Эммануэль Арсан

Счастливая Аравия

Девушка боролась с напавшей на нее сонливостью. Была ли она вызвана усталостью после длительного путешествия под палящим солнцем? Или же а нее так действовал кофе с зернами кардамона, который ей только что предложил директор музея после того, как пригласил её в пещеру, служившую ему рабочим кабинетом?

«Он хочет усыпить меня, чтобы изнасиловать, — подумала Миллисент. — И это вполне понятно».

И она бросила на своего собеседника веселый взгляд, который так хорошо сочетался с ее прямыми длинными и светлыми ангельскими волосами, с ее влажными розоватыми губами и голыми руками. Потом она приникла к подушке из козьей шерсти, служившей спинкой, опустила веки и заснула. Ее тело легко скользнуло вниз, и юбка еще больше подобралась от этого движения.

Иорданец продолжал неподвижно сидеть с невозмутимым лицом, глаза его уставились в светлый треугольник, кучерявые волосики которого вздыбились под прозрачными трусиками. Так прошло какое-то время; казалось, иорданец тоже заснул. Но нет. Он встал, не спеша приблизился к ней, просунул одну руку ей под колени, другую — под спину, резко выпрямился и направился в глубь пещеры, держа ее на руках.

Луч света разбудил Миллисент, упав ей прямо между грудей.

«Утро», — подумала девушка, созерцая с удовольствием, как и каждый день в этот час, свое обнаженное тело.

Однако на этот раз ее взгляд едва задержался на выступающих грудях и впалом животе; ликование, которое, как всегда, появилось на лице при виде этого незатейливого зрелища, почти сразу же сменилось изумлением, которое вызвала в ней окружающая ее обстановка: широкая и длинная кровать.

Комната была огромных размеров. Миллисент не увидела сразу потолка, скрытого балдахином кровати, но заметила высокие окна в форме подковы с многоцветными стеклами, украшенные ромбовидными панелями, которые, казалось, инкрустированы стеклом и фарфором, пестрыми коврами, ларцы из бронзы и дерева, круглые подушки из грубой кожи, верблюжьи седла, обитые бараньими шкурами, которые служили сиденьями, и она поняла, что находится в каком-то дворце.

Ситуация ей понравилась. Она встала с кровати, чтобы более тщательно исследовать комнату. Миллисент направилась сначала к одному из окон, намереваясь глотнуть воздуха, так как в комнате было очень душно. Но ручка не поддавалась, так же как не поддавались ручки и на других окнах: несомненно, они нуждались в том, чтобы их смазали.

Тогда Девушка попыталась открыть одну дверь, но и в этом случае ее попытка не увенчалась успехом. Итак, она была пленницей.

«Ну конечно же, — подумала она. — Это вполне логично».

Попыталась открыть вторую дверь только для того, чтобы очистить совесть, и, к своему большому удивлению, заметила, что дверь открылась. Она вела в ванную.

Сгорая от любопытства, Миллисент вошла сюда и не была разочарована. Здесь была огромных размеров ванна, вделанная в пол, точно такую же заказала он и она сама, если бы могла позволить себе построить дворец в арабском стиле.

Комната освещалась с помощью окон, расположенных высоко вверху, которые казались прозрачными. Пленница, когда еще намыливала тело, подумала, что если бы у нее было что-либо, по чему можно было взобраться вверх, она бы, возможно, могла взглянуть на внешний мир. Поэтому она выбралась из ванны, вся еще в мыльной пене, и вошла в спальную комнату. Но как только она переступила порог, тут же резко остановились, оказавшись лицом к лицу с барбарином (так, она знала, на Востоке называли рабов из Черной Африки).

Двухметровый негр церемонно держал на вытянутых руках желтую тунику Миллисент. Только сейчас она поняла, что не видела ее нигде с момента своего пробуждения. Несомненно, с прибытием ее сюда тунику с нее сняли, чтобы постирать и погладить ее — какая любезность! Но нет! Туника была такой же пыльной и мятой. А кто тогда раздел ее? Директор музея? И куда подевался этот ученый? И куда они задевали ее трусики?

У негра их не было. Миллисент, обуреваемая этими мыслями, и не вспомнила, что она была голой. Она взяла у слуги свою одежду и поблагодарила его своей чарующей улыбкой. Он ушел с некоторым недоумением, которое она уловила. Это напомнило ей о том, что она должна сполоснуться.

Закончив туалет, она подумала, стоит ли ей одеваться? Конечно, решила она, ведь тунику ей возвратили. Перед отъездом из Лондона ее предупреждали о чувстве стыда у арабов, и она приехала сюда не для того, чтобы приводить их в смущение. Поэтому она оделась — дело оказалось несложным, так как весь ее гардероб состоял теперь всего лишь из одного предмета. А ее сандалии? С удивлением она обнаружила их около кровати. И они не были почищены.

Расстроившись, Миллисент почувствовала, что она голодна. Тогда она подошла к двери, через которую вышел негр, и легонько постучала. Не получив ответа, она снова улеглась на кровать. Ее потянуло ко сну и она, казалось, готова была погрузиться в него, как вдруг почувствовала чье-то постороннее присутствие в комнате. Она повернула голову и обомлела: Лоуренс Аравийский лично стоял прямо перед ней.

Лоуренс, или, вернее, тот, кого представил актер Питер 0'Тул в одноименном фильме. Соответствовало все: бледность кожи, худощавая фигура, посадка головы, застенчивость и даже несколько нездоровый вид.

Миллисент поднялась и посмотрела на привидение с таким явным восхищением и восторгом, что прибывший смущенно кашлянул. Он заговорил первым.

«Меня зовут Фавзи, — сказал он как-то неуверенно. Легкий оксфордский выговор придавал его голосу какое-то очарование. — Добро пожаловать в мою страну».

Миллисент обозначила легкий поклон, затем после некоторого молчания решила, что теперь настала ее очередь нарушить его. Вместо того чтобы представиться, она задала вопрос:

— Вы — шейх? Шейх Петры? Гость удивленно поднял брови.

— Я не думаю, что в Петре есть шейх, — ответил он. — И потом, мы находимся в другом месте. Что касается меня, то я — эмир.

Миллисент принялась внимательно рассматривать богатую одежду эмира.

— Вы, вероятно, голодны, — сказал властелин, возможно для того, чтобы положить конец этому настойчивому его изучению. — Вы не доставите мне удовольствие разделить со мной завтрак?

Миллисент, сказать по правде, ожидала других просьб и несколько растерялась, прежде чем ответить положительно. Но как только она приняла приглашение, к ней снова вернулся аппетит. Кроме того, она была совсем не против выйти из этой несколько душной комнаты, хотя, надо признать, затхлость здесь чувствовалась значительно меньше после того, как властелин песков наполнил ее ароматами благовоний, исходившими от него…

Через небольшой дворик он провел ее в огромный зал. На столике для игры в бридж охлаждалось несколько яиц под маслом и стояли стаканы с апельсиновым соком.

— Я предпочитаю арабскую кухню, — заявила девушка, решив не давать навязывать себе чужую волю.

— Я хотел дать попробовать вам ее перед вашим отъездом, — сказал он несколько неуверенно.

Миллисент замерла с открытым ртом.

— Моим отъездом? — удивленно воскликнула она.

Эмир поспешил объяснить:

— Да. Надеюсь, я не очень вас побеспокоил, могу распорядиться, чтобы вас отвезли в гостиницу сразу же после того, как мы закончим завтрак.

Миллисент падала с облаков. Она с недоверием посмотрела на него, потом напрямую спросила: — Тогда зачем вы меня сюда взяли? В это же самое мгновение ей на ум пришло объяснение. Он получил от нее то, что желал, пока она спала. А теперь отсылал ее обратно. У нее захватило дух.

— Так вы не оставите меня в своем гареме? — закричала она с такой болью в голосе, что ей самой стало жаль себя. Однако она не поняла, испытывал ли то же самое эмир: его голубые глаза выражали лишь досаду, и слова, которые он произнес, объясняли причину этого.

— Я благодарю вас за ваше предложение. Искренне благодарю. Но вы должны понять, что мы, правители, ведущие оседлый образ жизни, должны платить налоги, от которых уклоняются наши соотечественники-кочевники. Администрации удается накладывать руки только на нас, и тогда нам приходится несладко.

Миллисент не понимала, какое отношение лично к ней имеют налоговые проблемы, и она с недоумением взглянула на эмира. Тогда он попытался оправдаться:

— Новый налог добавился к тем, которые уже взимаются с импорта иностранных женщин. Эта роскошь стала поэтому совсем нам не по карману.

Миллисент не верила своим ушам.

— И поэтому вам было достаточно одной ночи, — возмутилась она. — И какой ночи! С девушкой, которая находилась в забытьи!

На этот раз араб удивился. Затем забавная улыбка появилась на его лице.

— Будьте полностью уверены, синьорина, что ничего плохого вам не было сделано и не будет сделано, пока вы находитесь под моей защитой. Я джентльмен, — добавил он после некоторой паузы, чтобы показать, какая обида ему была нанесена.

Миллисент посмотрела на него со смешанным чувством сожаления и убийственной иронии. — Если это так, то очень жаль, — просто заметила она.

Казалось, эмир не мог разобраться в противоречивых размышлениях. Он высказал их ей с некоторой осторожностью.

— Как я понимаю, — сказал он, — возможность стать одной из моих жен не показалась бы вам полностью нетерпимой.

— Я для этого и приехала сюда, — объяснила ему Миллисент.

— Вы приехали сюда? — воскликнул удивленный эмир. — Но вы не приехали — и потом, как бы вы это могли сделать — по собственной инициативе!

— Хочу сказать, что я приехала в эту часть света, — уточнила она.

Затем продолжила, чтобы не дать ему времени прервать ее:

— Я — англичанка и уже совершеннолетняя, что дает мне право поступать так, как мне нравится и как лучше для моего благополучия. Однако мужчины в моей стране слишком заняты своей работой и своими заботами, чтобы создавать вместе со мной мое благополучие. Если иногда, однако, некоторые из них решаются это сделать, то очень редко они могут уделить все свое внимание тому, что делают. В итоге — разочарование как для меня, так и для них. Эмир вздохнул.

— Из опасения делать это плохо я совсем разучилась заниматься любовью, — продолжила девушка. — И многие мои подруги оказались в таком же положении. В глазах ее появилась решительность. — Тогда мы решили кое-что предпринять. Иначе наша страна и страны, подобные ей, могут в итоге потерять всякий вкус к жизни. Так как мы становимся все более невежественными, а наши наставники все больше уклоняются от своих обязанностей, мы решили брать уроки в другом месте. Проходить учебный курс за границей в течение нескольких недель или месяцев — в зависимости от продолжительности обучения. Мои подруги поручили мне провести предварительные исследования. Они собрали деньги, чтобы оплатить мою поездку. Поэтому я не могу подвести их.

Эмир вежливо поинтересовался:

— И что же вас заставило думать, что ваши так называемые летние курсы должны проходить именно в Петре, а не в каком-то другом месте?

— Я никогда не задумывалась над подобными вещами, — сухо ответила Миллисент. — Вчера (ей казалось, что это было вчера) я была в Петре и, как все дни вот уже неделю, бродила по самым опасным местам, чтобы кто-нибудь, как вы, украл меня. Чтобы это произошло, я должна была проявить большое терпение.

Она засмеялась:

— Да, легко сказать, «чтобы это произошло»!

Фавзи задумчиво наклонил голову.

— Вы хотите сказать, что бродили одна все это время в этом районе и с вами ничего плохого не случилось?

— И ничего хорошего, — подтвердила Миллисент. — Из чего я делаю вывод, что мне попадались только джентльмены. Или же я недостаточно хороша, чтобы на меня кто-нибудь польстился. — Жестом руки эмир дал понять, что как одно, так и другое предположение было настолько абсурдным, что их не стоило даже обсуждать.

— Прошу меня простить, — сказал эмир, — но боюсь, что я плохо понял цель вашей миссии. В случае, если бы вас кто-нибудь украл, — кто-нибудь, как я, или же, что более вероятно, какой-нибудь кочевник, — какую практическую пользу извлекли бы из этого девушки, которые вас сюда послали и которые ждут вашего возвращения?

— Если бы это был кочевник, такой опыт сам по себе позволил бы мне иметь мнение о том интересе, который мужчины-кочевники питают к женщине, и как это проявляется. Если же это был бы кто-нибудь, как вы, или, например, вы сами, я попросила бы принять по очереди всех моих подруг и держать их в своем окружении какое-то время, достаточное для того, чтобы они могли научиться тому, чему у себя дома их уже никто не думает учить.

Нечто похожее на проблеск интереса можно было прочесть в обычно непроницаемом и лишенном всякого любопытства взгляде эмира.

— Вы уже изучили возможности других стран? — спросил эмир.

— Нет. Мы посчитали разумным начать с вашей родины.

— И чему же я обязан такой чести, если вы позволите мне задать такой неблагодарный вопрос?

— Здесь у вас были написаны первые поэмы о любви. И у вас теперь есть время сочинять их, так как вы менее других стремитесь создавать роботов и следовать им.

С некоторой минуты с совершенно новым вниманием эмир смотрел на тунику Миллисент в том месте, откуда выпирали упругие и острые груди.

«Он знает, что под туникой у меня ничего нет и что я его не разыгрываю».

Беседа стала затухать, и эмир предложил прогуляться. Миллисент в ответ на это попросила показать ей его гарем, чем ввела в крайнее смущение хозяина. Однако она была так настойчива, что он сдался и направился в женскую часть дворца.

Успех, который Миллисент имела здесь, превзошел все ожидания. В несколько секунд она оказалась среди женщин, которые шумно выражали свой восторг, ощупывали ее своими маленькими пухлыми руками, выражали сожаление по поводу ее худобы. Радостные пленницы собирались уже испытать на посетительнице шампунь своего собственного изготовления, когда эмир решил, что настал момент избавить Миллисент от их забот.

Он никак не прокомментировал этот визит. Казалось, он был расстроен тем, что этот визит нарушил беседу, которая, по его мнению, должна была принести плоды. К счастью, Миллисент тут же пришла ему на помощь.

— Мой план внесет живую струю в существование вашего гарема, воскликнула она. — Вашим женщинам будет приятно видеть время от времени вокруг себя новые лица.

— Но это доставит радость вашим подругам? — с сомнением в голосе спросил властелин.

— Вы будете постоянно заниматься ими, — сказала девушка.

Так как они между тем возвратились в комнату, где спала Миллисент, достаточно было нескольких фраз такого рода, чтобы можно было сказать, что предварительный ритуал был соблюден. Эмир, однако, все еще казался нерешительным, поэтому Миллисент под предлогом, что должна постирать одежду, сняла ее с себя. Этот первый шаг позволил упростить их отношения, но так как мужчина не проявлял еще достаточной уверенности, его партнерша продолжала оставаться ведущей в игре. До самого ее окончания за ней оставалось преимущество в ведении наступательных действий. Миллисент в некотором смысле была более чем удовлетворена, однако у нее было желание, чтобы ее знатному любовнику удалось преодолеть свое хорошее воспитание и вести себя властно, решительно и пылко, как подобает истинному властелину песков, каковым он являлся.

Однако в этот день он оставил свою новую возлюбленную, не воспользовавшись далее ее позволением, чтобы испытать себя. Миллисент с надеждой ожидала следующего дня.

Властелин навещал ее в последующие дни. Казалось, он все больше ценил смелость и утонченность, к которым его поощряла Миллисент и которые, если судить по той готовности, с какой он предоставлял ей инициативу, были неведомы ему до встречи с ней. Она привыкла к этому церемониалу и при каждой новой встрече предоставляла ему возможность опробовать с ней новую эротическую позу. Ей достаточно было показать ее и дать понять ему, что она не возражает против этой позы, и тогда он чувствовал, что вправе идти вместе с ней таким путем. Мало-помалу он становился все более страстным и решительным, и Миллисент начала предвкушать наступление того дня, когда она сможет спокойно взять на себя роль ученицы и избавиться от ложного всезнайства.

Этот день, как она подумала, настал, когда однажды утром Фавзи пришел к ней раньше обычного. Лицо его было таинственным, он с трудом пытался что-то скрыть, глаза его блестели. Он легко и весело обнял ее за талию, чего никогда прежде не делал, и увлек ее в нечто похожее на вальс. Она положила свою светлую голову ему на грудь, ожидая с нетерпением и согласием, чтобы он повел себя так, как ему нравится, но он вдруг отстранил ее от себя и приветливо сказал:

— Идите скорее, я покажу вам сюрприз, который готовил всю неделю!

Миллисент снова надела тунику и последовала за ним. Она оказалась перед дверью, ведущей в женские покои.

— Закройте глаза, — приказал эмир, явно горя желанием пошутить. Когда он ей разрешил, Миллисент открыла глаза и какое-то мгновение не могла понять, что происходит.

Перед ней были выстроены все женщины властелина, которые глупо посмеивались и стояли прямо в напряженных позах. Все были одеты совершенно одинаково: ткань, покрой и цвет — в мини-платья, которые были точной копией с одежды Миллисент. Портниха не задумывалась над длиной: молодая англичанка нашла, что она сделала их очень короткими.

Значит, это был сюрприз, который эмир приготовил для нее: маскарад, чтобы посмеяться над ее манерой одеваться. Возможно, идея была не очень разумной, да и само зрелище толстых ляжек жен властелина — не совсем эстетичным, поэтому, подумала Миллисент, спектакль не очень удался, но нельзя же быть, успокаивала она себя, во всем требовательной и деликатной. Со своей стороны, она готова была от души посмеяться над шуткой эмира. К тому же, подумала она, посмеяться никогда не вредно.

Ей тем не менее было легко воспринимать эту шутку, так как она никогда не стыдилась укороченных размеров своего платья и у нее не было основания думать, что мужчины в глубине души страдали от вида ее красивых ног, полностью выставленных напоказ.

Она повернулась к эмиру с иронической улыбкой. Но прежде чем она успела сказать ему о своем впечатлении, хозяин дома с лицом, сияющим от удовлетворения, спросил:

— Теперь вы догадались, почему я приказал вас украсть? Надеюсь, вы не осудите меня за это?

Восторг его увеличивался, и он воскликнул:

— Видите, как все хорошо сложилось: узнав вас, я одним выстрелом убил двух зайцев.

Миллисент ничего не могла понять. Между тем властелин не умолкал:

— Вначале я намеревался лишь обновить наряды моих жен. И мне нужен был образец. И теперь они не будут белыми воронами, когда окажутся в Англии.

— В Англии? — удивилась девушка.

— Да, мы можем отправиться туда немедленно. Мне не терпится сделать это. Конечно, если вам это приятно, можете совершить путешествие с нами, вежливо добавил он.

Миллисент подумала, что некоторые вещи требовали еще разъяснения.

— У меня достаточно времени, — начала она и затем добавила: — Каникулы мои еще не закончились. Впрочем, если у вас там есть дела… И вы считаете разумным везти с собой всех?

— Именно поэтому я туда отправляюсь, — воскликнул эмир. — И эту мысль подали мне вы: я везу их, чтобы они могли научиться. Научиться тому, что знаете вы. Я нашел эти вещи такими удивительными, что хочу, чтобы и они познали их.

И добавил, расчувствовавшись:

— Это поможет мне вспоминать о вас, когда я возвращусь.

Миллисент неожиданно почувствовала себя беспомощной, однако не сдавалась:

— А… мои подруги, которые рассчитывали приехать сюда после меня?

Эмир вновь почувствовал себя смущенным. Он тихо пробормотал:

— Я же говорил вам: жизнь дорогая, налоги…

Потом вдруг взбодрился и весело сказал:

— Можете познакомить меня с ними, когда, я буду в Лондоне. Не сомневаюсь, что я многому могу научиться.

Однако девушка резко оборвала его.

— А их? — спросила она, взглядом показывая на все еще стоящих смирно женщин. — Кто возьмется за их образование?

— Кто? — удивился господин. — Ну ясно, что те же мужчины, которым вы обязаны своим образованием! Несомненно, это люди достойные, если судить по вашим знаниям.

На этот раз Миллисент растерялась. Наконец она сказала:

— Я не знала, что арабы — люди таких широких взглядов. Эмир Фавзи улыбнулся:

— Набатеи, наши предки, считали своих жен частью самих себя…

Content

Эммануэль Арсан
Счастливая Аравия