

— А бывший менеджер, Мартынов? Чем он занимался?

— Как рассказал мне Чеботарев, Мартынов вообще оказался крайним. Он в этой истории явно не при делах, из клуба давно ушел, занимался сетевым маркетингом, но вина его (в глазах Хомяка, разумеется) состояла в том, что он взял некогда Богомолова на работу и по-прежнему состоял с ним в приятельских отношениях. Богомолов вполне мог что-то рассказать Мартынову, и даже, если он хотя бы прежде рассказывал о знакомстве со мной, этого было достаточно.

— Вот бедняги, — вздохнул Гордеев.

— Ничего не поделаешь, люди гибнут за металл. Девушка получила тысячу долларов, Богомолов — три, и, видимо, им посулили еще. Впрочем, не факт, что ушлый Хомяк, который лично их нанял, сам у них же потом эти денежки не изъял. Но с этим пусть теперь Чеботарев разбирается. Жираф большой, ему видней. И знаешь что? Пойдем пообедаем, — безо всякого перехода решил Турецкий.

В столовой сразу четыре смутно знакомых работника Генпрокуратуры одновременно высказали горячее желание угостить Александра Борисовича обедом, а двое из них обещали продолжение. Так что Гордееву пришлось терпеливо ждать, пока Турецкий вежливо, но твердо освободится от этих дружеских рукопожатий и усядется за столик.

— Ты теперь герой, — заметил адвокат.

— Жаль, ненадолго. Мои пятнадцать минут славы растянутся на недельку, не больше. Кстати, насчет халявного обеда. Ирина приглашает тебя в гости, это, собственно говоря, будет обед в нашу с тобой честь. Меня будут чествовать, как главного политкаторжанина эпохи, а тебя — как моего скромного спасителя. Ну и девушку свою приводи, Ирина распорядилась. Как бишь ее зовут, Евлампия?

— Да ладно тебе, Александр Борисович. Евгения. Ты же с ней знаком. И вы с ней, кстати, коллеги.

— Каким же это боком? — не без надежды, как показалось Гордееву, спросил Турецкий.

— Она тоже преподаватель МГУ.

— А-а-а, — разочарованно протянул Турецкий, принимаясь за солянку.

Гордеев вытащил телефон и снова позвонил Жене. Безрезультатно.

— А как насчет этого охранника, Столбова? Он с кем-нибудь связан? Что про него известно?

— Вот об этом, Юра, я и хотел с тобой поговорить. Видишь ли, все улики против него. Но я хотел бы предложить тебе взять на себя его защиту… Хороша соляночка, Ирка так не умеет.

Гордеев ушам своим не поверил. Турецкий предлагает ему защищать человека, которого сам же собирается обвинить в убийстве!

— Ты подумай, Юрка, это интересное дело. Мне сегодня позвонила его сестра, спросила совета, она не знает, к кому обратиться.

— Чья сестра?! — совсем уже запутался Гордеев.

— Столбова этого. Троюродная сестра, Катя Столбова. Она, кстати, в том же клубе работает, в «Березке». Начать рекомендую с нее.

— Хватит с меня нищих клиентов, — пробурчал Гордеев. — И вообще я хочу отдохнуть.

— Не волнуйся, они-то как раз не нищие, им, в отличие от следователя Генпрокуратуры, есть чем расплачиваться. «Березка» это такое странное заведение, доложу я тебе, там бомжи сигары курят.

Глава 7

Максаков

1970 год.

Солнце стремительно поднималось над Амуром. Его золотисто-красный диск отразился в спокойных, лениво накатывающихся на берег волнах. Красный отсвет разлился на пляжном песке и заиграл румянцем на лицах юношей и девушек.

— Ур-ра! — закричали ребята.

Один из них швырнул пустую винную бутылку в кусты и обернулся, пьяно улыбаясь:

— Все, что ли? Больше нету?

Все посмотрели на невысокого худого юношу с редкими светлыми волосами и в очках с толстыми стеклами.

— Ну? Ты же нес? Портвейна ведь много было.

— Все, — протянул он, неуверенно рассматривая пустую матерчатую сумку.

— А че таскаешь тогда?

Высокий крепкий парень грубо вырвал у него из рук сумку и, подкинув в воздух, ударил по ней ногой.

— Долой все! Новая жизнь! Конец школе! Ур-ра!

— Ур-ра! — подхватили остальные и стали по очереди пинать сумку, передавая друг другу пас ногами.

— Шмыга! Держи!

Высокий парень швырнул испачканную в песке сумку в лицо юноше в очках. Тот попытался поймать ее, но влажный песок залепил ему стекла, и сумка попала в лицо. Все засмеялись. Юноша, смущенно улыбаясь, искоса посмотрел на одноклассников и отошел в сторону, очищая очки.

— Стас, за что ты его не любишь?

К высокому крепкому парню обратилась симпатичная светловолосая девушка в платье из розового атласа. Она тоже смеялась, покачиваясь на одной ноге и вытряхивая из туфельки набившийся песок. Стас галантно взял ее за руку, поддерживая равновесие.

— Я вообще люблю только женщин, — ухмыльнулся он. — А Шмыгин — слизняк и все.

— Да? А может, ты его медали завидуешь? — улыбнулась она с ехидцей.

— Еще чего, — нахмурился Стас и бросил руку девушки. — Да на фиг она мне нужна? Подумаешь, медаль…

— Ну ты же идешь в политех? А Димка туда с одним экзаменом точно поступит. Да, Дима? Дима! Шмыгин! Ты где?

Но юноша в очках уже скрылся за деревьями.

— Ушел папеньке жаловаться, — ухмыльнулся Стас. — Если бы у тебя папаша в горисполкоме работал, ты бы тоже медалисткой была.

— Злой ты, Стас, — девушка нахмурилась и, надев туфлю, засеменила, проваливаясь в песке. — Пошли! — крикнула она всем, взмахнув рукой. — Утро уже. Все.

Стас вбежал по ступенькам в красивое, внушительных размеров здание с вывеской «Благовещенский политехнический институт» и наткнулся на Шмыгина. Тот как раз выходил из массивных дверей и, увидев Стаса, кивнул ему и попытался пройти мимо.

— Стой, Шмыга, — Стас схватил его за лацкан пиджака. — Сядешь впереди меня на экзамене?

— Ну, — юноша побледнел, и глаза его забегали. — Тебя ведь даже в списке абитуриентов нет. Какой смысл?

— Как нет? — Стас впился глазами в стекла очков Шмыгина. — А ну выкладывай!

— Тебя же из комсомола исключили? Вот комиссия и приняла решение…

— Твою мать!

Стас ударил кулаком по двери, но, увидев выходивших из института преподавателей, посторонился, пропуская их мимо себя. Шмыгин вынул из кармана платок, протер очки и, вздохнув, поднял на Стаса свои подслеповатые маленькие глаза.

— Ладно, я побежал. Мне еще к математике готовиться.

— Стой. — Стас схватил Шмыгина за руку. — Слушай, поговори с папашей, а? — Он заглянул Шмыгину в глаза. — Ведь за драку меня, а не за что-то там такое. Ну что мне теперь — пропадать? Звякнул бы им твой папашка. Он же меня знает…

— Ну, — Шмыгин насупился и покосился на Стаса. — Ты от меня много хочешь. Отец очень занят и…

— Шмыга, я ж тебя урою! — Стас схватил его за грудки и приподнял над ступеньками. — Я ж тебя преследовать буду, — громко зашипел он ему в лицо, — об асфальт каждый день размазывать. — Оглянувшись, он увидел возвращавшихся преподавателей и отпустил парня.

— Во-первых, тебя в армию заберут. — Шмыгин поправил на себе заграничный пиджак. — Поэтому угрозы твои не слишком действенны, а во-вторых, почему я должен тебе помогать? Ты мне не друг, и даже более того…

Но, увидев покрасневшее от ярости лицо Стаса, замолчал и задумчиво почесал подбородок, только начавший покрываться юношеским пушком.

— Но есть встречное предложение.

Увеличенные стеклами очков глаза Шмыгина смотрели спокойно и твердо.

— Я поговорю с отцом, а ты не только приставать ко мне не будешь, но еще и делать будешь то, что я тебе скажу. Согласен?

Стас задумчиво посмотрел на Шмыгина и ухмыльнулся:

— Конечно, согласен. Но если завтра в списке моей фамилии не будет…

— Матерью клянись, — твердо произнес Шмыгин.

— А в жопу тебя не чмокнуть?

Шмыгин пожал плечами и сделал шаг, намереваясь уйти. Но Стас схватил его за локоть. Шмыгин спокойно стряхнул руку Стаса и презрительно покосился на него. Стас замер, почувствовав незнакомые перемены в бывшем однокласснике, и неожиданно для себя произнес:

— Клянусь, ну, матерью клянусь! Понял?!

1975 год.

Недалеко от пляжа, в Первомайском парке, была слышна музыка. На танцплощадке под грустный голос Анны Герман, доносившийся из катушечного магнитофона, танцевали медленный танец несколько пар. Когда по Амуру проходили корабли и давали сигналы, то голоса певицы не было слышно вовсе и тогда все, подпирающие стенку возле площадки, начинали шуметь и разговаривать между собой. Как раз в момент прохождения вдоль парка очередной баржи сквозь ее гул до Стаса донесся знакомый противный голос:

— Максаков, подойди ко мне, пожалуйста.

Стас как раз танцевал на площадке с девушкой и, закусив губу, сделал вид, что не слышит.

— Стас, ты мне срочно нужен. Подойди ко мне!

Шмыгин в дорогом костюме лениво курил возле стенки и следил за танцующими. Стас уже явно нервничал и, когда танец закончился, еще нарочно долго прощался с девушкой и шутил, наклоняясь к ее милому ушку. Затем небрежной походкой подошел к приятелю.

— Чего тебе? Ты не видишь? Я занят. Как ты мне надоел, Шмыга! Хуже горькой редьки.

Юноша затоптал сигарету и невозмутимо снял очки. Взглянув на Стаса подслеповатыми глазами, он ухмыльнулся и, протирая стекла очков, ловко сплюнул в сторону.

— А ты, я гляжу, институт закончил уже, да? И диплом уже, наверно, получил?..

— Послушай, — Стас сверкнул глазами и, приставив палец к груди приятеля, брызгая слюной, зашипел: — Я свой уговор выполнил. Госы сдам и без тебя. С меня хватит. Теперь чтоб духу твоего рядом не было. Ты понял?

Шмыгин надел очки и холодно улыбнулся:

— Понял. Я просто подумал, что ты денег хочешь заработать, а не лопатой в пехоте махать. Мчался тут к тебе как дурак. Отец мне сегодня сказал, что… Впрочем, это уже не важно. Тебе все равно распределения не будет. — Шмыгин вынул из кармана пиджака пачку «Явы» и достал сигарету. — Ладно, я пошел.

— Погоди!

Стас схватил его за рукав, но Шмыгин брезгливо стряхнул его руку со своего пиджака.

— Не лапай. Фирменное, не видишь?

— Подожди ты. Почему мне распределения не будет?

— В армию пойдешь. А вернешься — там уж… — Он ухмыльнулся.

— Ну а ты-то получишь ведь?

Стас не сводил глаз с поблескивающих очков приятеля и ловил себя на мысли о том, что ему очень хочется врезать по этим самым очкам, да так, чтоб круги под глазами остались у этой склизкой мрази, но вместо этого он старался заискивающе смотреть Шмыгину в глаза. Он чувствовал, что вместе с этим ударом отвернется от него и удача, которая все пять лет преследовала его и в учебе, и в мелких подработках. Ведь благодаря этим подработкам, которые подкидывал отец Шмыгина, больше не приходилось выпрашивать денег у больной матери и не нужно было писать унизительных писем в Рязань дядьке. А теперь впереди была армия, затем работа. И вдруг эта дрянь заявляет, что работу после армии придется искать самому и распределения у него уже не будет!

— Я в армию и не пойду, — тихо произнес Шмыгин. — У меня бронь будет. Отец меня на руководящую работу отправляет. Впрочем, тебя это не касается.

Он прикурил сигарету от импортной зажигалки, развернулся и пошел прочь, имитируя уверенную походку Стаса.

— Дим, подожди! — Стас закусил губу и шагнул следом. — Ты говорил, что ко мне мчался. Бронь и мне можно сделать?

Шмыгин оглянулся и хмыкнул:

— Можно, но сложно. Ты же здоров как бык.

— А если к тебе после армии?

— После армии поздно будет. Сейчас завод открывают.

Шмыгин остановился и, глядя на догоняющего его приятеля, покачал головой. Стасу показалось, что во взгляде Шмыгина проскользнула зависть. Девушка, с которой он танцевал на площадке, догнала его и, задыхаясь от волнения, смутилась:

— Стас, я могу тебя пригласить на белый танец?

— Извините, но у нас со Стасом срочное дело.

Шмыгин произнес это раньше, чем Стас успел открыть рот. Девушка покраснела и, опустив голову, убежала прочь. Стас сжал кулаки в карманах брюк и, проводив девушку взглядом, хмуро пошел следом за приятелем.

В окно больницы заглядывала полная луна, и вдалеке шумел своими могучими волнами Амур. Стас в пижаме сидел на подоконнике и курил в окно.

— Всю пачку у меня исстрелял уже, — недовольно пробурчал Шмыгин, вынимая себе сигарету.

— А тебе жалко, что ли?

Стас покосился на приятеля и вдруг, ловко, как кошка, спрыгнул с подоконника и притаился, пригнувшись к батарее.

— Идет, — прошептал он.

— Кто? Она?

Согнувшись рядом с ним и тоже в пижаме, прижался к нему Шмыгин, пытаясь выглянуть в окно.

— Красивая.

Стас вздохнул, глядя, как к центральному входу больничного корпуса подходила длинноногая девушка с длинными светлыми волосами. Через изгиб ее загорелой руки был перекинут накрахмаленный белый халат. Небольшая крепкая грудь призывно подпрыгивала под тонкой белой футболкой.

— Максаков, у тебя была женщина? — прошептал Шмыгин Стасу на ухо.

— Ты чего? Дурак, что ли? — не отрывая глаз от ее фигуры, ответил Стас.

Шмыгин поднялся с пола и, убрав пачку «Явы» в тумбочку, плюхнулся на свою кровать.

— Ты можешь устроить мне свидание?

— Шутишь, что ли? — Наконец поднялся и Стас, с сожалением глядя на закрывшуюся за девушкой входную дверь.

— Нет, не шучу. Я тебе помогаю от армии избавиться, а ты мне бабу привести не можешь? — обиженно произнес Шмыгин, снимая очки. — Знаешь, во сколько тут наше лечение отцу обходится?

— Ты чего, серьезно?

— А ты что думал? Если он председатель горисполкома, то значит, что все бесплатно, на блюдечке, что ли?

— Я не про это. Я про свидание. Ты чего? Сам — никак?

Шмыгин лег на постель и уставился в потолок.

— Не можешь, так и скажи!

— Да нет. Попробовать можно. Но к такой, — он кивнул на открытое окно, — не подступиться. Она на операциях вон, людей режет. Может, чего попроще, а? Аньку с Краснофлотской, например. Слышал, наверно?

— Слышал. А это не ее над вечным огнем за триппер растянуть хотели?

— Ну! — засмеялся Стас. — Все равно с судоверфи не слезает.

— Угу. А ты мне ее сватаешь.

Стас прыгнул на кровать и, раскачиваясь на пружинах, посмотрел на приятеля.

— А ты бы что хотел? Чтобы я подошел к этой красавице и сказал: а не могли бы вы переспать с моим другом? А?

— Значит, так. — Шмыгин встал с кровати и, вынув пачку сигарет, закурил и подошел к окну. — Или ты чего-нибудь придумаешь, или мой отец больше подработку тебе никакую не даст. Понял? Будешь куковать до первой зарплаты.

Стас удивленно поднял брови, не понимая, шутит Шмыгин или нет. Но как только он попытался взять из его пачки сигарету, то получил от приятеля кулаком по руке.

— И нечего лазить. Свои надо иметь.

Стас, отвернувшись к окну, злобно оскалился.

Полгода спустя он плескался в коридоре над рукомойником, глядя, как мать в комнате аккуратно гладит его единственную белую рубашку.

— Надо же, — мечтательно вздыхала, улыбаясь, пожилая женщина. — Мой сын в заводоуправлении работает. Подумать только!

— И какой завод, мать! — Стас вошел в комнату, растираясь полотенцем. — Гигант! Я заявление вчера на квартиру написал. — Он повесил полотенце на вешалку.

— Ой! — всплеснула руками пожилая женщина. — Неужели дадут?

— Дадут, — хмуро произнес Стас. — Сейчас Димка главным инженером станет, и дадут.

— Это Шмыгин-то? — Женщина покачала головой. — Какой же из него главный, коли он от горшка два вершка. Командовать-то он умеет?

— Это он умеет, не сомневайся. — Стас вернулся в коридор и снял с общей плиты старый закопченный чайник. — Тетя Катя, ваш вскипел, — стукнул он в соседнюю дверь и, вернувшись в комнату, сел завтракать.

— Тебе бы главным инженером стать, а не ему. Вон ты какой у меня видный да умный. А этот — тьфу!

Женщина покачала головой и повесила на спинку стула наглаженную белую рубашку.

Вскоре Стас быстро оделся и вышел на улицу. Он старался идти быстро, потому что в осенних ботинках было холодно, а влажный ветер с Амура продувал старую куртку насквозь. Вся их Рабочая улица, застроенная дощатыми бараками, была заметена снегом, но дорогу к заводу уже расчистили. Сзади засигналила приближающаяся машина.

— Эй, Максаков! Садись, что ли.

Из приоткрытой дверцы новеньких «Жигулей» первой модели высунулось довольное лицо в очках. Стас развернулся и подбежал к машине.

— Давай скорее. Снег же.

Шмыгин открыл заднюю дверцу, и Стас прыгнул на сиденье.

— Здравствуй! — Он кивнул красивой светловолосой девушке, что сидела рядом со Шмыгиным.

— Видал? Вчера купил. — Он хлопнул ладонью по спинке сиденья, еще обмотанного целлофаном. — Вот сейчас Катюшу добросим, а то она на дежурство опаздывает. — Шмыгин свернул с дороги и поехал в сторону больницы.

— А мы-то? — заволновался Стас. — Успеем? Быстро она у тебя бегает?

Он с плохо скрываемой завистью осмотрел салон и покосился на нежный профиль девушки.

— Ты что, дурак? Она ж новая! — Шмыгин, глядя на приятеля через зеркало заднего вида, постучал себя пальцем по лбу. — Выше шестидесяти месяц ездить нельзя. Ну опоздаем, подумаешь…

— Начальство не опаздывает, — чмокнула Шмыгина в щеку Катюша, — начальство задерживается.

Когда наконец «Жигули» подъехали к воротам нефтеперерабатывающего завода, рабочий день был уже в разгаре.

…Стас сидел в конторе заводоуправления и занимался расчетами. В кабинет заглянула молодая девушка с веселыми кудряшками на голове.

— Здрасте, а кто здесь Максаков?

— Ну я, — обернулся Стас, разглядывая ее симпатичное лицо.

— Вас главный инженер Шмыгин спрашивает. Зайдите к нему в кабинет.

Девушка исчезла за дверью, а присутствующие в кабинете инженеры хмыкнули и покосились на Стаса. Он шагал по коридору корпуса и, глядя через высокие окна на многочисленные извивающиеся трубы, пролегающие по территории завода, думал, что если бы не отец Шмыгина, то Димке, на самом деле, нечего делать в нефтехимии. Несмотря на знания, полученные в институте, он совершенно не понимает, чем занимается. И все теплообменное оборудование для нового цеха получено старое и негодное. А в результате новые затраты, потому что теперь надо все ремонтировать. А раз так, то произойдет простой и цех не заработает в установленный парткомом срок. А значит, не видать им квартальной премии как своих ушей. Димке-то что? Он деньги от отца регулярно получает, а вот ему, Стасу, все время ужимать себя приходится. На инженерскую зарплату и так не разживешься, а тут мать еще на новую мебель стала копить. Говорит, вот к осени дом сдадут, заселимся и спать будет не на чем. Потому что нынешнюю мебель если перевозить, то она по дороге рассыплется.

Эх… Он с удивлением заметил перед кабинетом главного инженера отдельный стол и торчавший из-за него задорный кудрявый хохолок.

— Гм-гм, — откашлялся Стас, стараясь заглушить треск печатной машинки.

Хохолок взлетел вверх, и девушка, увидев Стаса, выбежала из-за стола.

— Сейчас я доложу Дмитрию Александровичу.

Она скрылась за дверью, оставив Стаса в состоянии ступора. У этого гада даже своя собственная секретарша.

— Проходите, он вас ждет.

Стас открыл дверь и прошел в кабинет, где во главе длинного массивного стола виднелась начавшая уже лысеть белесая голова в больших очках.

— Вот у меня к тебе какое дело, — спешно пожав приятелю руку, сразу начал Шмыгин. — Что у вас там за разговоры такие, что новый цех в срок готов не будет… А?

— Так и не будет. — Стас без приглашения сел за стол. — Там ремонта невпроворот. Оборудование-то старое.

— Ты мне эти штучки брось. Без премии весь завод оставить хочешь? — накинулся на него Шмыгин.

— Да я тут при чем? — разозлился Стас. — Это ты такое оборудование поставил, а не я!

— Послушай, оборудование смонтируют, и все будет в порядке, это ты знаешь и без меня, — сбавил тон Шмыгин. — Мне надо, чтобы ты убедил Семенова завтра-послезавтра провести загрузку катализатора.

— Ты с ума сошел? Семенов над своим цехом трясется, как над дитем малым. — Стас сокрушенно покачал головой. — Он на такое не пойдет.

— Поэтому и прошу тебя. Поговори с ним. Все вы там в одном котле варитесь.

Стас хмыкнул и поднялся:

— Ты меня за этим позвал? Тогда я пошел — у меня дел много. То, что ты предлагаешь, он никогда не сделает. Это же создаст аварийную ситуацию. Как ты этого не понимаешь?

Стас пожал плечами и направился к двери.

— Стой! — скомандовал Шмыгин. — Во-первых, я тебя не отпускал, а во-вторых, это вы там ни хера не понимаете! Трясетесь над каждой гайкой и сами себя боитесь. Оборудование все исправное, и все будет отлично. Никаких аварийных ситуаций не будет, я тебе говорю!

Стас хмуро посмотрел на побелевшее от ярости лицо приятеля и покусал нижнюю губу.

— Вот Семенову все это сам и скажи. Мне-то что? Я за это не отвечаю.

Шмыгин поднялся из-за стола и приблизился к Стасу:

— Или ты уговоришь его и он произведет послезавтра загрузку, или я подумаю о том, как уволить тебя с завода, — прошипел он ему в лицо. — О квартире можешь забыть…

Стас сжал кулаки, и желвак ходуном заходил на его могучей шее.

— В любом случае кто-то с работой расстанется. Или ты, или он. А вот если ты мне поможешь, то я тебя переведу в другое, более выгодное место, чем эта ваша кладовка тараканов. — Шмыгин внезапно успокоился и теперь, властно посматривая на приятеля, снисходительно улыбался. — Ты парень умный, думаю, все поймешь и сделаешь как надо. Верно?

1983 год.

Стас, вращая в руках пачку «Мальборо», напряженно следил из окна кабинета за разгрузкой труб и бетонных кольцевых блоков на территории завода. Наконец он положил надоевшую пачку в карман кожаной куртки, что висела на вешалке у входа, и резко обернулся к распахнувшейся двери.

— Станислав Викторович, — на пороге кабинета возникла расплывшаяся фигура секретарши с крашеными кудряшками. — К вам Локтев, этот снабженец, помните?

— Зови, — поморщился Стас и, вернувшись к столу, сел во главе и принял хозяйскую позу, развалившись в кресле. — А-а! Рад! Очень рад! — Через минуту, добродушно улыбаясь, Стас жал вошедшему черноволосому мужчине руку и жестом приглашал садиться. — Кофейку? С коньячком, а? Аллочка! — Стас нажал на кнопку селектора на столе. — Кофе товарищу снабженцу. И как обычно, пожалуйста. Ну-с, блоки эти ваши берем, как договорились.

— Да. Засвидетельствуйте и Дмитрию Александровичу наше почтение. — Гость уселся в кресле, довольно улыбаясь. — Скажу без обиняков. Нравится мне у вас, Станислав Викторович. Приятный вы в общении человек. Спасибо, Аллочка, — он игриво подмигнул вошедшей секретарше. — Вы нас так с этим, — он кивнул на окно, за которым продолжалась разгрузка, — выручили. Вот хочу и вам предложить кое-что новенькое.

— Да? И что же? — улыбнулся в ответ Стас, и в глазах его засветился недобрый огонек.

— Новые станки БМ-1000.

— Да что вы? — искренне обрадовался Стас.

— Новая разработка отечественных конструкторов. — Локтев глотнул обжигающий кофе и зажмурился от удовольствия. — Правда, еще с десяток старых «бээмов», а?

— Боюсь, директор не одобрит…

— Зато Дмитрий Александрович резолюцию наложит. Разве он вам откажет? Ну, соглашайтесь, дружище.

Затем, снизив голос до шепота, Локтев склонился к нему через стол и заглянул в глаза:

— Всего пяток, а? И я в долгу не останусь, вы же знаете.

Стас, раздраженно глядя на грохочущий на сцене вокально-инструментальный ансамбль, подливал себе в рюмку коньяк. Официант при каждом подъеме его головы намеревался изменить свой маршрут и приблизиться к их столику, но Стас хмуро качал головой.

— Хорошо хоть «бээмы» новые дал. А то насосы старые. Бетонные кольца — хрен знает что. Не дай бог чего и…

— Что ты, как баба, вечно ноешь! Не дай бог, не дай бог. — Шмыгин расстегнул пуговицу брюк на раздувшейся талии и со вздохом отодвинул от себя тарелку. — И не надо тысячные сейчас монтировать. Отзови приказ. Слышишь?

Стас опрокинул рюмку в рот и выпучил глаза на начальника.

— Ты чего хочешь, я не понял? Мы в новом квартале давление увеличиваем или нет?

— Вот поэтому и отзови.

Шмыгин налил себе коньяку и склонился к остолбеневшему приятелю.

— В январе я лечу в Москву. Когда вернусь, место директора должно быть вакантно, ты понял?

— Ах вон оно что… Ты в кресло, а я под суд? Так, что ли?

— Тьфу ты, — поморщился Шмыгин. — Ну столько лет друг друга знаем, а ты все ерепенишься. Делай, как я говорю. Твое место — рядом со мной. Будешь замом. Хватит в инженерах топтаться.

Стас вяло поковырялся в тарелке и исподлобья взглянул на Шмыгина:

— Старика, значит, подставляем?

— Чтобы волки были сыты, — Шмыгин похлопал себя по животу. — В лесу должны быть зайцы. Закон природы.

1984 год.

Сквозь темноту ночи с высоты десятого этажа Стас пытался разглядеть светившиеся стрелы судоверфи на берегах Амура. Раздумывая, он наконец взял телефон и набрал длинный порядок цифр. Послушав заунывное гудение, уже хотел повесить трубку, но на другом конце хрипло ответили.

— Але! Дядя Сережа? Это Стас, дядь Сереж. Спите уже? Дядь Сереж, вы можете прислать мне телеграмму с вызовом? Срочно! Потом объясню. Да! Увидеться очень хочется. Да! Пришлете? Да чего хотите, то и пишите. Только срочно! Хорошо? Жду. Очень жду.

Старушка мать выглянула из своей комнаты:

— Что-нибудь случилось, Стасик?

— Нет, ничего. Все в порядке. Дядя Сережа телеграмму пришлет — не пугайся. Это я его попросил. В Рязань надо слетать. — Он чмокнул мать в щеку. — Все будет хорошо. Иди спать.

Амур почернел и вздулся, поднимаясь над берегами. Заполняя все пространство, он захлестнул улицы и, ломая деревья, черной маслянистой волной накрыл колокольню и скрыл на другой стороне Затонский полуостров, сомкнув над городом свои черные воды.

— Помоги, — прохрипел Шмыгин, отплевываясь от черноты и периодически скрываясь в воде.

— Сдохни, мразь, — радостно произнес Стас и обнаружил, что его-то волна выносит вверх, прямо к сиявшему над головой солнцу. Но вдруг словно что-то оборвалось, и он стремительно покатился вниз. Жутко засосало под ложечкой, и приступ дурноты заставил его открыть глаза.

Самолет шел на посадку. В черном иллюминаторе показалась дружная россыпь огней, и Стас с облегчением вздохнул. Он никогда не был в столице и теперь радовался как ребенок в предвкушении, что наконец увидит Красную площадь и шагающих перед Мавзолеем кремлевских курсантов. До поезда в Рязань у него оставалось три часа, и Стас постарался первым покинуть самолет и, не раздумывая, взял в аэропорту такси.

— Вот ты какой мужик-то стал, а? — Дядя Сережа, зевая, встретил его в майке-тельняшке и в трусах. — Я ведь пацаном тебя помню еще. Эх… — он, шутя, ткнул племянника кулаком в плечо. — Ну рассказывай, как там мать-то? Как доехал?

На следующий день Стас встречал дядю со службы. Он уже давно не чувствовал себя так надежно и спокойно, как в этом старом простом городе. Действующий спасо-преображенский храм возле военно-десантного училища звонил к вечерней, и одновременно тут же, на площади Победы, перед Вечным огнем, в карауле менялись курсанты, вышагивая так же красиво, как в Москве на Красной площади. Стас крутился возле обелиска, поглядывая то по сторонам, то на часы и притопывая на морозе, чтобы не замерзнуть. Наконец дядя Сережа в шинели с погонами полковника десантных войск покинул через контрольно-пропускной пункт территорию военного училища, и Стас с неприятным удивлением увидел, что тот идет не один, а в сопровождении плечистого рыжего курсанта. Стас помахал им рукой.

— Вот познакомься. Это Петр Кирин. Мой лучший курсант. Он как сын мне. Я ж тебе о нем рассказывал.

Дядя улыбнулся, глядя, как Стас скривился, почувствовав крепкое рукопожатие юноши.

— У него одного сегодня увольнительная, — хмыкнул дядя Сережа, — остальные наказаны. — Он строго посмотрел сначала на курсанта, а потом и на племянника. — Составь парню компанию. Вечером к ужину жду обоих.

Честно говоря, Стасу не понравилась вся эта затея. Таскаться по городу с пацаном, что он, мальчик, что ли? Но делать нечего. Дядя Сережа еще вчера его предупредил, что регулярно берет на побывку сына своего погибшего однополчанина. И теперь этот щеголь в голубой форменной шинели ловит восхищенные взгляды встречных рязанских девушек.

— Драматический театр, — парень с каким-то особенным трепетом, закинув голову, взглянул на высокие белые колонны. — Пойдем на «Чайку»?

— Ты чего, театрал, что ли? — ухмыльнулся Стас. — Пойдем лучше в ресторан. Я угощаю.

Кажется, Петру явно хотелось согласиться, но странно: какое-то внутреннее противоречие заставило его, насупившись, отказаться. В общем, мальчишка уперся как баран.

— Нет. Если ты хочешь — иди. А у меня контрамарка.

Делать нечего: Стас все-таки согласился пойти на спектакль, тем более что ресторан никуда не денется.

На удивление, спектакль Стасу очень понравился. Особенно Нина Заречная. Когда актриса появлялась на сцене, то курсант вытягивал шею, и она тут же становилась у него красной и покрывалась гусиной кожей. Все это забавляло Стаса, а когда Петр, краснея, еще и предложил после спектакля зайти за кулисы к актрисе, с которой он, по его словам, однажды вот так же познакомился в увольнении, то Стас совсем развеселился и с радостью принял предложение. За кулисы, благодаря мундиру курсанта, их пустили без проблем. Петр там был, очевидно, не первый раз и, мгновенно сориентировавшись, нашел нужную гримерную. Актриса вышла к ним усталая и с плохо скрываемым раздражением.

— Марина. — Она с удивлением взглянула на Стаса. — Вы что, тоже курсант?

— Нет, — развязно улыбнулся он в ответ. — Вот, сопровождаю. — Стас кивнул на словно проглотившего язык Петра. — А вы прекрасно играете. Мне очень понравилось.

— Спасибо.

Актриса грустно улыбнулась и уже собралась извиниться и уйти, но Стас, решив разыграть из себя настоящего джентльмена, взял ее за руку и, поцеловав, произнес:

— Может быть, составите компанию двум влюбленным в вас мужчинам?

При этих словах Петр покраснел до самых кончиков пальцев, которые с силой сжимали форменную ушанку.

— Поедемте в какой-нибудь ресторан, а? Я угощаю. Правда, я не знаю этого города, но когда только приехал, видел ресторан «Ловеч». Что скажете, Мариночка?

В тот вечер Стас был в ударе. Он рассказывал смешные случаи из своей жизни и пошлые анекдоты. Привыкнув посещать рестораны в Благовещенске, он тоном завсегдатая требовал аралиевой настойки или лимонного коньяка, чего в Рязани никто и не видел. Марина не сводила с него глаз, а курсант с каждой рюмкой становился все мрачнее и мрачнее. Еще никогда Стас не чувствовал себя таким счастливым.

— А кем вы работаете? — поинтересовалась актриса, уже раскрасневшись и томно поблескивая на него глазами.

— Давайте на «ты». — Стас протянул ей рюмку и толкнул локтем захмелевшего курсанта. — Бум? Я замдиректора Благовещенского нефтеперерабатывающего завода, — соврал он гордо.

Петр поднял голову и заглянул в свою пустую рюмку.

— Наливай. — Затем подставил ее Стасу. — А нам на политинформации говорили, что вчера на Благовещенском нефтезаводе произошла утечка. Там у вас разрушились бетонные кольца труб и нефть попала в Амур.

Стас, наливая Петру настойку, немного пролил себе на брюки.

— Это у вас там чего-то напутали, — пробормотал он и, дрогнув рукой, опять плеснул через край.

— У десантников сбоев не бывает. — Петр взял рюмку и, не уронив ни капли, залпом выпил до дна. — В любом состоянии готов выполнять боевую задачу! — произнес он и опять повесил голову.

— У-у, наклюкался, — усмехнулся Стас и, вынув кожаное портмоне, щелчком пальцев позвал официанта. — Дядька мне за него голову точно открутит. Счет, пожалуйста.

— Все? Праздник закончен? — недовольно произнесла Марина.

Рассерженная, она была еще очаровательнее, и большие ее глаза царственно повелевали остаться.

— Нужно его домой доставить, пока на своих ногах стоит, — кивнул Стас на Петра, совершенно ничего не замечая.

— Меня? Да я в любом состоянии нейтрализую противника, — поднял голову Петр, очарованный необыкновенным взглядом Марины. — Ты думаешь, я пьян? Да? — возмутился он на весь ресторан. — Ничего подобного! Вот ты! — Он зло взглянул на Стаса. — Попробуй, побори меня! — Петр выставил на стол локоть, предлагая померяться силами. — Давай! Чего ж ты?

Стас попытался успокоить его, демонстрируя полное безразличие к его предложению, но курсант завелся, и глаза его налились кровью.

— Что? Стесняешься оказаться слабым при девушке?

— Чего? — разозлился и Стас. — Кто тут слабый? Ах ты… Ну давай!

Стас тоже выставил на стол локоть, и они схватились в переплетенном пальцами крепком замке. Стас был выше Петра на голову и старше лет на десять, к тому же чувствовал себя абсолютно трезвым, по сравнению с курсантом. Однако Петр очень быстро и без видимых усилий положил руку Стаса прямо в тарелку с салатом. Настроение испортилось окончательно. Вытирая салфеткой рукав пиджака, он вытер затем и взмокший лоб. Бросил на стол деньги.

— Все! Нагулялись. Поехали домой.

— Сначала проводим Марину.

Петр, покачиваясь, поднялся из-за стола и наконец взглянул ей в глаза. Но взгляд актрисы был устремлен только на Стаса. На выходе из ресторана он взял ее под руку, и курсант совсем поник и всю дорогу плелся где-то сзади. Проводив Марину до театрального общежития, Стас привез изрядно захмелевшего курсанта домой и вдоволь наслушался упреков от дяди.

1991 год.

Стас в черном вязаном свитере и джинсах стоял посреди кабинета директора завода и разговаривал по телефону.

— Да! Будут деньги, будут. Сколько там бензоколонок? Сколько? Заявляй на все. Конечно! Не мелочись, Борисов. Все мы теперь акционеры. Да! До связи.

Стас затушил сигарету в пепельнице и задумчиво взглянул на косой дождь, стучавший в огромное окно кабинета. Напротив заводоуправления распахнула ворота охрана, и на территорию въехала черная «Волга».

— Явился, — ухмыльнулся Стас и отодвинул на стене золоченую раму маленькой картины Айвазовского, копия, конечно, но какая, в сущности, разница?

За ней находился вделанный в стену бар. Убрав подальше с глаз газовый пистолет, Стас взял бутылку виски, два стакана и поставил все на стол. Затем придвинул картину на место. Вскоре за стеной в секретариате послышался знакомый противный голос и в распахнутую дверь вошел полный низкорослый мужчина, поминутно вытирая блестевшую лысину носовым платком.

— Ну? Как наши дела?

— Порядок. — Стас с довольным видом поиграл стаканом в руке. — Локтев под ваучеры скупает нам городские бензоколонки. Утерли мы нос автосервису.

— Ну, я гляжу, ты совсем себя хозяином чувствуешь. — Мужчина устало плюхнулся в кресло возле стола. — Где деньги взял?

— Из зарплатного фонда.

Стас налил в оба стакана из фирменной бутылки.

— Молодец, — ухмыльнулся мужчина и стал вынимать из своего «дипломата» на стол бумаги. — Взгляни! — Он близоруко сощурился и похлопал по карманам пиджака в поисках очков. — Вот мы наконец стали акционерным обществом. Можешь поздравить меня, президента АО «Дальнефть». Звучит, а? — Шмыгин взял стакан с виски. — За это можно выпить.

— Погоди. — Стас разворошил бумаги, разглядывая учредительные документы. — Как же так? Мы же договорились?!

Шмыгин язвительно расхохотался:

— Испугался? Эк тебя протрясло-то! Вот на тебя приказ. — Он вынул из «дипломата» еще один отпечатанный лист. — Я ж сказал, твое место всегда рядом со мной. Чего ты дергаешься, коммерческий директор?

Стас с ревностью и удовлетворением наблюдал, как поглядывает Шмыгин на его красавицу жену. Марина, с умело наложенным макияжем и в роскошном платье, сшитом специально для посещения театра, по сравнению с безвкусно увешанной драгоценностями женой Шмыгина казалась настоящей аристократкой. Она остроумно шутила, нежно смотрела на мужа и всякий раз мягко отстраняла от себя руку Шмыгина, когда тот пытался, как бы невзначай, спьяну обнять ее.

— Выпьем за именинника! — Со второй попытки приподнялся из-за стола Шмыгин, протянув Стасу рюмку. — Чтоб ему всегда и во всем везло!

Гости поднялись со своих мест, и сквозь звон хрусталя из коридора раздался звонок телефона. Четырехлетняя Сашенька вынырнула из-под стола и на коленках подползла к тумбочке с телефоном.

— Але! — прокричала она задорно в трубку, накручивая на пальчик развязавшийся бантик. — Папу? Папа!

Марина взяла из рук дочери телефон и передала мужу. Стас поднялся следом и, выходя с трубкой из комнаты, оглянулся на Шмыгина.

— Да! Дядя Сережа? О, здорово. Спасибо, спасибо. Ну? Выкладывайте. — Лицо Стаса изменилось, и он прикрыл за собой дверь. — Что? Кто? Петруха? Да вы что? Ах ты, елки-палки! Как же это он солдатика грохнул-то? Конечно, пусть летит сюда. Берет билет и… Да, блин, точно, паспортный контроль… Ну что ж, тогда неделю поездом.

Он взглянул через стеклянную дверь на танцующего с его Мариной Шмыгина. Тот, не обращая внимания на собственную жену, пытался поцеловать Марину в оголенное плечо. Сволочь.

Стас сказал в трубку:

— У меня пусть пока поживет. Здесь с ментами договорюсь.

1995 год.

Стас, сидя на заднем сиденье черной бронированной «хонды», пил кока-колу из бутылки. Машина подъехала к воротам завода, и появившийся тут же охранник стал резво их открывать. Следом в такой же камуфляжной форме из будки охраны вышел Петр Кирин и кивнул в опустившееся стекло машины.

— Зайди ко мне сегодня, — произнес Стас, взглянув на резиновую дубинку в его руках.

Кирин с непроницаемым видом снова кивнул и крикнул охраннику:

— Шевелись, чего копаешься!

«Хонда» проследовала внутрь, и Кирин вдвоем с напарником закрыли ворота.

— Что с его паспортом? Ты узнавал? — Стас взглянул на водителя через зеркало заднего вида.

— Все в порядке. Пусть подходит в паспортный стол, — водитель улыбнулся. — Дело его закрыли. Правда, мать этого солдатика только все убивается. Дать бы ей денег тоже, чтоб заткнулась.

Стас пожал плечами:

— Что ж ты мне раньше не сказал? Дать, конечно… — Он задумчиво посмотрел на бутылку и, сморщившись, отбросил ее в угол сиденья. — Вот молодежь в армию берут! Кулаком убить можно, — хмыкнул он и покачал головой.

— Такой и пальцем перешибет, — хохотнул, улыбнувшись в зеркало, водитель.

— Пожалуй, верно, — сказал Стас, вспомнив, как когда-то в рязанском ресторане пьяный Петр предложил ему бороться на руках.

Через два с лишним часа они встретились.

— Ну и жара. — Стас открыл холодильник и вынул запотевшую бутылку минеральной воды. — Ты садись, Петя, садись.

Кирин снял кепку и тут же развалился в кресле, вытянув ноги.

— Ну? Что там с автосервисом?

— Забили стрелку на завтра у судоверфи.

— Прекрасно. Они принимают наши условия?

— Их пахан лично хочет встретиться с нашим главным.

— Да что ты? — не то обрадовался, не то испугался Максаков.

— Ну я прослежу за этим, — ухмыльнулся Кирин.

Стас поднялся из-за стола и подошел к окну, потирая руки. Солнце отражалось в блестящих извивающихся трубах над корпусами цехов. Горячий воздух дрожал над открытыми фрамугами.

— Неужели перемирие? — улыбнулся он довольно.

— Я бы не обольщался и… — Кирин прихлопнул ладонью по столу.

— Согласен, вот только Шмыга-то хочет с автосервисом помириться.

Петр с невозмутимым видом сунул горлышко бутылки себе в рот и пожал плечами.

— Вот что, — Стас обернулся от окна. — Перезабей стрелку. Пусть будет не на верфи, а на теплоходе. Зафрахтуем корабль. Знаешь, этот, что с рестораном. Чтоб все как у людей было.

— Ну и?

— Ну и все. Пусть мирится.

Кирин внимательно посмотрел на Стаса и метко бросил через весь офис в урну пустую бутылку. Поднялся с места и неслышно пошел к двери.

…Небольшой речной теплоход гулко просигналил и отчалил от пристани. На его палубе гремела музыка, и на корме возле столиков суетились официанты. Солнце уже садилось за город, и его красные лучи отражались в прозрачных водах Амура. Шмыгин с женой и высоким мужчиной с пышной шевелюрой стояли во главе стола с поднятыми рюмками. Все присутствующие потянулись чокаться к ним через стол, и только Стас Максаков символично поднял рюмку, стоя возле бортика и глядя куда-то вдаль. Все это через бинокль увидел Кирин и ловко спрыгнул с дерева.

— Жену притащил, — пробубнил он себе под нос. — Хорошо хоть детей дома оставил, жирный боров.

Корабль медленно плыл вдоль берега, и так же вдоль берега на старых «Жигулях» Максакова, не спеша, ехал Кирин, следя в наступающих сумерках за движением габаритных огней теплохода. Наконец он остановился возле развилки и вышел из машины. Внизу под обрывом стоял небольшой сарай с глиняными стенами и натянутой возле самого берега рыболовной сетью. Кирин легко сбежал к берегу и, нащупав уже в резко навалившейся кромешной тьме киль шлюпки, перевернул ее и стащил в воду. Затем вставил весла в уключины. Ветер донес до Петра обрывки неистово звучавшей музыки, и, отражаясь в воде огнями, мимо торжественно проплыл теплоход. Кирин замер и прислушался. Затем прыгнул в лодку и, оттолкнувшись от берега, сильными взмахами рук отправил шлюпку в сторону удаляющегося корабля. Проплыв наугад в темноте несколько метров, он вынул зажигалку и, щелкнув, поднял ее над собой. Так просидел он в шлюпке довольно долго и, когда уже стал поглядывать на часы, наконец услышал возле себя плеск воды.

— Давай. — Он протянул руку и втащил в шлюпку совершенно измученного Стаса. — Ты что так долго? Время уже!

— Да, как назло, Шмыга спьяну прицепился, почему да почему я жену не взял.

Стас, задыхаясь, перевалился на дно шлюпки, и Кирин усиленно заработал веслами.

— Видел тебя кто-нибудь?

— Да кому там видеть — все вдрызг.

Кирин взглянул на часы, и еще быстрее задвигались его плечи. Стас приподнялся и, всматриваясь в удаляющиеся габаритные огни, вдруг прикрыл локтем глаза от озарившей его яркой вспышки, и следом раздался грохот. Кирин оглянулся, сощурился на бушующее над водой пламя и похлопал себя по карманам в поисках сигарет.

1999 год.

Кирин ехал из Шереметьева на такси и с восторгом смотрел на сияющую, нарядно украшенную к Новому году столицу. Проезжая мимо Большого театра, он прильнул лбом к стеклу, разглядывая афиши, и губы его зашевелились. Затем машина проехала по улице Покровка и остановилась в одном из переулков. Кирин, прихватив небольшой чемодан, посмотрел на адрес, написанный на мятом листке бумаги, и шагнул к нужной подъездной двери. Сразу же за ней оказался застекленный тамбур и другая дверь, уже металлическая. Из-за стекла на него поднял седую голову охранник в синей униформе.

— К кому? — он исподлобья взглянул на вошедшего посетителя сквозь стекло.

— К Максакову.

Охранник нажал кнопки и приложил к уху телефонную трубку.

— Станислава Викторовича нет дома. — Опустив трубку, он внимательно взглянул на Кирина. — Что-то передать?

— Когда он будет?

— А вы не могли бы представиться?

— Петр Кирин. Он меня вызвал.

Охранник повторил имя в трубку и, выслушав ответ, нажал кнопку на столе. Металлическая дверь щелкнула и открылась.

Когда Кирин шагнул в квартиру, сердце его бешено заколотилось. Марина в шикарном шелковом халате взглянула на него своими удивительными большими глазами и тут же отвернулась. Кирин с силой сжал ручку чемодана. Нижняя губа Марины была распухшей, и вокруг рта лежала синева.

— Проходи. Стас скоро будет. Он тебе как раз квартиру подыскивает.

Петр вошел в огромный зал и остановился возле рояля. Приоткрыв крышку, он задумчиво нажал несколько клавиш. Марина принесла бутылку коньяка и две рюмки.

— Выпьем? С приездом-то?

Кирин пожал плечами и опустился перед ней на банкетку. Марина разлила коньяк по рюмкам и поставила бутылку на рояль.

— Вот и ты теперь будешь жить в Москве, — усмехнулась она и залпом выпила свою рюмку. — И тебя облагодетельствовал.

Кирин горько взглянул на все еще молодую женщину.

— Тебе здесь плохо?

Марина пожала плечами:

— Стас на работе, Сашка в школе, а я одна целыми днями в четырех стенах. Вот, немного поработала в театре. — Она осторожно потрогала пальцем разбитую губу и налила себе еще коньяку. — Самого сутками не бывает, а тут…

Марина опустила голову и смахнула невольную слезу. Взглянув на руки Кирина, она увидела, как побелели от напряжения костяшки его пальцев, стиснутых в кулак.

2003 год.

Перед Гостиным двором остановились бежевая «тойота» и черный, сверкающий фарами «мерседес». Кирин вышел из «тойоты», прикурил сигарету и окинул взглядом площадку перед зданием. Выскочившие следом за ним из машины молодые люди в черных костюмах открыли обе дверцы «мерседеса», внимательно оглядываясь по сторонам и на Кирина. Из «мерседеса» вышел Максаков во фраке и с женой в декольтированном платье. Следом выпорхнула его дочь в белом бальном платье. Они поднялись по ступенькам здания с массивными колоннами и прошли в зал, над дверью которого сияла витиеватая надпись «Первый Венский бал в Москве». В огромном зале, украшенном живыми белыми розами, звучал симфонический оркестр и танцевали пары в бальных костюмах. Мажордом, в расшитом камзоле и белом парике, проводил их к столику, к которому тут же устремились с подносами официанты.

— Ну? Научилась вальс-то танцевать?

Максаков окинул взглядом присутствующих и с любовью взглянул на дочь.

Юная девушка, удивительно похожая на свою мать, хитро глянула отцу в глаза и поднялась со своего места.

— Увидишь! — И исчезла в неизвестном направлении.

Максаков хмыкнул и взял из хрустальной вазы яблоко.

— Вот и школа позади. Все. Полетела. — Он слегка кивнул высокому лысоватому мужчине за соседним столиком.

— Отчего ты так весел, хотелось бы знать? — равнодушно спросила Марина.

— Да так. Игрушку себе новую прикупил.

— Машину очередную?

— Машину! — расхохотался Максаков. — Ну ты скажешь! Черта с два. Американскую бейсбольную команду.

— Дорогое удовольствие? — поинтересовалась жена, внимательно глядя на него.

— Недешевое. Только это не только удовольствие, но и хороший бизнес. Впрочем, завтра все узнаешь, — посулил он. — Из газет. То-то наши СМИ взвоют. Уже могу себе представить. «Непатриотично!», «Отток капитала на Запад!» Кстати… У Локтева сын в МГИМО учится. — Он подвинул к жене бокал с шампанским. — Я думаю, наша Александра туда бы запросто поступила. Но лучше мы ее в Англию отправим учиться, все-таки Оксфорд или Кембридж — это во все времена звучит, как ты считаешь?

Марина взяла в руки бокал, и глаза ее засветились недобрым огнем.

— Не собирается она ни в какие кембриджи. — Она отвернулась, разглядывая публику и позвякивая браслетом на загорелой руке.

— Интересно, а куда же она, по-твоему, собирается?

— Если я не ошибаюсь, то она уже подала документы в Щукинское училище.

Максаков даже отложил надкусанное яблоко.

— Чего-о?! Где она? — Взглянув на кружившихся в вальсе молодых юношей и девушек, он уже хотел подняться, но Марина схватила его за руку.

— У нее сегодня праздник, давай ты не будешь устраивать сцен, да еще здесь!

— Это твое дурацкое влияние! — Максаков взял бокал и пригубил шампанское. — Не бывать этому, слышишь? Никакого театра.

— Ты мне испортил жизнь, а теперь ей хочешь? — Очаровательно улыбнулась в ответ Марина, но глаза ее оставались недобрыми.

— Я тебя вытащил из той дыры. Дура ты неблагодарная.

Максаков слегка склонил голову, приветствуя проследовавшую мимо их столика семью знакомого министра.

— Я остаюсь здесь только из-за дочери. — Марина поднялась, улыбнулась и сквозь зубы прошипела: — Но сидеть с тобой не желаю.

Развернулась и, покачиваясь на каблуках, вышла из зала. Как только она оказалась на улице возле колонн, тут же рядом возник Кирин.

— Вот ублюдок, — пробормотала она. — У тебя есть сигарета?

Кирин вынул пачку «Парламента» и коснулся руки Марины.

— Только прошу тебя, не пей.

Он слегка сжал ее пальцы и заглянул в глаза. Затем щелкнул зажигалкой перед ее сигаретой.

— Что я могу для тебя сделать?

Кирин посмотрел на Марину, безразлично выпустившую кольцо сигаретного дыма, и мрачно закусил губу.

Глава 8

Новый клиент

Торжественный, хотя и неформальный ужин у Турецких состоялся, правда, без участия Евгении (она так и не объявилась, и даже Ирина Турецкая призналась, что не встречала ее уже несколько дней), но зато в присутствии Грязнова-старшего — а как же без него. О делах не говорили, благодаря чему посидели хорошо, как заметила Ирина Генриховна, правда, Вячеслав Иванович ее поправил, заметив, что хорошо, это когда на пару бутылок больше, а так просто душевно…

Гордеев недолго задавался вопросом, почему Турецкий предложил ему взять в клиентки Катю Столбову, а точнее, ее брата. Юрий сначала согласился, а потом уже, после первой беседы с девушкой (но еще до того, как отправиться в Бутырки на свидание с Кириллом), объяснил себе положение вещей следующим образом. Турецкий оказался в очень сложной ситуации: дело было классическим «глухарем», и, видимо, он очень надеялся, что адвокатские изыскания помогут пролить на это убийство хоть какой-то свет. Турецкий не мог не понимать, что объявить убийцей Столбова сейчас проще всего, но скорей всего, именно это его больше всего и смущало.

Катя оказалась хорошенькой юной провинциалочкой, провалившейся на вступительных экзаменах в театральный вуз. В дальнейшем судьба ее сложилась настолько извилисто, что Гордеев не мог сам для себя решить, удачно ли. С материальной точки зрения безусловно да, а в остальном он был ей не судья. Катю опекал хозяин «Березки» Алексей Цыганков.

Цыганков, выросший в детском доме, был, судя по всему, удачлив в своей нынешней жизни, но прошлое его, как показалось Гордееву, было несколько мутноватым, да и нынешний бизнес выглядел странно: он владел клубом, который активно посещали богатейшие люди страны, но Гордеев никак не мог понять, на чем зиждется финансовое благополучие Цыганкова и что привлекательного находят они в этой «Березке».

Катя Столбова внесла в кассу юрконсультации № 10 необходимый аванс, и Гордеев приступил к делу. Для начала он съездил в Бутырки и увиделся с Кириллом Столбовым, чтобы задать ему один-единственный вопрос, прежде чем начать выстраивать защиту. Он уже спросил у Кати, считает ли она возможным, что Кирилл мог убить человека. Катя расплакалась, а потом сказала, что не знает. Вообще, не так давно Кирилл воевал в Чечне и вернулся оттуда с контузией. Кто его знает, на что он способен. Работу в «Березке» он получил благодаря сестре.

Увидев самого Кирилла, Гордеев даже усомнился, стоит ли с ним вообще о чем-либо разговаривать. Вид у двадцатилетнего парня был вполне безумный. Все же Гордеев решил попробовать установить контакт со своим клиентом и задал ему обязательный для начала работы вопрос:

— Кирилл, я буду защищать ваши интересы, и мне вы можете доверять. Мне необходимо знать, это вы убили Максакова?

— Нет, — неожиданно твердо и без явных признаков истерики ответил молодой человек.

— Вас связывали какие-нибудь отношения с этим человеком?

— Нет.

— Вы вообще были с ним знакомы?

— Нет…

Эти три «нет» не сильно облегчили задачу, но все же придали адвокату некоторую уверенность.

После Бутырок Гордеев, сговорившись с Катей, съездил в «Березку», чтобы ознакомиться с местом преступления, и нашел, что заведение это, хоть и выглядит презентабельно и находится в чудном местечке за городом, но само по себе является все же вполне заурядным, чтобы привлекать к себе таких гостей. А между тем гости были знатные. Клуб не оглашал имена своих членов, но для Турецкого, расследовавшего убийство Максакова, разумеется, это уже не было тайной. Турецкий показал Гордееву список людей, бывших в «Березке» в ночь убийства Максакова, и адвокат только рот открыл.

— Думаете, Цыганков получает с них пожертвования? — спросил Гордеев.

— Думаю, — сказал Турецкий, — думаю, думаю, думаю и ничего не могу понять, черт побери!

Когда Гордеев был в «Березке», Цыганкова там не оказалось, по крайней мере, так сказали адвокату. Катя тоже не знала, где находится ее покровитель. Гордеев оставил свою визитку и настоятельную просьбу позвонить. Цыганков объявился через двое суток, позвонил адвокату в юрконсультацию.

— Здравствуйте, Юрий Петрович, меня не было в Москве, так что простите, не мог раньше с вами связаться.

— Не могли или не хотели, Алексей? — недовольно спросил Гордеев, хотя, возможно, так вести себя и не следовало.

— Позвонить, конечно, мог, но не видел смысла. Я был в Анталии, успокаивал расстроенные нервы, уж извините. Подписки о невыезде с меня никто не брал. Вы хотите встретиться? Да ради бога, давайте я пришлю за вами машину и съездим в «Березку». Я вам сам все покажу, я знаю, что вы там уже были, но думаю, имеет смысл посещение повторить. Вы еще не обедали, надеюсь? Тем более.

Буквально через час появилась машина — трехсот двадцатый «мерседес», причем Цыганков не стал посылать водителя, приехал сам. Он оказался дюжим молодым мужчиной, лет тридцати двух — тридцати четырех, глядя на непроницаемую физиономию которого едва ли можно было сделать вывод, что такому требуется лечить нервы. По дороге, которая заняла более часа, Гордеев задавал вопросы о Кате и Кирилле Столбовых, и Цыганков рассказывал все с такими подробностями, что адвокат не мог не подивиться про себя. В какой-то момент Цыганков усмехнулся:

— Если бы вы были глупы, вас моя откровенность шокировала бы, но вы хороший профессионал, насколько я слышал, и думаю, теперь задаетесь вопросом, с какой целью я все это рассказываю?

Гордеев не мог не отметить такую проницательность.

— Понимаете, Юрий Петрович, просто я хочу вам помочь. То есть на самом деле я хочу помочь Кате и ее непутевому братцу. То есть вру, конечно, на самом деле я хочу помочь себе, любимому. Я, видите ли, слишком много сил вложил в свой клуб, а тут такая неприятность… Вы будете доказывать, что Столбов невиновен или что он просто рехнулся? На чем будет строиться защита? Знаете, я консультировался в Анталии с одним юристом, и он рекомендовал провести Кириллу судебно-психиатрическую экспертизу. Все-таки контузия в Чечне… Может быть, удастся доказать, что он был невменяем?

— Вероятно, мы так и поступим… А как насчет Максакова, Алексей? — спросил Гордеев.

— Что — насчет Максакова?

— Как он оказался среди ваших клиентов? И когда?

— В том-то и дело, что совсем недавно. Вообще, заполучить к себе такого человека это неслыханная удача. И — нате вам…

— Среди членов клуба «Березка» много и других известных людей.

— Давайте обойдемся без фамилий… без крайней необходимости, — попросил Цыганков.

— Ладно.

И тут наконец они приехали.

Честно говоря, Гордеев рассчитывал, что Цыганков привез его в клуб с какой-то конкретной целью, возможно, у него имелись идеи, которые он хотел высказать именно здесь и показать на месте, как все, по его мнению, происходило. Но Цыганков просто провел гостя по своим владениям и показал, какое помещение для чего предназначено. Ресторан, конференц-зал, персональные номера членов клуба, бассейн, тренажерный зал. Гордеев обратил внимание на большое количество подсобных помещений. Цыганков взял у широколицего администратора Владимира большую связку ключей.

— Многие члены клуба держат у нас свой гардероб, — объяснил он, открывая подсобку, в которой все и произошло.

— Давайте попытаемся восстановить картину происшедшего. Вы же были в ту ночь здесь, верно?

— Да.

— Столбов утверждает, что просто обнаружил мертвое тело. Забудем сейчас, что он был в крови, допустим, все так и было. Это произошло в половине пятого утра. А кто первым его самого нашел?

— Я.

— Вот тебе на, — удивился Гордеев.

— Ну да, так уж получилось, — развел руками хозяин помещения. — Я принимал ванну вот в этой комнате. — Цыганков показал на одну из дверей, но открыл соседнюю, в подсобное помещение, где и произошло убийство. — Он вопил вот отсюда. Не услышать сложно было, знаете ли…

По периметру комнаты стояли стеллажи с постельным бельем, полотенцами.

— Где лежал Максаков и где был Столбов?

Цыганков показал в дальний правый угол:

— Оба — там.

— Столбов кричал что-то конкретное?

Цыганков поморщился:

— Вы знаете… он просто выл. Хотя…

— Алексей, мы договорились. Если говорите «а», говорите уж и «б».

— Ладно. Несколько раз он кричал: «Сволочь!»

— В материалах следствия этого нет, — заметил Гордеев.

— Конечно нет. Я что, идиот? Эти слова в такой момент ничего не значат, а для парня могут стать приговором. Мало ли про кого он это кричал? Может, вообще ни про кого.

Хитрая лиса этот Цыганков, подумал Гордеев. Он вполне мог узнать о моих дружеских отношениях с Турецким и, возможно, таким «деликатным» способом теперь сливает новые факты. Или, точнее, дезу. Или не врет? Трудно сказать…

— Что было дальше?

— Дальше… В клубе, естественно, поднялся переполох. Вызвали, как это называется?..

— Дежурную оперативно-следственную группу из ГУВД Москвы.

— Да. Еще по телефону мне сказали, чтобы из клуба никто не уезжал, и я распорядился на этот счет. Кирилла запер в его комнате, он парень буйный, так было спокойней. Приехали менты, то есть эти, как вы сказали, оперативники. Я слышал, как судмедэксперт сразу же определил, что это была мгновенная смерть. Оперативники начали проводить повальный обыск, напугали всех еще больше, если это было возможно… Слава богу, что я Катю успел отсюда подальше отправить.

— В смысле, она уехала до того, как прибыла опергруппа?

— Да.

— Но почему?

— А вы не понимаете? — усмехнулся Цыганков.

Гордеев даже вытер лоб. До него начало доходить, зачем Цыганков его сюда привез.

— Итак, вы хотите сказать, что Максаков был здесь… с Катей?

— Да, я так думаю, хотя доказательств у меня нет.

— Вы говорили с ней об этом?

— Говорил. Спрашивал. Она ничего не отвечала, только плакала. Слава богу, я быстро догадался и успел посадить ее в машину.

— Но почему вы не сказали об этом следователю Генпрокуратуры?!

— Да потому что это никого не касается. Зачем девчонку впутывать? Представляете, как ее стали бы прессовать? Хватит с нее и того, что было. А то еще получилось бы, что у парня имелся конкретный мотив, чтобы зарезать Максакова.

— Мотив? Подождите-ка, — попросил Гордеев. — Скажите мне лучше вот что. Какие отношения были у Кирилла с Катей?

— Кирилл влюблен в свою родственницу.

— Ах вот оно что!.. Сплошные открытия.

— Вообще-то у парня не все в порядке с головой. Он ревновал ее не то что к каждому столбу — к каждой тени.

— Но в данном случае обоснованно, верно?

— Да. Но ведь у него не было никакого права на это. Катя никогда не отвечала ему взаимностью.

— Подождите, подождите, я что-то не понял. Вы сейчас мне намекаете на то, что именно Кирилл и убил Максакова?

Цыганков посмотрел в глаза адвокату и ничего не сказал. Вытащил из нагрудного кармана пиджака сигару, закурил. Гордеев вспомнил, как Турецкий заинтересовался бомжом, которого он, Гордеев, видел с такой вот штуковиной во рту. Хотя какое это сейчас имеет значение?..

— В конце концов, — сказал Цыганков, — подозрение на Кирилла Столбова пало просто по определению, он же первый оказался у тела Максакова, верно?

— Извините, — заметил Гордеев. — Прямо под телом Максакова нашли кинжал с рукояткой в форме змеи. На лезвии — следы крови. Биологическая экспертиза установила, что группа крови совпадает с группой крови убитого Максакова. Убийца после удара оставил нож на месте преступления, и Максаков просто на него упал. Этот нож принадлежал Кириллу, есть свидетели, которые видели его у него раньше.

— Я этого не знал, — сказал Цыганков севшим голосом. — Да, я помню этот нож с рукояткой в форме змеи… Но почему я ничего не знал?!

— Данные следствия не всегда становятся достоянием общественности.

— Но ведь на ноже… — начал было Цыганков и запнулся.

— Ну что же вы? Договаривайте, договаривайте, — приободрил его адвокат.

— Отпечатки пальцев. Их нашли? Чьи они? Не святой же дух его держал!

— Не думаю, что сильно разглашу тайну следствия, если сообщу вам, что их не нашли. — Гордеев внимательно наблюдал за реакцией Цыганкова. Реакция была, нужно признать, вполне естественная.

— Но… куда же они делись? Их стерли? Или убийца был в перчатках?

— У Кирилла были перчатки? — вопросом на вопрос ответил Гордеев. — Вы же его первый нашли. У него были перчатки?

— Нет.

— Но он мог стереть отпечатки, верно? — наступал Гордеев.

— Наверно, да… Это же пара секунд всего.

— Переформулирую вопрос. А стал бы он это делать? Такой ревнивец, каким мне все его описывают, не совсем адекватный молодой человек, стал бы думать о том, что нужно уничтожить свои следы? И вместо этого, напоминаю, измазался в крови Максакова. Да еще орал благим матом, чему вы же и были свидетелем.

— Понимаю вашу мысль. Я согласен. То есть, возможно, он бы и стал подчищать за собой, если бы совершил убийство, но лишь спустя какое-то время, а если все происходило так спонтанно, как происходило, то, думаю, что нет.

— Итак, что же получается, — подвел некий предварительный итог Гордеев. — Если предположить, что Кирилла подставили, выкрав у него нож, то немудрено, что на нем не оказалось отпечатков пальцев. Убийца перестраховался, стер вообще все, потому что ему достаточно было того, что несколько человек видели этот нож у Кирилла и что у Кирилла был мотив — ревность…

В этот момент у адвоката в кармане ожил мобильный телефон. Звонил Турецкий.

— Хорошо, что я тебя нашел, — сказал Александр Борисович. — Я ищу Цыганкова и нигде не могу найти этого субчика, кажется, он от меня прячется. Ты что-нибудь знаешь про него?

— Да, — сказал Гордеев.

— Ага, кажется, я понял. Если он сейчас рядом с тобой, скажи «нет».

— Нет, — сказал Гордеев.

— Хорошо. Постарайся привезти его ко мне на Большую Дмитровку. Будем брать подписку о невыезде.

— Скажите, Цыганков, — Гордеев на каком-то наитии повернулся к хозяину «Березки», — много вы были должны Максакову?

Цыганков побледнел и ничего не ответил.

— Понимаете, я ведь не следователь, я — адвокат, пытающийся защитить своего клиента. Мне казалось, что вы заинтересованы в моей деятельности. А мне, то есть Столбову, может помочь лишь установление истины. Вы понимаете?

— Он сказал мне, что уничтожил расписку, — пробормотал Цыганков. — И я ему поверил…

— Кто? Максаков?!

Цыганков кивнул, и в глазах у него Гордеев уловил зловещие огоньки. Вот уж странный человек. Непонятный и даже какой-то мутноватый. Кто знает, такой может в самом деле зарезать. В случае крайней необходимости. Хотя в случае крайней необходимости, подумал вдруг Гордеев, я и сам недавно готов был человека прихлопнуть, — он вспомнил двух подонков, что напали на них с Женей во дворе у Турецкого. Как там, кстати, Женя, где она? Ладно, это все потом, вернемся к Цыганкову. Человек он безусловно странный. Содержит какое-то подозрительное заведение. Оперирует большими суммами, не всегда своими, как выясняется. И к Кате он ведь странно относится, так, может, он и приревновал к Максакову? Не зря же, наверно, и Турецкий сейчас позвонил…

— Двадцать пять тысяч, — сказал вдруг Цыганков.

Они вышли на улицу, и Гордеев показал рукой на машину. Цыганков послушно отправился к ней.

— Двадцать пять тысяч долларов? — уточнил Гордеев.

Цыганков пожал плечами: мол, а чего же еще? Не итальянских же лир.

— Неужели у такого серьезного человека, как вы, нет таких денег?

— В жизни всякое случается, знаете ли. Вот и у меня вышла неприятная история, а с наличностью в тот момент было не очень. Максаков выручил.

Выяснилось следующее. Цыганков действительно брал в долг у Максакова на «развитие клуба», как он выразился. Что конкретно за этим стояло, он Гордееву объяснить отказался, но важно здесь было другое. Деньги эти он получил за две недели до убийства Максакова, свидетелей тому не было, и даже более, за несколько дней до смерти Максаков в приватном разговоре сообщил Цыганкову, что расписку его сжег, потому что не сомневается в его деловых и человеческих качествах, а расписка эта все равно была фиговым листком, не заверенным у нотариуса. Короче, в суд с такой не пойдешь.

Эти новые сведения принципиально меняли ситуацию. Почему Турецкий стал подозревать Цыганкова, адвокат не знал, то ли у Турецкого появились какие-то дополнительные факты, то ли он полагался на свою интуицию, сейчас это было неважно. Однако Цыганков сам признавал, что был должен покойному бизнесмену большую сумму денег и что расписка, об этом свидетельствующая, была уничтожена. Все это вполне могло оказаться прямым мотивом к убийству Максакова. Однако странно, более чем странно! Зачем же тогда Цыганков сам это признал, если, по его словам, свидетелей этой ситуации не было вовсе? Получается, что он сам на себя настучал. С какой целью? Просто случайно проболтался? Да быть такого не может!

Стоп-стоп-стоп, одернул свои беспокойные мысли Гордеев.

А где гарантия, что не было свидетелей того, что Максаков давал Цыганкову в долг? Возможно, они как раз были! Возможно, существуют люди, которые по каким-то причинам об этом знают! Скажем, что, если сам Максаков кому-то рассказал? И теперь вот их-то, этих загадочных свидетелей, Цыганков как раз боится — боится того, что объявится кто-то, кто сообщит, что хозяин «Березки» был должником президента «Дальнефти»!

По дороге в Москву Гордеев снова, в который уже раз, позвонил Жене, и снова безрезультатно. Наконец он догадался позвонить на кафедру русской литературы филфака МГУ, и там ему сообщили, что она взяла отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам. Тут Гордеев вспомнил, что даже не знает, замужем женщина, в которую он влюбился, или нет. Может, попросить Дениса или кого-нибудь из его орлов ее отыскать?

Глава 9

Москва не сразу строилась

Катя вроде бы заснула, Цыганков сел за стол и поставил перед собой бутылку коньяка «Камю».

Свое детдомовское детство он помнил с трех лет, и сейчас спящая Катя чем-то напомнила ему себя самого, маленького и беззащитного. Какое-то время — беззащитного. Цыганков посмотрел на спящую девушку: похоже, приступ прошел, она дышала ровно и спокойно.

Эх, Катя. Цыганков подобрал ее буквально на улице. Фактически она тоже была с улицы. Молодая, красивая, но слишком простая для Москвы, она приехала поступать в театральный. Причем не абы в какой, а в школу-студию МХАТ. Почему-то именно школа-студия МХАТ считалась в родном Катином Воронеже самым престижным театральным вузом страны. Но то ли подготовки не хватило, а может быть, помешала излишняя простота и непосредственность. Теперь уже не важно почему, но в первом же экзаменационном списке напротив имени Кати Столбовой стояла двойка. А точнее, четверка. По десятибалльной шкале.

Нельзя сказать, чтобы Катя тогда очень расстроилась. Она как-то не думала, что будет, если она не поступит. Но была уверена, что, увидев ее, такую красивую, педагоги не устоят. Однако устояли. И не приняли. И теперь Катя шла к выходу со дворика училища, плохо понимая, что происходит, и пыталась справиться с подступившими слезами. Нет уж, только не плакать. Ни за что!

— Девушка! — Серьезный мужчина в темном (это при такой-то жаре!) костюме догонял Катю. — Девушка, милая, куда же вы так бежите? Скажите мне, это ведь вы выступали перед приемной комиссией полчаса назад? — Он отчего-то нахмурился. — Как вас зовут? Простите, запамятовал… Катя?

Катя неуверенно взглянула на респектабельного молодого мужчину всего-то лет на десять старше себя и неуверенно улыбнулась:

— Да, это я… А что?

— Катя! Катенька, меня зовут Владислав, а впрочем, просто Владик. Но это только для такой красавицы! — Владик улыбнулся чуть смущенно и продолжил: — Я педагог в этом вузе и один из членов приемной комиссии. И мне очень жаль, что так получилось! Понимаете? — Владик взял Катю под руку и повел ее к выходу со двора. — Понимаете, я вышел буквально на пять минут из аудитории, а когда зашел, вы как раз закончили декламировать свою басню. К сожалению, по нашим правилам я никак не могу повлиять на решение комиссии, потому что почти не слышал вашего выступления. Но мне очень жаль! Вы просто не представляете себе, как же мне жаль, что все так получилось!

Они шли по улице все дальше, и правильно поставленная речь Владика все больше успокаивала Катю. Она осторожно оглядела его. В общем-то, на преподавателя Владик не был похож… но ведь гораздо чаще встречаются бандиты, выглядящие как нормальные люди! Катя вспомнила своего одноклассника — перспективного математика, который выглядел, как типичный охранник, — так почему бы Владику не быть преподавателем! Да и вышел он из института. И откуда бы тогда он знал, что она отвечала полчаса назад? Правда, Катя не видела Владика в аудитории, но он, наверное, стоял у нее за спиной. А Владик все пытался объяснить Кате, что ее провал — не более чем ошибка, и чем больше она об этом думала, тем отчетливее понимала, что он прав.

— Вы понимаете, Катя… А может, мы перейдем на «ты»?

— Конечно, — Катя смущенно зарделась, а Владик заговорил дальше:

— Понимаешь, Катя! Это просто неправильно. Но я думаю, что если ты немного позанимаешься… мы позанимаемся, то на будущий год ты конечно же поступишь. Впрочем, ты можешь попробовать поступить в другой вуз, время еще есть. — Владик отодвинул Катю на расстояние вытянутой руки и внимательно оглядел ее: — Хотя, конечно, такая девушка, как ты, должна учиться в самом лучшем театральном вузе столицы!

Катя счастливо вздохнула, а Владик, завидев на другой стороне улицы кофейню, увлек девушку в подземный переход.

И уже через полчаса Катя, млея от собственной «столичности» и от блестящих перспектив, которые с удовольствием предлагал ей Владик, попивала кофе, томно отставив пальчик.

— В общем-то работа, которую я хочу тебе предложить на первое время, может и не понравиться, но я думаю, что это поможет тебе развиться в профессиональном плане! Ты поможешь мне, согласившись, а я помогу тебе всем, чем смогу. Так ты согласна, Катя? — И Владик впервые за время знакомства пытливо заглянул девушке в глаза.

— Да-да, конечно!

В общем-то, работу помощника преподавателя театрального вуза и впрямь нельзя было назвать перспективной, но ей же все равно придется разбираться в людях. Ведь, для того чтобы хорошо играть, надо хорошо понимать и знать людей! А потому, может быть, он и прав, этот загадочный Владик, встретить которого Кате так повезло, и стоит немного поработать на улице? Тем более что сейчас лето. А к осени, как обещал ее новый покровитель, Катя сможет перебраться в помещение — Владик к тому времени решит вопрос с офисом. Работа, в общем-то, не сложная — необходимо будет общаться с людьми на улицах, проводить различные опросы и обязательно брать у девушек, которые, по мнению Кати, обладают приятной внешностью, их координаты. Ведь в современном кинематографе так не хватает настоящих красавиц! Катя была согласна, что красавиц очень мало на экране, но все-таки брать телефоны у красивых девиц ей совсем не хотелось. Да и кому захочется собственными руками создавать себе конкуренток. Но, в общем-то, просто так отказывать тоже нехорошо. Значит, надо будет просто взять несколько телефонов у девушек, не таких красивых, как она сама, и на этом успокоиться. А потом Владик тоже поймет, что никто, кроме Кати, ему не нужен. Главное сейчас — не упустить его, а там уж как-нибудь можно будет разобраться.

И Катя с Владиком обо всем договорились.

На прощание Владик взял телефон Кати и попросил ее одеться на следующую встречу покрасивее:

— Ты же понимаешь, что человек, который общается с людьми, должен обязательно хорошо выглядеть! Возьми, пожалуйста, с собой паспорт. Мы сразу же все и оформим!

И он галантно проводил Катю до дома, в котором она сняла комнатку, приехав в Москву.

Катя вошла в ставшую вдруг неуютной комнату, плюхнулась на диван и размечталась, какой красивой и знаменитой она вернется через несколько лет в родной Воронеж. Никто ее не узнает. А она скромно подъедет к дому на новеньком «порше» и выйдет из машины под руку с мужем — преподавателем престижного театрального вуза столицы.

Надо было позвонить маме, рассказать, что она не сдала экзамен, но это совсем неплохо. Даже хорошо, потому что она познакомилась с таким замечательным человеком — Владиком. Но Катя так устала за сегодняшний день, что не было сил даже подняться, чтобы раздеться. Так она и заснула на диване — счастливая. И сон был розовый и очень добрый — о теплых краях, куда они обязательно поедут в свой первый отпуск. И даже, страшно подумать, о свадебном путешествии, которое Катя мечтала провести где-нибудь на Канарах. Не оригинально, конечно, зато как роскошно! Девчонки просто ахнут!

А на следующий день Владик ждал Катю у подъезда. Он был чем-то озабочен и не открыл перед Катей дверцу машины, но Катя не обратила на это внимания. В конце концов, он ее будущий муж, хоть еще и не догадывается об этом, а значит, она должна учиться прощать ему слабости. Он занят — ничего, она подождет, когда у него будет хорошее настроение. И тогда, в спокойной обстановке, обязательно намекнет, что ей нравится (именно нравится, а не просто хочется — она ведь совсем не капризна, просто знает себе цену!), когда перед ней открывают дверцу.

— Ты взяла паспорт? — Владик поднял глаза на Катю и впервые за утро улыбнулся: — Не забыла?

— Конечно, взяла, — Катя чуть было не добавила «милый», но прикусила язык: расслабляться пока рано.

Владик затормозил у неприметного серого здания и повернулся к Кате:

— Давай его. Я пойду дам задание, чтобы начали оформлять документы.

— Да, сейчас. — Катя извлекла из сумочки новенький еще паспорт и протянула Владику: — Вот, пожалуйста!

Владик вместе с Катиным паспортом исчез в здании. Сидеть в машине просто так было скучно, и Катя принялась разглядывать витрины.

В соседнем магазине продавали замечательное платье — примерно такое Катя очень хотела надеть на выпускной, естественно, пришлось ограничиться гораздо более скромным. Катя вышла из машины и огляделась: никого. На улице не было ни души, и можно было спокойно отойти к витрине, не переживая за машину. Катя прикрыла дверцу и приблизилась к магазину. Платье было нежно-голубым и очень красиво вписывалось во вчерашние грезы. А как красиво будет смотреться Катя на красной дорожке «Кинотавра» в таком платье!

Дверь за спиной Кати хлопнула, выводя ее из задумчивости, и Катя резко обернулась. Прямо к ней направлялся Владик — не столь импозантный, как в черном костюме, но зато светлый летний костюм шел ему гораздо больше. Катя невольно залюбовалась.

— Я оставил твой паспорт в офисе. Мы заедем вечерком и заберем его — как раз все оформят, о’кей?

Катя безмятежно улыбнулась:

— Конечно.

На этот раз Владик снова открыл перед Катей дверцу и прыгнул за руль. Мимо проносились красивые дома, но Катя еще не успела поездить по городу, а потому на каждой улице дергала Владика:

— А что это за улица?

— Это Ленинградское шоссе.

— И куда мы по нему едем?

— По делам. — Владик улыбнулся Кате и притормозил у обочины: — Мороженое хочешь?

— Да нет, — Катя призадумалась, но повторила, уже тверже: — Нет, не хочу. Мне бы на работу быстрее.

— Наработаешься еще!

В следующий раз Владик остановился уже за городом. По большому шоссе бежали большегрузы, их машину то и дело обгоняли красивые фуры с фирменными наклейками на боках. Владик вышел из машины и уверенно направился к синей «Ниве», стоящей неподалеку.

Из «Нивы» навстречу Владику выбралась крупная, ярко раскрашенная женщина в розовом платье. Почему-то Катю больше всего оскорбило именно это платье — неприлично красивое для этой грузной женщины.

— Нинуля, привет!

— Здравствуйте, Владислав! — У женщины оказалось красивое контральто. — Надолго?

— Да нет, за деньгами я потом заеду. А пока принимайте новую подопечную! — И Владик, распахнув дверцу, вытащил недоумевающую Катю из машины.

Вообще-то больше всего Нина походила на сутенершу, или, как называли их поднаторевшие в буднях московских низов Катины знакомые, мамку. Да и место вполне подходящее! Но что здесь делать ей, будущей звезде экрана? Катя огляделась — девушек, одетых неприлично, нигде не было видно. Как и вообще девушек. Только машины и их странная троица.

Нина взяла Катю за руку и повернула ее:

— А ты ей рассказал?

— Все, что мог, — да. А подробный инструктаж за тобой, дорогая! Надеюсь, ты все объяснишь Кате!

И Владик, даже не посмотрев на Катю, уехал.

Катя же, оставшись без покровителя, почувствовала себя неуверенно.

— Нина?

Полная женщина вопросительно посмотрела на нее.

— Нина, а кого же мы опрашивать будем, если здесь нет никого?

Нина насмешливо выгнула рыжую бровь, старательно зачерненную, и качнула головой в сторону шоссе:

— А они тебе чем не люди? Главное, чтобы деньги платили!

— Деньги? — Едкий холодок пополз по спине. Как страшный сон, о котором не хотелось думать, Катя отодвинула мысль подальше: — Какие деньги, за что?

Нина расхохоталась, закинув высоко голову и похлопывая себя по бокам:

— Ой, за что! За что! Ха! Она еще спрашивает!

Постепенно приступ неожиданного веселья сошел на нет, и Нина крепко схватила Катю за руку:

— Ну все, пошли.

— Но зачем?

Нина выпалила:

— Деньги зарабатывать, красотка ты моя! Джулия Робертс, блин!

Едкий холодок дополз до затылка и сжал голову в ледяных объятиях.

— Деньги? Джулия Робертс?

Видно, Нина чего-то не понимает. Видимо, она сошла с ума, а Владик этого просто не заметил. И теперь надо просто дождаться его и прояснить это недоразумение!

Катя вырвала руку и отошла к обочине:

— Я не понимаю, о чем вы!

— О проституции, дорогая моя! Владик подобрал тебя на вокзале, прогулявшую последние деньги, или откупил от озверевших от безденежья ментов, или просто подобрал в каком-нибудь кафе — меня не волнует, где он тебя нашел! Главное, что теперь ты будешь подчиняться мне! А мне нужно, чтобы ты зарабатывала! — Нина отошла к «Ниве» и бросила через плечо: — Ты можешь поймать попутку и уехать, но твой паспорт у Владика, а в этом городе тебе никто не поможет, поэтому приходи-ка побыстрее в себя и начинай зарабатывать — чем быстрее ты угомонишься, тем быстрее начнешь есть!

Слушая тираду Нины, Катя все дальше и дальше отходила к обочине… Но паспорт!

Казалось непостижимым, но Катя начинала верить Нине. Что-то было в ее голосе такое, что заставляло верить. Но проституция… Катя, мамина дочка, красавица, приехавшая поступать в престижный московский вуз?!

— Я вам не верю! — Глаза застилали слезы, и Катя уже не слышала, что кричит. Но она верила. Почему-то безоговорочно верила тому, что говорила эта женщина.

У нее нет денег. Все, что есть, — это платье, которое на ней. Да еще несколько нарядов в комнатке. Паспорт она отдала Владику. А деньги… А деньги? Катя вскинулась и посмотрела на «Ниву» — Нина давно сидела в машине, через приоткрытую дверцу внимательно наблюдая за Катей.

Деньги… В сумочке у Кати оставалось еще немного денег — должно было хватить на билет или на жизнь до следующего маминого перевода. Сейчас она поедет домой, потом позвонит маме, и мама пришлет Кирилла, чтобы ей помочь… Осталось только поймать попутку, и она…

Катя остановилась. Сегодня утром сумочка была при ней. Катастрофа. Нет, беда. Сумочку украли. «Это было бы смешно, если бы не было так грустно» — так часто любила повторять Катина мама. Катя вдруг очень отчетливо вспомнила, как вышла из машины Владика у магазина, оставив внутри сумочку. И так же хорошо помнила, как садилась в машину. Сумочки не было. И не было денег, ключей, паспорта.

Надо успокоиться. Единственный выход — дождаться приезда Владика. Рано или поздно он приедет, хотя бы для того, чтобы проверить, как тут его подопечная.

Обхватив себя за плечи, Катя прошлась по пятачку вдоль обочины. Надо успокоиться и все обдумать. Все-таки наверняка эта женщина с кем-то путает Катю, и надо дождаться Владика, который все объяснит. Легкое платьице развевалось на ветру и постоянно норовило задраться. Катя остановилась и в раздражении оправила его, когда сзади завизжали тормоза:

— Стой! Не поправляй! Оставь так, красавица, и я докину тебе сотню!

Довольная Нина выскочила из машины, усатый уроженец гор протянул руки к Кате, и Катя кинулась в сторону.

— Эй! Что она себе позволяет? Что за нравы такие? — кавказец возмущенно обернулся к Нине: — Что это, а? Я ее хочу, готов деньги заплатить, а она на меня даже не смотрит!

Нина подошла к клиенту и что-то тихонько начала рассказывать. Мужчина возмущенно махал руками и несколько раз порывался сесть в машину. Но каждый раз Нина останавливала его. Катя, стоя на безопасном расстоянии, наблюдала за происходящим.

В конце концов несколько успокоившийся кавказец сел в машину и, на прощание подмигнув Кате, уехал.

— Я ему пообещала, что ты через неделю в два раза дешевле его обслужишь. Так что давай, у тебя на все кривляния неделя, я за тебя ложиться не собираюсь. — И Нина вновь пошла к своей машине.

Катя оглянулась на дорогу и отошла в тень. Ждать нечего. Она даже поймать машину сейчас не сможет. Сумочки нет, денег нет, документов нет. Единственный способ поймать машину — разжалобить кого-нибудь. Но ведь в любой момент может подъехать очередной кавказец, и тогда Нина уже не захочет защищать Катю. От безысходности и тоски у Кати сами собой потекли слезы.

Прошло несколько часов, солнце начало клониться к закату, машин на шоссе становилось меньше, и в конце концов остались только большегрузы. Нина по-прежнему сидела в своей машине, когда недалеко от Кати остановился новенький «форд».

— Ты, случайно, не меня ждешь?

Катя дернулась и с испугом обернулась.

Нет, не кавказец. Полный молодой мужчина стоял рядом с Катей и удивленно ее разглядывал:

— Новенькая, что ли?

— Я не новенькая, — от усталости Катя с трудом ворочала языком, — я здесь не работаю.

Навстречу молодому человеку уже бежала Нина, и Катя облегченно вздохнула.

— Михаил Петрович! — Нина не добежала несколько метров, остановилась за деревьями и махнула куда-то рукой. — Михаил Петрович, вы на нее внимания не обращайте! Она новенькая еще, несознательная!

— Принуждаете, что ли? — Молодой человек нахмурился.

Катя тихонько улыбнулась и тут же покраснела, поймав взгляд Нины.

— Да нет, не принуждаем! Вот, видите, она уже улыбается! — залебезила Нина. — Ничего, все будет хорошо! Просто непривычная она.

— Что-то не вижу я, чтобы она улыбалась, — процедил Михаил Петрович.

И, что-то тихонько нашептывая Михаилу Петровичу, Нина увела его за деревья. Вскоре оттуда послышался дружный девичий визг, и полуголая девица, на ходу натягивая плащик, пробежала к «форду». На Катю она даже не взглянула. Мимо прошествовал важный Михаил Петрович и сел за руль машины…

Значит, это правда. Значит, Катя действительно попала в бордель.

Постепенно стемнело, а Владика все не было. За неимением лучшего, Катя пристроилась в зарослях подальше от темной «Нивы», но так, чтобы увидеть машину Владика, и из своего закутка прислушивалась к происходящему вокруг. Ночью бизнес пошел бойчее. То и дело рядом с «Нивой» тормозили машины и вскоре уезжали. Обратно девушки добирались на попутках и пешком. А несколько раз, насколько Катя могла судить по звукам, клиенты оставались дольше, а потом уезжали уже без девушек. Владик все не приезжал, и в конце концов уставшая и измученная Катя заснула.

Утро началось с боли. Похоже, вечером Катя неудачно выбрала уголок для сна, и теперь у нее ныла поясница. Время шло медленно, Владик не приехал ни к обеду, ни к ужину.

С каждым часом Катя все равнодушнее воспринимала свое состояние — давали знать о себе голод, холод и непрекращающаяся боль. Нина по-прежнему держалась холодно, девушки делали вид, что не замечают Катю, а голод потихоньку сходил на нет. Катя читала о таком. В какой-то момент человек перестает его чувствовать. Хорошо хоть, прямо под боком был ручей, и Катя каждый час отходила к нему умыться и напиться воды. В первый день она даже подойти к ручью побрезговала и лишь вечером умылась, но к обеду второго дня жажда уже была нестерпимой и Катя сдалась, мысленно ругая себя за это. Владика все не было.

Владик приехал только вечером второго дня, когда Катя от боли и голода не могла даже сидеть — она заползла подальше под деревья и устало следила за машинами. За эти два дня ей не один раз казалось, что она так и умрет тут, под деревьями, не дождавшись Владика. Но не могла же она, в самом деле, убежать отсюда, а как же ее паспорт, как же Владик? Это все казалось ей страшной ошибкой, дурным сном. Не один раз она вскакивала, напуганная мыслью, что Владик потерялся, что он попал в катастрофу, лежит в больнице, умер, и теперь никто не знает, где она. Можно было, конечно, пойти просить милостыню, но кто подаст денег девушке, одной на большой трассе? Катя устало закрыла глаза и решила немедленно умереть здесь, чтобы не мучаться, чтобы не объяснять потом маме, почему ее девочка так просто сдалась. Чтобы не доказывать. Она до последнего была уверена, что Владик ее не бросит, обязательно приедет. Но он все не ехал и не ехал. И с каждым часом у Кати становилось все меньше сил, и в конце концов оставалась только надежда, а потом вдруг стало все равно… Катя устало закрыла глаза и почти сразу заснула.

Где-то неподалеку завизжали тормоза. В гул женских голосов и нетерпеливого покрикивания Нины, к которым так привыкла за эти дни Катя, влился мучительно знакомый голос. Этот голос звал ее, Катю. Катя открыла глаза и улыбнулась. Что-то было в этом голосе родное, что-то такое, что заставляло жить, рождало надежду. Голос стал ближе, Катя попыталась сесть и почувствовала руки, которые поддержали ее.

Владик наклонился к самому уху Кати и прошептал:

— Ну что же ты? Я же тебя оставил Нине, что же ты упрямишься?

— Владик! — Катя протянула к Владику руки, и слезы против воли заструились по щекам. — Владик, миленький, как хорошо, что ты приехал! Это какая-то ошибка! Нина хотела, чтобы я стала… Чтобы я…

Владик потянул Катю на себя, обнял покрепче, и что-то укололо ее в руку.

— Что это было?..

— Не важно.

Укол согрел и принес облегчение.

Наркотик подействовал быстро. Уже через час Катя спала, обессиленно откинувшись на подушки.

Ночь, принесшая еще одну дозу, прошла спокойно. А наутро, все еще под дурманом, Катя вернулась на шоссе. И первый раз сделала то, что от нее требовали.

Потом снова и снова. Скоро она уже могла выходить на шоссе без дозы, но не могла без дозы дожить до вечера. Правда, Владик объяснил, что наркотик слабый и он нужен только для того, чтобы Катя могла пережить последствия шока. «Просто лекарство», — говорил он, когда не орал и не заставлял Катю работать.

Цыганков нахмурился, вспомнив тот день, когда впервые увидел Катю. Он ехал по шоссе, когда ему показалось, что впереди у обочины стоит ангел. По крайней мере, именно такую версию он собирался рассказать Кате, если она спросит. Но почему он это сделал, Цыганков так и не смог себе ответить.

Катя стояла, прислонившись к дереву, и грустно смотрела на дорогу. Где-то за ее спиной угадывались очертания машин, каких-то трейлеров, но Катя, казалось, не имела к этому никакого отношения.

Правда, про ее место в этом мирке Цыганкову все доступно объяснила Нина, местная мамка. Она же взяла деньги и после долгих уговоров заставила Катю сесть в машине.

Всю дорогу до Москвы Катя молчала. И только у Макдоналдса повернулась к Цыганкову:

— Купите мне что-нибудь поесть, пожалуйста.

Цыганков притормозил у обочины, но выходить из машины не торопился. Хрупкая, красивая девочка на соседнем сиденье продолжала молчать.

Цыганков аккуратно завелся и выехал на дорогу.

— Поедем лучше в одно место, где готовят настоящую еду, — он произнес свое предложение как в пустоту.

Катя по-прежнему молчала.

Цыганкову тогда казалось, что ему так и не удастся ее разговорить. И первый раз в жизни ему было жаль, что он не может просто помочь человеку.

Но за бокалом вина в тихом ресторанчике на Маросейке Катя вдруг заговорила. И Цыганков отвез Катю к себе домой. Вызвал знакомого врача, который смог дать конфиденциальную консультацию, после чего уехал, оставив рядом с Катей сиделку — немолодую и неболтливую, несмотря на возраст, соседку.

Найти Владика оказалось совсем не трудно. Нина оказалась довольно разговорчива и всего лишь за купюру с портретом президента Гранта подробно рассказала Цыганкову, где можно отыскать этого типа.

Гладенький, ухоженный сутенер сидел в кофейне на Кузнецком Мосту (ведь под самым носом у ФСБ, сукин сын, бизнес делает!) и обрабатывал очередную жертву, которая еще не понимала, во что вляпалась.

Цыганков присел за соседний столик и заказал каркадэ — красный чай. Народу в будний день в кофейне было мало, и подслушать разговор оказалось несложно.

— Понимаете, Ирочка, помочь вам с хорошей работой я сразу не смогу, — проникновенно вещал Владик, — но зато пока устрою вас на курсы с практикой, а потом и с работой что-нибудь придумаем.

— Да-да, конечно!

Цыганков со вздохом допил свою чашку и пересел за столик Владика.

— Девушка, уйдите отсюда, пока возможно. Этот человек — сутенер и ничем, кроме неприятностей, он вам помочь не сможет.

Девушка испуганно взглянула на Цыганкова, перевела взгляд на багрового Владика, неловко выбирающегося из-за стола и, подхватив сумочку, убежала.

— Сядь.

За много лет Цыганков имел возможность убедиться, что его тихий и спокойный, но от этого не менее властный голос заставляет людей подчиняться.

Владик плюхнулся на стул:

— Да как ты… смеешь?! Я не знаю, кто ты такой, но боюсь, что тебе придется следовать моим правилам! Послушай меня, ты! — Распаляя сам себя, сутенер опять начал подниматься со стула, но тихое замечание заставило его вернуться на место.

— Нет, слушай теперь ты, сволочь. Я пришел поговорить насчет Кати Столбовой. Помнишь такую? — Цыганков поднял тяжелый испытующий взгляд на Владика. — Ведь наверняка помнишь?

— Тебе она не достанется!

Цыганков молча смотрел Владику в глаза, а носком ботинка под столом ударил его точно в голень.

Глаза у Владика округлились от боли, и даже слезы выступили.

Надо же, подумал Цыганков, плачущий сутенер. Жаль, что нет фотоаппарата.

— Тебя не касается, достанется она мне или нет. Важно то, что больше она на тебя работать не будет. И будь так добр, верни мне ее паспорт.

— Это еще почему? С чего это я вдруг должен возвращать тебе паспорт? — Визгливый тон сутенера начинал раздражать Цыганкова. — И какой паспорт? Откуда у меня ее паспорт?

Цыганков вздохнул и снова ударил Владика по голени, только теперь в другую ногу.

— Мне все равно, как ты себе это объяснишь. Только поверь, тебе лучше принести мне паспорт.

— Ну и пожалуйста! Только учти, — Владик вдруг тоже перешел на шепот. — Только учти, что тебе она тоже не достанется: несколько дней назад ею заинтересовался Рачик. Знаешь о таком? Он людьми торгует… — Владик все еще морщился от боли. — Так вот, мы сумели договориться, и послезавтра твоя Катя должна отправиться к ним. А как раз сегодня я должен был отдать ему ее паспорт. Так что тебе повезло. Чисто случайно. — Владик кинул на стол красную книжицу и встал из-за стола.

— Я очень рад, что ты оказался так любезен. И буду еще больше благодарен, если ты расскажешь, где найти твоего Рачика.

— Я… не знаю. — Сутенер побледнел. Видимо, мысль о возможной встрече с этим Рачиком наводила на него еще больший ужас, чем тот, которого сумел добиться Цыганков.

Небрежным кивком головы Цыганков отпустил его, и сутенер, прихрамывая, выбежал из кофейни, вероятней всего, с одним желанием — свернуть бизнес и забиться куда-нибудь подальше.

Цыганков был уверен, что Владик больше не будет доставать Катю — слишком труслив, так что одно дело было сделано. Оставалось разобраться с Рачиком.

Алексей достал телефон и набрал домашний номер. Подошла сама Катя.

— Как ты себя чувствуешь, Катюша?

— Катюша, — мягкий голос в трубке тихо засмеялся. — Мне бабушка говорила, что так мое имя в послевоенные времена звучало. Да я и чувствую себя так же. Правда, нет у меня никакой уверенности, что времена войны прошли.

Цыганков улыбнулся — интересно разговаривает.

— Катя, скажи мне, в последние дни ничего необычного не происходило? Какие-нибудь колоритные клиенты?

В трубке молчали.

— Катя!

— Да, я тебя слышу. С неделю назад подъехала какая-то большая машина, но водитель — очень на араба похож — никого не заказал.

— На араба? Почему не на кавказца?

— Понимаешь, наши кавказцы более эмоциональны, а этот держал себя с достоинством, спокойней, да и одет был хоть и неброско, но очень дорого. Он никого не заказал, но Нина уезжала с ним куда-то. А обратно ее привез Владик. Видно, к нему-то они и ездили. Правда, и Владик, и Нина очень раздражительные были весь день после этого. Особенно часто на меня орали. Правда, — Катя опять тихо засмеялась, — правда, на меня вообще чаще всего кричали.

Цыганков повесил трубку и задумался. Значит, Рачик примерялся еще неделю назад. В том, что это был он, Цыганков почти не сомневался.

В общем-то, время у Цыганкова было. Если они ничего не делали две недели, то есть вероятность, что не опомнятся и сейчас. Единственная проблема — Владик сказал, что должен был сегодня отдать им паспорт Кати. Хотя, конечно, он за то, чтобы соврать, дорого не возьмет. Да и про две недели соврал.

В общем-то, Владику было невыгодно выдавать его, Цыганкова. Просто потому, что люди, торгующие людьми в наше время, того, кто пошел против них, убьют не задумываясь. Слишком труслив.

Несколько дней ушло на выяснение личности Рачика. Через знакомых, работавших в милиции, Цыганков выяснил, что Рачик — фигура колоритная. Некогда студент университета имени Лумумбы, он вернулся в Москву в середине девяностых годов, создал совместное предприятие, занимавшееся трудоустройством в России его арабских соотечественников. Чем конкретно зарабатывал на жизнь Рачик, понять было сложно, криминалом от него пахло недвусмысленно, но доказать ничего раз за разом не удавалось: ни рэкет, ни распространение наркотиков, ни содержание дорогого борделя под ширмой массажного салона. Этому арабу страшно везло — все сходило с рук.

Рачик давно был на заметке у органов и неоднократно задерживался, но доказывать причастность араба к работорговле никому и в голову не приходило.

Катя постепенно шла на поправку, соседка неусыпно следила за ней, врач отрабатывал деньги, а Алексей все явственнее слышал тиканье часов. И Цыганков решился на авантюру.

Он позвонил Рачику, номер телефона которого достал через тех же ментов. Вот дела! Милиция теперь даже номер мобильного телефона опасного преступника знает, а вот посадить его все равно не может.

— Алло. — Голос с мягким восточным акцентом говорил спокойно.

— Здравствуйте, — Цыганков, войдя в роль, стал совершенно спокоен. Оставалась маленькая вероятность, что Владик успел предупредить Рачика, но переживать по этому поводу было поздно, — я звоню вам по рекомендации одного знакомого.

— Какого знакомого?

— Мне не хотелось бы распространяться по телефону… Речь идет о девушке с Ленинградки. Вы понимаете, о чем я?

— Да, понимаю. Но эта девушка уже занята.

— Я слышал об этом, — Цыганков напрягся, — проколоться сейчас было проще всего. — Правда, я не знаю цифру. Но знаю, что ее можно увеличить. И я готов это сделать.

Голос в трубке пропал. Было слышно, что где-то, на другом конце, говорят на мягком иностранном языке.

— Алло! Вы сможете подъехать к нам?

— Мне бы не хотелось. Мы можем встретиться на нейтральной территории?

И они договорились встретиться в маленьком ресторанчике на Тимирязевской.

Времени на раздумья особо не было, и Цыганков принялся обзванивать знакомых. С некоторыми он договорился заранее, кому-то приходилось объяснять все попутно. В конце концов, экипировка была готова: черный, дорогой, но распространенный на улицах столицы «мерседес» с заляпанными грязью номерами, две машины с почти неприметными братками-охранниками должны были доставить в течение двух часов. Дорогой костюм от Армани в заначке у Цыганкова имелся — как раз для подобных случаев. Оставалось слегка подкорректировать внешность.

Он достал косметический набор и, посвистывая, отправился в ванную. Надо выглядеть заведомо дороже Рачика, но неузнаваемо. Искусством макияжа Цыганков владел не хуже любой женщины — сказалось беспризорное авантюрное детство, и через полчаса в зеркало смотрел человек лет на пять старше Цыганкова, уставший от бурной разгульной жизни и излишка денег, что можно было определить по ухоженному лицу.

Через три часа Цыганков вышел из дому. Машину и охрану должны были доставить в соседний проходной двор — чтоб удобнее было потом уходить.

На месте он был за полчаса до назначенного времени. В ресторане, однако, уже сидели какие-то смуглые люди. Цыганков, не обращая на них внимания, прошел к свободному столику. Один из молодых людей тотчас принялся названивать по телефону, но Рачик появился только через полчаса — точно в назначенное время.

Следом за ним вошла «группа поддержки» Цыганкова и окинула напряженным взглядом охрану Рачика.

— Это вы звонили по поводу девушки?

— Да. Спасибо, что согласились встретиться.

— Мне не оставалось ничего иного. Вы слишком настойчиво предлагали. Кроме того…

— Что?

— Кроме того, девушка не выходит на работу уже несколько дней, как мне сообщили. Если она сбежала или если ее кто-то укрывает, получается, что это было неудачное вложение капитала, когда я ее покупал.

Ну надо же, все своими именами называет, ничего не боится.

По спине побежал ручеек беспокойства, но Цыганков повел плечами. Сейчас, по крайней мере, опасаться нечего. Если что и случится, то потом.

— Хочу вам сделать выгодное предложение. Продайте ее мне, — сказал Цыганков.

— Я же вам объяснил, — безо всякого раздражения повторил Рачик. — Она куда-то пропала. Что же мне вам продавать? Воздух? Вы можете подождать несколько дней?

— Хорошо, давайте вернемся к этому разговору, когда вы ее найдете.

Рачик кивнул и поднялся на ноги, разговор был закончен.

Оставалась последняя, самая авантюрная часть комбинации. Цыганков выждал еще несколько дней и снова позвонил Рачику:

— Надо срочно поговорить.

— Хорошо. Давайте встретимся.

— Нет, мы не можем встречаться. И сделка не состоится. За вашим товаром установлена слежка.

— Не может быть, мы проверяли. — Рачик насторожился, но все еще держал себя в руках.

— Следят. Мои люди было сунулись, но им быстро объяснили, что к чему. В общем, вы как хотите, а я с этим связываться не буду. И забудьте, как меня зовут.

— Вообще-то, я и не знал, — после некоторой паузы сказал Рачик.

И Цыганков бросил трубку.

Все, теперь, пожалуй, можно было не переживать. Катя и так оказалась для Рачика весьма неудачным приобретением, а после таких новостей Рачик сам поспешил бы от нее отделаться, вернись она обратно: неизвестно, где была и с кем общалась. Но этого, разумеется, не произойдет. Девушка ничего не знала о своих последних «хозяевах», а потому искать не будут: не до того сейчас. И Цыганков с чувством выполненного долга отправился домой.

В квартире было тихо.

— Девочка!

Было слышно, как в ванной капает вода.

— Катя! Валентина Ивановна! — так звали сиделку.

Тишина.

Неужели добрались? Неужели он чего-то не учел? Цыганков начал планомерно обходить все комнаты, но следов вторжения нигде не было. А верить в то, что Катя ушла сама, не хотелось. И тут в замке заскрежетал ключ. Валентина Ивановна и Катя, разгоряченные прогулкой, ввалились в квартиру.

— Ой, Леша! А мы вот погулять вышли. Катеньке сегодня с самого утра хорошо было, и мы решили, что можно погулять, — Валентина Ивановна хлопотала вокруг Цыганкова и торопливо рассказывала: — А мы только вышли, сразу вспомнили, что тебе не позвонили. Вернулись, а у тебя мобильный не отвечает.

— Да, телефон был выключен.

Совсем ни к чему было, чтобы Цыганкову звонили во время встречи с Рачиком. Но теперь это было уже не важно, потому что все осталось позади.

Напротив Цыганкова сидела целая и невредимая Катя и спокойно пила чай. Она даже не знала, чего избежала.

— Работать ко мне пойдешь? — Цыганков поднял глаза и встретился взглядом с Катей. — В клуб.

— А что делать? — Девушка безмятежно улыбалась.

— Да ничего, красоваться, развлекать клиентов.

— Как развлекать? — Катя напряглась и помрачнела. — Как на Ленинградке?

— Да нет, что ты! Просто… В общем, ты попробуй — криминала тут нет. А не понравится, так мы что-нибудь придумаем.

И уже через два дня Катя вышла на работу.

Работа… Эта работа была ей нужна для того, чтобы хоть как-то вернуть себе самоуважение. Хотя, конечно, сказать, что она кардинально отличалась от Ленинградки, нельзя. Смысл тот же — уставшие от жизни мужчины, молодые и не очень, а также очень немолодые, но весьма богатые, искали утешения в обществе юных, красивых нимф. Или гейш. И Катя много раз задавала себе вопрос, что же она здесь делает. Зарабатывает на жизнь? Вполне возможно… Отдает долг Цыганкову? Да, очень даже вероятно. Ищет смысл жизни и профессию? Нет-нет-нет. Посвящать себя клубу на всю жизнь она не собиралась. Но и понять, что же ее держит в этом маленьком, но очень притягательном мирке, не могла. Может быть, возможность вырваться? Такая возможность появлялась иногда в лице молодых, симпатичных и успешных мужчин… И так бы ее жизнь и тянулась дальше, если бы однажды она не получила телеграмму от мамы.

Должен был приехать Кирилл Столбов, тот самый Кирилл, троюродный брат Кати, который был влюблен в нее уже много лет. Он даже из-за безответной любви в Чечню воевать ушел. Так он, по крайней мере, говорил. Чушь, конечно, просто призыв подошел, вот его и взяли. Правда, продержался он в армии недолго: полгода в учебной части, потом еще четыре месяца в Чечне. Но хоть живым вернулся — и на том спасибо. Заработал контузию, его и демобилизовали.

Катя шла к Цыганкову, чтобы рассказать о брате, и не знала, что говорить. Если Кирилл и раньше был страстно влюблен в Катю и не всегда вел себя адекватно, то что ожидать от него теперь, после контузии, Катя и думать боялась. Но, в общем-то, сделанного не воротишь — Кирилл приезжал, и Катя решила хотя бы подготовить Цыганкова к встрече.

Но подготовить не удалось — Цыганкова не было на месте до самого вечера, а вечером, едва Катя вернулась с работы, приехал Кирилл.

— Я тут подумал. И решил, что можно и пораньше к тебе завалиться! Все равно мама предупредила, правильно?

Катя прикрывала дверь спиной и мучительно соображала, что же делать.

— А чего тебя предупреждать! Можно подумать, ты не рада? — И он потянулся чмокнуть Катю.

— Но-но!

— О, какие мы столичные стали! Ну так что, в квартирку-то пустишь?

— А у хозяина разрешения спросить? — По лестнице поднимался Цыганков в расстегнутой куртке и с взлохмаченными волосами.

Столбов повернулся на пятках и уставился Цыганкову куда-то в кадык. Медленно багровея, он поднял глаза и, встретившись взглядом с Цыганковым, прорычал:

— Это ты, что ли, хозяин? Так такого хозяина и подвинуть можно, не спрашивая.

— Катенька, кто этот молодой человек? — Цыганков ласково улыбнулся Кате и смерил взглядом нахала.

— Это… Стыдно признаться даже, мой брат… — опустила глаза Катя.

— И надолго вы к нам, брат?

— К вам? — Столбов неожиданно перешел на фальцет.

— Да, к нам, — Цыганков с любопытством разглядывал молодого человека, ничем не выдавая своего недоумения. И тут, словно приняв какое-то решение, быстро проговорил: — А вы в какой гостинице остановились?

Столбов, не успевавший за мыслью Цыганкова, замер.

— Пойдемте, я вас отвезу! Катенька сегодня устала очень, а завтра ей опять на работу. — И, увлекая Столбова за собой, Алексей подмигнул Кате.

Кирилл подхватил сумку и, так же неожиданно, как появился, ушел. Через час вернулся Цыганков.

— Поселил я твоего брата в гостинице. А теперь рассказывай.

И Катя рассказала все, что знала. Она уже начинала привыкать к этим рассказам — Цыганков сидел в любимом кресле с рюмкой коньяка в руке, а Катя говорила, говорила, говорила. Говорила о Владике или Кирилле, говорила о театральном вузе или Чечне, говорила о Ленинградке или контузии — подчас было неважно. Главное было, что Цыганков ее слушал.

— Ну что ж, будем надеяться, что я ему все популярно объяснил. — Цыганков встал и потянулся.

Несколько дней прошли спокойно. Столбов больше не появлялся, и Катя было решила, что он уехал обратно. Но в пятницу вечером, поджидая у выхода из клуба Алексея, Катя заметила в глубине двора знакомую фигуру. Столбов стоял, покачиваясь, у дерева и негромко что-то бормотал.

Катя отвернулась. Пьяный, контуженный, страстно влюбленный — он пугал ее гораздо больше любого хулигана. Через несколько минут появился Цыганков, и Катя, подходя с ним под руку к машине, обернулась — Столбова не было.

— Ты чего? Все нормально? — Алексей приободряюще похлопал Катю по руке и открыл дверцу.

Столбов вырос как из-под земли.

— Т-т-тыы… Ты бы шел отсюда, к-к-коозелл! — едва справляясь с языком, Столбов крепко держал в руках палку. — Ты бы шел, ннна фиг…

Цыганков медленно огляделся — на стоянке никого не было. Может, и к лучшему.

Столбов, покачиваясь, помахал палкой и схватил Цыганкова за грудки:

— Зззначит, такк, если ты от нее не отстанешь, я все, все-все напишу в Воронеж — и о том, как ты из Катьки проститутку сделал, и о том, — Столбов икнул и схватился рукой за машину, — и о том, как потом в этот притон отправил, и вообще!!!

Столбов покачнулся и повалился наземь. Через пару секунд с земли доносилось богатырское сопение.

Цыганков обреченно вздохнул и еще раз огляделся — на стоянке по-прежнему никого не было, и пьяного Столбова никто не видел. С трудом затащив его в салон, Цыганков открыл дверцу машины Кате и уселся сам.

Что делать с несостоявшимся героем-любовником, было непонятно. Во-первых, он и впрямь мог рассказать кому-то о том, что узнал. Сама по себе эта информация не имела смысла, но вот рабовладельцам, у которых умыкнули товар, могла бы стать интересной. Да и мало ли негодяев на свете!

— Слушай! — Цыганков обернулся к Кате. — А что, если мне его на работу взять? А? Охранником? Или сторожем?

Катя, тихонько уткнувшаяся в колени, вздрогнула:

— С ума сошел?

— Почему?

— Его? На работу?! Да он же всем подряд будет рассказывать, что он о тебе знает!

— Да нет. Я вот думаю, что наоборот — он будет обеспечен хорошей работой, будет целыми днями рядом с тобой и ни единого слова не просочится наружу, если он будет знать, что потеряет из-за этого работу!

Катя задумалась. В словах Алексея был здравый смысл, да и следить за Кириллом будет легче, если он все время под боком будет.

И через день, проспавшись и протрезвев окончательно от резкого поворота судьбы, Кирилл вышел на работу.

Глава 10

Про бейсбол

Из Генпрокуратуры Гордеев отправился в Бутырки. Вопросов у него по-прежнему к Кириллу было немного, поскольку позиция, занятая молодым человеком, «все отрицать» — не сильно способствовала прояснению ситуации.

— Как соседи в камере себя ведут? — спросил у него Гордеев.

— Нормально.

— Если что-то понадобится, не стесняйся, сразу сообщи мне. Скажи, Кирилл, как произошло, что Максакова ударили твоим ножом?

— Не знаю.

— Но это же твой нож? Следователь показывал тебе его?

— Да.

— И ты его узнал?

— Да, — снова сказал Кирилл, глядя куда-то в пространство.

А парень ведь в самом деле нездоров, подумал Гордеев.

— Как ты это объясняешь?

— Нож пропал у меня за два дня до того, как… до всего этого…

— При каких обстоятельствах?

— Ни при каких. Он лежал в тумбочке. Я им открывал консервы.

— Таким кинжалом — консервы? — удивился адвокат.

— Армейская привычка. Вы… вы видели Катю? — вдруг сказал Кирилл.

Вот что его волнует, понял Гордеев.

— Видел.

— Она спрашивает обо мне?

— Конечно.

— Почему же тогда она не приходит? Она не с американцем этим?!

— Каким американцем? — удивился Гордеев. А впрочем, чему удивляться, мало ли какая у молодой, красивой барышни личная жизнь?

— Ну тем, что в «Березке» тусовался.

— Ах с этим, как его звали-то?..

— Ричард.

— Да, конечно. Нет, она не с ним, — на всякий случай соврал Гордеев и добавил, даже не подозревая, насколько близок к истине: — Он улетел.

— Это хорошо. Это хорошо… Так почему она не приходит?

Хм… Надо еще что-то соврать.

— Видишь ли, ее пока что не могут пустить к тебе на свидание. Она же не родная сестра. Но мы что-нибудь придумаем.

— Правда? — В глазах парня зажглась какая-то безумная надежда.

— Правда… — А может, он и правда псих, подумал Гордеев. Может, он действительно зарезал Максакова?

Еще из Бутырок адвокат сперва позвонил Турецкому. Но Александр Борисович про американца по имени Ричард ничего не знал. Тогда Гордеев позвонил Цыганкову, тот уже был в «Березке», Гордеев сказал ему:

— Не смейте никуда уезжать! Сидите и ждите меня.

— Что за тон?! — возмутился Цыганков.

— Заткнитесь и делайте, что говорю.

Спустя полтора часа Гордеев, оттолкнув дюжего администратора Владимира, вошел в кабинет Цыганкова и, глядя ему в глаза, сказал:

— Почему я ничего не знаю про вашего иностранца?!

— Какого иностранца?

— Американца. Ричарда.

Тут у Гордеева первый раз появилась возможность увидеть, как невозмутимый и хладнокровный Цыганков бледнеет на глазах.

— Был такой человек, — через силу пробормотал он. — Ричард Коэн. Наш гость. Крупный бизнесмен. Но он, слава богу, уже улетел в Англию. И с Катей у них ничего не было, можете не сомневаться, Юрий Петрович.

— Черт возьми, Цыганков, кем вы себя возомнили?! Почему вы все скрываете и от следствия, и от меня? Почему вы считаете возможным решать, что нам можно знать, а что нет?! Давайте рассказывайте все про своего американца, живо. Откуда он взялся, кто его привел, с кем он общался. Все!

— Юрий Петрович, это Владимир, — загремел за дверью незнакомый бас, когда разбуженный Гордеев протопал к двери.

— Какой еще к черту Владимир?!

— Администратор из «Березки», помните?

— А… — Гордеев глянул в глазок. На лестничной клетке действительно топтался широколицый администратор. Адвокат открыл дверь и впустил его в квартиру. — Что случилось-то? Кто-то умер? В смысле, я не то хотел сказать, — поправился он, — конечно, кое-кто уже умер. Проходите на кухню, я скоро.

Через несколько минут Гордеев вернулся к незваному гостю и подумал, что они вдвоем колоритно смотрятся: заспанный хозяин и здоровенный неловкий детина. Кто, интересно, догадался сделать его администратором? То есть известно кто — Цыганков. Но какого рожна?

— Так какого рожна… — машинально повторил Гордеев последние слова, засевшие у него в голове. — Тьфу ты, совсем не то хотел сказать.

Он вытащил из холодильника бутылку боржоми, посмотрел на Владимира, тот покачал головой, тогда Гордеев сковырнул крышку и в несколько крупных глотков высосал всю бутылку.

— Теперь говорите.

— Юрий Петрович, совесть замучила, а к следователю идти боюсь.

— Что такое? — насторожился Гордеев.

— Ведь Кирюха мне жизнь спас, а я молчу. Нельзя так, не могу больше.

— Не понимаю, объясните.

— Мы с ним в Чечне вместе были, он меня там раненого вытащил, понимаете? Никто про это не знает, Катька даже не знает, Цыганков тоже не знает, что мы вместе воевали, понимаете?

— Понимаю. Но это еще не доказывает его невиновность. Мало ли кто с кем вместе воевал.

— Доказывает.

— Как это?!

— Я видел одного человека, который за два дня до убийства заходил в его комнату, когда Кирилла там не было.

— Мало ли, может, это его приятель.

— У него нет приятелей. И уж тем более этот человек им быть не мог. Единственное, что он мог, — взять нож Кирилла. Понимаете, этот человек…

— Ну так назовите мне этого человека! — рассвирепел Гордеев.

— Я… боюсь, — еле слышно сказал Владимир. — Он… это же…

— О господи! Боитесь назвать — напишите! — Гордеев сунул ему в руки блокнот.

Этот глуповатый ход неожиданно сработал, администратор накорябал фамилию: «Дубовик». Гордеев прочитал ее и почувствовал, как кровь отхлынула от щек. Это был еще один мультимиллионер. Гордеев молча бросился к телефону — на свете был еще один человек, который не имел теперь права спать, — Турецкий.

Гордеев с четверть часа пытался прозвониться в «Глорию», но там все было занято. Тогда он настиг Дениса по мобильному.

— Ты сейчас у себя, на Неглинной?

— Вроде того.

— Позови Макса, у меня есть работа для него.

— А для меня? — поинтересовался Грязнов-младший.

— Давно, что ли, не ездил в заграничные командировки? — вопросом на вопрос ответил Гордеев.

— Давно, давно, — почему-то очень охотно согласился Денис.

— Ну так придется еще потерпеть. А пока зови своего компьютерного монстра.

— Юрка, он в другой комнате, ты перезвони по городскому телефону, и он возьмет трубку.

— Да он у вас вечно занят.

— Ничего, позвони, позвони.

Чертыхаясь, Гордеев снова набрал номер «Глории» и на сей раз действительно прозвонился, и Макс сам взял трубку, как и было обещано.

— Привет, гений, у меня есть для тебя халтурка. Нужно собрать все имеющиеся в свободном доступе факты по биографии одного западного бизнесмена. Он крупная шишка, так что наверняка многое публиковалось в прессе. В общем, не мне тебя учить. Сколько времени это займет?

— Если только то, что в свободном доступе, тогда пару часов, чтобы привести все в товарный вид, — лениво ответил Макс.

— Гм. А если то, что не в свободном доступе? — осторожно спросил Гордеев. — Это как… тоже можно?

— Почему нет? — все с той же ленивой интонацией откликнулся компьютерщик. — Что конкретно вас интересует? Ну и фамилию, разумеется, не забудьте мне сказать.

— Нет, знаешь, — испугался Гордеев, — пока не надо ничего взламывать. Давай только то, что легально. Записывай. Это человека зовут Ричард Коэн. Он живет и работает в Лондоне, по происхождению американец…

— Это который вице-президент «Бритиш ойл»?

— Откуда ты знаешь? — поразился Гордеев.

— Мне уже сделали на него заказ сегодня утром. И я только что закончил эту работу. Так что для вас, Юрий Петрович, это выйдет бесплатно и быстро. Высылать, что ли?

Гордеев слегка оторопел:

— Ну высылай… А кто просил-то? Подожди, не отвечай, я и так догадаюсь. Турецкий?

— Я вам этого не говорил.

— Но ты ему результаты уже отослал?

— Пять минут назад по электронной почте.

— Ладно, высылай и мне, жду. С меня пиво, разумеется, — пообещал Гордеев и тут же вспомнил, что Максу, чтобы утолить жажду, нужно выпить литр в один присест, никак не меньше. — И позови Дениса, пожалуйста.

— Нет его здесь.

— Уехал, что ли?

— Уехал.

— Я же с ним только что разговаривал!

— Вообще-то, он вчера уехал, — после некоторой паузы сообщил Макс.

— Как это?!

— Может, вы по мобильному с ним говорили?

— Ах, ну да… Так где он?

— Сами у него спросите, Юрий Петрович, а мы люди маленькие.

— Ты-то как раз не очень, — ехидно заметил адвокат.

— Неделикатно с вашей стороны.

— Ладно, не дуйся, жду почту.

Через четверть часа, изучив досье на Коэна, Гордеев позвонил Турецкому.

— Александр Борисович, ты электронную почту уже смотрел?

— Тебе-то что, своих забот мало?

— Может, и мало. У тебя есть идеи насчет бейсбольного клуба?

— Какого еще… А… того, что Максаков купил?.. Что это ты вдруг про него вспомнил?

— Сейчас объясню. Вице-президент «Бритиш ойл» Ричард Коэн в студенческие времена играл в бейсбол, и не просто играл, а очень удачно, ему даже предлагали перейти в профессионалы, он подписал контракт с командой «Томагавки из Оклахомы», но сломал колено и быстро закончил карьеру. Но он парень настырный, переключился на бизнес и не прогадал. Достиг больших высот в столь молодом возрасте. Соображаете, что к чему?

— Максаков купил бейсбольный клуб, — задумчиво произнес Турецкий, — купил бейсбольный клуб, черт побери… тот самый, в котором играл Коэн. Но зачем? Чтобы… чтобы произвести впечатление на американца? Хотел предложить что-то ему лично от себя? От Коэна многое зависит. Возможно…

— И я так думаю!

— Ты не думаешь и мне мешаешь, и вообще не звони больше, сам позвоню, — буркнул Турецкий в трубку.

Турецкий не перезвонил, а приехал к Гордееву в офис спустя три с лишним часа. Протянул адвокату какие-то бумаги и плюхнулся в кресло.

— Что это?

— Вот полюбуйся, мне привезли заключение экспертов из ЦСЭ по поводу одежды Столбова.

Гордеев быстро пробежал глазами необязательные общие места и наконец нашел то, ради чего все и затевалось.

«…Следы, образованные брызгами крови, образуются из капель, которые приобретают значительную кинетическую энергию. Как правило, они возникают при поражении крупных артериальных сосудов. В зависимости от силы давления струя крови разбрызгивается на множество отдельных капель, которые разлетаются на различное расстояние, до двух метров при поражении сонной или подключичной артерии. Форма брызг крови зависит от силы удара и встречного угла. Если кровь устремляется к плоскости и падает на нее перпендикулярно, то брызги принимают округлый и лучеобразный рисунок, аналогичный рисунку следов крови, образованных каплями, падающими из неподвижного тела на горизонтальной поверхности. При этом форма брызг будет зависеть от силы удара. Чем сильнее удар, тем больше зазубренность краев следа. При падении под углом следы приобретают вытянутую форму. Зубцы и лучи на брызгах будут всегда направлены в сторону их движения. При сильных ударах кровь может разбрызгиваться на значительные расстояния под острым углом падения с образованием вторичных брызг, имеющих форму восклицательных знаков. При изучении брызг крови можно определить степень интенсивности кровотечения из ран. А также месторасположение источника брызг крови, из которого образовались эти следы, по отношению к поверхности. Реконструкция событий 16 апреля 2003 года, происшедших в клубе „Березка“, позволяет с высокой долей вероятности допустить, что кровь на одежде Столбова К. А., принадлежащая Максакову С. В., попала туда не при их непосредственном соприкосновении, а благодаря упомянутой кинетической энергии…»

— Иначе говоря, — Гордеев торжествующе поднял взгляд от бумаги, — кровь из раны просто сфонтанировала на Столбова! Саша, он же невиновен, ты сам это понимаешь! Его надо освобождать.

— Ничего, — проскрипел Турецкий, — подождет до утра. Есть люди, которые и больше сидели.

— Но… что же вообще произошло, ты можешь уже объяснить?

Турецкий ответил одним словом:

— Нефть.

— Нефть?

— Нефть.

— Что это значит?

— Объясняю, — вздохнул Турецкий. — Государственной тайны тут нет, все составляющие можно найти в прессе. Английская компания «Бритиш ойл» решила вложить в российский бизнес 6,75 миллиарда долларов. Эта вторая по размерам британская нефтяная компания. Она объявила, что потратит почти семь миллиардов, чтобы объединиться с одной из русских нефтяных компаний. Такой суммы, причем единовременно, в Россию не вкладывала еще ни одна иностранная компания. Сначала британцы имели контакт с компанией господина Дубовика (кстати, тоже члена клуба «Березка»), но затем перескочили к конкурентам, то есть к Максакову. У грядущей сделки имелись весомые политические составляющие. Такие договоренности не могут быть достигнуты без консультаций с политическим руководством стран, поэтому сделке предшествовали негласные переговоры между первыми лицами двух стран. Можно не сомневаться, что британская компания внимательно прислушивается к рекомендациям своего правительства, слишком уж высока цена вопроса. Объединенная компания ежегодно должна была добывать около шестидесяти миллионов тонн нефти.

— Но возможно ли это?

— Думаю, да. Мне пришлось собрать некоторые цифры, так что я знаю, о чем говорю. Только один лидер российского нефтяного рынка — «Дальнефть» — намерен в этом году произвести восемьдесят пять миллионов тонн. Объем доказанных запасов нефти — около одного и трех десятых миллиарда тонн — поставил бы новую компанию на третье место в мире. Рыночная стоимость новой компании составила бы семнадцать миллиардов долларов. Теперь Россия, которая уступает по добыче нефти лишь Саудовской Аравии, могла поделиться запасами с британской компанией. Президент «Бритиш ойл» Фрэнсис Гамильтон назвал сделку «крупнейшим стратегическим шагом в стране, обладающей богатейшими нефтегазовыми ресурсами и огромным потенциалом экономического роста». Но слияния компаний не произошло. Почему? Ответ прост. Потому что Максаков мертв.

Смотри, что происходит. В первых числах апреля из Лондона в Москву прилетел вице-президент «Бритиш ойл» Ричард Коэн, тридцатилетний американец, чтобы сделать окончательный выбор. Почему американец? Англичане последнее время часто нанимают американцев управлять своими компаниями. Американец неплохо говорит по-русски. Дубовик ввел его в «Березку», поскольку были уверен, что уж там-то ему никто не помешает. Однако неожиданно оказалось, что новым членом клуба стал Станислав Максаков. Как именно это произошло, теперь неизвестно: Цыганков считает, что благодаря его личному обаянию, но не исключено, что он выдает желаемое за действительное: Максакову было необходимо пообщаться с американцем в неформальной обстановке. И вот в стенах клуба развернулась настоящая борьба за американца. А значит, за контракт. От Ричарда Коэна зависело, кого выбрать для совместной деятельности.

— Какая борьба? В чем она выражалась?

— Максаков пытался свести свою дочь Александру с Коэном. Но оказалось, что Коэн увлечен не дочерью Максакова, а его женой Мариной!

— Откуда ты знаешь?!

— Не перебивай. И Марина неравнодушна к иностранцу. А такой проницательный в бизнесе олигарх Максаков, оказывается, абсолютно слеп в делах житейских, он не замечает этого, потому что сам увлечен молоденькой девушкой, работающей в «Березке». А Марина сейчас в Лондоне с Коэном, Денис ее там выследил по моей просьбе.

— Как Денис?! Ты хочешь сказать, что Денис тоже в Лондоне?! — совсем уже изумился Гордеев.

— Конечно, а где же ему еще быть? Я сам его туда отправил, следить за Мариной Максаковой.

— Ну и ну… Ладно. Теперь мне все понятно. Но я не понимаю, откуда ты знаешь, что у Максакова был роман с Катей Столбовой? Откуда?!

— От верблюда.

— Цыганков тебе бы этого ни за что не сказал.

— Он и не сказал. Но зато я расколол начальника службы безопасности Максакова — Петра Кирина. Он был одним из подозреваемых в убийстве Максакова. У него имелся свой мотив, он влюблен в Марину…

— А я не знал, что был еще один подозреваемый кроме Столбова.

— Тебе и не положено знать. Кульминацией истории стала смерть Максакова. Он занимался любовью с Катей в подсобном помещении. Катя отлучилась, а Максаков приходил в себя, сказывался возраст. Никого постороннего там не было, это нам известно…

— Еще бы, там хранились одеяла, подушки и прочее.

— Вот именно. Когда, разыскивая сестру, туда ворвался, на свою беду, вечно ревнивый Кирилл, он первым и увидел бездыханное тело. Максаков был окончательно и безнадежно мертв. Кто-то, предположительно Дубовик, ударил его ножом в сонную артерию. Ножом вскользь нами упомянутого Кирилла Столбова, который он украл в его комнате. Ревнивец Столбов разыскивал Катю, а напоролся на труп ее любовника и умудрился запачкаться кровью. Хотя слово «умудрился» и предполагает некоторую неловкость парня, что вполне соответствует действительности, на самом же деле запачкаться было немудрено. Спроси меня почему?

— Почему? — автоматически повторил Гордеев.

— Потому что, как ты сам заметил, кровь била фонтаном. Теперь мы знаем, что капли крови на одежде Кирилла появились не при ударе ножом и не при соприкосновении с телом. Смешно предполагать, что Кирилл хотел помочь потерпевшему…

— И это мы сейчас знаем, что Максаков умер мгновенно! — сообразил Гордеев. — А Столбов же, увидев его окровавленного, видимо, испугался, что его ранила Катя. Я уверен, что, если его расшевелить хорошенько, он и сам это скажет, если только сообщить, что настоящий убийца изобличен. Правильно?

— Очень может быть.

— Тогда, Александр Борисович, говори прямо, к чему ты клонишь, если ты уже сам так уверовал в невиновность Столбова!

— К тому, что Максаков мертвый не очень хорошо выглядит в глазах западных бизнесменов — за ним (то есть за его компанией!) скандал, адюльтер, убийство и все такое. В таком случае «Бритиш ойл» снова поворачивается лицом к Герману Дубовику.

— Я понял! — подхватил Гордеев. — Это все — согласно логике Дубовика. Но они не знают, что на принятие такого решения англичанам нужно благословение правительства. И Коэн улепетывает обратно на туманный Альбион. Конец мерлезонского балета. Чего мы теперь ждем, Александр Борисович?

— Грязнова.

Грязнов появился как по заказу и шлепнул папкой об стол.

— Господа юристы, ваш Дубовик — рецидивист и в недавнем прошлом — вор в законе по кличке Бова. В начале девяностых, после освобождения из колонии, он очень умело и грамотно создал себе новую биографию. Сделал пластическую операцию, изменил внешность. Сменил фамилию Дубинин, стал Дубовиком. Купил себе диплом института имени Губкина. «Сделал» докторскую диссертацию. В общем, вполне благополучным гражданином заделался. Деньги общака, которые он контролировал, Бова вложил в нефтегазовый бизнес. И разбогател уже непомерно, став респектабельным джентльменом и прямым конкурентом Максакова.

— Неужели все так просто? — не поверил Гордеев. — Это что же выходит? Любой, у кого куча денег и еще больше амбиций, может стать нефтяным магнатом?!

— Не любой, — заметил Вячеслав Иванович. — Наш Бова — человек весьма незаурядный. Мы его последние лет десять безнадежно ищем. Да только все не там и все не того человека. Да что мы! Американцы внесли его в список ста наиболее опасных преступников и запретили, разумеется, пересекать их долбаную границу. Так он и не пересекал. Бова не пересекал. Но как вы думаете, сколько раз за последние пять лет в Штаты летал господин Дубовик?

— Тридцать семь, — равнодушно сообщил Турецкий.

— Сколько?! — обалдел Гордеев.

— Ты откуда знаешь? — удивился начальник МУРа.

— Я же занимался этим делом с самого начала, — напомнил Турецкий. — И изучал биографии всех, кто был в «Березке» в ночь убийства. Разговаривал кое с кем из них.

— Ну и как тебе тогда показался Дубовик?

— Вполне респектабельный господин, чего уж скрывать. Очечки в тонкой оправе, безукоризненный русский язык, манеры…

— То-то и оно, — вздохнул Грязнов. — Между прочим, Дубинин-Дубовик, еще будучи семнадцатилетним юношей, успел совершить два убийства, за которые и отсидел срок в лагере. При этом его mоdus ореrаndi, то есть способ убийства — механизм нанесения ударов ножом в сонную артерию, — был тот же самый, что и в случае с Максаковым. Имеются свидетельские показания пятнадцатилетней давности о том, что с холодным оружием — с ножами — он виртуозно управлялся, кидал с десяти метров точно в цель. То, правда, давно было, но что-то мне подсказывает, что навыков своих он не утратил.

И еще я сильно подозреваю, что именно такой человек мог быть духовным отцом группы, известной нашему прогрессивному обществу как «двенадцать апостолов». А Константин Дмитриевич все пытается из наших ментовских генералов кого-нибудь на эту почетную должность натянуть. Да у них кишка тонка! Ну а уж Хомяком этот Дубовик точно командовал, можно не сомневаться.

— Надо его брать, и немедленно, — сказал Турецкий. — Сейчас я позвоню Меркулову…

— Не-мед-лен-но, — перекривил его Грязнов. — Раньше надо было извилинами шевелить. Бова, он же Дубинин, он же Дубовик, вылетел в Англию неделю назад вместе со своей дамой сердца. А уж где он сейчас, одному богу известно… Даму, кстати, зовут Евгенией, она твоя, Юрий, недавняя подружка и твоя же, Александр, недавняя соседка. Так что однозначно — это Дубовик пытался тебя из игры выключить.

Турецкий невозмутимо пожал плечами.

— Что?! — завопил адвокат, схватившись за виски.

— То самое. Сделала она нашего турка по полной программе. Ты, Саня, помнится, говорил, что помогал барышне на своей «Ниве» вещи перевозить, верно? А потом твоя машина сломалась, так?

Гордеев тут же вспомнил причину «поломки»:

— Шлангочка, по которой течет тормозная жидкость, сорвалась с креплений и при левом повороте чем-то пережималась.

— Ее беленьких ручек дело, — безапелляционно подтвердил Турецкий. — Тоже мне большая хитрость. Это уже вчерашний день, Юра, особенно после того, как она исчезла, оставив нас всех с носом. Объяснить тебе, зачем она все это делала?

— И так ясно, — пробурчал Гордеев. — Чтобы следователь Генпрокуратуры вляпался в дерьмо на черной служебной «Волге». И чтобы подольше отмывался.

Гордеев вспомнил, как Турецкий еще в Лефортово рассказывал ему про то, что в Германии «разрешен секс за рулем». Как тогда он сказал? Водитель так и не узнал имя — имя розы, вот ведь черт возьми! Гордеев вспомнил, как невнимательно вроде бы слушал Турецкий его любовную историю. Черта с два он был невнимателен! Он уже тогда уловил самую суть и мог позволить себе расслабиться. Турецкий понял, о ком идет речь, — это раз. Он моментально связал женщину с поломкой своей машины — два. И направил своего адвоката по следу, дал ему ниточку — это три. Только адвокат, вместо того чтобы разглядеть в этой женщине врага, втрескался в нее по уши. Турецкий был необычным клиентом в необычных обстоятельствах, информацию от него можно было получать только косвенную и лишь ту, что он сам считал нужным выдавать. Возможно, он даже забавлялся, давая адвокату подсказки, возможно, был вполне серьезен и просто соблюдал какую-то одному ему ведомую конспирацию. Подсказки Турецкого опосредованные, не прямые, это можно уже было понять, исходя из истории мифической связи английского доктора с московским чиновником. Например, увидел Турецкий в газете фамилию, переводящуюся на английский, подкинул ее Гордееву. Тот, пусть не сразу, но наживку заглотнул, да еще и Дениса на туманный Альбион сгонял. А англичанин оказался ни при чем. Просто у Александра Борисовича такой вот подход выработался — эзоповым языком разговаривать.

— Вот люди подставу готовят, а? — восхитился Гордеев, заставляя себя забыть немедленно всплывшее в памяти женское лицо. — Это ж надо, специально квартиру рядом с тобой сняла, Александр Борисович, познакомилась заблаговременно, чуть ли не в друзья семьи записалась…

— Потом тебя еще подцепила, — продолжил Грязнов.

— Это к делу не относится.

— Ладно, — покладисто согласился начальник МУРа. — Но тогда я требую, чтобы вы все мне объяснили по порядку.

Турецкий вздохнул и заученно забубнил:

— Все началось с появления одного неприметного англичанина. Вернее, американца. Он тут у нас некоторое время тихо знакомился с достопримечательностями столицы, а потом так же незаметно отбыл к себе в Штаты. Вернее, в Англию…

— Объясните на пальцах, — взмолился Грязнов, — какой англичанин, какой американец?! Что все это значит?

— Давай, рассказывай, — кивнул Турецкий Гордееву, — все лавры адвокатуре.

Эпилог

Рабочий день уже закончился, так что приятели и соратники не с чувством безнаказанности, как иной раз — чего уж тут скрывать, бывало, — а с ощущением выполненного долга расположились в кабинете Турецкого. По традиции, как в недавние добрые времена.

— Первым делом, — назидательно сказал Грязнов и не успел закончить, потому что Турецкий с Меркуловым, не сговариваясь, синхронно пропели:

Первым делом — мы отключим телефоны, Ну а девушки — а девушки потом! В американском кино гангстеры перед переговорами выкладывали на стол пистолеты, ну а четверо друзей достали мобильные телефоны и выключили их от греха подальше.

Гордеев накрывал на стол (лаваш, маринованные огурчики-помидорчики, такие же грибочки, три копченые курицы, молодая картошечка, посыпанная зеленью), Грязнов откупоривал бутылки (три вида минеральной: «Новотерская», боржоми, «Архыз», три варианта коньяка «Арарат», «Ани», «Ахтамар»), Меркулов с Турецким, скинув пиджаки на спинки стульев, вяло полемизировали о методах работы отдельных сотрудников Генпрокуратуры.

— Александр Борисович, — сказал адвокат, — поскольку я уже имел кое-какое отношение к твоим делам, может, ты все же просветишь меня?

— Что именно тебя интересует?

— Цыганков. Зачем он все-таки брал деньги у Максакова?

— Это проще пареной репы. Цыганков выкупал свою девчонку у одного бизнесмена арабских кровей по имени Рачик. Слышал о таком?

— А я думал, ему не пришлось этого делать, он мне говорил, что этого Рачика ему удалось обвести вокруг пальца.

— Вначале и не пришлось. Но не такой уж Цыганков великий комбинатор, каким хочет казаться. Потом так вышло, что Рачик оказался гостем «Березки», его туда как-то привез Дубовик. Разумеется, Рачик увидел там Катю и предъявил Цыганкову претензии. Тот попросил в долг у Максакова. Конфликт был исчерпан.

— Всего-то, — разочарованно протянул Гордеев. — А сколько таинственности… Ну ладно. Чем же на самом деле была эта самая «Березка»?

— Цыганков снял старинный особняк, помещение отремонтировал и устроил там место встречи членов клуба с трогательным названием «Березка». При зале работал отменный, закрытый для посторонних ресторан. Шеф-повар Матвей Сидоренко был одним из лучших российских поваров, он, судари мои, готовит также в «Пушкине», и мы с вами не раз имели возможность вкушать его шедевры. Помещение это было своеобразной штаб-квартирой клуба. Члены клуба проводили там выходные дни, оставаясь на ночь. У каждого был свой номер. Цыганков организовал «круизы» — выезды в народ. При этом специальный парикмахер-стилист гримировал людей. Жен богатейших людей этот парикмахер гримировал под вокзальных проституток, а их мужей гримировал под бомжей. Цыганков договаривался с руководством московской милиции. Каждый раз ему выделялся специальный милицейский наряд, чтобы реальные московские бомжи, нищие и проститутки не приставали к его загримированным бомжам, нищим и проституткам. Назначались контролеры из числа членов клуба. Они должны были следить за выручкой «бомжей» и заработком «проституток». Таким образом объявлялся старт, выезд, и все выезжали на площадь «у трех вокзалов». Выезжали в «народ». Начиналась «работа». Это была радость, это был «кайф» для богатейших людей России. Изображая свой «народ», то есть проституток и бомжей, знатные богатые люди не находили себе места от радости и наслаждения. Все они охотно и с радостью втягивались в это безумное развлечение. Так что и бомжи иногда курят сигары, Юра. Девицы и дамы старались подцепить как можно больше кавалеров, а мужчины делали все, чтобы собрать как можно больший урожай мелочи. Эти игры проходили под контролем милиции, которая была куплена для этих занятий…

— «Двенадцать апостолов»? — уточнил Меркулов.

— Ну конечно! Но прошу учесть, для наших «апостолов» эти игры были только верхней частью айсберга. Выигравшие получали действительно большие денежные призы, поскольку у членов клуба собирались взносы. После окончания спектакля устраивалась грандиозная попойка, где случалось все, вплоть до обмена женами.

— И что, Максаков со своими конкурентами тоже в этом участвовали?!

— Максаков и Дубовик были вхожи в «Березку». Цыганков, этот Остап Бендер двадцать первого века, старался заполучить их всеми силами, и это ему удалось. Но разумеется, ни в каких бомжей нефтепромышленники не играли. Для них посещение «Березки» было не более чем удобным камуфляжем. В других местах и заведениях они находились под пристальным вниманием своих коллег и конкурентов по бизнесу, а здесь могли расслабиться. Впрочем, ровно до того момента, пока не началась вся эта возня вокруг сделки с англичанами… Между тем фантазии других членов клуба разгорались. Запретный плод, как известно, сладок. Женщин уже не удовлетворяла лишь игра. Они хотели действительно испытать, что чувствует проститутка, отдаваясь первому встречному. Или группе первых встречных. Как с бандитскими, так и сексуальными наклонностями. А мужчин тоже манил риск. Они желали действовать без поддержки милиции и почтеннейшей публики. Жаждали опасных и кровавых развлечений. Они самостоятельно выезжали на электричке куда-нибудь подальше от Москвы. То в Мытищи, а то и в Ярославль. И там встречались с настоящими бомжами. С настоящими преступниками. Невольно втягивались в опасные ситуации. Некоторые из них применяли оружие. И местная милиция, находя трупы бомжей и проституток, приходила в ярость. Кто же совершил эти преступления? Таким образом игра перерастала в рискованные приключения. Но Цыганков не скупился. Милиция получала хорошие деньги за «раскрытие» подобных преступлений и вызволение богачей «из плена» и неприятных ситуаций. Но случалось, что милиция находила и трупы. При расследовании выяснялась странная картина. С одной стороны, потерпевшими оказывались бомжи и проститутки. Однажды при неустановленных обстоятельствах погиб крупный бизнесмен. И следователи не могли ответить на вопрос: как тот или иной магнат, проживающий в столице, мог вдруг оказаться, скажем, на окраине Мытищ? При этом «новый русский» выглядел как бродяга, нищий или бомж. Так и начал распутываться этот клубок.

— Совсем не с того места и не в том направлении, — буркнул Грязнов.

— Саня, — добродушно-укоризненно проговорил заместитель генерального прокурора, — чтобы закрыть тему, я должен заметить, что все твои проблемы проистекают от твоих же методов работы. Пора уже стать солиднее, в самом деле, пора, что ли, придерживаться какого-то порядка, который соблюдают твои коллеги, к примеру…

— Все наши рассуждения сводятся к уступкам чувствам, — сказал Турецкий. — Я следую своим мыслям не по порядку, но, может быть, не без плана и замысла. Это и есть настоящий порядок, и он всегда будет отличать мой предмет самим своим беспорядком.

— Хм… Знаешь что? — сказал Меркулов. — Я удивлен. Это… просто блестяще.

— А по-моему, ерунда, — высказался Грязнов-старший.

Грязнов-младший своего голоса не подавал, потому что отсутствовал, у него появился очередной «толстый», как он говаривал, клиент, и Денис вместе со своими оперативниками занимались полезным делом — зарабатывали деньги.

Гордеев же пожал плечами: он не успел составить себе мнения об очередной мудрости Александра Борисовича. Гордеев вообще был занят: он ломал лаваш.

— А я говорю — блестяще, — настаивал Меркулов. — Ты в тюрьме, Александр, определенно поумнел. Может, нам всех сотрудников туда время от времени отправлять? В командировку?

Грязнов разливал коньяк. Начать решил с «Арарата». В конце концов, оттуда все видно.

— Должен тебя разочаровать, Костя, — вздохнул Турецкий, протягивая своему приятелю и начальнику потрепанную синюю книжицу. — Это я не сам придумал. По крайней мере, не сам сформулировал.

Меркулов повертел ее в руках. Блез Паскаль. «Мысли». Полистал. На форзаце мелькнул какой-то расплывшийся штамп.

— «Библиотека СИЗО Лефортово», — прочитал Грязнов и захохотал: — Так он… он ее спер оттуда! Ну что ж, — поднял рюмку начальник МУРа. — От тюрьмы и сумы… Короче, знаете что? Давайте тяпнем за нашего адвоката, который такого жулика сумел спасти!

— Блажен, кто смог понять причины вещей, — скромно заметил Турецкий. — Вергилий. «Георгики».

— Его бы к нам, в Генеральную прокуратуру, — вздохнул Меркулов.

— Господа древнеримские греки, давайте выпьем наконец! — возмутился Грязнов.

Возражений больше не последовало, и рюмки звякнули. И в этот момент зазвонил телефон. Не мобильный, а городской, такой старорежимный, черненький, с дисковым набором.

— Да отключи ты его к… — Грязнов тихо выругался.

— Извини, — вздохнул Турецкий. — Он еще не успел мне надоесть. В тюрьме, знаешь ли, телефона не было. — Он взял трубку, молча послушал и с удивлением передал ее Меркулову.

— Рабочий день закончился, — напомнил Меркулов, все же прислоняя трубку к уху.

— Ну наконец-то! — заверещали оттуда. — Наконец-то мы вас нашли, Константин Дмитрич. Высылаем машину, никуда не уходите.

Меркулов был с докладом на самом верху. Выше не бывает. Его собеседник слушал внимательно, не перебивал, вопросов не задавал. Когда Меркулов закончил, президент задумчиво сказал, не глядя на него:

— Итак, мы можем с уверенностью утверждать, что смерть президента «Дальнефти» Максакова хоть и не была результатом несчастного случая, но все же не имеет политической подоплеки, а значит, ни в коем случае не должна оказаться препятствием для английских инвестиций. Это самое главное. Благодарю вас за работу, Константин Дмитриевич.

— Служу России, — коротко сказал Меркулов. Потом добавил: — Как вы понимаете, тут слились усилия многих людей. О том, что довелось испытать нашему следователю Турецкому, вы, конечно, знаете… Много помогал в этом деле адвокат Гордеев, тоже, кстати, бывший наш сотрудник, у него, слава богу, остался вкус ко всяким хитрым расследованиям.

— Наслышан, — коротко сказал президент. Немного помолчал. — Кстати, насчет расследований. Я тут своей теще на день рождения паззл подарил. Она у нас еще весьма бодрая мадам и страсть как любит всякие хитрые головоломки. Но паззл был не простой, а с ее собственным изображением.

— Оригинально, — сказал Меркулов.

— Да уж. Самое забавное, что мне это жена посоветовала! Мне-то, в сущности, все равно, как вы понимаете, что дарить, теща — теща и есть, но жена говорит: прояви внимание, прояви внимание! Ну я и проявил. Сделали большую фотографию, наклеили на кусок картона, потом всякими хитрыми способами разрезали на много маленьких кусочков и перемешали. Ну вот, значит, сидим мы на этом дне рождения, теща паззл собирает, я краем глаза поглядываю. И только у нее начала вырисовываться картинка, тут как на грех жена моя — ее собственная дочь, черт побери, — президент засмеялся, — спрашивает: «Мама, ты уже поняла, кто здесь изображен?» Теща моя, ни дать ни взять — мисс Марпл, внимательно посмотрела и ответила: «Да как будто лошадь какая-то…» — И президент уже захохотал во все горло, высвобождая галстук.

Меркулов сдержанно улыбнулся.

Смех прервался, президент сел за стол и внимательно посмотрел на своего посетителя:

— Константин Дмитриевич, шутки в сторону. Что вы думаете о кресле генерального прокурора? Разумеется, утверждает человека в этой должности парламент, я лишь вношу кандидата на рассмотрение, но вы же понимаете… — И он хитро улыбнулся.

«Но вы же понимаете, — мысленно закончил за него Меркулов, — я бы не говорил, если б это было не в моей власти».

— Нет, — сказал он.

— Нет?

— Нет, — повторил Меркулов, — благодарю покорно.

— Но… почему? Давайте откровенно, мы не дети, и мы тут вдвоем. Вы прекрасно справились с этой работой, как, впрочем, и со многими предыдущими, вам нужно расти в смысле карьеры.

— Мне не нужно расти в смысле карьеры, — сказал Меркулов.

— Но почему?! — вскричал президент. — Всем нужно расти в смысле карьеры! Вы государственный человек с государственным мышлением! Вы принесете много больше пользы, нежели…

— Знаете, я видел на своем веку не одного генерального прокурора, так что у меня было много времени подумать о том, где я смогу приносить больше пользы, не надувая щеки, не будучи связанным кучей бессмысленных формальных обязанностей и так далее. Понимаете? Вы же сами сказали, что я неплохо справился с последним делом, равно как и с предыдущими.

Президент молча смотрел на него.

— Жаль, — вздохнул Меркулов. — Я попытаюсь объяснить, почему я не хочу быть генеральным прокурором. Это нелегко сформулировать, потому что я никогда даже мысленно этого не делал. Вот, скажем, мы представляем себе великих древнегреческих философов не иначе как важными учеными в широких мантиях. А они, между прочим, были люди обходительные и простые; они смеялись с друзьями. А когда они развлекались мыслями о законах и политике, то делали это играя. Знаете почему?

— Почему? — послушно спросил президент.

— Потому что то была наименее серьезная и наименее философская часть их жизни: самая же философская была — жить спокойно и просто. Понимаете? — своим добродушно-профессорским тоном переспросил Константин Дмитриевич. — Спокойно и просто.

— Слушайте, — вскричал президент, — но это же… это великолепно! Константин Дмитриевич, вы должны мне непременно все это повторить, и я должен непременно это записать!

— Не стоит, — сказал Меркулов. — Это вы найдете здесь. И еще много чего поучительного. Возьмите вот, на память… — И он положил на президентский стол потрепанную синюю книжицу со штампом библиотеки СИЗО Лефортово.

Примечания

1

1 См. роман Ф. Незнанского «Поражающий агент» (М., 2002).

2

2 См. роман Ф. Незнанского «Штрафной удар» (М., 2003).

3

3 См. роман Ф. Незнанского «Картель правосудия» (М., 2002).

4

4 См. роман Ф. Незнанского «Поражающий агент» (М., 2002).

5

5 См. роман Ф. Незнанского «Падший ангел» (М., 2003).

6

6 Здесь и далее стихи Николая Гумилева.

7

7 См. роман Ф. Незнанского «Цена жизни — смерть» (М., 2001).

8

8 См. роман Ф. Незнанского «Картель правосудия» (М., 1998).

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Клуб смертельных развлечений

Пролог

Глава 1 Детство

Глава 2 Нехорошая история

Глава 3 Сыщики частные, и не только

Глава 4 Библейская тема

Глава 5 Небедные люди

Глава 6 На свободу — с чистой совестью и головной болью

Глава 7 Максаков

Глава 8 Новый клиент

Глава 9 Москва не сразу строилась

Глава 10 Про бейсбол

Эпилог

Примечания