Алексей Евдокимов

ТИК

Тайная История Кино

Разгромлена тайная секта киноманов

Подземелья под Парижем — огромные и разветвленные, как, собственно, в любом другом городе, который возводился из известняка прямо поверх каменоломен, строил метро и бомбоубежища, подземные ходы, темницы и еще бог знает что. Разведанные подземные залы и галереи тянутся почти двести пятьдесят километров. Вход в них, разумеется, запрещен. С 1955 года из соображений безопасности можно посещать только катакомбы, в которые в семнадцатом веке перенесли покойников с переполненных парижских кладбищ, и только с экскурсоводом, который демонстрирует могилы, привидения и прочее.

За порядком в подземелье наблюдает специальный отряд «спортивной полиции». Однажды отряд тренировался в Трокадеро, неподалеку от парижского Музея кино. Спустившись в подземелье через канализационный люк, полицейские обнаружили надписи «Стройка». «Посторонним вход воспрещен». Тоннель был оборудован камерой, настроенной на запись любого, кто к ней приближался, а также магнитофонной кассетой с лаем собак, призванной отпугнуть излишне любопытных.

Полицейских она, разумеется, не отпугнула. За этим тоннелем на глубине 18 метров под мостовой Парижа обнаружился огромный зал площадью четыреста квадратных метров. Он был вырублен в форме амфитеатра, по краям шли естественные каменные скамьи. В зале висел огромный экран и стояло профессиональное проекционное оборудование, также имелось множество фильмов.

При этом ни одной запрещенной, или порнографической, или экстремальной картины в коллекции не было — только фильмы нуар пятидесятых годов и некоторое количество сравнительно свежих триллеров.

«Мы не представляем себе, кто это, — заявил представитель полиции. — Там были свастики на потолке, но также были и кельтские кресты и звезды Давида. Мы не думаем, что это экстремисты. Какое-нибудь тайное общество или секта, может быть». Три дня спустя, по сведениям газеты «Гардиан», полиция вернулась в пещеру со специалистами-электриками, чтобы выяснить, откуда подземные кинофилы воровали электричество (или не воровали — может быть, они платили за него?), и обнаружила, что оборудование исчезло, все провода перерезаны, а на полу лежит записка: «Не пытайтесь нас найти».

С. Кваша. Газета. Ru, 9.09.2004

Человек страшней, чем его скелет.

И. Бродский

Внимание!

На данном сайте имеются материалы, могущие негативно сказаться на вашем психическом здоровье или по меньшей мере испортить настроение и аппетит. Многие из них включают сцены насилия, патологической жестокости, преступлений и сексуальных перверсий. Идеи, обсуждаемые на форуме, зачастую отличаются неполиткорректностью, вступают в противоречие с УК РФ, а местами укладываются в клиническую картину некоторых душевных расстройств. Просмотр сайта разрешен лишь в том случае, если вам уже исполнилось 18 лет, вы не состоите на учете в психиатрической клинике и являетесь полностью дееспособным гражданином. Автор сайта уведомляет, что все материалы, помещенные здесь, взяты из открытых источников, и предупреждает, что не несет ответственности ни за поведение пользователей на форуме, ни за возможные последствия для вменяемости юзеров и их веры в человечество. Если вы лояльный налогоплательщик, полезный член социума и пропагандист здорового образа жизни, если вы религиозный фундаменталист и поборник нравственности, если вы излишне впечатлительны и склонны к острым ситуационным реакциям — вам лучше покинуть этот сайт. Но если вы не верите в простые ответы и желаете странного, если вам снятся сны, более яркие, чем реальность, если вам знакомо притяжение края крыши и темной комнаты, а самое главное, если вы любите кино так, как люблю его я, — вам сюда.

Интро

1

Другое время, другое место.

Рига, май 1998-го

Поезд накатывал из глубины, быстро, тяжко, беззвучно: приближался, приближался, ПРИБЛИЖАЛСЯ — и почему-то никак не мог приблизиться, — в блеклом черно-палевом двуцветии древней пленки, в пыльном мельтешении каких-то крапинок-волосков, в шорохе и стрекотании допотопного проектора… Жуть, невыносимая, удушливая, была в этом движении — одновременно неостановимом и незавершенном: ничего не сделать, нигде не укрыться, но и невозможно дождаться неизбежного… — и я не выдерживаю, я ору и бьюсь — не выходит ни крика, ни рывка: я словно в какой-то вязкой среде, глотающей звуки, тягуче сковывающей движения, залепляющей все отверстия тела, — я дергаюсь сильнее и распахиваю глаза — чтобы разом ослепнуть, обо что-то чем-то пребольно удариться и куда-то провалиться: неглубоко, но ощутимо и гулко.

Замираю, зажмурившись. Осторожно прислушиваюсь к ощущениям. Ни черта не разобрать. Я лежу на спине, на чем-то твердом, шершавом и мокром… Полулежу, вернее: гудящий от боли затылок упирается в такое же твердое, плечам и локтям тесно (правый локоть, кажется, разбит)… ноги полусогнуты и распрямить их невозможно. Стрекот проекционного аппарата, жесткий шелест пленки по-прежнему слышны — и еще какое-то неровное шлепанье, плюханье, дребезг… Мокро. Как-то странно мокро — со всех сторон, но при этом я, кажется, не в воде… Брызги на лице. Холодно — меня даже трясет, кожа идет мурашками, — но при этом почему-то тепло. Точнее так: холод внутри меня, тепло снаружи. Через некоторое время ощущения теплого и мокрого соединяются, дополняясь звуковым рядом — это теплая жидкость льется на меня сверху, шелестя и шлепая по тому твердому, в чем я не могу распрямиться, затекая мне под спину и зад, но не накрывая.

Ничего не понятно еще и потому, что совершенно невозможно связно думать: черная непроглядная копоть висит внутри черепа, что-то в ней ворочается, ржавое, громоздкое, неподъемное, скребя, грубо тычась в виски острыми углами и наваливаясь изнутри на глазные яблоки.

Тихонько приоткрываю глаза: жесткий электрический свет. Далекий потолок. Несвежая, потемневшая побелка, набрякшая и сморщившаяся в углу от сырости. Раструб душа, мерцающий водяной конус. Это я в ванне валяюсь. Под работающим душем.

Ни-хре-на не помню.

Я не дома. А где? У Таньки? Нет. Да и как бы меня занесло к Таньке… Еложу обеими ладонями по бортикам. Справа вплотную — кафельная стена.

И сколько я так отдыхаю?.. Да порядком — судя по тому, как уже мерзну… И никого это не колышет, что характерно.

Шарю руками по себе. Ничего на мне нет. Ну, зато я не услышу, как Брюс Уиллис, что у меня вид человека, который спал в одежде…

Как башка-то болит, сука… А это что? Ага, мои трусы. В ванне. Мокрые, естественно. Н-да.

Рыба пила.

И ведь есть у меня страшное подозрение, что не только пила… Бережно обнимаю мокрыми руками влажную голову. Есть у меня страшное подозрение, что она же, д-дура, еще каких-нибудь… дубина… колес наелась… Хотя сколько уж было, на хрен, зароков себе дадено…

Нет, как пила — помню. Отчасти. Как у Петрухи на «пятке» начинали. Смотрели по видаку мой «Dark City». Причем уже начинали с «бодяги» — хотя обычно визиты «на точку» начинаются только после того, как все остальное выпито, а башлей ни на какой фабричный продукт не хватает…

Вода эта. Вырубить ее наконец. И вылезти. Хоть понять, где я все-таки…

Какое там — вылезти…

У кого-то же день рождения намечался. У кого-то полузнакомого. У Петькиного какого-то кореша. Этого самого дурака. Из ролевой тусовки. Как его, гоблина… хоббита… Башка-а-а…

В Юрмале он, Петруха говорил, гулял: кабак какой-то снял на Йомас. И решили мы — правильно — ломануться к нему всей шоблой. Потому что все уже были хорошо датые. Ибо, как говаривал в свое время Горшок, «сто грамм — не стоп-кран: дернешь — не остановишься»…

И куда-то мы, значит, всей шоблой ломанулись. На взморье? Никакого, однако, взморья в памяти уже не осело… Не, надо все-таки вылезать, сколько можно мокнуть.

К тому же — Тихо Браге.

Легендарный астролог Тихо Браге помер, как известно, от разрыва мочевого пузыря. Его, беднягу, приперло на королевском балу в процессе беседы лично с Рудольфом Вторым — и он не посмел прервать императора и отлучиться… И если я не хочу повторить его судьбу…

С третьей попытки сажусь в ванне. Опершись рукой о левый бортик, пытаюсь через него перевалиться. Тошнота подергивается, хочет наружу. Еле сдерживаюсь.

Да. Нет. Незнакомая какая-то хата. Ванная, во всяком случае, незнакомая. Совмещенный санузел. Так, вижу джинсы…

Ладно, раз, два… Бьюсь о бортик коленкой. Ледяная плитка. Шлепаю, капаю. Осторожно пробую дверь — заперта. Никаких звуков снаружи. О’кей, куда-то ломанулись — а вот что было дальше? Дальше… Дальше мозговое усилие порождает очередной спазм — и уже не в силах терпеть, я с жалобным звуком, внезапно навернувшимися слезами и просаживающей до промежности мгновенной болью вываливаю в очко невнятную бледную дрянь, какие-то прогорклые остатки.

Стоп. Тьфу. Мы поперлись на электричку… Тьфу. И на станции, на «Золитудке», кого-то встретили. Тьфу, м-мерзость… Кого-то встретили и в Юрмалу не поехали. То есть не все поехали. Но кого именно мы там встретили — хоть убей… Во. Тут начинаются пробелы. Blackout. Про это, между прочим, Феррара и снял. Бухал чудила, бухал — сам не заметил, как девку какую-то кокнул… так, по-моему, там было. Киношник некий. Вот, дескать, кино до чего доводит… Вырубаю, наконец, воду. Сколько ж ее натечь-то успело? Кель ор этиль вообще?

Кино…

Сердце молотит — часто, гулко. Сморкаюсь в раковину. Провожу ладонью по запотевшему зеркалу. Все равно почти ничего не видать. Обхватив руками костлявое, пупырчатое, мелко вибрирующее тело, переступая босыми подошвами, щурюсь на что-то малознакомое, малопонятное, полурастворенное в тумане. Тоже, блин, — кадр… Пошлый.

Откручиваю холодную — опять плюется душ. Где оно перерубается?.. А. Кто это из пацанов рассказывал, как однажды с бодунища, замученный сушняком, встал раком посреди опрятного газончика на заправке «Статойл» и принялся ловить разинутым ртом струйки из бодро вертящегося фонтанчика автоматической поливалки?..

Закрываю кран и снова к толчку — нельзя все-таки обращаться так с мочевым пузырем. Уф-ф-ф… Через вентиляционную решетку слышно, как визгливая старуха выговаривает плаксивому младенцу. Потом там у них что-то громко падает. Болбочет где-то телик. Утро уже, наверное. Как любит уточнять в таких ситуациях Горшок, «утро делового человека»…

В глубине квартиры просыпается мобила. Раз за разом курлыкает одну и ту же коротенькую музыкальную фразу. Три… Четыре… Не берут. Шесть… Семь… Упорный кто-то… Нет, не взяли. Тишина.

Может, оно и к лучшему? Так ведь и подмывает срыть отсюда по-тихому, ни черта не выясняя и не объясняя… Вообще, если честно, не нравится мне все это. Почему память напрочь отшибло? Никогда, по-моему, еще такого не было. Словно клофелином угостили. Рогипнолом…

От с-сука — джинсы изгвазданы… Да здорово как… Между прочим, на блевотину похоже… Воняет мерзостно — но чем, непонятно. Кажется, все-таки не блевотина… Натя-ягиваю штаны на влажную кожу. Шарю по карманам. Билет на маршрутку. Куда это меня понесло на маршрутке?.. Короткое движение под поверхностью — бульк, и все… только круги пошли: неприятное какое-то, тревожное не то послевкусие, не то предчувствие… Ладно. Разберемся…

Так, одежды моей тут, в ванной, больше нет — придется выходить в большой мир босиком и топлесс. В большом мире полутемно — но не потому, что не рассвело, а потому, что коридор глухой и узкий. Старый, видимо, дом. Точно — первый раз я в этой квартире.

Майка моя валяется перед дверью в ванную — как тряпка, ноги вытирать. Собственно, тряпка и есть. Весь перед в той же самой бурой пакости, что и джинсы. Или все-таки это у меня вышло так удачно себя облевать?.. С отвращением надеваю — че еще делать. Налево — темная прихожая, направо — залитая солнцем кухня. Очень хочется податься налево и, пока никто не заметил… Но привычка заставляет прошлепать на кухню — там могло остаться.

Щурюсь от прямого солнца: широкого, горячего, отскакивающего от бутылок. Да, блин, погуляли… А-а, с-собака! Это еще что?.. Мать твою. Осколки. До крови, черт… Посуду какую-то раскокали… Окно невысоко: второй, видимо, этаж. Громадные кусты сирени, незнакомый двор, мусорные баки.

…На столе — стакан с окурками. И тут же всплывает — очень четко, но вне какой бы то ни было связи с предыдущим и последующим: этот стакан, высокий, узкий — и поднимающаяся из него тонкая, ровная, идеально вертикальная струйка белого дыма. Мне еще как обычно подумалось: кадр!..

Опять звонит труба. Я стою, жду, ответят ли. Опять не отвечают.

…Ага, вот и остатки. «Рыгалия». Совсем остатки, граммов сорок.

Пекло убивает. Разлагается недоеденная закусь. Ну, с богом! Зажмуриваюсь, задерживаю дыхание… Торопливо запиваю из крана мойки. В ведре под раковиной весело блестят расковыренной фольгой пластинки от таблеток. Колеса, говорите?.. Пока люди по-прежнему занимаются сексом безо всякого разбору со многими незнакомыми партнерами и без всякого предохранения, одновременно экспериментируя с расширяющими сознание наркотиками, не заботясь о последствиях, я буду счастлив. Подпись: Остин Пауэрс. Вдруг неприятное ощущение возвращается — оно, оказывается, и не делось никуда, просто сейчас резонирует сильнее. Остервенело плещу себе в рожу хлорированную воду. На мгновение что-то приоткрывается — нет, не ухватить…

На белом пластмассовом кране — бурые мазки. Ковыряю ногтем. Опускаю взгляд на себя. Погуляли…

Шипя себе под нос, хромаю по коридору к прихожей — на стертом линолеуме остаются расплывчатые кровавые запятые. Так-так-так… Полуоткрытая дверь в какую-то комнату — и на ее пороге щедрая, узнаваемая, желто-коричневая, с протяжными веерными отростками, с аппетитными комочками лужа…

Оглядываюсь на входную дверь. Смотрю на дверь в комнату.

Делаю полтора осторожных шажка, стараясь не вляпаться. О-о, какой запашок… Еще шаг. Не знаю, что происходит сначала: я отдаю себе отчет, что пахнет не только рвотой, а чем-то еще — сильнее, как-то более сыро… душно… — или вижу… что вижу?.. Забрызганную стену, или лужу на полу комнаты — другую, гораздо больше, темнее… или то, что… кто… что на этом полу лежит — ничком… головой к двери…

Нет никакого шока. Точнее, никаких эмоций, тем более мыслей — я окостеневаю телом и сознанием. Стою на пороге, глядя на все это, мертво вцепившись левой рукой в деревянный косяк. Понятия не имею, как долго. Потом наконец отступаю обратно в коридор. Прислоняюсь спиной к стене, откидываю голову, стукнувшись затылком. Тела я не чувствую — только сердце корчится в вакууме. Чужая рука самостоятельно поднимается к животу, оттягивает майку, чужое лицо опускается, вглядываясь в засохшее бурое пятно на всю грудь и брюхо… и на джинсах спереди — то же самое… Кто-то уже прекрасно понял — что. Кто-то… Не я. Не я.

Часть первая

2

Она

Москва, январь 2006-го

— Короче! Буратино — это клон, — с ходу объявляет он не допускающим возражений тоном. — Клон Ленина!..

Это его первые (после «привет-проходи») слова. Ксения, готовая, вроде, к чему угодно — знакома с визави не первый день, — все равно моментально теряется и автоматически складывает на лице нечто вежливо-внимательно-ироническое, надеясь по дальнейшим репликам хотя бы определить: он все-таки стебется — или?.. Но продюсер Липченко говорит, говорит, говорит, избыточно интонируя, загребая руками воздух, непрерывно елозя всей подвижной востроносой рожей, то подаваясь вперед (едва не соскальзывая с табуретки), то откидываясь на холодильник, — минуту, две, пять, десять — и она чувствует, что все безнадежней вязнет в какой-то гипнотической заторможенности: до такой степени произносимое им вне любых категорий ее сознания.

…То есть Буратино — «их» Буратино, современный Буратино, — кажется, в буквальном смысле клон, генетический двойник… Ну да, Ульянова-Ленина Вэ И. Втайне от мира он воспитывался на секретной базе КГБ-ФСБ.

— Он ловит радиосигналы! — продюсер конвульсивно отмахивает одной рукой. — Он буквально сбивает взглядом самолеты! — другой. — Но… — тут Липченко вдруг осекается и затуманивается взглядом, — любви он не знает!..

На продюсере клетчатый сине-зеленый халат, распахивающийся на костлявой груди, где отсверкивают в буйных порослях сразу три золотые цепочки: с гимнастом, с чем-то еще и со здоровенным мутно-голубоватым камнем, похожим на самоцвет: четвертая цепь мерцает на мосластом запястье. Болезненный блеск светлых продюсерских глазок подозрительным образом гармонирует с гипертрофированной расхлябанной жестикуляцией — и каким-то задним планом сознания Ксения в который раз задается вопросом, на чем сидит ее заказчик, в который раз склоняясь к амфикам…

— …Мальвина — нимфоманка! — Липченко добрался тем временем до второстепенных персонажей. — Артемон — голубой! Пьеро — вообще импотент…

Это должно быть комедией. Молодежной комедией. Неким парафразом толстовской сказки в современных реалиях. Когда Липченко впервые вывалил на нее свою очередную идею, Ксения равнодушно отнесла ее на счет привычных продюсерских глюков (с ним это бывало: звонил ей в самое неожиданное время суток и ошарашивал чем-нибудь эдаким). Но чертов Буратино оказался на удивление цепким идефиксом.

Ксения не первый год варилась в этом, по-аксеновски говоря, «блядском бизнесе живых картинок», перезнакомилась со многими его деятелями и давно перестала удивляться чему бы то ни было. Но по-прежнему совершенно не способна была представить, как подобным персонажам удается выбивать под подобные проекты вполне серьезные суммы — у тех, кто это бабло заработал. И сколь бы условно последний глагол ни звучал применительно к российским реалиям, но ведь так или иначе наварил — САМ. Для СЕБЯ. А тут — вот это вот чмо. С Буратиной своим… (Вдруг всплывает какая-то древняя хохма: «Водка „Буратино“. Почувствуйте себя дровами!..»)

Но ведь удается же, блин, — и когда чмо предложило ей за сценарий двадцать штук баксов, причем треть авансом, Ксения, даже уже перед собой почти не комплексуя (более того — не без мазохистского удовольствия), деловито прикинула: две недели, «не приходя в сознание». Ну, три. К тому же ушлый Липченко намеревался воспользоваться ноу-хау авторов другой доморощенной молодежной га-га-медии, придумавших поместить действие в Гоа — и замечательно оттянувшихся там за спонсорский счет (экранный результат Игорь оценил так: «Это даже не детский лепет — это детская неожиданность»; Ксении из всего фильма запомнился только штабель североамериканских долларов размером 3x3x3 м). Липченко же нацелился на Ибицу — и Ксения всерьез надеялась вырваться «для освоения натуры» к испанским пидорам и торчкам хоть на неделю.

…И, естественно, получилось все ровно наоборот. Выяснилось, что ни три года сериальной практики, ни многократное кидалово со стороны деятелей полного метра так ничему ее и не научили: Ксения сама не заметила, как двинулась путем наибольшего сопротивления и сделала то, от чего давно старалась беречь себя пуще всего, — стала ДУМАТЬ. После беспрерывного двухмесячного мучения (так что и на Ибицу Липченко со своей кодлой полетел без нее) на свет родился результат противоестественного и невероятного сочетания совершенно маразматической идеи с качественным, вопреки всему, исполнением. Самое дикое, что у нее вышел приличный сценарий!.. Злобный, почти чернушный, смешной, замешанный на актуальных реалиях.

Разумеется, она, пуганая и ученая, скрупулезно согласовывала его с заказчиком не только на этапе заявки и синопсиса — но и слала Липченко по мере написания каждые пятнадцать-двадцать сцен. И неизменно получала добро. И чем дальше, тем больше тревожилась. Потому что выходило по меньшей мере пристойно — а ни на что пристойное в этой стране давно уже не было спроса (тем более в кино!). Потому что выходило неглупо — а Липченко был стопроцентный, хотя местами и милый, дурачище. Под конец она стала надеяться, что именно в силу дурости и амфетаминного энтузиазма он таки примет работу и, чем черт не шутит, даже остатние тринадцать штук заплатит… Поставила точку, «замылила» продюсеру готовый черновой вариант и получила бодрое приглашение к нему домой на проспект Мира.

И по прибытии — слова не успев сказать — выяснила, что два месяца парилась абсолютно впустую, что всеми липченковскими «добро» она (разумеется!) вольна распорядиться согласно народной идиоме, что присылаемый ею материал никто, видимо, даже не читал. Что как раз к окончанию ее работы продюсер, мыслитель, на хрен, наконец-то решил, о чем будет фильм. Родил. И к ее сценарию его сюжет не имеет никакого отношения. Совсем никакого. Ибо фильм будет о том, что Буратино — это клон. Клон Ленина.

…Когда мышцы лица, так и застывшего в любезной полуулыбке, отчетливо заболели, когда задергалось проклятое веко, она покосилась на часы: липченковский монолог длился уже без малого сорок минут. За все это время Ксения не издала ни звука — но никакой реакции от нее и не требовалось. Продюсер продолжал фонтанировать, перебивая сам себя, всхохатывая, вдохновенно домысливая на ходу, — Ксения давно перестала вникать в содержание «полива», лишь механически регистрировала, что все у него затевается, кажется, ради обладания золотом партии и в сюжете уже объявился Дзержинский. В принципе, делать тут давно нечего — можно вставать и уходить вместе с заботливо притараненной распечаткой. По крайней мере, с тринадцатью штуками она распрощалась еще на первой минуте липченковского выступления. Впрочем, с этого урода чего доброго станется потребовать назад аванс — ему, по всей видимости, пока в голову не приходит, что Ксения откажется воплощать всю эту «клонированную» ахинею. Причем воплощать — это она тоже уловила — уже не за тринадцать штук, а за шесть: половину Липченко решил оставить себе как автору идеи…

Она стряхивает, наконец, скисшую идиотскую лыбу и прихлопывает веко пальцем. Продюсер, однако, ничего не замечает — он как раз добрался до кульминации, разгоряченный, восторженно придыхающий, явно готовящий под конец какой-то сногсшибательный поворот. Она смотрит на него участливо.

— …И тут! — Липченко чуть подпрыгивает на табуретке и делает эффектную паузу… — И тут Дзержинский просыпается!!!

Московская зима, дотянувшая до середины. Перепачканные сугробы вдоль дорог, наледи на тротуарах; замызганные тачки, буксуя, швыряются грязными комьями, самоуверенные столичные тетки, по-куриному растопырясь, подхватывают полы дорогих шуб и несут их над черной слякотью. Яростно топочут входящие в подъезды, сбивая налипшую на обувь дрянь, чавкают размякшие в кашу упаковочные картонки у порогов киосков-стекляшек…

Смешно, думает Ксения, волочась через пробки на Новослободскую, к Ирке в «Собес», раздраженно дергая коробку передач. Вроде сколько уже было говорено себе, и понято, и принято к сведению… — и опять на те же грабли.

Чего тебе неймется? Что у тебя свербит? Что за мазохистская тяга заведомо бессмысленно напрягаться?..

(На самом деле все просто и почти физиологично. «Охота пуще неволи». Мозг — он по-своему тоже железа, и фантазия… творчество, на хрен… — вроде ее секрета. А против организма переть трудно. Ему ХОЧЕТСЯ!..

Ну и получается род интеллектуальной мастурбации. Бесплодной и унизительной.

Если продолжать аналогию — то я, наверное, извращенка. Странная моя натура желает не того, что принято и востребовано вокруг. И следование ей, натуре, — прямая дорога в маргиналы. Хочешь успеха в системе — преодолевай себя. Как бы ни было противно…)

…Желтые снегоуборочные ящеры. Вовсе уж нечеловечески раздувшиеся менты. Нервные гудки, толчея красных задних огней…

Да… Что да, то да — противно. Брезгливость одолевает. В чем себя ни убеждай, а уважать «все это», «всех их» — ну никак не выходит.

Когда Ксения только приступала к празднованию данного праздника жизни, пристроившись автором диалогов (одним из не то восьми, не то десяти; были еще несколько разработчиков сюжета и пара начальников всей сценарной бригады из двух десятков человек) на сто-с-лишним-серийное костюмное «мыло» про гусар и княжон, биг-босс «Художественного телеобъединения» — сериальной фабрики, где в разных павильонах со скоростью серия в день херачатся одновременно по нескольку «теленовелл», — знаменитый продюсер одного из главных каналов, маленький толстенький лысенький говорун, на полном серьезе втирал ей как-то, что возможностей для творчества и самовыражения (именно такими словами) в сериале ничуть не меньше, чем в кино. Причем в какой-то момент преданно заглядывающая ему в рот (она знала, как вести себя с Начальником Поучающим) Ксения поняла, что босс вовсе не канифолит мозги новой «зеленой» сотруднице, а совершенно искренне верит в то, что несет!..

Тогда до нее вдруг дошло, насколько начальник, работодатель, царь и бог ТУПЕЕ ее. Человек, учащий ее профессии, уверенный в своей власти над ее будущим, был самым обыкновенным, полновесным и очевидным дураком. Ничтожеством. И очевидность эта — вопреки неподдельному желанию Ксении перенять его систему ориентиров! — полностью систему оную нивелировала.

…Здорово подмораживает — внешняя мертвящая стылость воспринимается даже визуально, даже изнутри теплой машины. Густые белые хвосты мотаются за бамперами. Ранний закат раскрашивает заиндевевшие трамвайные стекла и протяжные султаны из повсеместных громадных труб…

В чем все-таки моя главная проблема? Почему я одна без конца напрягаюсь «на пустом месте»? Ведь почти никто совершенно искренне не понял бы моих заморочек!

Одно точно — дело тут не в наличии мозгов. Что — у Игоря нету мозгов? Да побольше, чем у меня. Не говоря об эрудиции. Но Игорь ведь не парится. То есть парится и еще как — только совсем иначе и по другому поводу. Хотя нет… Ни черта он не парится. Это он изображает. Не только перед другими — перед собой в первую очередь. Дабы был повод себя пожалеть, по шерстке погладить, за ушком почесать…

Все. Хватит.

…Она цепляется взглядом — и привычно шизеет. Растяжка поперек улицы: «Насилие в семье? Участковый — от слова „участие“! Звоните 02!» Да. Блин. Менты наши себя рекламировать любят и умеют. Хотя и бизнес старается не отставать (свежее с Ленинградки: «Гробы на ваш вкус!»). Участие… Они сами-то поняли, что написали?!

Никогда мне не освоиться в этом городе по-настоящему. И пытаться бесполезно… Ксения много лет искренне стремилась стать стопроцентной, «до кости мозгов», москвичкой — но до сих пор ее регулярно отбрасывало к той завороженной оторопи, с которой у нее ассоциируется (кажется, навсегда) «милый город, сердце родины моей» (здравствуй, здравствуй… жопа новый год). С тех пор ассоциируется, как в былинные незапамятные времена она въезжала в Москву на междугородном автобусе. Первым, что она увидела в окно, проснувшись с некоторого похмелья, оказалась то ли строящаяся, то ли перестраиваемая высотка, затянутая по всему фасаду громадным багряным транспарантом, на котором могучими белыми буквами значилось: «ЭТО ДОМ ПОМИДОР ЭТО ДОМ». Без знаков препинания.

После «Собеседника» помчалась в Сбербанк — в отделение, что там неподалеку, на Сущевской. Выдравшись откуда, вдруг обнаружила, что проголодалась. Вообще-то аппетит у нее неважный, совсем, можно сказать, никакого, на кофе живет (зато килограммы с калориями… килокалории… считать не надо) — а тут на тебе. Ксения мысленно прикинула дальнейшую диспозицию, нахмурилась на часы… Стоит где-нибудь перехватить, неизвестно, когда еще получится.

Тут же, впрочем, через дорогу, сыскалась и кофейня, как бы итальянская: некая «Торт-а-рула». И насчет потрескать там был порядок — томатный суп с креветками, по крайней мере, оказался выше всяких похвал. Даже жалко было отвлекаться на телефон между каждыми тремя ложками. Хотя после очередного звонка — с номера, распознанного, но не узнанного определителем, — Ксения, поговорив и ткнув красную клавишу, на добрые полминуты застыла, бессмысленно пялясь в остывающие густые остатки… крутя мобилку на пластмассовой столешнице…

УБЭП, механически повторила она про себя, словно пробуя на вкус (было не то что невкусно — несъедобно, как гравийный голыш). УБЭП. Самое, говорят, коррумпированное из всех ментовских ведомств… Почему-то все ихние аббревиатуры — как демонологическая номенклатура. Оглавление какого-нибудь «Лемегетона». УБНОН, герцог ада… Впрочем, логично.

Она внимательно прислушалась к себе. Беспокойство было, конечно, — но нормального, дежурного градуса. Любому бы стало не по себе от предложения (пусть и безукоризненно вежливого) наведаться в Управление по борьбе с экономическими преступлениями. На Люсиновскую, 44. «Ответить на несколько вопросов»…

Помедлив еще чуть, невидяще глянув через высокое окно на закутанных торопливых прохожих, она осторожно, вдумчиво, то ли преодолевая себя, то ли боясь впопыхах оплошать, вновь взяла телефон, нашла в памяти номер, нажала зеленую кнопку, приложила трубку к уху. Один гудок и нетерпеливое «да».

— Это я, привет. — Она старалась, чтобы тон был совершенно нейтральным.

— Ну?

— Мне тут звонили только что…

3

Очень у нас все хорошо. Хорошо живем. В нашей стране Эр Эф. Богато и праздно. И это не аутотренинг и не пропрезидентская пропаганда, а объективный факт. Запросто доказуемый.

Потому что у нас все снимают кино.

Это топовая мода уже второго — если не третьего — сезона подряд: и все, похоже, только начинается. Это же так престижно нынче. Это отличный повод пропиариться и серьезная имиджевая акция. Возможность, загнув пальцы, одновременно расписаться если не в повышенной духовности, то по крайней мере в некоей культурной элитарности. Да в конце концов, нехило — при удачном раскладе — заработать!

Год от года бюджеты все толще, понты все круче, а прокатные сборы все выше. Что неопровержимо свидетельствует о наличии свободных денег в стране и свободного времени у граждан (в сочетании с лишним, опять же, баблом)…

Правда, кино у нас получается очень плохое. Даже поразительно, до какой степени. За ре-едким исключением. По Игоревой дефиниции — в лучшем случае детский лепет… Но качественный критерий у нас нынче не то вовсе упразднен, не то игнорируется по какому-то негласному патриотическому соглашению: сам себя не похвалишь… Так что сами себя снисходительно нахваливаем в СМИ, ежегодно прогнозируя неминуемый (в этом уже году!) качественный перелом, во всю глотку промеж себя пиаримся и главное — сами все это хаваем, причем в охотку. Народ мы невзыскательный. Чай, не баре.

Свое — и впрямь — кино: во всех смыслах.

Хотя Ксения давно и целенаправленно удерживает себя от оценок и обобщений, в свое время с Игорем, треплом редкостным, она, принявшись как-то под его влиянием «тележничать», выдала, что нынешнее русское синема до странности буквально отражает происходящее со страной в целом. Оно столь же второсортно, как все, что делается (причем далеко не только в смысле «производится», а вообще — совершается) в России; оно так же провинциально: провинциально-самодостаточно и провинциально-самодовольно. Оно внезапно разбогатело по тем же самым случайным и посторонним причинам, что и «путинские закрома», причем богатство его — как и пресловутая нефтяная стабильность — не то что не спешит конвертироваться в цивилизованность: наоборот, окончательно «консервирует» убожество.

…Если уж совсем точно… — Ксения снимает руки с баранки и трет лицо, — кино отражает реальность даже не столько страны, его смотрящей, сколько столицы, его снимающей (во всяком случае спонсирующей). И не столько итоговый продукт — отражает, сколько процесс. Варка. Это, как убедилась Ксения, такая Москва в степени…

Она смотрит на часы, берет телефон:

— Фим? Вы уже? Я скоро, я в пробке…

…Поскольку даже в данном гротескном городе, мировом чемпионе по судорожному бесплодному ерзанью, дутым претензиям и тотальной безответственности, ни в одной другой сфере человеческой деятельности не совершается такого количества бессмысленных физических, финансовых, организационных и так сказать интеллектуальных движений, не затевается столько заведомо неосуществимых проектов, нигде не берут на себя так много, не сулят столь щедро — и в мыслях при этом не держа отвечать за базар и выполнять обещанное. Ксения, разумеется, знает, что во всем мире кино — самый суетливый и необязательный бизнес, но специфически киношная наглая халявность в сочетании со специфически расейским хамски-разудалым похуизмом дают совершенно неописуемый результат. Ее, скорее, поражает, как при подобной концентрации жульничества и раздолбайства наша киноиндустрия вообще умудряется доводить фильмы до проката. Впрочем, фильмы эти в подавляющем большинстве столь беспросветно-беспомощны, что малейшее беспокойство по поводу неубывания энтропии сразу пропадает.

Это — как раз то, что нужно. Гораздо хуже любого банковского дела, любого паразитарного посредничества, любой чиновной коррупции — ни в одной из этих энтропийных молотилок участие интеллекта и творческий подход изначально и не предполагаются. Кинобизнес же с его миллионными оборотами — не только один из крупнейших в стране коллекторов денежно-каловых масс, но и одна из самых эффективных фабрик по выхолащиванию ума и таланта. Никуда более разнообразные гонористые гуманитарии не лезут столь массово (учитывая гонорарные ставки) — и нигде их так же быстро и эффективно не превращают в поставщиков мусора… Нет, в профессиональных приоритетах я не ошиблась, с усталой злобой непонятно в чей адрес думает Ксения, проезжая — проползая — Настасьинский переулок и высматривая, где припарковаться.

Правда, в большом кино у нее до сих пор не очень выходит зацепиться. И сколько раз вроде все было на мази, и контрактов сколько было подписано — а в итоге… Она вспоминает Липченко (словно не пару часов назад бред его выслушивала, а по меньшей мере неделю) и настроение совсем падает.

К счастью, существуют сериалы. И как существуют!.. Больше десяти тысяч часов показали, по статистике, только главные каналы в минувшем году. На сериалах Ксения поднялась, благодаря им в значительной мере сумела сориентироваться в реальности. Ради них и ломится сейчас, в восьмом часу, механически, с интонацией мантр матерясь, в это «Ле гато».

Кабак рядом с Театром Станиславского, в квартале от Пушки. Заведеньице любимого Ксенией типа: дорогое, понтовое, не столько стильное, сколько претенциозное. Модное у всяческой отморози с разной степенью около-, квази- или впрямь богемного уклона: от по-московски лихорадочных варщиков и терщиков из разнообразных театрально-киношных шобл до откровенных упырят в костюмчиках-галстучках-очочках, полагающих себя, вероятно, тоже не чуждыми эстетической продвинутости… Здоровенное, с проходами, поворотами, залами и лестницами, и, конечно, битком набитое: еще не сразу и найдешь своих «контрагентов»…

А вот и они, родимые. Сидят такие два толстяка. Один — старый знакомец Фима Скоков, журналист-писатель-телезвезда, тридцати-с-полтиной лет жизнерадостнейший пузырь, как выражался в позапрошлой жизни Гоша: «врун, блядун и хохотун», подобно Ксении — кандидат в сценаристы. Второй — на десяток лет старше, Саша Дуплевич — «мотор» всего проекта. Театральный художник с мировой репутацией, из тройки крутейших в России: лысый, бородатый, немаленький, в цветастом неимоверном свитерке с пальмами-слонами. Излагает. Делится. Вербует — то есть «дает шанс». Как же они все-таки любят монологический жанр! И неутомимы в нем, что твой Фидель… И все фонтанируют творческими идеями. Причем идеи — как на подбор…

Это тебе, впрочем, не Липченко с Буратиной. Это будет сериал «последнего поколения»: одновременно с патриотизмом, с приобщением к высокому, с мелодрамой и клубничкой. Разом. Сериал о любовных историях наших классиков. Точнее, об адюльтерах наших классиков. С погружением в нюансы-детали (Дуплевич делается особенно азартен) ихних ориентаций и перверсий. «Вы же в курсе, с чего на самом деле начался Серебряный век? С того, что лесбиянка Гиппиус не дала педерасту Дягилеву!..» Нет, все-таки от Липченко (Пьеро-импотент, Мальвина-нимфоманка) он мало чем отличается — точно такое же Буратино…

Ксения, снова ощущая, как немеет от застывшей неестественной гримасы лицо, опускает взгляд в кофе, невзначай оглядывается. И официанты тут, понятно, нагловато-холуеватые… На галерейке второго этажа блондинка в вечернем тряпье поскуливает в микрофон.

…И это их общее, уверенно-пренебрежительное: все схвачено, и бабла до того самого, и люди давно подписаны (одну серию уже строчит Квирикадзе, причем долго набивался)… У них так у всех. Всегда. И такие они, мать их, все корифеи… деловары…

Кстати, о деловарах. В их теплой компании пополнение. Господин продюсер прибыли. Очередной. Всем продюсерам продюсер. Двадцати восьми лет, ровесница Ксении, девка с самопародийной овощной фамилией Репко. По первому впечатлению (джинсовая мини-юбка, красные высокие сапоги, бубсы вываливаются из маечки) уличная блядища, по второму (села, коленками взмахнула, зазывно обморгала господ офицеров) тоже… Однако Ксения знает, что овощ сей активно делает за международный бизнес, башлями ворочает немереными, имеет собственную фирму, резиденцию в Ницце (!), сам же, оборотистый до умопомрачения, живет в самолете…

Господи, что за паноптикум… Пандемониум. Ксения еще раз втихаря оглядывает переполненное, галдящее, дымящее, нагло ржущее пространство. Точно ведь — локус инфернус…

Тут вдруг наверху, у подвывающей блондинки, что-то происходит с аппаратурой, глючит какой-то усилок — происходит мощный и неожиданный акустический удар… Ксения, получив без предупреждения по барабанным перепонкам, ничего еще, разумеется, не поняв, рефлекторно втягивает голову в плечи; в голове мелькает: взрыв? теракт?.. И она даже успевает испытать острое злорадство при уже не вполне, к сожалению, серьезной мысли, что окружающих сейчас разнесет в кровавую вермишель…

А ведь если бы… — то и меня бы… С ними… Здесь… Что ж, вышло бы символично. До навязчивости.

В духе плохого сценария.

Покончив, наконец, с «деловой» частью, она перезванивает Андрюшке — тот уже прореза́лся во время полуторачасового без малого (во силен бродяга!) моноспектакля Дуплевича, но Ксении пришлось сбросить звонок… Нет, я уже, кажется, всё. (Неужели всё? Поверить не могу… Вспоминай! Да нет, вроде действительно всё.) Давай. Ты где? Я? Там-то. Можно в «Синдбаде» — да, как раз недалеко. Ну подгребай, я буду в течение получаса.

В «Синдбад» Ксения еще с Игорем ходила более-менее регулярно: кормят вкусно, и в самом центре. Под вечер, правда, напряженка с местами… Нет, один столик таки имеется свободный. Ксения садится (оседает умученно), вдыхая кальянный сибаритский аромат, — и максимум через пять минут объявляется Андрюшка. Словно в насмешку над ней — свеже-глянцевитый, безупречный и боеготовый, как только что распакованная дорогая бытовая техника. По своему обыкновению. И по обыкновению всем видом словно насмехается над ближними. Необидно, незло и даже с симпатией. Хотя и не без превосходства.

Клюнул в щеку, заглянул в глаза, за руку тронул: «Ну ты как? Устала?..» — участливо, но мимолетом, и сразу меню поддел, ртутно-живой, ртутно-блескучий и ртутно же увертливый. Впрочем, ртуть металл тяжелый, а чем Андрюшенька наш Ксению попеременно то восхищает, то раздражает — эдакой эльфийской своей легкостью. Ну, или легковесностью. «Непа́рочностью».

В этой породе — к которой, она знает, ее явственно тянет — Ксении тоже видится что-то специфически московское. Все-таки в очень сытом и самодостаточном биоценозе надо сформироваться, чтобы уверенность в себе столь плавно переходила в уверенность в окружающем: в том, что оно справедливо, закономерно и незыблемо. Причем в них, в этих «богемных и буржуазных» обаятельных оптимистах, начисто ведь отсутствует какое-либо натужное самоутверждение. Они совершенно искренне милы и доброжелательны — и совершенно искренне не привыкли иметь дело с проблемами. Невезение для них всегда — досадная случайность, а отнюдь не одно из условий игры.

А разве неправильно? — Только не для этой страны. — Значит, живя в ней, в стране этой, лучше уподобляться мрачному гоблинью: просто потому, что таково большинство ее населения? — Нет. Но нельзя жить так, словно творящаяся в ней, в ТВОЕЙ стране, жуть тебя никоим боком не касается. — Но их… ВАС! ВАС! она действительно не касается! — Вот в том-то и засада…

Интересно, что я на них «ведусь». По принципу притяжения противоположностей? Уж меня-то, пожалуй, никто легким человеком не назовет. Тем более — жизнерадостным. Впрочем, я ведь и не москвичка. Генетически, по крайней мере…

Игорь ведь тоже — из них. При всей своей готовности скроить плаксивую рожицу — водоотталкивающий слой на нем как на «экстремальной» одежке… Тот же ясный комсомольский взор в сочетании с блудливой улыбочкой… Ладно. Только не о нем сейчас. Только не сегодня…

Ага, ну вот и знакомые… Конечно. У них всюду знакомые. На каждом углу и в каждом кабаке. Ксения в данный момент прекрасно бы обошлась без большой компании — и Андрюшка, понимая это, успевает извиниться глазами: я, дескать, не виноват, но раз уж встретились…

Не просто знакомый — Ксенин землячок. Мало того — полуколлега. Питерский кинокритик, некто Илья Ломия, он же Лом. Черняво-залысый коротыш при бородке; щедрая и довольно, в общем, приятная улыбка — демонстрирующая почему-то отсутствие одного клыка. И девица его — молодая, лупоглазая и совершенно, кажется, безмозглая.

Разумеется, Ксению представляют как Ксению Петербуржскую. Разумеется, сначала шутят на тему взаимоотношений двух столиц. «Петербуржская» в очередной раз воспроизводит байку тридцати-эдак-летней выдержки (она забыла, от кого слышала ее сама), из репертуара покойного коллекционера Леонида Талочкина. О том, как шел он по летней застойной Москве и встретил тяжелопохмельного художника Владимира Немухина. В шлепанцах и с бидоном. В поисках пива (каковое тоже, как это дико теперь ни звучит, было тогда дефицитом). «Пиво в „Эрмитаже“ есть», — напутствует его Талочкин, подразумевая, конечно же, «Эрмитаж» в Каретном ряду. А спустя пару дней слышит от питерского знакомого, что надысь на Дворцовой площади был замечен Немухин в тапочках, интересовавшийся насчет опохмела…

Дальше — хуже. Начинается разговор о кино. Ксении на ум приходит другая неновая хохма: про гинеколога («За что вы девочку убили?..»). Илья осведомляется, не посещает ли Ксения сайт «Синефобия.ру». Не посещает. А что это за сайт? Илья рассказывает о русском киноманском ресурсе, где на форуме эрудиты и энтузиасты занимаются странным делом: выстраивают некую тайную историю кино. Конспирология, что ли, опять? Ну, скажем так, пародийная.

Андрюшка, дохлебывая чечевичный супчик, поглядывает с заинтересованным непониманием.

— А почему — «фобия»? — спрашивает Ксения.

— В смысле — поосторожнее с ним… С кино, — Илья хмыкает, прикладываясь к кружке нефильтрованной «Балтики». — Оно ведь — шутка, как известно, мистическая. Причем не по-доброму мистическая…

— Серьезно? — Андрюшка азартно стягивает мясо с подобугленного деревянного шампурчика.

— Почти. Вот Ксения подтвердит. Слишком буквально иногда снятое на пленку повторяется в реальной жизни… Или, скажем так, отыгрывается.

— Шэрон Тейт… — кивает Ксения.

— Брендон Ли… — кивает Илья. — Кристофер Рив…

— Этот парализованный, что ли?.. — Эндрю жизнерадостно макает аккуратно отчлененный кусок говяжьего языка из мясного ассорти в плошку какого-то ихнего восточного майонеза. — А в чем мистика?

— Ну он же самый известный из кино-Суперменов… — обтирает усы Илья. Оглядывается на свою девицу, покорно поясняет: — Комиксовый Супермен, — быстро чертит пальцем в воздухе латинскую S, — он же, в отличие от всех прочих коллег, наделен буквально всемогуществом. Вплоть до время вспять повернуть и людей воскрешать. С явным замахом сами понимаете на чьи прерогативы… Кристофер Рив прославился, сыграв эту роль в фильме 1978 года, ставшем коммерческим суперхитом, и в трех сиквелах. А в 1995-м Рив упал с лошади, сломал позвоночник и девять лет, пока не помер, провел полностью парализованным. Едва шевеля одним пальцем и нечетко бормоча.

— Всемогущий, да?.. — смотрит Ксения на Андрюшку. Она вдруг очень четко вспоминает, как в свое время на эту — то есть буквально — тему разливался Игорь…

Флэшбек. Питер, июнь 2003-го

Ничего белого в этой белой ночи не наблюдалось — Ксения покосилась в окно, — темень и темень. Но воздух оттуда сочился славный: теплый, свежий, пахнущий недавним недолгим дождем.

— …С кино… — Он сделал глазами что-то вроде: «ну ты, мать, скажешь тоже». — С кино все совсем непросто, — внезапно заговорщицки подмигнул. — По краю, можно сказать, ходим…

Ксения сидела с ногами в кресле, обхватив колени руками, уткнув в них подбородок и следя исподлобья, как Игорь изымает — чпок! — из горлышка пробку, заливает на треть стакан, взбалтывает его задумчиво — все с эдакой барменской (непроизвольной, скорее всего) рисовочкой.

— Точно не?.. — он перехватил ее взгляд и, ехидно улыбаясь, потряс бутылкой. Там был кизиловый «Арцах», спецом купленный — за дикую цену — в армянском магазине «Арарат» близ метро «Достоевская» (Игорь, московский сноб, любил потешаться над здешней топонимикой: «Станция „Достоевская“. Следующая станция — „Кафкианская“»…). Прозрачная жидкость пятидесятиодноградусной крепости — ацетоновый ее запах Ксения чувствовала даже в полутора метрах.

— Че, и разбавлять не будешь? — вяло осведомилась она.

— Еще не хватало продукт портить!

Пижон он все-таки был невыносимый. «И пью все, что горит лучше навозной жижи». Но предпочитаю — экзотическое, изъебистое и за несусветные бабки… Когда-то Игорешенька и при ней любил пускаться в небрежно-профессиональные рассуждения о том, например, что японцы — единственная нация-неофит в производстве виски, чьи pure malt’ы вполне, вполне на уровне иных хайлендов… — но уж от этого Ксения его отучила быстро.

— Так чего с кино? — Она зевнула и развалилась в кресле: откинула голову на спинку, забросила за нее одну руку, а оба колена — на подлокотник. Хрупнула голеностопом, пошевелила пальцами на приятно гудящих от усталости ногах.

— Не, шутки шутками, — пригубив, он поставил стакан на стол и, привалившись к последнему бедром, смотрел, ухмыляясь глазами, на Ксению, — но местами и правда же такое ощущение, что кто-то там, — он поднял взгляд к потолку, — или, может быть, там, — попинал пяткой паркет, — подобно основоположнику, полагает его важнейшим из. И, — осклабился, — прилежно цензурирует… Да из совсем свеженького! — Он оживился. — Ты не в курсе, как сиквелы-то «Матрицы» эти несчастные снимали?

— Пробуксовки там у них какие-то дикие были… Помер по ходу кто-то… — Она рассматривала Игоря нарочито-внимательно. Так они и елозили друг по другу глазами. — Только мистика тут при чем?

— Ну как! — Он глотнул хачевского пойла. — После успеха оригинального фильма братцев Вачовски переклинило — и оба сиквела, снимавшихся, как ты знаешь, одним куском, они решили делать уже не киберпанковскими боевиками, пусть и с подтекстами, а вот так вот в лоб — религиозным откровением. Причем Ривз-Нео превратился в некоего нового не то мессию, не то творца…

— Я слышала…

— Ну вот. И начинают они снимать… Не против?.. — Он помахал зеленой пачкой «More». — То есть даже еще даже начать не успевают — когда в утробе матери за три недели до рождения умирает дочь Ривза, первый его ребенок. У сестры Ривза диагностируют быстро прогрессирующую лейкемию… — Игорь открыл окно шире и подвинул к себе пепельницу. — Только начинаются съемки — сам Ривз разбивается на мотоцикле, выживает (говорят, чудом), но ломает в нескольких местах ногу. Съемки приостанавливают. И тут его, Ривза, подружка, Дженнифер Сайм, так и не оправившаяся от депрессии после смерти неродившейся дочери, врезается, нанюхавшись, по всей видимости, коксу, на своем джипе сразу в три припаркованные на стоянке машины. Гибнет на месте…

Излагал гад по обыкновению артистично — Ксения не могла не оценить. И ведь чешет как по писаному: его памяти на факты и цифры она поражалась всегда.

— …Съемки возобновляют — и сразу же Тринити, Кэри-Энн Мосс, прямо на площадке получает травму от того, что бутафорский нож в руках ее противника вдруг оказывается настоящим. Через десять дней она же ломает ногу…

— Стойкий они народ — если все равно не бросили свою затею…

— Бабки! Такими деньгами не шутят, Белкин. Съемки опять возобновляют — но через несколько месяцев эта самая Аалия, певица или кто она там, игравшая одну из второстепенных ролей, попадает уже в авиакатастрофу. Из девяти пассажиров «Сессны», на которой она разбилась, летя с Багам, не выжил никто. Через месяц у Глории Фостер, «Оракула», делается внезапное и совершенно необъяснимое с медицинской точки зрения обострение сахарного диабета — угадай с каким итогом? — Он размял в пепельнице остаток тонкой сигаретки.

— Летальным. Знаю.

— Ну так какая тебе еще мистика нужна?.. — Игорь присел на подлокотник ее кресла. С одной стороны оголтелый синефил, с другой азартный любитель всяческих «очевидных невероятностей», с третьей эрудит, с четвертой трепач («автопогрузчик», как формулировал некогда Гоша), такого рода истории он мог травить часами — вроде как реальные, но не только связанные с кино, а и разыгранные по его законам.

— М-м… — Ксения отстранилась. — Перегаром от тебя несет… — Вывернувшись из-под его руки, села на другой подлокотник. — А ты что, действительно когда-то байку писал про киношных и настоящих маньяков? Про то, как они друг друга копировали?

— Откуда ты знаешь? — Он протянул руку к ее плечу, но она дернула им отрицательно.

— Да кто-то как-то обмолвился, не помню…

— Ага. Писал, — утвердив поджарый зад на ручке кресла, балансируя верхними конечностями, Игорь осторожно подтянул ноги и сел на ней по-турецки. — Сильно давно, правда. И она все равно не вышла.

— Чего?

— Обанкротился как раз журнальчик. Был один такой. Глянцевый…

Она соскочила на пол, демонстративно морщась от сигаретной вони, подковыляла вразвалку к окну. Перегнувшись через подоконник, высунулась по пояс наружу. В темноте орали пьяные гопники. «Трехсотлетие»… — подумала невпопад. Все серьезные люди сейчас в Питере. Путин в Питере (а ведь это и правда, видимо, его кортежик пронесся вчера вечерком по Каменноостровскому). И мы — в Питере… Ксения качнулась обратно, развернулась к Игорю:

— Что — действительно копировали?

— Ха! Там такие истории были…

— Расскажи. Про маньяков.

— С патологоанатомическими подробностями? — Он оскалился провокационно.

— Желательно.

4

Cinephobia.ru

Форум

Тема: Тайная история кино

«…Мы зашли в мазанку. Я включил свет и, как только закрыл дверь, — сразу навалился на нее, подмяв под себя, повалив на пол, стал срывать одежду. Девочка испугалась, закричала, а я стал зажимать ей рот руками. Ее крик возбудил меня еще больше. Хотелось все рвать и трогать. Она хрипела, а я ее душил, и это приносило мне какое-то облегчение…» Так Андрей Чикатило, самый знаменитый советский маньяк, описывал первое из совершенных им убийств — в декабре 1978 года.

С тех пор и по ноябрь 1990-го в основном в Ростове и Ростовской области Чикатило замучил 53 человека (только по версии обвинения): мальчиков, девочек, девушек. «…Множественные колото-резаные повреждения лица, живота и наружных половых органов, — это из акта о судебно-медицинском исследовании трупа одной из его жертв, — девять колото-резаных проникающих слепых ран живота с повреждением тонкого и толстого отделов кишечника, полное отсечение части кишечника и частичное удаление его из брюшной полости… Два из этих повреждений образовались в результате многократных (не менее 18–20) погружений клинка с его вращением вокруг оси под разными углами… Одна колото-резаная рана правой глазницы, две колото-резаные раны правой ушной раковины. Резаная рана языка с полным отсечением его кончика…»

В 1990-м Чикатило задержали. Судили, дали «вышку». Расстреляли вроде бы в 1992-м — но невнятность официальных данных на фоне расплодившихся слухов породила самые дикие версии насчет конца маньяка. Итальянский журналист Давид Гриеко, присутствовавший на суде над ростовским монстром, на полном серьезе настаивал, что того продали на Запад — «в поликлинику для опытов».

Позже Гриеко написал книгу с самопародийным названием «Коммунист, который ел детей», а еще позже снял художественный фильм с Малкольмом Макдауэллом и не менее анекдотическим наименованием «Эвиленко» (от английского evil — «зло», — трансформированного в псевдоукраинскую фамилию) — совсем, впрочем, не юмористического содержания. Книга — о самом Чикатило, кино — «по мотивам»…

Так… На интересную, однако, их фактурку потянуло… Виталь несколько раз резко развел руки на уровне плеч, повращал головой. Потянулся за пивом, хлебнул.

Между прочим, автором «малявы» значится некто John Doe — с аватаркой в виде Кевина Спейси в роли одноименно-безымянного маньяка из фильма «Семь». Так что все логично. Новичок (регистрация: Dec 2005), но видный активист: 31 сообщение за неполный месяц.

…Правда, фильм, где ростовский маньяк выведен под собственным именем, — телевизионный — в Америке сделали еще девятью годами раньше, в 1995-м: в «Гражданине Икс» («Citizen X»), снятом Крисом Джеролмо по книге Роберта Каллена, сыграли не кто-нибудь, а Макс фон Сюдов и Дональд Сазерленд (в роли Чикатило — Джеффри Де Манн).

Впрочем, не только кино любило Андрея Романовича — но и он его: «…В извращенных сексуальных проявлениях я чувствовал какое-то бешенство, необузданность, не мог контролировать свои действия… Это давало мне уже не половое, а психическое, душевное успокоение на длительный срок. Особенно после просмотра видеофильмов, где показывают извращенные половые сношения и всякие жестокости, ужасы…»

В этом смысле Чикатило можно назвать почти буквальным советским аналогом знаменитейшего американца Роберта Теодора (Теда) Банди, с 1974-го по 1978-й зверски убившего в разных штатах (предварительно, как правило, изнасиловав) три с половиной десятка девушек и казненного на электрическом стуле в 1989-м (в историю вошла якобы произнесенная кем-то у стен тюрьмы в день его казни фраза: «Граждане, выключите ваши кофеварки — сегодня вся электроэнергия понадобится здесь»).

Как и педагог и инженер из Ростовской области, юрист и психолог из Сиэттла был образован, контактен, имел «высокую маску нормальности» (был социально адаптирован и не производил впечатления «странного»), легко знакомился с будущими жертвами, которые часто шли с ним добровольно; его тоже несколько раз безрезультатно задерживали (причем Банди даже ухитрился в лучших кинематографических традициях дважды (!) бежать из-под ареста); а еще он неоднократно фигурировал, уже «пост мортем», на экране. Заочно, допустим, — в триллере Джона Эмиела «Имитатор» («Copycat», 1995), в качестве главного и заглавного героя — в биографическом художественном фильме «Ted Bundy» («Потрошитель» в российском видеоварианте) Мэттью Брайта (2002)…

Сто пудов, этот (эта?) Джон Доу полагает себя крутым знатоком реальной и киношной жути. Но — Виталь хмыкнул — «Синефобия» не место, где можно выпендриваться безнаказанно: на данное его сообщение некий Ник не замедлил откликнуться подчеркнуто подробной справочкой в эдаком любезно-покровительственном, для «чайников», тоне:

Если уж на то пошло, самым «киногеничным» из реальных маньяков — по крайней мере, нового времени — считается Эдвард Теодор Гейн, он же «Плейнфилдский вампир», он же «Висконсинский волк». Хотя количество наверняка совершенных им убийств — два (подозревали «волка», правда, еще в четырех — но никаких доказательств тому не нашли) — в случае Гейна вообще, строго говоря, не позволяет применить к нему классическую дефиницию serial killer’а: серию констатируют после третьего трупа. Но дело данного извращенца-душегубца получило в конце 50-х годов прошлого века такую огласку и изобиловало такими подробностями, что именно Эд Гейн вдохновил создателей сразу трех по-своему культовых триллеров разных эпох и «пошибов». Сделавшись прототипом, соответственно, трех знаковых кинофигур.

Во-первых, Нормана Бейтса, сыгранного Энтони Перкинсом в «Psycho» (1960) Альфреда Хичкока — самом, возможно, знаменитом фильме мэтра и точно самом знаменитом «маньячнике» своего времени, этапном для жанра. Во-вторых, Кожаного Лица, монструозного «дружбиста» (по Довлатову: «Дружбист я — на „Дружбе“ работаю») из культового трэша Тоба Хупера «Техасская резня бензопилой» (1974), оставшегося символом категории «В» на все времена. И в-третьих, транссексуала-свежевателя Джейма Гамба по прозвищу Буффало Билл из «Молчания ягнят» (1991) Джонатана Демме — ленты, не только явившей публике лучшего экранного маньяка в истории (Ганнибал Лектер в исполнении Энтони Хопкинса), не только ставшей первым и единственным хоррором, получившим всю «титульную» пятерку «Оскаров», но и вообще канонизировавшей этот несолидный жанр в искусстве.

А реальная история была такая. С 1947 года в безлюдных окрестностях Плейнфилда, штат Висконсин, стали пропадать люди: 8-летняя девочка, 15-летняя девушка, двое охотников. В 1954-м исчезла Мэри Хоган, немолодая владелица паба в соседнем с Плейнфилдом городке: на полу заведения нашли гильзу от патрона 22-го калибра, а следы крови, указывавшие на то, что тело волокли, обрывались на автостоянке позади паба — который не был ограблен.

16 ноября 1957-го помощник плейнфилдского шерифа Фрэнк Уорден заехал в скобяную лавку своей матери Бернис, чтоб отвезти последнюю домой. Он обнаружил, что магазинчик пуст, причем входная дверь заперта, а задняя открыта. Пропал кассовый аппарат — факт ограбления казался очевидным. Фрэнк вызвал начальника и принялся осматривать помещение. Он обнаружил следы крови и скомканную недописанную квитанцию о покупке литровой бутылки антифриза. Помощник шерифа вспомнил, как накануне о продаже антифриза с Бернис договаривался ее постоянный клиент Эд Гейн, которого в округе хорошо знали и держали за безобидного дурачка.

Фрэнк с шерифом Артом Шлеем поехали к Гейну на соседнюю ферму — Эд, тихий 51-летний бобыль, жил там на государственную пенсию, пользуясь эйзенхаузровской программой консервации сельскохозяйственных земель, колеся по округе и подрабатывая у соседей. Ферма была пуста, но «форд» Гейна скоро обнаружили на соседском дворе — только что поужинавший Эдвард спал в кабине.

Фрэнк накинулся на того с криком: «Куда ты, придурок, дел мою мать?» Гейн перепугался и ничего не отвечал. Не желая оставлять Уордена наедине с задержанным, шериф отправил с Эдом в собственный офис другого своего помощника, а сам с Фрэнком вернулся на Гейнову ферму — искать кассу.

Едва полицейские вошли в большой двухэтажный дом, они почувствовали резкий запах разложения, наведший их поначалу на мысль о многочисленных крысах, сдохших под полом после потравы. Заглянув на кухню, Шлей с Уорденом увидели висящую на веревке массивную тушу. Они было решили, что это туша оленя — но приглядевшись, поняли, что это подвешенное за лодыжки обезглавленное женское тело, принадлежавшее, как выяснилось, миссис Уорден.

Массированный полицейский обыск дал ошеломляющие результаты. На стенах гостиной Гейна висели девять масок, сделанных из кожи женских лиц; десятая маска нашлась в сумке на антресолях. На мебели был разложен полный комплект одежды, сшитой из выдубленной кустарным способом человеческой кожи. Четыре пары человеческих губ были нанизаны на нитку, в коробке из-под обуви разлагались женские половые органы. На кухне обнаружился череп с отпиленной верхней частью и следами пищи внутри (его использовали в качестве посуды).

Несколько дней спустя арестованный заговорил и признался в убийстве — но только Бернис Уорден. Остальные тела Гейн, по его словам, эксгумировал на окрестных кладбищах — гробокопательством он занимался несколько лет. Это подтвердило вскрытие захоронений, но проверка на «детекторе лжи» показала, что Эдвард убил еще одного человека — Мэри Хоган. Причастность же к исчезновениям прочих Гейну даже не смогли инкриминировать. Беспочвенными оказались и слухи о каннибализме Эда, его вампиризме и совокуплении с трупами. Психиатры определили Гейна как латентного гомосексуалиста, некрофила и транссексуала.

Дело в отношении маньяка приостановили по причине его душевной болезни — а самого больного поместили в Центральную психиатрическую клинику штата. Лишь одиннадцать лет спустя Гейна судили за убийство Бернис Уорден — признали виновным, но не ответственным за содеянное (по причине расстройства умственных способностей), вернули в клинику, потом перевели в психиатрический институт, где Эдвард и умер от лейкемии в июле 1984-го.

Но его «послужного списка» хватило аж на трех прославленных киномонстров (причем и у Хичкока, и у Демме имелись еще «посредники» в лице авторов знаменитых романов, по которым были поставлены одноименные фильмы: Роберт Блох и Томас Харрис). С сюжетом «Техасской резни…» историю Гейна объединяет — помимо убийств и расчлененки, конечно, — «локализация» маньяка на отдаленной ферме, его любовь к хранению кусков трупов и те самые кожаные маски (отсюда и прозвище). С мотивацией «Психоза» (или «Психопата» — в зависимости от перевода), главный герой которого воображает себя собственной матерью, им же убитой, — психологическая зависимость «Висконсинского волка» в детстве от властной истеричной матери, Августы Гейн. С модус операнди «Буффало Билла» — транссексуальность Эда и содранная с жертв кожа…

…Ник, говоришь? Что ж, это даже не лишено изящества — не изобретать сетевой псевдоним, а так и назваться: «никнэйм», «Ник»… Вышла эдакая схватка безымянных… Ну а что с этим Ником? Регистрация: Jan 2006, адрес тоже не указан, сообщений — 8. Аватарки вообще нету. Виталь подумал, что большинство завсегдатаев «Синефобии» в жизни, скорее всего, знакомы между собой — и на конференции, как водится, заочно сводят интеллектуальные счеты, попутно забавляясь взаимной идентификацией. Причем кто-нибудь из этих «Эдов Вудов», «Майклов Майерсов» и прочих Predator’ов вполне может оказаться знакомым самого Виталя.

Забавно: количество зарегистрировавшихся заметно растет в последние недели — причем явно в связи с «Тайной историей…». Конспирология нынче в моде…

…Кстати, об «обратной связи». Эпизод хичкоковского «Psycho», в котором Бейтс режет моющуюся в душе героиню Джанет Ли, стал для жанрового синема знаковым и по какому-то из опросов даже был признан самым эффектным экранным убийством. А в 1988-м («Premiere» со ссылкой на «Intermedia») 31-летний маньяк Кеннет Хант изнасиловал и убил 71-летнюю Майру Дэвис. Некогда Майра дублировала Джанет Ли в «душевой» сцене…

Ну что, пора и нам заявить о себе… Виталь большим глотком добил бутылочку «Тинькофф», переправил ее в мусорное ведро, потер ладони и принялся вколачивать собственную «маляву» — со ссылкой на случайно найденную вчера в криминальном разделе какой-то из новостных лент заметку: «Фанат фильмов ужасов убил 4-х человек и пытался загрызть себя».

Рига, май 1998-го

Так и стою — спиной к стене справа от дверного проема и от лужи блевотины, оттянув рукой майку, не в силах пошевелиться: конечности то ли настолько тяжелые, что их не сдвинуть, то ли наоборот, невесомые и полые, без мышц — и потому неподвластные. От всего моего организма осталось словно одно сердце — но уж оно рубит так, что от этого, кажется, подрагивает стена, на которую я не то опираюсь, не то готовлюсь по ней сползти…

А потом внутри меня срабатывает некий детонатор и закоченевшее было тело почти одновременно совершает целую кучу движений: прыгает к входной двери, хватает ее ручку, дергает, отпускает, делает шаг назад, нагибается, хватает валяющиеся тут же, в прихожей, мои кроссовки, запихивает в них стопы, ловит шнурки и все никак, никак, никак не может с ними справиться… Случайно подняв глаза, я вдруг вижу себя в зеркале. Стискиваю зубы. Зажмуриваюсь. Судорожно вдыхаю-выдыхаю… Вдыхаю… Выдыхаю…

Вроде бы мне удается худо-бедно овладеть собой, но связно думать я по-прежнему абсолютно не в состоянии. То есть еще куда менее в состоянии, чем раньше…

Я хромаю, волоча шнурки, по коридору, не в силах посмотреть на дверь справа от меня, — дохожу до его конца (четыре шага), до второй комнаты. Никого. Больше комнат в квартире нет. Я зачем-то возвращаюсь на кухню. Она прямо-таки завалена, загромождена солнцем. В приоткрытое окно несутся детские вопли, собачий лай, лязг тарелок у соседей. Желудок мой снова медленно скручивается, будто из него выжимают воду, — тошнота идет вверх под напором. Я напрягаюсь — она приостанавливается… нехотя рассасывается… не до конца.

Я смотрю на стол. Загаженный, заляпанный, засыпанный крошками… На секунду мелькает: эта кухня и этот стол в желтом электрическом освещении, тусклом из-за напластований табачного дыма под потолком… Все плывет в глазах… И чья-то рожа напротив меня, потная, красная, с невменяемыми белыми глазами и разинутым плюющимся ртом… Кто? Нет, не помню…

Три стакана. Два одинаковых — пошире; один, тоже круглый, — поуже и повыше, заполненный бычками. Одна табуретка валяется на боку. Возле ножки стола на линолеуме — россыпь пепла, окурков и фарфоровых осколков.

(Задетое неверным уже движением приспособленное под пепельницу блюдце летит на пол — блля… А, хер с ним… Я ищу, куда стряхнуть сигарету, он обводит стол мутным взглядом, сует мне пустой стакан: «Все равно он дезертировал…» Докурив, я бросаю незатушенный бычок на дно и долго слежу за идеально вертикальной струйкой белого дыма, пьяно думая: кадр!..)

Сколько нас тут было? Кто на станции сел на электричку, а кто вместе со мной поехал сюда? И куда это — сюда?..

Медленно я поворачиваюсь. Медленно ковыляю обратно по коридорчику. Кошусь на блевотину. Останавливаюсь напротив первой комнаты. Поднимаю взгляд.

Он лежит в полуметре от двери, лицом в пол, головой ко входу, чуть наискось, как-то неуклюже подвернув руки. Широченная, почти черная лужа — уже засохшая, уже пятно… и щедрый, брызгчатый, обтекающий мазок на стене, на светлых выцветших обоях… Очень, очень много крови — густо, сыро воняющей…

В глазах у меня темнеет. Нет! Нет… Я не отрублюсь… Мотаю башкой. Фокусирую взгляд.

Нож. Нож валяется на полу рядом с трупом — кухонный нож с черной пластиковой рукояткой, с длинным, широким, блестящим, испачканным лезвием. Я поднимаю к глазам левую руку. На подушечке большого пальца — маленький подсохший порез.

(— …Попробуй, — скалясь, он сует мне рукоятку. — Осторожней!.. — Но я уже шиплю и облизываю палец.)

На нем голубые джинсы, сильно вытертые на заду, и белая майка. У него бритый затылок, он длинный и худой, и я его знаю. Одновременно — узнаю и вспоминаю.

Ник. Никонов Русел. Это он орал что-то мне ночью на кухне. Это его нож и его хата. Это к нему мы ехали на маршрутке со станции. Это его в компании с кем-то еще мы встретили по дороге в Юрмалу.

С кем? С кем еще?

Снова отступив в коридор, я стискиваю голову обеими руками, пытаясь вспомнить, — и в этот момент над самым ухом яростно, оглушительно, бесконечно, беспощадно грохочет звонок.

Звонок в дверь.

5

Москва, январь 2006-го

— Кого еще видел?

— А! Андрюху встретил Силецкого. Случайно совершенно, прикинь. В «Синдбаде». Знаешь «Синдбад»?

— Это где?

— На Никитском, что ли, бульваре. Меня туда Маринка повела — и вдруг бах: Андрюха. С девицей своей новой.

— И чего Андрюха? Где он сейчас?

— Да в страховой какой-то компании… По-моему, страховой…

— А кем?

— Ну, юристом.

— А, да, он же юрист. Как башляют?

— Ну, мы об этом не говорили, но я думаю, нормально башляют… Иначе хрен бы Андрюха там работал!

— С девицей он был, говоришь? Че за девица?

— О, девица та еще. Некая Ксюха. Страшна как моя жизнь, но понты, понты! Настоящие такие московские. Хотя сама несколько лет как из Питера.

— Ну как водится… Кто она вообще?

— Коллега, блин. Кинокритик. Но это якобы по большей части уже в прошлом, это для нее так, «забавы молодости» — с таким, знаешь, пренебрежительным видом… Сейчас она сценарии сериалов пишет. «Мера пресечения», «Хранитель», чего-то еще…

— «Хранителя» я как-то смотрел серии полторы. Бредятина полная.

— Да ну, сериалы, е-мое… Это ж вообще плейстоцен.

— Ну а что, вариться в этом — круто считается?

— Это смотря как ты котируешься. Если с улицы пришел — много, понятно, не заплатят. Но если у тебя есть имя, если тебя подписывают на статусные проекты, куда баксы лимонами вбухивают… Сейчас же все главные каналы пупок надрывают, чтоб по сериальным понтам конкурентов обставить. Извини меня, если только за право экранизации авторам раскрученных бестселлеров платят по полста штук! Не рублей, сам понимаешь…

— Стой. Ксения? Не Назарова случаем?

— А хрен ее знает. По-моему, она фамилии вообще не называла.

— Вот прикол, если это она… С Силецким, значит…

— Такая довольно страшноватая. Ну, не то чтоб совсем, но ничего особенного. Волосы такие русые, вот до сих примерно…

— Так это, наверное, она.

— А кто такая?

— Она? Это же бывшая Гордина баба.

— Погоди…

— А, да, ты же не знаешь Гордина… Еще один коллега твой, кинокритик. Довольно, по-моему, известный. Бывший, правда, тоже.

— Игорь, что ли, Гордин?

— Ну.

— Тот, что ли, который в «Итоги» когда-то писал? В старые еще, пархоменковские?

— Ну, это я точно не знаю. Знаю, что он в продюсеры пару лег назад подался. Это же сейчас так модно, ты че — кино продюсировать! А Гордин — он вообще знаменитость. Дикий эрудит, про кино знает вообще всё, со всей кинотусовкой знаком.

— Ну, я слышал про него…

— …На какой-то фестиваль наш его звали фильмы отбирать в конкурс. Причем молодой, тридцать с небольшим. Сценарист, опять-таки, продвинутый…

— «Болевой порог»? Там же его, по-моему, сценарий?..

— Да, кажется. Между прочим, с ним — с Гординым, я имею в виду, — какая-то странная история случилась, я слышал. Недавно совсем. Якобы он вдруг пропал неожиданно. Чуть ли не на бабло немереное влетел и свалил куда-то. Эта Ксения, конечно, о нем не обмолвилась?

— Нет…

Чтоб не идти далеко от своей редакции в Потаповском, Денис забил рыжему Вадьке стрелу на «Чистых прудах». Издали он видел, как топчущийся на ступеньках станционного вестибюля рыжий недоуменно оглядывает окрестные киоски, словно не очень понимая, куда попал. Сколько Денис его знал, Вадька всегда имел вид расслабленно-хипповатый — при том что был крайне квалифицированным компьютерщиком и на должности сисадмина в крутой фирме зарабатывал минимум вдвое больше самого Дениса.

Они прошлись по бульвару — сонно-сказочному, неожиданно безлюдному, с неподвижными заснеженными деревьями, — наугад свернули налево и обнаружили там этот паб со странным названием «Влюбленный кружник» и одноименным собственного, кажется, производства пивом.

— …Мишка Ройтман, мы в школе с ним учились, — начал, прихлебывая, рыжий. — Он еще последний класс не закончил, как в Америку уехал — вместе с родителями. Ну, натурализовался там, образование получил, работа нормальная — в страховой конторе крупной работает… Ну так вот, его, как бывшего русского, так сказать, российского, и запрягли заниматься делом другого свеженатурализованного в Америке нашего. Че, блин, хорошее пиво…

— Ну…

— Так вот, история такая. Получает в Америке вид на жительство один московский бизнесмен. Страхует свою жизнь — как раз вот в Мишкиной конторе — на два, если не ошибаюсь, лимона баксов. В течение года выплачивает положенный взнос — десять, что-то, тысяч. А еще через полгода в Штаты прилетает его жена. То есть уже типа вдова. Мол, муж погиб в России, в Москве. Они туда приехали к родным, и он напился, а зима на дворе, то есть еще осень, наверное, была, но все равно холодно, — в общем, замерз насмерть. Змэрз, Маугли… И, значит, показывает им свидетельство о смерти. Платите, ребята, положенные лимоны…

— Понимаю, — кивнул Денис.

— Ну, сам знаешь, наверное: такие бабки они без проверки все равно не платят. В общем, послали сюда Мишку. Он прилетел и вот чего выяснил. Действительно, тогда-то и туда-то, в такую-то больницу привезли с улицы труп без документов. Причина смерти — переохлаждение. Известное дело. По семь-восемь, говорят, неопознанных жмуриков в день у нас в городе подбирают. Ну, на покойника, как это делается, составили какую-то там карту…

— Опознавательная карта на неопознанный труп…

— Ну, ты в курсе: где три фотки, отпечатки, рост… в смысле — длина, примерный возраст, особые приметы… Так жена застрахованного, обратившаяся в ментовку с заявлением о пропаже мужа, его и опознала. Ей выдали тело, она его тут же кремировала. Так вот прикол: среди особых примет покойника было несколько наколок, причем явно зоновских. А в описании зубного аппарата значилось отсутствие половины зубов. Хотя на зоне застрахованный никогда не сидел, и уж если забашлял за страховку десять косых, то на стоматолога у него явно тоже нашлось бы. Мишка смотрит фотографию, сделанную в морге — пропитая абсолютно харя, ну бомж бомжом. Требует у «вдовы» фотку мужа для сличения…

— А она говорит, что у нее нет ни одной фотографии… — хмыкнул Денис.

— Точно! Они типа как раз перед тем, как он нажрался, страшно поссорились и она в истерике все его фотки уничтожила. Ну, чего делать? Мишка выяснил, что паспорт этот хренов бизнесмен получал в свое время где-то в полной жопе, в Кемеровской области. Соответственно, там должен быть его снимок. Вот, полетел сейчас туда…

— Знаю я такие истории, — сказал Денис. — Несколько лет назад еще слышал. Очень похоже все было, и фотки пропали — но там еще умнее действовал родственник, тоже, кажется, жена. Она предъявила отпечатки пальцев. Покойников же неизвестных обязаны дактилоскопировать… А она приносит «пальчики» из отделения милиции, где застраховавшийся оформлял временную регистрацию — когда они приехали в Россию…

— И «пальчики» совпадают?..

— Приколи!

— То есть чего она?..

— Ну чего, отслюнила ментам… Вообще интересно вышло, потому что фотографию застраховавшегося все равно удалось найти — и, естественно, с покойником у них не было никакого сходства. Ну и что! Сходство, не сходство… Может, изменился за эти годы человек. А отпечатки-то пальцев не меняются! Так что страховщики в такой ситуации обязаны выплачивать бабки.

— И что, выплатили?

— Нет. Они предложили этой бабе еще один вариант — анализ ДНК. Берем кровь у ваших детей и сравниваем с пробой крови, взятой у трупа — в морге берут генетический материал. Баба, понятно, отказалась. Так, по-моему, процесс до сих пор и тянется. То ли второй уже год, то ли третий…

— Я понимаю, что без ментов невозможно такие аферы проворачивать… — Вадька оглянулся в поисках официанта, не обнаружил, видимо, такого и крикнул девице за стойкой: — Еще, пожалуйста, одну, только темного!..

— Конечно, ты че. Потому что формально они, разумеется, не имеют права сразу знакомить заявителя со всей картотекой неопознанных трупов. Сначала ты обязан сам подробно описать пропавшего, и только уже по сообщенным тобой приметам… Или, скажем, ты пришел в морг: ищу, типа, пропавшего — тебе дают на компе посмотреть фотографии жмуров, что к ним поступали. Но если ты видишь «своего», ты, опять же, пишешь заявление в милицию и на официальное опознание приходишь с оперативником. То есть мент тут в любом случае ключевая фигура. Так что варятся они…

— Так ты что — написать про все это хочешь?

— Да есть тут мысль… Если что, сведешь меня с твоим Мишкой?

— Назарова? — зачем-то осведомился капитан — будто в паспорте, который он крепко держал в крепких пальцах, не было ее фамилии.

Может, он этого и не хотел, может, это у них, ментов, выходит автоматически, но тон его полувопроса-полуутверждения подразумевал, что капитан прекрасно знает и дает ей понять, что знает: никакая она, конечно, не Назарова, и нечего тут вола вертеть. А настоящую Назарову она убила и съела… Отвечать Ксения, естественно, не стала.

— Как давно живете в Москве?

— Три года.

Мент некоторое время, не поднимая на нее глаз, рассматривал чертов паспорт. Наконец, вернул — словно нехотя.

— Чем занимаетесь?

— Журналистикой. Критикой. Кинодраматургией. Учусь на режиссерских курсах… — Она поморщилась про себя: прозвучало все помимо ее воли с каким-то жалковатым пафосом.

Мент — капитан Валяев — разглядывал надежду русского кино с вялым любопытством. Потом, словно решившись, спросил ожидаемое:

— Вы знакомы с Игорем Гординым?

— Была.

— Почему — были?

— Мы больше не поддерживаем отношений.

— Как давно?

— Около месяца.

— Ну хоть как-то общаетесь?

— Никак.

— Почему?

— Какое это имеет значение?

— Возможно, имеет.

Она пожала плечами:

— По причинам чисто личного порядка.

— А какие у вас были отношения?

— Близкие.

— Насколько?

Все это он спрашивал, конечно, без малейшего интереса — как праздного, так и профессионального. Для проформы.

— Предельно, — с отвращением сказала Ксения.

— Что вы знали о его работе?

— Знала, чем он занимается. В общих чертах. В подробности он меня не посвящал.

— Название «Коммерческий банк инвестиций» вам знакомо?

Она нахмурилась, как бы пошарила в памяти:

— Н-нет.

— Работа Гордина была связана с ним. Вы об этом ничего не слышали?

— Нет.

— Максима Лотарева вы знаете?

— Нет.

— А Виктора Меркина?

Она секунду помедлила:

— Немного. По-моему, он работает в этом Фонде…

— Фонде поддержки кино.

— Да. Директором, что ли, каким-то…

— Но близко вы не знакомы? С Меркиным?

— Нет.

— Продюсерскую компанию «Логос» знаете?

— Конечно.

— Вам известно, какое к ней имел отношение Гордин?

— Они работали вместе над одним проектом.

— Гордин представлял Фонд?

— Наверное. Я не в курсе деталей.

— Что за проект?

— «Фантастикум». Это рабочее название.

— А чем конкретно занимался Гордин?

— Конкретно — не знаю. Но идея фильма была его.

— Что вы вообще знаете об этом проекте?

— О коммерческой стороне — практически ничего.

— А о какой?

— Скажем так, о творческой.

— И что вы можете сказать о творческой?

— Это такое амбициозное начинание. Крупнобюджетное. Предполагается, в смысле. Предварительно, насколько я помню, речь шла о бюджете в шесть-восемь миллионов. Долларов.

Ответив, она сообразила, что вопреки собственной заяве изложила как раз финансовую информацию. Но Валяев этого и не заметил.

— А вам Гордин не предлагал участвовать во всем этом?

— Предлагал. В качестве сценариста. Я сразу отказалась.

— Почему?

— Фильмы ужасов — не мой жанр.

— Это должен быть фильм ужасов?

— Ну… мистический триллер.

— Вы просто отказались — и все?

— И все.

— А про Гордина вы что-нибудь знаете?

— В каком смысле?

— Где он? Что сейчас делает?

— Без понятия.

— Неужели совсем ничего? У вас же есть, наверное, общие знакомые…

— А общие знакомые, насколько я понимаю, тоже не очень в курсе.

— Он что, ни с кем не общается?

— Нет — по крайней мере, с теми, с кем общаюсь я. Кто-то, по-моему, говорил, что он уехал куда-то… что-то в этом роде.

— А куда?

— Не знаю. И тот, кто говорил, тоже не знал. Насколько я помню.

Капитан покивал — себе.

— И почему он пропал — вы тоже не знаете?

— А он пропал?

Валяев поднял на нее глаза. Серые, мутноватые, с тяжелыми веками. И весь он был — серый, мутный, тяжелый. Недопропеченный какой-то.

— Он пропал, — сказал капитан тяжелым сырым голосом. — А незадолго перед этим Ка-Бэ-И выделил Фонду крупную сумму. Под тот самый проект. И денег этих теперь никто не может найти. Вы что-нибудь знаете обо всем этом?

Ксения непроизвольно отвела взгляд… Интересно, как моя реакция выглядит со стороны?.. Но глаз не дергался — это она отметила с мимолетным удовлетворением.

— Первый раз слышу.

«Коммерческий банк инвестиций» — набрала она вечером в «Яндексе» и тут же получила «тассовку» на «Regnum’е», датированную непосредственно сегодняшним числом.

Два банка лишены лицензий за неисполнение закона об отмывании денег

Центробанк России отозвал лицензии у московского Коммерческого банка инвестиций и Новосибирского общественного коммерческого банка. Как сообщает ИТАР-ТАСС, лицензия у Коммерческого банка инвестиций отозвана в связи с неисполнением федеральных законов, регулирующих банковскую деятельность, и нормативных актов ЦБ РФ, неоднократным нарушением в течение одного года требований, предусмотренных статьями 6 и 7 федерального закона «О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, и финансированию терроризма», а также с учетом неоднократного применения мер… Полномочия исполнительных органов банка приостановлены в соответствии… Руководителем временной администрации КБИ назначен…

Впрочем, ни про какой Фонд поддержки кино ни в этом сообщении, ни в аналогичных, добытых Ксенией в Сети, конечно, не поминалось. Вообще никаких подробностей не было.

Она откинула голову и обеими руками медленно убрала волосы на затылок. Задумчиво покусала верхнюю губу. Потянулась за мобилкой. Написала эсэмэску, ткнула «Послать», «Найти» и остановила курсор на строчке в «Контактах», где значились всего две буквы: «АД».

6

Он

«Подушки, матрасы из гречневой шелухи от 100 до 1500 руб. Постельное белье: пододеяльники, простыни, наволочки от 1300 руб.» Ниже на том же плакатике: «Выращивание ШИНШИЛЛ!» Наискось по диагонали: «Распродажа!» Отрубленное этим словом: «Опилкобрикеты: 5000 руб./тонна, 700 руб./40 кг». Внизу: «ЕЖИ. Производственная фирма» (прилагается адрес-телефон). Сверху на трех этих больших буквах — некая ушастая крыса (изображение). И вдоль нижнего среза плакатика: «Шьем по индивидуальным заказам».

Я зажмурился и некоторое время стоял так, с закрытыми глазами. Смыслы распадались — или ускользали: чувство ухода реальности из-под контроля было физическим, тошнотным. Словно неподконтрольна она была не сознанию, а телу — как палуба в качку. Хотя и правда качало… Раскачивало, мотало и с надсадным, по средостению дерущим сипением несло из потемок в потемки.

Я открыл глаза: щекастый, налитой, на полтора сиденья, боров лет сорока пяти смотрел снизу в упор со стремительно нарастающей агрессией — на болтающегося на поручне меня. Думал, я пьяный и вот-вот его облюю (он был недалек от истины). Его соседка, ухоженная, сучьего вида тетка за пятьдесят, тоже косилась — испуг и ненависть. С обеих сторон и сзади мягко наваливались, протяжно протирались.

Где-то совсем рядом разговаривали. По голосам: две вряд ли совершеннолетние мочалки. Блядски растягивая слова и глумливо взгогатывая. Одна рассказывала второй, как, значит, в клубе к ней кто-то подкатил яйца:

— А я ему говорю: «А какая у вас машина?» «Вольво Эс-восемьдесят» — с понтом охуеть круто… А я: «А какого года?» «Две тыщи первого». А я: «А щас какой?..»

Парное ухабистое реготание.

Не-мо-гу.

Сжав зубы, я стал протискиваться туда, где, кажется, было посвободнее. Протиснувшись, понял, почему. На одном из диванчиков развалился некий молодогвардеец, бухой в муку — уже не в состоянии даже сидеть, клонясь неудержимо вперед, оплывая здоровенным бесформенным мешком, бликуя светлым, широким, наглым, почти под ноль уделанным затылком. На соседних сиденьях и в проходе, куда орел намеревался в ближайшее время нырнуть носом, было, естественно, пусто. Под его голенастыми ногами перекатывалась, рокоча, по мокрому полу бутылка из-под «Хольстена».

Вдруг в судороге спонтанной активности, не поднимая головы, гвардеец пнул стеклотару что есть мочи первой подвернувшейся нижней конечностью — бутылка звонко отлетела по диагонали к дверям, завертелась на месте, но, поколебавшись, смирилась с физическими законами и медленно покатилась обратно, против движения поезда. Опять к этому орлу. Тогда он, по-прежнему не распрямляясь, подцепил ее за горлышко рукой и шарахнул об пол. Бутылка не разбилась. Орел раз за разом методично молотил ею в одно и то же место — но то ли ему силенок в полуотрубе недоставало, то ли стекло за границей выдули на совесть: не бился пузырь. Плотно набитый по обе стороны от урода вагон старательно ничего не замечал.

Наконец с огнестрельным аханьем бутылка лопнула, осколки шваркнули окружающим под ноги. Гвардеец снова застыл в состоянии неустойчивого равновесия, видимо, полностью удовлетворенный состоявшимся восстановлением мировой гармонии. Головы за все время он так и не поднял.

Это была «Арбатская», и вышел я на Воздвиженку. Мороз мгновенно обварил — словно за минувшие полчаса он усилился вдвое. Некоторое время я, пытаясь понять, что мне делать, потоптался среди столпившихся тут «стекляшек», между которыми как всегда кучковалась крысиная стекляшечная публика — разве что порядком прореженная холодом и ночным уже временем. Потом вспомнил, что здесь имелась «точка» — единственная в окрестном суперцентре, торгующая в этот час бухлом.

Она, слава богу, никуда не делась. Не магазин, не киоск даже — узенькое окошко в тылу киоска, к которому, понятно, протянулся длиннейший хвост: ханурики, бомжи, просто полууголовное жлобье, а также разнокалиберные неформалы в косухах-банданах из числа традиционно тусующихся близ рок-магазина, что в соседнем павильоне по Воздвиженке. Все кривые: кто мрачно-остервенел, кто громко-экспансивен. Босховская массовка. Я пристроился в конец, чувствуя, что пальцы в щелястых ботинках уже немеют.

Неформалы, вопя, толкаясь, еле балансируя на льду и неверных ногах, выясняли, кто из них менее формален. «Да какой ты на хрен панк!» — «Я панк!» — «Ты панк?» — «А че?» — «Да ты хоть знаешь, кто такой Сид Вишес?» — «Знаю!» — «Ну?» — «Это… это… забыл…» — «Дебил! Это солист „Секс Пистолз“!..» Чудовищная бомжиха с опухолью во всю морду, тоже пьяная и неостановимо речистая, дежурила — стрясала мелочь.

Разжившись двумя бутылками у взмыленной тетки в окошке и увернувшись от хотевшего чего-то бухарика, я отошел к улице, осторожно (ноутбук не шмякнуть) пряча звякающую добычу в рюкзак. До сих пор в голове не укладывалось, что бабки можно не считать…

Это да — только что делать? Куда теперь?

Хороший вопрос.

Словно в поисках ответа на него я бессмысленно пялился в сторону Кремля, стуча ботинками друг о дружку. Вспомнил, как болтался тут прошлой зимой, почти ровно год назад, в конце февраля. Тогда тоже стоял дубак минус двадцать, я тоже не знал, куда сунуться, — и, тащась как-то поздно вечером по Моховой, как раз от Библиотеки к Тверской, вдруг почувствовал, что конец света уже состоялся. Даже машин не было, все застыло мертвое, промороженное, заснеженное и разрушенное: горелый, еще не отстроенный Манеж, гигантский пустырь на месте сровненной гостиницы «Москва»…

Хотя он, кажется, и правда состоялся…

Я судорожно подул на синеющие лапы, запихал их поглубже в карманы. В дыры в подкладке.

Ладно. Что дальше?..

В принципе, ответ я знал заранее — потому и затарил сразу литр. В дорогу.

Из города придется сваливать.

(Давно надо было. Че я тут торчал? Еще до Нового года надо было валить — сразу после всего…)

Я сморкнулся на снег… Легко сказать — валить. Как? Во всех же кассах паспорт спрашивают.

Медленно я вернулся обратно в вестибюль метро. Надо решаться. Ночевать больше негде. Вообще — негде. В гостинице ведь тоже ксиву потребуют. Даже в ночлежке.

Толку от того, что полно бабок…

Я облокотился правой на резиновый поручень эскалатора — тот немедленно уехал вперед. Как всегда ни с того ни с сего подступила полная обессиленность, словно воздух разом вышел через внезапно вынутую пробку. Я силой прижался левой щекой к холодному плечу.

Попробовать напрямую сунуться к проводнице? Кинуть ей сверху… Блин, не тянет по вокзалам шляться… Паранойя. Паранойя, блин, — ты че, правда думаешь, всем патрульным ментам ориентировки на тебя разосланы?..

А куда? В Питер?

Сколько там? — я вытащил мобилу. Двадцать три ноль пять. Как раз — на какой-нибудь поезд, около двенадцати отходящий…

А вот, кстати, и патрульные менты. Двое, стоявшие посреди станции, пялились прямо на меня. Мать.

Прошел. Не докопались. Давненько, кстати, меня не останавливали. Я что, стал цивильно выглядеть?.. По-моему, наоборот…

«Маска нормальности» это называется. Никогда не была моим сильным местом…

Я наугад свернул к левому перрону, ища глазами список станций — как там до «Комсомольской» отсюда?.. Бутылки брякнули за плечом тихо и обнадеживающе.

Вагон тронулся без малейшего толчка и звука — что уже едем, ясно стало лишь по сместившимся в окне размытым фонарным пятнам. Косясь на их подводное, сонное перемещение, свечение люминофоров, я только теперь почувствовал, в каком, оказывается, был все время напряжении, — только когда оно начало понемногу отпускать. Тоже, в общем, иррациональная реакция — словно я успел-таки, успел от чего-то сбежать, спастись…

Сбежишь тут.

Желание открыть рюкзак и свинтить, наконец, крышку стало совсем уже нестерпимым — но пока я, конечно, не решался. У всех на виду… И так на меня посматривали — хотя я абсолютно ничего еще не сделал: тихо сидел себе с краешка нижней полки, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Дедок рядом со мной, на этой полке едущий, был столь индифферентен, что вообще не производил впечатления живого, но у тетки напротив застыло на подрасплывшемся лице выражение брезгливой неуступчивости (впрочем, вероятно, это было его всегдашнее выражение). Временами, когда тетка двигалась, наплывал приторно-жирный, цветочный, как от несвежего покойника, ядовито-парфюмерный дух — я торопливо задерживал дыхание… На боковых слева ворочались, бубнили и скрежетали двое стариков, бабка с дедом, невосприимчивые к окружающему, а вот по соседству с ними, тоже сбоку, наискось от меня, горбился неопределенного возраста мужик с костистой рожей и мутно-стеклянными глазками урки — и поганые эти глазки подолгу прилипали ко мне.

Поезд вздрагивал и разгонялся, огни замельтешили и отодвинулись, черные пути поспешно расползались по синему снегу. Подошел очередной сосед — беспонтово, но чрезвычайно цивильно, в костюм с галстуком, одетый, совершенно не интеллигентного вида, но гипертрофированно вежливый: со всеми (кроме меня) поздоровался, испросил у тетки разрешения повесить к ней на крючок пальтецо… Было что-то фальшивое и недоброе в ловкой его обходительности.

Я без просьбы сволок дедку́ рулон его матраса с верхней полки, раскатал на ней свой, втянулся туда, торопливо подобрав копыта. Без всяких простыней распластался на животе, обхватив руками дряблую вытертую подушечку, сунувшись в нее носом. Обычно дорога меня успокаивала, погружала в безмысленный, ритмично прослоенный вагонной дробью или автобусной тряской транс — но сейчас напряжение, чуть отпустив поначалу, не ушло: виски и затылок привычно пульсировали, тяжелея. Я закрыл глаза и почти сразу куда-то заскользил — все быстрее и, видимо, по кругу, потому что внутри плеснула взбалтываемая тошнота. «Э, — сказал я, — хватит!», но они и не подумали останавливать, насрать им было, а может, прикалывались, уроды, — и тогда я схватился за бортик и перевалился наружу, сжавшись в ожидании удара; но удара не было, две, три секунды, я все еще летел, лишь сейчас соображая, какая тут, оказывается, высота… Все, хана — всмятку же разобьюсь… Вот сейчас, сейчас! сейчас!!! — не в силах ждать, я распахнул глаза.

Я ничего не понимал. Все тело скрутила судорога невыносимого предчувствия, каждая кость готова была лопнуть десятками острых щепок, войти, раздирая, в плетение мягких волокон, в рагу сопливых, податливых, подрагивающих тканей, набрякших теплым, красным, которого так много, много, так много, что оно больше не помещается внутри… Затылок словно уже хрупнул яйцом, пустив по черепу сеть трещин.

Мелко трясясь, я вывернул морду из сыро пахнущей подушки. Вежливый сосед щурился на меня, отвернувшись от своей верхней полки, на которой он аккуратно расправлял простыню, — и ничего вежливого не было в этом настороженно-решительном прищуре. Я крутнулся на скользящем матрасе, левой ухватил пыльный край третьей полки, подтянулся, правой нащупал лямку рюкзака. Обрушился с ним, откровенно звякающим, на пол (Вежливый еле успел посторониться), слепо нашарил ботинки, кое-как натянул, не зашнуровывая.

Полная, четкая, яркая луна летела в заоконной прыгающей черноте… стада заснеженных цистерн… громадные одинаковые фасады голых панельных районов — в мелких огнях… станции, склады, редкие окна, фонари в морозном дыму, гнойный свет на снегу… сосульки с низких крыш до земли, погребенная под сугробом скамейка… Какой-то, видимо, почтовый железнодорожный сараище: под козырьком длинный-длинный ряд железных, в человеческий примерно рост ящиков — в каждый из которых втиснуто по скрюченному окоченевшему трупу…

Выкрашенный серой краской задний тамбур был пуст и выстужен: снежок на полу, изморозь на стеклах. Густой пар изо рта. Я поспешно раздернул завязки рюкзака, выхватил бутылку, свернул крышку, приложился к горлышку. Поперхнулся, закашлялся, вытер рукавом облитый подбородок.

Прислонился к ледяной стене. Боль расходилась по мозгу, как круги по воде. Лязгающий металлический коробок встряхивало, мотало и несло из темени в темень.

Дверь в проход между вагонами распахнулась внезапно и резко, чуть не задев меня. Я торопливо отодвинулся, машинально глядя на вошедшего, в свою очередь машинально, видимо, обернувшегося… — и тут же отступил еще на шаг, едва не выронив бутылку.

Когда я пришел в себя, никого в тамбуре опять не было. И я бы даже поверил, что не было вообще, что это мой глюк, — если бы не постукивала язычком о косяк незакрытая дверь внутрь вагона… К черту… — я торопливо хлебнул, не чувствуя ни вкуса, ни крепости… А может, он был нормальный, и приглючилась мне только жуткая рожа?.. Белая, то ли мучнисто-, то ли изжелта-белая: нечеловеческого, короче, цвета… Без волос. Без носа. Без губ. Без век. Без ушей, кажется… Один раз довелось мне раньше такое видеть — это был мужик, перед лицом которого взорвался аэрозольный баллончик. Ему оторвало нос, уши, пальцы…

Я вдруг представил, как зачем-то (проверить, правда ли он такой?) устремляюсь следом за этим типом в вагон… А там никого. Пустые полки, полусползшие матрасы, скомканные простыни, брошенные вещи. И — ни одного человека. И свет не горит, только снаружи заносит синюшные отблески проносящихся фонарей…

Вот и попытайся кому-нибудь доказать, что ты не полный псих… Мышцы лица неконтролируемо расползались то ли в ухмылку, то ли в гримасу. Давай, попробуй… Только не забудь добавить, что главное твое нынешнее занятие — попытка доказать: вся история кино это сто-с-лишним-летний античеловеческий заговор… Кино? Да. Именно. Кино. Синема. От тебя мы без ума. Во-во.

7

Дацко, разумеется, был страшно занят (как всегда) и, как всегда, отвлекаться от своих занятий не собирался — но перетереть с Ксенией готовность выразил. Он сейчас на ATV. У него программа в десять, полчаса до может уделить.

…В этом было его отличие, например, от Игоря. У Игоря тоже никогда ни на что не хватало времени, он тоже вечно был ужжжасно озабочен чем-то (что не имело к Ксении отношения и чем он не хотел с ней делиться), перманентно находился в неописуемой запаре и куда-то фатально опаздывал… Как, впрочем, практически все ее нынешние знакомые… как она сама, в конце концов.

При этом чем же все-таки занимается Гордин семьдесят-восемьдесят процентов своего времени, оставалось сущей загадкой. На посторонних и полузнакомых людей он производил впечатление феерически делового персонажа, одномоментно и фактически в одиночку тянущего минимум по восемь проектов и зарабатывающего тысячу долларов в минуту. Надо было знать его так же близко, как Ксения, чтобы за неприступными сосредоточенными гримасками видеть порядочного бездельника и беспредельного раздолбая, постоянно находящегося на мели, отлынивающего от любой работы, не отвечающего на звонки тех, кому он обещал что-то выполнить или вернуть деньги, зато с одинаковой охотой занимающего бабло и переваливающего свое дело на всякого, кто имел неосторожность предложить помощь. Он действительно на памяти Ксении не пришел вовремя ни на одну встречу (с важным ли партнером, с ней ли в период «окучивания») — но вовсе не по причине плотности графика (не более плотного, чем у любого человека в этом городе и в этом бизнесе), а по причине чудовищной несобранности.

Совсем другое дело Аркаша Дацко. Этот тридцативосьмилетний холеный, но уже заметно обрюзгший и подплывший сальцем «мачо» (как он сам заботливо позиционировал себя в девяностых в глянцевых изданиях… впрочем, небезосновательно, если подразумевать под этим дебильным словцом известную самцовскую харизму) действительно работал со скоростью и эффективностью авиационной пушки.

Ксения по понятным причинам не была с ним знакома лет двенадцать назад, когда Аркаша, тогдашний режиссер рекламных и музыкальных клипов (несомненно, «стильных», гламурных, с рапидами, нарезами и гиперкрупными планами), прилежно и самоотверженно, на износ, олицетворял (говорят) типаж столичного клубного бездельника; но с изменением духа времени и господствующего модус вивенди Дацко тоже, видимо, кардинально переменился — в соответствии с оными. Да, наверное, и с возрастом. Он больше не нюхал кокс, не тусовался по клубам и часто не находил времени летать на западные фесты. Рекламу он тоже давно уже не делал — теперь он брал за нее бабки. Теперь он был телепродюсер. (Еще один продюсер в Ксениной коллекции. На данный момент примерно три четверти ее знакомых — продюсеры. Впрочем, в Москве, кажется, теперь не меньше половины населения — продюсеры. А вторая половина — пиарщики… Стоп, а менты?.. А менты — не часть населения. Это явление природы: опасное, безмозглое и неизменное, как сейсмическая активность в Японии…)

Короче, Дацко давно не бездельничал — он бешено, безостановочно, с ледяным напором «варился», на ходу отпуская попеременно в приложенные к обоим ушам мобилы рваные нетерпеливые реплики. В его сутки и правда упаковывалось неправдоподобное количество телодвижений, перемещений, переговоров и подписаний, имеющих результатом бесчисленные программы, сериалы и кинофильмы, как правило совершенно имбецильные, но в свою очередь неизменно обращающиеся в преизрядное, даже по меркам этой изнывающей от прибылей отрасли, лавэ. Два (из то ли трех, то ли четырех) его телефона, предназначенные для «внешних» контактов, действительно звонили не реже раза в пару минут. При этом если у тебя к Аркаше имелось более-менее существенное дело, у него почти всегда можно было получить внятный ответ или краткую аудиенцию.

Вот и Ксению он в свое время пер — равнодушно, в темпе, в перерыве меж более важными занятиями, но на совесть. Мало ей не показалось, и ощущения остались самые неоднозначные. Она так и не поняла: для Аркаши это было чисто рефлекторно, или ему все-таки приятно было нагадить Гордину, чьей женщиной она тогда считалась, — Дацко хорошо его знал и по каким-то неведомым ей причинам сильно не любил.

Крутя пустыми переулками меж Бэ Полянкой и Бэ Ордынкой, она тщетно пыталась вспомнить глазами, где же было это ATV (Первый или Второй Казачий?..). Какое-то посольство — Игорь показывал — тут рядом: туркменское, кажется…

Нашла. Прошла (пропуск на нее был заказан — у Аркаши все четко). Вспомнила, где у них ведомственный кабак — на первом этаже направо. В кабаке имелась всего одна, хотя довольно обширная и громогласная компашка нагловатой телевизионной молодежи.

Дацко образовался всего через пять минут после назначенного срока, неся округлый графинчик с чем-то красно-коричневым — фирменной здешней кедровой настоечкой, как оказалось. Якобы сладкой и страшно мягкой — но Ксения все равно отказалась.

— А, ну да, ты же вообще не пьешь, я забыл…

Себе, впрочем, Аркаша плескал щедро — легкий расслабон в перерыве. Перед бесчисленным дальнейшим (день его — Ксения помнила — раньше трех ночи кончался редко).

— Рассказывай, — велел негромко, чтоб не слышала телемолодежь.

Ксения рассказала (так же негромко) про свой визит на Люсиновскую. Дацко потягивал кедровую, брякая о стол тяжелыми золотыми (и даже, кажется, с драгкаменьями) котлами, глядя внимательно и без выражения (его телефон тут же заголосил, но он сбросил звонок), — и Ксения не взялась бы сказать, действительно ли Аркаша ее слушает или думает про себя о чем-то совершенно постороннем. У него всегда был этот пустоватый взгляд и скудная мимика человека, мыслями от тебя далекого. Крупное, красивое, но уже теряющее четкость черт лицо — уже становящееся потихоньку рыхло-мужиковатым…

— Как, ты говоришь, фамилия?

— Валяев. Капитан. Из УБЭПа.

У него опять заорал телефон — другую мелодию (а может, другая труба).

— Перезвоню, — отрезал Дацко. — А когда ты его последний раз видела? — Ксении. — Гордина?

— Ну, я не помню числа. В конце декабря… Слушай, и что он — правда так и пропал? И никто ничего не знает?

— Похоже на то. Причем пока спохватились… Он же буквально перед самым Новым годом срыл. Ну, уже накануне праздников никто, конечно, не работал, с Нового года до Рождества все квасили — и только когда опохмелились, на работу выползли… Причем даже тогда еще толком никто ничего не прочухал — кроме, видимо, этого их Меркина…

— Вити? Про него меня Валяев тоже спрашивал… А что Витя?

Дацко некоторое время ее разглядывал (опять же — неизвестно, ее ли):

— Он тоже подорвал. И вот тогда только все стали на уши.

— Так что там с бабками-то?

— С бабками? Не знаю, что с бабками. Но банчок этот…

— Этот — «…инвестиций»?..

— Да. Ка-Бэ-И. К нему менты, говорят, довольно давно уже приглядывались. Объемы выдачи нала через его кассу были что-то уж слишком немереные.

— «Мыли» типа?..

Аркаша промолчал.

— Этот мент сказал, банк выделил какие-то большие бабки его Фонду…

— Он же еще типа и некоммерческая организация — Фонд… То есть они там могли всякие схемы крутить. Тем более что бухгалтерия у него, я слышал, в натуре была стремная. Тоже мне — общественники-благотворители… Фонд поддержки кино…

— Получается что? Что Игорь их украл? Эти деньги?

Дацко посмотрел пристально — теперь уже, кажется, именно на нее:

— Получается, что бабок нет. И Гордина нет.

— А может, это Витя?

— Гордин пропал до Нового года, а его еще в январе видели.

Ксения промолчала. Аркаша глянул на ювелирные котлы. Решительно добил стопку.

— Это не ты мне про какой-то сайт говорила? — спросил неожиданно.

— Про какой сайт?

— Какой-то есть сайт киноманов-параноиков…

— «Синефобия.ру»?

— Во-во.

— Нет, не я. А что такое?

— Да несут чушь какую-то…

— Не про Игоря случайно?

— Про него самого.

Они обменялись взглядами.

— Не буду эту хрень повторять — попробую уточнить. Узнаю чего — скажу. — Аркаша поднялся. — А сейчас все, бегу, передача у меня. Если еще в ментовку потянут — звони. Если я что-нибудь нарою — позвоню сам. Давай.

Он ушел, приветственно отмахивая кому-то, широкой напористой походкой человека, абсолютно точно знающего, что надо делать в жизни и как. И спешащего это сделать. Иногда Ксения ловила себя на ощущении легкой жути, которое оставлял Дацко. В отличие от всех без исключения людей своего круга и типажа Аркаша не был откровенным хамом, и в отличие от большинства из них ни в коей мере не был дураком. Но насколько Ксения могла судить, это был персонаж, начисто лишенный любых принципов.

В графинчике осталась треть. Ксения бессмысленно рассматривала его, слушая, как телевизионная молодежь продолжает начатое еще до ее прихода и явно далекое от финала азартное обсуждение, кто из них и их знакомых кого, где, как, куда, при каких обстоятельствах и с какими подробностями пялил.

Вернувшись — уже за полночь — домой, загнав машину на стоянку, скользя от нее привычные двести метров до подъезда по обледенелым разбитым дорожкам, меж сугробов, кустов и заборов, в кромешной темени и абсолютном безлюдье, Ксения заметила, что опять ускоряет шаги и избегает оглядываться по сторонам. Это не был сознательный или подсознательный страх того, что вот сейчас молча, сдавленно пыхтя, нагонят, свалят с ног, пнут в живот, засветят ботинком в лицо, вырвут сумку (хотя подобные истории случались с ее непосредственными знакомыми обоих полов и разных возрастов) — точнее, страх не именно этого… не только этого…

Ощущение, частенько сопровождавшее ее поздние возвращения, да и вообще почти любые одиночные прогулки по ночной Москве, было менее предметным и более всеобъемлющим. Во внезапное чувство собственной совершенной беспомощности, уязвимости и потерянности складывались, например, сейчас и темень, и безлюдье, и двадцатиградусный, не слабеющий вторую неделю мороз, и крайняя степень усталости в сочетании с осознанием безрезультатности своей беготни, и омерзение от вылитых тебе на голову за день чужих понтов… — и что-то еще, неуловимое, но явственное, бесплотное и при этом чугунно-давящее, неощутимое, но исподволь разъедающее, как радиация…

(Вдруг вспомнилось, что всю прошлую ночь ей снились пауки. Огромные, черные, жирные, медлительные, они вяло ползали по ее судорожно подергивающимся снам, беспрерывно и полубесцельно шевелили восемью толстыми дугообразными ногами каждый… Тихонько трогая — как бы осторожно ощупывая — ее лицо… Щекоча: мягкие, тяжеленькие… Она все пыталась проснуться и все не могла, и когда наконец выдралась на поверхность, мокрая, дрожащая, с бухающим в горло сердцем — ее чуть не вывернуло… Ксения перед своими мужиками временами изображала, конечно, разнообразные фобии, иногда путаясь, забывая, но тем не смущаясь — хотя настоящую имела всего одну, и о ней-то как раз упоминать не любила. Это была хрестоматийная арахнофобия в довольно суровой форме: ей были противны все без исключения насекомые и омерзительны многоножки — но при виде пауков ее охватывал столбняк, а если тварь была большая, Ксения и впрямь почти переставала соображать и контролировать себя…)

На углу, уже в виду подъезда, она зачем-то остановилась и оглянулась. Ни души, ни звука, ни движения. Мертвый холод — словно жесткий на ощупь. Мертвые контуры девятиэтажек. В иссиня-чернильном ясном мертвом небе идеально круглая луна — в серебристо-зеленоватом пятне ею же не столько подсвеченного, сколько намеченного дыма из высоких строенных полосатых труб.

Кадр. Триллера. Мрачного, чернушного…

Тыча вслепую кнопки кодового замка, с трудом ворочая гремучую железную дверь, дожидаясь ободранного лифта, Ксения думала, что ни хрена она, строго говоря, не добилась — как ни пыталась. Несмотря на востребованность, беготню, на убедительно растущие гонорары… На столичное ПМЖ, на богатых самодовольных приятелей… Потому что с утра до поздней ночи, каждый день, в бешеном темпе ты бултыхаешься во всем этом, ты ныряешь во все это с головой, ты совершаешь олимпийские заплывы на скорость во всех этих сортирных бачках стилем баттерфляй — для того, чтобы ощутить уверенность: жирную, равнодушную и утомленную… а в итоге все равно необъяснимо ловишь себя на нутряном, заячьем, дрожащем испуге.

…Лифт прет, прет, прет с самого верха — бесконе-е-ечно… Икает, прибыв. Пауза — двери не открываются. Ксения отступает на шаг — в ней откуда-то возникает безотчетная и необъяснимая уверенность, что кабина не пуста, что кто-то на лифте приехал. Хотя она сама вызывала его…

Она замирает.

Двери разъезжаются.

Никого внутри.

Ксения оглядывается на пустой облупленный подъезд, на беспросветный черный проем коридора… Шагает внутрь, быстро жмет кнопку. Долго ждет, пока нехотя, с вихлянием сомкнутся створки.

Переводит дух… Что это сегодня со мной?..

Просто устала. Бегаю, нервничаю… мерзну… Точно — на какую-нибудь Ибицу срочно пора. В отпуск. В тепло. А то совсем расклеюсь… Она слушает унылое гудение, машинально пристукивает по полу каблуком.

Потом прекращает и прислушивается.

Она ничего не делает — но негромкий неритмичный стук не затихает. Впечатление, что долбят снизу в пол. Тук… тук… тук-тук… тук…

Очень интересно…

Быстрый множественный шорох окутывает ее (от неожиданности Ксения обмирает) — лепет, поскребывание, шепот, — и тут же уносится… Словно по каждой плоскости кабины пробежало снаружи по тысяче мышей. Да что за?..

Плотное шуршание и мягкий толчок со стороны дверей — и вдруг частые конвульсивные звуки: кто-то пытается раздвинуть створки, забраться, сюда, к ней, судорожно, нетерпеливо, створки трясутся и дребезжат, прижавшаяся к противоположной стенке Ксения видит, как щель чуть расширяется, что-то там вроде бы даже мелькает в этой щели, слышится надрывное полумычание-полустон: ы-ы-ы-ы…

Нет.

Не вышло. Звуки прекращаются.

Госссподи…

Она ничего не понимает. Чувствует, что во рту и в глотке пересохло. А лифт продолжает ехать, ноет, подрагивает.

Ехать… Сколько еще ехать? До Ксении доходит, что она уже двадцать раз должна была добраться до своего шестого. Да что там до шестого — до последнего девятого…

Но лифт и не думает останавливаться…

И только тогда она наконец замечает. Точнее, отдает себе отчет.

Он едет не вверх.

А вниз.

С первого этажа.

Она таращится на кнопочную панель. Сандалит «стоп» — абсолютно безрезультатно. Уже не контролируя себя, колотит кулаками в двери — и отшатывается, когда в ответ снаружи в них с грохотом врезается что-то такое, от чего створки лязгают, как зубы при апперкоте и сотрясаются вместе (кажется Ксении) со всей кабиной. Свет мигает и лифт — от удара, видимо, — останавливается. В течение нескольких секунд Ксению окружает кромешная темень — свет все-таки вырубился совсем, — и на эти секунды она поддается безмысленной животной панике. Но тут же лампа загорается опять — и дверные створки ползут в стороны.

Перед Ксенией самая обычная лестничная площадка между этажами. С мусоропроводом. Неотличимая от ее собственной.

Причем, кажется, — именно ее. Между шестым и седьмым.

Выждав положенный срок, створки начинают смыкаться. В последний момент Ксения просовывает между ними носок сапога и они послушно едут обратно.

Она медлит еще секунд семь и все-таки делает шаг наружу.

Это ее площадка. Ничуть не изменившаяся с утра. Разве что крышка мусоропровода не закрыта до конца — что-то здоровое сунули и оставили…

Она проводит трясущейся ладонью по лицу.

…Получается что? Так выглядит нервный срыв?.. Или чего похуже?..

Лифт за ее спиной наконец закрывается. Ксения, мокрая и обессиленная, спускается по пролету до собственной двери.

Да… Такого со мной — никогда еще…

Пьяные руки не сразу расстегивают сумку. Не сразу нашаривают ключи.

Лифт снова гудит, кем-то вызванный. Ксения вставляет ключ в замок. Черт, ну и руки, а?.. Ключ никак не вставляется. Да что за…

Лифт, спустившись всего на этаж, открывается пролетом ниже. Кто-то выходит из него — судя по шаркающему звуку.

…Руки тут ни при чем. Это не тот ключ.

Как это — не тот?.. Вот — все они. Вот — от наружной двери…

(…Выходит из лифта. Из лифта, который только что был пуст…)

Она лихорадочно тычет ключом в скважину, уже зная, что — бесполезно. Тот, кто вышел из пустого лифта, ждет, топчется (судя по звуку), шаркает на площадке внизу.

С протяжным, стонущим, скрипящим железным зевком откидывается пролетом выше крышка мусоропровода. Сама собой.

Ключи вывертываются из руки и увесисто брякают о бетон. Из замочной скважины толчком выдавливается крупная темно-красная капля и соскальзывает, оставляя на двери вертикальную дорожку. За ней проталкивается следующая.

Тот, нижний, начинает неторопливо, грузно шаркать вверх.

Ксения отступает от двери: на шаг, еще на шаг, еще — визжа… думая, что визжит… собираясь завизжать… Кровь течет из замочной скважины уже непрерывно, она же проступает по периметру замка… вокруг глазка — из отверстия которого тоже протянулась бордовая полоска… показывается из-под двери…

Наверху нечто споро выбирается из приемного контейнера мусоропровода — что именно, она не успевает увидеть, потому что рефлекторно поворачивает голову налево, к поднимающемуся снизу.

И тогда уже визжит вслух.

…И вот на этом-то малина всегда и заканчивается. Когда требуется наконец показать, что же именно лезет на героя/героев/героиню. Потому что выбор тут невелик, и что ни выбери — обязательно выйдет идиотизм и пошлятина. Что: зомбаки, распадающиеся на ходу? мутанты чернобыльские? чудища инопланетные? перекошенный маньяк с зазубренным свинорезом? Сколько раз все уже было и сколько раз успело осточертеть… Прав был Игорь: безумно сложная задача — сочинить сейчас не дебильный и небанальный хоррор.

Створки лифта расползлись. Ксения вышла, расстегивая сумку, опустила глаза, ища ключи… Вздрогнула, чуть не шарахнулась, завертела головой.

— Чего? — переспросила севшим голосом.

— Привет, говорю, — хмыкнул Сева с седьмого, курящий на лестнице. — Не пугайся так…

— Легко сказать — не пугайся, — облегченно ухмыльнулась она. — Ты в зеркало давно смотрел?

8

Ксении казалось: когда она говорит, что понятия не имеет о подробностях деятельности Фонда поддержки кино, ей не очень-то верят. Понятно, почему. Но в данном случае Ксения почти не лукавила. Фонд возник уже в те времена, когда вечная улыбчивая уклончивость Игоря (касавшаяся в основном его ходок «налево» и дефицита «семейного» бюджета) превратилась в тотальную скрытность — хмуро-озабоченную и без всяких ухмылочек. Последняя не только знаменовала переход их отношений в предсмертную стадию, но и свидетельствовала (по крайней мере у Ксении сложилось такое впечатление) о существенных изменениях в Игоревом профессиональном модус вивенди.

Человек безалаберный и ни черта не смыслящий ни в бизнесе, ни в администрировании, получавший временами действительно большие деньги, но никогда не умевший целенаправленно их преумножать, Игорь вдруг с головой погрузился в приглушенные секретные прокуренные терки с невесть откуда взявшимися жуликоватыми даже на первый взгляд бухгалтерами, директорами и администраторами, зашелестел договорами и зачастил в банки. При том, что раньше-то его «продюсерская» деятельность имела к финансам лишь очень косвенное отношение — ценность Игоря заключалась в феноменальной коммуникабельности, невероятном количестве знакомств и универсальном личном обаянии: он способен был свести вместе и заинтересовать идеей совершенно неожиданных людей…

Ксения мало кого знала из варившихся в Фонде и окрест. И даже с теми, кого знала, в последний месяц не контактировала. Но теперь, после того как в курс дела ее ввел сам УБЭП, она имела право начать интересоваться подробностями.

Ожидания ее оправдались: половина народу, которому она позвонила, просто не отвечала — то ли впрямь отсутствовали, то ли не опознали ее номер (и не захотели общаться невесть с кем), то ли именно ее избегали. Вторая половина не имела сказать ничего кроме и так известного. Один Лёнчик Дроздецкий согласился в итоге пересечься.

По причине сугубой обоюдной занятости-замотанности пересеклись только на третий день — почему-то в «Кофемании» у метро «Краснопресненская».

— Не знаю, Ксюх, — на ее расспросы Лёнчик и плечами пожал, и помотал вечно всклокоченной головой. — Никто не знает. Ну, кроме тех, кто непосредственно бухгалтерией занимался. А те, кто занимался, — сама понимаешь…

— Витя Меркин — правда, что ли, тоже сбежал?

— Я думаю, Витька в Израиль рванул, когда понял, что денег нет, а его как директора прессанут в первую очередь.

— А кому они были переведены, деньги? Фонду?

— Если правда то, что говорят, — они были даже не переведены, а обналичены.

— Ни хрена себе… Хотя да, я тоже что-то слышала, что этот банк типа выдает ненормальные суммы налом… Кстати, а сколько там было?

— По слухам, больше, чем пол-лимона.

— Баксов?

— Ну ясно, не рублей.

— А кто значился получателем? Игорь, что ли?

— Да нет. Вроде его имя во всей истории вообще не фигурировало. Хотя с бухгалтерией они там, видимо, здорово мудрили… Я уж не знаю, кто именно — Игореха, Витька… По документам все записывалось на каких-то Хуйкиных, о которых я, например, ни разу в жизни не слышал. Ну знаешь, как на бомжей фирмы регистрируют. Поэтому и сейчас никто концов найти не может.

— Так что выходит: конкретно на Игоря ничто не указывает?

— Игореха пропал и бабки пропали, — слово в слово продублировал Лёнчик Дацко.

— Ну, это еще ничего не значит само по себе…

— А никто, собственно, ничего и не утверждает…

Они посмотрели друг на друга. Дроздецкий с характерными для москвичей (любого, кстати, возраста и типажа) подростковыми буквализмом и тщательностью воплощал ту вариацию образа Реально Серьезного Человека, соответствия которой ждут здесь от представителей более-менее свободных профессий, плюс-минус богемы. Если другой знакомый Ксении, «человек бизнеса», некогда на все небольшие свои деньги купил, поднатужась, большой пухлый джип — да, дешевый, да, корейский, но большой и пухлый (ибо приехать на стрелу с партнерами на чем-то другом — все равно что повесить на грудь табличку «чмо мелкое опущенное»), — то ее приятели из числа литераторов-киношников в целях самопрезентации цепляли в уши серьги и напяливали какие-нибудь клоунские тельняшки (подразумевалось: я настолько успешен и уверен в себе, что могу позволить себе пренебречь вниманием к внешнему впечатлению). Потому среди «коллег» она сплошь и рядом чувствовала себя как в цирке.

— Не, я тебя понимаю, — мрачно хмыкнул Лёнчик. — Чтобы Игореха просто взял и спиздил кучу лавэ у бандитов, вместе с которыми они отмывкой занимались… В моей башке такое тоже ни хрена не укладывается, — он ею опять замотал: словно в подтверждение. — Что я, Игореху не знал?.. Это же бред вообще какой-то. Тем более, я помню, как он с этим «Фантастикумом» носился. Он правда тебе сценарий писать предлагал?

— Ну да. Мы, правда, посрались как раз… неважно… Кого он в режиссеры сманивал? Олежку?

— Олежку… Кстати, все время хотел спросить: а что это значит — «Фантастикум»? Это вообще что-нибудь значит?

— Это из Фомы Аквинского. Или не из Фомы Аквинского… В общем, что-то средневековое, с демонологией связанное.

— Ну да, он же все мистюшник хотел сделать. Мрачный, стильный, не то что эти колхозные «Дозоры»…

Они помолчали.

— Да… — встряхнулся Дроздецкий, глянул на нее, криво ухмыльнулся. — Только куда он тогда делся?

— Знаешь, Лёнь, это в любом случае не ко мне вопрос…

Ксения поболтала в воздухе почти пустой чашечкой, следя, как вязко переливается в ней гуща. Сбоку-сзади ее опять задели, жестикулируя, и опять со сдавленным хихиканьем извинились — под вечер тут было совсем плотненько. Молодежь… Знаю я эту молодежь. Видала, ага.

Ксении как-то довелось присутствовать на «Мосфильме» на кастинге одного не лишенного продвинутости молодежного, опять-таки, проекта. В комнату, где сидели продюсеры и члены потенциальной съемочной группы, по одному заходили пацаны и девицы — студенты актерских факультетов. Не абы кто — будущая артистическая элита!.. И поскольку в сценарии много раз поминалась студенческая революция 68-го, режиссер всем им задавал промежду прочим вопрос: «Вы, конечно, знаете, чем знаменит шестьдесят восьмой год?..» Ксения тогда абсолютно обалдела: никто не знал! Из четырех-пяти человек — ни один! И, между прочим, совершенно не стеснялись признаваться. Милейшие ребята — бодрые, открытые и незакомплексованные…

Она подняла глаза. На стене над Лёнчиком висел плакат, при взгляде на который возникало подозрение, что кофе они тут модифицируют на манер амстердамских кафешопов. Крупная надпись на оранжевом фоне гласила: «Они приходят сами. Сурки-антидепрессанты-2». Под надписью располагались собственно сурки, количеством четыре, причем один — привет из Амстеля — с недвусмысленной самокруткой. Только почему-то — как всегда при столкновении с московским юмором — Ксенией овладело не веселье, а ощущение сдвига по фазе.

— Ты про эту «Синефобию» слышал? — спросила она.

— Про что?

— Сайт есть такой, «Синефобия.ру». Широко, говорят, известный в узких киноманских кругах.

— Не в курсе. А что?

— Его в какой-то связи с Игорем упоминали.

— То есть? А что это вообще за сайт?

— Да я сама туда не лазила ни разу.

— Постой… Постой, — он собрал лоб в гармошку. — Что-то… — скривился. — Знаешь, дико смутно сейчас помню — но вроде правда я что-то слышал… от Игорехи, по-моему, да… Какие-то фанаты ужастиков — ты об этом?..

— Наверное…

— Блин, вылетело из головы, — но где-то незадолго перед тем, как, ну… он мне втирал действительно про какой-то сайт…

Андрей проснулся от ощущения, что чего-то не хватает. Точнее, не проснулся — просто подвсплыв на пару секунд, крутанувшись с боку на бок, почувствовал: не так что-то. Вздохнул-помычал, не открывая глаз пошарил рукой справа от себя — осторожно… Там было пусто.

Он нехотя приоткрыл веки. Соседняя подушка примята, одеяло отброшено. Ксюхи не было, но откуда-то сочился свет. Темень, тишина — наверняка глухая ночь. Андрей вспомнил, что пару раз она вставала в самое мертвое время, грела чай, сидела в Нете. «Не спится», — пожимала плечами.

Он решил дрыхнуть дальше, рабочий день завтра, — но почувствовал, что хочет курить. Отпихнул одеяло, спустил ноги на ворсистое покрытие. Некоторое время посидел, растирая веки. Какие-то отрывистые звуки — на самой грани слышимости — не столько доносились, сколько угадывались в соседней комнате. Щелканье мышки.

Он нашарил в темноте трусы, майку, натянул, вдел ноги в тапки. Сигареты, сигареты… А!.. С пачкой в одной руке и зажигалкой в другой пошаркал на свет. Ксюха сидела за столом, утопая, голая, в его растянутом свитере, шевелила мышкой. Медленно повернула голову:

— Чего не спишь? — Ее голос показался Андрею каким-то странным.

— А ты?

Она не ответила, глядя на монитор. Босые ее стопы стояли рядышком на сабвуфере. Он подошел, тихонько облокотился на спинку ее стула, нагнул голову, погрузив нос ей в волосы. На экране был некий текст — красными буквами на черном фоне.

Аще жена кая от мужа прелюбы сотворит, он же веляше срам еи вырезати и кожю содрати, и привязати ея нагу, и кожу ту на столпе среди града и торга повесити, и девицам, кои девьства не сохранят, и вдовам також, а иным сосца отрезаху; овым же кожу содравше со срама ея, и, рожен железен разжегши, вонзаху в срам еи, и усты исхожаше, и тако привязана стояше у столпа нага, донежде плоть и кости еи распадутся или птицам в снедь будет.

— Что это? — поразился Андрей. — «Сказание о Дракуле воеводе», — прочел он. — «Цитата дня. От Ника». Восемнадцатое ноль первого ноль шестого — сегодня… вчера то есть… Что это?.. И усты исхожаше…

— Типа вышел наружу через рот. Кол в смысле. — Ксения, открыв рот, продемонстрировала пальцем.

— Спасибо. Я понял.

Она отрывисто хмыкнула, скользнула курсором вверх и кликнула «Назад».

Оформлено было красиво — в мрачных-премрачных готических тонах. С багровым переливом.

— «Синефобия»… Погоди… Про этот, что ли, сайт вы с Илюхой говорили?

— Угу. — Она помедлила. — Я несколько раз в последние дни о нем слышала. Ну, думаю, слазаю — от нечего делать…

— Что там за бредятина кровавая? — Он потерся щекой о ее ухо.

— Это фаны ужастиков резвятся… — с непонятной интонацией пояснила она, отстраняясь. — Как я поняла, коллективно сочиняют некий виртуальный фильм — абсолютный хоррор, так сказать. Синтетический. Ужастик про ужастики. И вот — эпиграф к нему подыскивают. Соревнуются, кто шизовее цитату найдет… Развлекаются.

— А при чем тут Дракула?

— Ну так это же один из самых популярных монстров за всю историю жанра. «Носферату» там, все дела… Вообще все упыри современной поп-культуры от него пошли. А в кино сколько вампиров было! Гордин дружил с одним типом, который собирал именно вампирюшники…

— Никогда не мог понять людей, подсаженных на ужастики.

— Ты че, там такие безумные фанаты попадаются… Коллекционируют всякие «зэт-мувис» сотнями. Во, полюбуйся, — она кликнула «Архив».

На экране возник список названий — видимо, фильмов. В столбик. «Возвращение живых мертвецов-2», «Возвращение живых мертвецов-3»… Ксения завертела пальцем колесико мышки, названия замельтешили и слились — их тут было несметное количество.

Андрей отложил зажигалку и сигареты на стол, отвел назад Ксюхины волосы. Нагнулся, просунулся и осторожно куснул ее в шею — спереди и сбоку, где подергивался под кожей пульс. Она помычала и замотала головой. Он засмеялся и машинально поднял глаза.

…«Людоед», «Маленький помощник Сатаны», «Малолетний вампир», «Мальчик ест девочку», «Маньяк из преисподней», «Марафон зомби», «Маска красной смерти», «Маска призрака», «Маска убийства», «Маска Сатаны», «Мастер смерти», «Машина-убийца», «Мгновение ока», «Мегалодон», «Мертвая хватка», «Мертвец по соседству», «Мертвецы ненавидят живых», «Мертвые глаза», «Мертвые птицы», «Мертвый колодец», «Местные», «Месть зомби», «Месть мертвецов», «Метод», «Метод крэкера» (отдельные серии), «Мизери», «Могилы слепых мертвецов», «Мой внутренний демон», «Молчание ягнят», «Монастырь», «Монстр в кладовке», «Монстр с океанского дна», «Монстры» (все серии), «Морг»…

Назарова позвонила уже через несколько дней — Аркадий подумал, опять ее менты дергают, но нет: она, оказывается, слазила-таки на этот сайт…

— Ну? — Он не понял, зачем она звонит. Но голос у нее, страшно самоуверенной обычно девицы, был какой-то непривычно растерянный.

— Я еще с одним знакомым говорила. Из Фонда, кстати. Он сказал, что Игорь действительно эту «Синефобию» знал и чуть ли не сам был ее фанатом. Причем как раз незадолго до того как пропасть, он ему — ну, знакомому этому — про нее рассказывал.

— Ага…

— Знаешь, они там в натуре странными делами занимаются…

— Типа?

— Такие игры — чисто в духе Игоря.

— Какие игры?

— Даже не знаю, как сказать… И вообще — давай все-таки не по телефону…

— У меня совсем нет времени…

— Понимаешь… — Она опять нехарактерно для себя мялась. — Я как на все это посмотрела — вспомнила… Я же в декабре, в конце, зашла как-то к нему домой…

— К Гордину?

— Да. У меня ключи остались. Ну, надо мне было… Мы в принципе с ним тогда уже расплевались — но я не знала, естественно, что он свалил. То есть я только теперь поняла, что он к тому моменту скорее всего действительно уже был… в бегах…

— Ну-ка, ну-ка…

9

Флэшбек. Москва, декабрь 2005-го

Шагнув на лестничную площадку, она поколебалась — но все-таки вытащила «Нокию». Позвонила сначала на его домашний, даже услышала далекое захлебывающееся бульканье — свободным ухом; потом — другим, прижатым к сотовому — щелчок и Игорев голос: «Это не я, это автоответчик…» В ответ на следующий звонок еще один мертвый вокал проинформировал, что телефон вызываемого абонента отключен или находится вне зоны обслуживания.

Ксения остановилась взглядом на красной дверце в стене подъезда (пожарный кран, или что-то в этом духе), за которой в свое время — да и сейчас наверняка — валялись в нишке бычки, смятые пивные банки, использованные шприцы. Однажды ночью они с Игорем прислушались через дверь к разговорам оставляющей все это молоди. И услышали обсуждение… экзаменов и сессий.

Этажом выше клацнул замок, что-то сказали, засмеялись, дверь лихо громыхнула, запустив по квадратной спирали лестницы гулкое эхо. А если меня тут заметят? Ну и что, собственно?.. С какими-то Игоревыми соседями Ксения изредка здоровалась в подъезде, но по имени не знала никого. Как, наверняка, и они ее. Лифт, коротко взвыв, подпрыгнул на один этаж, дважды лязгнул створками, погудел вниз.

Ксения подошла к высокой, давно не крашенной двери, звякнула ключами. Интересно, он вообще сообразил, что они у меня остались?.. Передняя дверь оказалась заперта на оба замка, внутренняя — на один. Повседневный вариант; уезжая из города, Игорь запирал все.

Закрыв за собой только внешнюю створку, Ксения немного потопталась в полутемной прихожей. В квартире, естественно, стояла тишина: знакомо — и оттого особенно теперь по-чужому — пахло пропитавшим все табачным дымом. И что я здесь рассчитываю найти?.. Глупость же…

Свалил. Все-таки свалил… Удрал… Ну а если честно — перед самой собою, положа руку на сердце: ты что, не подозревала, что так все и будет?..

Вертя на пальце кольцо с ключами, она шагнула с ковролина на паркет — резко стукнули каблуки, на светлом дереве остался жирный коричневый отпечаток облепленной тающим снегом подошвы. Ксения запнулась, поморщилась. Разуться?.. Дурацкая картина сложилась непроизвольно в голове: Игорь крадучись заходит в собственную квартиру — и первым делом видит у двери ее сапоги… Она добросовестно потопала в ковролин, как могла вытерла о него подошвы. Ощущение нелепости собственных действий нарастало.

Тут ничего не изменилось — и никаких не просматривалось признаков того, что хозяин заранее готовился к долгой отлучке. Впрочем, искать на подобной свалке признаки чего бы то ни было, кроме хозяйских привычек, — занятие по определению сомнительное. Все-таки он был изумительно, редкостно, до отвращения неряшлив. Даже для мужика — слишком. В этом тоже, конечно, проявлялся знаменитый его инфантилизм: Игорешенька и в тридцать с гаком оставался разбалованным мальцом, бросающим на пол конфетные обертки и не убирающим за собой игрушки. Ксения привычно ощущала привычное раздражение — и раздражалась за это на себя: тоже уже привычно…

Кухня. Стол в окаменевших крошках и темно-красных колечках, следах стаканов-бокалов с вином — в таких, опять же, знакомых: как иные мужики дуют бесперечь пивас, пижонистый Игорек постоянно потягивал красное — всегда красное, сухач или полусухач (и уж конечно не грузинскую бурду), и эти липкие окружности Ксения, кривясь, вечно стирала со своей столешницы, прикроватной тумбочки, паркета, плитки в ванной… В мойке — грязный объемистый бокал, кружка, тарелка. В мусорном ведре — бутылка из-под кьянти (в отношении винища вкусы Игоря совпадали с Ганнибал-Лектеровскими, о чем он, разумеется, обожал напоминать, обильно цитируя фильм Демме), разодранные упаковки какой-то готовой или полуготовой дряни. Холодильник почти пуст — впрочем, он у него всегда был почти пуст…

Взопрев, Ксения расстегнула дубленку. Заглянула в спальню, зашла в условный кабинет. Вдоль двух стыкующихся углом стен пылилась знаменитая на пол-Москвы коллекция: шаткие башни метровой высоты из вэхаэсок и дивидишек. Ноутбук закрыт. Рядом с ним на столе — расползающийся холмик распечаток (в красных отметинах), перекормленная пепельница, очередной пустой стакан из-под вина — с окурком внутри. Переставив емкость на подоконник, она поворошила бумаги. Бланк контракта. «Некоммерческая организация Фонд поддержки кино, в дальнейшем именуемое (Ксению всегда восхищала канцелярская грамматика) „Продюсер“, в лице продюсера Гордина И. Н… действующего на основании Генеральной доверенности № 1ГД от 01.09.2005 года, с одной стороны…» Сценарная заявка (какая знакомая штука!) — рабочее название «Карманные монстры», авторство не указано…

Не садясь, она поддела ногтем защелку ноутбука, подняла крышку, ткнула «Power». «HP» готовно засвистел вполголоса, засветился экраном, предъявил «виндоусные» квадраты, курлыкнул, рапортуя о загрузке. На десктопе царил тот же бардак, что в квартире. Ксения смахнула листки с мыши, подцепила курсором подвернувшийся jpg. Поспешно закрыла — на снимке на фоне нездешнего неба и странной формы округлых светлых скал идиотски лыбилась она сама. Прошлый апрель, Монтсеррат…

Ноутбуков у Игоря было два. За этим вот он обычно работал дома… Хотя и с собой таскал частенько. Наравне, впрочем, со вторым. Причем по какому принципу он их использовал, Игорь то ли не признавался, то ли сам не очень понимал — в ответ на ее вопрос он, помнится, в своей манере уклончиво схохмил. Ксения внимательно огляделась, вернулась в спальню, зашла во всегда нежилого вида большую комнату: второго лаптопа не видать нигде. С собой, видимо, взял. А значит, если что интересное и было у него, то не в этом, оставленном, компьютере.

Но она все равно стояла перед экраном, на котором под слоем иконок и файлов едва просматривались обои с оскаленным Гигеровым Чужиком. Она понимала, что ее разбирает: банальное бабье любопытство. В свое время Ксения, разумеется, не совалась в его комп — но иногда ее подмывало. Что она там могла найти: мейлы его девок? Линки на порносайты? Чушь, конечно, но человек, от которого так сильно зависишь и о котором на самом деле так мало знаешь, не может не возбуждать желания втихаря пошариться по его карманам. И хотя теперь зависимость была в прошлом, это не отбивало желания, а парадоксальным образом едва ли не увеличивало его. Словно где-то в глубоко заныканной директории она рассчитывала отловить какую-нибудь постыдную мерзость, какое-нибудь окончательное свидетельство его ничтожества. Что-нибудь, что спихнет наконец с дурного кармического круга постоянно возвращающиеся и возвращающиеся к этой сволочи мысли…

Она обратила внимание, что пока она бродила по квартире, стало темнее — напористые декабрьские сумерки не церемонились. Неподвижно чернели снаружи вмерзшие в воздух ветки. Окна средних этажей противоположного дома будто заклеили золотистой фольгой.

Она глянула на часы, помедлила, потом сняла дубленку и повесила ее на спинку стула. Села. С наслаждением — Игорь моментально заваливал хламом любую плоскую поверхность, и она всегда мечтала сделать вот так на его глазах — смахнула одним движением на пол всю бумажную груду (та тяжко бессильно ухнула, листки, лепеча, порхнули по комнате), прихлопнула мышку. Бессмысленно погоняла стрелочку курсора, «подсекла» наугад какой-то doc.

Сцена 4. Интерьер.

Лицо. Неподвижное, страшное, с заострившимися чертами, бумажно-белой кожей (с проступающей изнутри — как у старой опять-таки бумаги — желтизной) и бледно-синеватыми губами. Лицо мертвеца. Покойник навзничь лежит на столе прозекторской в отраженном кафелем злом бестеневом свете трубок холодного накаливания. Белесая шкура в неопрятных складках, в редких, но повсеместных волосах, выступающий живот — БРЮХО (особенно заметное оттого, что мертвец лежит на спине), кустарная татуировка на дряблой руке. Мосластые косматые ноги, прочные корявые темные ногти на них. Скукоженные гениталии в свалявшейся серой пакле.

Руки в резиновых перчатках — руки патологоанатома. Они берут скальпель. С нажимом косо погружают лезвие в тело и со слабым, но отчетливым омерзительным звуком ведут решительную, ровную темно-красную контрастную черту. Патанатом (чьего лица мы пока не видим) производит вскрытие трупа. Делает т. н. «воротниковый разрез»: под ключицей от одного плечевого сустава к другому, затем от середины этого разреза вниз до лобка, обходя пупок слева…

Ксения хмыкнула и закрыла сценарный шедевр. Это наверняка не было собственное гординское сочинение — просто как продюсеру ему приходилось просматривать такой вот трэш мегабайтами. Она прекрасно знала, каким количеством «кинодраматургической» графомании замусорены продюсерские компьютеры. Это у нас; страшно и представить, что творится в каком-нибудь Голливуде.

Черт же побери, ну почему люди такие тупые?!.

Она тут же оборвала себя. Запрещено оперировать такими категориями. Не бывает никаких ума и глупости, умных и глупых — бывают те, кто успел и съел… как Игорь… И кто не успел… тот опоздал… Вроде нее.

Жестом чистого раздражения она кликнула бездумно первый попавшийся файл.

«А сейчас начнется крик», «Автострада», «Ад каннибалов», «Адвокат дьявола»…

Посыпались в столбик словосочетания… названия… Названия фильмов. В алфавитном порядке.

…«Адская месть», «Адская месть-2», «Адская ночь», «Адское шоссе», «Акты насилия», «Американский оборотень в Лондоне», «Американский оборотень в Париже», «Амнезия», «Аназапта», «Анаконда», «Анаконды», «Анатомия», «Анатомия-2», «Ангст», «Антропофаг», «Апокалипсис каннибалов», «Арахнид», «Аризонский оборотень», «Армия тьмы», «Артефакт», «Атака гигантских пиявок», «Байки из склепа» (1972), «Байки из склепа» (1989 — разрозненные серии), «Бассейн», «Бассейн крови», «Баффи — убийца вампиров», «Башня ужаса», «Без имени», «Безобразный», «Безумие», «Бельфегор, призрак Лувра», «Белый зомби», «Белый шум», «Беспокойное поведение», «Бессонница», «Бессонные ночи», «Бесстрашные охотники на вампиров»…

Многих наименований Ксения не знала, но, судя по знакомым ей, это был список ужастиков всех мастей. Триллеров, хорроров, дебильных расчлененок категории «Z», претенциозных мистических драм, самопародийных фантастических жутиков а-ля Эд Вуд…

…«Бладрейн» (2002 с сиквелом), «Бладрейн» (2005), «Блаженный», «Бледная кровь», «Близнецы зла», «Блэйд» (с двумя сиквелами), «Божий дар», «Бойня», «Бойня в школе», «Болотная тварь», «Больничная резня», «Братство волка», «Братство друидов», «Бренность», «Бугимэн», «Бука», «Бункер», «Буря столетия» (все серии), «В компании Тьмы», «В лесах» (1978), «В лесах» (2005), «В пасти безумия», «В плену у призраков», «В разрезе», «Валентин», «Вампир в Бруклине», «Вампир — сон Аллена Грея», «Вампиры», «Вампиры Беверли Хиллз», «Вампиры: Город мертвых», «Вампиры Джона Карпентера», «Ван Хельсинг», «Ведро крови»…

Кинофильмы и телесериалы, производства разных стран (хотя в большинстве, как водится, американские), совсем свежие и позабыто-древние, классические и никому не ведомые, обширные семейства римейков и экранизаций, скрупулезно собранные вереницы сиквелов… Привычные и непривычные варианты переводов («Божий дар» — это «Godsend», что ли, с Де Ниро? В нашем прокате его вроде как-то иначе перетолмачили)… Совершенно бесконечный ряд. Сотни и сотни названий.

…«Воскрешение», «Воскрешение демона», «Восставший из ада» (с семью сиквелами), «Вторжение похитителей тел» (1956), «Вторжение похитителей тел» (1978), «Выводок», «Вышибала», «Гамма 693», «Ганнибал», «Генри: портрет серийного убийцы», «Генри: портрет серийного убийцы-2. Маска нормальности», «Главный ведьмолов», «Глаз», «Глаза без лица», «Глаза Лоры Марс», «Глубина», «Глубокий шок», «Глубокое синее море», «Голем» («Der Golem»), «Голем» («Le Golem»), «Голем» («The Golem»), «Голем» («It!»), «Голод», «Голубой демон» («Demonio Azul»), «Голубой демон» («Blue Demon»)…

Она оглянулась на стопки, штабеля, пирамиды кассет и дисков у стен. Да нет, тот-то «киноархив» она знала хорошо — фильмы там имелись самые разные, подобранные исключительно по принципу личных Игоревых пристрастий. То есть и ужастики, конечно, тоже — но наряду со всеми прочими жанрами: душа у Гордина в этом отношении, она знала, куда как широка. Однако в странном перечне на экране перед Ксенией было кино одного и того же — не жанра, нет, но типа. «Маньячники», «вампирюшники»… Покойники, умерщвления… Скажем так, кино про смерть во всех ее видах…

…«Дело об убийстве демона», «Демон» («The Demon»), «Демон» («The Unnamable») (с сиквелом), «Демон» («Kichiku»), «Демон» («Il Demonio»), «Демон, демон», «Демон-воин», «Демон-рыцарь», «Демон-хранитель», «Демон из озера дьявола», «Демон ночи», «Демон под стеклом», «Демон сна», «Демоны» («Demoni») (с двумя сикевлами), «Демоны» («Demoner»), «Демоны» («Les Demons»), «Демоны Ладлоу», «Демоны в моей голове», «Демоны ума», «День мертвецов», «Деревня проклятых», «Дети живых мертвецов», «Дети кукурузы» (с пятью сиквелами), «Дети не должны играть с мертвыми игрушками», «Детская игра» (с двумя сиквелами), «Джек-Потрошитель» (1959), «Джек-Потрошитель» (1976), «Джек-Потрошитель» (1988)…

Поначалу ей это напомнило домашние коллекции бесчисленных сублимантов, околачивающихся на разнообразных «Сайтах ужасов». Но она быстро поняла, что изучаемая ею подборочка имеет мало общего с трогательными фильмотеками закомплексованных тинов, еженедельно закупающихся левыми копиями молодежных трэш-ужастиков и делящихся после в чатах: «Посматрел „Пункт назначения-3“. Ни покатил не фига…»

Не фига — такая коллекция могла быть только результатом многолетних, квалифицированных и кропотливых розысков (по каким сусекам? каким закоулкам «Горбушки»? среди каких ветеранов видеопиратства восьмидесятых-начала девяностых?..) А хозяином ее — только по-настоящему, всерьез шизанутый тип. Неужели Гордин?..

…«Доктор Джекил и мистер Хайд» (1931), «Доктор Джекил и мистер Хайд» (1941), «Доктор Джекил и мистер Хайд» (1968), «Доктор Джекил и мистер Хайд» (2002), «Долина смерти», «Дом» (с тремя сиквелами), «Дом для девяти», «Дом Дракулы», «Дом Ктулху», «Дом мертвецов», «Дом на краю кладбища», «Дом на холме призраков», «Дом смерти», «Дом страха», «Дом тысячи трупов», «Дом тысячи трупов-2», «Дом у общежития для девочек», «Дом ужаса на шоссе 5», «Дом Франкенштейна», «Дом Ханны», «Дракула», «Дракула 2000», «Дракула II: Вознесение», «Дракула Брэма Стокера», «Дракула, год 1972», «Дракула восстает из могилы», «Дракула: Князь Тьмы», «Дрожь»…

Ксения вздрогнула. Обернулась непроизвольно — еще не сообразив, что за звук раздался вдруг в плотной тишине.

Ничего. Тишина сомкнулась вновь… и сейчас же звук возник опять — длинный, самозваный, требовательный.

В брошенной темной квартире протяжными булькающими трелями голосил телефон. Домашний. Звони-ил…

Мало ли кто это… Мало ли кто не знает, что Игорь… Ничего в этом такого не было — но Ксения чувствовала, как заколотилось сердце.

…Звони-ил… Булькал, захлебывался…

Щелкнул. «Эт‘ не я, эт‘ автоответчик. Если есть, что сказать, говорите после писка».

Писк.

Январь 2006-го

— Ну? И кто это был? — спросил Аркадий.

Назарова помедлила, разглядывая его. Ухмыльнулась криво-криво:

— Голос… — Запнулась. — Не мужской, не женский. Не детский, не старческий… Вообще не человеческий какой-то… — Она явственно передернула плечами. — Мерзкий, скрипучий такой… крякающий… Тихий, монотонный…

Аркадию показалось даже, что она побледнела. И смотрела она все время на него.

— И вот так вот тихо, монотонно — и в то же время как-то пронзительно — он повторяет, раз за разом… раз за разом… пять раз, восемь, десять, двенадцать… В абсолютно пустой квартире… ты представляешь? Раз за разом… Я прямо окостенела вся, мурашками с ног до головы пошла…

Она снова передернула плечами. Опустила взгляд в кофе, подняла на визави.

— Что он повторял-то? — непроизвольно понизив голос, спросил Аркадий.

— Два слога. Все время одни и те же два слога. Которые я все никак не могла разобрать… Я понимала, что не по-русски, — но не понимала, на каком языке… во всяком случае, на неизвестном мне, — хмыкнула. — И не как, допустим, заклинание — а скорее как дразнилка какая-то глумливая… Одно и то же… Одно и то же… Полминуты, как минимум, без перерыва. Может, минуту. Может, даже полторы. И только под конец он начал повышать тон: все громче, громче, истошнее, истеричнее — но все так же скрипуче… И все то же слово…

— Но хоть как оно звучало? Ты это запомнила?

— Запомнила… — призналась после паузы, улыбаясь наперекосяк. — И даже узнала его.

— Ну?

Назарова словно нехотя протянула руку, не с первого раза выдрала салфетку из плотно вбитой в держатель пачки (пачка вывалилась на стол), расправила перед собой, щелкнула ручкой. Вывела что-то печатными буквами и передвинула по столу Аркадию. Тот развернул салфетку к себе и увидел незнакомое слово латиницей. Причем как-то странно написанное: первые буквы R и E обычные, следующие D и R как в зеркальном отражении, а последние U и M не поймешь как — благо симметричные.

— Редрум, — тупо прочел он.

Из большой комнаты доносились непонятные, но на редкость гнусные звуки: монотонное не то кваканье, не то кряканье, не то скрип… Алена прислушалась: какой-то гремлинский голос бесконечно повторял незнакомое двусложное слово. «Ред-рам… Ред-рам… Ред-рам…» Что он там смотрит, этот маньяк?.. Продолжая сандалить голову, она вышла из ванной:

— Что это за звуки?

Виталька действительно валялся перед теликом. На экране была комната, горящий на тумбочке желтый ночник, женщина на диване — видимо, спящая. К женщине подошел маленький совсем, лет пяти, мальчик… поднял с тумбочки длинный кухонный нож. Мерзостные звуки все не утихали.

— Это он, что ли? — спросила Алена, имея в виду пацана.

— Угу, — отозвался Виталь.

Пацан с ножом стоял над женщиной. Сейчас зарежет, подумала Алена, уронив полотенце на плечи. Ред-рам… Ред-рам…

— А почему таким голосом?

— Чревовещает.

Но чревовещательный мальчик не стал резать женщину. Он развернулся, не выпуская ножа, подошел к трюмо, взял стоящую на последнем губную помаду. Опять развернулся и двинулся к закрытой двери. Не переставая испускать свои «ред-рамы», принялся писать помадой на светлой филенке. REDRUM. Причем две первые буквы у него вышли нормальные, а две вторые — шиворот-навыворот.

— Red-rum! — заверещал пацан совсем уже невыносимо. — Red-rum! Red-rum!!!

— Danny, stop it! — взвизгнула проснувшаяся женщина, подскакивая на кровати. Взгляд ее вместе со взглядом зрителя упал на зеркало трюмо, в котором отражались дверь и свежая красная надпись на ней: «MURDER».

«Убийство», — появились русские титры внизу экрана. И тотчас снаружи на дверь обрушился удар топора.

Изображение замерло, подрагивая, перечеркнутое горизонтальными полосками — Виталька нажал на паузу.

— Это ты видак смотришь? — Алена взяла с пыльной крышки видеоплейера раскрытый футляр от кассеты. — «Коллекция Стэнли Кубрика», — прочитала. — «„Сияние“… Джек Николсон… По роману Стивена Кинга»… А, так я его когда-то смотрела. Там тетка полуразложившаяся из ванны вылезала, да?

— Угу.

— Я не знала, что у тебя кассета…

— Это Игореха когда-то подарил. Ну, у него-то он на диске давно… Игореха, между прочим, считал «Сияние» вообще самым лучшим фильмом за всю историю жанра ужастика.

10

Cinephobia.ru

Форум

Тема: Цитата дня

19.01.2006 — от LEATHERFACE

«…Я живу безумием. У меня холодеют ноги; чтобы не сойти с ума — я пишу. Слабеют руки. Я умираю. Молчи. Теперь я уверен, что меня не погребут. Погребут, а не похоронят. Я сластена, я осьминог! Я люблю свое безумие. Я хохочу в темный мрак — ха-ха-ха! Мне не стыдно. Я всем отдам свое безумие напоказ! В газету! (Холодеют руки)».

Текст, записанный поэтом и прозаиком А. К. Лозина-Лозинским (1886–1916) во время последнего обострения психической болезни, непосредственно перед самоубийством посредством приема сверхдозы морфия.

У меня холодеют ноги… Дубак тут! Рамы в окнах сгнившие, дырявые, перекошенные, из щелей фугасит — а на улице мороз не слабеет. Только остается, что изнутри греться. Правда, так я скоро совсем соображать перестану.

В кухне темно и странно — только теплится дисплей, да из коридора свет забредает, намечая выборочные контуры и сгущая по периметру стылые потемки, стершие подробности: обе древние плиты, неработающий полотер «Карчер», толстую трубу, лениво изгибающуюся под далеким потолком, чтоб нырнуть в наслоения копоти… Дом притих, оцепенев, — но в ванной, за Г-образной фанерной перегородкой с дверью на роликах, все ворочается, гремя чем-то и звучно, решительно пердя, этот пьяный кабан, как его…

Блин, тач-пад чертов — никак не приноровлюсь. Или просто бухой уже?.. Экое мерзкое ощущение — вози-и-ить пальчиком по квадратику… Слабеют руки. Ха-ха. Я хохочу в темный мрак — ха-ха-ха! И мне не стыдно. Что характерно.

Я люблю свое безумие.

Выйдя со страницы, тупо смотрю оглавление сайта. Непонятно: рожа как-то онемела… Преодолевая отвращение, трогаю пальцами левой — нос, щеки. Чего-то не хватает: то ли пальцы не чувствуют лица, то ли наоборот.

«Архив». Что у них там был за «Архив»?.. Посмотрим.

…«Жребий», «Жуки», «Жуткий доктор Орлов», «За гранью ужаса», «Забирая жизни», «Заблудившиеся», «Заблудшие души», «Зависимость», «Загадка „Некрономикона“», «Зазубренное лезвие», «Заколдованный дом», «Замороженный ужас», «Запретная планета», «Землеройки-убийцы», «Земля мертвых», «Звонарь из Нотр-Дама», «Звонок» («Ringu») (с сиквелом и приквелом), «Звонок» («The Ring») (с сиквелом), «Зловещие мертвецы», «Зловещие мертвецы-2», «Злой, злой», «Змеиная яма и маятник», «Змеиный источник», «Змей и радуга», «Знак вампира», «Знаки», «Зодиак», «Зомби», «Зомби-тинейджеры», «Зомби-2», «Идентификация», «Из ада», «Изверг», «Извне» («The Beyond»), «Извне» («From Beyond»), «Изгоняющий дьявола» (плюс два сиквела, плюс «Изгоняющий дьявола: Начало»), «Имитатор», «Импульс», «Иногда они возвращаются», «Иногда они возвращаются вновь»…

А, ну да. Это они пытаются создать такую базу данных по ужастикам. Объять необъятное. Делятся, у кого что есть в коллекции, — чтоб меняться и вообще собрать общий жанровый архив… О трех четвертях фильмов я и не слышал ни разу в жизни. А не смотрел — пять шестых. «Землеройки-убийцы». Представляю себе это кино.

…«Интервью с вампиром», «Иствикские ведьмы», «Кабинет доктора Калигари», «Калейдоскоп ужасов», «Калейдоскоп ужасов-2», «Капля» (1958), «Капля» (1988), «Карнавал душ», «Картежник», «Кафе кошмаров» (все серии), «Кинопроба», «Кладбище домашних животных», «Кладбище домашних животных-2», «Клетка», «Клоуны-убийцы из дальнего космоса», «Ключ от всех дверей», «Книга теней», «Князь Дракула», «Князь Тьмы», «Кожаное лицо: Техасская резня бензопилой-3», «Коматозники», «Комодо — остров ужаса», «Конец дней», «Константин», «Корабль-призрак», «Королева-демон», «Королева проклятых», «Король-зомби», «Король муравьев», «Котел с кровью», «Кошмар на голливудских холмах», «Кошмар на улице Вязов» (с шестью сиквелами), «Красный дракон», «Крик» (1985), «Крик» (1996) (с двумя сиквелами), «Кристина», «Кричи, потому что я тебя убью»…

«Назад».

Водка, между прочим, кончается.

Короче. «Форум». «ТИК».

Чего у нас новенького? Есть новенькое. Но мало и от посторонних.

Фанат фильмов ужасов убил 4-х человек и пытался загрызть себя

В Великобритании начался суд над 25-летним Дэниелом Гонзалесом, обвиняемом в убийстве четырех незнакомых ему людей в северном Лондоне и Суссексе в течение трех дней.

Гонзалес сравнил совершенные им убийства с теми, которые показаны в культовом фильме ужасов «Хэллоуин». Также он сказал, что брал пример с Фредди Крюгера — монстра из не менее культовой ленты «Кошмар на улице Вязов». По словам подсудимого, он собирался убить как минимум 10 человек, чтобы прославиться в качестве серийного убийцы.

«На охоту» Гонзалес отправился 15 сентября 2004-го, сообщает Reuters. Прямо на улице он зарезал 73-летнюю Мэри Хардинг. Следующим утром с помощью двух ножей он убил выходящего из паба 46-летнего Кевина Моллоя…

…Будучи помещен в известную психиатрическую больницу Бродмур на юге Англии., где в условиях повышенных мер безопасности содержатся люди, совершившие тяжкие преступления, Гонзалес попытался покончить с собой, перекусив себе вены на руке. Тамошний психиатр признался, что никогда не видел, чтобы кто-то кусал себя с таким остервенением…

От мира снаружи остались только два прямоугольных выреза в глухой черноте — два недалеких окна: желтое напротив-повыше и синеватое (люминесцентное) внизу, втащившее по блату в реальность еще и часть сугроба под собой. Впрочем, там и днем почти ни черта нет: облупленные стены двора-колодца, снег да погребенная под ним «копейка».

…В 1998-м в Америке маленький мальчик напал с ножом на собственную няню. На вопрос «зачем?» он ответил, что «хотел быть как Майкл Майерс…»

Майерс, Майерс… Ничего, блин, не помню.

А мы спросим. Опять.

Телефон? В комнате. Уф-ф… Оставив включенный лаптоп и недобитую «Путинку» на столе, плетусь обратно полуосвещенным бесконечным коридором, прихотливо расчерченным наружной проводкой. У Шохи темно и стоит застарелый дух бомжатника — снова ощутимый даже с кратчайшей отвычки. Серый не храпит, не стонет, вообще звуков не издает. Окочурился?.. Было ведь как-то — только не с торчком, а с бухарем одним… Нажрались мы с мужиками, попадали кто куда, я просыпаюсь с квадратными глазами, время — обедать пора, все уже расползлись, один только лежит еще — как его? Каша. Каширин… Судя по запаху — обоссамшись до кучи. Ну, прежде чем самому свалить, надо, думаю, разбудить чудилу, че он в моче собственной валяется. Пинаю, пинаю — ни фига. Тут я допер, полез пульс трогать — а он остыл уже. Сердце, сказали потом. Бухал по-черному…

Люстру не врубаю: подорвешь Серегу — сам рад не будешь; только дверь открытой оставляю, чтоб из коридора свет проникал. И куда я ее засунул?.. Комната, в натуре, во всей коммуналке самая запомоенная. До меня тут с Шохой жил некий Рашид, работавший продавцом в Апраксином дворе. Сейчас он медитирует в Мариинской больнице с переломами и гематомами: после того как на рынок прикатили на «уазике» крышующие его менты, бухие в говно, схватили — говорят, без малейшего повода — этого Рашида… В общем, как водится. Не знаю, как при Рашиде, но Шохина манера хозяйствования превратила помещение в такую помойку, что даже я местами фигею. Я не вникал, на чем именно он сидит — скорее всего, по смешанной симптоматике судя, обычное сочетание геры с барбитуратами (или что нынче актуально? «Буратино» какое-нибудь?)…

Прикрываю дверь, возвращаюсь на кухню. Посреди нее, по-прежнему темной, стоит этот-кабан-как-его: руки в карманах спортивных штанов, на ноутбук пялится. Поворачивается ко мне — света хватает, чтоб различить выражение: словно я у него под дверью насрал. Смотрим друг на друга. Ну?.. Ничего не говорит, отворачивается к своему холодильнику, открывает его, таращится в светящееся пустое нутро.

Я отвинчиваю кран мойки, глотаю ледяную воду. Кабан захлопывает со звоном дверцу, явно ничего не взяв, и нарочито неторопливо валит восвояси. Но «Путинка» моя цела, и даже вроде не убавилось в ней.

Кладу трубу перед собой на стол.

Ненавижу. Звонить, в смысле. А телефоны — телефонами я когда-то даже торговал! Еще в прошлом веке и в другой стране. Когда был бум мобильников — когда это еще считалось круто, но покупали их уже любые колхозники. Вот колхозникам мы их с пацанами и толкали — тем, что на выходные на Центральный рынок приезжали из районов. Давали в газетах объявления: продаю типа «нулёвую» мобилу по дешевке. Тут главное было красиво упаковать. Поскольку я был самый молодой, непосредственно втюхивать товар клиенту посылали меня. Я, естественно, стремался — а ну как проверят. Ни разу не проверили. Ни один. Всем хватало упаковки и товарного вида. А что там у него под корпусом — он, болезный, уже потом обнаруживал… Так мы их и называли, эти «мобилы» — «втюханцами».

И потом тоже было дело — чуть более законное. Из Финляндии кто-то, не помню, кто из пацанов, возил телефоны, подобранные на тамошних помойках. Финик существо зажравшееся: модель устарела, или мелочь какая заглючила — он ее взял и выкинул… Так наши их мешками возили и продавали, опять-таки, в основном крестьянам заезжим да пенсионерам — за копейки.

Теперь вот сам пользуюсь паленой мобилой. То есть аппарат-то вполне нормальный — но купленный по скидке, раз в двадцать ниже стандартной цены. По акции. Типа покупаешь трубу по дешевке — но пользуешься определенное время услугами именно данного оператора. Ха! Людей надо знать. Идешь к такому мужичку — он тебе ее быстренько разблокирует. И суй в нее любую карту.

Это я в ностальгические воспоминания ударяюсь, потому что звонить не хочется. Не персонально, естественно, этому типу, а вообще… Вроде, че проще — ткнул кнопочки несколько раз… Ненавижу.

Хлебнуть надо, вот что.

Хлебаю, трясу башкой, тычу кнопочки:

— Не поздно?

— Рано…

— Кто такой Майкл Майерс?

— Майк или Майкл? — Судя по бодрости тона и музону на заднем плане, спать он и впрямь не собирается.

— Майк-л.

— Антигерой фильма Джона Карпентера «Хэллоуин», считающегося классикой хоррора. — Он явно развлекается. — Маньяк-убийца, брат главной героини, которую сыграла молодая Джейми Ли Кертис. С 1978-го, когда вышел фильм, и по сю пору было снято, если не ошибаюсь, семь его сиквелов. Что?.. (в сторону) А, вот мне тут говорят, что уже даже восемь… Но это все отстой полный. Зато «Хэллоуин» оригинальный настолько буквально воплотил жанровые штампы и архетипы, что его, например, напрямую цитируют автор и герои знаменитого пародийного постмодернистского ужасника Уэса Крейвена «Крик», который ты, возможно, и сам видел…

Архетипы… Слышно, как он, хмыкая, отвечает в сторону: «Никто…» Это про меня.

— …Кстати, Крейвен и сам патриарх хоррора, что называется, старой формации, автор первого «Кошмара на улице Вязов». — Он явно вошел во вкус. По-моему, тоже поддат. — Ну, про Федю Крюгера с о-от такими когтями, ты в курсе… А также характерной фразы: «Люди — это всего лишь пакетики, наполненные кровью и потрохами». А в «Крике» — вполне умном и ядовитом — он здорово пристебнулся над собой и коллегами. У него там парочка тинов, насмотревшись ужасников, начинает мочить одноклассников — причем строго по всем жанровым канонам…

Во, думаю, — то что надо:

— Кино как э-э… аккумулятор и провокатор насилия… — Я стараюсь ему соответствовать. — Да?

— Вроде того. На эту тему, знаешь, моралисты из числа сторонников цензуры всегда любили распинаться. А также, кстати, сами киношники… Даже понятно, почему больше всего тут грешат именно на важнейшее из искусств. Кино — оно, понимаешь, показало насилие визуально и как процесс. Оно разыграло насилие. Сымитировало. Воспроизвело. Соответственно, велик соблазн представить грань, отделяющую насилие экранное от насилия реального, легко переходимой. Оттого так популярны околокиношные легенды вроде истории Мэнсона и Шэрон Тейт…

— Ну, а ты сам что об этом думаешь?

Он хмыкает:

— Я думаю, если человек органически предрасположен кого-нибудь кромсануть — то он это и без всякого кино сделает. А если с башней у тебя порядок — то и десять Крюгеров тебе ее никогда не сдвинут… Просто киношники сами падки на разнообразные мрачные мифы — так что и собственно кино естественным образом ими обросло…

Нет. Этот ответ нам не подходит.

На самом деле все, конечно, не так просто.

Питер, ноябрь 2003-го

— Парень… ну, скажем, мужик моего примерно возраста. Да! — Он ткнул в Виталя пальцем. — Конкретно моего поколения — ты в курсе, я же вырос на всем этом… Ты думаешь, откуда я такой киноман взялся? — подмигнул. — Это у меня точно поколенческое. В моем же детстве видеомагнитофон — это была главная, самая модная и престижная техническая новинка. Те крутые, у кого он имелся, звали к себе знакомых пацанов — отмечая избранность, причастность к кругу приближенных… выпендривались, сам понимаешь… И вот мы собирались человек по пять-восемь и смотрели западное чудо: боевик! Ты что, культурный шок в чистом виде… — Он помотал головой, словно сам себе не веря. — Фильмы с Брюсом! С Чаком Норрисом! Бондиана! «Звездные войны»! «Коммандо»! Как мы потом в классе, во дворе содержание пересказывали тем, кто не причастился, — как нам в рот заглядывали! И как мы от себя досочиняли!..

— Так это тогда в тебе сценарист проснулся? — хмыкнул Виталь.

— Не иначе… Не, ну ты уже не поймешь, — он махнул рукой не то сожалеюще, не то пренебрежительно, — ты моложе, ты тех времен не застал. Этот непуганый совок… Мы, для которых откровением были «Пираты XX века»! Все тогда — какой это год был, господи? — абсолютно помешались… Экшн! Небывалое дело! Ты вообще смотрел это счастье? Можешь себе представить, на каком мы пайке сидели?.. Ну вот прикинь: и на нас, таких отмороженно-девственных, вдруг начинает валиться весь Голливуд, от золотого фонда до последней трэшухи, плюс европейское кино, плюс Гонконг… — Он опрокинул остатки грапповки. — Я знаю, что́ на самом деле уничтожило советский строй. Холодная война, экономика — все это полное фуфло! Совдепию уничтожило изобретение видеомагнитофона. Никакие не диссиденты, а видеопираты. Социализм держался, пока кино было доступно через прокат, который можно контролировать: появились видеокассеты — и все накрылось. Когда советский человек смог посмотреть «Яростный кулак» (именно так это переводили, я помню!) и «Эммануэль»… по-моему, именно «Эммануэль» мы все смотрели… тогда он и понял наконец, что его жизнь — это не жизнь…

Виталь, ухмыляясь, расплескал по новой.

— …Так вот, мое поколение, те, кто родился в первой половине семидесятых, — оно ведь на этом выросло. Видеосалоны!.. Ты хоть помнишь, что такое видеосалоны?! У нас же как раз период становления личности пришелся на эпоху видеосалонов! Я в шестом-седьмом классе неделями школу прогуливал — шел в ближайший салон и смотрел там все подряд! Господи, сколько фуфла я тогда пересмотрел!.. Они же, пираты тогдашние, волокли вообще все: категорию «Бэ», «Вэ», «Гэ», последнюю в особенности, разрозненные части телесериалов, гонконгский ширпотреб тоннами, порнуху… В десять тридцать — «супербоевик», в двенадцать тридцать — «суперэротика»…

Они отсалютовали друг другу стопками и хлопнули.

— …Все эти «Шаолинь против ниндзя» — я же год за годом чуть не ежедневно обжирался килограммами такого… — Он выудил двумя пальцами из банки оливку и кинул в рот. — Совершенно невозможно объяснить человеку, который не в теме. Я иностранцу одному пытался рассказать однажды, что это такое было — видеосалон… — выплюнул косточку в кулак. — Бедный иностранец!

— Бедные мы, уж скорее…

— Не, ни фига. Не гони! Это было такое ощущение… — Мечтательно прикусив нижнюю губу и глядя внутрь себя, он снова покачал башкой. — Не в том же дело, какое дерьмо и в каких диких условиях мы смотрели. А в том, что нам открылся лаз в другую вселенную. Это надо чтобы очень повезло родиться в такую эпоху. Ну представь себе поколение, на юность которого пришлось открытие Америки… Это же такая пассионарная волна! Знаешь, какие энтузиасты тогда были, какие конкистадоры? Контрабандисты, подпольные переводчики еще доперестроечных времен… А когда прорвало, когда как раз это до нас дошло — в Союз же все хлынуло одновременно, валом! От «Гражданина Кейна» до «Трех шведок в Гамбурге»…

— Ну хорош ностальгии предаваться…

— Да, так к чему я… Короче, этот мужик — он как раз на этом всем вырос. Синефилия у него в клетках. Он не профессионал — не критик, не киновед, не режиссер — просто фанат. Но фанат абсолютно упертый. И вот когда? — пару буквально лет назад, когда еще пиратские новинки шли в основном на кассетах, — ему попадает в руки обложка. Ты помнишь: в прокате тебе дают вэхаэску с экранной «тряпкой», сунутую в обложку какой-то легальной, давно списанной байды. Неважно, что он берет на этот раз, — он бросает случайный взгляд на обложку. Потрепанная, надорванная, из-под чего-то наверняка двадцать раз утилизированного. Он цепляется взглядом… Он присматривается… Он внимательно читает все, что на ней написано… И у него полностью сносит башню! Перед ним некий фильм, про который он никогда не слышал. Одновременно — судя по аннотации — триллер, мелодрама, с элементами комедии, что-то совершенно синтетическое… но это неважно. Главное, кто там в главных ролях.

— Ну?

— Джон Белуши, Ривер Феникс, Брендон Ли…

— Мэрилин Монро… — понимающе хмыкнул Виталь.

— Да, хоть Мэрилин Монро. Представляешь? В одном фильме!

— Мертвецы…

— Причем погибшие неестественной смертью, молодыми, не успев по-настоящему реализоваться. Та же Монро — она же на самом деле не реализовалась ни черта так, как хотела… А на обложке на этой расписано: знаменитый, мол, фильм, кассовый хит всех времен, лауреат семи «Оскаров»… Мужик, естественно, лезет в IMDB. И естественно ничего не находит. На всякий случай он просто набирает в «Googl’e» там, в «Яндексе» название фильма — и таки да, получает несколько ссылок. Все ссылки — либо на хоум-пейджи, какие-то сугубо частные сайты, либо на совершенно маргинальные мелкие интернет-издания. Но — такие забубенно-синефильские. И на всех этих сайтах тусуются фанаты из категории практически «куку». Так вот, этот фильм там упоминается как самое крутое их киновпечатление в жизни. Мужик пытается связаться с этими ребятами. В основном безуспешно — но где-то ему отвечают: так ты что, не смотрел? Что же ты тогда вообще смотрел? Он: ну как же это, они ведь все померли в разное время… — А, так ты ничего не знаешь! Ну тогда тебе и не надо!.. Он, понятно, сходит с нарезки и начинает искать. В том прокате, где ему сунули эту обложку, никто, конечно, ничего не знает, не помнит, не понимает. Он сутками шарится в Сети. Он идет на «Горбушку». Он знакомится с постаревшими героями раннего видеопиратства. Представляешь, какие типажи! Какие тут истории можно порассказать!.. Он знакомится на форумах с сумасшедшими киноманами. Он выслушивает кучу совершенно диких баек из истории кино. И абсолютно вымышленных, и апокрифов, и канонических легенд, и совершенно реальных сюжетов… Там же на самом деле, в истории кино, такое творилось! Такая мистика сплошь и рядом…

— «Носферату»…

— «Носферату», Шрек, которого не было, Грау, который пропал, Мурнау, который странно умер. Вообще — смерти звезд… Той же Монро, тех же Ли, отца и сына… Это же совершенно безбрежная тема… Про Шэрон Тейт я просто молчу…

— Так они, у тебя выходит, на самом деле не умерли…

— Не знаю. Наверное… — Он задумался, отмахнулся. — Главное, что постепенно выясняется: в действительности все не так, как на самом деле, совы — не то, чем они кажутся, а все, что мы знаем про важнейшее из искусств и его историю, — это только прикрытие для абсолютно глобального мистического заговора…

— Само изобретение кино — это тоже его часть, конечно… — Разлив до конца, Виталь сунул бутылку под стол.

— Конечно. Тем более, что там тоже странная вышла история. Ты же в курсе, что Люмьеры, строго говоря, первыми не были… С изобретателями этими, между прочим, предостаточно детективного происходило: знаешь о таком Луи Леперенсе?..

— А что с ним?

— Неважно, потом расскажу. Исчез бесследно… Короче, наш герой становится невольным расследователем этого заговора…

— Так ты лучше книжку напиши…

— Нет! Это должен быть именно фильм! Картинка! Какой период в истории кино герой «раскапывает» — под тот она и должна быть заделана. Под конкретные знаменитые фильмы. Под соответствующую стилистику. Соответствующий уровень спецэффектов… Копается в пятидесятых — все черно-белое. Немецкий экспрессионизм — немое и в шизоидных декорациях. Заря кино — все на скорости 16 кадров в секунду… Ну и цитаты, разумеется: если эротические сцены — то под «9 1/2 недель» или «Последнее танго в Париже», если трупы (что за конспирология без трупов?) — то под культовые ужастики…

— Ну так а все-таки — в чем суть заговора?

— Хер знает, — он осклабился. — Не придумал еще… Но придумаю. Чем-то мне самому эта параноидальная идея понравилась.

— Ну да… — фыркнул Виталь. — А потом мы все узнаем, что известный кинокритик и сценарист Игорь Гордин найден зверски убитым — точь-в-точь как один из героев Хичкока. Или лучше Эда Вуда! И бесследно исчез его рабочий компьютер, на котором, как утверждают знакомые, он дописывал новый сценарий…

Они чокнулись и синхронно выпили.

11

Москва, январь 2006-го

— Ну, формально Гордин вообще типа ни при чем. Бабки-то — если по документам — не он получал.

— А кто? — Аркадий раздавил в пепельнице окурок.

— Никто. Какой-то Лотарев, — словно собираясь с мыслями, Знарок разглядывал «мятый» стакан со скотчем. — Просто на левый паспорт все оформили. Краденый или покойника, — хлебнул как микстуру. — Гастарбайтера какого-то…

Аркадию казалось, что Знарок с некоторого бодуна — впрочем, утверждать бы он не взялся: сколько алкоголя нужно, чтоб укачать майора с его характером и габаритами, он себе представить не мог; к тому же некоторая усталая подрасхлябанность ментом вообще культивировалась.

— Иностранца?..

— Гражданина Латвии, что ли. Регистрация в Москве липовая — по адресу, где о нем не слышали…

— Сколько там в итоге бабок-то было?

— Больше семисот кусков.

— Так что — не нашли их?

— Нет.

— Правда, значит, он их увез, — ухмыльнулся Аркадий, таща новую сигарету. — Как, интересно?

— Как сам Гордин свалил, у погранцов тоже не зарегистрировано. И билеты никакие на его имя не покупались.

Они помолчали.

— Между прочим, эта баба его бывшая, Назарова, странную историю мне рассказала… — Аркадий выпустил дым косо вверх. — Где-то под конец декабря она зашла к нему домой, к Гордину… — Он воспроизвел вкратце назаровскую телегу.

— А сам Гордин тогда уже успел свалить? — прищурился майор.

— Хрен знает. Она точную дату не помнит, и когда он срыл, тоже же не известно.

— А на хера это было делать?

— Она думает, пугали ее этим звонком. Девка и правда перессала… — Аркадий хмыкнул.

— Ее пугали или его?

— Тоже непонятно. Она якобы не очень долго в его квартире пробыла. Так что либо просто случайно кто-то в это время попал…

— …Либо за ней следили? Или за квартирой?

Аркадий пожал плечами:

— Она тогда подумала, что это сам Гордин. Ну, он же у нас знаток кино… Кстати! — Он затянулся. — По этому поводу еще слухи ходят. Есть какой-то сайт в Рунете, «Синефобия.ру», где на форуме собираются как раз такие вот фаны. Какой-то херней там занимаются, не то виртуальный ужастик придумывают, не то теорию заговора сочиняют. Все анонимно — интернет, сам понимаешь. Так вот: те, кто знал Гордина, говорят, что очень похоже, что он туда тоже постоянно наведывается под одним из ников.

— А с чего они решили? — Знарок, показалось Аркадию, заинтересовался.

— Он когда-то несколько статей написал про… ну, — хмыкнул, — как насилие в жизни отражается на экране и как, наоборот, экранное насилие провоцирует реальные преступления. Ну и вообще любитель и знаток всяких мрачных баек из истории кино. Так вот, кто-то из посетителей сайта вдруг начал на форуме базар как раз обо всем этом — и много информации стал вываливать. Причем он почти буквально повторяет гординские статьи.

— Может, кто-то просто перепечатывает их оттуда, где они вышли.

— Я с его близким приятелем разговаривал — Гордина. Так он сказал, что на форуме появились отрывки одной статьи — про каких-то маньяков, — которую Гордин давно, года, может, четыре назад, написал, но так нигде и не напечатал.

— Он уверен? — Знарок чуть подался вперед. — Этот его приятель?

— Практически да. Он сам коллекционер таких историй. Ему Гордин в свое время давал ее, статью, почитать. Которую он в какой-то журнал писал, но журнал как раз загнулся — в общем, так она и не вышла.

— То есть он думает, что Гордин бывает на этом сайте?

— Подозревает. — Аркадий затушил бычок. — При желании можно же узнать, откуда зашли в Сеть? Тем более, провайдер-то российский…

— Наверное… Управление «К», которое по борьбе с электронными преступлениями, этим занимается…

— Я просто к тому, что если это вдруг и правда он — он же тоже должен это понимать… — Аркадий сделал знак официанту: посчитай, мол. — Ну, что его могут так найти. Так что если он в Рунете спокойно шарится, то тогда он сам точно где-то за бугром.

Знарок скептически посмотрел в стакан, залпом опорожнил его, скривился:

— А ты спроси своего знакомого, под каким именем там этот якобы-Гордин бывает. Если это действительно он…

— Пообщаться с ним хочешь? — осклабился Аркадий, доставая лопатник. — Спросить, как он так ловко с бабками утек?

— Просто проверить, — майор сделал неопределенную (похмельную) гримасу. — Как, ты говоришь, адрес сайта?

Ксения горбилась перед компьютером, поставив на сиденье стула правую ногу, положив на коленку локоть и уткнувшись в него носом, дула вторую кружку зеленого чая подряд и бессмысленно таращилась на экран, где нетронуто белел свежесозданный Microsoft Word Document. Когда на экране менялось время суток и наступали потемки скринсейвера, она протягивала руку, касалась пальцем мышки и продолжала разглядывать белого дракона на белом фоне.

Собраться с мыслями было совершенно невозможно — хотя никакого серьезного интеллектуального усилия от нее сейчас не требовалось. От нее как раз требовалось избегать мозговых нагрузок. Когда она, не уследив за собой, случайно напрягала извилины, продюсер — кем бы он ни был — всегда скучнел лицом, иногда поджимал губы, едва заметно кивал самому себе, некоторое время возил глазами по распечатке, уже явно не вникая в написанное, потом откладывал листы, делал, глядя внутрь себя, какую-нибудь быструю гримасу и нейтральным, как бы слегка задумчивым тоном начинал: «Понимаешь…»

Ксения давно все понимала. Она давно научилась халтурить — более того, уже перестала чувствовать при этом не гадливость даже (она никогда не преувеличивала значения своей творческой индивидуальности) — а серую шероховатую скуку, от которой першит в горле и тянет то ли чихать, то ли плеваться. Не первый год она работала так же, как пылесосила или мыла посуду, — совершала несложные, привычные, докучные, механические действия с пустой головой. Правда, совсем отключить сознание было невозможно, требовалась минимальная фантазия: самая минимальная, просто чтоб комбинировать штампы — и вот тут-то она чем дальше, тем чаще стала впадать в полный ступор. Дело было, конечно, не в сложности задачи — та была совершенно элементарна: просто Ксению словно выдергивали из розетки.

А ведь сейчас Ксения выполняла… в смысле не выполняла самую престижную и высокооплачиваемую работу из всех, когда-либо ей достававшихся. Очень-очень крутые дяди со второй кнопки поставили ее главным сценаристом на дорогой сериал, в который планировалось вбухать немалый пиар-ресурс, на который возлагали надежды и которому придавали значение — причем не только, и даже, возможно, не в первую очередь коммерческое. Хотя главная ставка проекта делалась отнюдь не на сценарий и вообще не на сюжет — а на исполнительницу главной роли.

Среди явлений объективной реальности было очень немного таких, которые интересовали Ксению меньше, чем спорт, — но об этой девице даже она была наслышана. Особенно после только что закончившейся зимней олимпиады, где девица, согласно прогнозам наших комментаторов, просто-таки неминуемо должна была отхватить золотую медаль в одиночном фигурном катании. Насколько Ксения слышала, ни черта она ее не отхватила, удовлетворилась бронзовой — но это не помешало девице поручкаться с президентом, получить от него в дар огромный джип «лексус» и на кремлевской встрече главы государства с олимпийскими медалистами выступить с артистичной, литературно безупречной, а главное — стопроцентно политически выдержанной речью.

Девица, возможно, действительно была сильна в своем катании — но идеологическая ее ценность вовсе не исчерпывалась поднятием спортивного престижа родины. Девицу уже некоторое время целенаправленно и довольно навязчиво пиарили как национальное достояние, благо она еще и обладала модельной внешностью, а главное — патриотической сознательностью. Она состояла членом партии «Единая Россия» и Общественной палаты, она вместе с зампредправительства участвовала, профессионально скалясь и с чувством произнося грамотно написанные краткие речи, в открытиях разнообразных спортивных центров для молодежи — а тем временем раскрученные попсари сочиняли хиты с ее именем в заглавии и нарезом из ее выступлений в клипе. И вот теперь ей предстояло сыграть главную роль в десятисерийном мелодраматическом детективе на государственном канале…

Ксения поймала себя на том, что некоторое время подробно, с наслаждением расписывает в уме сцену, где прекрасную патриотичную расследовательницу находят после встречи с маньяком-потрошителем.

Сцена такая-то. Натура. Свалка «Саларьево». Тусклый пасмурный рассвет. Мелкий холодный дождь. Надо всем нависает 80-метровая мусорная гора самой большой городской свалки Европы. Панорама ландшафта: распадки, горные гряды — мы даже словно чувствуем запах, нервно-паралитический запах мегапомойки. Низко летают мокрые чайки. Тучи чаек. В отдалении видны скособоченные фигуры бомжей. На переднем плане — несколько машин, включая «уазик» милицейской раскраски. Мрачные мужчины в мокрых плащах и куртках. Они топчутся у подножья одного из громадных мусорных холмов, рассматривая что-то среди отбросов. Сверкает фотовспышка. Мы видим все словно бы глазами постороннего наблюдателя, пытающегося высмотреть из-за спин милиционеров, что же привлекло их внимание. В поле нашего зрения попадают только отрывочные картинки, мы слышим только обрывки разговоров. «…Левая рука полностью отделена от туловища, — скучно надиктовывает протокольный голос. — Грудь беспорядочно иссечена. Обе молочные железы отсутствуют…» Мы видим откинутую синеватую кисть со сломанными ногтями… Длинные спутанные волосы, перемешавшиеся с отбросами…

Вот бы сдать им такое. И посмотреть на их рожи…

В этот вот момент, на этой вот злорадной мимолетной мысли Ксения резко остановила себя — и зафиксировала: как ставят на паузу DVD. Она продемонстрировала «отловленное» сама себе и сама себя ткнула в это носом. Как щенка в сделанную им лужу: «Нельз-зя-я…» И тогда она поняла: именно раздражение в собственный адрес и поможет ей, наконец, собраться. И начать работать. И сделать все как надо. Еще не имея в голове ни единого слова, она тем не менее решительно отодвинула кружку, села прямо, отвела назад волосы, несколько раз сжала-разжала кисти над клавиатурой — и тут ее опять сбили. Затрезвонил мобильный.

Чертыхнувшись, она потянулась за ним. Номер был незнакомый.

— Слушаю.

— Здравствуйте. Ксения? — Вежливый уверенный мужской голос.

— Да.

— Очень приятно. Меня зовут Александр Знарок. Вообще я работаю в милиции, но вам звоню не по службе. Вы меня, возможно, не знаете, но я неплохо знаком с Игорем Гординым. Получилось, что я заочно знаю вас…

— Угу, — она нахмурилась. Ментов, подумала, мне и так хватает…

— Тут эта история с его пропажей. Эти странные слухи… Я думаю, у нас у всех в связи с этим полно вопросов… — Он сделал паузу, во время которой Ксения попыталась хоть слегка упорядочить ощущения (безуспешно). — Я извиняюсь, не могли бы вы найти время, чтобы встретиться? Когда вам будет удобно…

В силу специфики профессии Денису доводилось общаться с патанатомами, судмедэкспертами и прочими танатологами — и он ничего не мог с собой поделать, всегда к ним приглядывался с естественным любопытством: как — отличается от всех прочих человек, ежедневно ковыряющийся в трупах? Да еще зачастую изуродованных… разделанных… разложившихся… У него самого нервы были вполне крепкие, репортерские, но прозекторские и на Дениса производили впечатление тягостное (обыденная, скажем, картинка: эмалированный тазик, а там, залитые какой-то жидкостью, две желтые женские кисти в бурых пятнах); особенно гнусны, потому еще, что неотвязны, были запахи формалина и гниения…

Из наблюдений своих Денис сделал вывод, что в профессионале все же есть что-то от объекта приложения профессиональных усилий — большинство встречавшихся ему трупорезов отличалось некоторой высушенностью, отсутствием возраста. Как, например, Иван Леонидыч, начотдела медико-криминалистических исследований ЭКЦ МВД, рослый сутуловатый тип со впалыми щеками и тяжелым взглядом. Вполне, впрочем, словоохотливый, вопреки суровому виду.

— …Существуют три картотеки: картотека лиц, пропавших без вести, картотека неопознанных трупов и картотека неизвестных больных. Ну, в последнюю, вы знаете, заносят сведения (те же самые, что и в случае исчезновения человека) о людях, которые поступили в лечебные заведения — главным образом, естественно, психоневрологические диспансеры, иногда дома престарелых — и не могут сами сказать, кто они такие… — Иван Леонидыч излагал свободно и напористо, давя бычки и вновь закуривая. — Если находят труп без документов в еще нормальном состоянии, его данные, естественно, сразу пробивают по базе на пропавших. В бюро, например, регистрации несчастных случаев стекается вся такого рода информация… Даже на значительных стадиях разложения, когда опознание по лицу уже невозможно, по правилам, должен быть сделан его так называемый «туалет», восстановление специальными методами. Если и это нереально — голову надо отделить, череп очистить, восстановить лицо по методу профессора Герасимова… Хотя последнее, строго говоря, тоже перегиб — но такое требование существует. Отпечатки должны быть обязательно сняты у любого неустановленного — тоже, если надо, с применением специальных методик восстановления папиллярных узлов. Должно быть описано состояние зубного аппарата, ну и так далее… Но, знаете, это только по правилам. А на самом деле тут — как всегда в России… Даже по Московской области были цифры: процентов тридцать таких трупов не фотографируют, больше чем у половины не сняты отпечатки и не описаны зубы. В остальной провинции еще хуже. Сплошь и рядом покойников хоронят без всякого документирования и в общих могилах. Отсюда — порядочное, чего уж там, число милицейских злоупотреблений. Отсюда — жуткая статистика: сколько народу у нас остается без вести пропавшими, и родственники так ничего об их судьбе не узнаю́т…

Жуткая, подумал Денис. Куда уж жутче. Порядка сотни тысяч пропавших в год. И десятки тысяч остающихся неопознанными мертвецов. Сгинувшие сразу после приватизации собственного жилья. Уехавшие и исчезнувшие вместе с машиной. Попавшие в аварию в другом городе. Бомжи. Соучредители фирм, переписавшие под пытками все на партнеров. Бойцы разбитых бригад. Те, кто был вовсе ни при чем — и провалился сквозь землю на ровном месте… Расчлененные, сожженные, утопленные, спихнутые в коллекторы, в заброшенные шахты и колодцы, закопанные по лесам, по общим могилам, под чужими именами. Те, о ком никто никогда ничего не узнает, — и те, о ком никто никогда даже не попытается узнать… Растворившиеся без следа. Сожранные гигантским бесформенным пространством этой всепожирающей страны…

— Ну вот нашли в Москве неопознанный труп…

— Его отвезут в один из городских моргов. Вскроют на предмет установления причины смерти, сфотографируют, опишут и прочее. Если покойника не востребуют, его, скорее всего, перевезут в трупохранилище в Лианозове. А через несколько месяцев похоронят под номером на Перепечинском кладбище — это двадцать пять километров от МКАД, в районе Сходни…

— Я был там, — кивнул Денис.

Редко в жизни он испытывал такую тоску, как на этом кладбище. Голый заснеженный пустырь, серые щетинистые перелески в отдалении, морозный ветер, грязно-белое небо и тысячи небольших бугорков, как кротовьи кучи под снегом, с покосившимися квадратными табличками, на которых лишь несколько цифр: номер и дата захоронения. Из живых существ — тройка испитых мужиков в шапочках-«пидорках», долбящих лопатами промерзшую землю… Даже безнадежно далекого от метафизики Дениса продрало до печенок, стоило ему подумать о смысле и цене человеческого существования, заканчивающегося тут.

…Уникальность, говорите? Неповторимость? Высшая ценность? Это вы о том, кто, хлопнув какого-нибудь «Антисептина», замерзает в обоссанном сугробе, швыряется, твердый, как деревяшка, на манер мешка с цементом — раз-два! — в грязный кузов «газика» бухими труповозами, наскоро потрошится и грубо штопается нищим судмедэкспертом, а через полгода закапывается под такой вот табличкой?..

И страшнее всего — что тут же вовсе не обязательно бомжевать и квасить дезинфицирующие жидкости. Большинство пропавших без вести — жертвы преступлений. А это грозит любому. В любой момент. Сегодня ты человек с положением, деньгами, делом, семьей, друзьями, врагами, долгами — а завтра ты… Даже не покойник. Ты даже не умираешь — гораздо хуже: после тебя и могилы-то не остается. НИЧЕГО ВООБЩЕ.

Если что и объединяет всех без исключения жителей этой страны — то именно (и только) равенство возможности бесследно пропасть.

Конечно, никто об этом не думает, не знает, не хочет знать. Потому что невозможно жить с таким знанием. Но, наверное, не ощущать этого, живя тут, тоже невозможно — из черной дыры размером в одну седьмую суши все-таки явственно тянет сквознячком. Поэтому одни здесь беспробудно, остервенело пьют, чтобы не чувствовать совсем ничего, а другие остервенело мечутся, выдирая из пространства куски материи, вещества — ну или бабки, бабки, бабки, тоже мигом обращаемые во что-нибудь вещественное, материальное (вот вам и потребительский наш бум), лучше всего стационарное, надежное, стабильное, неподвижное (вот вам и дикий, дикими темпами растущий спрос на недвижимость), — все ради того только, чтобы доказать собственную материальность самому себе… Материальность, которой так чудовищно легко здесь лишиться…

Он вдруг вспомнил, как Анютка затащила его в «Икру», куда она шлялась с этой своей сценаристкой, Ксюхой… Как, сидя у барной стойки, он оглянулся на разговор за плечом: две то ли поддатые, то ли закинутые чем-то девки, казалось, отблескивающие всеми частями тела и одежды, словно облитые с ног до головы мебельным лаком, липли к неопределенного возраста вьюношу с педерастическими манерами — продвинутому фотографу, как заподозрил Денис из подслушанного, — допытываясь у того, что он вкладывает в понятие «гламурная женщина»…

А ведь они тоже ссут, понял он сейчас, — вся эта лакированная, глянцевая, гламурная плесень. Вся эта продвинутая столичная слизь, клубные шалашовки, педерастические фотографы, рублево-успенские куры, карябающие романчики из нелегкой миллиардерской жизни, стрит-рейсеры из числа топ-менеджеров, экстремалы из числа молодых профессионалов, прожигатели и потребители, весь этот гной, которым до предела, до ежесекундной готовности рвануть набух гигантский десяти-с-каким-то-там-хреном-миллионный фурункул: даже эта безмозглая фауна, бесчувственная флора — все-таки чует. Чует под собой яму, бездну, прорву — оттого и трясется в конвульсиях на своих танцполах, и закидывается, и нюхает, и гоняет, и рискует, и трахает, и жрет, жрет, жрет с такой испуганной жадностью, с такой панической поспешностью: потому что ЗДЕСЬ каждая секунда может стать последней.

…Сидя перед монитором, на котором пока было только название даже не придуманной еще до конца байки — «ЦАРСТВО МЕРТВЫХ», — Денис думал (несколько неожиданно для себя — вообще он был не сторонник обобщений), что Москва со всеми своими клубами, кабаками и бутиками — это что-то вроде цветастой помпезной голограммы, сквозь которую, если вглядеться, проступает бесконечное, насколько хватает глаз, Перепечинское кладбище: голое заснеженное поле с рядами бесхозных безымянных могил.

12

Питер

Уже через полчаса шатания я задубел — мороз стоял прежний, ветрило тоже никуда не делся, да еще гвоздил густым твердым снегом. Даже погреться не зайдешь — по раннему времени не открылся пока ни один кабак. Я пригибал лицо, в которое лупила метель, и размышлял о карме: как правило, в такой ситуации я не мог никуда приткнуться по причине голяка, сейчас же бабла у меня немерено — а все одно, шляюсь по морозу…

Шоха этот долбаный… Как с ними, торчками, частенько бывает, подорвался затемно, сел на измену и сделался решительно нетолерантен. Народу в таком состоянии я навидался и знал, что сейчас с ним лучше не связываться, тем более жилплощадью я дорожил — так что поспешил срыть, прихватив ноутбук. В метро соваться понта не было — утренний час пик, вот я и бродил наугад продуваемыми навылет питерскими проспектами. Только-только рассвело, да и то вполсилы, снег несся горизонтально, насупленный пипл страшно торопился — один я как всегда не имел ни малейших идей, куда податься.

Наконец, свернув с Лиговского, я набрел на кругосветный кабак, в котором оказался единственным посетителем. Стилек здесь господствовал полузабытый — постперестроечный. Что хронологически неточно, но ассоциативно уместно дополнялось музоном — невообразимой советской попсой: кажется, по радио шла какая-то ностальгическая программа. Спустя некоторое время она сменилась тоже древней-предревней Патрисией Каас: «Мадемуазель че-то там блю», звуки нашего детства… В одиночестве, слушая все это, щурясь в окно на непрекращающуюся пургу, пережидая умеренное похмелье, я зевал, грелся глинтвейном и отдавался мутноватой прострации.

Глинтвейн — это, конечно, странный выбор для меня, но сугрев был необходим, а водяра почти гарантировала новый круг («сто грамм — не стоп-кран», как говаривал не помню кто); тогда как у меня имелись планы. И тут я вспомнил Минца — это же он меня приучил в свое время к горячему вину, которое сам пил даже в летнюю жару, странный человек. Писатель, чего вы хотите.

Впрочем, в те времена, когда мы с ним бухали, он был никаким еще не писателем, не лауреатом премий, не москвичом — а никому в столице не известным провинциальным нищим журналистом. В каковом качестве он и прибыл в Москву весной двухтысячного, что ли, — в командировку, брать интервью у другого писателя, тогда уже известного вполне и как раз становящегося знаменитым: Бэ Акунина (чей псевдоним был только-только раскрыт). Причем жил Минц, пропивая предназначенную на гостиницу часть командировочных, у третьего писателя, Дмитрия Быкова — тот как раз отсутствовал в городе и предоставил приятелю свою пустую двухкомнатку в хрущобе. Я тогда тоже отирался в Москве, причем меня уже успели отовсюду выпереть…

Кажется, у Влада были на ту командировку обширные рабочие планы — но осуществилось лишь одно интервью, и то потому только, что к Акунину в редакцию «Иностранной литературы» (где тот еще работал) он ломанулся сразу по прибытии. От нечего делать я набился к нему в компанию, представился тоже журналистом, Минцевым соавтором — сидел с умным видом, изображая трезвого, понимающе кивал и даже, кажется, задал пару глубоких литературоведческих вопросов. Получилась исключительно интеллигентная беседа трех филологов — после которой оба интервьюера направились прямиком в сторону Кремля, закупившись по дороге, как сейчас помню, батареей «Массандры», сели на парапете у гостиницы «Россия» (которую тогда еще не помышляли сносить)… — и через пару часов уже катились по крутому грязному откосу к набережной. Я, как чуть более соображающий, сам с трудом затормозив, удержал Влада от падения под колеса и даже ухитрился стопануть мотор, доставивший перемазанных грязью нас к Быкову на Мосфильмовскую — где мы беспробудно свинячили еще двое суток, гоняя ночами на полную громкость хозяйский мафон и громко подпевая композиции «Наутилуса Помпилиуса» «Отход на север»: «Иди, иди, я успею, я буду бараться с конем»…

Не исключено, что именно тот запой дал Минцу мощный жизненный стимул: он вскоре написал роман (жутко нонконформистский), получил за него премию «Национальный бестселлер», поехал на Франкфуртскую книжную ярмарку, где его бестселлер втюхали десятку иностранных издательств… Теперь Влад живет в Москве, книжек, правда, не пишет, зато работает завотделом в богатой сервильной газете и на звонки с левых номеров не отвечает — по крайней мере, я до него добомбиться не сумел…

Я зевнул в очередной раз, отодвинул пустой стакан — заметил, что рука слегка дрожит. Не с бодуна (бодун был совсем слабый). Я изо всех сил сжал край стола, глубоко вдохнул, выдохнул и взгромоздил на столешницу ноутбук. Открыл, врубил, тихо матернулся в адрес тач-пада, кликнул «Интернет-эксплорер». Зашел в искалку и набрал: «Чарльз Мэнсон Шэрон Тейт».

Москва

— Послушайте, — Ксения посмотрела в остатки капучино, словно именно к ним обращаясь, — все думают, что деньги украл Игорь. На том основании, что он пропал. А почему, например, не этот самый — как его?..

— Лотарев…

— Брал деньги он, найти его тоже не могут…

— Понимаете, это явно подставное лицо, — терпеливо сказал Знарок. — Иностранец, с фальшивой регистрацией…

Ксения встретилась с ним взглядом, отвела глаза. Она ощущала какую-то разнонаправленную неуверенность — и ничего не могла с собой поделать. Поскольку инициатором встречи был мент, Ксения для порядку покапризничала, два дня отказывая ему со ссылкой на занятость, и только под конец второго снизошла — причем заставила его тащиться сюда, в Киноцентр. «Я там буду», — сронила неприступным тоном, словно давая понять, что будет она там по своим высоким кинематографическим нуждам, а вовсе не с Андрюшкой собирается на новый фильм Бессона. И хотя предлагая стрелку в этом «Кино-кафе», она ничего специально в виду не имела, получилось, опять же, «в тему» — как бы встреча на «ее» территории: в окружении фоток актеров, под полочкой с советской киноклассикой на кассетах, недалеко от двери в подсобку с надписью «Павильон № 4. Тихо! Идет съемка!».

Правда, когда она узнала, что этот Знарок — майор и начальник отдела оперативно-розыскной части МУРа, она сразу сделала лицо попроще. Муровец напоминал крупного бандита 90-х: здоровенный бык в хорошем костюме. Явно нет сорока. Совсем не жирен, но крайне массивен — «большой широкий». Наверняка крут характером, но умеет держаться дипломатом.

Ксения все никак не могла понять, чего он от нее хочет. Принялся подробно расспрашивать про тот ее декабрьский визит домой к Игорю — оказывается, он от Дацко об этом слышал. Оказывается, с ним он тоже знаком…

— Вы заходили на этот сайт? — вдруг спросил майор.

— На «Синефобию»? Да. — Она помолчала. — Странный сайт.

— Вы же в курсе этих слухов, что Игорь там на форуме постоянно бывает…

— Ну… да.

— Все-таки вы его лучше всех нас знали. У вас нет идей, под каким именем он может быть зарегистрирован?

Ксения довольно долго молчала, колеблясь.

— Ну, идей не идей… — Она вздохнула. — Видите, там все не так просто…

Cinephobia.ru

Форум

Тема: ТИК

NICK: Ценности семейки Мэнсон

Чарльз Мэнсон родился в 1934-м, а в 1971-м был приговорен к смертной казни — позже замененной пожизненным заключением.

Сын неизвестного отца (Мэнсон — фамилия отчима) и матери, никогда о нем не заботившейся, он с детства промышлял мелким криминалом, большую часть жизни провел сначала в исправительных учреждениях для несовершеннолетних, потом в тюрьмах (в молодости сидел в основном за автоугоны и грабежи). В марте 1967-го, выйдя после очередной отсидки, примкнул к сан-францисским хиппи (как раз на пике соответствующей эпохи — в год «лета любви»). Вскоре вокруг него, выделявшегося солидным для той среды возрастом, интригующим уголовным прошлым, несомненной харизмой и замашками гуру, собирается «семья» — состоящая в основном из девушек помесь хипповской коммуны и «тоталитарной секты».

Решительно ничем особенным в тогдашнем и тамошнем хипповско-байкерско-маргинально-сектантско-эзотерически-наркушном компоте ни эта «семья», ни ее волосатый-бородатый «глава» не выделялись. До тех пор пока в ночь с 8-го на 9-е августа 1969 года четверо «семейных», парень и три девушки, по прямому указанию гуру на вилле в фешенебельном пригороде Лос-Анджелеса не перебили с исключительным зверством всех, кто там находился: хозяйку дома, 26-летнюю Шэрон Тейт, жену известного голливудского режиссера Романа Поланского, и четверых гостей дома. Сутки спустя членами «семьи» — уже при личном участии Мэнсона — точно так же в своем доме были убиты хозяин сети магазинов Лино Ла Бьянка с женой.

Мотива у преступлений не было, следствие зашло в тупик. Мэнсона арестовали лишь несколько месяцев спустя и почти случайно — его «подопечная» Сьюзен Аткинс, лично резавшая Тейт (хотя арестованная совсем по другому делу), проболталась сокамернице.

Кошмарные подробности дела поражали — Шэрон, красавица-киноактриса, была на девятом месяце беременности. А ровно за год до этого, в 1968-м, вышел знаменитый мистический триллер ее мужа Полянского, экранизация бестселлера Айры Левина «Ребенок Розмари», где Миа Фэрроу играла женщину, беременную Антихристом.

И — началось. Говорили, что Мэнсон в свое время, еще в Сан-Франциско, общался с сектой сатанистов. Что сам себя называл помесью Христа и сатаны. Что Чарльз «Тэкс» Уотсон, единственный мужчина в компании убийц Тейт, орудуя ножом, кричал: «Я дьявол, я дьявол!»

В итоге «сатанинских» апокрифов в связи с этим делом появилось столько, что отделить реальность от легенд теперь не только затруднительно, но в некотором смысле бесполезно: настолько цельным и полноценным вышел весь «корпус мифов». Один из них гласит, что убитая Шэрон особой карьеры сделать в кино не успела, снялась в каком-то небольшом количестве проектов — но в названии сразу двух из них якобы фигурировала «нехорошая» цифра тринадцать. Другой — что та самая Сьюзен Аткинс в свое время участвовала в одном из публичных шоу основателя сан-францисской «Церкви Сатаны» и автора «Сатанинской Библии» «Черного Папы» Антона ЛаВея в роли «ведьмы». Третий — что сам ЛаВей снялся в «Ребенке Розмари» в каком-то микроэпизоде в роли дьявола. Четвертый — что на премьере «Ребенка…» зрителям раздавали черные облатки с надписью «Молитесь за Антона ЛаВея»…

Но хватает и документальных фактов. Уже будучи осужденным, один из самых известных клевретов Мэнсона Бобби Бьюсолейл, не только убийца, но и талантливый музыкант, записал саундтрек к фильму скандального авангардного режиссера Кеннет Энгера с характерным названием «Восход Люцифера» («Lucifer Rising», 1972). Этот Энгер, оккультист, мистик и провокатор, был другом ЛаВея и участвовал в создании «Церкви Сатаны».

А к самому Мэнсону в тюрьму просился на аудиенцию несколько лет назад актер Джонни Депп. Он собирался играть Чарли в биографическом фильме (не сыграл). Что характерно: самая первая кинороль в фильмографии Деппа — в хрестоматийном ужастике «Кошмар на улице Вязов». Среди других ролей: культовый автор «мусорных» ужастиков 50-х Эд Вуд в фильме «Эд Вуд», мертвец в фильме «Мертвец», охотник за Джеком-Потрошителем в фильме «Из ада», маньяк-убийца в фильме «Потайное окно», букинист, разыскивающий сатанинскую книгу и вызывающий в итоге дьявола, в мистическом триллере «Девятые врата». Кстати, снялся во «Вратах» Депп как раз перед тем, как подписаться на роль Мэнсона. Кстати, режиссер «Врат» — …Роман Полански.

Питер

— Виталь?

— Опять в справочную звонишь? Так она скоро станет платной…

— Что ты знаешь про Антона ЛаВея?

— Ты чего, в сатанисты решил податься?

— Там видно будет…

— А что конкретно тебе надо?

— Как он связан с кино?

— Так я и думал… Он с кино? Большой взаимной любовью.

— А конкретнее?

— Ну, это тема обширная.

— С меня пузырь. Чего пьешь?

— А как у тебя с бабками?

— Куры не клюют.

— Тогда волоки вискарик. Скотч.

Февраль

— Привет, это Смирнов.

— Здорово, Виталь.

— Слушай, напомни про это дело Фонда поддержки кино. Ну, с Банком инвестиций, с Игорем Гординым, который пропал… Кто его ведет?

— По-моему, УБЭП. А что?

— Да вот не знаю… У меня тип один интересный нарисовался…

— У тебя?

— Угу. Вообще тут какая-то странная история…

13

Москва, январь 2006-го

Если покровы тела сплошь приняли грязно- или буро-зеленый цвет, труп резко вздут, гнилостные пузыри прорвались и поверхностный слой кожи висит клочьями из нижележащих частей тела, а также из заднего прохода (и из влагалища у женщин) сочится зловонная сукровица цвета мясных помоев, черты лица почти неузнаваемы, волосы с головы легко снимаются, можно предположить, что со дня смерти прошло около месяца.

Из учебника Смольянинова, Татиева и Червакова

«Судебная медицина»

— «Цитата дня… Butcher Воу…»

— «Мальчик-мясник», — перевела Ксения.

— И к чему это? — удивился Знарок.

— Это так, — она постаралась хмыкнуть пренебрежительно. — Для создания атмосферы.

— В смысле?

— Для страху… Ну, то, что они тут сочиняют, — оно как бы выдержано в жанре такого… мистического хоррора.

Майор хмурился, явно не врубаясь. Ксения, косясь на него, подумала, что зрелище не лишено забавности. Хотя то была лишь констатация — ни малейшего веселья она не испытывала.

— То, что они сочиняют… — повторил Знарок. — А что они сочиняют?

— Ну смотрите, — она шевельнула мышкой. — Это, как видите, их форум. Вот — тема: «ТИК», «Тайная история кино». Допустим, последнее сообщение…

Оно было датировано сегодняшним числом:

О магии кино. Насколько я понял, мне тут предлагается поверить, что магия эта — черная. Но у меня складывается впечатление, что присутствующие (и временно отсутствующие) о кино знают пока куда больше, чем о магии. Так что пора, по-моему, пополнить эрудицию. Вот вам линк на статейку из какого-то киноведческого издания, которую, увидев в ней родное, поместили на своем сайте отечественные сатанисты…

— М? — оглянулась Ксения на майора.

— Угу, — недовольно кивнул тот.

Ксения кликнула, пробежала глазами.

…Очевидно, что вся образность кинохоррора позаимствована из низшей мифологии (сходной, в общем, у всех народов) и впрямую наследующей ей христианской демонологии. К примеру, инопланетные Похитители тел, хоть и появились в начавшем полувековое уже параноидальное киноповетрие фильме Дона Сигела 1956 года в качестве аллегории коммунистической угрозы, на самом деле — те же вселяющиеся в человека (захватывающие его телесную оболочку) злые духи или демоны. Равно как в сексапильных чертах Наташи Хенстридж (которая вообще-то — жаждущая секса ради размножения инопланетная Особь из одноименного ужастика) невооруженным глазом различим обычный суккуб, простейшим сценарным финтом превращенный тремя годами позже в сиквеле в столь же обычного инкуба…

Она покосилась на мента. Н-да. Бедняга…

…триллеры, апеллирующие к фигуре самого дьявола, — тем более, что они, как правило, в соответствии с уровнем адресации более претенциозны. Поневоле чудится зловещий символизм в том, что Враг рода человеческого, всерьез прописавшийся на голливудском (в первую очередь) экране с конца 60-х (последователи ЛаВея утверждают — вследствие создания в 1966-м «Церкви Сатаны»), сразу в трех давно считающихся классикой мистических триллерах предстал в образе ребенка. Причем сюжеты всех трех прямо восходят к самым распространенным темам христианской демонологии.

Шокировавший в свое время зрителя дотошным бытовым натурализмом «Изгоняющий дьявола» («The Exorcist») Уильяма Фридкина (1973) основан на феномене одержимости. Как известно, одержимость бесами в Западной Европе к семнадцатому веку приняла эпидемический характер — в первую очередь поражая женские монастыри. Знаменитым случаям массовой одержимости в провансальском Эксе, в монастыре урсулинок в Лудене (дело Урбана Грандье), в Лувьерском монастыре мы обязаны такими документами практического экзорцизма, как «Histoire admirable» (1613) и «Recit veritable» (1643).

«Ребенок Розмари» («Rosemary’s Baby») Романа Поланского (1968) и «Омен» («The Omen») Ричарда Доннера (1976) повествуют о пришествии Антихриста. Антагонист Сына Божьего, рождающийся и воцаряющийся в мире перед Страшным судом, был одной из любимых отрицательных фигур средневекового европейского богословия. Кстати, ученая традиция, исходя из постулата о том, что у демонов не может быть детей, отказывалась признать Антихриста дьяволом во плоти и сыном дьявола, как — «в рифму» Христу — он представал в традиции народной. Но соблазн симметрии оказался слишком велик: «Христос есть истинный Бог и человек, а Антихрист есть дьявол и человек», — объявил, например, в начале XI века Вульфстан I, архиепископ Йорка. В итоге повсеместно распространился сюжет о рождении Антихриста земной женщиной, оплодотворенной самим нечистым, легший в основу массы кинотриллеров…

— И вот оно все тут такое? — не выдержал Знарок.

— В основном.

— А что они хотят этим сказать? — Он смотрел на Ксению круглыми, неприятно требовательными глазами.

— Что кино — это катализатор зла, — охотно пояснила она, уже не скрывая издевательского тона. — Детище сатанистов и питомник маньяков… Вот они и решили вскрыть всю его подноготную. Выяснить, откуда оно взялось и зачем затевалось.

— Как это — зачем?

— Ну, если вдуматься, — Ксения чуть отъехала назад на стуле, разворачиваясь лицом к майору. Подтянула к себе за щиколотку правую ногу. Посмотрела на мента: — Это же правда самое странное из искусств.

Знарок моргнул.

— Во-первых, самое молодое — чуть больше ста лет ему, — тогда как все остальные ведут родословную из в прямом смысле доисторических времен. У вас есть закурить?.. — спросила она неожиданно для самой себя.

— Я думал, вы не курите…

— Я тоже думала…

Майор, помедлив, улыбнулся половиной рта:

— А я как раз пытаюсь бросить.

Ксения мигом вспомнила «Основной инстинкт», сцену в машине.

— Не получится, — заверила она с интонацией Кэтрин Трамелл.

Майор перекатил ухмылку на другую половину рта и вынул пачку «Ротманса». Ксения встала, подошла к шкафу, достала тяжелый зеленоватый стеклянный параллелепипед родом из Венеции, грохнула рядом с клавиатурой. Вытянула из предложенной пачки сигарету, наклонилась, убирая от лица волосы, к зажигалке.

— А во-вторых? — спросил Знарок.

— Во-вторых, — она не удержалась и пару раз кашлянула, — это продукт не столько… как бы сказать… интеллектуально-духовной деятельности человека, сколько технического прогресса. Происхождение у него не сакральное, как у всех без исключения прочих искусств, развившихся из мифологических и религиозных ритуалов, — а балаганное. Ну и наконец, это самое массовое искусство — с наиболее прямым воздействием на аудиторию и наиболее широким охватом… Я, между прочим, сейчас близко к тексту цитирую Игоря, которого хлебом не корми, дай на эту тему погрузить… Да вы сами, наверное, знаете.

Майор некоторое время усваивал.

— То есть имеется в виду, — он деликатно пустил дым между колен, — что кино как бы… было создано специально?

— Ага. С определенной целью.

— С какой?

— Вот это они и выясняют, — она осклабилась. — Но как легко догадаться — целью какой-то недоброй.

— Вы это серьезно?

— Я?..

— А кто вообще первым завел об этом речь?

— Ну, давайте посмотрим… — Она опять подъехала к столу, взялась за мышку. — Назад… Назад… Назад… Ну вот: тема начата в декабре, 24-го числа. В католический сочельник. Самое время для страшных историй…

— А кто ее начал?

— Пожалуйста. Некто John Doe.

— Джон Доу?

— Ну да. Аноним в американской полицейской практике.

— Но лицо свое он поставил…

— Это не его лицо. Это лицо Кевина Спейси, сыгравшего маньяка в знаменитом фильме «Семь». Маньяка, которого пристрелили, но так и не идентифицировали. Джона Доу.

— И много тут его сообщений?

— Ну вот, смотрите… Полно. В последний месяц он вообще активнее всех пишет.

— А это не может быть он? Гордин?

Ксения полуобернулась, держа сигарету на отлете. Какое-то время они смотрели друг на друга. Ксения мельком подумала, что рубленую майорскую ряху ощутимо портят пухловатые щеки.

— Может, — сказала она. — Теоретически.

— Разрешите… — Знарок придвинулся, вежливо отобрал мышку и принялся щелкать страницами, восстанавливая ход дискуссии на форуме.

Ксения затушила в пепельнице сигарету, встала и пошла на кухню.

— А кто такой Ник? — осведомился Знарок из комнаты.

— Никнэйм. Сетевой псевдоним. Кофе будете?

— То есть так он себя и назвал… Еще один безымянный. В январе зарегистрировался. Давайте кофе.

— Между прочим, теперь он тоже один из самых частых посетителей, если вы обратили внимание. — Она налила воду и включила кофеварку.

— Почему я и спрашиваю. Они с этим Джоном, я смотрю… такие как бы спарринг-партнеры… Может, этот второй — Гордин?

— Интернет, — вернувшись в комнату, Ксения прислонилась к дверному косяку, — дело такое… Не исключено, что и первый Гордин, и второй — он же мог зарегистрироваться и под двумя разными логинами. Хоть под пятью…

— Кстати, вы видели? Вот — Ник спрашивает у Джона: «И откуда ты, брат, столько всего знаешь?» И тот ему: «С умными людьми, брат, водился»… Или вот вообще — Ник: «Так что, по-прежнему не узнаешь меня?» И Джон Доу ему: «А ты сам — уверен, что не обознался?» — Знарок обернулся к ней. — Выходит, что? Или они знают друг друга, или один человек делает вид, что кто-то его ищет?..

Ксения смотрела, не отвечая.

— Я только не пойму: если хотя бы кто-то из них, — Знарок кивнул на монитор, — Гордин, — зачем он этим занимается?..

А ты зачем этим занимаешься? — так и подмывало поинтересоваться Ксению, но она, естественно, сдерживалась. Из всех общих их с Игорем знакомых, до кого она дозвонилась, майора знал один Дацко — да и тот ничего внятного, вопреки своему обыкновению, не сказал…

— Там действительно его статья? — спросил Знарок.

— Не знаю. Я-то не читала оригинал. Он мне устно пересказывал когда-то самые смачные истории…

— Ну вы же знаете его стиль.

Ксения чуть пожала плечами, подошла к столу. Не садясь, сама принялась гонять курсор.

— Да… Похоже на него…

— Чьи сообщения? Джона Доу этого?

— Да… Хотя и Ника — тоже…

— Вы говорили, что знаете некоторых людей, которые тут ошиваются. А кто из них кто — можете определить?

— Одного, кажется, я раскусила. Этого самого Бутчер-боя.

— И кто он?

— Виталик Смирнов из Питера. Игорь его хорошо знал. — Она вернулась на кухню, достала две чашки, пустила горячую воду через ситечко.

— Как вы поняли? — Знарок встал в дверях. Он двигался осторожно, как сознательный слон в посудной лавке.

— Во-первых, Виталик любит Нила Джордана… это его фильм — «Мальчик-мясник»… Кофе такой, молотый — ничего?.. Во — вторых, в адресе у него написано «Sin City». Вообще это тоже фильм такой — «Город грехов»: мрачный-мрачный, черно-белый, на компьютере нарисованный… — Она умяла в ситечке порошок. — Так Виталь — хотя и большой питерский патриот — говорил, что его можно было не рисовать, а на питерской фактуре снимать. Все равно мрачнее б вышло. Он считает, Питер — самый «нуарный» город в мире сейчас. Так, между прочим, выглядит одна из разновидностей петербургского патриотизма…

— И кто он такой, этот Виталь?

— О, Виталь — дико интересный мужик! — Врубив машинку, Ксения повернулась к майору и привалилась задом к кухонному столу. Отбросила с лица волосы. — Закончил школу с математическим уклоном, в компьютерах сек, в вузе блистал… И вдруг все бросил и пошел в армию. Хотя как студент имел легальное право закосить. Но отслужил, и чуть ли не в ВДВ, а потом стал работать в милиции. В ОМОНе! В детстве был хиляк, как всякий интеллигентский ребенок, — а лет в пятнадцать ни с того ни с сего начал качаться, кикбоксингом разным заниматься, стал вот таким амбалом… Ну, служил он в питерском ОМОНе — и послали его в командировку в Чечню. Там их бэтэр подорвался на фугасе, Виталю как-то хитро перебило ноги — в общем, сколько операций ни делали, ходить он так и не смог. Тогда он опять вернулся к программированию: сидит теперь в инвалидной коляске перед компом круглые сутки. И что характерно — продолжает качаться, вот такие бицепсы. Был даже кандидатом в параолимпийскую российскую сборную. Великий спец по интернету, найти там может что угодно. Всё обо всем знает. Фанат кино, опять же. При том, что инвалид, — один из самых жизнерадостных и обаятельных людей, каких я видела. Между прочим, до сих пор — половой гигант. Несмотря на безногость. Девки к нему, говорят, сами бегают — чуть ли не толпами. Бухнуть тоже горазд…

Питер

Виталь потребовал вискаря — и вот уже почти час я болтался в поисках маркета. Магазины, конечно, попадались на каждом шагу — но что толку от простого магазина: через прилавок не полезешь же… А имеется ли в этом районе маркет, и если да, то где, я не знал. Только потом я сообразил, что за все время поисков мне ни разу не пришла в голову мысль вискарь тот купить (ведь сейчас-то я вполне мог себе позволить и такой барский жест). Но даже потом я так и не понял, почему: в силу рефлекса, выработанного вечным голяком (дорогое бухло — покупать?!), или из принципа?..

И вот уже идя по Московскому к «Техноложке», в паре кварталов от метро, я вдруг случайно заметил эту полуподвальную «кругосветку». Совсем маленькую — смешно про такую говорить «супермаркет» — но с самообслуживанием. Но — уж больно крошечную все-таки… Я нерешительно топтался у «воротец», прикидывая, стоит ли пытаться; зная, что решать надо быстро — а то сразу обратят на тебя внимание, тогда уже точно бесполезняк… Одна касса, охранник рядом, полки с алкоголем не просто прямо у него на траверсе, а в паре метров… Куда там, ты че…

Я вошел внутрь с хмуро-рассеянной рожей. А если… Что, если я не брежу — и у меня действительно потихоньку объявляются новые способности?.. Вот, кстати, и шанс проверить. Правда, если я таки брежу…

Я стоял перед стеллажами с бутылками, пытаясь изобразить рутинный интерес, косясь налево, на охранника. Тот, молодой жирноватый мужик с поросячьим лицом, посмотрел в моем направлении, но конкретно на мне взглядом, кажется, не остановился. Метра три с половиной между нами было… Виталь хотел именно скотч. Не бурбон. Вот, допустим. «Passport Scotch». Квадратного сечения пузырь с разноцветной геральдической этикеткой. По-моему, даже литровый. Я отработанно-небрежным жестом снял его с полки — этикетку вроде как изучить. Опустил на нее глаза, едва-едва повернув голову влево.

Охранник вообще смотрел в другую сторону.

Момент истины.

Я с безмятежным видом повернулся вправо. В двух метрах тетка, стоя ко мне в профиль, шарила рукой по полке с сырами-творогами, хмурясь на упаковки. Я подцепил ногтями заднюю этикетку. А-с-сука… Подцепил… Отодрал. Плавно поворачиваясь обратно, плавно отправил бутылку за пазуху.

Охранник смотрел на меня. Прицельно.

Я продолжал рассеянно изучать пузыри. Вот сейчас. Сейчас подойдет… Не мог не заметить… Не мог…

Снова кошусь. Он отвернулся. Отвернулся! Заговорил с кассиршей.

Не спеша, но и не задерживаясь, я двинулся к нему. Чуть отклонился корпусом, обходя. Тот механически оглянулся. Я миновал кассу, шагнул на лестницу. Одна, две, три ступеньки, толкнул дверь. Ударил ледяной ветер. Спина была абсолютно мокрая.

14

Питер, февраль

— Назовите полностью имя.

— Гродников Константин Владимирович.

— Вы, видимо, догадываетесь, о чем мы будем говорить?

— Боюсь, что да…

— Когда вы встречались со Смирновым в последний раз?

— Дней… десять назад. Мы пили с ним у него дома.

— Вдвоем?

— Втроем. Там был еще один его знакомый.

— Кто?

— Какой-то Коля.

— Кто он такой? Вы его раньше знали?

— Нет, единственный раз я его видел — тогда.

— Фамилию его не знаете?

— Нет.

— А какие у них были отношения со Смирновым?

— Не знаю, я не очень понял… Виталь сказал, что знает одного… в общем, странного мужика. Заходи, говорит, приколешься. Мне-то, говорю, он зачем? А он, Виталь говорит, вискарь обещал проставить…

Январь

— Это Костя, — Виталь кивнул на полураспавшегося в кресле патлатого индивида лет двадцати с жиденькой русой бороденкой. — Видный, — ухмыльнулся, — эксперт по культурному экстриму…

Эксперт вяло шевельнулся в кресле, как бы подался вперед. Я привычно напрягся. У него были слабая ладонь, черные джинсы и черная рубаха навыпуск, под расстегнутый ворот которой уходило несколько висящих на шее шнурков. Со спинки кресла стекал черный кожаный плащ, порядком битый жизнью. Костя выглядел как человек, ошибившийся десятилетием — его словно занесло аккурат из середины девяностых. Тогда бы он читал «Лимонку» и слушал Летова. Что читают и слушают культурные экстремисты нынче, я не очень представлял. Впрочем, раньше бы Костя состоял в НБП — что и теперь не исключалось.

— Падай на диван, кидай все на пол, — махнул хозяин.

Я шагнул к нему и напрягся вторично. Этот хлопнул своей ладонью о мою с размаху, тиснул коротко и энергично (за всем движением словно читалось: «Мы им, козлам, еще покажем!»). На бритой, крупной, правильной формы башке Виталя небольшое темное родимое пятно — скобкой вокруг левого уха — смотрелось умышленным элементом декора. Маечка открывала бугристые плечи — я задержался взглядом на обширной высокопрофессиональной татухе, поднимающейся от правого локтя, частью переходящей на грудь, а частью переваливающей на спину: многоцветной, в ориентальном стиле. Подал ему скотч.

— О! Супер… — Виталь бережно повертел в руках пузырь. — Главное целый литр! — Он подкатил к низкому столику и широким жестом смел с него все, что было туда навалено — включая, по-моему, полную пепельницу. — Хотя нескромно заявлю, что я его честно заработал, — шлепнул о столешницу довольно плотненькую пачечку явно свежих распечаток. Рядом водрузил бутылку. — Костян, стаканы подкинь…

Костя выковырял себя из кресла и побрел на кухню. Я осторожно переложил на паркет стопку журналов («Оружие», «Hard’n’Soft», «Penthouse») и дисков, остальное отгреб в сторону, к вскрытому, выставившему на обозрение микросхемы неопознанному мною устройству, занимавшему почти весь диван. Втиснулся на освободившееся пространство, украдкой оглядываясь. Один раз я тут бывал уже с Гариком — но и повторно тоже впечатлился.

В сравнительно обширной для позднесоветской многоэтажки гостиной царила сугубая эклектика, возводимая в степень беспорядком, — и то и другое казалось даже нарочитым: каким-то дизайнерским вывихом. Почти достигающие потолка стеллажи (как он сверху что-то достает?) по длинной стене прогибались под бременем книг, дисков, видеокассет, журналов, разноцветных офис-боксов, CD-, DVD- и даже, кажется, виниловых проигрывателей, усилков, динамиков, мониторов, процессоров, принтеров и каких-то агрегатов, мною опять же не идентифицированных. Вдоль нескольких полок торчком стояли более-менее ржавые трофеи «черных следопытов»: от хвостатых мин до пистолетных патронов. Стопку дивидишек венчал желто-коричневый человечий череп без большей части зубов.

Стену перпендикулярную украшали одна небольшая картина в духе Константина Васильева (на фоне снегов и северного сияния высокая узкая скала переходит к вершине в сгорбленную фигуру длиннобородого белоглазого волхва) и две маленькие, писанные, видимо, тушью — под средневековые гравюры из тех, где изображали заморских чудищ и небывалые народы вроде скиаподов и киноцефалов: безумноватые и довольно зловещие «миксы» из частей человеческих, звериных, рептильих и рыбьих тел.

В углу — впрочем, под этот «раздел» ушло с треть комнаты — помещалось несколько силовых тренажеров, стояли стопкой разного диаметра диски для штанги.

Вернувшийся Костя выставил перед нами три широких стакана с толстым дном. Виталь хрупнул пробкой:

— Надеюсь, соратники, извращенцев среди нас нет — с водой там, льдом, про кока-колу я не говорю, никто не пьет?.. — ловко плеснул каждому на два пальца. — Поехали.

Чокнулись, хватили: «эксперт по экстриму» — сразу больше половины и как воду, не моргнув; хозяин пригубил, сделал всем лицом сложное движение, оценивающе прицокнул языком.

— Ну, сатанизм так сатанизм… — Указательным пальцем левой скребя в ухе, Виталь правой зашелестел своими листиками, уставился в один. Я наклонился вперед, вытянул бумагу у него из руки, перевернул. На ней был распечатанный на принтере черно-белый фотопортрет насупленного бритоголового мужика с эспаньолкой, повесившего на правое плечо пятнистого питона в ногу толщиной. «Дьявол без хвоста» — значилось под портретом. И текст мелким шрифтом. Я вернул лист осклабившемуся Виталю.

— Антон Шандор ЛаВей, — провозгласил он тоном конферансье. — Тыща девятьсот тридцатый-девяносто седьмой. Довольно колоритная личность, — хмыкнул. — Мистификатор и шоумен. До того, как основать «Сатанинскую Церковь», сменил тучу профессий — успел, говорят, побывать гобоистом в церковном оркестре, укротителем львов в цирке, униформистом, тапером и даже полицейским фотографом… О «рождении» «Церкви» он объявляет в Сан-Франциско в ночь с 31 апреля на 1 мая (Вальпургиеву то бишь) неслучайного 1966 (две шестерки, или даже три, считая перевернутую) года…

Костя медленно, как в трансе, потянулся за бутылкой. Нормальный, думаю, у них темп. Темпоритм, как выражался Горшок…

— …В бывшем борделе, теперь главном храме «Церкви», держат пантер и львов, устраивают собрания и семинары — например, семинар по каннибализму, после которого участникам, согласно имеющимся свидетельствам, подали запеченное бедро трупа из морга с гарниром из гусениц. «Блюдо было признано весьма вкусным…» В таком, в общем, духе… — Виталь, не глядя, подвинул Косте стакан.

— Ну, понятно, что не стоит эту компанию воспринимать так уж всерьез, — откинулся на спинку. — Равно как всяческие легенды, каковых лавеевы «сатанисты» наплодили по любому поводу гору: самореклама в них сильно преобладает над правдой. Но направление их пиара и мифотворчества уже достаточно характерно. Поскольку «Черный Папа» тоже полагал, что важнейшим из искусств для них является что? — Виталь обвел нас взглядом. — Правильно…

Февраль

— А вы что можете сказать об этом Коле?

— Ну… правда странный тип.

— Чем — странный?

— Н-не знаю… Всем. Мне вообще показалось, что он если не бомж, то что-то вроде. Ну, одет в обноски практически, рожа такая — в общем, видно, что квасит здорово. Все это само по себе не странно, конечно, — мало ли алкашей. Но они, во-первых, как правило, не знакомы с Виталиком, а главное — не интересуются такими вещами.

— Сатанизмом?

— Ну да.

— А почему его это интересовало — он не сказал? Или, может, Смирнов?

— Сам — нет… А Виталь… Ну, так прямо не говорил, но, по-моему, он имел в виду, что у Коляна, или как там его… с головой не совсем в порядке.

— А вам самому как показалось?

— Вообще… похоже на то. Лицо практически без мимики… И глаза — такой… даже не знаю, как сказать… такой прозрачный взгляд, какой бывает у маленьких детей — и душевнобольных… как будто он, глядя на тебя, видит или что у тебя внутри, или то, что позади тебя… Если вы понимаете, о чем я… И создавалось впечатление, что он постоянно на нервах — хотя чего было нервничать, непонятно… Он это скрывал, конечно, — но иногда было заметно усилие, с которым он брал себя в руки: напрягался, стискивал кисти… И тик у него был, лицевой — скула, левая, по-моему, вдруг ни с того ни с сего начинала дергаться…

Январь

— …Был страстным синефилом. Собрал, говорят, огромную видеоколлекцию — особенно ему нравились фильмы «нуар», «черные детективы» 40-х. Дружил с киношниками, обращая их — или произвольно записывая — в свою веру. Среди приятелей ЛаВея, пишут вот, были звезда 40-х Салли Форрест с мужем, в тайные сатанисты зачисляли черного певца и актера Сэмми Дэвиса и даже саму Ким Новак… Но что точно — что другом и заединщиком ЛаВея, членом компании, с которой началась «Сатанинская Церковь», был Кеннет Энгер, видный маргинал от кино, режиссер-экспериментатор, скандалист-эпатажник… Слыхал о таком? — Виталь поднял глаза на меня.

— Поверхностно…

— …Его фильм «Фейерверк», снятый аж в 1947-м, — вступил сильно картавящий Костя, — считают первым настоящим гомоэротическим фильмом в истории кино. В шестьдесят четвертом в кинотеатр, где шел энгеровский «Восход Скорпиона», воплотивший байкерскую эстетику в духе садо-мазо — ну, кожа-железо-черепа-свастики, — вломилась полиция, арестовала администратора, конфисковала копию, был шумный судебный процесс… Кое-кто считает, что фильмы Энгера сформировали в большой степени стилистику видеоклипов, что у него драли Линч и Фассбиндер, а Скорсезе якобы сам признавался в том, что учился у Энгера… С мистицизмом, причем весьма такого черного толка, тот заигрывал с незапамятных времен, превозносил Кроули… — скептический взгляд в мою сторону. — Алистера Кроули, знаменитого оккультиста и демонолога, называвшего себя Великим Зверем под номером 666 и распространявшегося о совершаемых им человеческих жертвоприношениях и вызываемых бесах… Энгер делал документалку о кроулевской живописи, а в тайном обществе ОТО (Ordo Templi Orientis — «Орден Восточного Храма», главой которого был Кроули), по его собственным словам, дошел до девятой степени посвящения. У Кроули же всю дорогу идейно кормился и ЛаВей…

— Лавеевская фильмография с сатанистского сайта, — снова озвучил Виталь свои распечатки, — числит за ним роль дьявола в фильме Энгера с характерным названием «Invocation of My Demon Brother»… — он, не отрываясь от бумаг, нашарил стакан. — Роль главы сатанистов в некоем ужастике 1975-го «Дождь дьявола»… Снимали кино и про самого ЛаВея, документальное, — пишут, что картина «Сатанис» якобы была признана критикой одним из самых кошмарных фильмов в истории синема… Даже заочно ЛаВей вдохновляет авторов ужастиков. Уже много позже создатели классического «Омена» хотели — согласно легенде — провести съемки в доме ЛаВея и даже соглашались платить большие бабки — правда, главный сатанист так и не разрешил. Где-то с тех пор, с середины 70-х, он вообще делается нелюдим, прекращает публичные шоу, разрабатывает методику превращения людей в вампиров и увлеченно конструирует «искусственных компаньонов человека», некие гибриды между резиновой бабой, манекеном и роботом, долженствующие, по ЛаВею, заменить человечеству сексуальных партнеров. Наблюдатели согласно решают, что дядёк всерьез спятил. Но еще в середине девяностых он успел посвятить в сатанисты Мэрилина Мэнсона. Последний, конечно, давно опопсел, — Виталь отсалютовал нам стаканом, — но в свое время ведь скомпоновал сценический псевдоним из имен двух ключевых для сатанистской мифологии фигур: Чарльза Мэнсона и Мэрилин Монро. Оба они, обрати внимание, имеют отношение к кино.

— Так что куда ни кинь… — Костя допил свой вискарь.

— А Монро тут при чем? — спрашиваю.

— Во! — Виталь снова сунул Косте пустую емкость. — Это одна из самых популярных ихних легенд…

15

Февраль

— Ну неужели вы хотя бы потом не поинтересовались у Смирнова, откуда этот Коля взялся и чего хотел?

— Понимаете, мы тогда выпили… довольно здорово. Сначала его виски, потом Виталь еще выставил… Потом мы с Коляном поехали в центр, по пути еще где-то догонялись, о чем-то говорили — но если честно, я просто ничего не запомнил. На следующий день и дальше у меня дела были, неделю я с Виталем не созванивался… Три дня назад его набрал — телефон не отвечал…

— Может быть, он какой-нибудь сектант был, этот Колян?

— М-м… Черт его знает. Вообще он не проповедовал сатанизм, а интересовался им…

— Но разве станет нормальный человек такими вещами интересоваться?

— Ну что значит нормальный… Видите, в чем дело: большинство цепляется — естественно — за само слово. «Сатанизм»!.. На эту тему больше всего любят рассуждать, во-первых, всяческие ревнители духовности-соборности-православия, борцы с «тяжелым металлом» и американским влиянием… Во-вторых, как раз те, кто сам себя называет сатанистами: на девяносто процентов это экзальтированная молодежь и разнообразные комплексанты, включая сетевых завсегдатаев. Но всегда есть еще и просто психически не совсем адекватные люди — которые по определению легко поддаются на такие провокации… И вот тут, конечно, бывает всякое. Вплоть до суицидов и убийств — местами действительно жутких…

— Колян — он, по-вашему, был из таких? Психически неадекватных?

— Ну, это не мне оценивать… Но он был сильно странный — что да, то да.

Январь

— Помимо персонификации плебейского сексапила, неофициального статуса самой звездной из всех кинозвезд и прочая прочая, за Мэрилин Монро остался еще и титул «сатанинской мадонны XXI века». Любимый апокриф сатанистов гласит, что ЛаВей и Монро познакомились в 1948-м, когда Норма Джин Бейкер уже получила свой знаменитый псевдоним, но снялась еще только в нескольких эпизодах. Говорят — сатанисты, естественно, — они стали любовниками в первый же вечер. Говорят, Мэрилин полностью разделяла увлечение Антона черной магией и оккультизмом, обожала заниматься любовью на кладбище и частенько видела во сне дьявола. Однажды она, плохо водившая машину, сбила священника — и ЛаВей углядел в этом символ… Расстались они задолго до смерти Монро в 1962-м, что не помешало ЛаВею — после ее смерти — произвести Мэрилин в «мадонны». Достоверность всего вышеизложенного, понятно, стремится к нулю, но и оно по-своему симптоматично — все-таки именно Монро, а не кто-нибудь другой…

— Почему, кстати? — спрашиваю.

— «Дитя сумасшедшей матери и неизвестного отца, она появилась перед нами, лишенная прошлого, и мгновенно скрылась в породившей ее тьме…» — процитировал Виталь. — Так, например, писала о Мэрилин официальный биограф ЛаВея и его преемница в деле руководства «Церковью» Бланш Бертон. И в этом, между прочим, есть доля правды. На самом-то деле Монро, вопреки своему развесело-комедийному амплуа, была крайне депрессивной теткой. Мать душевнобольная, детство в приемных семьях, неудачливость во всех браках, комплекс профессиональной нереализованности, нервные срывы, госпитализация в «дурку», алкоголизм, медикаментозная зависимость и непонятная смерть в тридцать шесть лет — не то передозняк, не то суицид, не то вообще убийство…

— А на самом деле?

— Что — на самом деле?

— Ну, ты как думаешь — убили ее?

Виталь переглянулся с Костей, фыркнул:

— Не совсем по адресу вопрос. Вряд ли, конечно, — просто вокруг любой странной смерти, тем более смерти звезды, плетут всякое…

— Там другая смерть была — еще интереснее… Звезды… — Костя был уже явственно дат. — Ну, эта… безголовая…

— Джейн Мэнсфилд… — Виталь шерстил свои бумажки. — Еще один секс-символ 60-х — тоже такая монрообразная грудастая блондинка… Тут она прикольно раскассирована: бубсы 120, талия 46, бедра 89, ай-кью 136. Ну-ну… Настоящее имя Вера Джейн Палмер, 1933–1967. Ей в лавеевском «житии» уделено еще больше места. Тоже, естественно, его любовница. Сатанистка — согласно «житию»! — уже сознательная и убежденная… Да, тут история хорошая. Я, естественно, опять цитирую ихние источники… Значит, Мэнсфилд живет в то время со вполне приличным человеком, своим адвокатом Сэмом Броди, которому экстремальные увлечения «клиентки» нравятся, понятно, не слишком. Однажды осерчавший адвокат вламывается в дом ЛаВея и учиняет разгром в ритуальной комнате. Антон приходит домой и видит, что дебошир зажег некую «свечу проклятий». Он рекомендует Джейн побыстрее бросить Сэма, ибо после таких дел долго не живут. Та упорно не хочет, хотя Броди за короткий срок дважды попадает в автокатастрофы. Третий раз, 29 июня 1967-го, попадает вместе с Мэнсфилд — в тумане их машина врезается в грузовик… Помянутая Бланш Бертон пишет, что аккурат в момент катастрофы ЛаВей вырезал из газеты фотографию, где он кладет цветы на могилу Монро. На обратной стороне страницы был портрет Джейн — и ножницы главного сатаниста прошлись по ее шее. А на следующий день газеты вышли с громадными заголовками: «Джейн Мэнсфилд погибла. Найден ее труп без головы»…

— А что там, — вспоминаю, — за история была с этим «Ребенком Розмари»?

— Ну, якобы он там снялся… — Виталь завороженно наблюдал колыхание жидкости в им же взбалтываемом стакане. — Я «Розмариз бэби» смотрел несколько раз, никакого ЛаВея, надо сказать, не заметил… Но уж больно удачно для сатанистского пиара вышло с Мэнсоном и беременной Тейт. Естественно, после бойни сразу вспомнили фильм — год всего прошел с премьеры. Так что понятно, почему ЛаВей говорил, что «Ребенок Розмари» сделал для «Церкви Сатаны» то же, что «Рождение нации» для Ку-Клукс-Клана.

— Что — сделал?

— Прописал их в кино. При этом не только пропиарил, но как бы… отчасти легитимизировал. Ну, там что в фильме-то происходит: за беременной героиней, Розмари, всё бегают какие-то странные — как выясняется, сатанисты. Зритель думает, что они хотят новорожденного убить и съесть, — но в финале оказывается, что ровно наоборот, они его холят и лелеют, потому как младенец — сын самого дьявола. Причем мать в итоге остается с ним. В общем, сплошное торжество сатанизма…

— А Ку-Клукс-Клан?

— А с него — точнее, с фильма Дэвида Уорка Гриффита «Рождение нации» 1915 года, признанного шедевром, кино вообще чуть ли не началось. По крайней мере, эта лента считается одной из тех, что превратили кинематограф из аттракциона в искусство. Гриффит, мэтр, классик, изобретатель нового киноязыка, снявший к тому моменту четыре с половиной сотни короткометражек (в начале десятых годов многие продюсеры еще были свято уверены, что зритель дольше 15-ти минут в зале не высидит), не был первым, кто сделал ленту длиной в несколько часов — «Рождение нации» длится три, — но он суммировал в нем все новаторские и даже революционные по тем временам приемы: монтаж, например, общих и крупных планов. Это такой киноэпос про две американские семьи во времена тамошней Гражданской войны и после оной — с батальными сценами, дотоле невиданными. Ничего подобного по зрелищности и убедительности до Гриффита не делалось — и затраты на съемки окупились за два месяца проката. Причем аудитория фильма состояла из всех социальных слоев — что само по себе повысило общественный престиж зрелища, тогда еще многими почитаемого за плебейскую забаву… Так вот, шедевр-то он шедевр — но с расистским душком: с гнусными неграми и почти сочувственно показанными ку-клукс-клановскими расправами. Так что нынешние американские киноведы, перепаханные политкорректностью, все не решат, гордиться им «Рождением…» или анафеме предавать…

— Ну, для кино это вообще не новость… — Костя, не глядя на нас, бережно извлек из лопатника приличных размеров забитый косяк (я заметил там у него еще как минимум пару). — Фильмы Лени Рифеншталь — что, местами не крутое хужо… художественное достижение?.. — Он защелкал зажигалкой. — Что, это не фашистская пропаганда? Конечно, пропаганда…

— Ну да… — Виталь быстро принял самокрутку у затянувшегося Кости, стремительно, глубоко, выпучив обессмыслившиеся глаза, всосал и, задержав дыхание, сунул косяк мне. — Наверное… — закашлялся, — у «картинки» с реальностью какие-то свои отношения. Я что-то не припомню великого нацистского, допустим, романа, откровенно пропагандистского — и при этом ставшего литературной вехой…

— Ремарка нету, — Костя взял шалу из моих пальцев. — Это к нему — насчет нациков. В кино тоже…

— Ремарка? — переспрашиваю.

Виталь быстро посмотрел на меня, потом на Костю — вроде бы сделал ему некий мимический знак: но тот таращится на хозяина уже откровенно расфокусированными зенками, суя ему самокрутку.

— Есть один… — Виталь скосил глаза на готовый рухнуть у него из-под носа цилиндрик пепла.

— Координаты, — говорю, — не подкинете?

Виталь вдохнул, стряхнул пепел прямо на распечатки, передал мне косяк, медленно, далеко выпустил дым через ноздри. Проследил, как я пыхчу. Прищурился и произнес с каким-то подтекстом (по крайней мере, мне так показалось — может, спьяну):

— Любознательный ты парень, Ник… Николас…

Февраль

Алена еще чуть потопталась на площадке, потом поставила пакет на бетон и раздраженно полезла за ключами. Обычно Виталька открывал сам — благо, завел, плюс к домофону, систему, позволявшую не ездить всякий раз к дверям, а отпирать замок нажатием кнопки в гостиной, — но сейчас то ли в сортире был, то ли вообще дрых…

— Виталик! — позвала, захлопнув дверь и включив в прихожей свет. Ответа не было.

Она разделась, разулась, пошла с пакетом на кухню. Загрузила продукты в холодильник, вынула упаковку морса, поискала глазами стакан. От тех, что стояли в мойке, разило водкой — поморщилась: опять алкаши какие-то гостили. Достала чистый из шкафчика, налила. Механически подобрав пульт, врубила радио — заквакала попса. Прихлебывая на ходу, двинула в комнату.

Очаровательно! — подумала, останавливаясь на пороге. Такого на ее памяти еще не было. То есть поддатым он ее иногда встречал, и даже раза два довольно сильно пьяным — но чтобы по полу валяться… Виталька лежал ничком, головой к окну — на Алену смотрели широкие пятки в черных носках. Она потянула носом — еще и наблевал, что ли?..

Сунув, не глядя, стакан на полку и заранее кривясь, она шагнула вперед — и отшатнулась, зажимая рот.

Приторный сучий голосок из кухни прозрачно-ерническими эвфемизмами пел про половой член. Шуршала о стекло метель. Голый и даже на первый взгляд какой-то совсем неправильной формы Виталькин затылок сплошь был залит ярко-красным — как и пол вокруг, до самой батареи, до самого угла… Инвалидное кресло стояло у его ног — Виталька явно вывалился из него вперед головой. А в метре от кресла, тоже смазанный по краю бордовым и маслянистым, темнел на паркете один из самых широких и увесистых дисков для штанги.

Часть вторая

16

Москва, январь 2006-го

— Торговля неопознанными трупами — это развитый, бойкий милицейский бизнес. При количестве-то таких трупов в стране — и при нашей законодательной базе… Причем наглость местами потрясающая! Помню историю: подняли дело на очередного уже оприходованного покойника, где-то в провинции это было… А там — ни фотографии, ни отпечатков пальцев. Как понимать? А менты, нимало не смущаясь, заявляют: в фотоаппарате пленка кончилась и краска, пальцы мазать, тоже. Представляете?.. И в чем еще тут сложность для нас и привлекательность для аферистов — почти никакого риска. Потому что человек, «опознающий» в мертвом бомже своего родственника, в случае чего просто скажет, что ошибся. И привлечь к ответственности его практически невозможно.

Этот Шалимов производил забавное впечатление: будучи адвокатом и занимаясь защитой жертв разнообразных афер, выглядел он самым что ни на есть отпетым жуликом — со своей постоянной хитрющей улыбочкой, стреляющими по сторонам глазками, бойкой речью и вкрадчивой, но непрерывной жестикуляцией.

— Больше всего, конечно, жалко родных. Особенно стариков. Как подумаешь, через что им пройти приходится, каково им просматривать фотографии сотен мертвецов в поисках своего ребенка… Чтобы потом вдруг узнать, что он похоронен под чужим именем!.. Как раз сейчас я занимаюсь делом одной женщины, пожилой уже, из Самары. Ее сын пропал в прошлом году. Объявили в розыск, никаких результатов. Спустя время она выясняет, что сын, перед тем как исчезнуть, собирался в Москву. Милиция не чешется, женщина сама едет сюда, обходит все наши морги — а вы представляете, какой тут вал покойников, да еще за многие месяцы?..

Денис был немного знаком с этим жутеньким занятием — листал когда-то картотеку неопознанных трупов (по работе, тьфу-тьфу). Даже ему мало не показалось. Хуже всего были фотографии изуродованных тел — а их там хватало. Денис тогда подумал, сколько все-таки значит изначальная установка восприятия: чем больше усердствуют, скажем, гримеры ужастиков, тем выходит не страшней, а смешней. Но если ты знаешь, что смотришь на протокольный снимок, — каким бы циником ты ни был, внутри все смерзается и завтрак просится на воздух. Тоже, конечно, дело привычки — научиться воспринимать ЭТО не как бывшего человека, а как рабочий материал; но для постороннего — тем более, ищущего кого-нибудь из близких… вглядывающегося в эту кашу в поисках знакомых родинок… Вот чего он никому бы не пожелал…

— …В конце концов она узнает, совершенно случайно, что да, поступал недавно в один из моргов сильно разложившийся, да еще объеденный собаками какими-нибудь (лицо опознать невозможно) труп. По которому даже причину смерти не смогли установить. И кто-то из работников морга обмолвился, что на этом теле была камуфляжная куртка с символикой МЧС — а женщина вспомнила, что такую сыну подарил его друг, работавший в ведомстве Шойгу. Мать, естественно, требует опознания — но никаких следов тела нигде нет. Она продолжает искать — единственный сын все-таки — и вдруг оказывается, что тело уже опознано: как принадлежащее совсем другому человеку. Причем — как раз по одежде! Выдано жене и кремировано. Жена — типа вдова — кремированного общаться с этой женщиной не желает. Менты ни до каких документов ее не допускают и даже угрожают: будешь доставать, посадим. Что делать, куда идти?.. На ее счастье, женщину заносит ко мне. Я берусь ей помочь — я-то с такими историями уже сталкивался и догадываюсь, в чем тут дело. И без особого даже труда нахожу этого «опознанного» живым и здравствующим. Знать не знающим, что прах его давно запакован в урну. И что он по факту смерти выписан из квартиры, где несколько лет не живет после развода с экс-женой…

Денис тоже хорошо знал, как подобным образом мутят с квартирами. Схема проверенная: если тебе приспичило выписать не живущего с тобой родственника — ты «опознаешь» его с помощью ментов в любом бесхозном покойнике, потом в загсе делаешь справку о смерти и идешь с ней в ЖЭК. И продаешь, допустим, квартиру. При нынешних ценах на недвижимость спрос на мертвецов и вовсе почти зашкалил… И когда тот самый родственник потом лично приходит в свой ли бывший дом, в ментовку ли — сделать он ничего не может. Ему еще очень долго приходится доказывать, что он живой, — и не всегда получается. Поскольку признать запись загса о смерти недействительной может только суд, где не менее двух свидетелей должны подтвердить, что ты это ты. Тем более, что разводят так в основном стариков, инвалидов, душевнобольных — которые и так-то нищие и беспомощные. Чего уж говорить о прописке, если у квартиры давно другой владелец, с которого взятки гладки…

До Дениса упорно (при всем, опять же, цинизме), надо сказать, не доходило: ну ладно, менты, наглое, облеченное полномочиями жлобье — они наживаются на всем, на чем могут… Но ведь подставляют-то как правило совершенно обычные, нормальные вроде бы люди — и главное кого! Своих родных. Мужа. Брата. Родную мать, проведшую полгода в больнице — а теперь, без квартиры, вынужденную вообще чуть ли не бомжевать…

— …Но и это еще не все! — Шалимов аж вперед подался. — Когда искали, разбирались, что к чему, в холодильнике вдруг обнаружились останки, точно совпадающие с описанием тех самых, спорных! Сейчас взяли у моей клиентки кровь, ждем результатов генетической экспертизы…

— Так кого же тогда сожгли? — спросил Денис.

— Еще кого-то бесхозного. Якобы перепутали карты. Поступил примерно в то же время, тоже почти скелетированный, даже отпечатков снять не смогли…

— Перепутали — или?..

Шалимов посмотрел на Дениса хитрыми глазками и неопределенно повел бровями.

— Владельцем домена записана компания «Инфотэк»: наша, московская, занимается информационными технологиями управления. Но реально «Синефобию» сделал для собственного удовольствия Василий такой Дробышев, совладелец этой компании. Интересный сам по себе мужичок — лет пять тому назад проходил по делу о видеопиратстве: накрыли мастерскую, где дивидишки штамповали… Подозревали, что он организатор, — но так в итоге ничего ему не предъявили.

— А, синефил…

— Ага. Ветеран. Даже мученик идеи. Он за свое увлечение все-таки отсидел — только еще при Андропове.

— Ну?.. — усмехнулась Ксения. — Игорь же любил про то время рассказывать — хотя сам тогда ребенком еще был, но специально им интересовался. Не в курсе?.. Он, я помню, носился — давно уже, правда, — с идеей написать историю советско-русской синефилии и считал начало восьмидесятых таким катакомбным периодом, эпохой подвижников… Когда видеокассета с американским фильмом стоила на черном рынке от ста до двухсот рублей. Месячная инженерская заплата… Ну, и надолго за это сажали? По какой, кстати, статье?

— Дробышеву дали трешник. За распространение порнографии. Как он сам говорит, за фильм «Последнее танго в Париже».

— Н-да… — Она покачала головой. — Ты, значит, разговаривал с ним?

— Да, встретился. Ничего, конечно, интересного не узнал. Сайт он сделал два года назад, у того были свои постоянные посетители — киноманы, понятно… Все, в общем, совершенно обычно. Когда байда эта началась, в декабре, Дробышев сперва вообще внимания не обратил — мало ли кто о чем на форуме базарит…

— И кто такой Джон Доу он, конечно, не знает?

— Ну откуда? Что регистрирующийся указывает? Че хочет, то и пишет. Ну, е-мейл свой. Но наделать себе сетевых ящиков — тоже, знаешь, не проблема…

— …А этот самый Ник?

— Нет, не знает. Хотя он последнее время следит за всеми терками на форуме. И он тоже обратил внимание на этих двоих. Дробышев, между прочим, считает, что они знакомы друг с другом.

Ксения изобразила лицом скепсис.

— Я помню: ты говорила, что скорее всего они оба — один человек. Может, сам Гордин…

Ксения изобразила, что ни на чем не настаивает. Знарок раздумчиво выпятил нижнюю губу:

— У меня, например, скорее ощущение, что кто-то из них кого-то на понт берет…

— Саш, — мягко спросила она после паузы, глядя на майора исподлобья, — если не секрет, конечно… Зачем ты его ищешь? Тем более не по службе…

Знарок посмотрел на нее — внимательно, хотя и без какого-то специального выражения. Но Ксении стало не по себе.

— Понимаешь… — произнес медленно. — Он мне остался кое-что должен.

Питер

По Богатырскому проспекту, широченному, голому, я пер бесконечно, как через арктическую пустыню, коченея на ветру. Зябко светились двенадцатиэтажки, в отдалении врастали в глухое черное небо какие-то строящиеся башни, смутно обозначенные прожекторами… Я обрывочно думал, что нет ничего тоскливее и ничего для меня привычнее, чем так вот полубесцельно бесконечно двигаться, ежась, сморкаясь под ноги, с видом на все это, одинаковое и неизбывное на одиннадцати часовых поясах: продуваемое пространство пустырей и проспектов, щедрое, снежное, безлюдное; ящики «жилмассивов» в электрической сыпи… и еще высоковольтные мачты с провисшими нотными линейками — на фоне блеклого заката… далекие гигантские конусы ТЭЦ… Ничего другого не представлялось мне при произнесении слова «Россия».

Чувствуя, что недооценил расстояние до метро, я свернул наугад в мелкий шалман — в одну из длинного ряда стекляшек, которые тянулись по периметру примыкающего к «Пионерской» участка с чем-то не то, опять же, строящимся, не то ремонтируемым по центру: из темноты едва проступали тяжелые бетонные углы.

Взял сто, сел подальше от входа, повесив куртку на спинку стула. Вскоре после меня в кабак ввалилась компания из шести-семи гопников, включая пару гопниц: они были датые, громкие и витальные, они реготали конскими голосами, размахивали руками, толкались, разливали, почти не скрываясь, под столом — и разливали по столу. Я отвернулся, вытащил из куртки и разложил перед собой несколько взятых у Виталя распечаток. Ладно, продолжим.

Мэрилин Монро (Норма Джин Бейкер). 1926–1962. Начинала как фотомодель, с конца 40-х стала сниматься в кино — преимущественно в комедиях. Всего в фильмографии от IMDB — 31 картина.

(— …Это правда любопытно, — заглатывал Виталь вискарь. — Почему именно она стала предметом культа, абсолютным символом, самодостаточным неким ориентиром, к которому волен адресоваться кто угодно? Понятно, что не благодаря бубсам — этого добра в любом «Плейбое» центнеры. И уж тем более не благодаря таланту, который если и имелся, то в невеликом количестве — что признается всеми. И не ролям, конечно, — среди которых вообще ни одной более-менее серьезной и весомой…

— А почему?

— Когда я работал в одной газете, — ухмыльнулся собственному воспоминанию Костя, — главным редактором у нас состоял некто Гуров, абсолютно шизанутый кекс. У него был свой понятийный ряд: правильная, с его точки зрения, журналистика обозначалась, например, словосочетанием «железо в штанах», обязана была «иметь диагональ», а также «греть и не вампирить». Психология идеального читателя выражалась фразой: «Я человек с теплыми потребностями — почешите мне пятку!» А самохарактеристика звучала так: «Я стою на земле обеими ногами и все чакры у меня открыты». Но это к слову. Однажды я предложил ему репортаж — о какой-то полной ерунде, скейтбордистах каких-то. Гуров подумал-подумал: «Ну че, скейтбордисты… А вот скажи, Константин, есть в них Тайна?» С тех пор в нашем фольклоре завелось понятие «Гуровская Тайна»…

— Ну да, — подхватил Виталь, — в Монро есть Гуровская Тайна. Не в том смысле, конечно, в каком о ней пишут в бабских журналах: «В чем был секрет ее обаяния?» А в том, что она — такая черная дыра. При всех своих плотских достоинствах и простецком образе next door girl — фрагмент вакуума. Сколько про нее не написано, все равно толком ничего не понятно: что она собой представляла? Сколько в ней реально было ума и таланта? Могла ли она стать настоящей драматической актрисой — как мечтала?.. Но самое главное — она рано померла, так и оставив все эти вопросы без ответа. И добавив большой новый: от чего померла?.. Такая незавершенность, недоделанность, недоговоренность, если присмотреться — в основе многих великих киношных мифов. Брюса Ли, я не знаю, возьми, который не сыграл ни в одном пристойном фильме и умер в тридцать два года ни от чего… Может, благодаря ей, недоговоренности, только и можно переместиться из так или иначе ЗАРАБОТАННОГО статуса суперзвезды в положение самодостаточного архетипа…

«Брюс Ли», борясь с опьянением, запоминал я…)

Тридцатишестилетнюю Монро нашли мертвой пятого августа шестьдесят второго на вилле Брентвуд близ Лос-Анджелеса. Рядом с кроватью, где она лежала, обнаружили пустую упаковку от снотворного в таблетках. На ночном столике рядом — еще четырнадцать пузырьков. Очевидная передозировка, вероятное самоубийство — но предсмертной записки не было. С одной стороны, масса свидетельств того, что страдающая депрессиями актриса принимала и снотворное, и стимуляторы хаотически и в чрезмерном количестве, причем в сочетании с алкоголем, и один раз вроде бы от медикаментозной передозировки даже впала в кому — так что мог быть и несчастный случай. С другой — несколько ранее совершенных суицидальных попыток, причем один раз, в юности, будущая Монро именно что наглоталась снотворного.

Но с самого начала заговорили еще и о возможном убийстве. Предположения основывались как на странности некоторых сопутствующих этой смерти обстоятельств (машина «скорой помощи» оказалась у ее дома еще до того, как было обнаружено тело), так и на слухах, окружавших отношения Мэрилин с братьями Кеннеди: президентом Джоном и министром юстиции Робертом. Сохранились свидетельства о том, что Монро шантажировала обоих угрозами оглашения скандальных подробностей романов с ними и даже буквально за день до смерти обещала дать разоблачительную пресс-конференцию; ходила легенда о «дневнике в кожаном переплете», куда Мэрилин якобы записывала отрывки из разговоров, слышанных в обществе Кеннеди, включая компрометирующие, и который якобы был украден в ночь смерти актрисы — живучести всем этим слухам добавили скорые насильственные смерти обоих братьев и окончательная потеря надежды что-то прояснить.

(— …В общем, дело ясное, что дело темное, — хмыкал Виталь. — Фантазируй на здоровье. Например, что действительно убийство: но не по заказу Кеннеди и даже не с подачи мафиозного босса Сэма Джанканы — о чем тоже поговаривали, — а… Кстати, может, слухи в таком количестве и столь противоречивого содержания появились не вполне сами по себе?..)

Может, может, подумал я. И даже наверняка… И вдруг понял, что кто-то стоит надо мной.

Один из гопничков. Длинный, сильно бухой и агрессивно-веселый. Я сразу сложил распечатки вчетверо и сунул в карман куртки. Гопничек не спеша обогнул угол стола и с размаху приземлился напротив меня:

— Здорово! — Рожа красная, довольная, зенки пьяно нетерпеливо блестят.

— Здорово, — говорю. Оглядываюсь назад. Большая часть компании продолжала орать и пихаться, но одна девка разглядывала нас: с глумливым удовлетворением, хотя и без особого интереса. Сидела гопота как раз между мной и выходом.

— Вот скажи, — начал «мой», наваливаясь на столешницу, дыша перегаром, — вот ты тут сидишь… Читаешь… — Он импровизировал, сам почти не обращая внимания, что несет.

Ему было от силы лет восемнадцать. Четыре здоровенные конечности. Восемьдесят килограммов говна.

— Ну? — говорю после паузы.

— А ты у меня спросил? Можно мне, типа, тут сидеть?..

Мы смотрели друг на друга.

— А кто ты такой? — спрашиваю.

— Я? Ты не в курсе, кто я такой? А я здесь все держу, понял?

Я не ответил. Че тут было отвечать. Сидел и ждал.

Когда понял, что ничего не дождусь, допил водку, поднялся и пошел наружу.

Леха этого козла еще с самого начала заметил — но тогда внимания не обратил. А когда накатили, вдруг чего-то вспомнил. Поднял голову — козел так и сидел со своими бумажками. Читал. Читатель. Мудак. Потом еще накатили, потом Леха встал и пошел к мудаку.

Тот делал вид, что не замечает его. А может, правда зачитался, лох отмороженный. Совсем какой-то придурок.

Он, наконец, очнулся, увидел Леху и быстренько бумажки свои подобрал. Перессал, блядь, моментально.

— Здорово! — Леха сел.

— Здорово. — Придурок смотрел на него. Глаза как у обдолбанного.

— Вот сидишь ты тут, читаешь, — сказал ему Леха. — А хули ты тут сидишь?

Тот смотрел, блядь, типа ничего не понимает. А может, правда не понимал. Реально он был под балдой, нарик сраный. Рожа, блядь, как у мумии.

— Ну? — выдавил нарик, типа ему трудно было говорить. Или больной какой-нибудь, псих, подумал Леха. Ему уже стало неинтересно.

— Ну а у меня ты спросил, можно тут сидеть или нет? — Раз уж начал, надо было продолжать. Хотя ни хера у него не будет в лопатнике, подумал Леха. Одет как бомжара. И труба наверняка запомоенная какая-нибудь. Если вообще есть.

Больной-обдолбанный продолжал смотреть ему в глаза. Не отрываясь и не мигая. Своими пустыми шарами. И молчал. Хули ты смотришь? — хотел спросить Леха, но почему-то промолчал тоже. Словно ему, как и торчку этому, стало вдруг трудно открывать рот.

— А кто ты такой? — так же тихо и вяло произнес наконец торчок. Неподвижная его, жуткая какая-то рожа в первый раз дрогнула — Лехе показалось, он слабо улыбнулся, хотя глаза не менялись совершенно.

— Я? Ты не знаешь, кто я? Я тут все держу, понял? — Леха механически заводил себя, хотя на самом деле ему уже хотелось оставить этого психа к ебеням.

Псих не реагировал. Вообще никак. Он продолжал смотреть. В глаза — хотя Лехе почему-то казалось, что не его он рассматривает, а то ли мозги Лехины под черепом, то ли стенку за его спиной. И рожа оставалась прежней: совершенно неподвижной, деревянной, только движение это, почудившееся Лехе, действительно повторялось раз за разом — левая щека психа дергалась, дергалась (так иногда дергается неподвижное изображение, когда ставишь видак на паузу), отчего казалось, что он подмигивает и чуть улыбается углом рта. Жмур мог бы так подмигивать.

Блядь, хули он тут, совсем, блядь, да в ебало щас дать — ворочалось беспорядочно у Лехи в башке; ему даже казалось, что он собирается встать и в натуре накидать прямо здесь этому уроду таких, блядь, пиздянок… Но он сидел — может, потому что в той же башке, только в глубине где-то, объявился вдруг Акимчик с Колпина, который, когда ему не хватило на дозняк, взял кирочку для расщебенивания и пошел грабить магазин: расщебенил там продавщицу — вся стена, рассказывают, была в кровище… И вслед за ним — отморозок Геха, имевший не то пять, не то шесть ходок на зону, способный без предупреждения и объяснения дать в рыло первому встречному, однажды поймавший девку лет десяти, отлососивший во все дыхательные и пихательные, затолкавший ей в манду бутылку ноль пять — и разбивший ее там… внутри… А может, просто потому что тот маленький внутренний Леха, сметливый и куражистый, который всегда подсказывал ему, чего делать, сейчас ни с того ни с сего заткнулся — что-то не так ему было, не нравилось что-то… скучно вдруг стало… или страшно.

Поэтому Леха большой, охваченный непонятной расслабухой, так и остался молча сидеть, даже когда псих доглобил стакан, вылез из-за стола, надел запомоенную свою куртку и медленно вышел — мимо проводивших его глазами, но тоже не пошевелившихся пацанов.

17

Питер, февраль

— Да всякие версии… — Опер мялся и изображать корпоративную солидарность особо не спешил. — Может, вообще псих ему башку проломил…

— Ты о чем? — нахмурился Знарок.

Капитан слегка скривил рот:

— Один из приятелей Смирнова рассказывал, что дней за десять до убийства они пили втроем: он, Смирнов и другой смирновский знакомый, которого он — ну, приятель, Гродников, — видел в первый раз. И последний. И этот знакомый всю дорогу говорил о сатанистах, сектах, всяком таком.

— И кто он такой? Имя известно?

— Только имя и известно. Какой-то Коля.

— Другие знакомые Смирнова его не знают?

— Нет.

— Так, может, твой свидетель его выдумал.

— Да непохоже… Всяко у него, Гродникова этого, алиби.

— Псих, ты имеешь в виду, — этот Коля-сатанист?

— Ну да. Гродников его описал — тот, по ходу, был со странностями. Алкоголик почти наверняка. Возможно, наркоман. Одет как бомж. Вел себя странно, вроде нервничал без причины… тик лицевой постоянный…

— А Смирнов его откуда знал, Колю этого?

— Да непонятно…

— Но хоть словесный портрет его есть?

— Да херня это, а не портрет. На вид лет тридцать-тридцать пять. Рост средний или выше среднего, телосложение среднее, волосы русые, особых примет нет…

Знарок снова подумал, что этот смирновский приятель, которого они допрашивали, наверное, наврал, что не было никакого «психа». Хотя…

— Коля, значит? Николай?

— Ну вроде Смирнов так его представлял. Хотя даже это Гродников помнит не очень твердо.

Николай… Ник.

Это было не подозрение, конечно, — так, паранойя…

— С-слушай, капитан… Ты не против, если я с ним сам поговорю, с этим, как его… Гродниковым?

— …Не, ну его интересовали сатанисты в кино. В истории кино. Актеры там, режиссеры, вообще люди из этой среды. Дьявольщина всякая в сюжетах фильмов…

— Угу… Константин… вы знаете про такой сайт «Синефобия.ру»?

— Что-то… смутно знакомое… где-то что-то слышал… не помню, от кого…

— Может быть, от Смирнова?

— Не помню. Не буду врать.

— А в тот раз такой веб-адрес не упоминался? Смирновым или этим Колей?

— Н-нет… насколько я помню, нет.

— А имя Игоря Гордина?

— Тоже, по-моему, нет. А кто это такой?..

Январь

Ремарка я дожидался в переполненном вестибюле «Техноложки»; опоздал он всего минут на десять. Я его вычислил почти сразу — а вот сам Рэмович, когда я к нему обратился, захлопал глазами: явно он меня иначе представлял. Я как всегда надеялся, что обойдется без ритуалов — и как всегда не обошлось: Ремарк охотно выпростал из перчатки мягкую лапку.

— Про оккультные корни нацизма, я полагаю, излагать нет нужды. О Germanenorden и Thule Gesselschaft вы и сами, разумеется, знаете, — взял он с места в карьер деловито-свойским тоном коллеги-профессионала. Вместе с толпой мы вышли в мороз и темень и вместе с ней же встали у светофора при переходе через Московский. На нас косились. — Тут на фоне общеизвестных фактов — вроде того, что представители национал-социалистской верхушки, включая Гесса, Розенберга и Гитлера, действительно посещали Общество Туле — хватает и самых диковинных гипотез: вплоть до предположений Жана-Мишель Ангебера — вы не знакомы с его книгой «Hitler et la tradition cathare»? — о связи нацизма с самими катарами, хранившими, по мнению Отто Рана, в Монсегюре Грааль. Кстати, Юлиус Эвола в переписке оппонировал последнему…

Я начал ощущать легкое головокружение. Мы перешли проспект и двинулись вперед по 1-й Красноармейской.

— …Впрочем, оккультная тема в истории Германии и немецкой культуры в той или иной форме присутствует постоянно — Германия ведь всегда была страной не просто мистической, но зловеще мистической, уродливо, я бы сказал, мистической, кроваво мистической. Это странно, тревожно беспокойное национальное подсознание, эти то карикатурные, то жуткие порождения его… — Ремарк не говорил и даже не делал доклад: он исполнял. Сопровождая исполнение плавными сценическими жестами. — Эти параноидальные идеи, выливающиеся в мясницкую практику — я имею в виду то, что творилось еще задолго до Дахау: ведь и Шпренгер с Инститорисом были немцами, и охота на ведьм мало где в Европе была столь результативной, если можно так выразиться, как в немецкоязычных государствах Европы… Вакханалия розенкрейцерских аллегорий, баварские иллюминаты… Инфернальные иерархии Иоганна Вира, оккультная философия Агриппы, алхимия Майера, каббалистика Анастазиуса Кирхера — вы знаете, кстати, что этот загадочный иезуит за двести с лишним лет до Люмьеров описал устройство, способное проецировать изображения с прозрачной пластины на экран?.. Чешуйчатые чудища Геснера, гомункулы Парацельса, черный пудель Гете, злобные карлики Гофмана — все болезненно странное, искривленное, сморщенное, маленькое, словно бесчисленные разрозненные княжества и курфюрства, из копошения которых вдруг, ни с того ни с сего, как кажется окружающим, вырастает гигантский и столь же уродливый монстр — кайзеровский или гитлеровский…

Во время маленькой, словно заранее отрепетированной его паузы я вдруг осознал, что, отчаявшись поспеть за его мыслительным слаломом, слушаю Ремарка даже не без восхищения — как оперу на незнакомом языке.

— …То настоящие дома вида и пропорций кукольных — вы бывали в Люнебурге?.. То игрушечный замок, вымахивающий до размеров настоящего, — вы бывали в Нойшванштейне?.. Сплошной «Щелкунчик» — и обязательно рано или поздно появляется мышиный король… Сказочная культура, колдовской язык, на котором в Сильс-Мария камлали за Заратустру, в Вене гадали по снам, в Праге превращали людей в насекомых… Нет ничего удивительного, что именно из этого дымного ведьминого варева всплыли Йорг Ланц фон Либенфельс и Рудольф фон Зеботтендорф, за которыми строем пришагали известные всем деятели…

Ремарк отчетливо напоминал попика: средних лет, невысокий, плотненький, благообразно-круглолицый и с кучерявой бородкой. Мастерство в монологическом жанре и нескрываемая к нему любовь, опять же; вальяжная участливость, маслянистость какая-то в интонациях и жестикуляции. Даже пар изо рта он выдувал на редкость уютно.

— …Вот это как раз время — между мировыми войнами, — этот недолгий и очень нездоровый период в истории Германии, сами знаете чем завершившийся… То, что тогда происходило с нацией, обычно трактуют в социологическом ключе, бесплодно барахтаясь в идиотически-плоских политических идеологемах: как будто хоть что-то хоть где-то хоть когда-то в истории делалось на самом деле исходя из идеологем — даже если выносили их на знамя!.. При чем тут социология — достаточно посмотреть то кино, что снимали в тогдашней Германии, чтобы сразу понять — ничем другим это все кончиться не могло! Вы видели немецкие фильмы десятых-двадцатых годов прошлого века? То, из чего вырос знаменитый, превознесенный немецкий киноэкспрессионизм — и сами его шедевры?.. Очень зря… Хотя, может быть, и слава богу… В большом количестве это для душевного здоровья не то что опасно — смертельно… — Что-то новое появилось в Ремарковом голосе: восторженность. — Все химеры, все бесы германской подкорки, лишь почуяв возможность обрести реальность движущегося изображения, просто-таки ринулись в пред- и послереволюционное их кино! Страшная сказка — безусловно, главенствующий жанр, а колдун, призрак, чудовище — главные герои немецкого кинематографа десятых-двадцатых, недаром прозванных временами «демонического экрана». И что характерно — не было в истории немецкого кино другого столь же востребованного и прославленного периода, никогда больше на немцев не будут равняться режиссеры всего мира…

Нет, все-таки Ремарк, зачитывая свою лекцию, не столько собой любовался (как мне поначалу показалось) — сколько тем, о чем говорил. Когда он принимался за алхимию, химер подкорки и демонический экран — какое-то почти детское восхищение прорывалось из-под барственных Ремарковых манер: захлебывающийся азарт пацана, описывающего одноклассникам виденный накануне душераздирающий ужастик.

— …Нет, фантастику синематограф любил всегда, и вовсе не только немецкий — он едва ли не с нее начался: недаром Жорж Мельес, создатель игрового кино, человек, впервые использовавший спецэффекты, основоположник из основоположников, прославился такими фильмами, как «Путешествие на Луну» и «Проделки дьявола». Но француз Мельес показывал веселые фокусы — ужас и сумасшествие заразили кино в Германии. Все неслучайно — кто призывал немецких режиссеров «превращать фильмы в амальгаму реального и фантастического»? Параноик-милитарист Герман Хефкер, пропагандист Первой мировой! С кем престранный режиссер Рейнгард Пауль Вегенер еще в 1913-м — через год после основания «Германенорден» — делал свой первый фильм, знаменитого «Пражского студента» (на классическую демонологическую тему двойничества)? Со сценаристом Гансом Хайнцем Эверсом, что в 1933-м будет писать для нацистов сценарий о Хорсте Весселе!..

Громадный, обросший лесами купол Троицкого собора нависал в темноте, подернутый метелью. На углу Измайловского мы повернули и пошли по левой его стороне в направлении Обводного. Мелкая крупа мельтешила в оранжевом свете встречных фар.

— …1915-й — его же, Вегенера, знаменитый «Голем»! О чем бы вы думали?.. К слову: те, кто считал Гитлера медиумом «Высших Неизвестных», вырвавшимся из-под их власти, уподобляли его именно вышедшему из-под контроля голему… 1916-й — шестичасовой «Гомункулус» Отто Рипперта. Где гомункул, искусственный — как и голем! — человек в исполнении датчанина Олафа Фенса, повторяет карьеру Гитлера практически буквально. Становится диктатором огромной страны, правит ею с невиданной жестокостью и в конце концов развязывает мировую войну… Что это — случайность? Ясновидение?..

Чем Марков Альсан Рэмович занимается «по жизни», я так толком и не понял. Точнее — чем зарабатывает. По словам Виталя и Кости, еще недавно он «рулил» в местном микроскопическом антикоммерческом издательстве (практически из него одного и состоявшем) под пышным латинским названием «Venus Victrix», печатавшем пару раз в год радикальных западных культурологов, психоделическую поэзию, герметические трактаты XVII века, биографию Сергея Курехина или, скажем, «эсэмно»-сектантскую порнографию времен русского декаданса от какого-нибудь Пимена Карпова; с произвольной периодичностью (по мере нахождения бабок) издавал тонкие журнальцы под названиями вроде «Китеж» и «Денница» с нечитабельными эссе о киберпанковской философии или теории консервативной революции; обильно писал сам — в Сеть и в малотиражную радикальную периодику; против него даже завели в свое время дело по статье 280-й, часть 2-я (публичные призывы к экстремистской деятельности в СМИ)… а еще вроде он был известен и уважаем даже во вполне цивильных кругах как крайне эрудированный питерский краевед.

— …Совершенно невозможно с точки зрения практической логики объяснить количество в сюжетах тогдашнего немецкого кино прозрачных метафор и прямых аналогий с нацистской практикой, что обретет реальность лишь десять с лишним лет спустя. Словно киношники все знают заранее — и словно все время затыкают друг другу рот! Помните эту историю с «Доктором Калигари»?

— Н-напомните… — озабоченно хмурюсь.

— Тысяча девятьсот девятнадцатый, легендарный «Кабинет доктора Калигари», который потом назовут геномом всех киноужастиков. Сценарий пишет чех Ганс Яновиц, выросший в Праге — обратите внимание, постоянно эта Прага, насквозь мистический город, город Рудольфа Второго, Тихо Браге и рабби Лева!.. — и в 1913-м, по его собственным словам, странным образом ставший в Гамбурге свидетелем «чудовищного сексуального преступления в парке Хольстенвалля» (так же — Хольстенваллем — называется в сценарии вымышленный город, где происходит действие), вместе с Карлом Майером, сыном полубезумца и самоубийцы, неоднократно подвергавшимся психиатрическому освидетельствованию. Режиссером студия «Декла» приглашает Роберта Вине — тоже сына сошедшего с ума актера! Декорации, написанные тремя художниками-экспрессионистами, Германом Вармом, Вальтером Реригом и Вальтером Рейманом, специальное упоминание о которых войдет потом во все киносправочники (почти все тогдашние немецкие картины, кстати, на сто процентов делались в павильонах), извращают перспективу, дико искажают формы и пропорции ландшафтов, домов, интерьеров: косые трубы, окна без единого прямого угла, нарисованные противоестественные тени — галлюциноз, неэвклидово сновидение…

Ремарк перешел почти на шепот под впечатлением от собственных слов. Все-таки он был потешный хомяк. Таинственно блестел на меня глазами из-под очков, потом словно встряхивался и брал профессорский тон:

— …Так вот, сценарий Яновица и Майера был хоррорной, но прямой метафорой — хочется сказать, нацизма… преступной власти, подчиняющей себе чужую волю, — некий фокусник доктор Калигари, он же директор психолечебницы, посылает подвластную ему сомнамбулу по имени Чезаре убивать неугодных. И что делает Вине? Слегка перерабатывает — точнее, дописывает сценарий, обрамляя историю Яновица и Майера (к возмущению последних) первым и последним эпизодами, из которых выясняется, что история эта — бред пациента психушки! То есть меняет ее смысл на полностью противоположный. И из фильма, предостерегающего от доверия власти (психиатру), «Калигари» превращается в прямой призыв ей доверять!.. Но уже на явной и густой мистике замешано все, что происходило с самым, вероятно, знаменитым немецким кинокошмаром. Я имею в виду, сами понимаете, «Носферату»…

Мы свернули налево, в полудохлый скверик, где вокруг скамейки кучковались и даже, кажется, мужественно разливали (на морозе) бомжи, перешли какую-то улицу — Ремарк толкнул дверь кабака с бодрящим названием «Перед боем» и крупным уведомлением в витрине о том, что сюда могут не пустить без объяснения причин. Нас, впрочем, пустили; Рэмыч стянул с носа мгновенно запотевшие очки — но лекция таки прервалась (как водится, на самом важном — видимо — месте): в пивнухе этой за двумя составленными вместе столиками дули разливное «Невское» с десяток молодых людей, знавших, оказывается, Ремарка и принявшихся с ним здороваться. Ребятам было плюс-минус по двадцать и вид они имели вполне себе районный — Рэмыч в их компании смотрелся бредово, — хотя я сразу понял, что он тут не просто свой человек, а большой авторитет. И только тогда я вспомнил (все-таки слушал я это уже сильно датый), как то ли Виталь, то ли Костя рассказывали: Марков возглавляет и духовно-идеологически окормляет некую молодежную компанию: не то незарегистрированную партейку, не то пародийное тайное общество, не то ролевой клуб. Они там проходят полушутейную инициацию, в дни солнцеворотов-солнцестояний выезжают на природу, жгут костры и устраивают псевдоязыческие радения… Похоже, что эту его паству я сейчас и наблюдал.

Надо сказать, что в отличие от своего гуру, оставлявшего вполне в итоге приятное впечатление (с невольной умилительно-покровительственной ноткой), ученички не вдохновляли. Чувствовалась в них какая-то вкрадчивая нагловатость, неприятная самоуверенность: словно они тут были уже хозяева, просто об этом еще никто, кроме них, не знал — но должен был узнать в ближайшее время… И хотя бритыми черепами лампы кабака отражали только двое, кажется, из прозелитов, — я бы и себе, не говоря уж о каком-нибудь студенте из Зимбабве, не пожелал общения с подобными любителями языческой старины темным вечерком у них на районе.

Нет, я не представлял, конечно, очкастого хомяка за дачей инструкций, как резать таджикских гастарбайтеров или просто произносящего что-нибудь в духе «Россия для русских», — Ремарк был слишком взрослый и слишком умный. Никакой он был, понятно, не нацист и даже не националист — он был эстет с тягой к готике и инфантильный мифоман. Но у меня возникло подозрение, что одни и те же игры он и его паства воспринимают совсем по-разному: Марков-то был целиком из девяностых, когда трепотня и выпендреж могли быть самоценными — а нынче любая теория обязана иметь практические выводы…

Я вдруг вспомнил, как Виталь делал глазами пьяному Косте, когда тот помянул про Ремарка, как неохотно давал мне его координаты. Я подумал, что и сам Виталь, возможно, не так прост…

Февраль

— Алена? Здравствуйте. Меня зовут Александр Знарок, я из московского уголовного розыска. Я знаю, что с вами уже беседовали мои питерские коллеги, но я хотел бы задать вам еще буквально пару вопросов.

— Да?

— Вас спрашивали, не помните ли вы среди знакомых Виталия мужчину лет тридцати-тридцати пяти по имени Коля, Николай. Вы сказали, что нет. Попробуйте вспомнить еще раз: может быть, кто-нибудь не по имени Коля, а по прозвищу, скажем, Ник?

— Да… Вы знаете, я потом уже вспомнила… Да, кажется, именно Ник. Но только это давно было, год где-то назад, и я всего один раз его видела, причем мельком… Кто-то к Виталику приходил, не помню уже кто, — и там еще этот парень был. Странноватый такой, почему я его немножко запомнила. Вроде панка. По-моему, они его Ник называли. Только… я могу, конечно, ошибаться, я действительно очень плохо помню, но мне почему-то кажется, что Ник — это не от Николай. Может быть, это от фамилии было: Николаев там, Никифоров… Может, еще от чего-то… Не помню. А звали его вроде бы как-то по-другому.

— Постарайтесь вспомнить.

— Подождите… Может быть, Руслан? Но я не уверена.

— Руслан Николаев, или Никифоров — в общем, на «Ник»?

— Что-то в этом роде. Но я еще раз говорю, что я могла и перепутать, это было давно.

— Вы говорите, он с кем-то приходил… Может быть, вы все-таки попробуете вспомнить, с кем?

— Н-нет, боюсь, у меня уже все смешалось… Может быть, с Гариком… Помню, что они странно вместе смотрелись.

— С Гариком?

— Ну, Игорем. Из Москвы. Как его…

— Гординым?

— Да, кажется.

— Значит, этого Ника привел к Виталию Игорь Гордин?

— Кажется… Хотя я правда боюсь вам соврать…

18

Москва, последняя неделя января

Проходную стерегли целых три тетки в униформе и без, немолодые и неприветливые.

— Девушка со мной, — попытался было проскользнуть Денис с деловым видом, но был немедля остановлен.

— Пропуск на нее есть? Нет? Без пропуска не пущу. Звоните.

Яковлев, кривясь нетерпеливо, принялся названивать по внутреннему телефону. Того, кто ведал заказом пропусков, на месте, разумеется, не было. Только через пару минут Ксению нехотя пропустили — в виде исключения и под личную Денискину ответственность. Они взбежали на третий этаж, в редакцию.

— Заходи, мне пять минут надо… — Як ковырял вечно заедающий замок.

Ксения вошла, стянула пальто, села в кресло с нестерпимо скрипучими колесиками. В соседнем кабинете, за пластиково-стеклянной перегородкой хорошо поставленный, невероятно самодовольный мужской голос поучал: «Важно понять, что культу-ура является уздо-ой!..» Ксения оглянулась, чтоб разглядеть говорящего, но жалюзи на стекле с той стороны были опущены.

Наконец Денис вернулся и повел Ксению в примостившуюся тут же на этаже редакционную столовку с развешанными по стенам какими-то дипломами и фотками сомнительных исторических персон, вроде Горбачева М. С.

— Я, между прочим, слышал про него раньше, про твоего майора, — поболтал Яковлев в чашке чайным пакетиком. — Он вообще небезызвестный мент… Как, если не секрет, ты с ним познакомилась?

— Он Игоря знает… — не стала вдаваться в подробности Ксения.

— Интересные у Игоря приятели… — Денис поднял на нее глаза.

Здесь, в «Новой», Як занимался криминалом и социалкой; паренек он был до крайности себе на уме, но дело свое знал.

— Да, с кем он только знаком не был… — покривилась Ксения. — Так что Знарок?

— Он такой крутой дядя… — Денис чуть задумался. — Но непростой. С одной стороны, считается классным опером, награды, отличные характеристики. Где-то — забыл, где именно, — в свое время байка была, пиарили МУР — так там про него спецом написали как про гордость московской милиции. Вплоть до «отличный семьянин». У него, говорят, то ли трое детей, то ли четверо… И вообще — душа компании. Как он тебе?..

— У нас с ним разные компании… А что с другой стороны?

— С другой… Его несколько раз обвиняли: в фальсификации улик, в выбивании показаний, в вымогательстве. Даже до прессы доходило: в «Комсомолку» Ромка Казарин несколько лет назад писал, как Знарок, тогда еще капитан, из одного бизнесмена местного вышибал показания на кого-то, с кем тот якобы даже знаком не был. Дело развалилось (адвокаты попались хорошие), коммерсанта пришлось выпустить, инвалидность ему дали — уже на самого капитана дело заводить собрались. Но так и не завели, что характерно. И вообще — это не единственная такая история. Но ни разу ему ничего не было. Наоборот — награды одни да повышения. Даже когда объединенная следственная бригада из эфэсбэшников, прокуроров и милиции ловила «оборотней» в МУРе (может, ты помнишь: они из этого сделали пиар-акцию) и оч-чень нехилый чес шел — думали уже, Знарок попадет под раздачу… Не, ни фига.

— А почему он мог попасть?..

— Он все-таки слишком светится. Меры часто не знает. Его имя, я говорю, в связи с разными эпизодами поминалось. Подозревали его в вымогательстве — так свидетель бесследно исчез…

— Крышует он кого-то?

— Догадайся с одного раза…

— Ну да, на новом «лэнд-круизере» ездит. Вряд ли на зарплату он его купил.

— Так что знающие люди говорят, положение у него такое… Он держится, конечно, на авторитете, но если МУР опять затеют чистить, если какой-нибудь очередной «оборотень» понадобится, или он сам снова перестарается — его, похоже, могут сдать…

Cinephobia.ru

Форум

Тема: ТИК

NICK: О «Носферату»

Абсолютно все, что связано с этим фильмом, странно и двусмысленно. Начиная с фигуры режиссера. Гениального и загадочного Фридриха Вильгельма Плумпе, прославившегося под псевдонимом Мурнау, мистика, затворника, тайного гомосексуалиста, не дававшего интервью, верившего в предсказания и погибшего, если верить легенде, в полном соответствии с одним из них. Создателя, среди прочего, таких лент, как «Сатана», «Призрак», «Четыре дьявола», вариации на тему Джекила и Хайда под названием «Двуликий Янус», «Фауста» — экранизации известной истории о договоре с нечистым…

«Носферату, симфония ужаса», премьера которого состоялась в 1922-м (и который, между прочим, преспокойно прошел в тогдашнем советском прокате под названием «Вампир Носферату»), — это не только самая известная лента Мурнау, помещенная в анналы благодаря игре с тенями (когтистая деформированная тень антигероя живет тут самостоятельной жизнью и пугает даже больше чем отбрасывающий ее — вопреки канону — упырь), использованию кусков негатива, пластическим решениям, композиции кадров, но и самый прославленный фильм о вампире за всю историю кино. А также один из самых убедительных экранных ужасов («По сценам „Носферату“ пробегал знобящий холод Судного дня», — писал критик в 1924-м).

Как известно, Мурнау вольно экранизировал «Дракулу» Брэма Стокера — роман 1897 года, положивший начало не только всей современной беллетристике с участием вампиров, но и вообще вампирской мифологии в ее нынешнем виде. Правда, режиссеру пришлось изменить место и время действия (с Лондона конца XIX в. на Бремен 1838 г.), название и имена всех героев (в том числе графа Дракулу на графа Орлока). Дело в темной истории с копирайтом — у Мурнау не было прав на экранизацию книги.

Собираясь снимать фильм о Дракуле, режиссер и его продюсер Альбин Грау — еще более отпетый мистик и персонаж еще более таинственный — обратились к Флоранс Стокер, вдове уже десяток лет к тому моменту покойного писателя. Однако та ответила им — именно им! — категорическим отказом. Более того, после премьеры «Носферату» Флоранс не только возбудила дело, но и категорически потребовала уничтожения всех копий ленты! И добивалась этого с таким упорством и последовательностью, что в итоге действительно были уничтожены все копии, принадлежавшие немецким прокатчикам! А до нас фильм, считающийся теперь классическим и эталонным, дошел только благодаря некоторым из тех копий, что успели продать за границу…

И тут уже прет сплошная конспирология. Тот самый Альбин Грау был одной из виднейших фигур в немецких оккультных кругах, членом Пансофийской ложи, позже стоявшим у истоков тайного общества Fraternitas Saturni. Последнее было близко знаменитому ОТО, «Ордену Восточного Храма», и признавало статус пророка за его главой, еще более знаменитым To Mega Therion, Зверем 666 Алистером Кроули. Оба общества противоречиво, но непосредственно повлияли ка формирование будущей нацистской идеологии, много взявшей из оккультных доктрин… при том, что Fraternitas Saturni после прихода нацистов к власти в Германии прекратило существование!

Любопытна с этой точки зрения специфика экранного образа графа Орлока, столь же омерзительного, сколь мало коррелирующего и с романтизированным героем Стокера, и с последующей традицией трактовки фигуры вампира в западной поп-культуре. Традиционный западный вампир (и в первую очередь киношный — от Дракулы в исполнении задавшего тон Белы Лугоши до Энн-райсовского Лестата в исполнении Тома Круза) недаром ведет свою родословную от графа, пусть румынского, — он аристократичен и импозантен. У Мурнау же Орлок — это почти неочеловеченная гигантская крыса (вот вам, кстати, и мышиный король): даже торчащие из его рта острые зубы напоминают не столько традиционные вампирские клыки, сколько резцы грызуна. Когда же он добирается до Бремена, с ним на корабле прибывают именно что крысы, разносчики чумы, — и в городе начинается мор. Кровососущий мертвец, Носферату — еще и повелитель чумы, и может ли быть тут случайным совпадение с главной метафорой нацизма, отразившейся не только в идеологических клише, но и в названии романа Камю?..

Вспомним и «знобящий холод Судного дня», почуянный современниками, не воспринявшими, впрочем, предупреждения.

И откуда такое количество неясностей и мифов, связанных с судьбами создателей «Носферату»? Среди каковых один был странней и таинственней другого: начиная с Мурнау и Грау и заканчивая исполнителем роли Орлока Максом Шреком, чья фамилия означает по-немецки «ужас». Стойкая легенда, согласно которой последний ни разу не появился на съемочной площадке без вампирского грима, в сочетании с позднейшими утверждениями, что реальный актер Театра Макса Рейнхарда по фамилии Шрек никогда не снимался у Мурнау, породила слухи не только о том, что Орлока играл загримированный режиссер, но и что (см. фильм американца Элайаса Мериджа 2000 года «Тень вампира») Мурнау взял на главную роль самого настоящего упыря!..

Судьба Альбина Грау вообще толком неизвестна — продюсер-оккультист попросту пропал! Что же до смерти самого Мурнау в марте 1931-го… Легенда гласит, что ему предсказали гибель в автокатастрофе. Дабы обмануть судьбу, режиссер, к тому времени уже давно работавший в Голливуде (что, кстати, заставило его — на самом деле — покинуть Германию в 1926-м?), из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк решает отправиться морем… и гибнет в аварии по пути за билетом на пароход! И что уже не слухи, а факт — на похороны одного из самых именитых режиссеров того времени пришло всего одиннадцать человек.

NATTEVAGTEN: Я думаю, пора открывать тему, допустим, «Уголовный архив». Туда заносим все странные киношные смерти. Коллекционируем слухи, включая самые бредовые. За аксиому принимаем, что случайностей не бывает. И все связано со всем.

BUTCHER BOY: Знаете, когда я был молодой, глупый и добрый, я слушал, вы не поверите, группу «Аквариум». И даже был большим фанатом, искал редкие записи. Как-то мне в руки попала безымянная кассета с неопознанным концертом. Запись обрывалась на середине. Непосредственно перед этим Боб на пленке произносил, анонсируя следующую песню, такую фразу: «ЕСЛИ БЫ ЭТО БЫЛ ТОСТ — ЭТО БЫЛ БЫ ТОСТ ЗА ТЕХ, КТО СТОЯЛ И СТОИТ ЗА ВСЕМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ». Потом начиналась тема, которую я никогда нигде больше не слышал… И тут-то запись обрывалась.

— Теория заговора…

— Какого заговора? — повернулся Знарок от монитора.

Она подошла, встала рядом, заглядывая через его плечо в экран.

…Портретную галерею немецких кинотиранов завершил «Кабинет восковых фигур» (1924) Пауля Лени. Характерно, что сценарий к нему написал Генрик Галеен — автор сценария «Носферату». Фильм Лени представил сразу трех монстров — правда, в виде восковых скульптур. Правда, оживающих. В трех эпизодах последовательно оживают фигуры Гаруна аль Рашида, Ивана Грозного и Джека-Потрошителя…

— Ну как какого… — Ксения вынула из майорских пальцев сигарету, затянулась. — Тайная история кино, согласно их собственному определению.

— А заговорщики кто? — почти раздраженно.

— Секта. Ложа. Насколько я поняла… — Заводя за ухо прядь волос, она привалилась бедром к краю столешницы вполоборота к Знароку. — Жуткая. Оккультная. Связанная со всякими реальными тайными обществами. Которые, в свою очередь, участвовали в политических играх, приводили в разных странах к власти своих людей… Ну, понятно, чтоб тайком влиять на историю, направлять ее в одним им ведомое русло… Это с одной стороны…

— Я надеюсь, ты шутишь?

— Я надеюсь, ОНИ, — Ксения махнула сигаретой в направлении монитора, — шутят. Хотя уже в этом не уверена… — Она без улыбки смотрела на майора сверху. — Вот, а с другой стороны, эта секта «рулила», значит, кинематографом. При помощи, сам понимаешь, оккультных практик. Затевала или прикрывала — опять-таки с тайным умыслом! — проекты, устраняла звезд — чуть ли не колдовством… Наверное, — размазала окурок по венецианскому стеклу, — и изобрели кино не без ее участия…

— Но это же бред, — Знарок продолжал глядеть на нее исподлобья.

— Да кто тебе сказал, что они там здоровые? — Ксения развернулась; вынужденно прижавшись животом к твердому ментовскому плечу, потянулась к мышке. Вернулась на главную страницу, наугад кликнула «Вернисаж». — О, полюбуйся, — клюнула курсором первый попавшийся квадратик, торопливо раздвинувшийся во весь экран. То ли вгрызаясь друг в друга, то ли выламываясь друг из друга, то ли друг с другом остервенело совокупляясь, на нем корячились сочащиеся не то гноем, не то машинным маслом полуорга-, полумеханизмы, франкенштейновы композиции из млекопитающей требухи, насекомых метамеров и проржавленных кривошипов. «H. R. Giger» — значилось подо всем этим.

Майорская широкая ладонь, плотно прижимаясь к внутренней стороне ее левого бедра, двинулась вверх, сильные пальцы втиснулись в промежность, почти больно ковырнули сквозь брюки.

Питер

«Алистер Кроули, Зверь 666». Так она и называлась — картина, на сетевую репродукцию которой я сейчас смотрел. Набитая деформированными уродами, написанная швейцарским художником Хансом Руди Гигером. Картинку с пространной сопроводительной телегой и многочисленными линками прислал некий POLTERGEIST-2. Телега утверждала, что Гигер — мистик, мизантроп, видный любитель оккультных символов, член — якобы — тайных обществ, в автобиографии признававшийся в коллекционировании предметов вроде «головы дьявола» (обтянутой человеческой кожей).

(Стоп-кадр: Эйч Ар Гигер. Однажды датская таможня пресекла ввоз в страну его макабрических полотен. Изобилующие изображениями половых органов и изувеченной плоти, картины были исполнены столь реалистично, что простодушные таможенники приняли их за крамольные фотографии, «Где, они думают, я все это снимал? — возмутился Гигер. — В аду?»)

Но более всего он известен, как человек, который придумал и нарисовал Чужого (Alien), инопланетного монстра с кислотной секрецией и двумя парами зубастых челюстей. Монстр впервые появился на киноэкране в одноименном этапном фантастическом хорроре Ридли Скотта 1979 года и породил одну из самых стойких и востребованных жанровых мифологий кино последних десятилетий. Инопланетная сексуально озабоченная людовредительная Особь, Species (одноименный ужастик 1995 года и два его сиквела) — тоже порождение гигеровской кисти.

А еще раньше он нарисовал выдержанные в традиционном для него хоррорном духе эскизы к экранизации космической оперы Фрэнка Херберта «Дюна», которую некогда собирался снимать тот же Ридли Скотт. Тогда проект не выгорел, команду сменили, работа Гигepa оказалась не востребована. Режиссером «Дюны» («Dune», 1984) в итоге стал Дэвид Линч, будущий классик и каннский лауреат, прославившийся (фильмы «Голова-ластик», «Голубой бархат», «Дикие сердцем», «Шоссе в никуда», культовый телесериал «Твин Пикс» и пр.) как создатель одного из самых болезненных, фрейдистских экранных миров, населенного сумасшедшими медиумами, зловещими лилипутами и кровосмесителями-убийцами, где младенцев-мутантов приканчивают ножницами, эмбрионы давят каблуками, на провинциальных лужайках находят отрезанные уши, а «совы — не то, чем они кажутся».

(Стоп-кадр: Дэвид Линч. Многолетняя подруга и постоянная его актриса Изабелла Росселлини ушла от режиссера после того, как, заглянув в холодильник, нашла там… много-много-много отрезанных голов ма-аленьких крокодильчиков.)

…А продюсировал «Дюну» легендарный Дино Де Лаурентис, что позже будет заниматься киносериалом о Ганнибале Лектере. Причем вторую (по времени создания и третью — по сюжетной хронологии) его часть, глубоко патологического «Ганнибала» — свиньи-людоеды заживо съедают калеку, полицейского кормят жареным кусочком его собственного мозга и т. д. — поставит под руководством Де Лаурентиса опять же… Ридли Скотт!

Я отвинтил крышку, отсалютовал сам себе стеклянной флягой и приложился к горлышку. За это стоило дернуть. За неполные две недели — с нуля начав! — я замкнул круг, пройдя от Лектера к Лектеру. И, между прочим, в связи с «Ганнибалом» у меня уже имелась совершенно шикарная статья про разных реальных людоедов — со сплошной расчлененкой и пожиранием (буквально) христианских младенцев…

Учение конспирологов непобедимо, потому что оно верно.

Я зажмурился (устали от экрана глаза), помотал башкой, поднялся. Ноги затекли… Бесцельно оглядел пустую — Шоха еще не возвращался — комнату. Щелястый пол со скопившимися по углам клочьями пылевого войлока… идущий трещинами потолок с остатками лепнины… стены с выцветшими, вытертыми до проплешин некогда сиреневыми веселенькими обоями… По внезапному наитию я уничтожил все это ударом по выключателю. Придвинулась оконная полынья. Там было чуть-чуть стен и снега — в свете единственного фонаря одинаково желтых и одинаково плохо различимых. Окно запотело — может, от этого фонарь обзавелся мертвенной радугой с преобладанием зеленого и оранжевого. Две такие же радуги осторожно, на ощупь приближались вместе с передними фарами какой-то поскальзывающейся на колдобинах тачки.

Я поежился и поковылял в сортир. На обратном пути через коридор услышал: «Э!» Повернул голову на звук — налево, где была полуоткрыта дверь к этому кабану, Валере.

— Иди сюда, — велел Валера, стоявший — мотня вперед, взгляд бычий — сразу за порогом. Позади него на диване маячила еще одна (как минимум) такая же протокольная харя.

Я отвернулся и пошел дальше. Взялся за ручку Шохиной комнаты, когда кабан меня нагнал:

— Я че, не тебе сказал?

Валера был как всегда поддат — сейчас заметно, но не сильно. Цепь на шее, волосатые плечи, глазки выкачены.

— Проблемы? — говорю.

Он оглянулся на пустой коридор. Сделал еще полшага, прижимая меня к стене. От него остро и погано разило.

— Это у тя — проблемы… — Он помолчал, таращась в упор, то ли давая мне вникнуть, то ли собираясь с мыслями. Собрался: — Вот ты тут живешь… у Серого… у нас… У тя че, бабок нет?

— Одолжить хочешь?

Я заметил, что из Валериной комнаты выдавился, остановившись на пороге и глядя на нас, обладатель протокольной хари.

— Ты поговори, бля… Че, я не вижу, какой у тебя этот, ноутбук… Значит, есть у тебя бабло. А че ты тут трешься тогда?

— А ты что — мент?

— Я? Я здесь прописан, по-л? А ты кто? Кто ты такой?

Мне вдруг вспомнился Костя.

— Я, — говорю, — человек с теплыми потребностями.

— Че ты сюда приперся? У тя регистрация есть? Че, нет регистрации? Может, мне в натуре в ментовку сходить? Написать заяву, что живет тут без регистрации непонятно кто, дебоширит, угрожает жильцам? Хочешь? Не хочешь? А хули я должен просто так смотреть, что ты в моей квартире живешь? Хочешь жить в моей квартире — плати аренду, по-л?

— Тебе, что ли?

— Мне, что ли! — Он опять оглянулся и обнаружил свежеобразовавшуюся щель между косяком и дверью тети Ани (семидесятилетней православной активистки, пикетирующей с иконой гей-клубы). — Пошли, — буркнул Валера вполголоса, подпихивая меня в Шохину комнату.

В этот момент замок входной двери загремел и в прихожей, вытирая мокрой «пидоркой» мокрую рожу, нарисовался сам Серый. Да еще вместе с кем-то… с длинным Славутичем. Непонимающе уставился на нас, громко заскворчал носом.

Валера покосился на них, на меня, помедлил, еще больше скосорылился, бросил (с отвращением): «Потом поговорим…» — и медленно, преувеличенно косолапя, похилял к себе.

Москва

По потолку, примерно в полуметре от стены, тянулся параллельно ей небольшой бугорок, точнее, ступенька в пару миллиметров — тщательно заштукатуренная, но все равно заметная. Ксения подумала, что, живя в квартире второй год, на этот дефект обратила внимание впервые. Она тут же забыла собственную мысль.

Ощущение смявшегося покрывала под влажной спиной было неотчетливо-неприятным. Ксения лежала навзничь на неразобранной кровати, не двигаясь, чувствуя, как толкается сердце, как волны мелких мурашек время от времени прокатываются откуда-то из района поясницы до плеч… прислушиваясь к себе и ничего не слыша. Слева, совсем рядом, громоздился тяжеленный Знарок, мощно распространяя запахи секреции и дыма, изредка чуть пошевеливаясь — поднося руку с сигаретой то ко рту, то к пепельнице — и при всяком его шевелении Ксения непроизвольно внутренне поджималась, ожидая, что он ее коснется. Но он не касался.

У кого-то из соседей часто, неравномерно, бесконечно долбили молотком — словно тщились достучаться до окружающих морзянкой. Ухнуло на улице — далеко, глухо, железно. Ни слова так никто и не произнес.

…Нет, все-таки не совсем пусто было внутри нее: что-то все-таки лежало на дне гулкого темного резервуара, тяжелое, холодное и бесформенное, какая-то плотная жидкость — как всякую жидкость, ее можно было почувствовать (ее холод, ее маслянистость), но не ухватить… Ксения вдруг поняла, что у нее дергается правое веко.

Что-то… Страх. Вот что это было такое.

19

Москва — Питер, первая неделя февраля

Разумеется, никакого повода уезжать из Москвы у нее не было, наоборот — этому препятствовала куча мелких незавершенных и назревающих дел… Но когда Ленка обмолвилась, что на следующей неделе линяет на полмесяца к Дэну в Америку, Ксения, не успев ни о чем подумать и ничего взвесить — «прикинуть хрен к носу», как выражался Гоша, — спросила, нельзя ли это время пожить в ее питерской квартире.

Все-таки одна из ценных (для Ксении) льгот ее профессии заключалась в отсутствии места, куда необходимо ежедневно являться к определенному часу и где надлежит неотлучно пребывать в течение восьми часов. А в каком именно городе она будет сидеть за ноутбуком — никого особо не колыхало. Во всяком случае, в течение ближайших недель полутора.

Ленка не возражала. Послезавтра вечером Ксения уже ехала на Ленинградский вокзал.

В купе недешевого поезда «Смена» наглый крепкий молодец, эскортирующий ее соседа, жопорожего жлоба в дорогом костюме, при виде Ксении недовольно осведомился, какое у нее место. Без всяких там «здрасьте» и на «ты».

В Питер въезжали спозаранку, но уже засветло. Сонная (всегда плохо спала в поездах), наскоро умывшись и не притронувшись к завтраку-сухпаю, Ксения облокотилась на поручень в коридоре. За окном тянулось засыпанное серым снегом бесконечное кладбище. Потом — длинный ряд горящих мусорных баков. Потом — бетонный заборище, за которым горбились облупленные ангары и бараки и на котором раз за разом повторялась размашистая надпись: «Городской оптовый рынок САЛОВА 52».

Артур, когда узнал, что она в Питере, немедленно позвал ее к себе на передачу — на Пятом он, среди прочего, вел еженедельное ток-шоу «Посиделки», где несколько более-менее известных персон обсуждали разнообразные животрепещущие проблемы политики, общества и прочей культурки. Артур, по его словам, давно хотел сделать программу про нынешний отечественный кинобум и предложил Ксении поучаствовать в качестве одного из гостей — вместе с самим Сельяновым и ее хорошим знакомым еще по питерскому периоду режиссером Кирюхой Дорофеевым. «Нашел звезду», — хмыкнула (имея в виду себя) Ксения. «Ладно, ладно… Как раз будет здорово: продюсер, режиссер и сценарист…»

Уродливый совдеповский ящик на Чапыгина. Голый просторный вестибюль, вахта направо. Ксению встретила какая-то из Артуровых девиц — взяли Ксенин пропуск, она достала паспорт. Пустые полутемные длинные коридоры-лабиринты. Артур со своей кодлой сидел в ведомственном здешнем зачуханном кабаке, в полуподвале, куда они спустились по закручивающейся лестнице. Не успела Ксения размешать сливки из коробочки пластмассовой палочкой в чашке кофе, как все сорвались наверх.

Запудренная в гримерной, она потерянно вошла в студию — здоровенное, с высоким потолком помещение, где несинхронно суетился бесчисленный персонал. Расцеловалась с Кирюхой. Их, гостей, кресла стояли на возвышении с покрытием из гладких черных пластин. «Смотрите под ноги!» — оказывается, не все пластины были закреплены…

Ксению посадили в кресло, нацепили на нее микрофон, для проверки которого потребовали произнести трехзначное число. «Шестьсот шестьдесят шесть», — неизобретательно выдала она. Невидимый голос все не унимался: то звук его не устраивал, то одна камера, то другая.

Ксения закинула ногу на ногу, сделала скучающую рожу и, старательно не глядя вокруг, стала думать о Статусе. «Я — статусная персона. Меня таскают на ТиВи… Успех. Самодовольство и равнодушная тупость… Полное удовлетворение своим положением, переходящее в удовлетворение окружающим…»

В последнюю секунду пацанчик из числа снующих по студии бросился брызгать моющим средством и сандалить шваброй какую-то из пластин у Ксении под ногами. На мониторе она заметила себя — собственный вид показался ей совершенно дурацким. Кирюха подмигнул.

— …Почему такое ужасающее кино и в таких жалких количествах в России делали в девяностых — понятно. Разруха была в государстве и разруха была в кинематографе. Считается, однако, что с тех пор все изменилось, и считается, что в лучшую сторону. По поводу государства можно спорить, но в киноотрасли — несомненно: это доказывается статистически. Десять лет назад у нас снимали по десять фильмов в год, а сейчас — триста…

Говорила какая-то баба — молодая, но, видать, сильно наблатыканная. «Ксения Назарова», судя по плашке внизу экрана. «Кинокритик, сценарист». От того, что она несла, от издевательского ее тона Серегу только еще больше колбасило. Но пульт валялся неизвестно где, а заставить себя подняться и взяться за поиски Серега был не в силах.

— …Деньги не только вкладываются в кинопроизводство, но и возвращаются через прокат. Бюджеты растут, жанровое разнообразие ширится. Здоровая тенденция? Здоровая. А теперь объясните мне, пожалуйста, почему количество упорно не желает переходить в качество?..

И тут Сереге наконец повезло — дверь открылась и вошел Русел. Даже более-менее трезвый. Если и косой, то не сильно. Вообще-то чем дальше, тем меньше Серега был рад новому соседу. Вроде ничего такого тот не делал — но был какой-то странный. Говорит как бредит. И рожа эта его, и глазки. И тик постоянный… Хер знает, чего от такого ждать. Но сейчас Серега воспрял:

— Русел… Пульт найди, слуш… Переключи на че-нибудь другое. Не могу я это…

— Че, вампирит? — поинтересовался в своей манере тот, криво лыбясь.

Серега не ответил. Русел осторожно положил на подоконник рюкзак с компьютером своим и огляделся.

— …Если появляется что-то приличное, — неслось с экрана, — то всегда как штучный авторский продукт и почти всегда это нечто минималистическое. Но почему общий профессиональный уровень ни на йоту не вырос с радикальным изменением уровня востребованности кино — обоюдной востребованности: и со стороны производителя, и со стороны зрителя?..

Русел повернулся к ящику. Пульт был у него в руке, но перерубать канал он не спешил.

— Может, еще вырастет… — сказал какой-то мужик, другой гость студии.

— Не-а, — глумливо осклабилась девка. — Не вырастет. И знаешь, почему?

— И почему же?

— А потому что все сгнило! — отрубила она. — И продолжает гнить. Я имею в виду, естественно, не одно кино. Просто в нем все предельно наглядно: занятие это коллективное, с одной стороны все-таки творческое, с другой — требующее не только денег и инфраструктуры, но и профессионализма, школы, традиции. И вот это последнее — самое главное. И с ним-то у нас — главная проблема. Мы раньше думали — с деньгами. Но когда деньги появились, выяснилось, что — вовсе нет…

— Русел!

— Ща. Погоди.

Типа он понимает вообще, о чем они там трут…

— …Мы действительно страшно деградировали. В отношении любых признаков и примет цивилизации. И кино тут — лишь частный и третьестепенный, хотя и донельзя показательный случай. За последние двадцать лет, два десятка лет торжества энтропии на пространстве бывшей империи, ремесленные стандарты, допустим, наших киношников упали так же низко, как, скажем, уровень общественного сознания…

— Так ты в Пи-итере… — сказал вдруг Русел, глядя в телик.

— Чего? — не понял Серега.

Тот не ответил. И вот так на постоянке. Думай че хочешь…

— …Все сгнило, все. Государство, его институты — так вообще на корню. Совершенно синхронно с чувством гражданской ответственности населения в целом… Да, в нашем кино попадаются талантливые люди — как и вообще в стране есть не вполне равнодушные и безответственные: и не так, наверное, мало в абсолютных цифрах. Но они всегда — сами по себе. А общий, массовый уровень, тот, что отражает реальное положение дел — глубоко пещерный. Надо отдавать себе в этом отчет, ребята. Этого, конечно, не признают в Москве, потому что, надувшись самомнением местечковых нуворишей, полагают, что раз у нас недвижимость дороже, чем в Нью-Йорке, а на улицах до хрена «бентли», то тут теперь одна из главных мировых столиц… Точно так же, как с «отечественными блокбастерами»: бабок накинули и уверены, что Голливуд отдыхает… А в нищем спившемся Серопопозадерищенске этого не признают, потому что там комплекс неполноценности как всегда обращается в истерическую манию величия и вопли об особой русской духовности… Но признавай не признавай — реальность остается реальностью…

Ведущий передачи, хлопавший глазами в очевидном обалдении от такого полива, наконец, очнулся и попытался встрять, схохмить, сбить обличительный пафос — но девка не обратила на него ни малейшего внимания:

— …Когда мне говорят о благополучии, о стабильности, когда показывают, например, на строящиеся кинотеатры и на миддл-класс, у которого есть время и деньги в них ходить, — мне все равно хочется плакать. Потому что ни о чем эта стабильность еще не говорит, кроме высоких мировых цен на углеводороды. И никаких здоровых тенденций сама по себе не содержит. И от нефтяных этих халявных бабок нету никакой реальной пользы нигде… как, опять же, в кино. Бабла в страну навалило много, а экономические показатели все равно отстойные, не говоря про социальные. Зато тарифы взяток подскочили в разы! При Ельцине, говорят, стандартный откат составлял десять-пятнадцать процентов, сейчас — двадцать-тридцать. Эти деньги не экономику подхлестнули, а коррупцию! Стабильность должна, по идее, способствовать смягчению нравов и укреплению порядка — а у нас количество и наглость нацистов растет по экспоненте, синхронно с ментовским беспределом…

Тут всерьез рассвирепевший ведущий оборвал девку без всяких уже церемоний. Торопливо, краснея и потея, принялся напоминать, что это только частное мнение героини передачи (девка страшно оскалилась), которое не обязательно совпадает и отражает…

Но Серегу поразил Русел. Он стоял в шаге перед ящиком, таращась на эту Назарову как наглухо заглюченный и что-то бормоча — словно бы ей. «Че это с тобой… — разобрал Серега. — Как же это ты… Это ты зря… Так у тебя ни хрена не выйдет…» Зрелище было стремное и даже жутковатое: Серега вдруг окончательно понял, что этот Русел в натуре — полнейший псих.

— Ты че, знаешь ее? — спросил он, чтобы прервать его сумасшедшее бормотание.

Русел медленно-медленно повернулся — и Серегу, как бы мало его ни волновало сейчас происходящее во внешнем мире, не по-хорошему проняло. Выражение его рожи — опять подергивающейся. Прыгающая его улыбочка.

— А то, — каким-то издевательски-довольным, сытым тоном произнес псих.

— Кто она?

Русел ухмыльнулся еще шире и еще жутче, повернулся к экрану, где шел уже какой-то вставной сюжет, потом снова к Серому — и ухмылку его будто тряпкой стерли: рожа вмиг опять стала каменно-угрюмая. Только дергаться продолжала. Глядя на Серого и явно его не видя, Русел помедлил и тихо внятно сообщил:

— Покойница.

20

Питер, февраль

Как ни хреново ладилось у Знарока с питерскими ментами, Руслана Ник — ему таки пришлось им слить — все равно без них он ни черта тут не мог. Зато почти сразу выяснилось, что за нанесение тяжких телесных ищут какого-то Руслана Никонова.

Этот Никонов жил без регистрации в коммуналке на улице Достоевского у прописанного там нигде не работающего Сергея Шохина. Прожив две с половиной недели, три дня назад без причины (по словам потерпевшего), будучи в состоянии опьянения, напал с восьмикилограммовым полотером в руках на прописанного в той же коммуналке неработающего ранее судимого Валерия Харченко. В результате потерпевший с переломами ключицы, надколенника, расщепленной носовой перегородкой, сотрясением мозга и ушибами отправился в 32-ю больницу, а Никонов сделал ноги…

— Ну, просто знакомый… — Шохин, бледный мятый хмырь лет тридцати с узнаваемо расширенными зрачками, сидел сгорбившись, смотрел сонно-затравленно, — попросился пожить. Че мне, жалко, что ли…

— Откуда он?

— Я не знаю. Из Москвы вроде.

— Кто он вообще? Что ты о нем знаешь?

— Да… ничего, считай. Он про себя не рассказывал…

— Чем он тут занимается?

— Не знаю. По-моему, ничем. Бухает. Половину времени вообще дома сидел. С ноутбуком своим.

— У него есть ноутбук?

— Да. Хороший по виду.

— У него водятся деньги?

— Да не, какие там деньги. Он вообще так, — Шохин неопределенно хмыкнул, — типа бомжа… Но сейчас у него с собой какие-то бабки были.

— Откуда?

— Не знаю.

— А ноутбук хороший у него откуда?

— Да… может, вообще краденый…

— Что он делал на этом ноутбуке?

— Не знаю. Я спрашивал, он не говорил.

— Ты давно его знаешь?

— Да не. Точно я уже не помню.

— Вспоминай, вспоминай. Когда познакомились?

— Летом, вроде.

— В Питере?

— Ага.

— Как?

— Слушайте…

— Это ты слушай. Про такую статью двести двадцать восьмую. Где только по части первой — за приобретение и хранение — до трех лет. А по второй — до семи. Или думаешь, ты не подпишешь, что сбывал свою дурь? Знаешь, сколько таких козлов уже из СИЗО отправляют в морг с диагнозом какой-нибудь «фиброзно-кавернозный тэ-вэ-эс»? Давай, вспоминай — кто вас познакомил?

— Кажется, Кузя. Кузнецов Димон.

— Кто он такой? Кузнецов?

— Он в автосервисе работал в Обухове.

— А сейчас?

— Убили его. В октябре, что ли…

— Кто?

— Да вроде не нашли, кто. Докопались, говорят, на улице. Ограбить хотели. Кузя, видимо, стал отбиваться, он кикбоксингом раньше занимался, или чем-то таким… — его и порезали.

— А Никонов где в это время был?

— Русел? Откуда я знаю.

— А сейчас как он у тебя оказался?

— Я у Славутича его встретил. Славки, как его… Феденёва. Он и говорит, Русел в смысле, жить, типа, негде…

— Кто такой этот Феденёв? Как полное имя?

— Я даже точно не знаю — Славка и Славка…

— Где живет, работает?

— Живет на этом… проспекте Наставников. Ну, где Жерновка. А работает… Не знаю. Где-то, вроде, в двух местах. Кочегарит.

Cinephobia.ru

Форум

Тема: Уголовный архив

NICK: Дело Брюса Ли (настоящее имя Ли Чженьфан; 1940–1973).

Брюс Ли, закономерно известный как великий мастер боевых искусств (около шестисот «официально зарегистрированных» поединков, из которых то ли пять, то ли семь проигранных) и парадоксальным образом — как культовый актер (из тридцати с лишним законченных гонконгских и голливудских теле- и кинопроектов, где он играл или ставил боевые сцены, — лишь четыре главные кинороли, причем все — в фильмах, по нынешним меркам проходящих по ведомству «трэша»), умер тридцати двух лет от роду. Ни от чего.

Вечером 20 июля 1973 года в Гонконге, на квартире актрисы Бетти Тинг Пей, он почувствовал головную боль, принял таблетку «экваджестика» (аспирин плюс легкий транквилизатор) и лег вздремнуть. Через несколько часов, отчаявшись его добудиться, Бетти вызвала врача. Брюса отвезли в больницу, где он скончался, не приходя в сознание.

За два месяца до этого, после загадочного припадка сродни эпилептическому, врачи провели полное обследование актера и констатировали, что у того организм 18-летнего. Известно, что собственное физическое совершенство было для Ли идеей фикс, что он беспрестанно тренировался, ел почти исключительно собственного изобретения смесь из перемешанных в миксере говядины, молока и яиц, пил фруктовые и овощные соки и носил рекламный титул «самого здорового человека планеты».

Вскрытие показало острый церебральный отек: мозг покойного потяжелел почти на двести граммов и «разбух как губка». Единственная версия — редчайшая аллергическая реакция на какой-то из компонентов «экваджестика». Официальное заключение: «Несчастный случай».

Неправдоподобность последнего наложилась на целый букет сопутствующих обстоятельств. Ли находился на пике славы, а в Гонконге был национальным героем (первый тамошний актер, прорвавшийся на американский экран) и предметом истерического культа — в городе, где выходила 101 китайская и 4 англоязычных газеты и конкуренция таблоидов была бешеной. При этом в больницу его увезли не из собственного дома, а от актрисы, с которой он должен был играть в одном из новых проектов и с которой, по слухам, у него, женатого, был роман (но сначала было объявлено, что плохо Брюсу стало дома, а Бетти Тинг Пей даже соврала с перепугу, что не видела того несколько месяцев). Да еще при вскрытии в желудке Ли нашли остатки каннабиата… Так что сенсационные версии (от наркотической передозировки до смерти во время полового акта) стали появляться пачками.

Кроме того, сохранилось много свидетельств, что в последние месяцы актер параноидально боялся покушения, повсюду носил с собой пистолет, а однажды на глазах у многочисленных свидетелей бросился на пол при звуке громко хлопнувшей двери, принятом им за выстрел. Соответственно, заговорили об убийстве.

Плюс ко всему китайцы — народ весьма суеверный, так что вскоре появился целый список дурных предзнаменований, предшествовавших этой загадочной смерти. Фильм, который в это время снимал Ли (в производстве которого участвовал как продюсер, режиссер, сценарист и исполнитель главной роли), назывался «Game of Death», «Игра смерти» — что само по себе было воспринято как вызов потусторонним силам. Название квартала Коулун Тонг, где Брюс незадолго до смерти купил дом, означает «Пруд девяти драконов», а родившийся в год Дракона и час Дракона Ли носил прозвище Сиу Лунг, «Маленький дракон» — и согласно суевериям, ему не следовало там селиться. Дурная слава была и у самого дома: один за другим разорились два предыдущих хозяина особняка, а после въезда туда Брюса переболели все члены его семьи, включая собаку. После чего актер установил на крыше амулет «пат куа», отпугивающий злых духов, но за два дня до его смерти ураган повалил во дворе дерево (уже — дурная примета), которое сбило амулет.

В общем, смерть эта обросла столь обильной мифологией, что когда в 1991-м сыну Брюса Ли Брендону, как раз успешно начавшему голливудскую актерскую карьеру, предложили сыграть отца в биографическом фильме «Дракон: история Брюса Ли», тот из суеверных соображений отказался…

— Да нет, вы что… — Гродников, читавший под конец уже явно невнимательно, наконец отвернулся от знароковского лаптопа и посмотрел на майора. Покачал головой. — Все, что вы мне показали, — кивнул на дисплей, — писал если не профессиональный киновед, то человек, во-первых, действительно много знающий, хорошо разбирающийся в кино… лучше меня, во всяком случае… а во-вторых, владеющий литературным языком. Журналист, может… А тот Ник… — он эдак недоуменно ухмыльнулся, — ну, которого я видел… он же такой почти дурачок был… Говорил — и то с трудом, какое там писать. И он совершенный чайник в кино, понятно же было… Причем этот вот, — кивок, — вы видите: один из завсегдатаев форума, из главных ихних знатоков. Недаром другие все пытаются его подколоть. Ну например, — Гродников ковырнул тач-пад и продемонстрировал ответ на последнюю «лекцию» Ника:

JOHN DOE: Брат Nick, вероятно, задолбался печатать (не по незнанию же он прервался на половине!) — поэтому продолжаю с того места, где он безвременно пал.

…Суеверные соображения эти, однако, не повлияли на принятое Брендоном Ли полутора годами позже решение сниматься в готическом комиксовом боевике Алекса Пройяса «Ворон» — в роли… покойника. Рок-музыканта Эрика Дрейвена, убитого накануне собственной свадьбы вместе с невестой — и возвращающегося с того света мстить убийцам, Сценарий основывался на книге комиксов Джеймса О’Бара, придуманной тем под влиянием смерти в автокатастрофе его девушки. Съемки «Ворона» начались в день, когда Брендону исполнилось 28 (классический возраст смерти рок-н-ролльных героев). А сразу после их окончания актер должен был жениться на киноредакторе Элизе Хаттон.

31 марта 1993-го снимали сцену убийства Эрика. Актер Майкл Масси, игравший убийцу, на глазах съемочной группы и почти сотни зевак выстрелил в Брендона из револьвера 44-го калибра, заряженного холостым патроном. Брендон упал и не поднялся — подойдя, увидели в его животе рану «размером с серебряный доллар». Неизвестно откуда взявшаяся пуля разорвала крупную артерию, повредила внутренние органы и застряла в позвоночнике. В больнице Брендону успели сделать операцию — но вскоре после нее он умер.

После проведения расследования случившееся объяснили так. Из этого револьвера на съемках стреляли холостыми патронами двух типов: первый — с пулей, но без пороха; второй — с порохом, но без пули. Предпоследний раз выстрел был сделан патроном первого типа, и пуля застряла в стволе. А после выстрела вторым типом — вылетела оттуда почти со скоростью боевой.

Официальное заключение: «Несчастный случай».

DEAD MAN: Ну и? Что вы пытаетесь доказать? Что их замочили?

JOHN DOE: Так или иначе. The first rule of the fight club: подозрение равняется доказательству.

DEAD MAN: Ребята, это паранойя.

JOHN DOE: Это желтая пресса. Pulp fiction. Триллер. Мы с чем работаем? С фигурами и фактами масс-культуры. А герои масс-культуры должны существовать по ее правилам. Ли Чжень фан, померший давным-давно в далекой-далекой галактике от скучного отека мозга, не интересен никому, кроме родственников покойного. В отличие от поп-культурного символа на все времена Брюса Ли, который стал жертвой заговора одновременно триад, коррумпированных продюсеров и брадатых хранителей тысячелетних тайн боевых искусств — и погиб от тайком нанесенного мастером-шифу «удара отсроченной смерти». Это — сюжетная логика фильмов с Брюсом Ли, и только в рамках этой логики стоит трактовать смерть самого Брюса Ли.

THE OTHER: Брат John Doe прав. Это все страшно банально, но так ведь оно и есть. В поп-культуре, в развлекательном кино в частности, действуют правила, обратные нормальным, жизненным (принципу, скажем, неумножения сущностей). На то оно и развлечение. Ибо главное, определяющее свойство жизни заключается в том, что она СКУЧНА. Все в ней случайно, ничто не связано ни с чем и ничего не значит. Это — объективные качества реальности. Но ведь есть и субъективные свойства и потребности человеческого разума, вроде фантазии или необходимости видеть во всем смысл. Из каковых человек и исходил, создавая религию или искусство. И в этом смысле наиболее искусственным — в обоих смыслах — из всех градаций сюжетного творчества является то, что мы сейчас называем «жанром». (Недаром и начиналось все именно с фантастики-ужасов-приключений: ни Гомер, ни Эсхил, ни Шекспир не думали подражать жизни и писали не о типичных, а об экстраординарных героях и событиях). Ведь именно «жанр» по внешним признакам более близок религии: допущение мистики, наличие сквозного смысла… То есть в нашем случае — к демонологии, конечно.

JOHN DOE: Именно. И с этой точки зрения главным из искусств, вполне по дефиниции, будет как раз кино. Как самое «попсовое» (массово востребованное) — и как самое мистическое. Почему мистическое? Потому хотя бы, что оно РАЗЫГРЫВАЕТ — например, смерть: а это чревато по определению. Брендону Ли не стоило играть мертвеца, а Джеймсу Дину так рисково гонять в «Бунтаре». Кстати, почему о нем никто до сих пор не вспомнил?

THE OTHER: Если уж об автомобилях — то вспомните заодно Пазолини. Тем более что в обоих случаях действительно ходили слухи об убийстве.

JOHN DOE: Хм, хм… Какой-то, однако, у нас выходит филиал gay.ru.

NICK: Не будем забывать, что читателей таблоидов пикантные извращенцы всегда интересуют больше привычных натуралов. В этом смысле лучше пидора только пидор-некрофил-расчленитель-людоед. Наш идеал — Джеффри Дамер.

JOHN DOE: Кто к нам присоединился!

NICK: А я не уходил никуда на самом деле. Я всегда буду у тебя за спиной.

21

Питер, февраль

На дверце грязного колесного трактора, впряженного в явно дерьмососную цистерну с кольчатым шлангом, крупными буквами значилось: «ЗОЛУШКА». И ниже — телефон… Стояло это чудо на Рузовской улице, по которой я шел к Обводному.

Сизое небо над забетонированным льдом каналом, над широкими его набережными, над коптящими и мертвыми трубами еще цедило последние остатки света, длинное пятно за крышами позади меня обмороженно розовело. Я свернул налево, под железнодорожный мост: там, под насыпью, кто-то топтался в вонючих потемках. Перебежал дорогу. Справа чередовались дома с непроглядными подворотнями, мусорные пустыри за щелястыми заборами; наползал запах не то химии, не то тухлятины. Торопливо проносились машины. Угрюмые фабричные стены с изредка тлеющими окошками, одним-двумя, теснились по краям распахнутого выстуженного пространства.

Через некоторое время справа открылся заваленный смерзшимися сугробами то ли скверик, то ли пустырь (торчат пучками какие-то обломанные прутья), за которым, задвинутый в угол, прозябал каменный здоровенный сарай с неразличимыми сейчас тусклыми буквами по слепому фасаду: «Дом культуры им. Х-летия Октября». Срезав через пустырь, я нырнул в подворотню, сплошь расписанную цветными граффити, тоже сейчас не видимыми; попал через нее в узкий дворик, откуда поспешно удирала легковушка, и, повернув направо, оказался перед глухими воротами и будкой-проходной. В будке горел свет.

Поднимаясь на узенькое крыльцо, толкая дверь, я привычно уже гадал: получится?.. Сюда я к Славке приходил в третий раз и на заводе ЖБИ был однажды — и пока везде получалось.

Вообще-то я знал, что пройду и сейчас. И догадывался, почему. Даже не могу сказать, в чем мне хотелось бы убедиться на самом деле: в том, что я прав, или в обратном…

За стеклом на крутящемся стуле развалился (насколько смог) боком ко мне, безнадежно уставясь в маленький телевизор, жирный, со складчатым загривком мужик между сорока и пятьюдесятью. В мою сторону он даже не покосился.

Пустой, частично выскобленный двор освещали несколько оранжевых фонарей: грязноватые сугробы у стен лоснились. Справа нависал многоэтажный корпус, в котором не горело ни одно окно — в советские времена здесь была территория какого-то немаленького предприятия, невесть что производившего; теперь, как водится, часть помещений пустовала, что-то сдавалось в аренду под офисы, что-то под мастерские, а Славутич все это грел. Я прошел между двухэтажным зданием, в котором какая-то жизнь еще теплилась, и закрытыми боксами, свернул налево — в совсем уж тесный, не расчищенный толком проход. В лежащем плашмя свете широкого зарешеченного окна рябили густо устлавшие снег опилки — тут притулилась мастерская по деревообработке; наполовину зарылся в сугроб громадный лом. Заканчивался проход деревянной двустворчатой дверью, широкой и перекошенной, в тупиковой стене — я отпахнул ее с усилием.

Газовый котел сипло ревел. Собственно, котлов тут стояло целых два: но новый, автоматизированный, глянцевитый немецкий еще не был полностью подключен, и работал древний совдеповский — здоровенный красный ящик мятого металла, ходящий под себя на бетонный пол подтекающим конденсатом. Славутич трескал что-то за своим столом у дальней стены; моего появления то ли не расслышал, то ли проигнорировал его — обернулся только, когда я встал рядом, предусмотрительно держа руки в карманах. Ручкаться Длинный, слава богу, не стал — посмотрел без особого интереса, покачал башкой:

— Опять прошел?.. Жрать хочешь?

Длинный был незаурядной личностью. Интеллигентнейшие родители (оба — университетские преподы) не только осчастливили его несусветным именем Бронислав (в чем он признался по очень сильной пьяни), но и внушили отпрыску — по принципу обратной реакции — глубочайшее, подкорковое отвращение к образованию. Кое-как оттрубив восемь классов, он решительно забил на учебу и карьеру и с тех пор вел безукоризненно маргинальное существование, сменив к тридцати годам штук пятнадцать профессий. Пика маргинальности и — одновременно — материального благополучия он достиг, подвизаясь актером в концерне знаменитого питерского порномагната Сергея Прянишникова по кличке Пряник (знаменитого еще и тем, что, выставив в 2003-м свою кандидатуру на выборы губернатора СПб, этот беспредельщик в кожаных штанах легко набрал необходимые для регистрации в качестве кандидата 50 тысяч подписей). Среди прочего Славутич снялся в цикле «Белые ночи», которым Пряник отметил приснопамятное «зоолетие»: к сверхпафосной международной пиар-акции президента Путина он запечатлел (в белые ночи) серию оргий на фоне или даже непосредственно на всех главных питерских достопримечательностях. Включая Ростральные колонны, взобравшись на цоколь одной из которых, Славка засовывал свое, говорят, выдающееся (как все в этом человеке, включая пофигизм) достоинство в глубокую глотку какой-то блядищи — при полной безучастности «прикормленных», причем вроде даже за сущие копейки, ментов. Тогдашний заработок Славутича доходил до полутысячи баксов за качественную «кончину»; правда, не кончив вовсе, можно было остаться и совсем без гонорара.

Так что поступление на курсы операторов газифицированной котельной стало для Длинного практически компромиссом с системой. Свидетельством возрастного то ли конформизма, то ли увядания. Сейчас, в сезон, он вкалывал двое суток из трех по очереди в двух котельных — где вместе с ним в последнюю неделю, лишившись матраса у Шохи, вынужден был тусоваться и я. Здесь, например, Славутич кемарил на столе (естественно, никакими спальными местами помещение оборудовано не было — как и не имели права хозяева площадки заставлять одного кочегара дежурить целые сутки кряду), а я — на стащенных с разных концов котельной и выставленных в ряд фанерных стульях. По кирпичному сараю шлялись сквозняки, да и заснуть (не совсем бухому) при работающем, тем более на втором если режиме, котле было мудрено — но сейчас мне особо некуда было податься. (С другой стороны, когда-то я месяц прожил вообще в подвале — и ничего…) На меня, понятно, косо поглядывал механик Миша, Славкин начальник, заходящий иногда отлить себе для личных нужд солярки из бака для неиспользуемого резервного топлива, — ему мне пришлось проставить полтора литра краденой «Зеленой марки».

…Громыхало непрерывно — ну и гроза, — громыхало и лило, как из ведра, ливень был плотный, тяжелый, ледяной, я промок до нитки и продрог до костей, до костного мозга, но деться было некуда, даже шевелиться было нельзя, надо было лежать абсолютно неподвижно, сохраняя неудобную, невыносимо неудобную позу, изображая манекен, такой же, как те, что завалили меня, старые, битые, накиданные в этот кузов, грузно подскакивающие всей массой на выбоинах, мы все перлись и перлись куда-то по колдобинам, а потом кузов самосвала стал крениться и все содержимое поползло, поползло вниз, неудержимо, жутко, вместе со мной — в пустоту, в никуда, в какую-то черную смрадную пропасть, в канализационный отстойник, в шахту, куда уже сбросили тонны хлама и сотни трупов, и все это гнило там, и я туда летел, а навстречу мне поднималась плотная вонь, душащая, я не мог дышать, потому что в ноздри мне залили цементный раствор и он там застыл, и в мочевом пузыре тоже засох здоровый тяжкий ком, камень, его надо разбить, расколотить, в крошки, я бью по нему с размаху, бью и бью поролоновой кувалдой по этой харе, а он даже не замечает ничего, он разговаривает с кем-то, кого я, как ни странно, знаю, ни хрена себе, это же она, это действительно она, никогда бы не узнал, тысяча лет прошла, можно было бы и забыть, надо забыть, но такое не забудешь, как ни пытайся: как он лежит в полуметре от двери, лицом в пол, головой ко входу, чуть наискось, неловко подвернув руки, и широченная, почти черная лужа — уже засохшая, уже пятно, и щедрый, брызгчатый, обтекающий мазок на стене, на светлых выцветших обоях… Очень, очень много крови: кровавая глотка зомби, кровавая жатва, кроваво-красное, кровавый волшебник, кровавый кошмар, кровавый малыш Кори, кровавая мама, кровавые помпоны, кровь в ночи, кровь для Дракулы, кровь Дракулы, кровь из могилы мумии, кровь невинных, крокодил, Кронос, крысы, крысы: ночь ужаса, крысы-убийцы, кто убил Бэмби, Куджо, кукольник с семью сиквелами, кэндимен с двумя…

Я проснулся одновременно от холода, неудобного положения и какого-то шевеления поблизости. Повернул голову, отозвавшуюся на это толчком боли, — сонный Славка дергал желтый вентиль подачи газа, регулируя хотя и автоматический вроде, но раздолбанный котел, тихо матерясь и перебегая время от времени к ГРП. Я кое-как перевернулся на другой бок, пытаясь унять дрожь, — и понял, что от холода надулся мочевой пузырь. Откинул куртку, которой накрывался, спустил ноги, сел. Башка болела нехило. И жутко было даже подумать — выползать на двадцати-с-хреном-градусный мороз…

Наконец я поднялся, накинул куртку, подковылял к раковине, забившейся под синий водяной бак-ящик. Сморкнулся в нее, отразился каким-то монстром в грязноватом зеркале с отслаивающейся амальгамой. Нечетко так…

Ладно, с богом. Я запахнулся, налег на дверь — и нырнул в ледяную темень, античеловеческую, как заатмосферный вакуум. Бегом побежал по проходу, споткнувшись о лом и чуть не навернувшись. Можно было, конечно, не удаляться — но слева за углом имелся теплый сортир: оно того стоило.

Обстоятельно отлив, я погасил в туалете свет, открыл дверь и начал уже движение — бежать обратно — когда уловил звук. Я поставил ногу на порог и прислушался. Так и есть: кто-то скрипел снегом. По проходу. Славутич, подумал естественным образом я — и тут всхрапнула, скребя о порог, перекошенная дверь котельной.

Разумеется, ничего это не значило — мало ли зачем мог Длинный выскочить и вернуться. Но бежать никуда я не стал, а пошел к углу не спеша и стараясь особо не хрустеть. Выглянул за угол. Ничего. Двинул к котельной.

Я был в шагах семи-восьми от двери — когда та с хрипом открылась навстречу. Мы с выходящим замерли — вряд ли больше, чем на полторы секунды. Лица его я не видел — только освещенный сзади силуэт — и понял лишь, что передо мной не Славка.

Не могу сказать, кто из нас сорвался с места первым, а кто среагировал на это движение — скорее всего, мы втопили одновременно: я назад, он — за мной.

Вылетев из прохода, я рванул направо — бездумно, но точно (слева-то был тупик), потом вдоль боксов. ЭТОТ ухал и топотал, казалось, всего в шаге — вот-вот схватит; бежал он ненормально, неправдоподобно быстро — как профессиональный спортсмен, как преследователь в кошмаре… Я понял, что двор мне не пересечь, не успеть — и едва слева кончились боксы, я шарахнулся туда: наудачу — я даже не знал толком, что там находится, никогда специально не обращал внимания…

Там была еще какая-то площадка, чем-то заставленная (я несся на отдельно взятый грузовой прицеп), практически не освещенная… По плечу шваркнуло — ЭТОТ дотянулся — я вильнул в сторону, его рука сорвалась, не успев ухватить куртку. Я кинулся на землю, на снег — все так же рефлекторно — перекатился боком под прицеп, что-то больно задев коленкой. Сзади коротко выдохнули матом — ЭТОТ помешкал секунду и тоже упал на четвереньки. Я прополз на животе под днищем прицепа, приложившись впопыхах об него затылком… почувствовал, что меня схватили за ногу, освободил ее судорожным рывком, вскочил. ЭТОТ лез следом — был уже наполовину, по пояс, снаружи. Правой ногой я врезал ему в лицо. Я бил сильно, не жалея, тяжелым ботинком — но он тут же, ни мгновения не помедлив, втянулся обратно, я едва успел добавить каблуком куда-то по лбу, и то смазанно…

Я сразу побежал дальше — здесь был свет (фонарь над крыльцом черного хода в торце корпуса, примыкающего к высотному): виднелись глухие ворота нескольких боксов, глухая стена с грудой лома под ней, какой-то одноэтажный барак о полутора окошках, чернота за его углом… Я кинулся в эту черноту — и оказался в очередном заснеженном непроглядном тупике, упирающемся все в ту же высокую каменную стену. Отсюда деваться было уже совсем некуда. Позади молотили шаги, нагоняли.

В торце барака я разглядел только одно забитое фанерой низкое окно. Ударил изо всей силы локтем — раз, другой. Фанера отходила без особого сопротивления. Вышибив широкий лист, я схватился за подоконник, немедленно распоров ладонь о гвоздь, подтянулся, перевалился внутрь, рухнул в какой-то мусор. Тут темень была уже абсолютно непроглядная — я пошел вслепую, выставив руки. Под подошвами хрустело — судя по гулкости звука, помещение было немаленькое.

Раздался шум сзади — обернувшись, я уловил движение на фоне едва различимого окна: ЭТОТ лез ко мне. Я остановился, стараясь дышать потише. Он, спрыгнув на пол и отскочив от окна, замер тоже. Мы стояли, не шевелясь, прислушиваясь… долго… с полминуты… минуту… еще… Я был слишком на нервах, чтобы пытаться даже приблизительно определить время.

Долго.

Дыхание понемногу выравнивалось. Разгоралась распоротая ладонь — я тихонько слизывал кровь, которая все текла и текла. Глаза к темноте ни хрена не привыкали — никакой им здесь не находилось подмоги, даже самого минимального света… И стоял уличный мороз — я уже чувствовал, что меня начинает колотить. Не шевелиться было все труднее.

ЭТОТ находился между мной и окном. Он наверняка уверен был в том, что поймал меня. Он не спешил искать меня на ощупь, выдавая себя шумом шагов, — да и не надо было это ему. Он же понимал, что никуда мне отсюда не деться…

Холодно, черт.

…А что там Славка? Славка… Хрен он станет лезть на рожон, этот Славка, делать ему нечего… Кто ты ему?..

Время шло.

Шуметь было нельзя (хер еще знает, что у него там с собой; хоть фонарика нет, и то хорошо) — но стоять на одном месте я тоже уже не мог. Меня трясло, все потроха до единого вибрировали; даже зубы, казалось мне, лязгают так, что ему слышно — я в конце концов просунул между ними язык… А ЭТОМУ, уроду, что — не холодно?..

Ни звука не издает.

Кто из нас быстрее не выдержит?..

На его стороне хотя бы то преимущество, что я понятия не имею, припасено ли у него что-нибудь — но у меня-то по-любому ни хера нету… Похоже, выбор небольшой: либо я себя обнаружу (и он меня так или иначе достанет) — либо замерзну тут насмерть… На таком дубаке — дело недолгое…

Я медленно, с трудом сгибая ходящие ходуном выше коленей и неощутимые ниже их ноги, шатнувшись и чуть не завалившись, сел на корточки. Повел обеими бесчувственными руками по полу, по неопределимому хламу вокруг себя. Мелкие осколки какой-то плитки, куски пенопласта… Пальцы левой ткнулись в твердое, ледяное — железное… грязно-шершавое… округлое… цилиндрическое… диаметром сантиметра три-четыре… Труба какая-то… Я обхватил эту трубу ладонью (ее холод сквозь кожу и мясо вошел в кости и отдался до локтя), почувствовал тяжесть, попытался поднять. Она оказалась действительно тяжелой — видимо, довольно длинной — скребанула по цементному полу… Почти сразу мне почудился некий звук в темноте — с ЕГО стороны. Я застыл. Я мало что соображал, голова кружилась от холода, в кромешной темноте плавали цветные амебы. На слух тоже уже было мало надежды…

Но больше я ничего не слышал — и через некоторое время попробовал встать. Ноги не слушались. Ни в какую. Только попытки с четвертой я их распрямил — но потерял равновесие, едва не упал, шумно переступил…

Ничего.

Тогда я, уже не оценивая своих шансов и вообще практически не отдавая себе отчета, что творю, перехватил трубу обеими руками и пошел, хрустя, в сторону окна.

22

Питер, двумя днями позже

— …Слышь, я че: ноутбук не нужен?

— Какой ноутбук?

— Не знаю, вроде какой-то крутой. Не нулевый, но в порядке. И по лимонадной цене. Славутич продает.

— Славутич? Откуда у Славутича крутой ноутбук?

— По-моему… Ты этого Русела знаешь?..

— Русела? Который у Шохи, что ли, жил?

— Ну. По-моему, это его ноутбук. У него был классный ноутбук.

— А чего Славка его продает?

— А он, я слышал, пропал куда-то. Русел, в смысле. А комп, видать, у Славки остался.

— Просто взял и пропал?

— Ну, этот Русел он вообще стремный кекс, так что ничего особо странного…

Вдруг позвонил Знарок. И без особых предисловий спросил, знает ли она Руслана Никонова.

— Нет… — ответила Ксения после паузы.

Знарок в свою очередь помолчал и напомнил:

— Он Гордина знакомый.

— Ну так у Игоря знакомых было — пол-Москвы. И треть Питера. Думаешь, я всех их знала?

— Год назад они вдвоем были в Питере.

— Я помню, прошлой зимой он ездил туда несколько раз. По делам. Якобы… Но про этого Руслана… как ты говоришь?..

— Никонова.

— …я никогда не слышала. Или если вдруг слышала где-то, то абсолютно не помню.

— Тридцать — тридцать пять лет, средний рост, русые волосы. Странненький такой на вид. Вроде алкаша или нарика: одевается в обноски, нервничает без причины. Тик на лице.

— Н-нет… Таких я среди его знакомых точно не видела.

— Его все называли «Ник».

— Ник?

— Да. Как этого. С «Синефобии».

— Ну, знаешь, это еще ничего не значит. С чего ты взял, что это от настоящего прозвища, а действительно, например, — не от слова «никнэйм»? Тем более, мало ли у кого такая кликуха может быть — она ж вполне распространенная…

— Этот Никонов очень интересовался сатанистами в истории кино. Расспрашивал про них у твоего Смирнова. Незадолго перед тем, как его убили.

— Кого убили?..

— Смирнова.

— Как — убили?..

— Затылок проломили. Диском от штанги.

— Господи…

— Он один дома был, — Женька машинально водил тылом ладони по щеке — словно проверял, хорошо ли побрился. — Говорят, сам впустил убийцу. Вероятно, знал его… И мобильник его, Виталькин в смысле, не нашли. То есть, видимо, убийца забрал его. То есть, видимо, они созванивались…

Ксения только головой покачала. Пять дней назад… Она и не слыхала ничего. Впрочем, от кого бы она могла услышать? От Игоря…

— А эти, как их… биллинги телефонной компании — ну, по которым устанавливают время и адресатов мобильных звонков?

— Ну, подробностей, сама понимаешь, я не знаю — но, по-моему, никаких конкретных версий у них нет…

Ксения осторожно прижала пальцем правое веко. Страх, оказывается, был тут как тут — зябкий, липкий, аморфный. Она уже сомневалась, а не зря ли приехала в Питер.

— Слушай, — спросила, помедлив, — ты не знаешь о таком сайте «Синефобия.ру»?

— Нет. Что это такое?

— Киноманский сайт. Они там на форуме в конспирологию играют. Вроде вся история кино — сплошной заговор. Тайные общества, сатанисты, маньяки, всякий такой бред… Ну, как в Интернете — все анонимно действуют… но у меня было впечатление, что один из пользователей — это Виталька. Он же тоже синефил видный был…

— Маньяки? — переспросил Женька.

— Да… — Ксения подняла глаза.

Он качнул головой — как бы нерешительно:

— Я такую фигню слышал… за достоверность, сама понимаешь, не ручаюсь…

Ксения смотрела на него.

— Говорят, что когда его нашли… Виталика… на столе его рабочем лежала куча свежих распечаток — про одного маньяка.

— Какого?

— Был такой серийник знаменитый в Америке… в шестидесятых, что ли… по прозвищу Зодиак.

— Он — не связан с кино?

— Кто?

— Серийник этот?

— Не знаю…

— Зодиак, — повторила Ксения, пытаясь понять, о чем ей это слово вдруг напомнило. — Зодиак…

— А что такое?

— Да нет… Ничего…

Флэшбек. Афины, Пирей, август 2004-го

— …Это страшно интересный сюжет из истории криминалистики. — Игорь скалился радостно, словно автором сюжета был сам. — Тем более что в данном случае маньяк так и остался непойманным. И даже неидентифицированным… (Гордость по поводу последнего факта). При том, что полиция располагала показаниями выживших жертв нападений, фотороботом, отпечатками пальцев и десятками писем, которые убийца много лет подряд слал в газеты. И нельзя сказать, что копы плохо работали — расследование велось годами, было предпринято громадное количество следственных действий. Один за другим появлялись подозреваемые, улики против некоторых были достаточно весомы и многочисленны, но — почти мистическим образом — всегда косвенные. Некоторых «кандидатов в Зодиаки» держали под подозрением десятилетиями, до появления новых методик идентификации — анализа на ДНК, например; но когда методики появлялись, анализы давали сплошь отрицательные результаты…

Ксения смотрела на него с каким-то материнским умилением, которое ощущала всякий раз, когда Игорь принимался за свое любимое. Начинал говорить — более того: рассказывать. Всякому сразу видно было, какое удовольствие это ему доставляет: то, что он все знает, то, что он так здорово излагает, то, что рассказывает он действительно интересные вещи, то, что его слушают — слушают пусть и снисходительно, но все равно не без восхищения… И совершенно невозможно было этим удовольствием не заразиться.

Они встретились глазами, Игорь ухмыльнулся и она не удержалась — расплылась в ответ. Отвела глаза. Он тут же посерьезнел (нарочито), пригубил «узовки» и сам опустил взгляд — на экран:

— Согласно канонической версии, первое убийство Зодиака было совершено 20 декабря 1968-го у озера Герман-роуд в 35 километрах от Сан-Франциско. 19-летний колледжбой со своей 17-летней герлфренд поздно вечером припарковались на уединенной стоянке и перебрались на заднее сиденье «рамблера». Почти сразу некто, наверняка уже раньше сидевший на этой же парковке в собственной тачке, принялся садить через заднее стекло их машины из ружья 22-го калибра. Третьим выстрелом он разнес затылок парня, распахнув дверцу, выволок его на землю, убедился, что тот не жилец, — и пальнул в спину девице, выбравшейся через противоположную дверцу и пустившейся наутек. Та упала ничком, убийца приблизился к ней и еще четырежды выстрелил в упор…

В ноутбук он поглядывал совсем бегло, чуть касаясь пальцем клавиши прокрутки — явно только чтоб сверить детали: саму историю он уже помнил практически наизусть. Он ее, впрочем, знал давно (как и тучу подобных) — а сейчас литературно оформлял для какого-то распальцованного глянцевого издания. Как это вечно бывало: по несобранности своей не успел развязаться с делами до отъезда — и теперь вот работал между стадионами, пляжами и кабаками, готовясь отправить байку в Москву «мылом».

— Через полгода, 5 июля 1969-го, совсем неподалеку, на площадке перед гольф-клубом в городке Валледжио, тоже под ночь остановились на машине 22-летняя Дарлин Феррин с 19-летним Майклом Мэгоу. За ними на стоянку въехал коричневый «фалькон» с потушенными огнями. Майкл показал на него девушке, та отмахнулась: «O, never mind!» «Фалькон» внезапно уехал, но почти сразу вернулся, его водитель, выйдя, ослепил молодых людей фонарем и выстрелил из 9-миллиметрового пистолета в открытое окно передней двери со стороны пассажира. Первая пуля, попавшая Майклу в шею, отбросила его назад, вторая угодила в колено; следующие пять достались Дарлин. Всунувшись в салон через дверцу, убийца посадил девушку вертикально, назвав ее дружеским прозвищем «Ди», отошел, но когда раненый Майкл закричал, вернулся и выстрелил еще по разу в каждого. Обе жертвы к моменту приезда полиции были в сознании, но Дарлин, явно знавшая убийцу, смогла только просипеть: «я… мой…», потеряла сознание и умерла в «скорой». Майкл остался жив. Полиция искала неизвестного, по свидетельству многочисленных знакомых Феррин, давно преследовавшего девушку, и даже задержала некоего ее настырного ухажера — но у того оказалось неопровержимое алиби…

— У тебя мелочь есть? — вяло спросила Ксения.

Игорь хмыкнул и отсыпал монет мелкому пацану, орущему (как бы поющему) под аккордеон пожилого усатого грека, шляющегося туда-сюда вдоль оградки открытого кабака.

— 31-го июля две выходившие в Сан-Франциско и одна издаваемая в Валледжио газета получили по письму. Все три послания состояли из примерно идентичной текстовой части, где отправитель признавался в обоих нападениях, и зашифрованной — эти различались. Пятью днями позже в сан-францисскую газету пришло еще одно письмо того же автора, подписанное «ZODIAC». Имелся и рисунок — крестообразно перечеркнутый круг: это схематическое изображение оптического прицела появилось уже в первых письмах и будет повторяться на всех последующих. Что до шифра, то его буквально через неделю по собственному почину разгадал учитель математики, криптограф-любитель: «Я люблю убивать людей, потому что в этом так много забавы, это большая забава, чем дикая игра…» и тэ дэ…

«Anek Lines». «Hellas Flying Dolphin». «Minoan Lines». Сколько их тут — одних только паромных линий?.. «Blue Star Ferries». «CA Ferries»… Кажется, Игорь же и говорил, что у Греции — самый большой пассажирский флот в мире… Суда на подводных крыльях. Гигантский круизник «Millennium». Что-то, судя по расцветке и номеру на борту, вообще военное, но на палубе вместо вооружения — скамейки под навесом (вполне по-гречески: какие из них вояки… вот покататься без дела по ультрамариновому своему морю — это да…).

— 27 сентября того же 1969-го двое студентов устроили пикник на мысе, вдававшемся в озеро, что в ста километрах от Фриско. Днем на озере было много пляжников, но к вечеру Сесилия Шепард и Брайан Хартнелл остались одни. В сумерках к ним подошел мужчина среднего роста плотного телосложения в больших очках и темной одежде с милитарным уклоном. Приблизившись метров на десять, спрятался за ствол дуба, из-за которого вышел в надвинутом капюшоне и с пистолетом в руках. Пришедший потребовал у молодых людей деньги и ключи от машины, которые тут же получил. Вынул веревку, связал обоих и приказал лечь лицом в землю. А потом извлек из ножен на поясе длинный клинок — которым нанес Брайану шесть беспорядочных ударов, а Сесилии десять. Тем не менее девушка прожила еще двое суток, а парень и вовсе вылечился. Кстати, ключи и деньги убийца тут же выбросил, а на двери белого «фольксвагена» Хартнелла черным маркером вывел даты своих преступлений…

Вдоль причалов хиляли моряки в белой форме, влачились туристы с рюкзаками-баулами. До воды было рукой подать. Прямо к их кабаку кормовым люком швартовался «дельфиновский» скоростной катамаран.

— 11 октября 1969-го таксист из Сан-Франциско Пол Ли Стайн отвозил очередного пассажира. По прибытии на место пассажир вытащил пистолет и выстрелил таксисту в голову. Это убийство было настолько не похоже на предыдущие «зодиаковы», что никто и не подумал относить его к серии — до тех пор, пока три дня спустя в сан-францисскую «Кроникл» не пришло новое письмо от маньяка с вложенным в конверт окровавленным лоскутом рубашки Стайна. Еще через неделю Зодиак позвонил в полицию города Окленд и потребовал вызвать в прямой эфир тамошнего телеканала адвоката Мела Белли, с которым он хотел пообщаться по телефону. За два с половиной часа эфира один и тот же абонент — причем явно не тот, что требовал Белли в эфир, — позвонил в студию тридцать пять раз. Ни один из бессмысленных диалогов не продлился дольше полутора минут. Полиция быстро установила, что звонят из психиатрической лечебницы в калифорнийском городе Напа и определила, кто звонит, — но как этот тихий сумасшедший мог быть связан с «Зодиаком», так и не поняла. В ноябре в самом длинном своем — шестистраничном — письме маньяк обещал взорвать школьный автобус. 22 марта следующего года на калифорнийском шоссе некто обманом усадил в свою машину 23-летнюю Кетлин Джонс с грудным ребенком, принялся колесить по пустым проселкам и пообещал убить пассажирку. Той удалось выскочить из машины и добраться до полицейского участка — где она сразу ткнула в плакат «WANTED» с фотороботом Зодиака. Машину же Джонс, из которой маньяк ее выманил, через некоторое время нашли сожженной. В июле 1970-го Зодиак в очередном из своих писем в газету признался в похищении Кетлин…

— Евсеевы идут, — сказала смотревшая вдоль набережной Ксения.

— Ну наконец-то, — Игорь глянул на часы. — Сколько мы тут сидим…

Борька со Светкой в толпе выделялись: не одеждой, конечно (майки-шорты-шлепанцы, как у всех), не физиономическим типажом (благо оба чернявые) — выражением лиц. И хотя вроде не было на лицах этих никакого снобского высокомерия, тем более столь характерного для «наших» недовольства всем на свете… — а вот с первого взгляда понятно, что перед тобой не кто-нибудь, а зампредправления московского банка с крупной пиарщицей от шоу-бизза, приехавшие на самое актуальное мировое событие сезона.

Олимпиада… Насколько, казалось бы, Ксении всегда по барабану был любой спорт — ан тоже явилась. Ибо ПРЕСТИЖНО! И люди твоего круга — сейчас здесь. Изволь соответствовать… Гордин, правда, поехал в Афины и ее позвал не столько понтов ради, сколько благодаря какому-то косвенному блату в Олимпийском комитете (вот, блин, широта круга знакомств!) — но ведь поехал же. Оба поехали — несмотря на дикое столпотворение…

— Письма в редакции за подписью «Зодиак» — с большими перерывами — приходили аж до апреля 1978-го, — продолжал Игорь. — Правда, апрельское письмо после множества экспертиз признали тщательной подделкой — а предыдущее было датировано июлем 1974-го. Характерно, что в этих невнятных (автор страдал дислексией) «малявах» маньяк вел подсчет своих жертв — и насчитал их к 1974-му уже почти четыре десятка! Хотя полиция по-прежнему числила последним из убитых Зодиаком Пола Стайна. Разумеется, цифры из писем могли быть пустой похвальбой. Но действительно странным казалось, что, не будучи ни пойманным, ни мертвым, серийник прекратил убивать — история криминалистики почти не знает таких примеров. Соответственно, и тогда, и позже предпринимались многочисленные более-менее убедительные попытки приписать Зодиаку другие убийства — например, оставшуюся нераскрытой серию «душегуба из Санта-Розы», в рамках которой в 1972–1975 годах были зверски убиты 14 девочек и девушек…

Они обменялись приветственными жестами с приблизившимися Евсеевыми.

— В августе 1969-го в той же Калифорнии банда Чарльза Мэнсона совершила свои знаменитые убийства. В ходе следствия стали тщательнейшим образом проверять всех членов коммуны на предмет возможной причастности к нераскрытым преступлениям — и на одного из них, некоего Брюса Дэвиса, пало серьезное подозрение, что «Зодиак» — это он. Подозрение не подтвердилось. Точно так же и позднее не удалось ничего инкриминировать еще нескольким людям, считавшимся чрезвычайно «перспективными» подозреваемыми по делу. Хотя местами совпадения были почти невероятные — но ничьи отпечатки так и не совпали с давно имевшимися у полиции и ФБР «зодиаковскими» пальчиками…

Ксения хотела спросить, связан ли этот Зодиак тоже с кино (чего б иначе Игорь им заинтересовался?) — но тут подошли Борька со Светкой, Гордин выключил лаптоп, они расплатились, встали и в этот день уже не вспоминали ни о каких маньяках.

23

Связавшись со своими в Москве, Знарок узнал, что там Руслан Никонов и правда был, и даже успел отметиться. В начале ноября задержали банду, занимавшуюся автоподставами, — все приезжие: несколько хохлов, один азербайджанец, один из Казани. Все молодые — от 20-ти до 30-ти, Работали на Ленинградском, на Кутузовском, на МКАД — по классической схеме: на дорогой машине, «мерине» или «бэмке», догоняли лоха, заставляли остановиться и принимались орать, что водитель, гад, их помял. Показывая при этом на свое битое переднее левое крыло. Кто-нибудь из них еще как правило орал к тому же, что он — сын прокурора Москвы, племянник замминистра внутренних дел и т. п. Другой тем временем — пока водила отвлекался на препирательства — втихаря зашкуривал ему заднее крыло, в которое потом лоха тыкали: во, смотри, как ты ни при чем?! Далее ребята демонстративно звонили якобы в страховую компанию, передавали водиле телефон — сам убедись — и тот выслушивал «страхового агента», доходчиво разъяснявшего, что раз участники ДТП покинули место аварии, ОСАГО не действует. Сыночек/племянничек рвал тельняшку на груди и требовал за ремонт крутой тачки штук эдак десять баксов. Деморализованный лох лепетал, что с собой у него столько нету. «А сколько есть?» — осведомлялись у него, и тот был рад отделаться хотя бы содержимым лопатника. Если жертва попадалась не впечатлительная и сама принималась звонить в ГИБДД, ребята быстро сматывались. Однажды смотаться не успели.

Те, кого повязали на месте, сдали того, кому они звонили, — «страхового агента». Но его ментам поймать не удалось. По словам подельников, звали его Русланом Никоновым, был он тоже не москвич и, по всей видимости, не россиянин (сам говорил, что с Украины, опять же), и словесный его портрет совпадал с нарисованным Гродниковым. Правда, проработал «Никон» с ними недолго — только пару месяцев…

Хотя все худо-бедно сходилось, удовлетворения Знарок не испытывал. Представить себе этого Ника-Никонова у майора не получалось никак. Совместить то, что он читал на «Синефобии», слышал от Гродникова, Шохина, от москвичей.

Он и сам, конечно, понимал: тот Русел, с которым общались все опрошенные им питерцы, — панк, бомжеватый неврастеник с видным невооруженным глазом «прибабахом» — не мог быть Ником с «Синефобии» (что Гродников только подтвердил). Но именно Ник выложил на форуме развернутые комментарии на темы, по которым за несколько дней до того — причем каждый раз! — Русел консультировался поочередно со Смирновым и Марковым. И это, конечно, не могло быть случайным совпадением.

Его кто-то последовательно подставлял — Русела. «Ник» с форума. Эрудит хренов.

…Собственно, тут и двух вариантов не было — кто.

Ксения поставила на стол кружку, врубила Ленкин комп, уселась… поморщилась — сверху опять раздавалось. То есть почему «опять» — там орали всегда. Практически круглосуточно. И ежедневно. Если не сами хозяева, то телевизор, если не телевизор, то музыкальный центр, причем вопили, надрывались, включенные на полную громкость. И добро б какая глухая старуха там засела — ничего подобного. Молодое семейство. С двумя малолетними детьми. Ксения ни разу еще не видела никого из этой семейки Аддамс, но прекрасно знала уже и ее состав, и примерный возраст членов, и характер их взаимоотношений. Ибо жили они громко, самоутверждаясь в каждом звуке, и торжествующей этой жизнедеятельности не помеха были ни тощее перекрытие советской девятиэтажки., ни слой «евроремонтного» регипса.

Безусловно, это один из главных видовых признаков ЖЛОБА — он всегда орет. В любых обстоятельствах, в любое время суток и в любом настроении. В плохом он ревет матом на домашних, колотит посуду и мебель, в хорошем — утробно гогочет и для пущего веселья выкручивает на максимум колхозную попсу. Его жена надсаживается в телефон: «А я ему говорю: да ты, сука, у меня ваще га-авно-о-о жрать будешь!.. Не, ну ты представляешь, блядь какая!» Его обделенные чем-то дети верещат в надежде развалить панельный курятник акустическим ударом, а когда номер не проходит, пытаются продолбить пол, десятками минут прыгая с ультразвуковым визгом на одном месте. Телеящик у него горланит с раннего утра до полуночи без единого перерыва, причем так, что Ксения не напрягаясь разбирает, каким именно хитом испражняется в данный момент МузТВ, какую тему обсуждают на очередном «семейном» ток-шоу или от какого сортирного перла покатывается аудитория Петросяна.

Она думала о Ленке. Главном бухгалтере процветающей помаленьку фирмы, вполне богатой бабе, вбухавшей хренову тучу денег в ремонт и превратившей дрянной совдеповский трехкомнатный скворечник в без малого дизайнерский шедевр… Обо всех прекрасно одетых, презрительно-самовлюбленных «миддл-» и «аппер-миддл-классовых» дядях и тетях, заботливейшим образом обустроивших собственную жилплощадь, — но по каким-то причинам не потянувших переселение в центровые доходные дома начала века со стенами полуметровой толщины… Да вообще — о тщете любых потуг убедить себя, что ты не принадлежишь этой стране. Что ты вне, выше, абсолютно отдельно от ее визгливо-матерного, хрипло-бухого, угарно-блатного, безмозглого, непримиримого и беспощадного биоценоза…

Еще с незапамятных пор Ксения все не могла понять до конца — почему наши богатые выглядят и ведут себя невменяемыми отморозками. Откуда эта их паническая, судорожная замкнутость в своем кругу общения и представлений, патологическая зацикленность на выморочных символах и стандартах социального статуса. Слабоумная способность по поводу и без повода бубнить «элитный» и «эксклюзивный», скрупулезно подсчитывать количество звезд — вся эта помешанность на градациях престижа… Ей виделось тут самодовольство выскочек, преувеличенное высокомерие нуворишей, истерические попытки полностью порвать с породившей их средой, доказать себе собственную инакость.

Но со временем она стала подозревать, что дело серьезней, что причина — далеко не только в имущественном расслоении и примитивных понтах. Что за всем этим стоит беспомощное стремление к упорядочению некой зоны вокруг себя — квартиры, в которой можно запереться, машины, позволяющей преодолевать неорганизованное пространство без контакта с ним, «элитного» дорогущего кабака с фейс-кодом-дресс-контролем куда не просочится снаружи вирус распада… Желание уберечься от повсеместного нашего хаоса. Выгородить участки предсказуемости. Обустроить хоть какие-то фрагменты реальности («ЕВРОремонтные» — нерусские! — квартиру с офисом, клуб, ресторан) и функционировать только в их границах и в узком кругу подобных тебе, тщательно делая вид перед ними и самим собой, что все прочее, все, что «по ту сторону», если и существует, то к тебе не имеет никакого отношения и никогда тебя не коснется.

Это — элементарный механизм психологической защиты. Потому что нормально существовать в условиях тотальной агрессии со всех сторон и принципиальной непредсказуемости окружающего — невозможно. Но Россия — это ведь именно пространство хаоса (как ни объясняй это обстоятельство и какие выводы из него ни делай). Всегда была им.

…Ксения начинала даже думать, что так в этой стране вели себя все «элиты» — независимо от того, когда по какому принципу они формировались: по сословному, имущественному или образовательному. Что и строительство Петербурга, и французский язык в качестве родного для русских дворян, и комплексы так называемой интеллигенции перед так называемым народом, и снобская англомания какого-нибудь кадета Набокова… и изгойство ребенка-очкарика в «пацанском» классе, и британские поместья, оптом скупаемые русскими миллиардерами, — все это на самом деле симптомы одного и того же: ужаса перед собственной страной всех ее жителей, кто по той или иной причине от нее дистанцировался. Попытки, или желание, или дискомфорт от невозможности превратить психологическую дистанцию в фактическую…

Попытки, конечно, — изначально обреченные.

Ксения подняла голову. В двух метрах над ней не убывала энтропия. Там шумели, визжали, топотали, дрались, совокуплялись джунгли. Они не атаковали Ксению, не глумились над ней — они просто были: самодостаточные, индифферентные, безразлично-агрессивные. Готовые в любой неудачный для Ксении момент сожрать — но не от враждебности, а оттого, что существование их изначально строится на поедании всех всеми. Они продолжались за стеклопакетом — ржавели раскуроченными качелями, гнили поломанными скамейками, копались в мусорных контейнерах, разражались через неравные промежутки на весь двор безнадежным и словно безадресным «Э!», хиляли, прихлебывая пиво, прайдами по четверо… Вот сидишь ты — небедная, успешная, профессионально востребованная москвичка… звезда, на хрен, ТиВи… в свежеотремонтированной вылизанной квартире… А хаос, распад, бред — вот он. Вопит над головой, топчется у подъезда, провожая тебя недобро-заинтересованными взглядами. Ты выходишь — и видишь, что твоя дорогая машина угнана. Или ты садишься в нее — и через десять минут энтропия в красном лице жирного гаишника тормозит тебя и разводит на бабло, и не дай бог с ней повздорить всерьез… И так далее. Далее везде.

Иллюзия столь же распространенная, сколь жалкая — что защититься можно деньгами. Во-первых, и сами по себе они далеко не от всего защитят, а во-вторых, непредсказуемость этой страны в любую секунду пустит тебя по миру — и правильно здесь испокон веку советовали ни от чего не зарекаться…

Единственный способ — не думать (это вообще универсальное средство). От страха это не избавит, понятно, — опасность ты будешь если не оценивать мозгами, то задницей-то чуять по-любому… Но это поможет не останавливаться. Задумаешься о смысле и целесообразности бега — все, хана. Не думай. Не думай. Беги. Делай любую херню, хватай бабки, ломись вперед. Нет никаких смыслов, неважно, стоит ли цель усилий. Процесс самодостаточен.

Поэтому Ксения оборвала себя, перестала думать, хлебнула кофе и, так как делать даже обычную свою херню сейчас была совершенно не в настроении, кликнула Интернет. Стерла адрес стартовой странички, и в освободившейся строке настучала: Cinephobia.ru.

http://murders.kulichki.ru/Z0DIAC_text_15.html

Загадочные преступления прошлого. Архив.

Зодиак: история убийцы-графомана. Приложение № 15. Перевод письма, полученного редакцией газеты «Кроникл» (Сан-Франциско) 19 января 1974 г.

«Я посмотрел и подумал, что „Экзорцист“ был лучшей сатирической комедией, что я когда-либо видел. Вслушайтесь, вам послышится: он погружает себя в волну, как погружает в могилу самоубийство…»

Ксения механически массировала веко. «Экзорцист», «Изгоняющий дьявола» он же… Ну да, они его тут уже подробно обсуждали. С точки зрения прикладной демонологии. Она кликнула «Назад» и вернулась к сообщению на форуме «Синефобии».

Задачка твоя, любезный жмур, — вовсе плевая. Во-первых, то, что братьям по разуму следовало бы знать самим, коль скоро мы тут такие все спецы по киноманьякам: история Зодиака вдохновляла сценаристов «Грязного Гарри». «Dirty Harry» Дона Сигела 1971 года — примечание для залетных игнорамусов — есть первый фильм про одного из главных экшн-героев 70-х и одного из главных персонажей Клинта Иствуда, как раз и произведшего актера в суперстары, — «Грязного» (т. е. действующего сплошь и рядом незаконными методами, но оченно эффективно) Гарри Каллахана, сан-францисского «крутого» копа. Крутого настолько, что некая критикесса Полин Кейл даже обозвала фильм «фашистским». Так вот, Гарри ловит как раз серийника, частичным прототипом которого послужил Зодиак…

Писал The Other. То ли фанат одноименного фильма с Николь Кидман, то ли какой-нибудь азер, лицо нерусской национальности. Тоже из самых активных «синефобов» последнего месяца (регистрация Jan, адрес «Дом Эшеров», сообщений 54). Отвечая на вопрос Dead Man’а (январский, адрес не указан, сообщений 13). По поводу того, как связан с кино легендарный Зодиак, непойманный серийник. На вопрос, заданный СЕГОДНЯ. Четыре часа назад.

…Во-вторых, в том же 1971-м некто Том Хэнсон снял хоррор, который так и называется: «The Zodiac Killer». Короткометражка Гэри Элленберга 1995-го «No Quater» — абсурдистский стеб (про борьбу героя по имени Сизиф с парковочными талонами), один из персонажей коего — убийца Зодиак. Телеманьячник Майкла Паттинсона 1996-го «The Limbic Region» про сан-францисского копа, помешанного на поимке действующего более 20-ти лет серийника. Некий телесериал 1999-го «Ultimate 10». Документалка 1999-го «Case Reopened: The Zodiac with Lawrence Block». Прошлогодний триллерок Александра Балкли, называющийся просто — «The Zodiac», с Марти Линдсеем в роли убивца. Ну и до кучи новый титанический проект великого и ужасного Дэвида Финчера — далекий еще, по-моему, от завершения. Мало тебе? Это что касаемо того, что про него, душку, сняли и снимают. А насчет того, что смотрел он сам, — слово виновнику торжества…

Ксения кликнула вторую из присланных Other’ом ссылок.

Зодиак: история убийцы-графомана. Приложение № 17. Перевод письма, полученного редакцией газеты «Кроникл» (Сан-Франциско) 8 мая 1974 г.

«Господа, я хотел бы выразить мой испуг относительно вашего убогого вкуса + недостатка сочувствия к публике, что продемонстрировал ваш анонс кинофильма „Badlands“, показала реклама: в 1959 г. большинство людей убивало время, а Китти + Холли убивали людей…»

«imdb.com» — тут же набрала она.

Search the IMDb. Titles. Badlands.

Badlands (1973). Directed by Terrence Malick. Writing credits Terrence Malick.

Genre: Crime/Thriller/Drama

Tagline: In 1959 a lot of people were killing time. Kit and Holly were killing people.

Plot Outline: Dramatization of the Starkweather-Fugate killing spree of the 1950’s, in witch a teenage girl and her twenty-something boyfriend slaughtered her entire family and several others in the Dakota badlands…

«Назад». «Назад». Ксения раз в третий перечитывала по очереди вопрос «Мертвеца» и ответ «Азера», уже не вникая в смысл.

До сегодняшнего дня Зодиак на «Синефобии» не поминался ни разу. До того самого дня, когда она, встретившись накануне с Женькой и услышав от него про, видимо, последние сетевые розыски Витальки, зашла на сайт, собираясь зарегистрироваться на форуме (без энтузиазма придумывая себе логин: какая-нибудь Bride of Chucky?) — чтобы спросить у тамошних эрудитов про киношные «завязки» Зодиака… И в ПОСЛЕДНЕМ по времени сообщении прочла обстоятельный ответ на еще не заданный ею вопрос. То есть заданный — другим.

Опять — совпадение?..

Нет, Ксения вполне верила в совпадения сколь угодно случайные, — но ей все меньше нравились совпадения на данном конкретном форуме. Тем более — совпадения с ее собственными намерениями.

Dead Man. Dead Man… А тут что: просто любовь к Джармушу — или тоже какой-то намек?..

Приложение № 19. Перевод письма, полученного редакцией газеты «Кроникл» (Сан-Франциско) 26 апреля 1978 г.

«Дорогой редактор. Это говорит Зодиак. Я вернулся к вам. Скажите всем, что я здесь, я всегда был здесь… Я ожидаю хорошего фильма обо мне. Кто же будет платить мне (гонорар — прим. murder’s site)? Я теперь управляю всеми вещами. Искренне ваш (перечеркнутый круг)…»

24

Москва

— А дальше еще интереснее, — Денис поставил кружку, следя, как пена сползает по ее стенке. — Этот Шалимов — фигура все-таки довольно известная и вообще тип пробивной; короче, какой-то шум поднялся. Несколько статей в разных газетах вышло — не только ведь я об этом написал… Ну, начала проверку прокуратура. А там же в чем главный прикол: тела-то больше нет, пепел один. — Он криво хмыкнул, глядя на Вадима. — Все, никаких концов. Большая часть документов куда-то срочно потерялась. Эта баба, которая бывшая жена «живого трупа», естественно, твердит, что ничего не знает, что кремировала закрытый гроб. Там же, в крематории, как — обычно гроб с телом выставляют для прощания, потом он уезжает в люк и на тележке специальной загоняется в печку. А тут одни кости, по сути, в него клали (якобы) — и что там реально сожгли, она, мол, понятия не имеет…

Вадим вдруг вспомнил крематорий, в котором сам был много лет назад. Вспомнил потерянно торчащий на возвышении гроб, и как злобная мордатая бабища зычно, вокзальным тоном осведомлялась: «Родственники, прощаться будете?» И как она же потом обходила гроб с плотницким ящиком в руках, оглушительно загоняя гвозди в крышку. Подрагивая, домовина уползла вниз… «Смерть — загадка, похороны — таинство», — пришел Вадиму на ум эпиграф к кинговскому «Кладбищу домашних животных». То, что он наблюдал, никакое таинство не напоминало — напоминало утилизацию.

Он тогда подумал, как все-таки мало в России оказывается уважения смерти. Потому ли, что никакому отдельно взятому человеческому существованию тут никогда не уделялось особенного внимания, и пренебрежение к мертвым — просто продолжение пренебрежения к живым? Или в подчеркнуто неряшливом отношении к моргам, похоронам и кладбищам реализуется некое массовое подсознательное отторжение самой идеи смертности — которая слишком уж актуальна здесь: для всех и всегда?..

— …Ну, тряхнули всех работников морга, Митинского крематория. И кто-то из них вспомнил про один интересный труп, явно криминальный. С простреленной грудной клеткой и следами пыток. Прикинь?.. Проверяют по картотеке, по регистрационному журналу, поднимают уголовные дела — нигде ничего подобного…

— Так это его кремировали?

— Наверное, — Денис пожал плечами. — Понимаешь, сейчас действительно ничего невозможно доказать. Документов-то нет!

— Ну, а кто он был — который со следами пыток?

— Да хрен его знает. Якобы мужик какой-то молодой. И если правда то, что он вспомнил, санитар этот… санитар, кажется, там был… в общем, он говорил, поглумились над неизвестным этим еще как-то хитро. Глазное яблоко разрезали, кисть отрубили…

— Весело… — мотнул головой Вадим. — «Андалузского пса» насмотрелись, что ли?

— Чего насмотрелись?

— Ну, знаешь — фильм Бунюэля классический. Начинается с того, что там глаз бритвой режут…

— Маньяки-киноманы?.. — Денис мрачно оскалился. — Ритуальное убийство? Че, тоже неплохо…

Питер

Ксения стянула с правой руки перчатку, торопливо ткнула кнопки кодового замка, с усилием потянула на себя железную дверь. Откинула капюшон, постучала подошвами о решетку в «предбаннике», сбивая снег.

Лифт прет, прет, прет с самого верха — бесконе-е-ечно… Икает, прибыв. Пауза — двери не открываются. Ксения успевает представить: вот сейчас они наконец расползутся — а оттуда…

Она по привычке играла с собой в эту игру — хотя понимала, конечно, что игра не совсем здоровая.

Двери разъезжаются… Она оглядывается на пустой облупленный подъезд, на непроглядный черный проем «колясочной». Шагает внутрь, быстро жмет кнопку. Долго ждет, пока нехотя, с вихлянием сомкнутся створки.

Переводит дух.

…Да что все-таки происходит? Кому от меня что понадобилось?

Кому-кому… Типа не понятно.

После вчерашнего ее дебюта на форуме «Синефобии» (такого эффектного!) она, естественно, не сомневалась, что вся эта история с Зодиаком затевалась ради нее — персонально. Ее там ждали, ее мигом опознали — и поприветствовали. Чрезвычайно интимно. Так, что она сутки спустя, вспоминая, передергивается невольно…

Он ведь даже не маскируется… Наоборот. Сволочь…

Ну что ж, напугать меня у него вышло…

Створки лифта расползлись. Ксения вышла, расстегивая сумку, опустила глаза, ища ключи… Лампочка горела только пролетом ниже, сверху была кромешная темень — и того, кто стоял там на ступеньках, Ксения не заметила. Она лишь уловила периферийным зрением некое движение справа над собой, рефлекторно отшатнулась… и сразу же перестала видеть, дышать и чувствовать что-либо, кроме яростного, невыносимого жжения, окатившего глаза, лицо, слизистую рта и носа, хлынувшего в носоглотку. Она зажмурилась и почти уже бешено закашлялась — но горло сдавило так, что она не могла протолкнуть воздух ни внутрь, ни наружу. Ее повело бесконтрольно, неконтролируемая какая-то паническая мысль шарахнулась в мозгу — и Ксения вывалилась из реальности.

Вчера

BRIDE OF CHUCKY: Вот я все не верила в мистику — а зря. Читала я вас, ребята, читала — и вдруг подумала, что один-то сюжет, явно имеющий отношение к ТИК, вы пропустили. И вот только собираюсь рассказать вам про Зодиака, захожу на форум — а тут о нем уже галдеж стоит. Полтора месяца никто не заикался — а тут в один день сразу двое его вспоминают. Мистика! Слушай, брат Мертвяк, это ведь не случайно, это ведь ворожит кто-то. Ну-ка: с чего вдруг именно сегодня тебе на ум пришел Зодиак? Надо разобраться, не находишь?

DEAD MAN: Что я вижу! Никак девушка у нас в компании появилась! Вот здорово-то, а! А то мне, матерому сексуальному маньяку, так не хватало женского общества. Некого попугать, не за кем поохотиться темным вечером… Некого подстеречь в пустом подъезде… стукнуть аккуратненько, или прыснуть чем… Отволочь в фургон (как тот, на котором возил девиц Буххало Билл — я как фанат специально подобрал себе такую машинку), отвезти в мое логово, оборудованное, разумеется, спецом под изуверские забавы (как в «Клетке» примерно)…

И что же я буду делать, когда новая знакомая, прекрасная моя сетевая собеседница, дрожащая и беззащитная, окажется целиком во власти безжалостного извращенца — да не в виртуальности, наяву?.. Какие дикие фантазии я воплощу в реал? О, тут главное не торопиться, подойти к делу ответственно. Не погорячиться главное — а то выйдет, как всегда, кровавая размазня, а не послание человечеству а-ля «Семь». Но я ж не Кожаное какое-нибудь Яйцо с «Дружбой» наперевес — расчленил, раскромсал, а там хоть трава не расти. Не-ет, мы же тут с вами все интеллектуалы, синефилы (фобы) — так что не просто умерщвлением плоти мы займемся, а интертекстуальной, сами понимаете, цитацией. Как в «Имитаторе», скажем. Только там пацан настоящих маньяков имитировал — а я лучше буду цитировать напропалую любимое свое кино.

Но что же мне процитировать — вот вопрос. Пускаться ли в сложную интеллектуальную игру, постмодернистскую каббалистику? Или поддаться настроению — и воспроизвести по наитию что-нибудь ностальгическое? Прислушаемся к себе: к чему сегодня вечером лежит у нас душа? Какие кровавые сцены встают перед глазами?

Не знаю, к чему бы (к дождю, не иначе… ага, в феврале), но вспомнилась мне, знаете ли, вдруг «Травма». Да не Дарио Ардженто «Травма» 1993-го, где электролобзиком головы спиливали, а «Trauma» 2004-го с Колином Фертом. Помните, как он в конце, прежде чем девицу мочкануть, паучка ей в рот засовывает?.. Если кто не смотрел: там героиня страдает арахнофобией в тяжелой форме, очень пауков боится. А герой, энтомолог-любитель и полный по совместительству псих, обещает ее вылечить. И вот на очередном сеансе, отведя ее в симпатишный подвал (бывший морг), говорит: «Закрой глаза, душа моя, и открой ротик…» Ну она-то по простоте своей думает, что он ее целовать будет. А он подбирает ползущего мимо паука — здоровенного, толстого, черного, абсолютно ом-м-мерзительного — и оп: туда ей. И рот аккуратно ладошкой прикрывает. Чтоб не выплюнула.

Да. Решено. Так я с тобой, неофитка моя, и поступлю…

Илья поморщился. Такой откровенный переход на личности был совсем не в традициях форума. Да еще с угрозами… Не. Это зря. Это вы меж собой по «аське» или по «скайпу» разбирайтесь, ежели приспичило.

Он, конечно, понимал, что «Мертвец» и «Невеста Чаки» прекрасно друг друга знают. У него даже возникло подозрение, что под свежими этими никами сидят в форуме давно ему знакомые (заочно, понятно) матерые синефобы — и он догадывался, какие именно. По крайней мере, только между двумя пользователями тут шли давние и персональные разборки, за которыми прочая «синефобствующая» публика уже месяц следила как за неким спортивным состязанием (Илья прикидывал, что скоро и тотализатор появится). И легко было заметить, что как раз в последние дни ни John Doe, ни Nick на конференции не объявлялись.

Чего это они вдруг имена затеяли менять? И кто из них кем стал? Забавно, что в отношениях появился сексуальный аспект — «Невеста», интересно, и правда дама? Или как раз наоборот? Но хамить в открытую в любом случае — нехорошо…

25

Питер, неделей позже

Познакомившись с Илюхой лет минимум пятнадцать назад, Вадим с тех пор виделся с ним не то чтобы редко, но как-то страшно нерегулярно. Вот и в январе, когда Лом приезжал в Москву к Маринке, так и не пересеклись. Встретились в итоге только сейчас, в Питере, — и встреча вылилась в форменный паб-кролл. Причем в буквальном смысле: не покидая улицы Рубинштейна, Вадим с Ломом перебрались из «британского» паба «The Telegraph» в «ирландский» паб «Mollie’s» — а отметившись в низкопоклонстве перед островитянами и ихними молтами, засели (здесь же, через несколько домов) в простецком «Проекте». Впрочем, при неброскости своей, едва не переходящей в занюханность, этот кабак был, по Илюхиным словам, не лишен культовости: Лом здесь не только самолично наблюдал разнообразных питерских кинодеятелей, вроде режиссера Рогожкина, но и пивал с некоторыми из них — в том числе фирменного подогретого пива с корицей, которым они сейчас догонялись с Вадимом.

Лом рассказал, как сиживал он тут, в частности, годик тому с другим режиссером — Макаром Ильиным, заочно известным и уважаемым Вадимом за совершенно беспредельную угольно-черную комедию по сценарию Кости Мурзенко, сработанную в веселое и странное преддефолтное время (97-й — первая половина 98-го), когда в мертвой, усыпанной сухими костями пустыне русского кино вдруг что-то зашебуршало, закопошилось, загомонило… На студии Горького, возглавляемой молодым экс-режиссером, молодые энтузиасты «пакетами» мастерили жанровые самоделки за сто тыщ баксов каждый (с расчетом на культовость и видеопродажи — в отсутствие-то кинопроката), отвязанные ребята вроде Ильина пошли выдавать лихое «тарантинное» стебалово — жить ни с того ни с сего стало довольно интересно… И было интересно — аж несколько месяцев, аккурат до приснопамятного августа, когда рубль спикировал, в Москве к ужасу едва оперившихся япписов закрылись все модные кофейни, на студиях позарубали девяносто процентов проектов, а идеолог молодого кино, украв еще остававшиеся на Горького деньги, удрал в Америку.

С тех, еще совсем недавних, казалось бы, пор прошло — как вдруг обнаружилось — уже порядком лет. За это время московские япписы не только наверстали свое, но и поголовно покрылись шоколадом по всей поверхности распертого им же изнутри тела, народившийся миддл-класс повалил в открывшиеся кинотеатры, на студиях вместо стебовых ужастиков за сто тысяч снимались патриотические боевики (по прямому заказу ФСБ) и костюмные детективы за десять лимонов, а Макар Ильин, большой бородатый печальный дядя, жаловался Лому, что клепает теперь многосерийные ретро-мелодрамы (про офицеров шестидесятых) и помирает с тоски.

А теперь сам Лом в том же «Проекте» вслух, все меньше контролируя громкость, поражался: раньше-то он и помыслить не мог, что будет вспоминать девяностые с ностальгией; и мрачно прикидывал, до какой же степени должно было все деградировать — чтобы то паскудное и стыдное десятилетие, «в реальном времени» воспринимавшееся пределом падения, нижней точкой цикла, полярной ночью, худшим из возможных периодов, после которого, однако, возможны лишь улучшение и подъем, в ретроспективе показалось, надо же, последними светлыми деньками.

Вадим хмыкал, тянул теплое пиво и, медленно, но неуклонно косея, думал, что ему, родившемуся в 75-м, в год «Союза-Аполлона», на пике застоя, пришлось быть осмысленным свидетелем уже трех советско-российских десятилетий (не считая семидесятых — там теплилось детство, чуждое какому-либо анализу) — и ни одно из них не вызывало ничего, кроме стыда и омерзения. При всей их разнице.

От восьмидесятых — второй то бишь их половины — у Вадима осталось ощущение нестерпимой пошлятины: визгливой, подлой, агрессивно навязывающей себя, канифолящей мозги до полной невменяемости. Одновременно уперто-истеричной, хрипло-горластой, не допускающей сомнений в собственной правоте — и приторно-фальшивой, нагло-прохиндейской, с какой разводят лоха на улице. Все, что тогда происходило — а происходило невероятно много, оглушая дикой и неотвязной звуковой мешаниной, — роднили именно глупость, пошлость и надрыв. Так что педерастическое мяуканье какого-нибудь «Сладкого (или „Ласкового“?) мая» совершенно логично слиплось в Вадимовой памяти в один ослизлый ком с запредельными по смеси апломба, банальности и хамского вранья речами-статьями перестроечных либералов (впрочем, противники их стоили), а уголовно-фарцовая стилистика «второго нэпа», позднесоветского «кооперативного» капитализма — с косноязычно-пафосными, дебильно-пламенными гимнами «русских рокеров», всех этих шевчуков, кинчевых и борзыкиных…

Недаром все сейчас так редко и неохотно вспоминают то время лихорадочного мародерства, завораживающе открытых и наглых национально-политических предательств, лютого цинизма, выдаваемого за высшую степень идейного бескорыстия; и ведь еще стократ позорней, чем расчетливая «залепуха» воровавшего и подставлявшего меньшинства, была истерическая самоубийственная готовность миллионов обворовываемых и разводимых покупаться на этот лохотрон. Происходящее казалось (не только задним числом — Вадим, слава богу, никогда не имел «демократских» иллюзий), да и было массовым помешательством, коллективным галлюцинозом, вызванным отравлением организма подыхающей страны продуктами собственного распада…

Даже девяностые не вызывали в Вадиме столь едкой ненависти — хотя, конечно, были много хуже: в том смысле, что вовсе уже не давали шанса на выживание чему-то осмысленному и порядочному. Но в них по крайней мере была дарвинская честность. Однозначность голого скелета с ощеренным черепом. Не визгливый базар с наперсточниками, каталами и лохотронщиками — а глухая чаща бандюг с кистенями, не скрывающих намерений, в принципе не знающих управы и редко оставляющих жертву в живых.

Если восьмидесятые были агонией советской цивилизации — в девяностых она наконец померла совсем. И гигантский труп, грызясь меж собой, пошли растаскивать и жрать некрофаги всех видов; под гиенье тявканье, чавканье и урчание «олигархической» приватизации в гниющих тканях бурно плодились бактерии-сапрофиты: кислотная молодежь, глянцевая журналистика, кофейно-озабоченные яппи; ну и пахло от всего этого соответствующе…

Нельзя, разумеется, сказать, что с тех пор ничего не изменилось — изменилось многое и вроде бы в лучшую сторону. На развалинах, ошметках и огрызках появились вновь приметы цивилизации, стабильности и зажиточности; в пику прежнему тотальному релятивизму проклюнулись новые лояльность и патриотизм; даже изящные искусства расцвели понемногу… При всем при том именно нынешние времена вызывали у Вадима самые странные — а если быть совсем честным перед собой, то самые жутенькие ощущения. Тем более неприятные, что не был очевиден их источник.

Что тебе не так? — даже злился он иногда на себя (когда слишком уж задумывался обо всем этом). Чего тебе еще надо? Плохо живешь, московский сисадмин? Бедно?.. Или вокруг бедствуют? Тоже вроде нет — наоборот вроде…

Тем не менее ощущение какого-то масштабного и чреватого подвоха не проходило — и чем успешнее Вадим изгонял его из сознания, тем крепче, вполне по старику Зигмунду, оно зацеплялось в подсознании, делаясь источником подспудного предчувствия некоего большого шваха: так у авторов хороших ужастиков зрительские нервы наматывает вовсе не количество и отвратность наседающих на героя монстров, а раз за разом обманываемое и тем самым подстегиваемое ожидание Ужаса. Вот герой приезжает в милый провинциальный городок, весь из себя идиллический, и аборигены так радушны, и газончики столь ухожены, что никакого уже не остается сомнения: эдакий леденцово-карамельный фасад может прикрывать только ход в преисподнюю…

Вадим никогда не числил себя в параноиках и видел, что донимают эти ощущения не только его, — более того, он видел, что отнюдь не одинок и в постоянных попытках от них избавиться, и в безуспешности тех попыток. О подобном так или иначе проговаривались все его знакомые, с кем вообще еще можно было вести осмысленные разговоры, — а то, что таковых становилось все меньше, прямо работало на предчувствие облома. Тоже ведь один из хоррорных штампов: герой замечает, что теряет контакт с окружающими, что их незаметно подменяют, что они, несмотря на внешность, на самом деле уже не люди…

Ненастоящесть — видимо, в этом было все дело. В окружающем благополучии, претендующем на благолепие, явственно чего-то не хватало. Чего-то определяющего. Вадима окружала ненастоящая стабильность — в стабильных обществах люди не бывают столь остервенелы. Записные нынешние патриоты не имели никакого отношения не то что к патриотизму, но и к более-менее последовательной лояльности: Вадиму доводилось общаться с функционерами штампуемых Сурковым пропрезидентских молодежных шараг — в этих скользеньких распильщиках казенного бабла при демонстративном их нагловатом ханжестве не ощущалось даже реального азарта травить несогласных. От обилия издаваемых книжек и снимаемых фильмов умному и жадному до впечатлений человеку не было ни малейшего проку: книги невозможно было читать, а фильмы — смотреть; взаимозависимость с резко сократившимся количеством умных и взыскательных людей тут была не совсем внятная, но, видимо, прямая.

— Знаешь, чем нулевые хуже девяностых? Страшнее? — напористо, не совсем уже послушным языком осведомлялся Вадим у Илюхи, наваливаясь локтями на столешницу. — Тем, что тогда было по крайней мере все понятно. Все дошло до такой степени распада, что оставалось — как казалось — только два пути: либо постепенное улучшение, либо крах окончательный и появление чего-то нового, другого. И вот вроде бы все развивается по первому, самому оптимистичному сценарию. Дорогой родственник очнулся от комы, опять ходит и говорит. Но ты не чувствуешь никакой радости и никакого удовлетворения: общаться с ним уже нельзя, да и не он это, если честно, вообще словно бы и не человек, а оттого, что он ходит-говорит, только страшнее — как будто он все-таки помер, а в тело какая-нибудь посторонняя сущность вселилась… Мы думали, тогда была полная безнадега, — ничего подобного, тогда-то надежда как раз была, от противного: так плохо, что может быть только лучше. Она пропала именно сейчас. Потому что сейчас так же плохо — но по сути. А по форме — как раз ничего. И формы большинству вполне достаточно: одни по примитивизму своему сути вообще не чувствуют, другие научились ее игнорировать. И вот в такой-то ситуации надеяться действительно больше не на что: жизнь в это тело не вернулась, но и не прекратилась совсем — она течет на каком-то ином, чуждом уровне, и способна так течь еще, возможно, очень долго. Только я не хочу жить в одном доме с зомби, делая вид, что это моя жена…

Видимо, по пьяни Вадим вообще сегодня зациклился на ужастиках — и тема оказалась благодатная: Лом, например, рассказал, что второй месяц уже тусуется на каком-то киноманском сайте, на форуме которого анонимные пользователи всей толпой «раскрывают» столетний заговор киношников-сектантов. Вадим моментально вспомнил Денисов давешний рассказ и заверил Илюху, что они на верном пути: сектанты не просто существуют, но и практикуют человеческие жертвоприношения — в Москве вон недавно человека замочили по мотивам «Андалузского пса», да еще и от тела избавились хитроумным способом.

— Че, действительно глаз разрезали и кисть руки отрубили? — Пьяный Лом страшно заинтересовался.

— Ну.

— И застрелили? В грудь?

— Ну, говорят так.

— Слушай, так в натуре же какой-то псих это был! Причем конкретно Бунюэля цитировал, я точно говорю! — Лом убеждающе таращил глаза. — Ты смотрел «Пса»?

— Не, откуда. Ну, про глаз, естественно, слышал — потому и вспомнил…

— Но ты в курсе, что это такое: семнадцати-, что ли, минутный набор бессвязных сцен. Провокация. Кинохулиганство. Двадцать восьмой, или какой там, непуганый год — и тут тебе в первую экранную минуту бритвой по глазу. И вообще мерзости всякой там хватает. Но то, что ты говоришь, — там оно все есть. И отрубленная рука валяется на мостовой, и в грудь один чудила другому шмаляет… из двух револьверов по очереди… Не, ну сам подумай — не может же быть, чтобы случайное совпадение…

— Ну, значит, точно маньяк. Мало нам битцевского маньяка, теперь еще сумасшедший синефил появился.

— Не маньяк! Ты ж сам говорил, что труп сбагрили так ловко, что только случайно об этом стало известно.

— Угу. Там явно чуваки со связями в ментуре и среди судебных медиков.

— Ну, реально сектанты какие-нибудь! И непростые…

— Классная маза? Дарю. Но следующее пиво — с тебя.

Шестью днями раньше

Очнувшись, она обнаружила над собой лица, незнакомые — и первым делом почувствовала унижение. Ксения нелепо полулежала на грязной лестничной площадке — а к ней встревоженно кто-то обращался. Какая-то тетка… с мужиком… Она плохо видела и ни черта пока не соображала.

— Все в порядке, — сказала она… попыталась сказать, но целиком не смогла — закашлялась. Встать тоже не вышло. Ей помогли. Этот самый мужик.

— Спасибо…

Ксения поняла, что еле видит из-за обильных слез и рези в глазах — приходилось все время жмуриться. Жгло кожу на лице; кажется, текло из носа; и в носу, и в глотке полыхало; она дышала ртом и срывалась на кашель.

— Что с вами? Вы как себя чувствуете?

— Нормально… Из баллончика… — сдавленно выговорила она. — Баллончиком прыснули… — Оглядела себя, площадку. — Меня ограбили…

Сумки не было. Сумки с мобильником, бумажником, ключами. От чужой квартиры.

— Но вы хоть целы?

— Да. Да. Извините… Вы не могли бы позвонить в милицию?..

26

Менты, двое, постарше и помоложе, ленивые и брезгливые, даже не думали скрывать досады, что ради такой, блин, фигни их не постеснялись, блин, оторвать от каких-то действительно важных, срочных дел, касающихся, не иначе, безопасности всего города, а то и страны. От борьбы с мировым терроризмом. Блин. Они, кажется, изначально были убеждены, что Ксения если не выдумала историю с нападением от начала до конца, то уж по крайней мере безбожно все преувеличивает. В то, что она потеряла сознание на добрых десять минут, они и вовсе отказывались верить. Ксения настаивала, стервенея. Менты кроили недоверчиво-превосходственные рожи и перебрасывались меж собой невнятными репликами, поминая сирень и резеду (какие-нибудь слезоточивые газы, вроде широко известной «черемухи»?)… Ничего обнадеживающего на тему перспектив поимки грабителя (лей?) они, естественно, не сообщили (в подтексте ощущалось: «да ты не офигела ли, телка, — чтобы мы из-за твоей трубы и восьми штук и дальше время теряли?!»).

Начав понемногу соображать, Ксения почти сразу взяла себя в руки (и даже испытала некоторое удовольствие от того, как быстро это у нее вышло). Попросив телефон у соскребавшего ее с пола сердобольного соседа, позвонила мобильному оператору, в банки — заблокировала карточки… У нее была полезная привычка дублировать телефонные номера в бумажную записную книжку — так что и потеря сотового была, в общем, не столь страшна. А ноутбук она — слава богу! — сегодня оставила дома.

Женька хоть и без особой радости, но позволил, разумеется, приехать. Уже от него она набрала Ленку. Выяснилось, что еще один комплект ключей был у Ленкиной мамы, тети Нади. Чувствуя себя полной идиоткой и еще сукой в придачу, Ксения связалась с той и договорилась завтра с утра вместе идти менять замки.

Женька по-прежнему жил один — Ксения поймала себя на том, что обстоятельство это отзывается в ней слабым, но приятным злорадным удовлетворением и некоторой высокомерной жалостью. Собственно, кому-кому, но никак не ей стоило бы испытывать подобные эмоции: Ксения подумала, что с тем же чувством, вполне вероятно, семейственные знакомые поминают ее саму, — удовольствие сразу пропало, а высокомерие странным образом обратилось как раз на семейственных знакомых с их куриной хлопотливостью, самодовольной озабоченностью, противоестественно горделивым выражением лица в процессе утилизации обгаженного памперса…

На самом-то деле она регулярно (и безуспешно) пыталась растравливать в себе зависть к ним, просто чтоб подготовиться к пожизненной повинности — хотя давно смирилась с собственной ущербностью в данном вопросе: Ксения привыкла держать себя за неправильную бабу, которую весьма мало увлекает перспектива замужества, материнства и домохозяйничанья. При этом с мазохистской решимостью, с которой она много лет (и, как ни крути, все же небезрезультатно) ломала собственную натуру, Ксения бесповоротно назначила себе именно такое будущее: с умильным вытиранием слюней-соплей, сосредоточенным нагнетанием барахла в близлежащее пространство и стратегическим противостоянием свекрови — более того, она не сомневалась, что раньше или позже поимеет все это в максимальном количестве. Она очень верила в это как в генеральное решение, как в шанс избавиться наконец от рефлексов, которые научилась пока лишь подавлять. Она так надеялась, взгромоздив на себя весь этот груз, разучиться (в кои-то веки!) думать о ненасущном и злобствовать по абстрактным поводам — что панически гоняла от себя издевательское подозреньице: столь странной бабе, как она, может ведь не помочь даже столь универсальное средство…

Характерно, что затянувшаяся бодяга с Гординым ко всем этим планам, выборам и волевым решениям не имела никакого касательства — там-то у нее вышло самое обыкновенное, хрестоматийное и вполне, разумеется, унизительное в своей заурядности попадалово… Но и весьма поучительное — Ксения на собственном примере убедилась, что на всякую целеустремленную стерву довольно беспомощности и мягкотелости.

Интересно, что она ведь давным-давно все про него понимала… Но это понимание ничуть не помогало ей ни в течение трех отчетных лет, ни под конец… ни даже «после всего». Как выясняется.

Гений. Так его без конца подкалывали: «Наш гений». Но любовно подкалывали, комплиментарно (на комплименты он бессознательно провоцировал окружающих как далеко не всякая баба). Игорь на это неизменно отвечал кокетливой цитатой из малороссийского батьки фельдмаршала Паскевича — как раз по поводу его аномально удачливого сына: «Що гений, то не гений. А що вэзэ, то вэзэ». И ничуть, кстати, не врал. Що вэзэ.

Хотя Ксения знала (кому еще знать, как не ей!) — сам-то Игорек и о талантах собственных был наипревосходнейшего мнения: себя ведь Гордин любил трепетно, заботливо, обстоятельно, но при этом не без восторженной порывистости. Это была, разумеется, достаточно гнусная черта — но Игорь, надо признать, умудрялся обожать себя каким-то неоскорбительным для других образом. Не нагло. Что в сочетании с силой и искренностью чувства не могло на тех других не действовать: поэтому они Игоря тоже любили, причем почти поголовно. Это кто не был знаком с Гординым близко.

Те же, кто, подобно Ксении, был, — страшно разочаровывались, смертельно обижались (подобно ей), ненавидели Игоря… и все равно в итоге прощали. По крайней мере смирялись с фактом, что никуда им от него не деться. При том, что должен (сплошь и рядом — в том числе и денег, и немалые суммы) всем своим знакомым, друзьям, женщинам был именно Игорь — ощущение зависимости испытывали почему-то они: друзья, знакомые, женщины. И Гордин это отлично чувствовал — и пользовался этим совершенно беззастенчиво (то есть по сути: внешне Игорек свой паразитизм — финансовый, сексуальный, моральный — охотно обставлял и жалостными вздохами, и опусканием глазок долу, и даже покаянными всхлипами).

Слабину в человеке Игорь чуял безошибочно, как всякий настоящий слабак, а бессовестен был, как всякая свинья высшей пробы — чье свинство проистекает не от нежелания поступаться собственными интересами в пользу чужих, но от абсолютно органичной неспособности вообще предположить наличие у других каких-либо интересов. В такой органичности и коренилась его незатратная тотальная доброжелательность: беспардонно и постоянно кидая всех, Игорь ведь при этом не хитрил, не врал, не хамил — и вряд ли даже понимал, что поступает не слишком правильно.

Собственно, все это — предельный эгоизм, непоследовательность, безответственность, искренняя неспособность отдать себе отчет, что ты можешь быть неправ (при готовности повиниться в чем угодно, если строгая хозяйка серчает), неформулируемое, но фундаментальное представление, что все кругом должны тебе, а ты не должен никому, — это хрестоматийные черты детской психологии. Игорь был не сволочью, он был — при всей своей маскулинной харизме — малолетним ребенком. Когда она поняла это? Да еще после истории с «Болевым порогом».

…Гений хренов. Уж Ксения-то знала, кому он (в немалой степени, во всяком случае) обязан такой своей репутацией. Нашумевший два года назад «Порог», согласно всеобщему мнению, был поставлен по сценарию Игоря Гордина — и в адрес сценария (а равно И. Г.) было в свое время произнесено и написано немало хвалебного и даже восторженного. Причем почти ни одна падаль не заметила и уж точно ни одна не обратила внимания, что именно значилось в титрах: «Сценарий Игоря Гордина и Ксении Назаровой». Гордина знали все, с Гординым все носились, Гордину все умилялись — а кто такая эта Назарова?.. Бывшие же в курсе — наверняка не сомневались, что гениальный Игорек исключительно из покровительственной щедрости вписал в титры имя своей новой (тогда она была еще новой) бабы. И гениальный Игорек принимал восторги как нечто само собой разумеющееся — нет, упоминая, конечно, иногда (вскользь), в каких-то интервью, что работал не один…

Ксения сначала сочла это демонстративным хамством и возмутилась — и лишь в ходе скандала, наблюдая совершенно неподдельное его обиженное недоумение, вдруг осознала: он НА САМОМ ДЕЛЕ уверен в собственном авторстве!.. Точнее так: искренне считать текст своим Игорю нимало не мешает то обстоятельство, что в тексте этом ему не принадлежит НИ СТРОЧКИ.

Все — от первой до последней буквы — Ксения наваяла тогда в одиночку. Молодец такая…

О, для нее это был «челлендж» — и личный, и профессиональный, и бабский: доказать. Превзойти! (Она вдруг увидела, что отрабатывать разделенный пополам аванс Игорек как-то не торопится, что постоянно апеллирует к ней — хотя и в такой примерно тональности: «Я же вижу, что у тебя есть идеи и не хочу давить авторитетом: надо же и тебе наконец развернуться в полную силу…»)

Сделав ЭТО, она думала, что «сделала» ЕГО! Идиотка…

Конечно, Ксения не стала звонить обо всем постфактум: во-первых, никто бы не обратил на ее звон никакого внимания, во-вторых, не поверил бы. Она в итоге даже простила Игоря — поскольку поняла: он неподсуден, как не несут уголовной ответственности малолетние дети. И с тех же примерно пор она чувствовала (правда, не хотела признаваться себе): ее с ним отношения — это отношения мамы и сына. В том смысле, что она его любит не за что-то, а по определению и вопреки, и обречена все ему спускать, а он будет этим пользоваться — пока спустя время не «заживет своей жизнью». Но даже после этого она не перестанет на нем циклиться.

Так и вышло: ведь именно он в итоге послал ее — а она… Ну всё, казалось бы, теперь-то уже совсем всё, тема закрыта окончательно — забудь побыстрее и покрепче, успокойся… Не-ет. Не можешь успокоиться. Полезла-таки на эту чертову «Синефобию»…

(Что, не было понятно разве, что сейчас он ее провоцирует?.. Имелось у Ксении серьезнейшее подозрение, что тут не обошлось без Женьки — что именно он стукнул Игорю про ее реакцию на упоминание этого долбаного Зодиака: иначе с чего бы тот всплыл на форуме?.. Выходит, у Женьки есть хоть какие-то его координаты… К черту. Не буду ни в чем разбираться. Наигралась. Хватило.)

Адресованное персонально ей издевательское сообщение Dead Man’а-Гордина (несмотря на, а точнее благодаря имитации типично форумного ернического безликого стилька, Ксения не сомневалась, что это он) было уже откровенным пинком. Который таки попал в цель. И оказался даже чувствительней, чем эта дрянь, видимо, рассчитывала…

Ксения ведь вспомнила неоформленную мысль, что истошно дернулась в ней в последний момент перед тем, как она отключилась в этом лифте. Не мысль даже — паническую ассоциацию. С той самой гординской малявой, в которой он грозил отловить ее в подъезде — и так далее… Ей с перепугу помстилось, что эта угроза осуществляется… Сука Игорек наверняка от души поржал бы, узнай он, как все совпало.

Но для Ксении, как ни крути, изрядным облегчением было обнаружить, что просто урла грабанула по мелочи…

Тетя Надя сунула ключ в нижний замок, пошевелила его, оглянулась. Ничего не сказала — но Ксения поняла.

Ч-черт…

Дверь тетя Надя открыла, просто дернув за ручку. Внутренняя, железная, была аккуратно прикрыта — но тоже, естественно, не заперта. Все так же молча они вошли внутрь. Ксения уже готова была и к разгрому, и к голым стенам — но нет: во всяком случае перевернуто ничего не было… мебель вся на месте… как и электроника. Компьютер — цел…

Компьютер… Ксения видела, что индикатор монитора светится, хотя она помнила, разумеется, что выключила его перед уходом. Она нагнулась под стол — огонек процессора тоже горел.

За спиной, в большой комнате, тетя Надя торопливо и шумно рылась в шкафчике: «Не тронули… Слава богу, сюда, кажется, не лазили…» «Денег в квартире не было?» — машинально уточнила Ксения, глядя на свои распечатки на столе. «Да вроде нет, Лена говорила…» «Это не воры», — хотела сказать Ксения, но промолчала. Она подошла к столу и шевельнула мышкой. Экран засветился — словно нехотя. Из темноты всплыли, продавились мрачные багровые отсветы, неясные зловещие контуры, алые буквы. «Синефобия». Главная страница.

— Из ваших вещей что-нибудь пропало?

— А? — обернулась Ксения. — Нет, — сказала она, хотя никаких вещей еще не проверяла.

— По-моему, не взяли ничего… Спугнули их, что ли?

— Может быть…

Распечатки явно ворошили. На лежащей сверху странице поверх текста зеленым маркером (взятым тут же на столе) была намалевана перечеркнутая крест-накрест окружность.

Ксения внимательно оглядела помещение. Аккуратно обогнув тетю Надю, вышла в большую комнату, осмотрелась. Зашла на кухню. Посреди стола стояла открытая полупустая бутыль минералки (купленная и початая Ксенией) и большая синяя кружка с немецкой надписью «Нюрнберг» на боку, над сусальной рождественской картинкой. Та самая, из которой Ксения обычно пила чай-кофе. Которую кто-то взял из сушилки над мойкой.

Она подошла, заглянула. В кружке, в остатках минералки плавала почти целая сигарета. Она дернулась вынуть ее, посмотреть марку — но вместо этого поставила «Нюрнберг» обратно, непроизвольно прикрыв глаза. Ее вдруг прошибло: что-то эта сигарета напоминала. Что-то недавнее…

Ну?..

Сигарета в кружке. Окурок. Окурок в стакане. Стакане из-под вина… Декабрь, конец. Она заходит в Игореву квартиру. В кабинет. На столе, среди бардака, стоит грязный стакан с окурком внутри…

И тут же, вроде бы без всякой связи, она сообразила: ноутбук! Быстро вернулась в комнату.

Да. Да… Так она и думала.

Не было ноутбука.

Часть третья

27

Cinephobia.ru

Форум

Тема: Уголовный архив

SIMON: Дело Джеймса Дина (1931–1955)

Из тех киноикон, чья слава совершенно не пропорциональна их актерской работе, Дин успел сделать собственно в кино едва ли не меньше всех — в течение полутора лет сыграл в трех фильмах. Правда, все три («К востоку от рая», «Бунтарь без причины» и «Гигант») стали классикой, а второй по очередности создания, «Бунтарь» Николаса Рея (1955) знаменит как этапный и поколенческий, как предтеча нонконформистского поветрия, традиционно грубо датируемого 60-ми годами прошлого века и именуемого «молодежной революцией» («с конца» оно ограничено в американском кино столь же прославленным «Беспечным ездоком» Денниса Хоппера 1969 года).

Стремительность, с какой Дин стал суперзвездой (в «Бунтаре» он снимался уже в этом статусе), сексуальная харизма, эффектные пристрастия (к полупрофессиональным автогонкам, например), скандальная аура вокруг личной жизни, роль провозвестника буйства 60-х (чисто киношная — в жизни никаким революционером он не был) и самое главное — смерть в 24 года сформировали его личный миф не столько даже по киношным, сколько по рок-н-ролльным канонам, поместив Дина куда-то в компанию Джима Моррисона, Дженис Джоплин и Джими Хендрикса…

Саймон, Саймон… Это просто так — или тоже откуда-нибудь?.. Костя сам не заметил, как увлекся ихней игрой. Большинство «синефобов» именовали себя — жанровая ориентация обязывает — монстрами из культовых ужастиков. Те, кто попроще, — самыми известными, кто поэрудированней — менее (эрудицией то есть выпендривались)… Да! Вспомнил. Это из «Девятой сессии»: «Где ты живешь, Саймон? — Я живу в людях слабых и увечных…»

Сайт Косте Гродникову показал тот шизанутый ментовский майор — и Костя подсел, как подсаживались в последние месяцы все новые и новые юзеры: количество пользователей на форуме сильно возросло в связи с «расследованием». От последнего, конечно, безбожно разило «Маятником Фуко» (там, помнится, герой тоже все сравнивал себя с Сэмом Спейдом) — но следить за его ходом человеку, не чуждому синефильства, было интересно. Дело в том, что за все увеличивающимся и внешне бессвязным набором мистических баек из истории кино проглядывала какая-то интрига: у Кости создалось явственное впечатление, что игра имеет смысл, задача — ответ, что «расследование» и впрямь движется к какому-то итогу. Что это за смысл и какого рода может быть итог, он себе не представлял (не в самом же деле раскрытие заговора «киномасонов»!) — но заходил на «Синефобию» чуть не ежедневно: пополнять эрудицию, трепаться с «соратниками», пытаться разобраться в отношениях анонимов, беспрестанно подкалывающих друг друга и пасующих друг другу интеллектуальные артефакты.

…Интересная история с этими Nick’ом и John’ом Doe, загадочное и одновременное исчезновение которых сделали даже специальной темой на форуме (большинство версий, разумеется, было выдержано в хоррорном духе; сошлись на том, что обоих отловили и замучили заговорщики — «слишком много знали»)… Костя, между прочим, обратил внимание, что пропали заклятые приятели аккурат после того, как майор спросил его, Костиного, экспертного мнения по поводу Ника. Тут есть какая-то связь?..

…Другой (Другая?), The Other. Ну, это все знают: фильм Аменабара про привидения… Костя тут же вспомнил другой сюжетец — из арсенала «посткиберпанковских» ужастиков: немудрящий, прямо скажем. Он представил призраков, шарящихся в Сети наравне с живыми, общающихся с ними на «болталках»… сводящих какие-то старые счеты…

…Дело Джеймса Дина

THE OTHER: Вы хочете черных легенд? Их есть у меня.

Вечером в пятницу 23 сентября 1955 года английский актер Алек Гиннесс, приехавший в Лос-Анджелес сниматься в первом своем голливудском фильме, искал с его сценаристкой место в переполненном ресторане. Их пригласил к столу некий молодой общительный актер-американец. Тот обмывал покупку и жаждал поделиться. Вытащив сотрапезников на улицу, он показал им свое приобретение — серебристый спортивный «Порше-550 Спайдер», который хозяин украсил надписью «Little Bastard», «Маленький ублюдок».

Вполне восхищенный машиной Гиннесс почувствовал, однако, необъяснимую тревогу. А потом вдруг ни с того ни с сего начал убеждать хозяина не садиться за руль «Ублюдка». И даже произнес: «Сейчас пятница, десять вечера. Если вы сядете в эту машину, то ровно через неделю в это же время будете уже мертвы». Американец обиделся, сел в эту машину и укатил.

Неделю спустя, около десяти вечера тридцатого сентября Алек услышал по радио: «Известный актер Джеймс Дин несколько часов назад на шоссе неподалеку от калифорнийского городка Чолам разбился насмерть на своем „порше“, врезавшись на огромной скорости в другую машину».

Потом подруга Дина Урсула Андерс вспоминала, что за пару дней до гибели тот приглашал ее покататься на «Ублюдке». Она отказалась и пыталась уговорить не ехать Джеймса.

А буквально через неделю после его гибели состоялась премьера самого знаменитого фильма с Дином «Бунтарь без причины», оставшегося в истории кино среди прочего сценой самоубийственных автомобильных гонок по краю обрыва.

Но и это еще не все. Отнюдь. То, что осталось от диновского «порше», купил — на запчасти — хозяин автомастерской, некто Джордж Баррис. Когда эту кучу металла сгружали краном в гараже, цепь, на которой она висела, лопнула, остатки машины сорвались и покалечили слесаря.

Баррис все-таки установил немногие целые части «Ублюдка» на другие машины. Одной, например, достались две покрышки. Во время первой же поездки обе лопнули, машину занесло и влепило в стену. Водитель остался инвалидом.

Спортивная тачка, на которую поставили двигатель «Ублюдка», год спустя перевернулась на гонках, покалечив водителя, — а оторвавшееся колесо ударило по голове полицейского, получившего сотрясение мозга.

«Феррари», которой «пересадили» задние поворотные кронштейны диновского «порше», потеряла управление и врезалась в дерево. Водитель погиб.

Мало того! Когда изуродованный корпус «Ублюдка» везли на грузовичке, тот без всякой причины потерял, опять же, управление и перевернулся. Водитель успел выскочить на ходу. Но стоило ему вернуться к своей машине, зацепившийся за кузов разбитый «порше» рухнул ему на голову и убил на месте.

Несмотря на все это, культовый благодаря Дину экземпляр восстановили. Через пять лет, в 1960-м, он был на ходу и участвовал в автошоу. Когда «Ублюдка» везли с него «домой», к Баррису, на одной из стоянок он исчез с платформы. И больше о нем никто ничего не слышал.

А вы говорите…

Когда следователь питерской прокуратуры Юра Кривцов понял, чем пахнет доставшееся ему дело об убийстве Смирнова (а понял он мигом — и соображалка, и рефлексы у Юры работали прекрасно), он первым делом тормознул практически всю работу по этому делу и стал внимательнейшим образом прислушиваться к сигналам от начальства. Потому что пахло возможностью ба-альших разборок — причем на гораздо более крутом уровне, чем уровень следователя Кривцова.

Покойник Смирнов был человечек непростой: с многочисленными завязками в ментуре — как официальными (консультировал их по части всякой сетевой преступности), так и — в особенности — негласными. И не только в ментуре, а еще и в Большом доме. Ко всему прочему, он общался (тоже, разумеется, не афишируя) с некоторыми питерскими наци, включая, например, небезызвестного Юрия Беляева из «Белого патруля», которому делал сайты. Как внештатный спец по интернет-экстремизму Смирнов знал всю питерскую и еще множество прочей радикальной компьютерной публики: одних он сливал органам, вместе с другими время от времени ломал (ясно, что не без санкций «кураторов») веб-страницы разных левацких и либеральных оппозиционных шарашек.

Тут открывался не только простор для версий, но и — учитывая особенности большой дружбы между городской прокуратурой, ГУВД и УФСБ — целый букет перспектив. Перспектив и рисков. Вдобавок в эту «силовую» кашу затесались нацики — а они и так всегда были темой опасной, к тому же в последнее время вокруг них в Питере начинались (на фоне недавних громких убийств иностранцев) масштабные и мутные варки, инициированные (если не врут) в самой Москве и грозящие (по слухам) самой губернаторше…

В общем, инициатива, вещь чреватая всегда и везде, в данных обстоятельствах могла быстро довести… До увольнения с волчьим билетом могла — а то и до цугундера. К тому же у Юры было серьезное подозрение, что поставили его на это дело неспроста. После некоей истории, случившейся в прошлом сентябре на заводе имени Шаумяна (даже в прессу просочившейся, несмотря на принятые меры), после едва замятого публичного скандала, вылившегося таки в дело по статье 131-й, части 2-й, Кривцов имел все основания опасаться ментов. Он не знал, что́ у тех есть на него, но всерьез боялся, что материальчик наберется — и что придерживается этот материальчик до тех лишь пор, пока следователь Кривцов не стал мусорам поперек дороги.

И поскольку прокурорское начальство было, разумеется, в курсе ситуации, поручение именно Юре данного дела следовало, по всей вероятности, трактовать так, что мочить ментов в его, начальства, планы не входит. Не в этот раз и не по этому поводу: видимо, слишком много всего в самых разных местах могло повсплывать при неосторожном возмущении водной глади — и не исключено, что таким образом наверху страховались от кривцовской самодеятельности.

Пока Юра добросовестно ни хрена не делал, менты, наоборот, развили повышенную и не совсем понятную активность (даже вон из московского угрозыска прискакал этот майор — за каким хреном?..). Когда же они откопали где-то Руслана Никонова, Юрино начальство вдруг изволило сильно озаботиться ходом следствия, побздеть по поводу малых успехов — и тут уж не надо было долго соображать, чего в данной ситуации требуется от Кривцова. Кажется, псих в качестве виновника был, по общему мнению, оптимальным выходом.

(Такое случалось: если следствию попадался вдруг подходящий ебанашка, его прессовали и заставляли дать признательные показания по всем хоть как-то пилящимся в общую картину накопившимся «висякам». Понятливые эксперты-психиатры признавали очередного такого «маньяка» вменяемым, чтобы признания его имели юридическую силу, понятливые судьи не вникали в противоречия в этих показаниях — и шизик отправлялся лет на двадцать отрабатывать на зоне за реальных убийц, подправив статистику раскрываемости.)

Только вот псих достался Кривцову какой-то неудачный — ни черта с ним не было ясно: ни откуда этот Никонов взялся, ни куда вдруг сгинул, ни кто он вообще такой. Его имя отсутствовало в уголовных картотеках, в архивах психушек, в паспортных столах. Юра прилежно прокачал всех этих Шохина, Феденёва и прочую шпану — но они, кажется, и впрямь ни хрена толком не знали. Приятель приятелей, пили где-то вместе, так и познакомились…

«Ну хорошо, но что он вообще из себя представлял? — Да как-то непонятно с ним… Он, Русел, был, конечно, малость не в себе. Казалось так, по крайней мере. Я часто не мог понять, он прикалывается или серьезно говорит. — Например? — Ну я не знаю… Он, по-моему, считал себя привидением… — В смысле… — Ну, призраком. Фантомом… — Что — действительно считал? Всерьез? — Да я так и не понял, о чем я и говорю…»

Из тех же питерцев, кто должен был быть неплохо знаком с Руселом, один получил диском от штанги по черепу, а второй, автослесарь Кузнецов, — еще в прошлом октябре пять раз ножом в живот.

К тому же шпана говорила, что Никонов приехал из Москвы, а Сидякова, смирновская девица, вспомнила, что познакомил его с Виталиком москвич Игорь Гордин. Пропавший недель семь назад! Правда, тамошние убэповцы были уверены, что он сбежал с большими крадеными бабками, — но количество выбывших среди тех, кто знал Никонова лучше всего, не могло не наводить Кривцова на размышления.

Впрочем, никаких особых размышлений как раз не было. Для них категорически не хватало информации. Были, скорее, ощущения — неопределенные, но навязчивые. Временами Кривцов начинал даже опасаться, а не угораздило ли его «до кучи» нарваться на самого настоящего серийника…

28

Москва и разные места в России.

Конец февраля — начало марта

Вернувшись в комнату, Ксения обнаружила Андрюшку перед компом. Он обернулся, ухмыльнулся шкодливо-извинительно — Ксения заметила на экране знакомые багровые переливы: «Синефобия». Она присела на подлокотник дивана, вопросительно подняв брови: ты-то, мол, что там ловишь?

— Значит, секта все-таки есть? — уточнил Андрюшка, наклоняя голову и глядя исподлобья.

— Это не моя телега, — зевнула она.

— Он тут пишет, — кивнул Силецкий на монитор, — что это совершенно реальная история — про убийство по мотивам «Андалузского пса»…

Ксения молча пожала плечами.

— «В чем главная хитрость дьявола? — процитировал Андрей с экрана. — Он убедил всех, что его не существует…»

— Помнишь, откуда это? — спросила она.

— Откуда?

— «Обычные подозреваемые».

Силецкий нахмурился.

— Там главный злыдень, совершенно инфернальный мафиози по имени Кайзер Созе… Кевин Спейси его играет… пользуется тем, что никто не верит в его реальность. Про него рассказывают такие жуткие байки, что все считают его просто страшилкой из бандитского фольклора…

— Но он существует?

— Еще как.

— И чего — ловят его в итоге?

— Не-а. Потому и не ловят, что не верят. Тем более, что он весь фильм притворяется калекой-неудачником…

— …Кевин Спейси? — Андрей прищурился.

— Ага.

— Это который… — Он снова повернулся к дисплею. — Джон Доу?

— Ага. В фильме «Семь»…

— Дьявол… Ну-ну.

— И с тех пор вы ничего о нем не слышали? — спросил Знарок.

— Нет.

— Ну а кто он такой вообще был, Руслан этот?

— Да не знаю даже… Он как-то не рассказывал про себя никогда… Странный парень: он же умный был, с образованием, наверное, — че он там делал?..

— С образованием? С чего вы взяли?

— Ну как… видно же. Ну, у нас-то мужики знаете какие… простые… А этот Русел — не: он совсем из другой оперы, это сразу понятно было… Вообще мужики его не любили. По-моему, они его даже побаивались…

— А почему он ушел?

— Не знаю. Никому ничего не сказал — свалил и все. Как пришел, так и ушел.

Cinephobia.ru

Форум

Тема: Параллельные прямые

23.02.2006. GHOST DOG: С Днем Советской армии тебя, однако. Теперь они его, конечно, как-то иначе обозвали — но праздновать продолжают. Мало того — выходным объявили! В советские времена, между прочим, он выходным не был. А сейчас у нас по любому поводу праздник — или лучше даже каникулы. Счастливая бездельная страна… И повод — да, достойный. Хоть кто-нибудь знает, что произошло 23 февраля 1918 года, кого мы победили? Никого. Нас победили немцы — где-то под Псковом. Это потом тов. Сталин по велению левой пятки постановил отмечать создание армии именно в этот день. Что и делаем — причем еще вдохновенней, чем при совке.

Я даже не иронизирую — я собственными глазами весь день наблюдаю массу веселого бухого народа. Радуются, значит, — видимо, за «защитников отечества». Есть за кого порадоваться. За рабовладельцев-офицеров и рабов-срочников. За госсистему узаконенного, всеобще-принудительного растления. Годик мазо-, годик садо-; годик тебя, годик ты. Нехай дальше унижают, калечат и убивают друг друга по казармам — если не хватило сообразительности или бабла в военкомате откупиться. А мы за них выпьем с патриотическим энтузиазмом.

Ощущение затяжного неизбывного бреда. Какой-то всеобщей потери контакта с объективной действительностью. В какой стране живут эти люди? О чем думают? Чему радуются? Откуда в них эти праздность и довольство?..

Смотрю на таких вот довольных. (…Представь себе провинциальный вокзальный буфет. Высокие арочные окна, за которыми быстро пропадает в сумерках заметаемая обледенелая площадушка; открытые двери в зал ожидания, в проеме просматривается широченная ментовская спина. За прилавком злобная толстая тетка в кофте, компания хачей в углу громко общается по-своему. «Стоячий» столик в крошках и лужицах, почти пустая бутылка ноль пять, трое основательно уже бухих празднующих, один из которых — я…)

…Я смотрю на них, я слушаю их, как смотрю и слушаю всегда и везде, — и вижу людей, которые тяжело и плохо живут во враждебных, жестких, совершенно не приспособленных для спокойствия и благодушия условиях: они усталы, озлоблены и глубоко апатичны, им на самом деле совершенно, тотально, космически наплевать на любого рода абстракции, друг на друга, на всех остальных; они замкнуты на себе, закуклены, ощетинены, глухи и слепы, как в танке, и кругозор у них — аккурат со смотровую щель, которую они стараются сориентировать на какую-нибудь пачку бабла. Объективная реальность настолько неприятна и болезненна, что они вовсю пичкают себя разного рода психотропной и галлюциногенной мутью — от бухла до сериалов и программы «Время». В них, конечно, нет ни самодовольства, ни консерватизма, ни лояльности (вообще никаких убеждений) — просто они инстинктивно занимают наименее конфликтную и травматичную позицию по отношению к окружающему. Они слишком заняты выживанием и у них изначально довольно (или крайне) скудный «человеческий» ресурс (в конце концов они продукт беспощадной исторической отрицательной селекции) — на самостоятельное мышление и осознанное позиционирование себя в мире их не хватает. Их можно в этом понять. Их совершенно не за что уважать, но иногда их можно жалеть — если соответствующий ресурс еще есть у тебя самого. Их — подавляющее большинство и они совершенно не интересны.

Мне интересны другие. Немногие. Те, кто живет вроде бы осознанно. И при этом — вроде бы хорошо. Такие, как ты. Мне страшно интересно, а ты — действительно довольна? Чем? И как ты добилась этого? Что ты сделала такого, на что не хватило меня?..

За грязноватым стеклом был пустой двор в грязноватом снегу, торец длинного двухэтажного барака в грязно-желтой лупящейся штукатурке, прутья жидких кустов, грузовая «Газель» с тентом. Знарок в ожидании стоял у окна, засунув руки в карманы брюк и изредка непроизвольно передергивая плечами. По сугробу топталась ворона. Готовилось темнеть. Снизу, от древней ребристой батареи, валил жар, из плохо законопаченного окна тянуло сквозняком.

…Что я тут делаю? — в который раз уже всплыло совершенно для него непривычное, растерянное. — Кого ищу? Я сам-то не двинулся часом?.. (Злобный боковой ветер, поземка по разбитому асфальту, нещадная тряска. Скелеты пирамидальных тополей по сторонам дороги, голые снежные поля с длинными одноэтажными развалинами каких-то коровников — и внезапное охренение: куда это меня занесло?..)

Из открытой двери за майорской спиной изредка доносились голоса перекликающегося персонала, что-то гремело — хотя в целом тут было тихо, неприятно тихо, перепуганно тихо (как-то РАЗДАВЛЕННО тихо), а на самой границе тишины мухой зудело радио: сюсюкающий фальшиво-подростковый голосок под развеселые полтора аккорда. Ему вспомнились неподвижные фигуры психов и алкашей, их неподвижные пластмассовые глаза. («Дождик капает по лужам, значит, я кому-то нужен…») Географические проплешины на линолеуме. («Мне казалось, все пустяк, оказалось, все ништяк…») Настоявшийся смешанный запах медицины и душной кисловатой прели — не то тел, не то тряпок…

Вернулся доктор в сопровождении «интересанта». Тот смотрелся вполне ничего, во всяком случае для этого заведения: осмысленно и даже упитанно. Молодой, крепенький, чернявенький. Два года назад по пьяни избивший почти до смерти — еле откачали — собственную мать (статья сто одиннадцать). Родную. Воспитавшую его в одиночку. Шестидесятилетнюю. С инвалидностью. «Хрена ль он тут отдыхает, — подумал Знарок, — на зоне ему самое место. Их признают невменяемыми, а они потом делают ноги…» Больница была самая обыкновенная, не специализированная, «принудительные» тут сидели вместе с обычными под присмотром ребят из ОБО. Как и почти повсюду в стране. Ничего странного, что столько психов с «тяжкими» статьями в итоге сбегает…

Поначалу парень косил (на всякий случай) под явно большее «ку-ку», чем был на самом деле. Но когда понял, что́ интересует Знарока, несколько расслабился и стал вспоминать:

— Ну да, был. Такой придурок какой-то… нервный, дерганый. У него щека еще тряслась все время, так, знаете… Только он не Руслан никакой. Его Вовкой звали.

— Каким еще Вовкой? Че-то ты путаешь. Вспоминай.

— Не. Не путаю… То есть, может, он и Руслан, я не знаю, он мне паспорт не показывал. Но все его звали Вова, Володя типа…

— Точно?

— Да. Точно.

— А фамилию его не знаешь?

— Не. Не помню. То есть не знал никогда.

Cinephobia.ru

Форум

Тема: Параллельные прямые

ANNIE1: Довольна ли я? Почему нет? Я человек профессионально успешный, состоявшийся, реализованный. Догадываюсь, что моя работа не нравится тебе — но твое мнение меня не интересует. Догадываюсь, что ты скажешь: это гораздо меньшее и худшее, чем ты (я, то бишь) можешь. Отвечаю: ничего подобного — я как раз добиваюсь максимально возможного для себя результата, то есть из всего, что я могу, делаю то, что дает максимум денег и статуса. Что, станешь читать мораль на тему низменности таких ориентиров? Но, братец, — в той реальности, в которой существуем мы оба, они безальтернативны. Можно заявить, что тебя не устраивает реальность, но не забывай — когда кто-то заявляет: «Да пошли все на хуй!», все остаются — а он идет на хуй.

Не бывает ценностей объективно низких или высоких — бывают просто объективные и субъективные. Ты волен отвергать первые и исповедовать вторые — но ты останешься в одиночестве. Никто с тобой не согласится и никто не оценит твоей последовательности в их отстаивании. Да тебя просто никто не заметит!

GHOST DOG: Тут ты права. Но не говори, что эта реальность не отвратительна тебе самой. Я-то смотрел передачку с твоим участием на питерском ТВ! Высокоразвитый мозг — это ведь тоже объективная данность и с ней тоже не очень поспоришь, а? Что, не мучает тебя чувство фрустрации?

ANNIE: Мозг тут ни при чем. Почти ни при чем. Дело все равно в гораздо большей степени в характере. Подавляющее большинство людей, которые ничуть не тупее меня, здесь и сейчас без всякого труда и без всякой фрустрации игнорируют собственные объективно невостребованные интеллектуальные и творческие (если уж тебе угодно о высоком) способности. Они действительно довольны. И правы в этом. Они — нормальные люди. Органичные.

GHOST DOG: Я процитирую одну книжку, ты ее скорее всего читала. Про Учителя и учеников. Он выявляет в них уникальные, штучные таланты и все ждет от них каких-то фундаментальных свершений или по крайней мере выхода из плоскости обыденных стимулов и действий — и не может дождаться. С одним из учеников происходит у него такой диалог:

«— Но, сэнсэй, — сказал я, — ведь мы все довольны. Можно сказать, с нами все о’кей… Разве не этого вы хотели?

— Конечно, нет! Я вовсе не хотел, чтобы вы были довольны. Я даже не хотел, чтобы вы были счастливы. Если угодно, я как раз хочу, чтобы вы были НЕ довольны. Всегда. Во всяком случае, большую часть своей жизни… Я хотел, чтобы вы были ДОСТОЙНЫ УВАЖЕНИЯ».

Имей в виду: я вовсе не подписываюсь под этими словами. Но мне интересно, что бы ответила на них ты.

ANNIE1: Ничего. Не понимаю: что значит «достойны уважения»? Чьего уважения? Те люди, чье мнение для меня ценно, люди моего круга, меня уважают — за профессиональную и личную состоятельность. За нормальность. А на мнение прочих, включая тебя, мне — еще раз — наплевать.

GHOST DOG: Да при чем тут я… Хотя не пытайся убедить ни меня, ни себя, что для тебя на самом деле ценно мнение людей, уважающих кого-нибудь за то, что ты — на самом деле — презираешь. Это я о профессиональном успехе. Не о любом, конечно, — но конкретно о твоем. Уважаешь ли ты сама себя? А? Только — честно.

ANNIE: Да покажи мне человека, который не уважал бы себя!

GHOST DOG: Погоди. Одно дело — любить себя (это да, это все мы, конечно, в силу животного естества), и совсем другое — уважать.

Ответной реплики не было. Видимо, Ксюхе не нашлось, что ответить. Видимо, она и впрямь пыталась быть до конца искренней — с ним. То есть с собой.

Андрей видел, конечно, что Ксюха комплексует — как бы ни старалась она показать всем обратное. Но он был все же не таким эгоистом, как она, похоже, думала, и не так уж невнимателен к ней на самом деле — так что чем большую самоуверенность Ксения демонстрировала, тем яснее он чувствовал ее неудовлетворенность. Беда в том, что Андрей никак не мог понять причину этой неудовлетворенности; для него-то вполне убедительно звучало то, что декларировала Ксюха — в том числе перед ЭТИМ.

А ЭТОТ, сука, конечно, понимал прекрасно — и продолжал прицельно растравливать ее комплексы. А в чем еще смысл его пространных и пафосных телег?.. Ну или не просто поддеть, подначить — но вызвать на диалог. Играть с ней… Некое вдвойне противоестественное, потому что еще и виртуальное, садо-мазо… Зачем? Но ЭТОМУ же наверняка доставляет удовольствие Ксюхина зависимость от него! То, что даже после даденной ей отставки она продолжает таскаться на этот его сайт и вести с ним на форуме эмоциональные споры…

Андрей, сколь это ни было для него неприятно, отдавал себе отчет: между ней и Гординым все прекратится только тогда, когда этого захочет Гордин.

Понятно, что Андрей чувствовал себя идиотом — и не стоило, наверное, ему всем этим заниматься: лазить тайком в ее комп, выслеживать ее на болталке «Синефобии» (Ксюхин логин он вычислил элементарным способом: в ее отсутствие с ее компа зашел на форум и стал в «идентификационном» окошке наугад набирать первые буквы — пока там не выскочило «Annie1»). Но он не мог ничего с собой поделать.

Нетрудно было догадаться, что это за «Пес-призрак», с которым она чуть не ежедневно общается «на задворках» форума: в данную-то тему практически никто кроме них двоих не совался (благо ни к кино, ни к конспирологии она отношения не имела). Иногда Андрея подмывало самому анонимно включиться в их интим — но он понимал, что не сможет участвовать в диспуте на равных. Все эти терки и парки были безнадежно далеки от него, он, в отличие от Гордина, не знал, чем можно пронять Ксюху, — да и не владел тем «бэкграундом», что диктовал правила их странной игры.

Со стороны Гордина игра была как бы ролевая. Вряд ли, разумеется, из соображений дополнительной маскировки — скорее из любви к сочинительству персонажей и ситуаций (сценарист!) — он писал от имени некоего неприкаянного маргинала, которого носит где-то по анонимной провинции, по «дну», среди бомжей и уголовников (хотя литературный стилек, пространные цитаты и заумные морализаторские поливы страшно с образом этим диссонировали). Чем больше в его «записках из подполья» было заваленных сугробами полустанков, ледяных душных общих вагонов, гастарбайтерских общаг, заколоченных на зиму дач, алкогольных суррогатов, жутких персонажей и историй, тем очевидней было, что автор — московский тепличный интеллектуал.

…Что за роль? Отголосок каких-нибудь старых идей, замыслов, сюжетов?.. Все это тоже было какой-то частью игры — условия и цель которой оставались Андрею недоступны. Но он продолжал следить за ее ходом — сам не зная, зачем.

— …Вовку? Ну, помню Вовку…

— Как была его фамилия?

— Фамилия… Да хер его знает… Слышь, Камиль!

— Ну?

— Ты Вовку помнишь?

— Какого Вовку?

— Ну этого, отморозка, прошлым летом он пару месяцев с нами работал… Такой странный…

— А! Ну?

— Не помнишь, как его фамилия была?

— Фамилия? Щас… Каширин, вроде.

— Точно — Каширин.

Илья смотрел на экран монитора и теребил в нерешительности правую мочку. Происходящее отдавало каким-то киберпанком, во всяком случае — триллером. Виртуальность, анонимное сетевое пространство «принимало ухаживания», соглашалось на игру, поддавалось на провокацию. Каков вопрос — таков ответ…

Читая на форуме отклик на собственное сообщение, в котором Илья (без всякой, естественно, задней мысли — смеху и легкого перчику ради) воспроизвел слышанную в свое время от приезжавшего в Питер рыжего Вадьки историю про неизвестного из московского морга, замученного кем-то словно под впечатлением от «Андалузского пса», он даже подумал, что, может, не такое уж веселое и безобидное стебалово эта их «Тайная история кино»… Собственно, никаких реальных поводов для паранойи не было — его почти наверняка именно что подкалывали, разыгрывали… Но предмет розыгрыша Илье как-то не очень нравился, даром что начал все он сам.

…Откликнулся некто под стандартным здешним ником Hellraiser, откровенно свежесозданным: регистрация «март», сообщений «1». «Восставший из ада» не сомневался в правдивости изложенного Ильей и соглашался, что без заговорщиков тут не обошлось. А дальше писал: «Они уверены, что раз тела больше нет, то и доказать ничего невозможно. А что, если они поторопились? Что, если мы это дело возьмем и размотаем? Ты пишешь, как минимум один человек вспомнил, как выглядел этот труп. У тебя есть на него выход? Видишь ли, я знаю, кого там убили. И знаю, кто убил. Только доказать ничего не могу. Но если твой свидетель опознает жертву хотя бы по фотке, то это будет уже юридический факт. И мы их, козлов, расколем». Hellraiser прилагал свой е-мейл — сетевой, анонимный: латинская абракадабра-мейл-ру — и просил ему написать, если намерения Ильи серьезны.

Разумеется, ни на какого Каширина тоже нигде ничего не было.

На дворе давно уже стоял март, потрачена была куча служебного и внеслужебного времени — а результат при всем обилии собранных майором путаных, противоречивых и бесполезных фактов оставался, в общем, нулевым. Знарок так и не нашел никаких документальных сведений об этом уроде. Ни фотографии, ни паспортных данных… Майор чувствовал, что готов сдаться.

И вдруг — как это обычно бывает, совершенно неожиданно и случайно — что-то отыскалось черт знает где: в Свердловской области. Позвонил знакомый опер из Е-бурга и рассказал, что напоролся на искомые имя-фамилию в одном закрытом деле. По нему в позапрошлом ноябре в тамошнем городке Новая Ляля задержали и потом надолго посадили срочника-дезертира (находившегося на момент задержания в розыске) и его отчима, признав виновными по 105-й и 244-й, части 2: в двойном убийстве и надругательстве над телами умерших. Надругательство состояло в том, что у жертв были вспороты животы, причем у одной вырваны внутренности — которые нашли по месту временного проживания задержанных на плите: частично сваренными, но еще не съеденными.

Батя с пасынком — оба алкоголики — вину на суде признали частично. А во время следствия они вообще твердили, что ничего такого не делали, и валили все на своего собутыльника, некоего не очень близкого приятеля по имени Владимир Каширин — это он якобы зарезал и вскрыл обеих жертв, он потрошил и варил, но успел сбежать. Ничего, впрочем, кроме имени и того, что он не местный, об этом Каширине они внятного сказать не могли (познакомились недавно и случайно — тоже, естественно, на почве бухалова). Никто из их знакомых никакого Каширина не знал. На орудии убийства, кухонном ноже, пальчики задержанных имелись — так что этих двоих, разумеется, и оформили по полной, версию про какого-то там третьего даже не став толком рассматривать.

…Практической пользы Знарок в узнанном не видел — но ловил себя на чувстве, что чего-то подобного ожидал. Он попытался в чувстве этом разобраться — и тут вспомнил, откуда ему знакома людоедская тема и почему она ассоциируется с тем, кого он ищет…

Знарок сел за компьютер, зашел на форум «Синефобии», кликнул «ТИК» и уже через полчаса нашел среди сообщений полуторамесячной почти давности коротенькую телегу Ника по поводу киносериала о Ганнибале Лектере — с линком на статью из электронного архива журнала «Искусство кино».

29

http://kinoart.ru/

«Искусство кино»

Картотека: Теория

Правила общественного поедения

Алекс Штолцер

Heute treff ich einen Hern

Der hat mich zum Fressen gern

Weiche Teile und auch harte

Stehen auf der Speisekarte

Denn du bist was du ist

Und ihr wist was esist

Mein Teil

«Rammstein». Mein Teil

(Песня, написанная «по следам» истории Армина Майвеса)

Идет по лесу турист. Навстречу ему медведь. Медведь:

— Ты кто?

— Т-турист…

— Не-ет, это я — турист. А ты — завтрак туриста!

Анекдот

В начале 2001 года в немецкоязычном интернете появилось объявление: «Ты нормально сложен, тебе от 18 до 30 лет, и ты хочешь быть принесенным в жертву? Тогда приходи ко мне и я это сделаю!» На призыв откликнулось около двухсот (!) человек, причем не менее пяти самолично приехали к его автору — Армину Майвесу, сорокалетнему гомосексуалисту, программисту из городка Ротенбург, что близ Касселя. Правда, до конца пошел только один — тоже немецкий педераст средних лет, инженер концерна «Сименс» Бернд-Юрген Брандес.

Весь недолгий их роман был задокументирован Майвесом на любительском видео — которое потом судьям демонстрировали частями, дабы не повредить их психике. Среди прочего пленка зафиксировала, как программист отрезает новому любовнику — с его согласия — половой член и жарит на сковороде со специями, как отволакивает еще живого Брандеса на чердак, где прежние хозяева дома коптили колбасы, и разделывает того на специальном столе. Видеозапись полиция позже обнаружит в доме Майвеса — вместе с аккуратно расфасованными и разложенными в холодильнике кусками человечины: хозяин срезал с гостя около 30 кг мяса, две трети которого постепенно съел с гарниром и разными соусами.

Судили людоеда долго и скандально — дело осложнялось тем, что в немецком УК вообще не предусмотрено наказание за каннибализм (тамошним законодателям в принципе не пришло в голову, что такое возможно в стране, считающейся одним из столпов современной европейской цивилизации). Под аккомпанемент этих скандалов педераст номер три, немецкий же режиссер, творящий под псевдонимом Роза фон Праунхайм (в чьем активе уже имелась каннибальская короткометражка «Пожалуйста, можно я буду твоей жареной колбаской?»), затеял экранизировать всю историю — причем киноинститут земли Северный Рейн-Вестфалия выделил на это деньги. В ответ Майвес подал на Розу с его (ее) еще не доделанным к тому моменту фильмом «Твое сердце в моем мозгу» в суд. За клевету и очернительство. Равно как и на Мартина Вайсца, премьера чьей картины «Ротенбург» была отменена по людоедову иску.

Впрочем, про кино в связи с делом Майвеса заговорили еще раньше — комментаторы дружно констатировали сходство эпизодов его «домашнего видео» с эпизодами примерно в то же время (в начале 2001-го) вышедшего в прокат голливудского фильма «Ганнибал» режиссера Ридли Скотта, второй (по времени создания) части трехсерийного киноэпоса про психиатра-людоеда Ганнибала Лектера.

Оскароносное «Молчание ягнят» Джонатана Демме — первая по времени появления и вторая по хронологии сюжета (и, безусловно, лучшая) серия данной трилогии. На американские экраны она вышла в феврале 1991 года. А 22 июля того же 1991-го в полицию Милуоки обратился молодой негр, заявивший, что его пытался убить и съесть маньяк.

Джеффри Дамер, 30-летний белый, рабочий местной кондитерской фабрики, на которого указал обратившийся, несколькими годами ранее был осужден на восемь лет за попытку изнасилования несовершеннолетнего, но вышел через десять месяцев за примерное поведение. Уже после этого чернокожие соседи Дамера, бывшие свидетелями, как из квартиры последнего выбежал раздетый и окровавленный подросток, вызвали полицию — но им было велено «не соваться к белому парню»… Но на сей раз прибывшие в квартиру номер 213 копы нашли на полке холодильника человеческую голову, в бочке из-под бензина — залитые кислотой фрагменты трупов, в кухонных шкафах — гениталии, пальцы и черепа.

Было доказано, что с 1978-го по 1991-й Дамер убил не менее 15-ти человек, молодых людей в возрасте от 14 до 32 лет, главным образом афроамериканцев, в основном посетителей гей-клубов. Обычно он оглушал жертву подмешанным в питье снотворным и душил. Нескольким заживо просверлил черепную коробку. С трупами зачастую совершал половой акт. Тела расчленял. Процесс разделки фотографировал. Части тел поедал. Черепа оставлял на сувениры.

В 1994-м приговоренного к пожизненному заключению Дамера убил в тюрьме другой заключенный. А в 2002-м режиссер Дэвид Джекобсон снял про «милуокского монстра» художественный фильм, который так и назвал — «Дамер».

В какой-то момент Знарок вдруг перестал понимать написанное. Некоторое время он продолжал, бессмысленно набычась, смотреть в монитор, потом раздраженно закурил, пару раз свирепо затянулся и вмял в пепельницу половину сигареты.

Людоедство кинематографическое коренится в классических образцах синема так же, как антропофагия реальная — в предыстории человеческой цивилизации. Во многих первобытных культурах мясо ближнего своего употребляют, во-первых, в целях сугубо гастрономических («Мне представляется совсем простая штука: хотели кушать — и съели Кука…»). Сообщения о случаях каннибализма в беднейших голодающих странах появляются и сейчас достаточно регулярно.

…Во-вторых, в ритуальных («Кто уплетет его без соли и без лука, тот сильным, смелым, добрым будет, вроде Кука…»). Вет Конклин, профессор антропологии Университета Вандербильдта изучала вари, одно из племен бассейна Амазонки. Только в 1960-х годах миссионеры и правительственные чиновники заставили вари отказаться от древних и уважаемых людоедских традиций. Конклин писала, что до сих пор пожилые члены племени сомневаются, не зря ли они согласились хоронить (а не съедать) покойных сородичей: «Идея оставления тела любимого человека в грязи была столь же отталкивающа для вари, как и идея поедания человеческой плоти для нас».

О соотношении двух видов, так сказать, самоедства специалисты спорили всегда — но очевидно, что никаких биологических противопоказаний к поеданию представителя своего вида не существует и у млекопитающих. «Были проведены опыты. Возле самки золотистого хомячка, имевшей девять собственных детенышей, положили одиннадцать мышат того же возраста, но они были меньше ее детенышей. Она их всех сразу же перетащила в свое гнездо, стала вылизывать и кормить, как и своих детенышей. Однако, начиная с пятого дня жизни детенышей, она взялась их поедать, мышат и хомячат без всякого разбора» («Каннибализм у грызунов»).

Впрочем, в этом смысле, деточка, все мы немножко грызуны. В 1884-м на родной берег наконец ступили трое английских моряков с потерпевшего крушение судна — единственные оставшиеся при этом в живых и вынужденные долго находиться в море без пищи. Одним из трех был капитан, честно рассказавший, как он с товарищами съел с голодухи юнгу. К удивлению моряков, их арестовали и стали судить. Тем не менее присяжные оправдали людоедов — ведь эксперты подтвердили существование давней морской традиции, рассматривающей юнг в качестве пищевого резерва…

В 1972 году в Андах в труднодоступном районе потерпел крушение самолет со сборной Уругвая по регби. Выжившие в катастрофе были вынуждены питаться телами погибших, чтобы не умереть от голода. Этот случай лег в основу сюжета нашумевшего в свое время фильма Фрэнка Маршалла «Alive» («Выжить», 1993).

Майор встал, отпихнув стул, шагнул к окну, оперся левой рукой о пластиковую раму. Ладонью правой похлопал себя по шее. Медленно развернулся, отводя назад хрупнувшие плечи. Дисплей светился с терпеливой требовательностью. Знарок очень живо — не головой, а мышцами — представил, как сносит его ногой со стола.

Впрочем, с людоедства, можно сказать, все и начиналось… Во время золотой лихорадки на американском Западе произошла жуткая история — экспедиция Доннера, полтораста человек, была блокирована лавиной на перевале в горах Сьерра-Невады и погибла от голода и холода. Данный исторический эпизод вдохновил классика из классиков кино Чарльза Спенсера Чаплина на комедию (!) «Золотая лихорадка» — фильм, благодаря которому он, по его собственным словам, «хотел остаться в памяти людей». «Одни опустились до каннибализма, — бодро писал Чаплин о погибших реальных золотоискателях, — другие ели собственные мокасины, только бы утолить голод. Именно эта трагическая ситуация подсказала мне одну из забавнейших сцен в „Золотой лихорадке“».

Примерно тогда же и там же происходит действие культового фильма англичанки Антонии Берд (вегетарианки, кстати) «Ravenous» (1999) — и в чем оно заключается, ясно из русского варианта названия: «Людоед». В промежутке — сотни фильмов всех жанров и пошибов: от, скажем, патологической псевдодокументалки Руджеро Деодато 1980-го «Cannibal Holocaust» до, к примеру, эстетских картин элитарнейшего Гринуэя («Повар, вор, его жена и ее любовник») — транзитом через бесчисленные каннибальские ужастики с сагой про Лектера во главе.

Писатель Томас Харрис, придумавший ставшего затем одной из главных культовых отрицательных кинофигур каннибала Ганнибала, гениального психолога и кровавого изувера, заявлял, что перемешал в его образе повадки разных реальных людоедов. Некоторые из них в истории судебной психиатрии действительно обнаруживаются.

«Когда ко мне пришел агент по переписи населения, я съел его печень с бобами и запил отличным кьянти…» — светски делится с агентессой Старлинг Лектер-Хопкинс в «Молчании…». Безусловно, есть в этом что-то от эксгибиционистского цинизма рассказов казненного в 1936-м американского педофила, садиста, мазохиста и каннибала Алберта Фиша (убийцы, по мнению полиции, не менее 15-ти детей — хотя на электрический стул его посадили за единственный доказанный эпизод) о том, как он готовил 4-летнего Билли Гаффни со специями, морковью, репой и сельдереем и ел его («Это было хорошо. Я смаковал мясо четыре дня»); или отправленного им в 1934-м родителям задушенной, расчлененной и съеденной четырьмя годами ранее 10-летней Грейс Будд письма, в котором Фиш описывал процесс убийства и поедания: «Как сладка и приятна ее маленькая задница, зажаренная в духовке!»

Доктор Лектер бесперечь, бросаясь на визави, что-нибудь им отгрызает — почему из камеры его выпускают только в наморднике (кинообраз, столь же широко растиражированный, сколь многажды обстебанный). Не то чтобы часто встречающийся, подобный модус операнди все же имеет достаточно прецедентов в реальности — «Ганноверский вампир» Фриц Хаарман, людоед и опять-таки педераст, убивший в 20-х в Германии более 20 молодых людей, многих из них действительно загрыз. Легендарной фигурой Хаарман стал еще и благодаря привычке пить кровь жертв — вампирический образ окончательно сформировал способ его казни: Хаарману отрубили голову мечом. Естественно, сняли кино и про него — вышедший в 1995-м фильм Ромуальда Кармакара называется «Der Totmaster» («Мастер смерти»)…

Хотя в целом каннибал Ганнибал с его декадентским демонизмом, самопародийной псевдоницшеанской мизантропией, аристократическим эстетством, гурманством и любовью к Флоренции, вовсе карикатурный в литературном воплощении и оживающий только благодаря таланту Хопкинса и только в одном «Молчании…», — прямая противоположность реальным людоедам с их унылой, тупой, примитивной биологичностью. Сколько сверхчеловеческого в Лектере, столько в них — недочеловеческого, животного. Если первый, плод художественного сознания, высокомерно поднимается над цивилизационными нормами и ограничениями, то вторые, порождения внеэстетичной реальности, невосприимчивы к этим нормам в силу личностной деградации — недаром у нас в стране едят друг друга чаще всего хронические алкоголики.

Впрочем, случаи каннибализма периодически встречаются в любые времена в любом обществе, включая наиболее благополучные и гуманные (вспомним историю Майвеса) — именно потому, что корни их не в социологии, а в биологии. В человеческой биологии, которая сама по себе никоим образом поеданию человека человеком не препятствует. Хомо хомини люпус ест.

По запросу на слово «людоедство» находим в Рунете ДЕСЯТКИ сообщений о случаях каннибализма в одной только России — и только в последние несколько лет. Просто цитирую заголовки: «Саратовский людоед сварил из друга холодец». «Алкоголичка из Пензы вырезала внутренности у знакомой на глазах остальных собутыльников». «В Свердловской области люди ночами кушают разных людей».

Приятного аппетита!

Сердито сопя, Знарок стер адрес «Искусства кино», зашел на «Яндекс». Набрал последний из приведенных заголовков. Искалка отправила его на какую-то новостную ленту «Magnolia-TV.com». Короткая заметка была датирована позапрошлым ноябрем.

В Свердловской области ведется расследование по фактам обнаружения двух трупов со вскрытой брюшной полостью и следов приготовления внутренних органов. Как сообщил «Интерфаксу» старший помощник областного прокурора, в городе Новая Ляля милиционеры нашли на месте убийства человека кастрюлю с внутренними органами «в состоянии полуготовности».

Как установлено, убийство произошло в ночь на 13 ноября. Местный житель по фамилии Коркин скончался от ножевых ранений. По подозрению в совершении преступления были задержаны двое мужчин. Обвинение пока не предъявлено. По одной из версий, преступники могли убить Коркина, у которого снимали жилье, в пьяном состоянии за то, что он собирался их выселить. После убийства они вскрыли брюшную полость жертвы. При обыске милиционеры обнаружили на плите в кастрюле внутренние органы человека.

Кроме того, 14 ноября в Новой Ляле было совершено аналогичное преступление — от ударов ножом погиб еще один мужчина. У него тоже была вскрыта брюшная полость, но, по предварительным данным, внутренние органы не тронуты…

Знарок вернулся в «Яндекс» и стал искать две другие упомянутые в «Правилах…» заметки. Одну нашел (про то, как в Пензе 46-летняя тетка, квася в компании, разругалась с подружкой, тут же ее придушила, на глазах у прочих вырезала сердце и печень, в целлофановом пакетике отнесла домой, где и съела) и распечатал — с тем, чтобы потом пробить на предмет Каширина-Никонова. Хотя в то, что он может засветиться еще и тут, майор, конечно, не верил. Он был убежден, что линк на «людоедскую» статью Ник повесил на «Синефобии» именно ради упоминания этого случая в Новой Ляле. Хотя пока не очень понимал, зачем.

Это он так играет, выродок? Куражится — мол, хрен догадаетесь? Насмотрелся фильмов про хитроумных маньяков, которые бросают вызов преследователям, дразнят, подкидывая «ниточки» (если верить Назаровой, это один из самых заезженных голливудскими сценаристами штампов)? Вообразил себя новым Лектером? Или он делает это — еще более заезженный штамп — из подсознательного желания быть пойманным?.. Подобные версии казались Знароку бредом собачьим, но впечатления бреда у него оставляло все, что связано с «Ником».

…Значит что — в прошлом ноябре он правда зарезал и вскрыл двоих, одного выпотрошил и сварил потроха? То есть он действительно полноценный маньяк? Но в таком случае он действительно продвинутый маньяк — если подкидывает на форум такие вот ребусы… В натуре, что ли, оживший штамп голливудского ужастика?.. Но ведь он вешает ссылку на статью, главный смысл которой — что в реальности таких не бывает!

…Почему одни говорят о нем как о полусумасшедшем идиоте, бомже, алкаше — а другие твердят, что он умный и образованный? Или я был прав: никакой это не один человек, а как минимум двое?..

Знарок в очередной раз запутался; он ничего не понимал, он устал и его всё бесило.

Действительно всё. Начиная с самой «Синефобии»: все эти снобские бирюльки продвинутых, манерное жонглирование бессмысленными фактами… Убогое умничанье, унылая паранойя, тухловатая зацикленность на чернухе и изврате… Бесили те, кто в это играет: самодовольные полудохлые малолетки… Бесило понимание, что здесь — именно их территория, на которой он, тертый опер, знающий о реальной жизни все и могущий в ней многое, ни черта не знает и не может… Осознание, что тот, кого он ищет, вполне вероятно, и сам об этом догадывается — и глумливо пользуется своим преимуществом.

…Этот искомый бесил, конечно, больше всего. То, что он совершенно не вписывается в давным-давно сформированную майором и до сих пор не подвергаемую сомнению картину профессиональной реальности и делает почти бесполезным его оперативный опыт. То, что он который месяц вполне успешно морочит Знароку голову, но до сих пор так и не дал ни одной нормальной зацепки.

…Он не просто его бесил — он вызывал в майоре какую-то плохо осознаваемую и контролируемую нутряную, видовую ненависть. Знарок был нормальным мужиком, на сто процентов от мира сего, у него всегда все было в порядке и с башкой, и с руками, и с членом; и на осознании собственной нормальности, полноценности, состоятельности — мужской, человеческой, профессиональной, семейной — целиком основывалось его самосознание и самоуважение, и именно это определяло его отношение к окружающему. Знарок всегда ненавидел любого рода лишенцев и извращенцев. Всех этих психов, пидоров и торчков, разлагающихся заживо бомжей, невменяемых психопатов… Он не сдерживал себя, когда такие попадались ему, он их пиздил без жалости и сажал с брезгливым удовлетворением.

Майор никогда, ни вслух, ни про себя, не оперировал, конечно, словосочетанием «моральная правота», он был циником по натуре и в силу службы — однако нетерпимость его к этой падали питалась не только здоровой гадливостью, но и безотчетной, хотя не менее от этого фундаментальной убежденностью в непримиримости всего, на чем стоит он сам (правильного и единственно достойного), — и той гнили, дряни, гноя, из которых вылезли и которыми запакощивали все вокруг себя ЭТИ…

А теперь именно то, что Знарок всегда органически не переносил, то, что бесило его больше всего, воплотилось для него в абстрактной пока, но столь предметно ненавидимой уже фигуре Никонова, Каширина, или кто он там, выродок скользкий больной. Так что дело к нему у майора было не просто личное — личное в квадрате: Знарок не помнил, когда еще ему так люто хотелось до кого-нибудь добраться.

30

Москва, март

Компьютер «спал» — Ксения механически ткнула «Power», прочла на просветлевшем (торопливо продравшем глаза) мониторе уведомление, что выполняются две программы и, преодолевая то ли оцепенение, то ли нежелание это делать, кликнула «User». Побарабанила, насвистывая Коэна, пальцами по спинке стула, но ни садиться, ни включать настольную лампу не стала, а наоборот, отступила к дивану и рухнула на него спиной вперед.

Из-за сугубо нуарного дизайна «Синефобии» света дисплей почти не давал, в комнате дрожал студенистый мрак; чуть подтекала на столешницу бордовым бликом мышка и как болотные огни моргали с пола зеленые глазки модема и адаптера. Экранчик лежащего навзничь телефона вдруг молча озарился бледным сиянием и разочарованно погас секунд через пять. По потолку проползали неясные уличные отсветы.

Ксения попыталась представить себе ЭТОГО: где он сейчас? Точнее: «откуда» будет очередная серия его виртуальной роуд-муви? (Что за два дня он что-нибудь написал, она не сомневалась.) Он никогда не упоминал никаких географических названий, но любил описывать пейзажи и интерьеры. Довольно странное ощущение: постоянная доступность человека, о физическом местопребывании которого не имеешь никакого представления…

Прятки — она хмыкнула вслух… «Hide and Seek». Тоже, между прочим, есть такой ужастик…

Она поймала себя на том, что перед очередным «раундом» настраивается на боевой лад. Привычно становится в некую пренебрежительно-превосходственную позу… Интересно, сколько в этом искренности с моей стороны? Впрочем, я и по жизни-то зачастую уже неспособна сказать, когда и насколько искренна…

Вон, непосредственно вчера сидели в «Китайском летчике»: они с Андрюшкой и Даник Ревдин, литкритик глянцевого журнала, сноб-пижон-англоман (чьи рецензии стремятся к идеальной форме рекламного слогана: «Писатель Икс — русский Дэн Браун!», «Роман Игрек — „Парфюмер“ нулевых!») со своей нынешней девицей, Сашенькой, несмотря на юный возраст и придурковатый вид, не только заведующей, как выяснилось, культуркой в какой-то богатенькой дотационной газете, но и нашумевшей недавно собственного производства гламурно-скандально-эротически-феминистским романом, косноязычно скатанным с умеренной свежести западного бестселлера. И вот, значит, в столь продвинутой компании пошел у них продвинутый разговор — о литературе!

О том, что, оказывается, из полудюжины нынешних русских прозаиков, кому вообще есть еще что сказать, за последние пару лет чуть не все написали по роману о конце света. Под тем или иным соусом. Причем разворачивается светопреставление у всех в России — и «кончается» именно современная наша действительность. Часть упомянутых текстов Ксения и сама читала.

Даника с Силецким это, понятно, удивляло — с чего бы вдруг подобное поветрие? Тем более тогда как раз, когда жизнь зримо налаживается, та самая действительность устаканивается, жиреет помаленьку на нефтедолларах, цены вон на недвижимость как растут… Ксения быстренько скроила пренебрежительную мину и отвесила что-то в том духе, что писатель, как правило, — существо бедное и непомерно при этом амбициозное, а поскольку в наше время пустые интеллектуальные понты оплачиваются плохо, то ребята, вместо чтоб заниматься тем, за что башляют, онанируют себе, воображая, как, значит, все вот-вот накроется…

Сморозила, а потом вдруг подумала — сама того не желая: это ведь от невыносимости. От невыносимости мысли, что вот так ОНО ВСЁ теперь и будет. Всегда (по крайней мере, в масштабах индивидуального существования). Вся эта тоска, все это убожество.

(Писателям, блин, — не овцам вроде Сашеньки, а именно тем, кому еще есть что сказать! — сейчас и здесь должно быть совсем худо. В конце концов, это ведь и правда чудовищно вырожденный мир. Что с него взять человеку, чья профессия — творческое осмысление реальности? Лет пятнадцать кряду все шаталось, сыпалось, разваливалось, отмирало — и первым мёрло, естественно, сложноорганизованное, незаурядное, нетривиальное… Пока не осталось одно облезлое и обшарпанное, простое и серое, туповатое и живучее. Мерзость и тоска. Ну, раз так — кажется им, — то пусть бы, наконец, распалось и это, уже не жалко, пусть бы вовсе ничего не осталось, кроме пустого места, на котором хоть теоретически есть шанс с нуля начать что-то совсем-совсем другое. Ан нет: тут-то оно вдруг и устаканивается, стабилизируется — на мышином уровне, где у существ побольше и посложней шансов нет, но где грызунам — в самый раз. И вот с этим-то смиряться они, существа побольше, — видимо, почти на подсознательном уровне — ох, не хотят. И зовут ангелов с трубами и прочее очистительное пламя: уж лучше, дескать, горение, чем гниение — в пожаре может уцелеть хоть что-то огнестойкое, тогда как в болоте разлагается все…)

Хрен вам, ребятки, подумала она тогда с удивившим ее саму злорадством. Нич-чего не грянет. Не будет вам ни светопреставления, ни даже революции — не бойтесь и не надейтесь. Не обманывайте себя. А будем мы жить — именно вот так вот. «Ниже плинтуса». В тепле и пыли. Радуясь стабильности и нефтебаксам, сочиняя и глядя сериалы. Долго и почти счастливо. А вы — извиняйте…

Однако теперь, садясь к компу, воспроизводя тогдашний диалог с самой собой, плавно перетекающий в сознании в столь же воображаемый предстоящий — с «Псом-призраком» (ну-ну), Ксения разозлилась: какого хрена, собственно, это мы — грызуны?.. Почему это — «ниже плинтуса»? (Она даже огляделась непроизвольно — словно желая убедиться в приемлемости окружающего.) Преодолев собственное вчерашнее внезапное ощущение острейшей чуждости контексту, она вспоминала сейчас их компанию — даже Сашеньку! — с упрямым удовлетворением.

…Это же бред, если вдуматься, — комплексовать по поводу собственной нормальности!

Таких, как я, как мы, — НОРМАЛЬНЫХ — слава богу, всегда и везде было, есть и будет большинство. Обживающих реальную действительность, а не рефлексирующих по ее поводу. Окончательная правота и победа всегда не на стороне ноющего, а на стороне приспосабливающегося. Не за абстрактными представлениями, каким должно быть человеку, — а за реальным человеком, который рожает детей и зарабатывает деньги.

…Вот и выбор нового ее логина, специально для общения с НИМ (тоже, разумеется, выуженного из кино — из полузабытого фильма Абеля Феррары), был не лишен демонстративности: она не стеснялась быть «всякой», «любой», «как все».

…А дурацкое ощущение, что в сетевых прениях с НИМ Ксения все время оправдывается — оттого только, что тут она играет в ЕГО игру, ей вовсе не нужную. Это ЕМУ нужны все эти аргументы и контраргументы — а с ее точки зрения тема для разговора вообще отсутствует. Правота и победа ее и таких, как она, — в том, что они ничего не анализируют и ничего не обсуждают.

Впрочем, на эти идиотские интернет-терки Ксения ведь пошла вовсе не для того, чтобы оправдываться и кому-то что-то доказывать. На самом деле. Это ОН пускай думает, что — для этого. Пускай…

Она слабо улыбнулась — без тени веселья — самой себе, врубила лампу и с легким, но ощутимым внутренним усилием положила кисти на клавиатуру.

— Твой Каширин, кажется, проходил по одному делу. О незаконном распространении алкоголя и спиртосодержащей продукции. Но — как потерпевший. Это, между прочим, в области была довольно громкая история полтора года назад… Значит, есть у нас в Лобве гидролизный завод. Он наладил выпуск дезинфицирующей жидкости для уборки в тубдиспансерах, называется «Хелиос». Только ни в какие диспансеры этот «Хелиос» не пошел. Потому что на десять процентов он состоял из вещества, сейчас попробую выговорить… полигексаметилен… гуанидин… в одно слово… гидрохлорида. А на девяносто — из спирта. В общем, ты уже понял… В городе Верхняя Салда, это возле Нижнего Тагила, в больницы десятками стали свозить потравившихся алкашей. Они, между прочим, как начали перечислять, что в последнее время пили… Стеклоочиститель, понятно… жидкость для разжигания факелов… «Русский север» — такое средство для чистки ванн… Ну, это ладно. Короче, провели проверку по факту массового отравления, нашли в этой Салде гараж с восемью с половиной тоннами «Хелиоса». Всего им траванулось тогда под сотню человек, трое умерли. В списке тех, кого тогда госпитализировали в наш областной токсикоцентр, есть какой-то Каширин Владимир…

— Он не умер? — уточнил на всякий случай Знарок.

— Вроде нет.

— Когда, ты говоришь? Полтора года назад?

— Да. В июле 2004-го.

После Илюхиного звонка из Питера Вадим, поколебавшись, сам залез (следуя Ло́́мовым указаниям) на этот их сайт, на форум — и сам прочел как Илюхину телегу про труп, так и ответ Hellraiser’а. Как и Лом, Вадим не представлял, что об этом думать. На всякий случай он переписал Hellraiser’ский е-мейл и позвонил Денису, с которого все началось. Некоторое время ушло на объяснения.

— …И что он написал? — скептическим тоном переспросил Яковлев. — Что знает, кто покойник и кто убийца?..

Судя по звукам на заднем плане, он сейчас сидел в кабаке.

— Ага. Предлагает вывести его на чистую воду.

— Н-ну а это не может быть чей-то стеб?

— Может, наверное…

— Потому что если это все-таки не стеб… — Денис помялся. — Понимаешь, история-то на самом деле довольно стремная…

Вадим слышал, как у него там регочет и взвизгивает какая-то девка.

— Ты вроде говорил, что так и не нашли концов? — спросил он.

— Ну да. Насколько я знаю… У нас же, сам знаешь, если преступление совершено ментами — сколько у него шансов быть нормально расследованным…

— То есть там заметал следы кто-то из ментов?

— О, наши менты еще не такое творят. Я знаю истории, когда тела убитых воровали из больничных моргов, уродовали: дробили кости лица, вырывали глаза… Подменяли все документы, данные в документах, хоронили под другими именами и как неопознанных. «Нет тела — нет дела»… — он на секунду отвлекся, сказал что-то в сторону, — …святой ментовский принцип, — хмыкнул. — Чаще всего, к слову, они его понимают так: найденный труп просто отволакивается на территорию другого РОВД — пусть лучше у коллег прибавляется «висяков»!.. («Погоди… — в сторону, со смешком. — Потом!..») А иногда просто никто за жмуром не приезжает. Ну на хрена ментам париться, заводить дело на очередного допившегося до смерти бомжика?.. Известный случай был — в Ульяновске, по-моему: труп бомжа две недели провалялся в заброшенном доме всего в трехстах метрах от мэрии. Жители соседних домов несколько раз звонили в ментовку, потом даже в газету обратились — никому он на хрен нужен не был…

Как любой нормальный репортер, Денис не упускал возможности щегольнуть осведомленностью и небрежным профессиональным цинизмом. Большинство пьянок с ним оставляло у Вадима специфическое и малоприятное ощущение, словно после прохода между вагонами в поезде — в кратковременной грохочущей темноте, на сквозняке, по шатающимся железкам, под которыми на расстоянии руки бешено мельтешат шпалы, — и ты спешишь снова встать на твердый пол тамбура, уже не в силах, однако, отделаться от осознания о его ненадежности. Вадима всегда интересовала психология человека, постоянно курсирующего между двумя почти изолированными мирами: маленьким, уютным и самодовольным, где выходят газеты, существуют сисадмины и развлекаются на своих интернет-конференциях эскаписты-синефилы — и гигантским, ледяным, нечеловеческим, ментовско-уголовно-наркоманско-бомжовьим, не оставляющим от провалившегося в него даже трупа…

— …А с неустановленными трупами у нас бардак тот еще, и спрятать концы, тем более, если ты знаком с системой, — нефиг делать. Там же, в этой истории, у ментов с судмедэкспертом, скорее всего, была круговая порука: карта и запись в регистрационном журнале подделаны, тетке-аферистке сплавлен труп с дырами от пуль… Он давно кремирован. Никто колоться не станет, а доказательств нет… Заведомая, короче, безнадега. — Денис помолчал, а потом вдруг добавил: — Я только вот думаю: а вдруг именно в этом дело?..

— В чем?

— Ну смотри: твой кореш, ничего не подозревая и ничего такого в виду не имея, рассказывает про это на своей болталке. И допустим, действительно есть человек, знающий об убийстве. Но он ничего не может доказать и вообще, естественно, боится светиться. И он — уж не знаю, насколько случайно, — читает эту телегу. Что он подумает?

— Что кто-то, кто хочет, но не может раскопать всю историю… тоже боится… таким вот образом ищет союзников… анонимно…

— Да нет, чушь, конечно, — сам себя решительно опроверг (Вадиму показалось, с облегчением) Яковлев. — Ну подумай: с какого бодуна он сунулся бы в таком случае на киноманский сайт? Он бы тогда на какой-нибудь форум ментов, адвокатов или судебных медиков полез бы…

— Ну, теоретически можно проверить, — хмыкнул Вадим. — Е-мейл его есть…

Там, у Дениски играла «House of the Rising Sun» в странной обработке.

— Е-мейл… — механически повторил Яковлев. — Е-мейл… А давай е-мейл.

Нижний Тагил

Он опять уставился в бумаги, словно не очень понимая, о чем там речь. Он не спешил — как и те, кто был расписан в его бланках.

Впрочем, здесь, в этой комнате, в этом здании, в этом городе, и до тебя самого доходило, что спешить вообще некуда, никому, — что нет в суете и спешке ни малейшего смысла, и вообще ни в чем нет смысла, и не было никогда. Отвесно оседает за окном снеговая пелена, зудит лампа дневного света, шелестят переворачиваемые листы, изнуряюще и бессмысленно, как всё, что происходит в жизни, от которой остается — спеши не спеши — только вот: нечеткие строчки на поганой бумаге, забитой в беспорядке в рассохшиеся шкафы.

— Да… — наконец подал доктор голос. — Двадцать восьмого марта. Год без малого назад. Причина смерти — сердечный приступ… А, ну так допился, наверное. У него же диагноз был — хронический алкоголизм…

— Это точно он? — Знарок попытался стряхнуть оцепенение.

— Каширин Владимир Георгиевич. Тыща девятьсот шестьдесят девятого года рождения… — Доктор поднял на майора глаза. Покрасневшие, словно с недосыпа, глаза на совершенно безразличном лице.

Оцепенение не проходило.

— Мне нужны какие-нибудь его родственники, — сказал Знарок.

Москва

На этот раз вместе со знакомым Ксении капитаном Валяевым в кабинете сидел еще один мужик, представленный ей как следователь прокуратуры из Питера. Ксении приходилось сочинять сценарии с участием следователей прокуратуры — она обычно представляла себе в этой роли утомленных мужиков в годах и костюмах. Этот же был молодой, коренастый, совсем не интеллигентной наружности, надутый специфическим (по крайней мере, ей так мельком показалось) фальшивым достоинством бодигардов, секьюрити и им подобных. Впрочем, особого настроения заниматься изучением типажей у Ксении не было — неожиданный вызов на повторную беседу ее сам по себе нервировал, а направление вопросов и вовсе не понравилось. Хотя при виде этого питерского следака она сразу сообразила, что будут спрашивать про Виталика.

Правда, первым вопросом был тот же самый (и столь же неожиданный), что в свое время задал ей Знарок: про Руслана Никонова. «Нет», — открестилась она, в очередной раз гадая, в каких отношениях с этими ребятами находится муровский майор. Потом ребята действительно принялись интересоваться, знала ли Ксения Смирнова, когда познакомилась и когда видела в последний раз. Но стоило ей произнести имя Игоря, как разговор целиком срулил уже на него и сделался совсем странен.

— Когда и как вы познакомились с Гординым?

— В две тысячи э-э… втором. Как и где, я точно не помню — в какой-то компании… у кого-то из общих знакомых, кажется. Мы около года потом еще виделись мельком. Я тогда еще в Питере жила, а он в Москве…

— А потом?

— Потом… у нас начались отношения. Я переехала в Москву.

— А чем Гордин занимался до того, как вы познакомились, вы знаете?

— Критикой.

— А где жил?

— То есть?.. В Москве.

— Он вам говорил, что родился в Москве?

— Да… По-моему… — Она нахмурилась. — Во всяком случае, я была в этом уверена…

— А с родителями своими он вас не знакомил?

— Нет. Хотел, но все не выходило. Они же у него в Германии живут.

— Он так сказал?

— Да.

— Значит, он никогда вам не говорил, что родился в Риге?

— Нет… — Ксения растерялась. — А разве он там родился?

— Да. Он переехал в Россию в девяносто восьмом году. Женился на москвичке, получил гражданство и прописку. Потом развелся. И родители его живут в Латвии. Вы ничего обо всем этом не знаете?

Она откровенно хлопала глазами:

— Нет, я знала, что он был женат… Но про остальное — первый раз слышу.

31

Нижний Тагил

— …А он сам рассказывал. Проснулся типа с бодуна, никого уже нет, только Вовка один лежит. Он думал — спит. Пытается его будить — а Вовка, оказывается, не дышит. Вроде, врачи потом сказали, рано утром у него сердце остановилось… С давлением там чего-то, я не помню… Ему же давно еще запретили вообще алкоголь в рот брать.

— Кто, ты говоришь, рассказывал все это? — спросил Знарок.

— Ну, Игореха.

— А кто он?

— Вовкин друган.

— Ты его хорошо знал?

— Ну, видел много раз. Бухали вместе. Они с Вовкой оба квасили страшно.

— А чем он занимался, где жил?

— Он не местный, приезжий откуда-то. Не помню, откуда. И чем занимался — тоже, честно говоря, не помню…

— А где он сейчас?

— Не знаю. Я как-то с тех пор его больше и не видел ни разу. Уехал, наверное.

— А фамилию его не знаешь?

— Не… не помню.

— Игорь?

— Да.

— Не Гордин, случайно?

— Да, точно! Кажется, Гордин.

Москва, двумя днями раньше

— На самом деле никакой он не Руслан Никонов. — Юра подался вперед, опираясь предплечьями на стол, глядя на Валяева. — Он всем говорил, что так его зовут. Но никто из его знакомых в Питере не знает никого из знакомых с ним москвичей. Хотя приехал он к нам вроде бы отсюда. Понимаешь?.. Двое наших знали его хорошо — и обоих убили. А баба Смирнова, которая видела, как Гордин еще год назад приводил к Смирнову какого-то Ника, не видела того, кто сейчас жил в Питере под именем Никонова. Понимаешь? — повторил он. Валяев смотрел неподвижно: кажется, понимал, но недоверчиво ждал продолжения. — Дальше. Этот Никон, Никонов, который тут у вас участвовал в автоподставах, — он отвечал на звонки, изображал страхагента. Причем так изображал, что водилы ему верили. И его подельники что говорят? Что Никон образованный был, терминологией владел, и что косить у него хорошо получалось, актер хороший. А питерская шпана, приятели Ника, как один долдонят, что он алкаш убитый и с головой у него не в порядке. То есть это либо разные люди, назвавшиеся одним именем, — либо кто-то, тоже наверняка назвавшийся либо чужим, либо выдуманным именем, косил в Питере под дурака…

— Зачем?

— Не знаю. Но смотри: что есть у тебя? У тебя есть Гордин из Фонда, который пропал в конце года и которого знали многие: здесь, в Москве. И не знает никто из питерских, кто знает Никонова. И у тебя есть еще какой-то Лотарев, который получил нал в КБИ и которого вообще никто не знает. Причем Лотарев — гражданин Латвии, а Гордин — родился в Латвии…

— Знаешь, че еще с этим Гординым интересно, — хмыкнул Валяев как-то нехотя. — Он, оказывается, почти от всех своих знакомых всегда скрывал, что он не из Москвы.

Флэшбек

— …Ну да! — не согласилась она. — Для начала ты сюжет придумай. И желательно более-менее свежий и изящный…

Он фыркнул пренебрежительно, в своей манере:

— Сюжет — фигня! Сюжетов я тебе с ходу десять штук придумаю…

— Ну-ну…

— Не веришь? — провокационно осклабился он.

— С ходу? — ухмыльнулась она в ответ — еще более провокационно.

— Давай, — он опрокинулся спиной на кровать, заложив руки за голову, глядя на нее поверх носа, — ты говори завязку, а я тебе сочиню сюжет… — продолжая ехидно скалиться, он щурил попеременно то один, то другой глаз.

— Из реки вылавливают труп с признаками насильственной смерти, — злорадно произнесла она, приваливаясь задом к подоконнику.

— …Девки! — подхватил он, хохотнув. — Завернутый в целлофан…

— Нет. Мужика. Средних лет без особых примет.

— О’кей… Ну что… Менты пытаются его идентифицировать. Труп без документов… — Он говорил медленно-задумчиво, корча в потолок неопределенные рожи. — Ну, они — как там у них это делается — пробивают его по базе данных на свежепропавших… — в голосе его проклюнулся азарт. — И данные покойника совпадают с данными нескольких людей. Причем совершенно разных! Баба, от которой недавно ушел муж — сбежал, ничего не сказав, — опознает его в убитом. Бизнесмен-кредитор, которого кинул должник, кинул и сбежал, — соответственно, его… О! — Он приподнялся на локтях, вдохновенно глядя на нее, громко щелкнув пальцами. — А рожа у трупа изуродована. Ну, специально, чтоб не узнали…

— Как же тогда они его опознают?

— Ну, по общим данным: рост, возраст, телосложение, цвет волос… А все эти данные действительно совпадают с данными мужа, должника там… Кого еще?.. Да! Тем временем из другого города приезжает следак, идущий по следу жжжжуткого маньяка-серийника. Он знает, что маньячище направился — где нашли наш трупак, в Москве? Значит, в Москву направился… Ну и, сама понимаешь, данные расчленителя тоже совпадают с данными покойника. В общем, менты беседуют с ними со всеми опознавшими — и все рассказывают про ну совершенно не похожих людей. Ни по характеру не похожих, ни по профессии, ни по социальному положению, ни по интеллектуальному уровню…

— …Ни по лицу…

— Да… — Он одним неуловимым движением оказался на ногах, заходил, продолжая прищелкивать пальцами, по комнате: туда-сюда мимо нее, широким упругим шагом. — То есть — вроде бы лица разные… но что-то общее у них есть. То есть сначала ни менты, ни зритель сходства не замечают… Но когда начинаются всякие там идентификационные экспертизы… отпечатки сличать принимаются, кровь брать на анализ, зубные карты — или как это называется — сравнивать…

— …Выясняется, что отпечатки совпадают с отпечатками на ноже маньяка, зубы — с пломбами и протезами, скажем, должника, а генетическая байда — с аналогичной байдой детей этой брошенной жены…

— Именно! И вот тот мент, или кто — следователь? — главный, короче, который ведет дело… всматривается в фотки «кандидатов» и обнаруживает какие-то общие черты! Он показывает фотки коллегам — но никто, кроме него, ничего такого не видит. Ну ладно, думает, может, это я брежу. Но он, разумеется, начинает сопоставлять: где все «кандидаты» были тогда-то и тогда-то — и оказывается, что чисто теоретически (опять-таки!) при допущении большой, очень большой, но все же не фатальной натяжки…

— …Что все это мог быть один и тот же человек… — Она смотрела на него, не в силах справиться с привычным восторгом.

— Да. Правда, засада в том еще, что все они — жена, кредитор, сыщик — описывают ну настолько несхожих типов, что здравый смысл никак не позволяет нашему герою допустить, что объект и впрямь был един в трех лицах. В общем, и герой, и зритель теряются в догадках… — Он остановился, глядя мимо нее в окно, что-то обдумывая. — Тут вот в чем должна быть фишка: беседуя с ними — женой, кредитором и так далее, — герой обращает внимание, что все они зациклены — каждый на своем пропавшем. Только о нем и говорят. Не просто подробнейшим образом про него рассказывают, но — как герою начинает казаться — еще и привирают. Как бы… преувеличивают масштаб. Сыщик, естественно, описывает абсолютно ненормального, нечеловечески жесткого садиста, выродка, монстра, рядом с которым Чикатило — безвредный пацан. Кредитор утверждает, что тот не просто кинул его на бабки — а кругом развел и подставил, что он вообще всю жизнь изображал из себя его лучшего друга, и всегда под это дело кидал, а тот всякий раз опять верил в его покаяние и заверения в дружбе, потому что он, кредитор, вообще как дурак исповедует какие-то принципы, ничего с собой поделать не может; ну а должник, сволочь хитрая, совершенно беспринципная, всю жизнь этим пользовался… Жена брошенная — понятно: с одной стороны идеальный мужик, верх обаяния, интеллектуальный блеск и сексуальная мощь, с другой — наглая, лживая, лицемерная сволочь, изменял ей всегда, паразитировал на ней, издевался над ней, уверял, что любит, а сам только использовал, она всю жизнь ему посвятила, а он ее поюзал и выкинул, вот и все мужики такие…

Она смотрела на него уже без улыбки — но он словно не замечал ничего, продолжал, жестикулируя:

— …И так они, значит, эмоциональны, что чуть не в истерику впадают, говоря о нем. Каждый о своем. И при этом вроде бы одном и том же. И что приходит в голову нашему герою?..

— …Что каждый из них имел мотив для его убийства.

— Вот! Он проверяет их алиби и выясняется — что?..

— …Что ни у кого нет алиби!

— …И тут они один за другим приходят и забирают заявления. Ну, типа муж вернулся, должник нашелся, а маньяк своим фирменным способом убил новую жертву. Как так — а экспертизы?.. Но вдруг оказывается, что документы об их результатах куда-то пропали! Он требует повторных — но в морге не оказывается трупа!..

— Так это будет мистический триллер?

— Погоди! Наш герой в силу профессии человек практического склада. Он предполагает, естественно, что кто-то из них — убийца — избавился от улик. Но о нахождении своих «интересантов» заявили все трое. Значит что? Значит, надо выяснить, кто из них соврал. Он пытается встретиться с должником, с мужем — но никак не может. Жена говорит, муж только что ушел, но вообще он живет дома — вот, смотрите, его грязная рубашка… Герой посылает запросы по поводу новой жертвы маньяка — жертва есть, маньяк по-прежнему неуловим… Он следит за ними за всеми (искавшими) — и начинает подозревать, что каждый из них изображает существование «своего». Жена покупает мужскую одежду — как бы ему, а на самом деле никому; кредитор тратит куда-то деньги — как бы снова вызволяет лучшего друга из неприятностей…

— …А сыщик сам мочит людей, работая «под маньяка»… Подожди, дай я! И тогда он начинает догадываться, что никого из них — ни мужа, ни должника, ни маньяка вообще никогда не существовало!.. О’кей, это будет такая кульминационная паранойя. Но — только подозрение, равноправное с предыдущими и точно так же не доказанное… Герой выкапывает из своих бумаг фотографии — те самые, которые они ему приносили: совсем разные, но чем-то похожие — и видит (вместе со зрителем), что это не фотки, а повторяющийся в разном формате одинаковый, абсолютно лишенный индивидуальности грубый фоторобот… Титры. Ибо мораль в чем? В том, что вообще неизвестно — что такое человек САМ ПО СЕБЕ. Не сумма представлений ДРУГИХ о человеке, не равнодействующая чужих комплексов, фантазий, идефиксов, маний… И существует ли он вообще — этот человек-сам-по-себе — изолированно? Не обретаем ли мы реальность лишь в контексте социальных связей?.. Посильная ли это задача — восстановить чью-то индивидуальность по воспоминаниям и мнениям других?.. Нуждаемся ли мы друг в друге как в полноценных индивидуальностях — или мы друг друга интересуем только в качестве отражения и точки приложения наших собственных комплексов и фантазий?..

Она вопросительно поднимает брови. Ее отражение в стекле, кажется, делает то же самое — но точно не понять: слишком оно расплывчатое, через него проступают ветки, грязный двор, фары машины, горящие окна напротив. Она приоткрывает рот и выдыхает на стекло. Отражение затуманивается и пропадает. Она отворачивается от окна. Комната пуста. Она была здесь одна с самого начала.

Ксения зажмурилась, потерла веки. Перечитала несколько последних предложений. Рассеянно положила правую руку на мышку. Навела стрелку курсора на «Послать». Помедлила, потом быстро нажала одновременно Ctrl и А — и ткнула Del.

32

Cinephobia.ru

Форум

Тема: Уголовный архив

NICK: Дело Пьера Паоло Пазолини (1922–1975)

…Легендарными смертями становятся те, которые покойные так или иначе себе накликали. Давно перешедший из пугал в классики Пьер Паоло Пазолини, итальянский поэт, прозаик, сценарист и кинорежиссер, всю жизнь писал про маргиналов, снимал про маргиналов (фильмы «Аккаттоне!», «Мама Рома» и пр.), снимал самих маргиналов (непрофессиональных актеров, по крайней мере), практиковал маргинальный (гомосексуальный) секс с маргиналами (вплоть до чуть ли не бродяг) — и сам был стопроцентно последовательным интеллектуальным, политическим и эстетическим маргиналом. Власти терпеть его не могли за агрессивное левачество, коммунисты выперли из партии за педерастию, влиятельнейшая в Италии церковь ненавидела за все вместе плюс декларативный атеизм и провокационные трактовки евангельских сюжетов (фильм «Евангелие от Матфея» с Христом-бунтарем); его без конца таскали по судам, а фильмы бесперечь мурыжила цензура; его поведение воспринималось столь же недопустимо непристойным, сколь его творчество.

Так вот, и умер Пазолини максимально маргинальным образом от рук своего постоянного персонажа — маргинала, естественно. 2 ноября 1975-го изуродованное тело режиссера нашли на грязном пустыре в портовом пригороде Рима Остии. Его забили (буквально — множественные переломы) до смерти, а по трупу еще и проехались на машине — его собственной «альфа-ромео», как выяснилось. За рулем каковой в тот же день задержали убийцу — некоего 17-летнего Пино Пелози (который потом практически всю жизнь проведет в тюрьмах по разным обвинениям). Задержанный пытался оправдаться тем, что Пазолини намеревался его изнасиловать. Предположили, что Пелози занимался проституцией, а убийство совершил ради кражи машины.

Сразу, однако, появился слух, что убийца был не один. Во-первых, Пазолини был крепким мужиком — непонятно, как он дал себя измолотить, не причинив довольно хилому Пелози ни единого телесного повреждения. Во-вторых, его настолько откровенно всегда третировали власти, а он настолько откровенно их провоцировал, что не заговорить о политическом заказе не могли.

Также говорили, что Пазолини убили неофашисты — за антифашизм. Говорили, что мафиози, — якобы он снял о них что-то разоблачительное. Одна из живучих легенд гласит, что это было фактически самоубийство — поклонник шокирующего антиэстетизма, режиссер якобы сам все спланировал…

Плюс чудовищный скандал с последним фильмом Пазолини «Сало, или 120 дней Содома» — одновременно антифашистским памфлетом и каталогом сексуальных извращений (за три первых года он стал в Италии предметом полудюжины судебных разбирательств, а кто-то из критиков написал, что лента способна шокировать даже маньяка-насильника)…

Костя слонялся по старым страницам «Синефобии», пытаясь разобраться с возникшими некоторое время назад странными ощущениями. Извилистая логика разоблачителей заговора словно бы накладывалась на какой-то другой сюжет, в другом измерении — и этот другой, кажется, имел к нему, Косте Гродникову, косвенное отношение…

«Сало», «Сало»… Костя когда-то смотрел это «Сало» — и его оно отнюдь не шокировало. Оно его запарило. В предельно неизобретательно зафиксированном (все больше статичной камерой) очень умеренно натуралистичном унылейшем видеоперечне издевательств, изнасилований, пыток и убийств он решительно не узрел ни какого-то особого экстрима, ни тем более политики. (Помнится, он пересказывал сюжет Юльке: «История простая. В Италии в конце войны бонзы тамошнего фашистского режима — аристократ, епископ, банкир и т. д. — свозят под конвоем в уединенный замок десятка полтора парней и девиц, где заставляют их ходить голыми на четвереньках, пить мочу и кушать какашки, имеют их всяко-разными неприродными способами, а в итоге зверски пытают и казнят». — «И что?» — «И все!» — «А смысл?» — «А никакого!») Между прочим, так же считали все «синефобы», кто откликнулся в свое время на это — одно из последних, кстати — сообщение Ника. Им в свою очередь ответил The Other:

По этому поводу — то есть конкретно по поводу «Salo» и вашего (да и моего) от него впечатления — очень правильно писал Лимонов: «Существует мнение, что фильм скучен и отвратителен. Я соглашусь с этим: да, власть скучна и отвратительна. Загляните в тюрьмы, и вы увидите, как она скучна и отвратительна». Лимонов написал это в Лефортово, что придает его словам вес.

Я процитировал его эссе о маркизе де Саде, основная мысль которого (не бог весть какая свежая, но, по-моему, абсолютно верная, и Пазолини тому подтверждение): в своих порнографических романах маркиз говорил не о сексе, а о власти. Потому они так невозбуждающи, тягомотны и жестоки. Как и пазолиниевское кино. Как власть — человека над человеком и государства над человеком.

Сами знаете, что Пьер Паоло экранизировал Садовы «120 дней Содома» и даже название сохранил. Только перенес действие в фашистскую Италию и к названию присовокупил слово «Сало» (в 1943-м Муссолини, свергнутый королем, выкраденный Скорцени и возвращенный в Италию оккупировавшими ее немцами, провозгласил в ломбардском городке Сало марионеточную республику).

В 2000-м Филип Кауфман снял фильм «Перо маркиза де Сада» («Quills») — с Джеффри Рашем в роли де Сада. Маркиз там трактуется как нонконформист и провокатор. Пазолини сам был нонконформистом и провокатором, к тому же агрессивным леваком: логично, что фашизм у него — наиболее последовательное проявление государственной власти во всей ее мерзости и патологичности.

Дело, понимаете, вообще не в сексуальных извращениях. Скажем так, извращение тут не причина, а следствие. Мент отбивает почки задержанному, а дембель — салабону не потому, что они сексуальные девианты, а потому, что им дана легитимная власть над жертвой. То есть в сексуального девианта де факто их превращает не сдвиг в сознании, а властные полномочия. В этом смысле патологична любая власть, а фашизм как апофеоз насильственной власти сплошь и рядом связывался с сексуальными отклонениями — в том числе в кино.

Тема оказалась богатой — некоторое время на форуме копились фильмы про извращенческую сущность нациков:

…Считать обычно начинают со знаменитой «Гибели богов» (1969) великого итальянца Лукино Висконти. В фильме о вырождении аристократического немецкого рода фон Эссенбеков на фоне утверждения нацистов у власти имеется почти полный комплект: трансвестизм, педофилия, инцест, садизм, убийства и самоубийства. Главный герой, наркоман и сексуальный комплексант Мартин, фон Эссенбек-младший, в исполнении Хельмута Бергера пляшет в женской одежде, растлевает малолетнюю еврейку, реализуя стремление к власти, насилует и доводит до суицида собственную мать, а в итоге сотрудничает с наци и обряжается в нацистскую форму. Во время «Ночи длинных ножей» штурмовики устраивают гомосексуальную оргию (говорят, Висконти снял длинную разнузданную сцену, которую почти целиком вырезал по велению продюсеров). В «Конформисте» (1971) Бернардо Бертолуччи тоже впрямую связывает фашизм с педерастией.

«Ночной портье» (1973) Лилианы Кавани — история садомазохистского романа офицера СС (Дирк Богарт) и еврейки (Шарлотта Рэмплинг) сначала в концлагере, где он ее насилует, а потом, 15 лет спустя, в 1957 году в Вене, где он работает гостиничным портье и куда она приезжает в качестве жены известного дирижера.

Примерно с того же времени, с середины семидесятых, начинают плодиться разнообразные «трэшовые» садомазохистские триллеры про нацистские концлагеря («Лагерь любви № 7», «Илза — волчица SS» etc.) с обильными, красочно воспроизведенными пытками…

…И тут наконец у Кости «сошлось». Ну конечно. Нацики. О нациках с ним и покойным Виталем говорил этот странненький, представленный как Ник. О нациках он же говорил с Ремарком. О нем, странненьком, с Костей говорил майор. Майор показал Косте «Синефобию» и конкретно — сообщения от имени «Ника». Сообщения — про связь истории кино с историей нацизма…

А неясные подозрения с туманными воспоминаниями и ассоциациями появились у Кости после того, как его помурыжили в прокуратуре — спрашивая о том же самом «странном Нике». Костя тогда поколебался, но все-таки позвонил майору. Майор очень просил сказать ему, если Костю будет еще кто-то спрашивать обо всем этом, — и Костя сказал, хотя и без особой охоты. Он отдавал себе отчет, что побаивается майора…

Они все считают, что Витальку убил «странненький»… Или им удобно так считать — такого-то легко объявить маньяком… Хотя что я о нем знаю — может, он и правда «того»… Просто меня провоцирует на конспирологию узнанное уже после убийства — что Виталь, оказывается, был повязан с ментами и скрывал это…

Вот уж про кого бы не подумал… Это Виталь-то, всегда культивировавший образ хакера-анархиста, гибсоновского «киберковбоя»!.. Крывший всех и вся без малейшего стеснения. Якшавшийся с отребьем, маргиналами, экстремистами…

Странные все-таки нынче времена какие-то. Времена тотальной лояльности. Летов поет советские песни. Дугин — опора режима. Того же Ремарка взять…

Это в девяностых Рэмыч был политический маргинал хоть куда — «красно-коричневый», как их тогда именовали. А нынче почти все они — бо́льшая часть правых, во всяком случае — благополучно прикормлены. Более или менее негласно. От лысобритых парантропов с «перьями» до таких вот барственных философов-традиционалистов. Костя знал, что Ремарк как активный сетевой публицист и маленький гуру на самом деле давно ходит под кем-то из околокремлевских политтехнологов. Что он может сколько угодно распинаться в свободное время о Традиции и Инициации — но когда сверху свистнут, принимается с наиболее продвинутыми своими «кохаями» исполнительно «мочить» в Сети (или на бумаге) кого надо. Сплошь и рядом — тех же самых мондиалистских агентов и поджидков из числа врагов Отечества, кого на других веб-ресурсах параллельно шматуют «щенки Павловского» и прочая пропагандистская фауна.

…Совершенно, между прочим, нормальная эволюция для бывших свирепых антисистемщиков. Некоторое время назад Косте случайно попал в руки номер «Лимонки» от девяносто четвертого года с боевой статьей Ремарка, где он писал: «Мы живем в мире, который вот-вот рухнет. Вот-вот растворится…» Костя, помнится, хмыкнул и помрачнел. Он подумал, что тогда, в середине 90-х, у умного человека, наблюдающего столь стремительную и радикальную деградацию государства и общества «в процессе», естественным образом складывалось впечатление, что итогом процесса будет скорый и окончательный распад реальности вообще. По меньшей мере, социально-политической. Пошловатый Рэмыч сказал бы что-нибудь вроде «Апокалипсис обновления», «Смена зона» эт сетера. Ни-фи-га! Время шло, а Апокалипсис, как всегда, не наступал. Деградация системы вовсе не привела к ее самоуничтожению — реальность сделалась предельно серой и животной, но оказалась стабильной и живучей. И тогда ребята — жить-то надо! — стали потихоньку приспосабливаться. Тем более, что им-то и напрягаться особо не пришлось. Они ведь декларировали в свое время: «Нам нужна Партия Тотальной Вертикали. Российский аналог „Хезболлы“, партия Бога». Ну, поумерили пафос, вместо Господа Бога согласились на г-на президента и вместо Тотальной вертикали встроились во властную. Как сумели…

В силу возраста и интеллектуального радикализма Костю здорово занимал феномен лояльности — вчуже, разумеется. Он не совсем понимал, что это такое — во всяком случае, в данном месте в данное время. Как это: подавляющее большинство населения страны поддерживает власть — и большинство же не доверяет государству?.. Все любят президента, а боятся больше всего — милицию… Откуда в стране победившего конформизма такая вакханалия насильственно-прикладной ксенофобии?..

Вернувшись по ассоциации к нацистам, Костя тронул мышку и снова оказался на форуме.

…THE OTHER: Предлагаю подумать вот о чем. Все перечисленное иллюстрирует работу любопытных социально-культурных механизмов. Защитных, я бы сказал. Вот так вот, допустим, была создана новая мифология. Миф о фашистах как о маньяках, дегенератах, уродах — Иных (пардон). Когда зримо и явно голубой Хельмут Бергер, употребляемый режиссером Висконти, весь из себя такой декадент и «андрогин», в начале фильма объявляется в боа и шляпке, а в конце — в нацистском мундире, у зрителя вопросов не возникает. Конечно — ОНИ просто были какие-то совсем другие, они друг друга в попу трахали, потому и концлагеря затеяли строить. Они нелюди, не-люди ПО ПРИРОДЕ СВОЕЙ. Такая непонятно откуда взявшаяся и благополучно сгинувшая популяция. Зритель не дергается, поскольку ТАКОЕ он, нормальный мужик и приличный обыватель, с собой ни в жисть не заассоциирует.

И в итоге как-то уходит из поля зрения главное: те же наци пришли в Германии к власти, захватили всю Европу, травили душевнобольных и сенильных стариков, вязали из человеческих волос носки для подводников, «решали» еврейский и цыганский «вопросы», жгли белорусские деревни и т. д. — благодаря и силами тех самых нормальных немецких (и не только) обывателей. Главная-то жуть в том, что рядовые и нерядовые члены НСДАП, солдаты вермахта, патриоты рейха — на подавляющий процент — были вполне психически, сексуально и социально адекватные особи. Природа у них была — самая что ни на есть человеческая. И зверьми они становились — именно ПО природе своей, а не вопреки ей. А нацизм — это только повод. В истории таких поводов было… С одним и тем же результатом.

Прилагаю ссылку на одну байку по теме, хоть и не кино посвященную: «Уроды рода».

33

Узнав, что дело об убийстве Смирнова ведет какой-то Кривцов, Знарок поспрашивал своих знакомых из числа питерских ментов и кое-что об этом следаке разузнал. Среди прочего ему рассказали, как тот вместе с другими прокурорами погулял в прошлом сентябре.

…В одиннадцатом часу вечера «девятка» с тонированными стеклами везла четырех девок из борделя («VIP-салона») на вызов в Купчино. На Будапештской ее подрезали и тормознули две тачки, джип и седан с синими номерами. Водителю «девятки» без особых разговоров дали в рыло, всех мочалок пересадили в джип и повезли на завод имени Шаумяна, в пустой ангар. Там за столом бухал десяток мужиков. С подвозом девок началась самая потеха. Их били, пороли во все дыры, били, поили водярой, пока не выворачивало, а когда выворачивало, поили снова. Били. Заставляли трахать друг друга. Били. Заставляли на зоновский манер докладывать «по уставу»: «Я, блядь такая-то, еблась сначала с таким-то, затем с таким-то…» — причем если запиналась, били и заставляли начинать по новой. Купали в яме с отработанным машинным маслом. Били. Пороли. Били, пороли — до самого утра, пока не поотрубались, бухие до нестояния во всех смыслах.

Одна из девок, очнувшись, когда все еще спали, стала шарить в чьей-то куртке в поисках мобилы — позвонить в милицию — и нашарила удостоверение старшего следователя Управления по расследованию особо важных дел питерской прокуратуры. Тут ее заметили и собрались совсем мочить, но ребят отвлекла другая девица. Тогда кто-то из мужиков, еще слегка соображающий, во избежание мокрого дела отвел втихаря первую за забор, велев валить и молчать. Девка позвонила в милицию. Когда группа захвата вошла в ангар, веселуха там уже вовсю шла по новой и ребят пришлось снимать с баб вполне буквально.

Впрочем, арестованных по делу об «изнасиловании, совершенном группой лиц по предварительному сговору», оказалось всего трое. Причем — ни одного прокурора. При этом, по словам питерского знакомого Знарока, улики и показания против нескольких следователей, включая Кривцова, у тамошних ментов были. А в свете вечных напрягов между ГУВД и прокуратурой становилось понятно, что дело в случае чего без труда возобновят — «в связи со вновь открывшимися обстоятельствами»…

Рассказанная история на Знарока, разумеется, особого впечатления не произвела. (С точки зрения «ментов» — собственно ли эмвэдэшников, прокуроров: вообще любых «силовиков» — бляди, неважно, «плечевые» или «элитные», никогда не были людьми. Собственно, людьми они не были ни для кого — ни для сутенеров, ни для клиентов, ни друг для друга, ни для самих себя. Отличие их от, например, бомжей состояло в том, что последние никому на хрен не были нужны, а проститутки предназначались для употребления. И употребляли их испокон веку так, как только хватало фантазии; а уж ребята с официальными полномочиями и вовсе отвязывались — и во все времена для блядей не было ничего хуже ментовского «субботника»…) Однако направление, которое расследование приняло под кривцовским руководством, представало теперь в новом свете.

Еще когда майору позвонил Гродников, Знарок специально спросил, не упоминал ли следователь сайта «Синефобия.ру» — но Гродников клялся, что нет…

Уроды рода

«Шесть убийств… в сущности почти нас не трогают, хотя, когда мы совершаем их, вызывают довольно приятное, щекочущее ощущение, объяснимое естественной порочностью людей, ибо, если хорошенько присмотреться, первым движением человеческой души всегда остается радость при виде чужого несчастья и горя». Так устами героя «Жюстины» игриво эпатировал современников некий маркиз — каковыми современниками и был упакован в сумасшедший дом, имя свое дав тому, что по сию пору принято считать психической и сексуальной патологией.

Кажется, Фромм писал о трех разновидностях стимулов, руководящих садистами. Это стремление к подчинению других, к власти над ними, к зависимости других от тебя. Стремление к безраздельному управлению другим, к эксплуатации другого, к использованию его. И стремление к физическому и психологическому унижению другого, удовольствие от его мучений. Обычно садист очень хорошо чувствует не только более слабого — но и более сильного. Подчиняется и унижается с той же готовностью и чуть ли не тем же удовольствием, с которым подчиняет и унижает. Недаром S & M по жизни ходят парой.

Строго говоря, ничего противоестественного, то есть противоречащего природе, во всем этом нет. Ведь принцип, лежащий в основе биологического механизма выживания любой популяции — принцип естественного отбора. Силовое доказательство собственной жизнеспособности и, соответственно, роли в иерархии и репродуктивной ценности. Утверждение биологической значимости через подавление более слабого.

Целиком на этом базируется понятие власти — да и все, так или иначе, вертикальные человеческие отношения. Всякая иерархия сапиенсов, восходящая в итоге к иерархии стаи приматов.

История государства (не только каждого конкретного, а вообще государственной власти) — это история жестокости. Столь повсеместной и безальтернативной, что почти не поддается квалификации как «нормальная» или «патологическая». Садистская практика великих исторических личностей — в какой мере она является симптомом психической болезни (если это и впрямь болезнь), а в какой — максимальной реализацией биологического инстинкта лидерства на государственном уровне?

Чем абсолютнее власть, тем интенсивнее реализация. «И, на ночь глядя, таблетки богдыхан запивает кровью проштрафившегося портного…» Набоков в одном из самых элегических эпизодов «Дара» промежду прочим поминает тирана Шеусина, «который вскрывал из любопытства беременных, а однажды, увидев, как в холодное утро носильщики переходят вброд ручей, приказал отрезать им голени, чтобы посмотреть, в каком состоянии находится мозг в костях».

Римскому императору Тиберию приписывают личное авторство такой пытки: жертву угощали мочегонным вином — и перетягивали веревкой пенис, перекрывая мочеиспускательный канал. О другом императоре, Калигуле, Гай Светоний Транквилл писал: «Многих граждан из первых сословий он, заклеймив раскаленным железом… бросил диким зверям, или самих, как зверей, посадил на четвереньки в клетки, или перепилил пополам пилой… Отцов он заставлял присутствовать при казни сыновей… Надсмотрщика над гладиаторскими битвами и травлями он велел несколько дней подряд бить цепями у себя на глазах и умертвил не раньше, чем почувствовал вонь гниющего мозга… Один римский всадник, брошенный диким зверям, не переставал кричать, что он невиновен; он вернул его, отсек ему язык и снова погнал на арену…»

Он же — об императоре Домициане: «Чтобы выпытывать у противников имена скрывающихся сообщников, он придумал новую пытку: прижигал им срамные члены, а некоторым отрубал руки».

Валашского господаря Влада Цепеша румыны за успехи в борьбе с турками почитают национальным героем — при том, что этот знаменитейший и кровавейший исторический садист, прозванный «Протыкателем» за любовь к посажению оппонентов на кол, вдохновлял авторов литературных ужасников еще за четыреста лет до Брэма Стокера. В 1490 г. Ефросин, иеромонах Кирилло-Белозерского монастыря, переписал первый список древнерусского «Сказания о Дракуле воеводе»: «Бысть в Мунтьянскои земли греческыя веры христианин воевода именем Дракула влашеским языком, а нашим диавол. Толико зломудр, якоже по имени его, тако и житие его. Приидоша к нему некогда от турьскаго поклисарие (послы), и егда внидоша к нему и поклонишася по своему обычаю, а кап (головных уборов) своих з глав не сняша. Он же вопроси их: „Что ради тако учинисте ко государю велику приидосте и такову срамоту ми учинисте?“ Они же отвещаша: „Таков обычай наш, государь, и земля наша имат“. Он же глагола им: „И аз хощу вашего закона потвердити, да крепко стоите“, и повеле им гвоздем малым железным ко главам прибити капы».

Впрочем, что нам та румынская Гекуба — одним из главных вкладов России (со всей ее лелеемой почвенниками уникальной «духовностию») в мировую историю стала роскошная галерея властительных садистов. Карамзин описывал резню в Новгороде, устроенную Иваном Грозным: «Судили Иоанн и сын его таким образом: ежедневно поставляли им от пятисот до тысячи и более новгородцев; били их, мучили, жгли каким-то составом огненным, привязывали головою или ногами к саням, влекли на берег Волхова, где сия река не мерзнет зимою, и бросали с моста в воду, целыми семействами, жен с мужьями, матерей с грудными младенцами. Ратники московские ездили на лодках по Волхову с кольями, баграми и секирами: кто из вверженных в реку всплывал, того кололи, рассекали на части… Уверяют, что граждан и сельских жителей изгибло тогда не менее шестидесяти тысяч. Кровавый Волхов, запруженный телами и членами истерзанных людей, долго не мог пронести их в Ладожское озеро».

О казни 25 июля 1570 г. обвиненных в измене, в том числе печатника Ивана Висковатого: «Заградили ему уста, повесили его вверх ногами, обнажили, рассекли на части, и первый Малюта Скуратов, сошедши с коня, отрезал ухо страдальцу. Второю жертвою был казначей Фуников-Карцов… Сего несчастного обливали кипящею и холодною водою: он умер в страшных муках. Других кололи, вешали, рубили. Сам Иоанн, сидя на коне, пронзил копием одного старца. Умертвили в четыре часа около двухсот человек…»

Касательно Грозного у Карамзина есть очень характерный пассаж: «Иоанн не изменял своему ПРАВИЛУ СМЕШЕНИЯ в губительстве: довершая истребление вельмож старых, осужденных его политикою, беспристрастно губил и новых; карая добродетельных, карал и злых». Казнь, государственное убийство не как наказание, не по какому-либо принципу, но — принципиально без системы, только и исключительно как осуществление власти, перед которой правых нет по определению.

Ссылаясь на «историка ливонского», Карамзин приводит такой эпизод: «Чиновник Иоаннов, князь Сугорский, посланный к императору Максимилиану, занемог в Курляндии. Герцог, из уважения к царю, несколько раз наведывался о больном через своего министра, который всегда слышал от него сии слова: „Жизнь моя ничто: лишь бы государь наш здравствовал!“ Министр изъявил ему удивление. „Как можете вы, — спросил он, — служить с такою ревностию тирану?“ Князь Сугорский ответствовал: „Мы, русские, преданы царям и милосердым, и жестоким“».

Дело, разумеется, не в особенностях национального характера, а в законе джунглей: «унижай слабого, подчиняйся сильному». Любая власть держится на обоюдной готовности подчиняющего унижать и подавляемого унижаться. «В другой раз, когда он сидел за обедом, — это снова Николай Михайлович и снова об Иоанне Васильевиче, — пришел к нему воевода старицкий Борис Титов, поклонился до земли и величал его как обыкновенно. Царь сказал: „Будь здрав, любимый мой воевода: ты достоин нашего жалованья“, — и ножом отрезал ему ухо. Титов, не изъявив ни малейшей чувствительности к боли, с лицом покойным благодарил Иоанна за милостивое наказание: желал ему царствовать счастливо!» В принципе, это и называется — лояльность.

О патологии и преступлении в отношении властной жестокости говорили лишь в тех случаях, когда она подвергалась суду и наказанию — тем охотнее, чем реже это происходило. «Жена ротмистра конной гвардии Глеба Салтыкова Дарья Николаева, овдовевши 25 лет, получила в управление населенные имения, толпу крепостных слуг, — пишет С. М. Соловьев, — и в этом управлении развила чудовищную жестокость: собственными руками она била без милости своих слуг и служанок чем попало, припекала им уши разожженными щипцами, обливала кипятком. По ее приказу били, секли дворовых мужчин и женщин, забивали и засекали до смерти, и все за маловажные вины по хозяйству. Злость Салтыковой, усиливаясь по мере терзания несчастных жертв, доходила до бешенства… Наконец в 1762 году дошла до Екатерины жалоба, что с 1756 года Салтыковой погублено уже душ сто. Жалоба переслана была в Юстиц-коллегию; началось следствие…»

В высочайшем указе Сенату от октября 1768-го, приговаривавшем Дарью Салтыкову к пожизненному заключению, говорится: «Рассмотрев поданный нам от Сената доклад о уголовных делах известной бесчеловечной вдовы Дарьи Николаевой дочери, нашли мы, что сей урод рода человеческого не мог воспричинствовать в столь разные времена и того великого числа душегубства над своими собственными слугами обоего пола одним первым движением ярости, свойственным развращенным сердцам, но надлежит полагать, хотя к горшему оскорблению человечества, что она особливо перед пред многими другими убийцами в свете имеет душу совершенно богоотступную и крайне мучительскую». Формулировка, в высшей степени характерная для позитивно мыслящего XVIII столетия, давшего нам Просвещение и Энциклопедию, и столь склонного списывать в «уроды рода человеческого» всех, кто в теории или на практике достаточно убедительно опровергал предпочтительные представления об означенном роде, — включая некоего маркиза, увлекавшегося беллетристическими провокациями…

Питер

Перехватили Илью у самой редакции — мужичок с озабоченным лицом загородил дорогу, осведомился негромко: «Илья Ломия?» — «Да». — «Я из милиции, — сунул под нос какую-то ксиву, которую Илья разглядывать не стал (заметил только фотку и печать). — Нам надо поговорить с вами». — «Прямо сейчас?» — «Да, Пройдемте пожалуйста». Мужичок, слегка придерживая за локоть, отвел растерявшегося Илью к припаркованной у бордюра не самого нового вида «хонде» (кажется). Не отпуская локтя, открыл заднюю дверцу кивнул приглашающе, влез следом. На водительском сидел плечистый хряк — Илья встретился с его глазами в зеркальце: внимательными и безразличными. Щелкнула, втянув штырьки, блокировка дверей, хряк уверенно тронулся и погнал по Советской прямо.

Все молчали, на Илью никто не смотрел. Пересекли Суворовский и Дегтярную, свернули налево, на проспект Бакунина, направляясь куда-то в сторону Невы, в промзону. Все это Илье нравилось не слишком, а когда машина вильнула в неприметный переулок меж глухих заборов и остановилась, перестало нравиться совсем. Илья видел, что кончается переулок тупиком. Ни души нигде не просматривалось.

Секунд через десять водила, не без натуги ворочаясь в тесном пространстве, обернулся, обхватил локтем подголовник и уставился на Илью. Наверное, смотрелся Илья довольно неавантажно — какое-то пренебрежение, показалось ему, мелькнуло в выражении тяжелой равнодушной водительской ряхи.

— У нас к вам несколько вопросов, — произнес хряк.

Москва

Пристроившись на углу, выключив движок и вынув ключи, Денис еще некоторое время сидел в медленно остывающей машине, бездумно следя, как расплываются перед глазами недоломанная гопотой скамейка, песочница, забитая рыхлым снегом, ржавые гаражи — подсвеченная фонарем морось споро заполняла лобовуху наподобие паззла… Извлек из-за пазухи флягу, приложился несколько раз. Он словно дополнительно осаживал сам себя, не позволял пороть горячку.

После встреч последних дней и в особенности после телефонного разговора с Назаровой Денис прекрасно отдавал себе отчет, на какую опасную историю наткнулся. Уверенность, что теперь и ему известны и убитый, и убийца (сенсация, между прочим!), будила не столько самодовольство, сколько страх. И чем дольше он об этом думал, тем яснее понимал, что плодами своей догадливости воспользоваться ему, похоже, не светит — просто потому, что яйца дороже…

Наконец он поглядел на часы, спрятал флягу и вылез наружу. Морось на глазах превращалась в мокрый снег: крупный, смачный, липкий. Весна, на хрен… Булькнув сигнализацией и надвинув капюшон, он пошел через темный мокрый двор. Торопливое движение сзади услышал почти сразу — и почему-то мгновенно все понял: не успев ни оглянуться еще, ни подумать что-либо связное. Что было мочи Денис рванул к подъезду, оборачиваясь на ходу, видя — совсем рядом — крупную мужскую фигуру, тоже переходящую на спринт. Рассыпался визгливый лай, где-то на периферии замерла бабская фигура с поводком…

Метрах в пятнадцати от двери он вдруг сообразил, что надо же еще набирать код — и свернул налево, к помойке. Перепрыгнул брошенный возле мусорных баков матрас, какой-то хлам, помчался по лужам к гаражам — за которыми, метрах в восьмидесяти, был работающий допоздна магазин. Денис сам не подозревал, что способен так бегать.

Он был уже у самых гаражей, когда почувствовал рывок сзади за куртку. Попытался освободиться, не сумел — и тут же получил удар по черепу, куда-то над левым ухом. Как дубиной. Денис сумел удержаться на ногах, но максимум на секунду — его подсекли и принялись бешено молотить ботинками. Задохнувшись от боли, он успел только подумать: сгруппироваться, защитить ногами живот, а руками голову… — но в эту голову с хрустом въехало что-то твердое: хруст он еще различил, но больше не слышал и не видел ничего.

34

— Его страшно избили. Переломы ребер, костей черепа. От этого он и умер, от удара по голове. Кровоизлияние в мозг…

— Сразу?

— Нет, вроде в больнице уже. Его же нашли только через несколько часов — он в каком-то темном углу двора валялся, в луже, без сознания…

Ксения хотела задать очередной вопрос, но поняла вдруг, что не может произнести ни слова. Это было не то чтобы удушье, но некий спазм гортани. Потеря самоконтроля при парадоксальном ощущении абсолютной ясности рассудка. Она справилась с собой секунды за четыре.

— Ограбление?.. — переспросила.

— Да. Деньги все пропали, мобильный телефон…

Она что-то еще уточнила, попрощалась и отключилась, тщательно следя за собственными действиями. Голос звучал нормально, руки не тряслись. Все было вроде в порядке, но мысли метались и самой назойливой была мысль о пропавшем у Дениски мобильнике со списком исходящих звонков, где одним из последних должен был значиться звонок ей…

Теперь все окончательно встало на места.

…Смыться к черту. За границу. Какая на хрен работа… Какой на хрен Силецкий…

Ксения взяла себя в руки. Прижала пальцем правое веко и заставила себя думать.

День, конечно, пошел коту под хвост — Ксения плюнула на все, что не доделала сегодня, и поехала домой. Она пыталась думать по дороге, она пыталась думать дома, и ни хрена толком у нее из этого не выходило — пока она не «тормознула» и не зафиксировала в сознании одну странную, невесть откуда взявшуюся неоформленную идею… Вполне, на первый взгляд, бредовую…

Она все ходила по комнате, массировала глаз, садилась с ногами на диван, сжавшись, обхватив руками колени, снова вставала и принималась ходить — и наконец решительно села за компьютер. Ксения действовала бесчувственно, как автомат — но так же целенаправленно. Вошла в «Синефобию», на форум. Она плохо помнила, где это надо искать, когда это было (давно уже) — но нашла довольно быстро.

NICK: Так в чем все-таки смысл кино? Зачем оно было придумано? Это же наш главный вопрос, так?

О’кей, давайте по порядку. Здесь столько уже было сказано о его криминальной подноготной и о том, как оно снимает с реальности кровавые пенки… В таком случае простой вопрос: какой из реальных монстров наиболее любим кинематографом (и массовым искусством вообще)? И почему? Жду ответа.

В ночь на 6 августа 1888 года в Лондоне, в Уайтчепеле, нищем и криминализированном районе Ист-Энда, нашли тело дешевой проститутки Марты Тэбрем. Марте перерезали горло от уха до уха, после чего нанесли еще почти сорок ударов как минимум двумя лезвиями. Полиция склонялась к расправе местной «крыши» с неплательщицей дани — но среди аборигенов поползли слухи о сумасшедшем. Тем более что четырьмя месяцами раньше была жестоко избита и ограблена на улице другая проститутка, к тому же в районе промышлял некто по кличке «Красный Передник», опять же, грабивший проституток (их в то время в Уайтчепеле, насчитывавшем всего-то немногим более двухсот домов, еженощно бродило больше тысячи).

Ранним утром 31 августа все в том же районе обнаружили труп 42-летней алкоголички и проститутки Мэри Энн Николс по кличке «Полли». У нее также было перерезано горло, плюс огромная рана под задранной юбкой на животе. В обоих случаях отсутствовали следы побоев — что говорило о внезапности нападений.

Утром 8 сентября житель Уайтчепела наткнулся во дворе собственного дома на труп проститутки Энни Чепмен: ей перерезали горло, вскрыли брюшную полость, вырезали матку, часть влагалища и яичники. Органы эти убийца унес с собой. Характер разреза говорил о том, что преступник владеет навыками хирурга, к тому же использовал он не обычный нож, а инструмент с длинным и узким лезвием — наподобие предназначенных для ампутаций.

Делом занялся расследовавший убийство Николс старший инспектор Фредерик Абберлин, которого теперь подчинили старшему инспектору дивизиона «Н» лондонской полиции Джозефу Чандлеру (да еще все взял на контроль министр внутренних дел). Тщательнейший опрос свидетелей дал представление о внешности предполагаемого убийцы, подтверждавшееся в общих чертах после других нападений (около 165 см, около 40 лет, одет во все черное, возможно, иностранец или иммигрант). Уайтчепел перетряхнули и даже задержали того самого Красного Передника — им оказался некто Джон Пизер, но к убийствам (что было доказано) он отношения не имел.

В час ночи 30 сентября на улице Уайтчепела с перерезанным горлом (это было единственное повреждение) находят 45-летнюю Элизабет Стайд по кличке «Длинная Лиз», зарабатывавшую шитьем, уборкой, пенсионным мошенничеством — и проституцией.

Через сорок пять минут после обнаружения ее трупа в четырестах метрах от этого места прямо на маленькой площади патрульный констебль видит в луже крови еще один женский труп с раной на горле и задранной юбкой. У 46-летней пьяницы Кэтерин Эддоус, не профессиональной проститутки, но дамы свободных нравов, живот был вскрыт от грудной кости до подвздошины, удалены левая почка, почечная артерия и матка, а лицо (чего убийца раньше не делал) было хаотически рассечено: разрез от левой границы носовой кости до угла правой стороны челюсти, рассечения обоих нижних век, а правое ухо отвалилось при транспортировке тела в морг.

Принадлежавший Эддоус окровавленный фартук, которым воспользовался преступник, нашли еще спустя час с небольшим на тротуаре. На закопченной стене над ним мелом было написано: «Евреи — люди, которые не будут ни в чем обвинены». О том, что «убийца из Уайтчепела» — еврей (их жило много в Ист-Энде), и до этого часто говорили на улице и в прессе, так что срочно разбуженный глава полиции Метрополии сэр Чарльз Уоррен, опасаясь антисемитских эксцессов, велел скопированную Джозефом Чандлером надпись стереть, не дожидаясь рассвета.

За это распоряжение Уоррену потом многажды пеняли — а после бесконечных обвинений в беспомощности в связи с делом «убийцы из Уайтчепела» он даже вынужден был вскоре уйти на пенсию. Более того, самому премьер-министру пришлось выслушать инвективы по поводу плохой работы полиции лично от Ее Величества королевы Виктории. Скандал принял общенациональные масштабы.

Газеты и полиция оказались завалены анонимными корреспонденциями, написанными от имени убийцы, — за два месяца их было отправлено целых три сотни. Среди прочих 27 сентября и 1 октября в лондонский «Централ ньюс офис» пришли два письма от человека, признававшегося в совершении уайтчепелских убийств. Письма были подписаны «Джек-Потрошитель». Отправителя искали, но не нашли — и хотя содержание текста писем привело следователей к однозначному выводу о ложности сделанных в них признаний (позднее это многажды подтверждалось с помощью современных методик профилирования личности), безымянный прежде «убийца из Уайтчепела» обрел свой уже более чем столетний брэнд.

Но 18 октября Джордж Ласк, глаза одного из районных Комитетов Бдительности (что-то вроде народной дружины), получил конверт с половиной человеческой почки и письмом следующего содержания: «Из ада. Господин Ласк, сэр. Я посылаю вам половину почки. Я забрал у одной из женщин этот орган для Вас, я жарил и ел это, это было прелестно, я могу послать Вам кровавый нож, которым извлекал это, если только Вы ждете более длинного. Подписываюсь. Ловите меня. Вы можете, г-н Ласк». Орфографические ошибки в тексте были аналогичны допущенной в надписи на стене, законсервированный в вине орган имел следы заболевания подобного тому, каким страдала Эддоус, и большинство нынешних криминалистов полагают, что данное письмо — единственное — действительно принадлежало перу настоящего потрошителя. Но ни личности отправителя, ни причины, по которой адресатом был выбран именно Ласк, так и не установили.

Утром 9 ноября помощник уэйтчепелского домовладельца пришел в комнатку к одной из жиличек, 23-летней проститутке Мэри Келли, с требованием платы за жилплощадь. Комната на первом этаже была заперта, визитер заглянул в окно и увидел, что на кровати кто-то лежит. Он вернулся к хозяину, хозяин решил выломать дверь и позвал констебля. Тот, первым войдя в комнату, тут же послал за врачом и запретил посторонним пересекать порог.

«…Поверхность живота и бедер была удалена и брюшная впадина освобождена от кишечника. Груди были отрезаны, руки — искалечены несколькими зубчатыми ранами, лицо изрублено до нераспознавания особенностей, ткани шеи разрублены до позвоночника, — записал прибывший вскоре на место преступления полицейский медик. — Кишки были найдены в разных местах; матка, почка и одна грудь — под головой, другая грудь — под ногой, печень — между ногами… Лицо изрублено во всех направлениях… Губы были разорваны и разделены несколькими разрезами, выполненными наискось до подбородка…» Но все эти повреждения были уже посмертными: причина же смерти подобна тем, что и в предыдущих пяти случаях — «острая кровопотеря в результате разреза артерий горла». И знакомое оружие — с длинным узким лезвием.

Однако убийство Мэри Келли стало последним в данной серии. В последующие годы в Уайтчепеле сходным образом погибли еще две проститутки — но полиция установила, что в обоих этих случаях убийцы просто имитировали почерк «Джека». Дело последнего, официально считающегося убийцей шести женщин в период с августа по ноябрь 1888-го, было закрыто в 1892-м, расследование так и не принесло результата.

И хотя последнее обстоятельство все современные комментаторы единодушно объясняют отнюдь не хитроумием маньяка, а исключительно несовершенством тогдашних следственных методик, непойманный Jack the Ripper вошел в историю криминалистики и массовой культуры не только как первый настоящий серийный убийца, но и как самый знаменитый из них: хотя бы в том смысле, что более ни одно одиночное или серийное преступление не породило такого количества книг (7 с лишним тысяч, посвященных только самому Потрошителю, не считая более или менее вольных беллетристических производных) — и, конечно же, фильмов.

Сайт IMDB только на запрос по словосочетанию «Джек-Потрошитель» дает 17 наименований. Хотя самое, например, последнее из претенциозных упражнений Голливуда на эту тему адресуется в названии не к приевшемуся псевдониму эпистолярного фальсификатора, а к первым строкам письма вероятного настоящего убийцы — фильм братьев Хьюзов 2001 года озаглавлен «Из ада». Джонни Депп сыграл в нем инспектора Абберлина, сюжет же в очередной раз пережевывает самую скандальную из десятков появившихся впоследствии версий по поводу личности «Джека», связывающую уайтчепелские убийства с именем внука королевы Виктории и сына будущего короля Эдуарда Седьмого принца Альберта Виктора.

В 1962-м Филип Джуллиен издал книгу «Эдуард Седьмой», где изложил историю тайного брака принца с его любовницей Энни Крук, для которой тот снимал квартирку в Уайтчепеле и от которой имел дочь. Жертвами же «Джека» стали, по версии Джуллиена, те, кто об этом знал. Кандидатура Альберта Виктора на роль потрошителя была быстро и бесповоротно отвергнута более-менее серьезными исследователями, но уже в 1970-м Томас Стоуэлл назначил на эту же роль якобы действовавшего в интересах принца придворного доктора Уильяма Гулла — что даже грозился подтвердить вроде как имевшимися у него, Стоуэлла, личными бумагами лейб-медика. И хотя фактам и документам эта фантазия противоречила ничуть не менее, интриги добавила скоропостижная смерть ее автора и гибель его архива. В итоге именно несчастный доктор Гулл неоднократно профигурировал на экране в качестве жуткого ripper’а — в том числе у Хьюзов.

Вообще бредоватый фильм этот интересен одной-единственной произносимой в нем фразой (никак, впрочем, концептуально не обыгрываемой). Убийца в исполнении Иена Хольма бросает не без пафоса: «Когда-нибудь люди скажут: двадцатый век начался с меня!» У Деппа-Абберлина не находится ответа умнее, чем: «Ты не доживешь до двадцатого века!» (под размахивание, разумеется, револьвером) — но Хьюзов Джек-Гулл оказался совершенно прав.

В самом деле, Потрошитель видится «абсолютным начинателем» не потому, что до того не были известны случаи патологически жестоких многократных убийств — и были, и стали легендами: от «Синей Бороды» Жиля де Рэ до Салтычихи. Но «Джек» оказался первым, чьи преступления попали на почву формирующегося нового массового сознания.

Соблазн хронологии: спустя десяток лет после ист-эндских убийств в США казнят первого тамошнего serial killer’а Хермана Маджета, он же Х. Х. Холмс (переплюнувшего, надо сказать, «Джека» и количеством жертв и «живописностью» своей криминальной истории: от знаменитого чикагского пыточного замка до заливания — якобы — гроба с телом преступника бетоном!); через семь лет после гибели уайтчепелских шлюх Люмьеры проведут на парижском бульваре Капуцинов первый в истории публичный киносеанс; а к тому моменту, когда неведомый свихнувшийся хирург возьмется в Лондоне за свой инструмент, молодой венец Фрейд уже начнет разрабатывать основные постулаты психоанализа.

Век кино, век фрейдистов, медиа, массовой культуры и маньяков-убийц — все эти вещи в недавно миновавшем столетии переплелись столь тесно, что леса за деревьями уже практически не разглядеть…

35

Москва

Когда Владу Минцу позвонила эта Ксения, он далеко не сразу сообразил, кто она такая. «Знакомая Игоря Гордина». Влад и Гордина-то едва знал, а уж гординских приятельниц… Но потом вспомнил: ну да, это ж его — жена не жена, кто она ему… баба… сценаристка, кажется. Чего ей от меня надо, успел удивиться Влад, а когда Ксения сказала — вовсе поразился.

— Макс Лотарев? — переспросил он. — Ну да, знаю, конечно. Знал, верней. Мы уже несколько лет не общаемся…

Интересное совпадение, мелькнуло у него. Или не совпадение?..

— Простите… — Ксения помялась. — Вы не в курсе, насколько близко они были знакомы — Лотарев с Игорем?

Влад хотел порекомендовать ей переадресовать вопрос самому Игорю — но тут припомнил, что слышал от кого-то про Гордина: что он свалил недавно неведомо куда с крадеными спонсорскими бабками.

— Как близко — не знаю, — сказал он. — Но знаю, что давно — с Риги еще. Вы же в курсе — Лот он тоже из Риги…

— А где сейчас он может быть, вы не знаете случайно?

Тут Влад совсем уже было сказал — но почему-то не сказал все-таки.

— Я ж говорю: мы с ним давно не общаемся. По крайней мере, с тех пор, как я оттуда уехал. Больше двух лет.

— А что он вообще из себя представляет — Максим?

— В каком смысле?

Во всех. Очень он ее, понимаешь, интересует. Настолько, что она даже просит о личной встрече. Когда Владиславу будет удобно. Но желательно поскорее. Влад согласился главным образом из любопытства — больно уж странен был этот внезапный интерес недожены беглого Игоря Гордина к Лоту.

Встретились они послезавтра в кабаке рядом с его редакцией. Внешность гординской бабы Влада решительно не впечатлила — он даже удивился: чего в ней нашел Игорь, к которому вечно телки сами липли?.. Впрочем, он скоро начал догадываться, чего — в этой Ксении чувствовался стервозный характерец, так что беспозвоночного Гордина она, видимо, просто «построила». Но, видимо, хе, недостаточно эффективно…

Ладно, но при чем тут Лот?

Ксения, однако, норовила поменьше объяснять и побольше спрашивать.

— …В Риге у него была кличка Бакс, — кололся потихоньку под ее напором Влад. — Не знаю, почему. От Макс, наверное. Но я помню, все у нас его называли Бакс или Зеленый…

Рига, май 1998-го

Сначала я просто застываю, рефлекторно повернув к двери голову. Звонок надрывается, дребезжит, колотится — хозяйский, требовательный, ультимативный. Прервавшись на секунду, разражается вновь: кажется, еще свирепей — пришедший отступаться не намерен, он все знает и никому спуску не даст… Он (они?) совсем рядом, метрах максимум в трех от меня, по ту сторону единственной закрытой ветхой створки: стоит, вмяв пальцем кнопку и не отпуская. Наконец отпускает — и снова жмет… И — удар, от которого сотрясается дверь: ногой, не иначе…

Черт его знает, сколько это продолжается. И все это время я стою на одном месте, не меняя позы, не шевелясь, не дыша, не думая, не чувствуя — вроде и не существуя уже… Пока в паузе между приступами звуковой электрической эпилепсии до меня не доносятся голоса. Один я слышу отчетливо, второй доходит лишь в виде отрывистых вяканий. «Вставай, сука!» — орет первый голос: молодой, веселый, то ли пьяный, то ли просто расхлябанный. Незнакомый. Но с очень знакомыми интонациями.

Ему что-то, кажется, вякают, он отвечает — не слышно за дребезгом. Я осторожно делаю два коротких шага к двери. «Ник, сука! Встать!..» — и ржание, и новый удар ногой. Неразборчивая реплика второго. «Да ему просто встать в лом, валяется с бодуна, тело, квасил всю ночь…» Невнятный ответ. Я прислоняюсь плечом к стене возле проема. «Да я ему звонил вечером, он кривой уже был. Бухаем у меня, говорит…» Бубнеж, гулко резонирующий в подъезде. «А щас мы проверим». Пауза. «Тихо!» — и близкое шуршание, легкий толчок в дверь с той стороны. Через секунду я вздрагиваю и отшатываюсь — за спиной у меня верещит мобила. В той самой комнате, где лежит… это… «Во, звонит!» — радуется голос за дверью и тут же все начинается сначала: бесконечные, ввинчивающиеся в мозг трели и вопли: «Рота, подъем! Пацаны пришли! Выкатывай пацанам, Русел!..»

Я вдруг обнаруживаю, что давно уже смотрю на себя. В зеркало прихожей. Невидяще. Когда же до меня доходит увиденное, я поспешно зажмуриваюсь.

Второй, невнятный голос за дверью принимается увещевать, поминая соседей. «Да хули он!..» — упорствует, погогатывая, первый. Некоторое время они вяло препираются — второму явно надоело, но обоим явно нечего делать. Курят — в щель под дверью просачивается запах. Привалившись к стене спиной, я сползаю по ней на корточки: ноги не держат. Стена холодная — и кажется, что это ее холод, просачиваясь сквозь позвоночник, ребра и лопатки, растворяет внутренности, заполняя своей студенистой массой все полости снова начинающего вибрировать тела. «А че они?..» — «Да бухали, я говорю, всю ночь». — «С кем?» — «С Зеленым». — «С каким Зеленым?» — «Ну Максом»…

Я открываю глаза — и встречаюсь с собственным взглядом.

Москва, март 2006-го

— …Ну, Макс — он, конечно, человек такой… специфический, — Минц хмыкнул мрачновато. — Всегда был, сколько я его помню… Хотя раньше, ну еще в Риге, еще когда мы молодые были — мы же все тогда квасили, все были раздолбаи, все нонконформистами себя считали. А потом, ясное дело, деньги стали зарабатывать, семьи завели, ну сами понимаете… А Макс — не, ни фига, остался таким же панком, как в двадцать лет. Причем в тридцать, как вы догадываетесь, это выглядит уже совершенно по-другому. Если у тебя и в этом возрасте нет ни работы нормальной, ни семьи, ни даже места жительства постоянного, если ты по-прежнему квасишь как конь — то это уже тяжелый случай… Хотя Макс, я говорю, он уже и в двадцать от остальных отличался порядком… — Минц вдруг замолчал, глядя в почти пустую стопку.

— Чем? — подбодрила Ксения.

— Ну, у него большие тараканы в башке на самом деле… Такие, знаете, добротные странности. Например? Например, он терпеть не мог физических контактов с другими. Любых. Даже рукопожатий. Даже к себе самому он никогда не притрагивался — как, знаете, все мы руки потираем, в носу ковыряем, за ухом чешем… Он — никогда. Еще, помню, его воротило от запахов — особенно от человеческих: пота, парфюмерии, дезодорантов, всякого такого… мокрой верхней одежды — в транспорте, знаете, набитом… В час пик ездить он отказывался — пешком через полгорода ходил. Толпу ненавидел любую… В общем, антисоциальность у него, так сказать, физиологическая…

Ксения, подняв вопросительно брови, слегка повращала у виска двумя пальцами.

— Да нет, — Минц неопределенно сморщился. — Он не псих… хотя, может, и производит иногда такое впечатление… По крайней мере, не слабоумный. Наоборот — соображал он всегда прекрасно, и знал много, хотя нигде никогда толком не учился. Он вел себя постоянно как беспредельщик, алкаш, маргинал такой жуткий — но вдруг в самый неожиданный момент оказывалось, что он кучу всего знает… И даже дело твое может сделать чуть ли не лучше тебя самого! Я помню, случай один был — здесь, в Москве: я еще только в командировку сюда приехал от газеты своей рижской, интервью брать — у Акунина, между прочим. И встретил тут Лота. Он и тогда уже мотался по городам и странам — и нигде ни хрена не делал… Ну, из чистого хулиганства я взял его на интервью, представил его своим соавтором. Я, конечно, сам пофигист тот еще был — потому что хорошо понимал, что с Лота станется в самый ответственный момент… я не знаю, штаны снять… А он знаете что выкинул? Стал задавать совершенно осмысленные, умные, точные вопросы — и взял фактически интервью вместо меня. Представляете?..

— Представляю, — сказала Ксения.

Некоторое время оба они молчали. Минц допил свою водку и уставился куда-то на дальний угол стола.

— Я вообще думаю, что он крайне незаурядный человек, — сказал вдруг Минц. — Только, как бы сказать… не нашедший себя…

Cinephobia.ru

ANNIE1: Что это мы все обо мне да обо мне. Давай о тебе для разнообразия. Думаешь, я не знаю про тебя ничего? Хренушки. Все знаю.

Ты зря назвался из Джармуша. Тебе надо было взять ник Darkman. Помнишь комиксовый фильмец Сэма Рейми с Лайамом Нисоном? «Человек тьмы». Странненький такой. Про ученого, который изобрел способ синтезировать любое человеческое лицо — но сам потерял собственное, обгорев на пожаре. Так что он мог стать кем угодно — потому что перестал быть собой.

Правда же, это про тебя? Ты — никто, притворяющийся кем угодно. То-то тебе так нравится играть в прятки. Ты думаешь, тебя не найдут, потому что не знают, кого искать. Тебе же страшно нравится собственная неуловимость. Смотри только не заиграйся. Тоже мне призрачная угроза. Ghost Dog…

Между прочим, я помню, как там в оригинале: «Пес-призрак. Путь самурая». Не слишком много на себя берешь, а? С каких это пор ты у нас еще и самурайцем заделался?

— И все-таки… — смотрела на него Ксения. — Может быть, вы знаете, как его найти?

Минц поглядел в ответ, помедлил.

— Не знаю, — чуть мотнул головой. — Понятия не имею. — Опустил глаза, помолчал снова и вдруг, словно сам того не желая, произнес: — Я его несколько дней назад на улице видел.

— Где?

— Ну, тут, в Москве, на Новом Арбате… Я почему вам не сказал — я как-то не очень даже уверен, что — действительно его… Мне показалось, что это он — и показалось, что он меня заметил. Но сделал вид, что не узнал. Я подумал, он обиделся… — Минц мялся, но Ксения понимала, что не перед ней. — Ну, я сам в последние годы не очень стремился с ним общаться. Все-таки мы уже совсем не те, что были когда-то, у меня уже давно совсем другая жизнь — о чем нам с ним говорить?.. Ну, можно сказать, избегал его… Так что я подумал, он и сам теперь сделал вид, что не видит меня… А потом я вдруг засомневался — а точно это Макс? Оглянулся проверить — нет никакого Макса. Ну вот, совсем рядом прошел только что, и народу вроде на улице немного, и свернуть никуда не мог — и нету. Сквозь землю, точно, провалился… — дернул ртом как бы в ухмылке. — А может, действительно мне привиделось только?..

36

Я знаю, едва не сказала Ксения вслух — словно они общались, скажем, по «скайпу» и он мог ее слышать. Я поняла. Я ответила на твой вопрос — решила задачку, которую вы тут на «Синефобии» ковыряли несколько месяцев…

Она чувствовала внутри, где-то в средостении, странный зуд, готовый вырваться наружу, например, иканием, или нервным смешком. И проклятое веко опять подергивалось.

…Ну да, до меня дошло, «в чем смысл кино», как ни по-идиотски это звучит. Я могу объяснить главные странности этого нашего любимого, самого странного из искусств. Как связаны его новизна и беспрецедентная востребованность, откуда вокруг него столько мрачных мифов и почему оно так любит кровь и патологию, в особенности в сочетании…

Надо же. Никогда бы не подумала… Самопародийная конспирология, интеллектуальное дуракаваляние — но именно благодаря этой чертовой игре, из-за которой я так круто попала, я в итоге догадалась, что произошло и что происходит. А главное — что мне делать.

Закольцовочка, — она хмыкнула (слегка истерически). Как в любимой мною сценарной схеме.

…Досужие парадоксальные вопросы, как оказалось, имеют ответы (правда, далеко не те, что предполагали спрашивавшие) — и выводы из них актуальны для истории совсем не придуманной и потому куда более жуткой, чем все байки, которыми мы тут себя в шутку пугали…

Она обхватила себя руками за плечи и закрыла глаза. На экране перед ней так и висело одно из старых сообщений на форуме:

…Хронология тут весьма относительная. То есть вроде бы имеется точная дата — 28 декабря 1895-го года в «Гран-кафе» на парижском бульваре Капуцинов Луи и Огюст Люмьеры провели первый в истории платный публичный киносеанс. Даже точно известно количество проданных на него билетов — 35 штук. Но веха эта в очень большой степени условная.

Во-первых, техника. Запечатлевать движение на целлулоидной пленке научились раньше. Да и проекционных аппаратов, аналогичных люмьеровскому, было практически одновременно создано множество разными людьми — так что даже тут техническое первенство почти неопределимо. Во-вторых, искусство. В качестве такового кино начали воспринимать гораздо позже. Но и в сфере чистого увеселения синематограф Люмьеров не воспринимался современниками как принципиальный прорыв — лишь как остромодное развлечение, очередное среди аналогичных.

С «оживлением» фотографий экспериментировали к тому времени давно. Первые успешные опыты фиксации изображений относятся к двадцатым годам девятнадцатого века, а официально изобретение фотографии датируется 1839 годом и связывается с именем Луи Дагера. С тех пор предпринималась масса попыток с помощью последовательности фотоснимков запечатлеть движение. В 1870 году Генри Гейл делал это на своем «фазматропе», тщательно подобрав сменяющие друг друга фотографии. В 1872-м фотограф Эдвард Майбридж, пытаясь определить, отрывает ли галопирующая лошадь хоть в какой-то момент от земли все четыре копыта, прокрутил через проектор кадры с 12-ти фотокамер, установленных на калифорнийском ипподроме. Позже Майбридж сконструировал проектор, названный по-природоведчески: «зоопраксископом».

Исключительно зоология интересовала и Этьена-Жюля Марея, изучавшего птиц, для чего он изобрел в 1882-м «фотографическую винтовку», последовательно фиксировавшую 12 снимков на вращающемся диске. Шестью годами позже он уже использовал созданную Джорджем Истменом (основателем компании «Кодак») светочувствительную целлулоидную ленту — пленку. Еще годом позже Уильям Диксон сделал на пленке перфорацию.

Диксон считается изобретателем первой настоящей кинокамеры, созданной в 1891-м. Хотя английский юрист Вордсворт Донисторп спроектировал таковую еще в 1878-м — но он не сумел ее сделать из-за отсутствия денег. С работавшим в Англии французским инженером Луи Лепренсом, зафиксировавшим движение транспорта по мосту в Лидсе на специально обработанную бумажную ленту, история произошла и вовсе странная — он пропал, не закончив своих экспериментов.

Изобретатель-профессионал Томас Альва Эдисон, человек сугубо практического склада, мигом разглядел открывающуюся на данном поле коммерческую перспективу — он делал именно ярмарочную игрушку (и с успехом ее использовал). Эдисон сконструировал не только «кинетограф», с помощью которого снял один из первых фильмов (человек приподнимал шляпу и кланялся), но и «кинетоскоп», просмотровый аппарат, использующий принцип прерывистого движения пленки мимо глазка в крышке ящика. Кидаешь монетку и смотришь в глазок двадцать секунд. Единственное, чего Эдисон не понял сразу, — такое развлечение должно быть коллективным.

Проекционных же аппаратов в эпохальном 1895-м появилось сразу несколько. В марте Люмьеры представили свой на научной конференции — но буквально месяц спустя Вудвилл Лэтем в Нью-Йорке на Бродвее уже показывал за плату фильм о боксе; в августе в Лондоне Экрс и Пол крутили короткометражные ленты на своем «кинеоптиконе»; в сентябре Томас Армат и Френсис Дженкинс представили в Атланте «фантаскоп»; а за несколько недель до первого сеанса Люмьеров Макс и Эмиль Складановские опробовали в Берлине «биоскоп».

Люмьеры всего лишь первыми стали практиковать данное увеселение в формах, аналогичных нынешним, — собрали зрителей перед экраном. Причем преемственность кино в ипостаси аттракциона по отношению к сегодняшнему дню тут более чем очевидна. Его балаганный характер не только не поколебал, но усугубил Жорж Мельес, недаром бывший профессиональным иллюзионистом — он, ознакомившись с фильмами Люмьеров, сразу оценил степень развлекательности зрелища и первым стал разыгрывать перед камерой коротенькие представления. Более того, он активнейшим образом применял трюки и спецэффекты (фокусник!), отчего считается родоначальником кинофантастики и кинохорроров. Еще в 1896-м — на следующий после условного «изобретения» синема год! — в «Исчезающей даме» Мельес заставил женщину на глазах обалдевших зрителей превратиться в скелет…

Включился скринсейвер.

Cinephobia.ru

GHOST DOG: Интересный вопрос, кстати. Я, между прочим, когда этот очередной ник себе выдумывал, ничего такого в виду не имел. Но сейчас, после твоей подколки, я понял, что да, похоже, случайностей не бывает.

Да уж какой там самурай… Правда — это до меня только сейчас дошло, — я и впрямь, кажется, давно и бессознательно воспользовался советом: «Живи так, как будто ты уже умер». Не имей ничего, что было бы жалко терять. Гляди на жизнь во всей ее мерзости, чтобы понимать: не за что тут держаться.

Некоторое время назад до меня вдруг дошло: а я ведь много лет уже существую под личинами мертвецов. Это тоже получилось не нарочно — просто за время своих шатаний я успел в разных местах влезть в достаточное количество историй с судебной перспективой (бродяжничество, знаешь, чистоплюйству не способствует). Тем более у меня паспорт другой страны. Так что я понял… что в новых компаниях своим именем мне лучше не называться. А чтоб не брать всякий раз творческий псевдоним с потолка и потом не путаться самому, я стал заимствовать ФИО у старых знакомых — по большей части покойников. Почему у них? Из осторожности, из какого-то суеверия наоборот?.. Сам не знаю. А теперь думаю: не от подсознательной ли догадки, что и я сам давно уже из них?..

Я отдаю себе отчет, что все это звучит некоторым кокетством — но если уж ты опознала меня, ты, надеюсь, понимаешь: мне давным-давно незачем что-то из себя перед кем-то изображать. Когда ты лишаешься всех идентификаторов, бирок и ценников — рабочего адреса, домашнего адреса, имени, — ты делаешься равен себе. Помнишь фильм (останемся синефилами) Аки Каурисмяки «Человек без прошлого»? Про финика, которого ударили по голове и увели паспорт — у него отшибло память, он перестал помнить, откуда он и как его зовут. Он стал бомжевать, а когда его отыскали респектабельные родные — отказался к ним возвращаться. Потому что нашел себя только когда избавился от лишнего.

Что-то подобное я опробовал на себе — и знаешь, в чем тут засада? Оставшись наедине с самим собой — таким-какой-ты-есть — для всех прочих ты исчезаешь. Они тебя не видят. Поскольку распознает-то их глаз как раз одно внешнее и лишнее (собственно, мысль не больно оригинальная — я просто убедился, что воплощается она обескураживающе буквально). Чем этого добра на тебе больше, тем очевидней твоя реальность для максимального количества людей. Когда его нет — нет и тебя.

Десять лет назад в панковских компаниях, в которых мы колбасились, нам бы ответили: ну и не надо! Но уже и тогда я вряд ли согласился бы. Я ведь даже в двадцать не был настоящим пофигистом — я хотел работать: я знал, что умею делать вполне уникальные вещи, и я их делал. Но быстро понял, что результата никто не то что не оценивает, а просто не воспринимает. Им нэ трэба, их зрение на подобное не настроено. Но ведь таков же типичный удел графомана — и я потерял всякую уверенность в собственной состоятельности.

А теперь, когда перестают замечать уже меня самого, я потихоньку теряю уверенность в собственном существовании.

Вот я пытаюсь всмотреться в себя, я оглядываюсь вокруг… Некто, неподвижно сидящий глубокой ночью в чужой пустой хате, куда он пробрался втихаря и в нарушение — потому что приткнуться опять некуда и потому что от хаты этой случайно остались ключи. В чужой стране, в чужом городе, без всяких регистраций, объявленный, скорее всего, в розыск — за чужую аферу. Исповедующийся под придуманным сетевым именем анонимной собеседнице (в конце концов у меня ведь нет стопроцентной уверенности, что я сам тебя правильно опознал… С другой стороны — а есть разница?)…

Кто он такой? Да и существует ли вообще? В данный момент так просто поверить, что — нет. Когда почти ничего не разобрать в темноте, и в захламленной пыльной бесхозной квартире настаивается многодневная тишина — которую только усугубляет неритмичное бряканье заоконной капели да невнятное бормотание шпаны в подъезде (ничуть, по-моему, не более вещественной и одушевленной, чем капель — существование, исчерпывающееся ночными нечленораздельными звуками, да прибавлением пивных банок в нише пожарного крана)…

— Саша?.. Привет, это я, Ксения.

— Я узнал.

Они оба некоторое время помолчали. Знарок поймал собственный недовольный взгляд в зеркале заднего вида. Для майора ее звонок был неожиданностью. Он много думал на ее счет, но ни к каким определенным выводам пока не пришел — так что не представлял, зачем она звонит. Тем более, что в последний месяц они почти не общались. Только он собирался спросить, как она сказала:

— Слушай, помнишь, ты говорил о таком Максиме Лотареве?

— Ну? — Майор с бессмысленной пристальностью уставился куда-то вдоль пробки.

— Я, кажется, знаю, где он сейчас.

Передний «мерин» дернулся вперед, остановился метров через пять. Знарок прижал телефон к уху плечом, берясь за рычаг. Подтянулся с промедлением — в дырку уже почти всунулся какой-то урод на «Волге».

— Откуда?

Она стала объяснять — торопливо и довольно сбивчиво, явно нервничая. Про повторный допрос в УБЭПе, на котором присутствовал Кривцов. Про то, что Гордин, оказывается — она действительно понятия не имела! — родом из Латвии.

А Лотарев, получатель денег якобы для Игоря — вообще латвийский гражданин («Я помню, ты тогда сказал, что он иностранец — а тут выясняется…»). Про то, как она, узнав это, стала перебирать всех знакомых Гордина, включая самых поверхностных, пока не дошла до Владислава Минца — единственного, про кого она слышала, что он тоже экс-рижанин. Как из разговора с Минцем выяснилось, что тот когда-то приятельствовал с Лотаревым, что Лотарев с Гординым еще в Риге были знакомы — и что Минц на днях видел Лотарева в Москве.

Тут Знарок прервал ее: не телефонный разговор. Ты где? Собирается в «Собеседник». Это где? На Новослободской. Они договорились в «Якитории» возле одноименного метро через два часа.

…Народу было полно, он не сразу нашел ее. Назарова и воочию производила впечатление человека не в своей тарелке. Совсем была, сучка, на себя не похожа. Для начала некоторое время помялась, потом вдруг объявила:

— Знаешь, я тебе должна признаться. Я не сказала тогда… — она зачем-то держалась за правый глаз. — На самом деле это я все начала. На «Синефобии». С этим заговором.

— В каком смысле?

— Ну, помнишь, в самом конце декабря на форуме кто-то под ником Джон Доу заявил, что вся история кино — это сплошной заговор? — Она говорила тихо, чтоб не слышали сидящие почти вплотную соседи, но в общем галдеже ее слова едва разбирал сам Знарок. — И предложил его расследовать. И стал выкладывать куски старых статей Игоря…

Майор прищурился:

— Так это была ты?

Она кивнула.

— А этот, второй? Как его — Ник?

— Лотарев.

Флэшбек. Декабрь

Сумерки густели на глазах, теряя по углам прозрачность. Ксения все стояла над телефоном, зябко спрятав ладони под мышками, покусывая нижнюю губу — потом с некоторым усилием оторвала взгляд от аппарата и медленно огляделась. Зажгла верхний свет. Покосилась на окно.

В очередной раз двинулась по квартире, включая повсюду электричество и осматриваясь теперь уже максимально внимательно. В кухне опять открыла дверцу под мойкой — но сейчас выволокла мусорное ведро и, взяв винную бутылку за горлышко, поворошила его содержимое. Нагнувшись, заглянула в ящик, вытащила еще одну бутылку — пивную, «Старого мельника». За ней — вторую такую же. Всего четыре штуки. Долго на них смотрела, после чего, словно стряхнув оцепенение, вернулась в ванную, проверила корзину для грязного белья и стиральную машину. В спальне распахнула ящик под шкафом, вытащила одеяло, простыню, подушку, расправила на кровати, придирчиво проинспектировала, даже понюхала. Сняла с наволочки волос и долго щурилась на него, повернувшись к свету. Некоторое время постояла в дверях, прислонившись к косяку, думая.

Наконец глянула на часы, шагнула в «кабинет», сдернула со спинки стула дубленку, набросила на плечи. Не садясь, взялась за мышку, закрыла файл, кликнула «Пуск» и «Выключить компьютер». Захлопнула ноутбук, выдрала мышку из гнезда, а штепсель из розетки. Взяла лаптоп со стола, обмотала его шнуром. Повырубала везде свет и, придерживая левой компьютер, а правой неудобно шаря в кармане в поисках ключей, пошла в прихожую.

Март

— Игорь же, ты знаешь, почти не пил пива…

— То есть он там жил? Лотарев? — уточнил Знарок.

— Мне показалось, он жил там вместе с Игорем и свалил практически одновременно… Как минимум, несколько дней назад.

— А как ты вообще догадалась? Из-за этого звонка? Ты думаешь, это он звонил?..

Она пожала плечами.

— А на хрена ты взяла ноутбук?

Назарова дернула углом рта, не глядя на майора:

— Хотелось понять, чего происходит. Пошарить в памяти этого компа. Зайти с него в мейл-бокс Игоря — может, он автоматически выкинет пароль… — бессмысленно потрогала крышку чайничка с зеленым своим чаем. — Мало ли что интересное там найду…

— Нашла?

— Нет.

— Ну а зачем ты всю эту бодягу придумала? С теорией заговора?

Она посмотрела на него исподлобья с прежней кривой ухмылочкой:

— Игорь мне когда-то говорил про эту «Синефобию». Ну, он как киноман шарился по всяким таким сайтам и сказал: вот, мол, здорово сделано, и люди там интересные попадаются. Мол, он время от времени туда наведывается… А теперь я в ноутбуке нашла пару его статей: про реальных маньяков и киноманьяков, старых-старых еще — он же раздолбай был, ленился память чистить… И тогда я вдруг вспомнила, как Игорь года полтора или два назад зачитывал мне статейку, из интернет-газеты какой-то, что ли — про то, как в Париже в катакомбах нашли тайный кинотеатр неких киноманов-подпольщиков. Мы еще с ним поржали, что вот, мол, сюжет для конспирологического триллера. Начали развивать идею, решили, что лучше даже фильм такой снять, жутко постмодернистский — и через час, естественно, забыли про все… А тут я вспомнила…

Откровенность ей давалась с трудом — аж лицо красными пятнами покрылось.

— …Короче, я зарегистрировалась на «Синефобии» и вывалила всю эту бредятину, добавив его же тексты. Ну да, наверное, рассчитывала, что он зайдет как-нибудь на форум и либо телегу мою прочтет, либо, может, кто-нибудь из тамошних киноманов подхватит идею — ты ж знаешь, форумная публика любит такие игры… Может, думаю, для него это будет такой типа вызов… интеллектуальный… Он же обожал выпендриваться эрудицией… — Назарова делалась все менее внятной и глядела уже только в чашку. — Ведь где бы он ни находился, в интернете-то тусоваться всяко можно анонимно, правильно?.. Ну, надеялась хоть так с ним пообщаться… Да нет, я понимаю, и тогда, в общем, понимала, что это полный бред… Ну дура, да… баба тупая… не могла все успокоиться…

— А мне чего не сказала? — агрессивно осведомился Знарок, хотя она уже, собственно, объяснила.

— Вот потому и не сказала… — Она быстро глянула на него. — Да и если честно, стреманулась я немного. Ты так… несколько неожиданно объявился…

— Ну ладно. Ну а кто ответил-то на твою телегу? Лотарев?

— Теперь я понимаю, что да. — Она сразу собралась, сменила тон. — Сначала-то я думала, что Игорь…

— Как ты поняла, что это не он?

— Ну, все-таки человека, с которым я три года прожила, я от другого отличить могу даже в интернете…

— А почему сначала подумала на Гордина?

— Он ответил мне цитатами из тех же самых Игоревых статей.

— А у него они откуда?

— У него был второй ноутбук Игоря. У Игоря же их два было. Видимо, он многие тексты дублировал. И этого второго лаптопа я в квартире не нашла в тот раз.

— Значит, этот Лотарев его забрал? А на хрена он стал тебе отвечать? И как он узнал про эту «Синефобию»?

— Как узнал — не знаю. Может, тоже от Гордина. А отвечать стал… Он догадался, что Джон Доу, я то есть, провоцирует именно Игоря — и решил поиграть в него.

— В Гордина? Зачем?

Она посмотрела ему в глаза:

— Этот Лотарев — он полный псих.

— С чего ты взяла?

— Я с ним до сих пор общаюсь на форуме.

— На хрена?

— Когда я поняла, что кто-то косит под Игоря, я попыталась понять, кто и зачем. Ну, сначала мы все ходили вокруг кино, подкалывали друг друга, на понт брали — это ты правильно в свое время заметил… Ему явно нравилось в это играть — не отставать от меня… или быть не хуже Игоря… Я его провоцирую, факты какие-то подкидываю — и он тут же спешит ответить своими, уж не знаю, где он их брал. Так эта долбаная теория заговора и сочинялась. Пока мне не удалось его на личное общение подбить, почти тет-а-тет. Мы оба под другими никами начали на том же форуме другую тему. Уже о дорогом и сокровенном… — усмехнулась. — Целый эпистолярный роман нарулили.

— А ему это было зачем?

— Я тебе говорю — он ненормальный. В прямом смысле. В клиническом. Это еще Минц сказал — что у Лотарева такие тараканы в башке… И ты бы почитал, что он пишет… Ты же в курсе, психи такого рода, которые по интернет-болталкам шляются — им же только дай повод выговориться… Ну, я и дала ему повод…

— И что он там писал?

— Много чего. Ну, например, что он — привидение. Нет, на полном, глухом серьезе! И не метафорически — он сам настаивал — а буквально.

Знарок не удержался, фыркнул. Но Назарова и не думала улыбаться:

— Вообще некротические явления — это его стойкий идефикс. Явно некрофильский какой-то задвиг: покойники, разложение… как там: зеленые гнилостные сети, гнилостные пузыри, трупная эмфизема… — это я его цитирую. То-то он за ужастики, за маньяков так ухватился — он же наверняка дрочил, урод, когда всю эту бредятину патологическую выкладывал…

— И он что, признался, как его зовут и где его искать?

— Нет, конечно. Что это тот самый Лотарев, я стала догадываться после того, как узнала, что они с Игорем с Риги еще были знакомы. Ну смотри: он для Игоря получал бабки в этом банке. И в это время кто-то жил в квартире Игоря. Кто-то, у кого оказался ноутбук Игоря. Кто косил под Игоря на форуме. А он еще мне признался, что любит представляться новым людям под именами разных своих знакомых. Мертвых знакомых…

— Мертвых?

— Да. А Минц мне говорит, что видел Лотарева на днях в Москве. И тут мой сетевой собеседник проговаривается, что живет сейчас в квартире Игоря.

— В какой квартире Игоря?

— В той самой. На Бакунинской, восемь.

— Что он, так и написал?

— Нет. Но я его развела, — она осклабилась уже откровенно злорадно. — Недаром я несколько месяцев его подначивала — и он наконец-то проговорился. Понимаешь, он графоман, он катает длинные пафосные телеги, как-бы-философские и как-бы-художественные, описывает окрестные пейзажи, идеи свои излагает — и страшно любит покрасивше выразиться. Ну вот он сегодня ночью и выразился. Какую-то херню очередную толкнул — но обмолвился при этом, что у него за дверью молодняк по ночам тусуется и мусор кидает в нишу от пожарного крана. Я же тысячу раз у Игоря на Бакунинской ночевала — у него эта ниша как раз рядом с дверью. И гопников все время слышно.

Знарок долго внимательно ее разглядывал.

— А почему ты мне позвонила?

— Саш… — Она смотрела на него со странным выражением. — Саш, я думаю, он убил Игоря.

37

Рига, май 1998-го

«Макс… Зеленый…» Да. Да.

Я вспоминаю.

Вот кого мы встретили на станции.

Вчерашнее, наконец, цепляется за что-то в сознании — за это имя, погоняло — и мне таки удается его удержать… несмотря на яростную, режущую, осколочную боль под черепом… удержать и подтащить ближе… Да… Вот мы всей толпой стоим на перроне, орем, ржем и не стесняясь окружающих дохлебываем из горла — и тут нас окликают. Их двое, и они тоже, кажется, уже оба хорошенькие. Лысый Русел и этот самый Зеленый.

Парень, странноватый, как и его кликуха — вечно с таким видом, будто мыслями он отсюда далеко… С ним, в отличие от Ника, мы почти не знакомы — но вчера у меня почему-то создалось впечатление, что он меня знает лучше, чем я его. Почему-то у меня в памяти осталось, как он смотрит на меня и заговаривает со мной — и мы о чем-то говорим… а потом оказывается, что все мои, галдя, толкаясь и распугивая окружающих, грузятся в электричку, а я, Ник и этот Зеленый шагаем на маршрутку, затаривая по дороге (тут же, на станции, в магазинчике) какого-то пойла…

И мы едем сюда, а потом сидим здесь, на этой кухне, час за часом, до темноты, до глубокой ночи, пакуясь, допивая, отправляясь за добавкой и пакуясь дальше — и непрерывно говорим. Все время. Все трое. Перебивая друг друга. Нещадно дымя, непрерывно пасуя друг другу чью-то зажигалку… О чем? Это я восстановить сейчас не в силах — но я отчетливо помню собственное лихорадочное стремление выговориться, мучительное ощущение освобождения: тебя прорвало, из тебя непрерывно течет (что-то гнусное, накопившееся, что невозможно больше носить в себе — ты изливаешься, как фурункул гноем) — течет, течет, течет и все никак не кончается…

Что-то произошло вчера, что-то между нами троими — нас всех прорвало одновременно; нас троих словно замкнуло, закоротило и несколько часов трясло в судорогах и искрах. Может, дело в бухле, в его диком количестве, может, это пьяная аберрация — но у меня осталось, оказывается, ощущение полного, небывалого, захватывающего взаимопонимания, какой-то последней, ледяной ясности и глухой безнадеги…

А потом он уходит, пропадает — Зеленый, и мы с Ником остаемся вдвоем, в совершенно уже невыносимом чаду, пьяном поту и сумасшествии, и продолжаем говорить, срываясь на крик, пить и дымить, и задетое моим неверным движением приспособленное под пепельницу блюдце летит на пол, а Ник придвигает — «Все равно он дезертировал…» — Баксов высокий стакан, куда я кидаю незатушенный бычок и потом долго слежу за идеально вертикальной струйкой белого дыма, привычно и невменяемо констатируя: кадр!..

А потом…

Все.

Глухо.

Потом я прихожу в себя в ванне, в чем мать родила, с черной дырой вместо памяти, словно слопавши клофелина-рогипнола, и подбираю свои залитые шмотки… и вижу следы крови на кране кухонной мойки… а потом — Русела…

Я остервенело тру лицо. Головная боль, пульсируя, отдается в десны. Я по-прежнему в прихожей, но уже на ногах; эти двое, наконец, свалили и за дверью снова тихо, только пронеслись раз, повизгивая и преувеличенно топоча, сверху вниз какие-то дети.

Позыв немедленно рвать отсюда когти снова одолевает, по-поносному беспрекословный — но теперь меня хватает подумать о собственных отпечатках по всей квартире… на стаканах… на ноже… И — о Зеленом, об этом странном парне словно не от мира сего, который был вчера с нами (о чем все, оказывается, знают) и который так вовремя пропал…

Я в очередной раз вздрагиваю, когда в очередной раз принимается пиликать мобила — видимо, Никова. Вдруг меня подмывает посмотреть, кто звонит — я возвращаюсь и, помедлив, заглядываю в комнату. Задерживаю дыхание от накатившего запаха. Телефон… Телефон валяется на кресле в дальнем углу — требовательно светит экранчиком. Я понимаю, что мне не пройти туда. Да и на хрена оно мне — опять же, наверное, эти уроды…

Но трубка никак не унимается. Звонит минуту… полторы… И я, стараясь не дышать, делаю один осторожный шаг, другой… огибаю блевотину… огибаю кровь… обхожу тело… Поднимаю глаза на древний шкаф и вижу на полированных пыльных дверцах свежие глубокие борозды.

Телефон все звонит.

Я шагаю к креслу. Я не беру мобилу в руки — я присаживаюсь перед креслом на корточки, глядя на экран.

На экране высвечено: Бакс.

Я протягиваю руку. Я отдергиваю руку. А он продолжает звонить.

И тогда я, по-прежнему не беря «Эрикссон» в ладонь, тычу одним пальцем в клавишу ответа.

Москва, март 2006-го

Рафка отозвался по телефону барственно-недовольным голосом и предложил заходить на Малую Дмитровку, где он (так и было сказано: «я») теперь базировался. То есть базировалась какая-то свежеиспеченная (очередная из бесчисленных) кинокомпания со звучно-бессмысленным наименованием «Селена-филмз», куда Рафка Симонян пристроился, удрав из предыдущей, — надцатой в его карьере. Когда-то Рафка был лучшим друганом Липченко, с которым они, помнится, в присутствии Ксении сумрачно-деловым тоном (все более деловым по мере приятия «дринков» внутрь) обсуждали тактику покорения Канна, потом переметнулся к той самой шобле, что развела прошлой зимой спонсоров на Гоа, а недавно уже от имени «Селены» выкупил киноправа на нонконформистский бестселлер Влада Минца — причем свел их незадолго до своего исчезновения вездесущий Гордин. О чем Ксении Минц случайно обмолвился во время их разговора.

Особнячок на Малой Дмитровке оказался вполне импозантным — может, даже историческим. В нем, разумеется, шел ремонт, усугублявший традиционный для любой подобной конторы бардак, естественную среду обитания персонажей типа Рафки. Озабоченно помелькав для пущего впечатления из двери в дверь, персонаж усадил Ксению в своем недоотделанном кабинете с высоченным сферическим потолком (не иначе расположенном под самым куполом особняка) и некоторое время утомленно изображал не то Джерри Брукхаймера, не то обоих братьев Ванштейнов в одном лице, покровительственно намекая, что если Ксения будет себя хорошо вести, то он, гранд-продюсер Симонян, возможно, даст ей по давнему знакомству и доброте душевной бесценный шанс поработать на «Селену»…

Давно привычная к этой публике Ксения терпеливо все переждала и осторожно спросила про Игоря. Ну да, он общался с ними в самом конце декабря. С Толиком даже больше. Он еще помогал Толяновым друганам делать какой-то сайт про готику всякую, консультировал насчет киноужастиков, я видел списочек названий так из пятисот… Толян где? Да только что здесь был. — Так Толика ты тоже сюда сманил? — Ну он же не дебил, понял, что с теми козлами ловить нечего… Ало, Толян?.. Толян, слышь, зайди ко мне, у меня тут Ксюха…

дата: 24.03.2006

от кого: gorshok@inbox.tv

кому: Ксения Назарова nazar2006@mail.ru

тема: Re: пара вопросов в прошедшем времени

Здравствуйте, Ксения.

Что да, то да: письмо Ваше было неожиданностью — хотя бы потому, что заставило вспомнить людей, о которых я почти не думал уже без малого лет десять (при том что одних в свое время неплохо знал, а других и вовсе числил в близких друзьях). Кстати о них: Вы ссылаетесь на Оксану Бабич (и Петруха говорил, что она в кои-то веки ему позвонила — спросить мои координаты), стало быть, знакомы с ней. Напишите, пожалуйста, в качестве ответного одолжения, где она нынче и чем занимается, — все-таки некогда мы с Ксанкой довольно близко приятельствовали, а потом я полностью потерял ее след.

Что же до Лота и Гарика Гордина, то они, насколько я слышал, действительно познакомились еще в детстве — не то в школе, не то в общем дворе. Правда, в те поры, когда их обоих знавал я (года с девяносто третьего по девяносто восьмой), они не только не были друзьями, но и почти уже не общались. Хотя Баксом Лот стал, если мне память не изменяет, именно с Гариковой легкой руки. (Там примерно такая была цепочка: он его сначала называл как у Стругацких — Мак Сим, Мак (Каммерер, помните?). А он же еще — в другой уже книжке — и Биг-Бак. Так Игорь над ним прикалывался: Биг-мак, Биг-бах (это когда Макс на иглу сел… правда, он тут же и слез…). Ну и переделалось потом нечувствительно в Бакс…) Но насчет дружбы — это сильное преувеличение. Все-таки слишком они разные люди (в чем-то даже антиподы), и круг общения у них со временем сделался совсем разный.

Гарик, например, всегда был страшно тщеславен и в любой ситуации в первую (и вторую, и третью) очередь озабочен производимым им впечатлением. На это уходил он весь, ничего другого ему по большому счету от жизни нужно не было — так что он слыл умницей и талантом (не исключаю, что до сих пор у вас слывет) без какого бы то ни было убедительного основания. Нет, он не дурак, знает довольно много, язык подвешен — но у него нет ни целей, ни убеждений, ни принципов, ни характера. «Человек без свойств». Пустышка.

(Если и есть у него какая-то ярко выраженная особенность — то это разве что патологический инфантилизм. И обаяние у него инфантильное, и тщеславие. Он всегда во всем должен выглядеть лучше всех! Знаете, избалованные малолетки начинают реветь, если присутствующие не ахают дружно в их адрес: умница ты наша!.. Да, он всегда хотел в Москву — он же должен быть столичным жителем, а не каким-то там латвийским провинциалом! А переехав, ото всех в Москве скрывал (совершенно по-детски), что не оттуда родом, кроил из себя большего сноба, чем любой москвАч (извините). Потому и со старыми знакомыми, здешними, сразу напрочь порвал. У меня есть подозрение, что он и жену свою первую потому бросил, что она об этом знала…) Вы, вероятно, скажете, что я к Гарику строг — но это ведь благодаря Вам он оказался в столь невыигрышной позиции для сравнения. Я имею в виду Лота.

Вот уж кто был талантлив по-настоящему — так это Макс. Я думаю, из всех, кого я знал, Лот стоил больше, чем кто бы то ни было. Вообще по-человечески. Ведь причина того, что штучные задатки его пошли в итоге коту под хвост (чему мы все свидетели), — не в отсутствии характера, а как раз в его абсолютной цельности. Лот — я совершенно не сомневаюсь — мог бы добиться очень многого: в том, что умел и хотел. Проблема (чья, кстати?..) в том, что он органически не может заниматься тем, что презирает. Так что вы понимаете: в нашем общем энтропийном болоте у него не было шансов.

Творчество, как известно, — это коммуникация. Но что ты будешь делать — ты, блестяще владеющий языком, имеющий что сказать окружающим, — когда все вокруг давно позабыли членораздельную речь? И тут уже избранность оборачивается выбраковкой.

Когда человеку действительно много дано, когда ум и талант становятся доминирующими, так сказать, свойствами натуры, эта ее составляющая — собственно человеческая, если угодно — она перевешивает составляющую естественную, природную… животную… спасительную в итоге. Я имею в виду, с точки зрения физического выживания спасительную… А у такого человека естественная способность бездумно приспосабливаться к любым условиям ослаблена — он становится слишком требователен к реальности, он ее воспринимает не как не подлежащую оценке данность, а как объект осмысления. Ну а каков может быть результат честного осмысления окружающей нас с вами сегодня похабени — вы догадываетесь…

Считается, что обыденная жизнь скучна. Не знаю, как при других темпора и морес, но здесь и сейчас — она еще и страшна. И это, конечно, ощущается не только обостренно чувствующими натурами — а в той или иной мере всеми. Просто большинство глушит страх, лихорадочно придумывая себе проблемы и потребности: семейные, рабочие, денежные — запихивает в эту щель, откуда тянет ледяным сквозняком, первое, до чего дотягиваются если не руки, то мысли. А что еще остается, если хочешь не просто жить, но и получать от процесса хоть какое-то удовольствие? Потому что если быть до конца честным с самим собой — остается только противоположный вариант: жить так, чтобы терять тебе было нечего. Но в таком существовании нет уже совсем никакой радости.

Не буду повторять банальность, что хуже всего обычно приходится лучшим из нас, — при том, что эта банальность, поверьте, перестает быть умозрением, когда раз за разом подтверждается на примере твоих личных знакомых. Может, я потому и так редко теперь вспоминаю о своих друзьях десятилетней давности, что это попросту больно. Мне повезло в свое время знать множество крайне незаурядных людей — и не повезло именно на их примере наблюдать работу этого подлого сепаратора. Макс, если правда то, что я о нем слышал, окончательно опускается, спивается и чуть ли не бомжует. Ник, Руслан Никонов, и вовсе погиб, жутко погиб, еще восемь лет назад. Между прочим, и про Оксанку Бабич я Вас потому спрашиваю с пристрастием, что помню ее как отменно одаренную девчонку; я очень надеюсь, что хотя бы она в итоге выкрутилась — потому что в том состоянии, в котором я наблюдал ее последний раз (давным-давно), это было тяжелое зрелище. Кстати, если Вы с ней общаетесь, то не сочтите за труд, намекните, что хотя бы написать старине Горшку — дело не столь уж запарочное и травматичное:)

Никакой реакции на это свое электронное письмо Гоша Рожкин по прозвищу Горшок так никогда и не дождался.

38

Рига, май 1998-го

— …Оксанка? — Голос хриплый, далекий, но знакомый. Его голос, Зеленого.

Я молчу. Я даже немного отодвигаюсь от кресла.

— Ксюха?.. Ксюха, ты там? Это я, Макс… Ты все помнишь?..

Я не собираюсь отвечать — но отвечаю:

— Ничего не помню.

Я не узнаю своего голоса. Боль проводит трепанацию черепа изнутри.

— Ник… Русел… — Его едва слышно. — Он зарезался. Ты не помнишь?..

— Откуда ты знаешь?

— Я видел… Я же в комнате валялся… Не помнишь?.. Вы еще сидели, а я уже не мог, я спать пошел. Я подорвался оттого, что вы орете… Вы стояли в комнате и орали, оба никакие совершенно… — Он говорит с большими паузами, с очевидным трудом. — Ну, Ник… он же, ты знаешь… и его явно опять понесло… Мы же вчера нажрались как… еще колес каких-то… дерьма схавали какого-то… такой расколбас пошел… А Ник, ты же помнишь… у него вообще вчера чего-то… Я смотрю, он ножом размахивает… Орет — и раз, раз лезвием по шкафу, по дверце… Я на диване лежал, он стоял спиной ко мне… к тебе лицом. Вы сретесь страшно, он ножом машет и все повторяет: «Не веришь? Не веришь?..» А ты его на хуй посылаешь. И по Нику видно, что он абсолютно никакой, башню на хрен сорвало… и нож… — Зеленый время от времени переводит дыхание, как астматик. — Я стреманулся, думаю, сейчас он точно… я хочу встать — но я еще совершенно кривой, ни встать не могу, ни думать, ни черта, пытаюсь подняться, вертолет дикий… И вдруг вы затыкаетесь оба. Как по команде. Смотрите друг на друга. И тогда он поднимает нож этот — и себя по горлу… У него кровь… я никогда такого не видел… даже не представлял… как из шланга… прямо на стену… на тебя… ты же совсем рядом стояла… лицом к лицу… — Голос в трубке прыгает и срывается. — И сразу свалился, моментально, мордой вперед… на тебя практически… Я видел — у тебя даже лицо в его крови было… и вообще спереди все… Блядь, я вспоминаю, меня даже сейчас трясет… Ты не помнишь?.. Ты блеванула, прямо где стояла, и ломанулась куда-то назад. Я протрезвел тут же, вскочил… То есть мне казалось, что протрезвел… На самом деле ни хера я не соображал совершенно… от такого…

(…Все отодвинулось, весь мир. Он ненастоящий и ничто в нем не важно. Где-то бубнит, торопится, запинается, давится словами чей-то голос — посторонний, лишний; он будет бубнить еще долго и слушать его совершенно необязательно…)

— …Крови — море. Теплая прямо… течет еще… Пиздец… Я к нему — но он все… Даже не дергался, представляешь? Моментально. Я попытался его перевернуть — у него все горло, наискось… со всей силы, видимо… Я хватаю трубу в «скорую» звонить… хотя понятно, что бесполезно… но тут до меня доходит… я не знаю, как до меня дошло, у меня же в мозгах вообще хрен знает что было… Но я вспомнил, как он тебе этот нож давал — ну, когда мы еще начинали только, Ник че-то резал им, закусь там… По пьяни в стол его втыкал. Цени, говорит, острый, таким и припороть можно… Ты его в руки брала, порезалась… Я ж думаю, менты снимут отпечатки и тебе еще убийство впаяют. Из меня какой свидетель, я же пьяный в жопу… Я к тебе — а ты в ванной заперлась. Я стучу — ты не открываешь. Че-то делать надо, но башка вообще никакая… ноги еле держат, руки в крови… и труп в квартире…

(…Голова кружится, но ничего неприятного в этом ощущении нет — наоборот. Легкость какая-то…)

— …на кухне кое-как отмыл — и куда-то меня понесло, на улицу… Ночь глухая… Не помню, чего я делал… ни хера не помню… кажется, в кругосветку еще какую-то ломанулся за бухлом. Проснулся в садике на веранде, заблеванный весь… кровь на одежде… Но мобила, слава богу, при мне… тоже заляпанная… Я хочу тебе звонить — и вспоминаю, что у тебя же трубы нету… Ну, я думаю, вдруг ты еще там. Мне показалось, что ты в ванной так и отрубилась… Я звоню Нику на трубу — никто не отвечает. Я Горшку звоню твой домашний узнать. Звоню по домашнему — никто не берет. Я думаю, в ментовку надо по-любому бомбить. Я же помню, Ник вчера еще по телефону говорил пацанам: с Зеленым, типа, бухаем. Так что объясняться по-любому придется. А у меня сейчас такое состояние, что только с ментами тереть… Ну, короче, я в «Реанимацию» за пивом, чтоб хоть немного в себя прийти. Опохмелился слегка, думаю, давай еще на всякий наберу Ника…

Он замолчал. Я тоже не могу ничего из себя выдавить. Вообще — собраться с мыслями. Что-то мешает — какая-то незначительная, но раздражающая мелочь…

— Что делать? — выдавливаю наконец.

— Вали, Ксюх, оттуда. Только смотри, чтоб никто не видел. Дико осторожно, слышишь? Я скажу, что ты вчера раньше ушла, что мы вдвоем с Ником догонялись…

…Что же такое? Что-то мешающее, как соринка в глазу…

— Они ж тебя самого посадят, — говорю.

— Я нож этот не трогал.

В глазу… Глаз… Правый…

— Ты точно помнишь?

— Кажется… Давай, уходи оттуда. Я тебя отмажу. Только смотри не забудь своего ничего… Давай, через пятнадцать минут я в ментовку звоню. И запомни, если что: ты ушла вчера в десять вечера. Запомнила — в десять?..

…Это у меня правое веко дергается. Я зажмуриваю глаз, открываю — не помогает. Тогда я прижимаю его указательным пальцем.

Москва, 24 марта 2006-го

Весна. Надо же. Все-таки весна.

…Березовые лохмы на фоне оттаявшего — облака, как последние снежные островки, — неба (распадающийся инверсионный след — отпечаток протектора). Все прищурены и изгвазданы. Солнце слепит из пенистых луж, из ослизлых наледей, из влажного асфальта, из «отражателей» салатового жилета угрюмого мужика с ломом. Пятнистые колотые пластинки льдин плавают вместе с бычками и талонами в зелено-коричневой воде у бордюра; распадающиеся снежные брустверы зернисты, крапчаты и комковаты как пшеничная «кирза». Очумелая галка на грязном дорожном ограждении резким одиночным писком через небольшие равные интервалы перекликается с заглючившей автосигнализацией…

После короткой встречи с Толиком Ксения нырнула в машину (чудовищно забрызганную), сняла, сунула на торпедо темные очки и немного посидела за рулем — откинув голову и вертя в пальцах ключ. Крупный, тяжеленький — наверняка от навесного замка. Она не позволяла себе даже мысленно забегать вперед. Она позволила себе только кривовато хмыкнуть, прежде чем сунуть этот ключ в сумку, другой — автомобильный — в зажигание, надеть очки и оглянуться на предмет выезда.

…Переться пришлось через весь город, к черту на рога, на Юго-Запад. По Ленинскому чуть не до самой Кольцевой. В совершенно незнакомый район. Где следовало найти улицу Академика Виноградова, а на ней — строение семь. По данному адресу значился некий ГСК «Мотор», один из гаражей которого принадлежал Толику Иванову из «Селены». Хозяин этот бокс по прямому назначению давно не использовал, превратив его просто в сарай, куда складировал по мере надобности что угодно: от мебели до стройматериалов — благо жил раньше как раз рядом.

Ключ от бокса у него неожиданно попросил Игорь в конце декабря: требовалось ему ненадолго пристроить что-то, Толик не помнил, что, — а было некуда. Гараж ивановский стоял сейчас почти пустой, ключ он Игорю, конечно, дал — но с тех пор никаких вестей как о первом, так и втором не имел. Зайдя позже в гараж, Игоревых вещей Толик не обнаружил. Да, второй ключ у него имелся, и Толян даже вручил его Ксении — правда, в сопровождении грозного взгляда и после торжественной клятвы не вести себя по-гордински: этот теперь единственный…

…«Мазда» некоторое время переваливалась на колдобинах как утка — чтоб наконец с плеском погрузиться в безбрежную (хорошо хоть не бездонную) лужу. Одолев ее, Ксения повернула налево, медленно проехала вдоль не очень длинного ряда одинаковых глухих ворот и остановилась напротив бокса номер шесть («седьмое здание, шестой гараж — легко запомнить…»). Заглушила мотор, вышла (в размокшую грязь), осмотрелась. Солнце бликовало, ветер ерошил волосы. Серели расползшиеся сугробы, валялись старые покрышки, смотрели слепыми торцами не то складские, не то заводские корпуса. Ни души было не видать, только дальний бокс стоял распахнутый.

Она подошла по коротенькому пологому цементному взъезду к воротам с полустертой белой шестеркой, пошевелила замок — действительно навесной, здоровый, тронутый ржавчиной. Еще раз огляделась, сунула в него Толиков ключ. Освободила дужку из проушины и взялась за створку. Та шла с недовольным скрипом. На Ксению пахнуло погребной сыростью и слабым автомобильным (бензиново-масляным), всегда казавшимся ей не лишенным грубоватой приятности духом.

Она сняла очки. Бокс действительно был пуст — но лишь посередине. Вдоль стен автозапчасти, канистры, лейки, полупустые бумажные мешки с какими-то замазками, набитые невесть чем черные мусорные пакеты, брезентовые рюкзаки, «челночные» клеенчатые сумищи, а также тряпки, коробки, ящики, садовые инструменты, доски, рейки, рулоны, мотки, штативы, козлы, стулья, какие-то широченные фанерные листы и прочая, прочая лежали, стояли, громоздились сплошными непроглядными зарослями. Гулко стуча каблуками по цементному полу, Ксения вошла внутрь.

Cinephobia.ru

Параллельные прямые

23.03.2006. ANNIE1: Ну ладно, вот мы друг друга раскусили. И что дальше? Чего ты-то все эти три месяца добивался, если знал, кто я? И кстати, как ты меня узнал? Где-то видел? Почему я тогда не видела тебя?

23.03.2006. GHOST DOG: Видела, мать, видела. Даже, по-моему, пару раз, хотя и мельком. С Гариком, в ноябре или в декабре. Только не узнала. Я сначала думал, ты просто вид сделала, что мы не знакомы, а потом понял: правда не узнала. И понял, почему. Понял, когда со слов Гарика догадался, что ты ему (а значит, всем тут, в Москве) заливаешь, что в Питере всю жизнь прожила, а не несколько лет.

Мне стало ясно, что ТУ жизнь ты просто вымарала из памяти и сознания. Стерла. Нажатием Delete. Вместе с собственным именем, страной Латвией, вместе с тогдашними знакомыми — а главное, с тогдашней собой. Я ведь сам сейчас еле тебя узнал. Чего там — когда Гарик сказал, как тебя зовут, я уж поверил, что обознался; я так бы ничего до сих пор и не понимал, если 6 он не добавил, что по паспорту ты — Оксана. Могу поздравить: ты действительно стала другим человеком. И когда я в этом убедился, мне сделалось страшно интересно — как? И чего ты добилась в итоге? Потому интересно, что у самого у меня ни черта подобного не вышло.

У нас с тобой всю дорогу так — без взаимности: я на тебя всегда куда больше внимания обращал, чем ты на меня. Еще с Риги — извини, что напоминаю. Ты, по-моему, меня тогда вообще почти не замечала (правда, что ты замечала?) — а ведь я один из немногих знал, что с тобой творится.

Я знал, я очень хорошо знал, что это такое: когда главный смысл твоего существования и единственная абсолютная ценность ни для кого больше не только ни черта не значит, но и вообще не существует. Что значит быть обладателем золотого клада в стране, где рассчитываются исключительно дерьмом: где все рвут друг другу глотки за то, от чего тебя воротит, — но где единственное, что ты можешь сделать со своими бесценными слитками, это распилить на грузила.

Энергия мысли и творчества — страшная штука: она и так расшатывает стенки своего «реактора», а если ей не находится выхода и применения — разносит его к черту. Я видел, как это происходит с тобой, с нами обоими — и все искал возможность пообщаться по душам, еще тешась самообманом, что, может, хоть вместе мы нащупаем какой-то выход. Ну, мы и пообщались. Даже втроем с Ником, у которого был тот же синдром. И доходчиво объяснили друг другу то, что было на самом деле понятно всегда — что выхода нет. Что его не может быть в принципе. Нам хватило всего одного вечера.

Как ни смешно, но спустя восемь без малого лет я купился на тот же самый самообман! Я посмотрел на тебя, на новую тебя, довольную (вроде как) собой и миром — и подумал: может, ты нашла какой-то вариант? Может, он есть, а я его просто не заметил? Ну что, Jane Doe, я долго окучивал тебя на «Синефобии», осточертев всем знакомым и полузнакомым киноманам кретиническими вопросами, я таки добился признания и взаимности, я вызвал тебя на приватный и даже довольно искренний (правда же?) диалог — чтобы в очередной раз удостовериться: нет выходов. Нет вариантов.

Их нет хотя бы потому, что никто из нас никогда даже не стоял в ситуации выбора.

Даже тогда — в отлично обоим нам памятном мае девяносто восьмого. Ни ты, ни я, ни Ник. Ни даже Ник.

Тебе в то утро выбирать было не из чего. Единственная альтернатива валялась, окоченевая, перед тобой в вонючей луже засохшей крови. Неминуемую смерть нельзя считать альтернативой и вопрос стоял только так: хватит ли у каждого из нас силы и гибкости трансформироваться для совсем другого существования (как, не знаю, у рыбы в высыхающем водоеме)? У тебя — хватило, ты сумела отрастить легкие и конечности. У меня мало что вышло: я все больше ползаю, задыхаюсь и вряд ли долго протяну.

Не стоит вообще преувеличивать способность человека к осмысленному выбору. Ни хрена мы как правило сами не решаем (даже те, кто способен осознать сам факт выбора). Решает не сила наша, а слабость — не разум и воля, а рефлексы. Физиология. Клетки центральной нервной системы.

У Ника последняя была с неустранимым дефектом под названием «стойкая суицидальная фиксация» (помнишь его исполосованные с внутренней стороны предплечья?). Поэтому Ник восемь лет уже как на Новом Болдерайском кладбище. У меня — набор мелких и крупных неполадок: фобии, неврозы, алкоголизм и патологическая асоциальность. И вот он я: ни с чем, ни при чем, никто, нигде. У тебя… ну, про себя ты сама много писала.

Если ты сравниваешь, к чему мы оба пришли за эти восемь лет, ты, наверное, испытываешь некое запланированное спокойное удовлетворение: вот наглядное подтверждение, что ты сумела выжить. По сравнению с моим пьяным бродяжничеством (я ни на децл не красуюсь: это существование действительно сводится только и исключительно к бессмысленному пьяному полусумасшедшему мелкоуголовному бродяжничеству) ты действительно ЖИВЕШЬ, живешь комфортно и полнокровно, имея основания для довольства собой и миром… Точно так же, Ксанка, как я все эти восемь лет, вспоминая Ника, говорю себе: ну ты хотя бы ЖИВ. Хотя бы физически. Ходишь, говоришь, превращаешь кислород в углекислоту, а жратву в какашки…

А знаешь что НА САМОМ ДЕЛЕ? На самом деле не только мы с тобой за это время пришли к одному и тому же — а мы оба спустя восемь лет пришли к тому же, что и Ник!

Мы оба — покойники, Ксюха. Неважно, что ходячие. Так даже хуже (ибо сказано: «хороший покойник — мертвый покойник»). Монстры, (анти)герои того самого жанра, что мы с тобой столь горячо обсуждали последние месяцы. Ну а что жизнь после смерти, не-жизнь то есть, у нас с тобой разная — дело исключительно эстетики. В этой разнице есть своя логика, хотя она ничего не меняет и не отменяет. Я, социопат, не способный нормально существовать среди себе подобных и всю дорогу терявший социальные и человеческие связи, в итоге просто развоплотился. Сделался чем-то вроде привидения. Это ведь впрямь не фигура речи: меня не видят в упор — буквально!

А ты — ты таки умерла в своем прежнем качестве. В качестве носителя разума. Ты захотела стать такой же, как те, у кого его и не имелось никогда (не в принципе — а как доминанты существа). Но ты — это ты: такая как ты есть, и для тебя-то он был доминантой! Нельзя себя настолько изменить — можно только убить. Ты сделала это. И умерла.

Ты продолжаешь есть, пить, выступать по телику, сосать кому-то член, тусоваться по кабакам, менять прокладки, катать сценарии, испражняться, ездить в Барселону — но ты покойница. И ты ведь сама это знаешь. Просто стараешься об этом не думать. Но получается чем дальше, тем хуже — правда? Потому что распад тканей-то идет: наступает и пропадает окоченение, появляются трупные пятна, буреют кайма губ и углы глаз, зеленеет, начиная снизу, живот, крепчает запашок меркаптанов… Принюхайся — от тебя же невыносимо смердит. Посмотри на себя, остановись и посмотри внимательно: на эти раздутые руки и ноги, на вспученное туловище, на серо-зеленую кожу в грязной венозной сетке, на лопающиеся, исходя газом и сукровицей, гнилостные пузыри с бледно-желтым дном. Потрогай себя — видишь, как легко снимается эпидермис? Глянь в зеркало: ты узнаешь это толстое перекошенное лицо с шевелящимися в углах глаз личинками, с текущей изо рта бурой жижей? Оно тебе нравится? Ты довольна, Ксюха?

Ксения сморщилась, но дочитала до конца. Брезгливо кликнула другую страницу, пробормотала: «урод больной… ебанько», потом вдруг фыркнула. Прикрыла на секунду веки, слегка передернула плечами и решительно взяла телефон. Нашла в памяти номер, мотнула головой, отбрасывая волосы с уха.

— Саша?.. Привет, это я, Ксения… Слушай, помнишь, ты говорил о таком Максиме Лотареве?

39

24 марта, вечер

— Так чего, эта хата так все время пустая и стоит? — спросил Паша.

— Да вроде нарисовались уже какие-то претенденты-родственники, что ли. — Знарок пожал плечами, затянулся. — Но пока они права на нее не имеют. Они приезжали из Латвии своей, но когда срок у виз кончился, обратно свалили…

— А этот — залез туда?

— У него ключи остались. Он же бомжует. Смотрит, видимо: пустая хата. Ну, взял, зашел…

Паша хмыкнул. Знарок тряс пепел в окно с опущенным стеклом и смотрел через пустой двор на первый подъезд восьмого дома по улице Бакунинской. Этой суке Назаровой он, конечно, не доверял — но как только услышал вчера от нее про Лотарева, сразу послал ребят пробить гординскую квартиру. Оказалось, не соврала коза — этот урод, надо же, действительно там живет. Знарок поставил наружку. Поздно вечером Лотарев вернулся в квартиру. Знарок взял Пашу и мигом приехал.

Это была удача. Это была удача, на которую он и надеяться не мог. Ну что, спасибо Назаровой, хмыкнул он про себя… От же злоебучая девка. От же сука. Всех сдала. С Гордина своего начиная…

На хера она именно Аркаше-то стукнула, что он нал получать будет? Дацко думает, она не знала, что КБИ отмывал бабки вместе с «Логосом», что ребята из «Логоса» сами напрягли Гордина их для своего Фонда (как бы!) снимать… Гордин же, мудак, пробился в очередной раз кругом, задолжал всем, причем какие-то немереные суммы — вот они его и подписали этим заниматься: сами уже, по ходу, ссали, знали, что у банка проблемы начинаются… Но дура Назарова-то думала, что Гордин собирается «Логос» кинуть, партнеров своих типа, — ну и стукнула Аркаше, у которого пол-«Логоса» друганы. Она правильно понимала, что Дацко Гордина не переваривает и подляну ему устроит по такому случаю обязательно. Ну, Дацко и устроил.

Знал же, гад, что Знароку бабки позарез нужны… Конечно, Знарок за это ухватился. И как, на хрен, сначала-то все удачно шло! Узнать, что КБИ засвечен, майору, конечно, было нефиг делать. А потом прессануть под это дело козлика, что выдачу оформлял, и узнать, как и когда будут обналичены без малого восемьсот штук… Козлик сказал, Лотарев — это не человек, это только паспорт: Гордин, мол, тоже не дебил и тоже ссыт на себя все писать. Если б Знарок знал, что Гордин сам из Латвии, он бы об этом Лотареве хоть сразу не забыл бы… Майор досадливо выбросил сигарету, достал волыну и вщелкнул обойму. Сунул пистолет за ремень.

— Точно у него ствола какого-нибудь не окажется? — озабоченно осведомился Паша.

— Да какого ствола… Это совсем теплый придурок… Пошли. — Он вылез из машины и посмотрел на гординские окна.

Из двух, выходящих во двор, одно, темное, было приоткрыто, в другом горел свет. Слабый — не верхний, а вроде как от настольной лампы. Секунд через двадцать там даже мелькнула тень. Ни хрена придурок не подозревал. Что он все-таки знает?.. Что-то же наверняка знает. Про бабки… Про Гордина… Откуда он, падаль, может знать про Гордина? Но если не знает — то что это был за прикол со звонком Назаровой, когда она сюда приперлась? «Redrum», «murder», «убийство»… Или это не он? Да какого хрена — не он! Кому еще?

Знарок набрал код, они зашли в подъезд.

…Надо сказать, Знарок все же стреманулся тогда — когда услышал от Дацко про этот «redrum» и что на каком-то сайте кто-то зачем-то косит под Гордина. Пришлось знакомиться с Назаровой, заливать ей, что они с Игорем старые приятели. Эта коза его тоже сбила с толку — когда она ему «Синефобию» свою показала, Знарок вообще не врубился: че за бред, че за «тайная история кино»?.. Он же ни хера не понимал, что происходит, ждал какой-то подляны — потому так и облажался со Смирновым. Его срубило, что Смирнов, Butcher Boy, выложил эту цитату про труп: «…значит, с момента смерти миновало около месяца». Месяца! Ведь почти ровно месяц тогда прошел!..

— Давай, — кивнул майор Паше, — ты пешком, я на лифте.

Он нажал кнопку — заурчало где-то наверху… Ну и приперся к Смирнову в Питер и наехал, не особо стесняясь… Откуда ж он знал, что эта курва безногая (которая, оказалось, совершенно не в курсе главного) на ментов работает и всем обо всем стучит: и питерским, и московским, причем еще и в УСБ…

…Знарок потому вообще дергался, что понимал: дела его по жизни — изрядное говно, он и так слишком засвечен, если что — сдадут начальнички за милую душу. И тут такой косяк с Гординым! Слава богу, жмура еще удачно оформили. (Тоже, блин, стрем был: куда его девать?! Под несчастный случай не закосишь же! Зарыть? Где зарыть: зима, мороз, земля как бетон…) Хорошо трупореза знакомого иметь, про которого много интересных вещей знаешь и которого за яйца держишь. Доктор, молодец, сплавил его по-быстрому в крематорий. И как вовремя, оказалось: уже меньше чем через месяц шухер начался! Откуда этот Шалимов херов взялся?.. И бах — уже прокуратура всех трясет. И кто-то вспоминает про труп со следами пыток и огнестрельными!..

Знарок знал, что с самим трупом — все, хрен чего докажешь. Но ему совсем не надо было, чтобы имя Гордина лишний раз прозвучало рядом с его именем. Потому что КБИ убэповцы уже начали потрошить, и что муровец Знарок интересовался схемой отмывки незадолго до пропажи Гордина — знали, конечно. Знарок пообщался с этим Валяевым: мужик, вроде, не полная сука, но себе на уме — так что если не дай бог пойдет накат…

Даже в Управление К майор не обращался — корешей у него там не было, а светить (среди ментов!) странный свой интерес Знарок побаивался. А тут человечек из УСБ вдруг говорит ему по старой дружбе, что Виталик такой Смирнов из Питера уже успел стукнуть (причем неизвестно, кому еще заодно) про визит к нему Знарока!..

Майор вошел в лифт и ткнул четвертый… Ладно, со Смирновым пришлось разобраться по-простому. Но Знарок не был уверен, что все прошло чисто, что Смирнов не успел еще кому-нибудь чего-нибудь раззвонить. Пришлось остаться в Питере, навязаться тамошним из убойного… И тут он натыкается на некоего Ника, который якобы Никонов, который тоже знал Гордина и вообще как-то явно во всем замазан…

Как он его упустил — там, в развалюхе на Обводном?.. Куда он делся? Майор потом еще снаружи весь барак осмотрел — не было другого выхода!.. Испарился, на хрен… И ноутбука в кочегарке никакого не оказалось (тогда Знарок поверил Феденеву, что и не приносил с собой «Русел» ничего такого — хотя теперь думал, что кочегар, сообразив, что к чему, лаптоп по-быстрому заныкал).

Так что Знарок продолжал считать, что «Русела» кто-то подставляет. Его сбило с толку, что все хором твердили: «Русел», мол, полный дебил. А тогда что? Выходило, кто-то, кто во всех этих киношных делах рубит и пишет на форуме под именем «Ник», на него стрелы переводит. И тут майор случайно видит на питерском канале Назарову. Звонит ей, а она делает вид, что в Москве (она-то не знала, что Знарок сам в Питере!). И на вопрос о Никонове сначала вдруг затыкается, а потом говорит: «Не слышала о таком!» Ну, ясно, Знарок на нее подумал. Откровенно прессовать ее он все-таки не решился: девка она болтливая, многих знает, а майор и так уже наследил. Не валить же до кучи еще и ее. Майор вообще не хотел, чтоб она узнала, где он. Но уж «Никонова»-то он отловить надеялся. А как? Через девку (он думал, они как-то поддерживают контакт). Нашел ее, последил, а после того, как она с Евгением этим Назаровым, мужем своим бывшим, встретилась, поговорил с ним сам. Тот понял правильно, что с правоохранительными органами лучше быть честным, — базар их с Ксенией в подробностях воспроизвел: про Зодиака рассказал, в частности, и про странную девкину реакцию на такое погоняло. И даже про саму девку много всего поведал. Например, что пауков она боится страшно…

Майор решил поступить просто и развести ее все через ту же «Синефобию». Он к тому времени на форуме уже даже зарегистрировался (взял от балды ник Dead Man, просто чтоб соответствовать — а оказалось, что это из какого-то знаменитого фильма) — но на равных с эрудитами ихними быть, конечно, не мог. Пришлось напрячь Гродникова — тот и наехал на нее на форуме от имени Dead Man’а по всем правилам (она, естественно, тут же вылезла под новым ником: «А чего это вы про Зодиака?..»). Знарок надеялся, что Назарова, стреманувшись, если не встретится с «Ником» лично, то хоть позвонит ему. Встречаться ни с кем она не спешила. Знарок, натянув маску, полил ее из баллончика в подъезде и отобрал мобилу — пробить список звонков. А поскольку вместе с ее сумкой ему достались и ключи, он решил на всякий прочекать квартиру. Заодно и постремать козу лишний разок: компьютер на «Синефобии» оставил, распечатки разворошил, закурил, бычок кинул… Это ж он уже потом, проверив память найденного в квартире ноутбука, понял, кто такой Джон Доу, затеявший всю бодягу на сайте…

Майор прислушивался под дверью десятой квартиры. Внутри стояла тишина.

…Хотя с «Ником» так ничего и не было понятно. Плюнуть бы на него?.. Но Знарок подозревал, что этот кто-то, кем бы он ни был, может что-то знать про Гордина и/или про бабки. А тут еще выяснилось, что следствие по делу об убийстве Смирнова сделало основной версию психа-«Никонова»… А тут еще на «Синефобии» некий The Other рассказывает про интересный такой труп в московском морге! Причем — вскоре после того, как прокуратура все-таки раскопала, на хрен, что к нашему доктору привозил какого-то жмура Паша. Ну а от Паши до Знарока далеко ходить не надо…

Майор переглянулся с Пашей. Вид у того был какой-то застреманный.

Через Дробышева Знарок пробил е-мейл The Other’а — и к удивлению своему узнал, что е-мейл не сетевой-анонимный, а именной, более того, корпоративный: питерского журнала «Город» — на gorod.spb.ru. Так что «Другого», Илью Ломия, штатного их кинокритика, установить удалось на раз. Но уж больно все смахивало на провокацию — и майор ответил ему на форуме, предложил разобраться с этим убийством: просто чтоб посмотреть на реакцию. И реакция таки оказалась интересная: контактный е-мейл от «расследователя-партнера» ему уже пришел совсем другой, «яхушный». Знарок с Пашей тряхнули Ломия, вышли на Вадима Кулешова, а от него на Дениса Яковлева, криминального репортера «Новой газеты». А вот это уже была реальная проблема, потому что выяснилось, что Яковлев парень ушлый и знакомств у него куча, включая прокуратуру. И, между прочим, Назарову.

Майор достал ключи, которые дала ему Ксения. Присмотрелся к обоим замкам и ко всем ключам. Бесшумно вставил один из них в верхний замок.

…Назаровский номер, стоявший в списке исходящих звонков яковлевской мобилы одним из последних, Знароку совсем, совсем не понравился. Назарова сука хитрая, и что именно ей теперь известно, майор не знал. Она была, конечно, опасна — тем более что дела Знарока явно попахивали керосином. И неизвестно, что бы он на ее счет решил, если б она не успела позвонить ему сама. И не сдала бы ему Лотарева…

Майор медленно повернул ключ, дождался щелчка. Тихонько нажал ручку нижнего замка и потянул створку на себя.

…Мало того — она еще и про Джона Доу всю правду выложила. Догадалась, кому ее ноутбук достался, тварь умная? Лояльность свою продемонстрировала? Тут Знарок не был уверен, но в любом случае сделала она все это вовремя. И ведь она не просто сливала ему Лотарева — она сливала ему Лотарева как убийцу Гордина. Причем она не могла знать, что Кривцову из Питера Лотарев тоже нужен — уже как убийца Смирнова. Что более удачного случая взять Лотарева, полусумасшедшего полубомжа, задвинутого на некрофилии графомана, и заставить его сознаться в обоих убийствах быть просто не может…

Внутренняя дверь была прикрыта не до конца. Щель показалась майору совсем темной, но, осторожно толкнув створку, он различил приглушенный свет.

…Знарок не сомневался, естественно, что Лотарев сознается. Вот уж что майор умел, так это получать чистосердечные признания. И сознается, и «найдет» труп убитого им (и изуродованного, понятно, до неузнаваемости) Гордина. И показания всех этих Гродниковых, Шохиных, Феденевых тоже получатся очень в тему. И показания Назаровой, которые она пообещала, если что, дать против него…

В прихожей было темно, в помещении налево — видимо, в кухне — тоже. Свет шел только из-за поворота коридора. Наверняка в той комнате, где майор и видел снаружи человеческую тень.

…Хотя все это было (формально) совсем не его, Знарока, дело — а именно что Кривцова. С питерцем они встретились и друг друга в целом поняли. По большому счету тому бы и карты в руки. Но во-первых, Знарок не хотел, чтобы этот шустрый Лотарев в очередной раз ушел, а во-вторых и в-главных — очень уж майора интересовало, что Лотарев знает о двух вещах. О смерти Гордина и о восьмиста штуках, которых так до сих пор никто не видал. Вот об этом Лотарев должен сказать только ему. И никому больше.

Поэтому очень хорошо, просто замечательно, что Знарок нашел его раньше всех…

Он достал ствол, кивнул Паше: за мной! Почувствовал дуновение сквозняка — и только собирался показать Паше, чтоб тот закрыл быстрее дверь, как услышал где-то в квартире грохот захлопнувшейся оконной створки.

Декабрь

— У него все… у него… — повторял мудак как заведенный, с каким-то не то иканием, не то всхлипом, глядя на Знарока остановившимися глазами. Даже кровь не пытался вытереть. Ни хрена не соображал со страху.

Майор на таких в своей жизни насмотрелся — и они его, надо сказать, достали по самое не могу. Таких он просто ненавидел…

— У него? — переспросил он — вдруг совершенно спокойно и даже участливо.

Гордин судорожно кивнул.

— У Лотарева? — понимающе уточнил Знарок.

Гордин продолжал кивать, не отводя взгляда и не мигая.

— Ты думаешь, я пидорас? — все тем же сочувствующим, ласковым тоном осведомился Знарок.

На этот раз Гордин не кивнул — но ни в глазах, ни в лице его не изменилось ничего абсолютно.

— Отвечать, блядь!!! — заорал Знарок, изо всей силы пиная мудилу в пах — тот мгновенно переломился и рухнул майору под ноги.

Знарок несколько раз, чувствуя, что перебарщивает, но не в состоянии уже соизмерять свои силы, добавил твари в живот — глухо, как в грушу. И еще… Перевернул его на спину, наклонился над беспорядочно дергающим всеми четырьмя конечностями — как бы заслоняясь — козлом:

— Ну?! Отвечать, сука!!! Не слышу, блядь!!!

Тот извивался: пытался, кажется, отползти спиной вперед. С рожи его пропали последние признаки разумности. Знарок расслышал какой-то однотонный непрерывный высокий звук — не то что не человечий, а даже словно не природного происхождения: вроде скрипа. Тоже мне, блядь, мужик…

— Не слышу — на хуй — ответа, — негромко и раздельно повторил майор.

Мудила отполз примерно на метр. Он опять таращил на Знарока глаза, совсем уже вылезшие из орбит, и мелко-мелко тряс головой. Дергался перекошенный разбитый рот. Майор двумя пинками раздвинул мудаку длинные сучащие ноги и поставил правый ботинок ему на промежность — пока не нажимая.

— Не слышу ответа, — повторил он.

— Что?.. что? — заикал козел. Значит, какие-то слова он, падаль, еще помнил.

— Я что, по-твоему, пассивный пидор? — резко наклонился Знарок.

Мудак судорожно затряс головой.

— Тогда хули ты пытаешься меня натянуть, блядь?! — Майор слегка нажал ботинком. Уебок дернулся всем телом. — Что ты меня этой хуйней кормишь?! Я что, блядь, ни хуя не понимаю?!!

Знарок продолжал нажимать. Тот заорал в полный голос.

— Кого ты, сука, наебать тут хочешь?! Кого?! А?!!

— А-а-а-а-а-а-а!!!

— Что — а?! Что — а, блядь?!!

Пидор орал, надсаживаясь, во всю глотку, во всю силу легких — у Знарока заложило уши и он мельком подумал, что так его даже тут, блядь, услышат… Орал, выгибался, как под током, как в эпилепсии, запрокидывая лицо, стуча о цементный пол затылком… Майор наконец совладал с собой, убрал ногу, отступил в сторону, переводя дыхание и вытирая пот со лба. Полный, блядь, урод, полное говно… Пет-тух… Вдруг зазвонил телефон — глянув на экранчик, Знарок матернулся тоном ниже, подумал, но сбросил звонок. Ч-черт…

Петух, скрутившийся в позу эмбриона, елозил ногами и крупно дрожал — что было заметно даже по обращенной к майору спине. Знарок сплюнул, посмотрел на часы — да сколько мне тут с тобой ебаться?..

Уцепив пидора за шиворот, майор поволок его по полу. Воротник пидорского пальто трещал. От мудака явственно несло мочой — дотащив его до стула, Знарок брезгливо осмотрел свой правый ботинок. Ну урод…

Он был как мешок дерьма — мягкий, тяжелый и совершенно безвольный. Сопротивляться не думал — зато и форму, так сказать, не держал: едва майор взгромоздил его на стул, как он тут же чуть не завалился вместе с этим ебаным стулом набок. Словно был бухой в дугу или в отрубе — хотя Знарок видел, что он вполне в сознании. Штаны у пидора в паху действительно потемнели, от него щедро разило бомжом, ворочать его было мерзко, майор с ненавистью матерился и орал: «Сидеть, блядь! Сидеть, говно, кому сказано!!!»

Наконец он кое-как его усадил, заломил ему локти назад и надел наручники, сведя на запястьях кольца до предела. Встал перед козлом: «На меня смотреть! На меня, я сказал!!!»

Пидор трясся и прерывисто дышал. Оглядев себя, майор убедился, что до кучи еще и испачкался в его крови. От же на хер…

— Короче, — он попытался поймать взгляд уебка. — На меня смотреть!!! Короче, или ты колешься, или ты, сука, здесь останешься. Не веришь, блядь? Не веришь?! — Он достал пистолет и принялся у козла на глазах навинчивать глушитель.

Подошел к пидорасу вплотную, наклонился, обхватил левым локтем за шею, а правой вмял глушак ему в залитую потом, соплями и измазанную юхой верхнюю губу. Глазки у пидора были совершенно безумные.

— Не веришь, что я тебя прямо тут грохну?! — сдавленно шипел прямо ему в рожу Знарок, продолжая нажимать стволом, плюща губу о десну, о зубы, чувствуя их подающееся сопротивление, слабый хруст. Он вдруг поймал себя на остром желании выстрелить и успел порадовался, что пистолет на предохранителе.

Тогда он отодвинулся, демонстративно щелкнул рычажком и ткнул козлу глушителем в переносицу:

— Ну так где бабки, блядь?

Белые глаза. Судорожное дыхание — толчками, с каким-то писком на каждом выдохе. Вонь пота и мочи. И — ни слова.

От тварь… От тварь! Теперь он молчит… Говно мягкое — теперь он будет выебываться…

— Смелый, да? — спросил перехваченным голосом Знарок. — Герой, блядь?.. Значит, молчим, да?..

Наверное, пидор был в шоке, но вникать в его ебаные проблемы у Знарока не было ни малейшего желания. Своим пиздежом, увертками и мудацким молчанием тот довел его почти до потери самоконтроля. Какого хуя?! От бешенства (да и от выпитых накануне граммов трехсот) все слегка плыло перед майором — весь этот обрыганный сарай, мертво освещенный газовыми трубками. У него аж руку с волыной свело. Не нажать спуск стоило изрядного усилия.

— Выебываешься?! — Он рывком убрал пистолет от лба урода и от души пнул того пяткой в коленную чашечку (урод громко задавленно вякнул, рванулся и снова чуть не рухнул вместе со стулом). — Да?! — без размаха врезал нижней частью рукоятки куда-то по носу.

Пидор откинул голову и стал издавать захлебывающиеся звуки. Кровь как из крана текла ему на подбородок и грудь.

Ну, сссука, — майор бросил ствол на какой-то ящик, — ну как хочешь… Зашел твари за спину, вытащил выкидуху, выщелкнул лезвие. Левой взял козла за липкую от юхи и соплей морду, крепко прижимая его голову к своей груди, нащупал пальцами его правый глаз (урод рыпался, но Знарок держал мертво) и раздвинул веки. Поднес лезвие к самому глазному яблоку.

— Что ты, на хуй, воешь, что ты воешь? Ты будешь говорить, блядь? — хрипел он, сам уже мало что соображая. — Не будешь?..

Ни хуя. Пидор нечленораздельно выл, молотил пятками в ножки стула и пытался дергать головой.

— Не будешь?.. — Знарок, пыхтя, приблизил кончик лезвия к его зрачку. — Не будешь?.. Не будешь?! Нет?!! — Он коротко горизонтально полоснул острием.

Тот подавился воем и дернулся так бешено, что майор даже отпустил его. А может, он отодвинулся, когда услышал негромкий влажный треск — рефлекторно, еще ничего не сообразив, еще не поняв, что теперь от пидора воняет заодно и говном…

Знарок был весь мокрый, сердце ухало, сарай гулял перед глазами — но внутри у себя майор вдруг обнаружил какое-то мертвенное равнодушие. Равнодушную решимость. По хуй, расколю… Обосранный мудак, оставленный в покое, наконец повалился со стулом набок. Мясо… Знарок внимательно оглядел захламленное помещение, остановился взглядом на древнем верстаке со стационарными здоровыми ножницами по металлу.

Подошел к мудаку, присел с ключом для наручников. Не с первого раза попал в скважину, открыл. Следя, чтоб не вляпаться ненароком, перевалил это мясо на живот, отшвырнул стул. Звуки, шедшие от мяса, были так же отвратны, как и запах. Знарок схватил его за правое запястье и подволок к верстаку. Вздернул его руку вверх, перехватил за локоть, высвобождая запястье из рукава, стал пристраивать. Заговоришь, сука… Пидор вдруг заелозил, засопротивлялся — теперь у него, блядь, нашлись откуда-то силы… Пришлось приложить его лбом о крышку, навалиться с риском замараться — и все равно никак не выходило удержать его в неподвижности одной рукой: чтоб другой удобно взяться за ножницы…

Они возились, ворочались. Пидор всхлипывал и повизгивал совершенно по-поросячьи, Знарок рычал и сопел. Матерился. Обливался по́́том. Ну никак, тварь, не хочешь успокоиться, бл-лядь, на хуй… никак… От него дико воняло, майор наверняка уже измазался… Ннаххуй… 3-завалю!.. Пизззззздюк, уебу, бллллля…

Наконец майору удалось зафиксировать его правое запястье между ножами, левой своей ухватиться за ручку… Но в последний момент тот опять вывернулся… Да еб твою мать!!! Знарок что было дури шарахнул его по почкам, с ревом налег всем весом, зажал руку, зафиксировал… — н-на, с-сука!!. Кромки, крякнув, сошлись, кисть отвалилась, как кусок хлеба. Кровь полилась на верстак, на пол — через несколько секунд по цементу уже расползлась громадная яркая лужа. И продолжала расширяться во все стороны.

Знарок, шатаясь, отступил на несколько шагов. В ушах стоял плотный шум, как от телевизора на пустом канале, кругом все было красное и маркое. В этом красном, под верстаком, корчилось и сокращалось что-то бесформенное, бессмысленное и абсолютно уже бесполезное. Какой-то здоровенный ком слизи. Но он все шевелился, ерзал, безудержно марал пол, вонял, мычал, сипел, всхрапывал рыдающе — и не чувствуя больше ничего, кроме отвращения, и не желая ничего, кроме как прекратить ползанье, истечение и сип, майор взял с ящика пистолет и почти не глядя засадил в это, извивающееся на спине, три пули подряд.

40

Она

24 марта, день

Некоторое время Ксения стояла над сумкой, неудобно согнувшись, держась одной рукой за язычок молнии. Провела пальцами по плотным бумажным брусочкам… Потом вдруг резко задернула скрипучую молнию… не до конца — та за что-то зацепилась… Ксения стала освобождать — руки едва слушались… Закрыла. Распрямилась, чувствуя боль в пояснице — в глазах зарябило, она зажмурилась на несколько секунд…

Не было никаких особенных ощущений и мыслей — что-то бессвязное вращалось на периферии пустого сознания: она не стала на этом сосредотачиваться. Опустила глаза на сумку. Грязноватая, клеенчатая, в прелестную серо-розовую клетку. Метровой длины. Набитая под завязку. Она стояла среди похожих, столь же пыльных и позабытых, полных и почти пустых, с какими-то книгами, с какими-то разобранными устройствами вроде фотоувеличителей — внешне не отличающаяся от них ничем абсолютно, да еще задвинутая к самой стене, да еще под коробкой с баллонами макрофлекса, да за регипсовыми рейками: Ксения ее и открыть-то сумела лишь на одну шестую длины молнии… Немудрено, что Толик ни черта не заметил.

Она непроизвольно хмыкнула — как икнула — но тут же с некоторым усилием проглотила шевелящиеся в пищеводе звуки. Позыв к немедленным действиям охватил ее: она торопливо принялась расчищать подступы, отодвигать рейки, переставлять коробку… Освободила сумку, взялась за ручки — еле оторвала от пола. Ощупала через клеенку — ну да…

(Кино… Вот уж кино так кино… Причем плохое… Я бы, если пристойный сценарий сочиняла, а не пургу сериальную, такой пошлятины не допустила бы…)

Ксения поволокла сумку, шипящую по грязному полу гаража, в обход не полностью прикрытой ямы — потом вдруг бросила, быстро подошла к выходу, огляделась. Кругом по-прежнему никого не было, хотя из распахнутого бокса неслось какое-то лязганье. К черту, кому какое дело… Она вернулась, взяла сумку на буксир и вытянула наружу. Поднатужилась, перехватила обеими руками, понесла, принимая вес на бедро, через жидкую грязь к машине. Плюхнула рядом с багажником. Подняла крышку непослушными от предыдущего усилия руками.

— Да давайте помогу!

Она почти шарахнулась. За спиной широко и явно поддато лыбился мужичок лет пятидесяти в заляпанной спецовке, вразвалку чавкая по жиже. Ч-черт, как он подобрался?.. Ксения от неожиданности все не могла сообразить, что отвечать, — но мужик, продолжая ухмыляться и не спрашивая разрешения подхватил сумку и рывком переправил в багажник.

— Че это там у вас? — обернулся уважительно.

— Деньги, — сказала Ксения.

Нога все норовила давануть на газ — но Ксения заставляла себя ехать медленно и занудно, по всем мыслимым правилам. Только не хватало, чтоб ее сейчас менты тормознули. «Откройте, пожалуйста, багажник…» Потом вообще пошли пробки. Она мертво стояла, подползала конвульсивно, опять застывала, заводя вымученно глаза… Принюхивалась: правда чем-то в машине пахнет, или кажется?.. Дрянью какой-то… Стервенея, хваталась за коробку передач, высматривала, куда бы нагло всунуться, плюнув на все, — и тут же натягивала поводок: тихо, тихо… Спокойно…

Со спокойствием было плоховато: все последние дни — после смерти Дениски, а точнее, после его звонка — она жестко держала себя в руках, до предела закрутив внутри некие гайки; но зрелище содержимого сумки словно сорвало резьбу и теперь в ней что-то болталось и раздолбанно дребезжало. Сообразила… Как сообразила!..

Так ведь все время и получалось: она почти никогда ничего толком не знала — только задним числом соображала… в последний момент вдруг догадывалась… С самого начала.

Она ведь и правда не понимала тогда, что заварила…

Когда Ксения, услышав от Витьки Меркина, что Игорь под свой распиаренный претенциозный проект собирается втихаря обналичить в «прачечном» банке неслабые бабки, слила это — как бы невзначай, по дури, — Аркаше, никакие рациональные мотивы ею, конечно, не двигали. Обида — острая, мстительная и бессмысленная… Ксения ведь все понимала — и презирала себя, и ни черта не могла с собой поделать. Игорь ничего не говорил прямо, не хлопал дверью (для любых решительных действий он был слишком безволен) — он просто стал ее игнорировать. Нагленько и подленько. Он ходил «налево» уже в открытую (Ксении казалось — демонстративно), он окончательно перестал посвящать ее в свои дела — в которые вдруг ушел с головой: в этот свой долбаный Фонд, в какие-то, судя по неприступному лицу и поджатым губам, охренительной серьезности и доходности варки… В качестве ответной демонстрации независимости (если честно — из идиотского чувства мести) она сама принялась тогда давать направо и налево, предпочитая хороших Игоревых знакомых — включая Витьку, директора Фонда, паренька по жизни столь же хитрого и скрытного, сколь безудержно болтливого и хвастливого с бабами…

Ну да, ей хотелось, чтоб у них возникли проблемы — и у Игоря, и у Фонда… Но когда Игорь вдруг пропал, она решила, что он просто успел раньше: вывернулся, узнал, опередил — взял бабло и смылся. Она представляла его злорадство в ее адрес: не вышло подставить? и тут облажалась?.. — она растравливала себя такими «реконструкциями», просто чтоб не допустить в сознание очевидное: Игорю на нее теперь настолько наплевать, что он и злорадствовать-то не станет… Но затевая эту конспирологическую игру на «Синефобии», Ксения действительно надеялась, что он откликнется хотя бы ради того, чтоб поиздеваться… Или, может, разобраться — чья подляна (она бы не без удовольствия объяснила)… Ну не могла она смириться с тем, что все кончилось, совсем, вот так вот, без предупреждения и без какого бы то ни было последнего слова сторон… пусть даже заочного…

Начиная с конца декабря, она сама принялась промежду прочим поминать в разных компаниях этот интернет-адрес: в смутной надежде, что хоть с кем-то из общих знакомых Игорь контакт поддерживает и слух до него дойдет… И она ведь действительно поверила, что это он откликнулся на форуме! Что он специально ее дразнит, почти переходя на личности, но неизменно оставаясь в рамках синефильской игры. Этот двусмысленный ник… Ксении казалось, прикол вполне в Игоревом духе: заставить ее гадать, правда ли он знает о ее рижском прошлом, или это просто совпадение?.. Эта цитата Ника из Цепеша-Дракулы: «Аще жена кая от мужа прелюбы сотворит…» — ей и правда помстилось, что Игорь ей ее блядство поминает… Она, конечно, соврала Знароку: до самого февраля она продолжала верить, что Ник — это Игорь. Очень ей хотелось в это верить…

О вызове в УБЭП на Люсиновскую Ксения, естественно, сообщила Аркаше, и беседу с Валяевым пересказала — хотя Аркашина роль во всей этой бодяге оставалась для нее подозрительно-мутной: она догадывалась, что Гордина предупредил именно Дацко, только никак не могла совместить эту догадку с уверенностью в их давнем взаимном отвращении. Но сейчас Аркашина реакция показалась ей странноватой: Дацко явно что-то знал, но не говорил. И тогда она сочинила про звонок на Игорев автоответчик (вспомнила, как в тот раз на его домашний действительно позвонил кто-то не представившийся и ею тогда по голосу не опознанный — позвонил, поинтересовался, на хера Гарик отрубил мобилу, и напомнил, что у него остаются дубликаты ключей от его хаты)… Почему ей пришло в голову «Сияние»? Потому что было любимым ужастиком Игоря? Она действовала экспромтом — ей было любопытно посмотреть на Аркашину реакцию… И тут объявился Знарок.

Интерес муровского кабана к конспирологическому киноведению выглядел столь бредово, что Ксению приперло понять, а он-то тут при чем, — и даже после Денискиной характеристики она продолжала с ним играть… Знароку понадобилось ее трахнуть… отработать… отлососить… — чтоб до нее дошло наконец, что от таких ребят стоит держаться подальше. Она и рванула подальше — в другой город, в Питер…

Догадываться, при чем на самом деле в этой истории Знарок, она начала, пожалуй, после нападения в Ленкином подъезде: когда набрала в интернет-искалке помянутые ментами слова «сирень» и «резеда» — и узнала, что аэрозольные смеси такой эффективности, чтоб вырубить человека на приличный срок, в свободной продаже не водятся, зато состоят на вооружении МВД. Она без труда расколола Женьку, признавшегося, кому он выложил содержание их давешнего разговора… Причем к тому моменту Ксения, переговорив со всеми Игоревыми приятелями, уже убедилась, что Знарок наврал: с Игорем он знаком не был — и роль Аркаши (Майорова знакомца!) представилась ей теперь в тем более интересном свете… И перечитав сообщения Ника, она отдала себе отчет, что никакой это, разумеется, не Гордин, — и вспомнила следы некоего Игорева квартиранта, и пропавший ноутбук…

Их «брачные танцы» с сетевым собеседником, теперь уже «Псом-призраком», продолжались дольше чем до середины марта. По удачному совпадению Ксения окончательно поняла, кто он такой, этот пафосный «погрузчик», где-то незадолго до внезапного Денискиного звонка. Дениска, запомнивший ее январские слова, спрашивал, насколько близко Знарок был знаком с Игорем. И не знает ли киношница Ксения некоего киноманского сайта «Синефобия.ру»… И в ответ на ее откровенность по поводу майора рассказал про возню вокруг трупа-«цитаты» из Бунюэля, и про то, что прокуратура, оказывается, уже докопалась: некий покойник был привезен в конце декабря в один из моргов муровским лейтенантом, работающим под началом Знарока…

До этого момента она все-таки не верила, что Знарок попросту убил Игоря. Она знала майора, она с ним даже спала… — и понимала, конечно, что тип перед ней жесткий, грубый, скорый на руку, в гробу видавший разный там закон… Но она также видела, что он — совершенно адекватный, вменяемый, НОРМАЛЬНЫЙ мужик. Без всякого «второго дна». Ведь не выродок же наркоман, забивающий насмерть старушку за сто рублей, не бухой гопник, лупящий по голове случайного прохожего, не психопат, расстреливающий из охотничьего ружья охранников и кассиров в зале игровых автоматов. Он, в конце концов, был муровский офицер, маститый опер… Ксения могла бы представить себе наезд, разводку, крышевание с его участием — но все же не такой неандертальский грабеж с убийством… В сценарии это смотрелось бы неправдоподобно…

И тогда она вдруг вспомнила и перечитала старые страницы «Синефобии» и пару статеек, на которые там были, линки. Всю эту байду про нацистов, про исторических садистов. «…И зверьми они становились именно ПО природе своей…» В этой болтовне не было ничего особо свежего — но все-таки только сейчас до Ксении дошло с исчерпывающей очевидностью: не обязательно быть ни наркоманом, ни сумасшедшим для того, чтобы расчеловечиться. Можно оставаться совершенно вменяемым, неглупым, харизматическим мужиком, отцом троих детей, примерным семьянином, душой компании — и при этом вести себя как животное. Без всякого там вервольфовского перерождения, замещения личности а-ля мистер Хайд и прочей лабуды из арсенала кинохорроров. Не сходя, даже временно, с катушек. Не изменяя себе.

Человеку, сколь угодно нормальному, для того чтобы стать животным, сплошь и рядом не нужна никакая специальная причина! Достаточно лишь соответствующих условий. Достаточно чувствовать себя в джунглях и оказаться сильней.

Как ни круги, но Россия «нулевых» — это джунгли. Мент (любой, кто облечен силовыми полномочиями) в этих джунглях — хищник. Он берет все, что ему нравится, везде, где это видит, — просто по праву сильного. И в меру своих сил (полномочий). Потому что так устроено в природе, хищнику не нужен особый повод, чтобы задрать жертву. Он — последнее звено пищевой цепочки. Ему в принципе все равно, бомж ли ты без документов, проститутка без регистрации или претенциозный кинопродюсер, эрудит и светский тусовщик. Любой, кто слабее, — по определению пища. И когда он проголодается, он сожрет тебя не задумываясь.

…Но если он убил Игоря — то, выходит, не его он искал все это время. А кого? Предполагаемого свидетеля убийства… И/или того, кто знает, где деньги… Тогда до Ксении дошло, что никаких денег Знароку, возможно, не досталось — что за ними-то он и гоняется… За деньгами, куда-то пропавшими в конце декабря. В то как раз время, когда Игорь, общавшийся с ребятами из «Селены», попросил у Толика ключ от гаража…

Ксения свернула в свой двор, гудком согнала с дороги дурного шнауцера, обогнула знакомую выбоину и припарковалась на обычном месте. В очередной раз раздраженно потянула носом (что за вонь, откуда?.. Протухло что-нибудь? — надо будет проверить…). На всякий случай оглядела двор. Никого из знакомых поблизости не наблюдалось (да господи, чего я боюсь?..). Вышла с деловым видом, открыла багажник. Новая, между прочим, проблема: куда мне теперь все это девать?.. Взялась обеими руками и, крякнув от напряжения, подняла тяжеленную сумку.

41

Он

24 марта, вечер

Я прошелся бесцельно по темной квартире: духота, запах пыли. Бульканье в трубах отопления, тишина какая-то мерзкая… Открыл в большой комнате окно, впустив влажный холод. Вернулся «к себе», огляделся, вытянул наугад из стопки видеокассету: «Обычные подозреваемые». Вторкнул ее в магнитофон — та оказалась неперемотанной: некоторое время я тупо смотрел вторую половину фильма, механически отдавая должное гениальному Спейси. Кайзеру Созе. Дьяволу, чья главная хитрость в том, что он убедил всех в своей нереальности…

Хватило меня, однако, ненадолго: что-то дергало внутри, подсасывало, не давало опять покоя — я ткнул пультом, вернулся за водкой, пару раз хлебнул из горла. Легла хреново: аж затошнило.

Надо валить из этой Москвы, думаю. Зря я сюда приперся. На Слона понадеялся — и что?.. Чудо, что еще эти ключи остались, не потерялись. И квартира Гарикова пустая так и стоит. Че она — кстати, не нужна никому?.. Да наверняка это ненадолго: в любой же момент нагрянуть могут — и дай бог еще суметь ноги сделать… Не, валить отсюда…

Совершенно рефлекторно я врубил ноутбук: вот же привычка выработалась!.. Я понимал, что для меня это род психотерапии — и куда более эффективный, чем водяра… Но как быстро «подсел»! И как прочно: когда у Славутича этот мент Гариков комп увел (если, конечно, Славутич не соврал и сам его, воспользовавшись моментом, налево не загнал), я взял и к собственному изумлению почти весь остаток бабок просадил на новый. То есть не новый, естественно, и сильно не новый — на «нулевый» бы мне едва хватило всего «гонорара»… Надо было с суки Гарика штук пять срубить, раз уж дал ему стрелки на себя перевести. Сколько он на этом поднял (ну или собирался поднять), я даже вообразить не берусь, а я из-за него теперь паспорт показать нигде не могу — без риска сесть за «легализацию доходов, полученных незаконным путем», или как там оно формулируется…

Ладно, хорошо еще у меня ума хватило потребовать бабло авансом (впрочем, Гарика я давно знал и понимал прекрасно: такому только дай повод — и кинет, и подставит). Он еще ломался! Но что ж я, не понимал: для него, даже при всем его раздолбайстве, это карманные деньги (даже без учета планируемого, блин, гешефта) — и только для меня целое состояние…

…«Форум». «Параллельные прямые». Ксанка пока не ответила. Интересно, что она ответит?..

Вообще странным мы с ней делом — если уж так — занимаемся. Ну она-то понятно: видимо, все-таки я ее за живое задел (значит, хотя бы есть за что задевать — уже отрадно). А я на кой черт полез в эту игру — еще тогда, в январе?.. Понятно же было, что это она Гарика таким макаром ищет — я-то тут при чем?.. Зачем, если уж на то пошло, я вообще Гариков ноутбук-то спер?..

Зачем-зачем… Затем, что совсем пропить мозги не так-то просто — хоть я и пытаюсь сколько лет уже. Но так до сих пор и не избавился от желания читать что-то… общаться с кем-то — более-менее осмысленным. Мне при моем модус вивенди только в Сети с такими и сходиться. А ноутбук хороший, с радиомодемом…

Забавно, что меня на эту «Синефобию» занесло. Вот уж в натуре случайно: набрал в адресном окошечке «с», по-моему, даже по ошибке… Тут же выскочили адреса, куда с этого компа заходили недавно. Что, думаю, за сайт-то такой интересный?..

А Ксанку я верно вычислил! Хотя, если подумать, кто еще стал бы Гариковы байки там выкладывать? Разве что сам Гарик — но его-то я действительно знаю: смывшись подальше с крадеными башлями, хрена с два он будет такой байдой маяться, делать ему больше нечего… Это только такой странный народ, как мы с Ксюхой…

Я бездумно кликал старые страницы форума… А это я к чему писал? «Так в чем все-таки смысл кино? Зачем оно было придумано? Это же наш главный вопрос, так?..» Ну-ну.

А что я сам-то, кстати, в виду имел? Хоть убей не помню. Зачем оно было придумано?.. «Век кино, век фрейдистов, медиа, массовой культуры и маньяков-убийц — все эти вещи в недавно миновавшем столетии переплелись столь тесно, что леса за деревьями уже практически не разглядеть…»

Мне вдруг самому стало интересно вспомнить. Не то чтобы действительно интересно, а просто было два варианта не впасть в депрессняк: по старой привычке прессануть мозги водкой, или — по новой — занять их криптокультурологией… Ага, вот линк. Некая байка под названием «Маска нормальности». Да-да, читали что-то такое…

…Если сопоставить процент убийств, совершаемых в реальности маньяками-серийниками, среди убийств вообще, с аналогичным соотношением в кинотриллерах — разница получится вопиющая и более чем показательная. Почему патологический садист вытащен в центр массового внимания с дальней мусорной обочины реальности, чем этот жутенький уродец так любезен жанровому кино (куда более, чем, например, даже жанровой литературе)?..

…Собственно, маньяк в качестве героя хоррора мало чем отличается от других «титульных» его актантов — живых мертвецов во всем ассортименте, животных земных и инопланетных, — ужаснику нужен субъект иррационального насилия, то есть как бы некая принципиально нечеловеческая сущность. Маньяк же выигрышен тем, что в классическом хорроре он — нечеловеческая суть под человеческой оболочкой (или даже в противоестественном сожительстве с человеком)…

Я не удержался и сделал из горла пару хороших глотков — даром что бутылка была с шариком.

…Разумеется, «киноманьячник» как жанр — порождение психоанализа. Причем именно вульгаризированного фрейдизма, трактующего наше поведение как некую программу и учащего: все отступления от социального оптимума суть сбой. А значит, поправимы, или во всяком случае объяснимы — надо лишь найти причину, ошибку, неполадку. Соответственно, востребованность (попсовость) психоанализа и кинохоррора объясняются одним и тем же: они льстят массовому человеку, принимая за абсолют понятие «нормальности», то есть свойство как раз этого самого массового человека. И — дают ему индульгенцию, отождествляя «нормальное» с «человеческим», исключая саму возможность идентификации зрителя с антигероем (что с Чужим, что с Норманом Бейтсом)…

Да-да, вспомнил. Потому байка и называется «Маска нормальности». У психиатров это — способность преступника-девианта в обыденной жизни не привлекать к себе внимания, не провоцировать подозрения. А смысл байки — в том, что мы все придумали себе само понятие «нормальности»: чтобы не бояться себя.

Я с усилием протолкнул очередную порцию водки в пищевод, зажмурился, пережидая тошноту… Встал, подошел к окну. И тут вспомнил, что́ я имел в виду — что потом то ли забыл, то ли поленился написать на форуме. При чем тут «смысл кино»… Да, была у меня мысль перевернуть вверх дном (а точнее, поставить с головы на ноги) всю эту конспирологию, мною же в большой степени и порожденную. Так сказать, черная магия с ее последующим саморазоблачением. Но, кажется, тут как раз у нас с Ксюхой начался наконец интимный разговор о нас, любимых, и всякое кино в качестве повода и маскировки мы оставили.

Да, стоило, наверное, под конец им это написать… «Зачем кто-то придумал нам кино?..» Зачем мы сами его себе создали! В чем главная хитрость людей? Они убедили себя, что дьявол существует.

…Конечно, сейчас я ничего писать не собирался. Старые дурацкие форумные игры, давно неактуальные… Но я был бухой — и мозги работали сами по себе, неконтролируемо. Есть у них такое свойство, у моих во всяком случае, до сих пор, — работать без конкретной прагматической цели…

…Кино же у нас — самое востребованное из искусств, так? И при этом — единственное из них, имеющее не сакральное происхождение, а технологическое. Все прочие возникли из религиозных ритуалов, катарсис был их целью и смыслом изначально (к чему они в итоге пришли — дело другое). Кино же возникло из ярмарочного аттракциона, для него изначально целью и смыслом было потешить почтеннейшую публику. Ритуал — это общение с богами, и не мы диктуем правила этого общения. Развлечение исходит из наших потребностей. Искусство совершает насилие над человеком, развлечение его ублажает. Разумеется, все искусства давно разделились на «арт» и «поп» — просто кино в силу происхождения больше «поп» (в обоих смыслах: и популярное, и обывательское), чем остальные…

Искусство, по идее, призвано ставить человека один на один с истиной. Ощущение это неприятное, поскольку истина мрачна и вполне безнадежна. Поэтому мы предпочитаем, чтобы нам врали.

Врали про то, например, что есть такая НОРМА. Что все плохое, все страшное — это отклонение от нормы. Что быть обыкновенным, здоровым, как все — уже ДОСТАТОЧНО. Что это, собственно, и означает — быть человеком.

А вот ни черта подобного! Не существует никакой среднестатистической нормы человечности. Просто человек, равно как массовый человек — это еще далеко-о-о не человек… «Человек просто» — это даже не человек вовсе: это биологическая наша основа, здоровая, добротная и скотская, по отношению к которой все собственно человеческое — совесть, разум, творчество, милосердие — является не только дополнительным, но и враждебным.

Быть человеком — это всегда индивидуальная работа, которую каждый делает (если делает!) сам. Не состояние, а процесс, причем не имеющий конечного результата. И работа — тяжелая, без перерыва, сроком на всю жизнь. С определенной точки зрения, разумеется, вполне бессмысленная. Неоплачиваемая — ни в какой форме. Работа по преодолению в себе скота во всем многообразии его проявлений и отправлений. По выходу за пределы собственной биологической нормальности. По «выходу из себя».

Зачем? Вот это — самый интересный и самый старый вопрос. В общем-то ответа не имеющий. (То есть ответов давалось масса — но все они без исключения основаны на фантазии, на допущении. Поскольку суть следствие по определению порочной попытки замотивировать естественными стимулами борьбу против естества.)

Напрягаться, понятно, кому же охота, тем паче без внятной цели. Кой черт, нам и так хорошо!.. Да вот в том-то вся и штука, что — не очень. Как выясняется. Потому что — страшно…

Ну что, разве хорошо нам — здесь и сейчас?.. Всем нам, в этой стране — где население в массовом порядке, вне зависимости от ай-кью и месячного дохода, перестало считать, что тащить себя за шкирку в люди — нужно. Что думать — необходимо. Всегда. Обо всем. Без исключения. Анализировать, придирчиво и беспощадно, все явления реальности — а беспощадней всего себя. Быть недовольным. Иметь убеждения и быть готовым отстаивать их во вред себе.

Да на фига?!.

Нет, это НЕ ЭКОНОМИЧНО, справедливо сочли мы. Экономично — руководствоваться только и исключительно естественными стимулами и не отвлекаться на абстрактное. Не интересоваться лишним. Не думать о неприятном. Не иметь ни принципов, ни убеждений, ни собственного мнения ни о чем (и либо плевать на все, либо следовать указаниям пиарщиков разных сортов). Вообще — делать как все. Демонстрировать лояльность лидирующему самцу.

Бесполезно объяснять происходящее здесь и сейчас какими-то политическими причинами, особенностями генезиса президента и кознями его клевретов. Наоборот: политика обусловлена способом нашего общего существования — точно так же, как и всё тут. Общественная ситуация такова не потому, что власть наша авторитарна — а потому, что все у нас складывается максимально экономичным, естественным, биологичным образом.

«Не мы такие — жизнь такая!» — нагло открещиваемся мы в собственном кино. Хотя жизнь у нас такая — именно и только потому, что такие мы. Вы полагаете, идиотизм, допустим, наших фильмов-книжек и беспредел, скажем, в наших казармах — никак не связаны? Всеобщая сервильность и лютеющая ксенофобия?.. Еще как связаны! И сытый самодовольный продюсер из московского клуба, успешный бизнесмен и семьянин, от залитого антифризом дегенерата из деревни Малые Бодуны, потрошащего тупым кухонным ножом своего собутыльника, отличается отнюдь не столь сильно, как он сам думает, — оба они вполне исчерпываются собственной естественной составляющей.

Но ведь такой расклад нам тоже не нравится! Разумеется. Никому. Включая тех, кто изображает и декларирует абсолютное довольство. Не нравится — понятно, не в смысле «не удовлетворяет» (про оценку, анализ и прочее мы забыли), а — парит, вампирит, доставляет неудовольствие. Ведь мы — боимся. Все — от президентских клевретов до провинциальных гопников. Всех. Друг друга. Именно поэтому мы поголовно так нервно-остервенелы, так судорожно-жадны, так безбашенно-жестоки.

Здесь — джунгли. Здесь нельзя расслабиться ни на секунду и ни к кому не стоит поворачиваться спиной. На сильного здесь нет управы — поэтому будь все время начеку, чтобы не оказаться у него на дороге. Но и сильного всегда могут достать исподтишка. Не то чтобы каждый — смертельный враг, но кто угодно может подставить в любой момент. А не повезет всерьез: раскатают в блин, в лагерную пыль, в кровавые сопли. И — никто не поможет.

…Так, я, кажется, опять хорош. Кончается ноль пять. В башке шум — и мрачная последняя ясность. Типично пьяное понимание всего: всех закономерностей, пружин и подноготных…

…Это вам не хоррор. Не выдуманный увлекательный неправдоподобный кошмар: концентрированный и кратковременный, предсказуемо-безвредный. А — настоящий: повсеместный и постоянный, аморфно-безликий, равнодушно-беспощадный. Тошнотно-скучный, пыльно-обыденный, единственно реальный и тем невыносимый. Потому особенно страшный, что ничуть не странный. Это — мы сами.

…Так и напишу Ксанке, совсем уже пьяно решил я. Интересно, что она ответит?.. Я возил неверным пальцем по сенсорной панели, описывая курсором круги на экране, пытаясь сообразить, что же мне кликать, — когда по-бухому непредсказуемая, каверзная такая мыслишка проскользнула вдруг откуда-то: а ты уверен, что она тебе ответит? Ты уверен, что это — ваши сетевые разговоры по душам — ей действительно нужно? С чего ты, собственно, взял, что ей это так же интересно, как тебе?..

Я даже палец с тач-пада снял.

…Ну подумай сам. Зачем это все тебе — понятно. Понятно, на фига ты прицепился к этой девице. Хотя — кто она тебе? Вы и в Риге-то знакомы толком не были. А с тех пор восемь лет прошло!.. Но тебе же просто не с кем поговорить, абсолютно не с кем — вот ты и лезешь со своими откровениями к первому встречному. Случайно встреченному. К человеку из прошлой жизни, что когда-то давным-давно казался тебе на тебя похожим… Но ведь у тебя действительно ничего больше нет! Ничего и никого. Никаких целей, никакой надежды — ни черта, кроме так до конца и не пропитой, несмотря на все старания, способности думать об отвлеченном и говорить осмысленные слова. И тебе так хочется, чтоб хоть кто-нибудь их слушал, чтобы отвечал…

Ведь это же чушь — насчет «способа существования, позволяющего ничего не просить у мира». Это же все чистый самообман с твоей стороны… Не надо этой самурайщины: живой не может полностью уподобиться покойнику. Пока в тебе теплятся, дышат, подрагивают хоть какие-то остатки жизни и разума — тебе всегда будет нужен кто-нибудь, ты всегда будешь от чего-то зависеть.

…Ну ладно, с тобой понятно — на кой черт это ей?.. Она же — давным-давно не та, что была когда-то, она перебесилась, переменилась, повзрослела. Теперь это действительно совершенно другой человек, у нее своя жизнь, предельно чуждая, замкнутая на себе, индифферентная к тому, что снаружи, тем более — так далеко. Так безнадежно, космически далеко, как ты со своими жалобами, признаниями и поучениями…

Я рефлекторно повернул голову к двери — какой-то звук почудился вдруг. Спьяну наверняка…

…Да, но она же отвечала! Она же давным-давно поняла, что это не Гарик с ней общается, и в какой-то момент даже догадалась — кто именно. И — продолжала общаться!..

А зачем? Ведь не ради же — не льсти себе — пьяных твоих телег… Зачем вообще такая шваль как ты может быть нужна ИМ? Зачем ты нужен был, например, Гарику? Чтобы подставить…

Как-то очень спокойно и словно бы невзначай до меня дошло. Ксанка ведь тоже не зря столько месяцев шарилась на этом сайте! Сочиняла вместе с тобой «тайную историю кино». Она ведь не тупее тебя — она тоже поняла, «зачем» оно, точнее, «почему»…

Я встал, качнулся, ухватился за стул. Нет, что-то там все-таки происходило — едва слышная возня у входных дверей… Стараясь ступать бесшумно и не поддаваться головокружению, я сделал пару шагов в сторону коридора. Замер.

Тишина. Черт, в натуре, что ли, пьяные глюки?..

…ИМ всегда нужен кто-то непохожий, непонятный — НЕНОРМАЛЬНЫЙ. Чтобы снять ответственность с себя. О чем бы ни шла речь. (…Откуда я знаю, что у нее там сейчас за варки? Откуда я, между прочим, знаю, чем закончилась вся эта Гарикова разводка? Может, слухи и впрямь не совсем беспочвенны — и Гарика таки грохнули по-тихому? Вон, Виталя же за что-то мочканули…) А если кому-нибудь — им, ей — понадобится козел отпущения, на которого можно все свалить, — кого они постараются приспособить на эту роль?

Правильно. Кого-нибудь странненького. Про которого любой скажет: да, это чувак с прибабахом, от такого всего можно ожидать…

Они лехко сделают из тебя маньяка. В киношном духе. Потому что все поверят. Потому что всем удобно считать, все привыкли считать: главная опасность — от «ненормальных». От не таких, как мы.

Мысль была настолько дикая и при этом настолько очевидная, что я даже глаза прикрыл. И в ту же секунду в большой комнате громыхнуло захлопнувшееся с маху окно.

Рига, май 1998-го

Я толкаю дверь, цепляюсь порезанной ногой за порог и сощуриваюсь. Меня даже чуть шатает назад — словно это солнце, эта майская полуденная теплынь, незнакомый двор с галдящими воробьями и вопящими детьми неожиданно обваливаются на меня. Я делаю вдох, делаю шаг… Иду, не выбирая направления, нетвердо ступая не вполне своими ногами, забросив за плечо пакет с заляпанными шмотками… Свежая акварельная зелень, хнычущая попса из какого-то окна, гул недалекой большой улицы. В развилке тонких, словно зеленой марлей накрытых веток разросшейся черемухи мохнатый серый котище завис диковинным плодом.

Я не помню, как мы вчера шли, и не представляю, куда мне теперь, — но я об этом совершенно не думаю, я пру наугад, не оглядываясь по сторонам и тем более не оборачиваясь назад. И я чувствую, как с каждым шагом растворяется, вымывается, выветривается какая-то ссохшаяся, спекшаяся, комковатая дрянь, давным-давно забившая все внутри меня, как расчищаются там некие пустоты, как отслаивается память об этом бредовом утре, о прошлой ночи, о вчерашнем дне, обо всех последних годах — отшелушивается, осыпается и пропадает навсегда.

Кривенькая улочка между заборами, провалившийся асфальт, белесый гравий в дырах. Плодовые кроны — как сугробы. Напутственный брех из-за калиток. В одном из дворов виден лысый старец с просветленным лицом гуру, длинной раздвоенной седой бородой, голым дряблым пузом, в дырявых трениках и с топором в руке. Руселовы шмотки, найденные в шкафу, висят на мне мешком (джинсы еще и закатать пришлось на четверть длины), да и в целом вид у меня, наверное, тот еще — но я себя сейчас вообще не осознаю. Меня еще нет.

Мне пока не на что опереться в самой себе, не о чем сказать: я — это… Все, что было мною раньше, уже не существует, а нового еще слишком мало, но оно копится с каждым хромающим шагом, с каждым метром, отдаляющим меня от того порога, плюсуется, плюсуется: тяжело разгоняющийся в сизом дизельном клубе «Икарус», подскакивающий на выбоине гремучий грузовой прицеп, обгоняющий меня белобрысый велосипедист, балансирующий свешенными по обе стороны шаткой своей трубчатой конструкции десятками килограммов жира… И словно для того только, чтобы побольше набросать всего в свою пустоту, я иду, непонятно куда, без какой бы то ни было цели — я знаю лишь, что идти мне еще и идти.

…По обшарпанной стене изгибается выцветшая надпись валкими синими буквами: «Мир встал на колени!». И совсем уже кривенький серп-молот. Оглядевшись, я достаю Руселову мобилу и с размаху швыряю ее в эту надпись. Разлетаются пластиковые брызги.

…С повышающимся воем, с гулким перестуком из-под моих ног выпрастывается серо-буроватая, в продольную полоску, нарезанная ровными отрезками — два, три, четыре — широкая лента, вытягивается до конца: квадратная морда электрички словно бросает снизу тупой мрачный взгляд на меня, облокотившуюся на перила путепровода. Несущиеся за спиной машины сдвоенно рявкают покрышками на каком-то стыке дорожного полотна; пахнет бензиновыми выхлопами. Железо под предплечьями теплое и пыльное, покрытое лупящейся мышиной краской, в обильных прорехах — рыжая ржавчина. Зелены окислившиеся провода, бетонные шпалы щедро политы черным, на гравии пестрит мусор. Узкие спинки рельсов слепят — этот длинный стальной блеск попарно соскальзывает к горизонту. Небо в той стороне неравномерно-облачное: в грязных серых пятнах, в голубых протертостях, в перистых царапинах. И откуда-то — то ли от красно-кирпичной станции, то ли от заваленной остовами, крыльями, дверцами, дисками и шинами автобазы, то ли с одного из накрытых липовыми кронами дворов смутно, но все же внятно несется гейнорское, у меня лично навсегда ассоциирующееся с Томас-Яновым «Достучаться до небес»: «And I’ll survive! I will survive!..»

Москва, 24 марта 2006-го, день

Ксения выволокла сумку на самую середину комнаты, перевела дух. Она не стала ни раздеваться, ни разуваться, только расстегнула куртку. Какая-то внезапная нерешительность охватила ее, какая-то слабость… Она потянула носом — что за черт? В комнате пованивало той же мерзостью, что и в машине. Или это у меня обонятельные галлюцинации? Подняв по очереди обе ноги, она оглядела подошвы: может, сама вляпалась в падаль какую-нибудь? Подошвы были грязнющие, но пахло, кажется, не от них. Причем именно падалью пахло, гнилью…

Она резко выдохнула, помахала перед носом ладонью. Нагнулась, решительно раздернула молнию — и, перевернув рывком сумку, вывалила ее содержимое на пол.

Она почему-то сразу все поняла, хотя откуда такое мгновенное понимание взялось — не очень ясно, внешне-то толстые пачки долларов выглядели вполне убедительно. В том же и была задача: чтобы на экране они смотрелись как настоящие. Крупным планом их, кажется, не брали — но средним трехкубометровый штабель баксов, помнится, да, впечатлял. Недаром это единственное, что запомнилось Ксении из дурацкой комедийки, которую Толик с компанией прошлой зимой снимали в Гоа… Здесь-то была еще только малая часть того реквизита.

Ксения села на пол, подцепила первую попавшуюся пачку, содрала резинку, рассыпала бумажки по полу. Под сто баксов была «заделана» только одна верхняя — как в обычной «кукле».

Она механически подобрала эту фальшивую стоху, взяла за края и дернула в стороны. Бумажка издала тугой звук, но не порвалась. Ксения дернула еще раз, сильнее. Безрезультатно. И еще.

Москва, 24 марта 2006-го, вечер

— Стой тут, — вполголоса бросил Знарок Паше и быстро глянув налево, в кухню, потом направо — в большую комнату, прошагал, почти пробежал, до последнего угла: того самого, откуда шел свет. Перехватив волыну двумя руками, но не поднимая, вывернул из-за него, уже скопив во рту, как слюну: «Мордой в пол, сука! Резко!»

Настольная лампа освещала открытый и включенный ноутбук. Телевизор смотрел синим экраном. Комната была пуста.

Знарок мигом развернулся, распахнул дверь рядом с собой: темнота. Пусто. Сортир. Следующую. Пустая ванная. Оставалась еще одна комната.

Тоже пустая. Что за?..

Он стремительно обежал всю квартиру, «Съебался!» — прошипел ничего не понимающему Паше, протискиваясь мимо него в подъезд.

— Чердак проверяли? — рявкнул через плечо.

— Да смотрели мужики, закрыто там, — оправдывающимся голосом пробубнил Паша.

Но Знарок и сам знал: ребята из наружки доложились, что проверили все ходы — чердак заперт, а второй двери из подъезда нету. Машина прилежно простояла напротив входа до приезда майора. Который три минуты назад сам видел силуэт в окне…

— Не слышал шагов, звонков, дверь не хлопала?

— Не, ничего…

Балкон? — он вернулся в квартиру. Балконная дверь обнаружилась в комнате напротив освещенной. Закрытая. Как и все окна, кроме одного — из которого майор даже выглянул (ага, четвертый этаж…). Чуланы, кладовки, шкафы? — Знарок распахивал все попадающиеся дверцы, ворошил пронафталиненные пальто, вываливал на пол картонные коробки с какими-то старыми пылесосами… Даже под кровать в спальне заглянул.

— Не понимаю, как он свалил… — бормотал Паша. — Это его, что ли? Че он, босиком ушел?

Майор вырвал у него из руки грязный жеваный ботинок с невысохшей еще после улицы маркой подошвой. Содрал с вешалки куртку, ощупал — влажная.

— Ключ, — кивнул Паша на подзеркальную полочку, на лежащую там связку ключей. — Че он, вообще ничего не взял?..

Знарок злобно, но без энтузиазма выматерился и уже не спеша, вразвалку, вернулся в комнату, где раззявился на столе ноутбук. Скринсейвер до сих пор не сработал — за компом сидели совсем недавно. Майор пригляделся — ну да, «Синефобия». Тут же на столе торчала почти пустая бутылка водки. Знарок сгреб ее, приложился к горлышку. Посмотрел на телевизор. На видеомагнитофон. Последний светился несколькими огоньками — остановленный, но не выключенный.

Майор подобрал с дивана пульт, нажал «Play». Магнитофон щелкнул, на экране возник залысый мужик неопределенного возраста со странноватым лицом. Глядя на Знарока, он сдул что-то несуществующее с ладони и произнес короткую фразу по-английски.

— А затем, мгновенно, — с положенной гнусавинкой встрял переводчик, — он исчезает…

Экран почернел. Чуть помедлив, поползли титры.

2006

Content

Алексей Евдокимов
ТИК
Тайная История Кино

Интро

1

Часть первая

2 Она

3

4

5

6 Он

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть третья

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40 Она

41 Он