Екатерина Красавина

Право первой ночи

Глава 1

— Прынцесса! — кричит мне из комнаты отец. — В магазин сгоняешь?

Что должна ответить примерная девочка? Конечно:

— Схожу, папочка.

Но я не была примерной девочкой. Я — шлюха, потаскуха, неряха, сволочь и даже «отброс общества». Наверное, отец вычитал это выражение в газете, и оно ему так понравилось, что время от времени он запускал его в меня, как грязную тряпку, которой мать протирала обеденный стол. Отец осыпал меня ругательствами и подковыривал при каждом удобном случае, а мать окатывала ледяным равнодушием. И неизвестно, что было хуже.

Мать работала в больнице медсестрой, а папан вечно торчал за своим компьютером. Тоже мне — второй Билл Гейтс. Как же, как же, держи карман шире! Все надеется изобрести нечто гениальное и продать свое изобретение за границу. С помощью одного друга — Славки Рыжего, или Вячеслава Курицына, бывшего однокашника, а ныне американского гражданина и сотрудника Фонда вездесущего Сороса. Папашка воображает, что Славке делать нечего, как носиться с его изобретением по всем коридорам фонда и пробивать его. Я так себе и представляю эту картину. Сидит сухощавый, поджарый Джордж Сорос в своем кабинете на последнем этаже высоченного небоскреба, сидит дядя тихо-тихо и подсчитывает свои барыши, как вдруг раздается шум, гам, врывается в кабинет толстый Славка Рыжий, размахивает листом бумаги и кричит: «Эврика! Гениальная идея гениального компьютерного гения — Сеульского Михаила Петровича! Надо срочно выписать его сюда, к нам, в Америку, и оформить на работу». На что ему Джордж Сорос отвечает: «Видали мы таких компьютерных гениев из России в гробу в белых тапочках. Выкини эту бумажку в мусорное ведро и больше на работу не являйся. Ты уволен». Но папашка иного мнения о своих «идейках», он упорно сидит за «пентиумом» и, скрипя зубами, что-то делает. У него нет своей комнаты-кабинета, и поэтому обитает он в гостиной — в углу за ширмой. Изредка выглянет оттуда и подаст голос, от которого у меня по коже бегут мурашки. Такой он скрипучий и противный. Как нож по стеклу.

Отца поддержала мать:

— Сходи в магазин!

— Ты что, не слышишь, — раздается из-за ширмы, — родители просят. Совсем разбаловалась.

— Между прочим, я в этом доме не одна, — огрызаюсь я. — У меня, кажется, еще сестра есть.

— Сестре некогда, — в один голос восклицают маман с папашкой.

— В самом деле? — не унимаюсь я. — Она что у нас, вкалывает по три смены?

— Я действительно занята. — Голосок моей сестренки Ники окончательно добивает меня.

— А я что вам? Ослица двужильная?

Но по молчанию я могу сделать вывод, что мою шутку никто не оценил. Ее просто никто не заметил. Я глотаю злые слезы, беру пакет, деньги на буфете и выскакиваю в коридор.

— Подожди, — кричит мне мать. — Ты хоть знаешь, что покупать?

— Догадываюсь.

Она закатывает глаза и перечисляет монотонным голосом:

— Хлеб — раз, молоко — два.

— Папашке пиво — три, — подхватываю я.

— … Пиво — три, — бесстрастно повторяет маман.

Я украдкой смотрю на нее и думаю: неужели я буду через несколько лет точно такой же — расплывшейся, обрюзгшей? Буду ворчать на весь мир и ходить с вечно недовольным выражением лица. Впрочем, мать не всегда была такой. На старых фотографиях это — девушка с хорошей фигурой, длинными вьющимися волосами и большими серыми глазами. Она часто рассказывала о том, что отец обожал ее в то время, носил на руках и бешено ревновал к каждому фонарному столбу. И куда что делось, вздыхала она. Что делось, подтруниваю я, — обожание или папашка? Она смотрит на меня, не сразу вникая в смысл сказанного. Наконец она тихо шепчет: «Молодость… Куда ушла молодость?» Ясненько, бодро подхватываю я, пропала молодость. Молодость, ау!

Но моя мать шуток не понимает. Она бросает на меня угрюмый взгляд и молчит. Понятное дело, жизнь с моим папахеном доконает кого угодно. Тот еще фрукт. Сидит за ширмой и строит из себя гения-одиночку. По-моему, у него уже давно крыша съехала и не мешало бы заглянуть на прием к психиатру в районную поликлинику. Но свои выводы я держу при себе. В гневе папашка непредсказуем: может и запульнуть чем-нибудь тяжелым. В последний раз в меня полетел талмуд по компьютерным играм. Я с трудом увильнула от него. По плавной траектории книга влетела в стенку, при этом изрядно пострадав: перегнулись страницы. Я уже привыкла, что в нашей семье роли четко разделены. Я — нелюбимая Золушка. Ника — королева. Я почти смирилась с этим, и, хотя иногда обида захлестывал меня, я старалась быстро отходить. Как говорит моя подруга Верунчик: если на все реагировать — превратишься в оголенный провод.

В магазине я быстро купила все, что надо, и решила себя побаловать банкой пепси. Которую и распила прямо на улице. Дома оно у меня застряло бы в глотке. Мамаша считает каждую копейку. Конечно, банка пепси — сущая мелочь, но повод для придирок.

Возвратившись домой, я прохожу в нашу с Никой комнату и плюхаюсь на диван.

Сестренка сидит, уставившись в телевизор, и жует сухарики. Она смотрит какой-то нудный сериал и при этом шевелит губами, будто повторяет реплики за героями.

— Больше по ящику смотреть нечего? — подаю я голос и протягиваю руку к сухарикам.

Рука с пакетом молча отодвигается.

— Нет. Это мой любимый сериал.

— Ясно, — скептически хмыкаю я. — Мозги занять нечем?

Мой вопрос повисает в воздухе. Моя сестра вообще на все реагирует с большим запозданием. На все, кроме своих качков и еще «дозы». Принимает она умеренно, понятно, нет денег, но я ее нещадно ругаю и за это. Хотя мои слова отскакивают от нее как от стенки горох. Мне еще приходится покрывать ее перед родителями. Иначе убьют. Странно, что они ничего не замечают. Мать, понятное дело, вкалывает по две смены. Наша мать — кормилица. А папашке вообще все до фонаря. Вернее, до ширмы. Он выползает оттуда только для поглощения пищи и походов в туалет. Да еще, когда его вызывают чинить компьютеры по объявлениям, которые он регулярно дает в «Из рук в руки». Да, чуть не забыла! Время от времени папаша предпринимает героический поход в какую-нибудь компьютерную фирму, где предлагает свои «гениальные» разработки. Семейка у меня веселая, ничего не скажешь!

— Как на улице? — спрашивает Ника, не поворачивая ко мне головы.

— Нормально. Летающих тарелок нет, ураганов тоже.

— Я, наверное, вечером уйду.

— Куда?

— Отвали, — цедит Ника. — Надзиратель, что ли?

— Слушай, ты бы занялась чем-нибудь путным.

— И чем?

— Подумай о своем будущем. Поступи куда-нибудь учиться.

— Помолчи, а?

Я замолкаю, потому что не хочу наткнуться на очередную сестричкину грубость. Но пялиться в телевизор и жевать слюни мыльного сериала — выше моих сил. Я беру с журнального столика «глянцуху» и утыкаюсь в нее. Ника любит время от времени разоряться на абсолютно глупые и никчемные «дамские» журналы. И что самое интересное, ее никто в семье не ругает. Если бы я позволила себе такие траты, меня бы точно изничтожили. А ей — хоть бы хны.

Мы с сестрой — двойняшки. И внешность у нас разная. У меня темные волосы, карие глаза. Ника светлоглазая, и волосы у нее каштанового цвета, светлее моих. У меня они совсем темные, оттенка горького шоколада. Я стройнее Ники, выше ростом. И мне кажется, что симпатичнее. Но свое мнение я держу при себе.

В последнее время нам понравилось воображать, что у нас много денег и мы в любой момент можем купить билет на самолет и отправиться куда угодно. Мне хотелось в Париж. Нике — на Ибицу. Представляешь, говорила она, мечтательно закатывая глаза, танцы до утра, мускулистые загорелые парни, пляж, солнце, море, короче, полная расслабуха. В этом месте мне всегда хочется ей возразить, сказать, что и в Москве она не очень-то напрягается. По жизни у нее и так сплошной расслабон, но ради семейного спокойствия я молчу. Те времена, когда она меня слушалась и я была для нее любимой сестрой, давно канули в Лету. Теперь отношения между нами можно назвать затяжными боями с временными перемириями.

Я задумчиво перелистываю журнал. Картинки — с души воротит. Все такие сладкие и в сплошном шоколаде. Всякие «шишки» да их «герлы», увлеченно позирующие перед объективами фотоаппаратов. И видно, что это занятие им до смерти нравится. Просто хлебом не корми, дай посверкать фарфоровыми зубками. Великосветские телки похожи друг на друга, как две капли воды. Все в обалденном прикиде, выхоленные, с кукольными личиками и чумовым макияжем. Чумовым в смысле денег. Там одна тушь на пятьдесят баксиков тянет. Видела я однажды такую чудо-тушь от «Кристиан Диор». Лежала она на бархатной подушечке и отливала золотом в искусственном освещении витрины.

Я снова скольжу взглядом по лощеным куколкам. Да мы, если нас причесать как следует, накрасить, приодеть, выбить все зубы, а потом вставить новые — фарфоровые, будем ничуть не хуже. А во многом и лучше. Вон та молодка так похожа на Нику. Я внимательно всматриваюсь в нее. Черт возьми, действительно похожа!

— Ник! — толкаю я ее локтем. — Смотри!

— Че?

— Смотри, как девка на тебя смахивает.

— Где?

— Вон, на снимке. Глянь! — Я читаю подпись под фотографией: «Анжела Викентьева — дочь президента жилищно-строительной корпорации „Алрот“.

Ника всматривается, прищурив глаза.

— Что-то есть, — неохотно признается она.

— Да не есть, а вылитая ты.

— Да… — бросает Ника.

— Если тебя умыть, прическу сделать.

— Отстань, а?

— Не хами. Я по-доброму.

Мы снова молчим. Сериал кончился, Ника щелкает пультом и встает с дивана.

— Я скоро ухожу, — предупреждает она.

— Ясно.

— Я на тебя, Аврора, надеюсь, — многозначительно говорит Ника.

— Ясно, — талдычу я во второй раз, как попка-дурак.

В довершение всего меня еще назвали абсолютно дурацким именем — Аврора. Тоже мне — Аврора в эпоху поколения next. Кто бы мог подумать, что наш папашка-компьютерщик в пору розово-голубой молодости увлекался мифологией и поэтому назвал меня Авророй — в честь той самой богини зари, а сестрицу — Никой, Викторией, то бишь победой. На память о славном мифологическом прошлом у папашки осталась полка с книгами мифов Древней Греции и Рима, которая висит аккурат над его компьютером. Он буквально трясся над этими книгами и никому не разрешал прикасаться к ним.

Мне опять надо плести родителям что-то про день рождения у подруги, на который внезапно позвали Нику, и она просто не могла отказаться. — При этом папашка высунется из-за своей ширмы и нахмурится, а мать недовольно подожмет губы. Иногда мне кажется, что они смутно обо всем догадываются, но предпочитают, как страусы, прятать головы в песок. Что же — каждому свое!

Мне предстоит коротать вечер в одиночку. Слышно хлопанье входной двери — это Ника вылетела пулей из нашей квартирки. А я снова беру в руки журнал и всматриваюсь в девушку, так похожую на Нику. Ну точно — она. И чем больше я вглядываюсь, тем разительнее сходство. Когда-то я читала такую теорию, что бывают разлученные души и двойники, которые маются и страдают на белом свете, пока не находят друг друга. Теория красивая и, по-моему, верная. Но откуда же у Ники взялся двойник? Может, это наша дальняя родственница? Мать рассказывала нам о каких-то родственниках, след которых давно затерялся в Польше. А вдруг это — представительница польской ветви нашей родни, перебравшейся в Москву? Может, это моя троюродная кузина?

Я лихорадочно пробегаю глазами заметку. Обычная рекламная «заказуха», в которой расписываются достижения фирмы «Алрот». У компании скоро намечается юбилей, который будет проходить в «Отель-Плаза». В конце заметки сноска: «Смотрите последнюю страницу». Я заглядываю туда. В глаза бросается заголовок, набранный крупными буквами: «Светские девушки столицы». И несколько фотомордочек. В том числе Анжелы Викентьевой. Мини-постеры. И далее идет информация: «Если вы хотите задать нашим девушкам пару вопросов, пишите на электронный адрес клуба „Хоп-Драйв“. Вам ответят». Первой моей мыслью было — написать. Второй — о чем? Я что, хочу с ней познакомиться? Смешно! Узнать побольше о ней и ее семье? Глупо! Вопросы должны быть типа: «Одежду какого модельера вы предпочитаете?» или «Где вы любите отдыхать?»

Но бездействовать я тоже не могу. Я беру журнал под мышку и встаю с дивана. Дело в том, что я буквально изнывала от серости и скуки. В детстве и ранней юности я зачитывалась подвигами корсаров и мушкетеров, мечтала о приключениях. И хотя наивные мечты давным-давно выветрились у меня из головы, все же время от времени меня посещала ужасная мысль, что всю свою жизнь я простою пассажиром в ожидании поезда на забытом богом и людьми полустанке. Всю жизнь я проведу в ожидании чего-то. Того, что никогда не наступит. А тут на меня вдруг повеяло Приключением. И я встрепенулась…

— Ты куда намылилась? — раздается надо мной голос матери, когда я, нагнувшись, надевала в коридоре туфли.

— К Верунчику. — Это была моя закадычная подруга.

— Надолго?

— Не знаю, — уклончиво отвечаю я.

— Чтобы скоро дома была. А где Ника?

— Ушла на день рождения.

— А мне сказала, что на минутку.

— Внезапный день рождения. Боялась, что вы не отпустите.

— Могла бы предупредить.

— Она попросила сделать это меня.

— А ты куда? — высовывается из-за ширмы папашка. Дверь в большую комнату открыта, и я его прекрасно вижу. Услышав наши голоса, он тоже решил принять участие в семейном сборище.

— К подруге.

— А…

Голова убирается обратно. За ширму. Есть какой-то рассказ или повесть «Голова профессора Доуэля». Голову моего папашки можно озаглавить «Голова компьютерщика Сеульского».

— Долго не шляйся, — доносится до меня.

— Будь спок, — салютую я. — Не дам маньякам никакого шанса.

— Чего? — подозрительно спрашивает мать.

— Это я так. Все. Пока. Чао.

Когда за мной закрывается дверь, я вздыхаю с чувством невыразимого облегчения. На некоторое время я покинула свою тюрьму. К сожалению, не навсегда. В моей голове зародился смутный план, который я собиралась выполнить во что бы то ни стало. Но следовало все еще детально обдумать.

Верунчик была дома. Увидев меня, она издала победный клич и уволокла в свою комнату. Верунчик — счастливица: у нее есть свой жизненный ареал, свои метры, на которых она может делать все, что угодно: плясать, принимать позы из «Камасутры», медитировать, глядя в потолок. У меня такой возможности нет.

— Ты вовремя. Мне тебе столько надо рассказать…

— Мне тоже.

— Слушай, у меня появился потрясающий парень. Мечта!

— Здорово!

Сколько я помню, Верунчик всегда находилась в состоянии эйфории от очередной влюбленности. И вокруг нее всегда вились парни. И действительно потрясающие. При этом Верунчик не обладала фигурой и данными топ-моделей: ниже среднего роста, довольно полная, с круглым лицом, курносым носом и пухлыми губами. Но Верунчик ничуть не комплексовала насчет своей полноты, и, как это ни странно звучит, она ей даже шла. А заливистый смех в сочетании с большой грудью производил на особей мужского пола убойное впечатление. Я сама была тому неоднократный свидетель.

— Его зовут Владислав. Я называю просто Владик, — хихикнула Верунчик и кокетливо тряхнула волосами.

— Замечательно! — ответила я, погруженная в свои мысли.

Добрый час я слушала излияния подруги, поддакивая и охая в нужных местах. К концу рассказа я уже потеряла нить разговора и только машинально подавала свои реплики.

— Он сказал мне, что скоро уезжает в командировку. На целый месяц, представляешь?

— Прекрасно!

— Не знаю, как я переживу это!

— Отлично!

— Он обещал мне звонить и писать!

— Форменный кошмар!

— Я даже всплакнула!

— Здорово!

Верунчик с недоумением посмотрела на меня.

— Ты вообще меня слушаешь или нет?

— Извини, — спохватилась я. — Задумалась.

— О чем?

— Так… есть одно дело. Точнее, у меня к тебе есть просьба.

— Какая?

Мой план постепенно созревает в голове. Как груша на ветке. В отличие от меня, бившей баклуши вот уже два года, Верунчик поступила в институт. И не какой-нибудь хухры-мухры. А на отделение журналистики Российского государственного гуманитарного университета. А до этого она полтора года работала внештатным корреспондентом в каком-то задрипанном издании вроде «Добрые вести нашего района». Но примерно два месяца назад очередной кавалер устроил ее в жутко престижное издание «Планета женщин», и там она счастливо клепала различные статейки и брала интервью у важных персон. У Верунчика началась сладкая жизнь: презентации, фуршеты-банкеты…

— Слушай, ты не могла бы взять меня на одно мероприятие?

— Какое?

В ответ я открываю журнал «Ритмы жизни» и тычу в статью.

— Вот смотри. Торгово-строительный холдинг «Алрот» скоро будет отмечать свой юбилей.

— Так…

— В «Отель-Плаза».

— Ну? — Верунчик никак не может связать торгово-строительный холдинг со мной. Действительно, это очень трудно.

— Так вот, я хочу, чтобы ты взяла меня на это мероприятие.

— Зачем? — Глаза подруги округлились.

Вообще-то мне нравятся глаза подруги, но сегодня они кажутся мне маленькими и поросячьими. Я невольно раздражаюсь.

— Надо.

— Зачем? — повторяет Верунчик.

— Понимаешь… — Рассказывать правду мне не хочется. И я начинаю сочинять на ходу. — Моя мать когда-то лечила дочку босса «Алрота». Давно.

— И что?

— И то! — Меня внезапно осенило. — Я хочу ему напомнить об этом.

— Во даешь! — восхитилась Верунчик. — А потом?

— Что потом?

— Ну потом-то что?

— Посмотрим, — уклончиво отвечаю я.

— Легкий шантаж? Просьба о деньгах?

— Какой шантаж? Какие деньги? Может, на работу куда устроит!

— Да, работа бы тебе не помешала.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась я.

— Что ты слоняешься без дела. Как в институт провалилась, так и страдаешь.

Это была больная тема. Два года назад я поступала в институт и срезалась. Мать говорит, что замахнулась не по чину. На это я обреченно махала рукой. Какое там не по чину! Я же не в крутую «плешку» или МГУ собралась. А всего лишь в педагогический. Хотела выучиться на преподавателя английского языка. А потом усвистать в какую-нибудь фирму. Благо, специалисты со знанием языков всегда требуются. С этим проблем нет. И срезалась! По русскому языку. Недобрала балл. Мать, узнав об этом, иронично поджала губы. Сестренка презрительно хмыкнула. А папашка только посмотрел на меня полубезумными глазами и снова скрылся за ширмой. Одним словом, чокнутый гений! Но никто даже не понял, как мне было не по себе. Как мне было тоскливо и одиноко, что никто не подошел ко мне, не потрепал по плечу и не бросил дружеским тоном: «Да брось кукситься! Жизнь продолжается! В следующий раз поступишь!» Этих слов я ни от кого не дождалась. Как будто бы я не в родной семье живу, а среди своры собак, которые готовы в любой момент вцепиться мне в горло!

Год я пробивалась случайными заработками. Потом окончила курсы секретарей-референтов. Проработала в одной фирме два месяца. Уволилась. Не понравился начальник, который без конца донимал придирками и срочной работой. Через пару месяцев устроилась в другую компанию. Здесь уже было наоборот. Начальнику не понравилась я. Точнее, мое нежелание принимать горизонтальное положение по первому же свистку с его стороны. Потом я на все махнула рукой. Я понимала, что надо искать настоящую работу с настоящими деньгами, но не хотелось делать никаких телодвижений. Меня охватила самая настоящая лень! Или я просто устала… Но от чего? От жизни? Мои философские размышления Верунчик прервала самым бесцеремонным образом.

— И чего ты хочешь от меня?

— Чтобы ты взяла меня на этот самый юбилей «Алрота».

— Вообще-то я не собиралась туда идти, — лихорадочно соображает Верунчик. — Точнее, меня туда никто не посылает. Но можно сказать главному, что мероприятие — блеск! И корреспонденту «Планеты женщин» обязательно надо его сначала посетить, а потом осветить, как говорят у нас в редакции. Я попробую, но ничего не обещаю.

— Я понимаю. И на том спасибо.

Чего-то ты мне не нравишься сегодня! — говорит подруга, — слишком унылая и скучная, давай телик посмотрим.

— А чего там?

— Какой-то американский фильм. Комедийный. Обхохочешься.

— Ага! Давай! Мне только смеху не хватает.

— Садись поудобнее. Сейчас я еще чай с пирожными принесу.

— Валяй, — откликаюсь я и откидываюсь на диванные подушки. Еще один день близится к концу. Закончим его смехом. И пирожным. Подсластим нашу горькую жизнь.

Домой я возвращаюсь в одиннадцать вечера. Мать окидывает меня неприязненным взглядом, словно к ней явилась не дочь, а непрошеный гость, которого надо срочно спустить с лестницы. Я бодро говорю: «добрый вечер» и собираюсь проскользнуть мимо, но она останавливает меня.

— Подожди!

— Да? — застываю я в покорной позе. Наверное, если посмотреть со стороны, я напоминаю слугу китайского императора. Согбенная спина и вымученная улыбка: «Чего изволите?»

— Ты не знаешь, где Ника?

— Я же говорила. На дне рождения подруги.

— Так долго?

— Ну… гуляют… веселятся. Дело молодое, — говорю я. Как будто мне уже сто лет.

— Ну не так же поздно…

Что я могу на это ответить? Мне и самой не нравятся Никины компании и ее увлечение наркотой. Но что я могу поделать со своей сестренкой-оторвой?

— Ладно, иди…

Я проскальзываю в свою комнату. Точнее, в нашу с Никой комнату. И разбираю постель. Но, прежде чем лечь спать, я подхожу к большому старинному зеркалу, стоящему у окна, и смотрюсь в него. Я люблю это зеркало с детских лет. Мне оно представляется живым существом, с которым можно разговаривать и делиться своими проблемами. Что я частенько и делаю. Большое овальное зеркало в массивной бронзовой раме. Наверху изящный вензель, напоминающий переплетенные буквы «ПЧ». Я неоднократно спрашивала мать: откуда зеркало? Она отвечала, что это — подарок одной знакомой. Но больше ничего не говорила. Наоборот, хмурилась и делала недовольный вид. И я прекращала свои расспросы.

В темноте зеркало отливает темным тусклым серебром. Кажется, что в его глубине возникает легкая рябь. Будто кто-то невидимый дунул на зеркало и его гладь заколыхалась от этого дуновения. Я давно обратила внимание: если долго всматриваться в зеркало, то в нем появляются некие таинственные образы и очертания. Что они напоминают, я не знаю. Иногда какие-то фигуры, иногда контуры гор или непонятных деревьев. Часто я пыталась понять, что это такое, но не могла. И все же зеркало завораживало меня, манило, притягивало…

Я смотрю в его бездну и вижу очертание странной фигуры в белом. Я приближаю свое лицо вплотную к зеркальной глади, и на какие-то доли секунды мне кажется, что эта фигура — я. Только в другой одежде, и волосы у моего двойника распущены по плечам, а у меня стянуты резинкой. Решительным движением я стягиваю резинку с волос, и они падают мне на лицо, закрывают его. Движением руки я откидываю их назад. И тут я вижу, что это не я, а Ника. В красивом бирюзовом платье, обшитом кружевами, которое раньше я на ней никогда не видела. Я отшатываюсь от зеркала и закрываю глаза. А когда открываю, то в зеркале уже никого нет.

Видение уже исчезло. Или оно мне почудилось? Я провожу рукой по лицу. Аврора, говорю я сама себе, ложись спать и не стой так долго у зеркала ночью. Это… опасно. Я ныряю в постель и забываюсь тяжелым сном.

Верунчик все-таки сдержала свое слово и выбила у шефа задание побывать на юбилее «Алрота». Когда же Верунчик сказала мне, что через полчаса я должна быть у нее дома в полной боевой готовности, так как нам предстоит поход на светское мероприятие, куда я так стремилась попасть, я впала в легкий ступор. Ну в самом деле, что такое — «боевая готовность»? Макияж я еще наложу, а вот прикид… Платья подходящего у меня нет, брюки тоже не последний писк моды, словом, идти не в чем. Как бы угадав мои мысли, подруга изрекает:

— Приходи ко мне. Там разберемся. Наложив на лицо макияж, через полчаса я была у нее. Верунчик оглядела меня критическим взглядом, но ничего не сказала.

— Сейчас пороюсь в своем гардеробе, — пробормотала она.

— Верунчик, ты же… пообъемней, чем я, и ниже ростом.

— Чего-нибудь отыщем.

Она кидает мне что-то воздушно-серебристое, и я ловлю его на лету.

— Примерь это!

«Это» оказывается изящной блузкой свободного покроя.

— Теперь — юбка. Вот, по-моему, подойдет. Черная юбка действительно подошла.

— В талии не широко? — поинтересовалась Верунчик.

— Немножко, — призналась я.

— Возьми заколи булавкой. Сейчас дам.

Размер обуви у нас, к счастью, совпадает. И Верунчик дает мне потрясающие туфли на каблуке, украшенные серебристыми стразами.

Вскоре мы выходим из дома и идем к метро.

— Не пойдет, — решительно говорит подруга. — Берем такси. Если ковылять на своих ногах, приедем клячами. Да, чуть не забыла. Ты в качестве фотографа. Тебе повезло, что наш Митрошин в творческой командировке. Поэтому главный дал «добро» на тебя. Тебе еще и заплатят за съемку.

— Верунчик, — устанавливаюсь я. — Ты чего? Какой из меня фотограф? Я только кнопку нажимать умею. А выгодный ракурс, освещение, выразительность — это для меня, как китайская грамота. Я провалю тебе задание.

— Господи! — морщится Верунчик. — Какая выразительность? Какой ракурс? Заснимешь парочку козлов с близкого расстояния. Я тебе скажу каких. И все. Ты же не на фотовыставку снимки готовишь.

— Ну если так…

Такси мы ловим почти сразу и через сорок минут останавливаемся около старинного особняка, залитого огнями.

— Шикуют, — пробормотала я.

— Крутые люди.

Заплатив, подруга вылезла из машины и посмотрела на меня с улыбкой.

— Не дрейфь! Выше голову!

— Да уж приходится!

— Может, познакомишься с кем.

— Не хочу, — мгновенно вспыхнула я.

— Не век же страдать по твоему Дмитрию.

Я невольно нахмурилась. Вспоминать об этом хмыре мне совсем не хотелось. Мало того что от него у меня остались далеко не радужные воспоминания. Честно говоря, особенно и вспоминать-то было нечего. Вот что обидней всего! Когда мы с ним познакомились, я раскатала губу на полноценный роман с красивым ухаживанием, посиделками в кафе, прогулками по городу, поцелуями, ну и потрясающим сексом, как в фильме «Секс в большом городе». А то смешно сказать, дожить почти до восемнадцати лет и остаться девственницей. Я чувствовала свою девственность, как жирное пятно на выходном платье или невпопад сказанную реплику. Словом, нечто, выпадающее из общего ряда. И поэтому я строила вполне конкретные и определенные планы: расстаться с этим пережитком прошлого в самое ближайшее время. Дмитрий подвернулся вовремя. Он был умен и обходителен. Потом оказалось: глуп, скучен и поверхностен. Но в первое время все бабы ходят с розовыми очками. Я не была исключением из этого правила.

Пару раз мы сходили в кафе, пошастали по Тверской. Настала очередь койки. Я зажмурила глаза и нырнула в секс, как в омут. Но очень скоро выпрыгнула оттуда, отчаянно сопротивляясь. Короче, мне там, в этом омуте, не понравилось. Не понимаю, почему вокруг секса столько накруток. Лучше бы масскультура занялась чем-то полезным, например экологией. Было бы намного больше пользы.

От наших интимных «рандеву» у меня остались лишь воспоминания о его нелепых черных носках, почему-то длинных, как гольфы, запах приторно-сладкого парфюма, его прерывистое дыхание и стоны в ухо, когда мне казалось, что сейчас я оглохну, и традиционный вопрос постфактум: «Тебе было хорошо?»

Наше охлаждение друг к другу наступило довольно скоро, и встречи прекратились. Верунчик, которая была в курсе этой истории, почему-то решила, что я печалюсь по своему бывшему кавалеру. Она видела мое плохое настроение и думала, что причина — в нашем расставании. Но я-то знала, что дело было не в этом. Или, точнее, не только в этом. Я злилась и грустила не столько по Дмитрию, по этому убожеству, который толком-то девушку даже в кафе сводить не мог, все сжимался и подсчитывал в уме свои траты, сколько потому, что мой первый роман оказался таким убогим и пошлым. Но сделанного уже не воротишь…

— Слушай, не могла бы ты мне не напоминать об этом… — я запнулась, подыскивая подходящие эпитеты, — идиоте.

— Ладно, не буду. Я все понимаю, — многозначительно сказала подруга. — Все-таки первая любовь…

Этой курице даже не докажешь, что он мне никакая не любовь, а так… случайный прохожий, столкнувшийся со мной на жизненном перекрестке. Но я решила не спорить. Все равно это пустая трата времени и сил.

Мы входим в вестибюль и подходим к огромному зеркалу. Каждая из нас оглядывает себя придирчивым взглядом: всели в порядке? Нет ли размазанной помады на губах или взлохмаченных волос. Верунчик в длинном нежно-персиковом блузоне и темно-коричневых расклешенных брюках, я — в серебристой блузке и черной юбке чуть выше колен. Все тип-топ.

Верунчик достала из сумки фотоаппарат и протянула мне.

— Возьми его. Снимешь тех, на кого я укажу. Делай серьезное лицо, и все сойдет.

Большой зал был залит огнями. Дамы ходили с одинаково кукольными лицами — и заученными улыбками. У большинства были декольтированы спины и грудь. Мужчины были в костюмах и с непроницаемым выражением лиц. Как у игроков в преферанс.

— Попали, — с восхищением шепнула мне Верунчик. — Крутое мероприятие. Правда, я сюда работать пришла, а не развлекаться. Мне еще нужно найти агента по связям с общественностью.

Около одной из стен была сооружена импровизированная сцена, основную часть которой занимал огромный плакат с надписью «Алрот — самые передовые технологии в строительстве. Новые услуги на рынке жилья. Мы работаем для вас». Посередине сцены, как палка в болоте, торчал шест с микрофоном.

— Я покину тебя, — продолжала Верунчик. — Ты здесь пока осмотрись. Стой с краю от сцены, а то мы потеряемся. И не вздумай прогуливаться по залу. Так я тебя точно не найду. Не забудь: ты должна сделать пару снимков. Потом — фуршет.

— С чего ты решила?

— Посмотри. — И подруга кивнула куда-то назад. Я обернулась. Первый зал плавно перетекал во второй. В распахнутых дверях были видны длинные столы, уставленные едой. Высокие фужеры на тонких ножках напоминали грибы поганки, высыпавшие после обильного дождя. Оранжевыми пятнами светились кружки апельсинов, все остальное сливалось в одну пеструю массу.

— Ну я пошла.

— Давай, — откликнулась я.

Верунчик затерялась в толпе, а я осталась одна. На этом празднике жизни я была явно чужой. Кругом меня сновали люди, не обращающие на меня ровным счетом никакого внимания. И вдруг словно кто-то толкнул меня в спину. Я обернулась. И вздрогнула от неожиданности. Недалеко от меня стояла та самая девушка, ради которой я, собственно говоря, и притащилась на это мероприятие. Девушка, как две капли воды похожая на Нику. Анжела Викентьева. Я посмотрела на нее, и у меня перехватило дыхание. Она была одета в то самое бирюзовое платье, обшитое кружевами, в котором я видела несколько дней назад Нику. В зеркале. Анжела стояла и смотрела куда-то в зал. Сходство с Никой было поразительным, только телосложением она была несколько плотнее и волосы длиннее, чем у нее. Почувствовав мой взгляд, Анжела посмотрела на меня в упор и нахмурилась. Я поспешила отвести глаза в сторону.

Когда я снова посмотрела на нее, она уже шла в глубь зала под руку с каким-то молодым человеком. Ноги мои сами собой пошли за ней. Я плохо соображала, что делаю, но знала одно: я должна идти за ней. Почему? Я и сама бы не смогла ответить на этот вопрос. Просто должна идти, и все.

Наконец Анжела остановилась в нескольких шагах от меня и о чем-то горячо заспорила со своим спутником. Я подвинулась чуть вправо, чтобы она меня не заметила. С этого ракурса мне было хорошо видно ее собеседника. Он был высок, сухощав, поджар. С тонкими чертами лица явно восточного происхождения. Скорее всего дагестанец или ингуш, гадала я. Постепенно я снова сконцентрировалась на Анжеле. Но старалась быть осторожной. А то кто ее знает? Заметит, что я наблюдаю за ней, вызовет охрану, и меня вытолкают отсюда взашей. Это в мои планы не входило.

Так мы и стояли. Эти двое были всецело поглощены друг другом, а я, как тайный шпион, подсматривала за ними. Наконец раздались аплодисменты. И по толпе словно пробежало дуновение ветерка. Все, как подсолнухи вслед за солнцем, повернули свои головы в сторону сцены. Я тоже вытянула шею и увидела около микрофона круглого толстенького человечка, напоминающего шар. Он склонил голову набок, затем, отступив один шаг назад, торжественным тоном изрек:

— Уважаемые дамы и господа! Предприятие «Алрот» пригласило вас сюда на знаменательную дату — свой юбилей. Сегодня исполняется десять лет со дня основания компании. Заодно вы имеете возможность познакомиться с проектом масштабного строительства нового жилого комплекса в экологически чистом районе Москвы — Крылатском. Этот жилой комплекс отличается чертами стройки будущего. — Затем полилась гладкая речь, во время которой я отключилась, так как мое внимание было опять приковано к интересующей меня паре. Коротышка замолк, я прислушалась, и тут после эффектной паузы он выкрикнул:

А сейчас поприветствуем президента жилищно-строительной компании «Алрот» — Викентьева Вячеслава Александровича.

Раздались «бурные и продолжительные». Потом коротышку сменил немолодой гладковыбритый мужчина в хорошо сшитом костюме. Это был представитель мэрии Москвы. Он сказал краткую речь, в которой выразил надежду, что развернутое компанией «Алрот» строительство качественно улучшит жизнь москвичей и украсит родной город. Ха, отметила я про себя, каких москвичей? Для кого возводятся эти хоромы? Для новоявленных нуворишей и представителей криминального бизнеса. Разве кто-то думает улучшить жизнь рядовой московской семьи? Например, нашей. Мы с Никой живем вдвоем в одной комнате. Разве это дело? Когда я хочу спать, »Ника врубает телик. Когда я хочу посмотреть ящик, она демонстративно начинает говорить по телефону. И так далее. Не жизнь, а сплошная каторга. Разве плохо, если бы у меня была своя отдельная комната или даже квартира, размечталась я. Последнее предложение я сказала вслух, потому что поймала на себе недоуменные взгляды. Я смутилась и отошла подальше. Но тут же спохватилась, что так сладкая парочка выпадет из поля моего зрения. Но этих двоих уже нигде не было видно. Напрасно я шарила вокруг глазами и вертела головой по сторонам. Они словно провалились сквозь землю. Упустила, с горечью подумала я. Расфилософствовалась не ко времени и не к месту. Злая на себя, я стала смотреть на сцену. Но в голове вертелось одно: где мне теперь найти Анжелу?

Все речи давно кончились, а я стояла, красная как рак, и корила себя последними словами. Очнулась я от того, что кто-то налетел на меня. Это была Верунчик, метавшая гром и молнии.

— Куда ты пропала? Я сбилась с ног, разыскивая тебя. Ты не забыла, что тебе надо сделать еще пару снимков? На тебя только понадейся… — обрушилась на меня с упреками подруга.

— Извини, — буркнула я. И так настроение паршивое. А тут еще Верунчик со своими выволочками.

— Пойдем, — скомандовала она.

— Куда?

— Фотографировать. Надежда Игоревна, пресс-атташе «Отель-Плаза», подведет нас к президенту «Алрота» для интервью. — И тут я обратила внимание на стоявшую поодаль высокую худую блондинку в светло-сером брючном костюме. — Мы готовы, — обратилась к ней Верунчик.

Блондинка надменно кивнула и пошла вперед. Мы за ней. По дороге я схватила подругу за локоть и прошептала:

— Попроси его сфотографироваться с дочерью. Верунчик удивленно посмотрела на меня, но я приложила палец к губам.

— Мне нужна эта фотография. Все объясню потом.

Глава 2

Через несколько минут мы оказались в маленькой квадратной комнате без окон. Стены были обшиты панелями из светло-коричневого дерева. Массивный кожаный диван, два кресла и длинный низкий столик составляли всю обстановку «приемной, для журналистов», как я окрестила это помещение. На диване сидел мужчина, который встал при нашем появлении. Это был президент «Алрота» Викентьев Вячеслав Александрович. Это был мужчина лет сорока пяти — сорока семи, с приятными чертами лица, темными волосами, в которых поблескивала седина, и умным внимательным взглядом. Темно-синий костюм был безупречного кроя и превосходно сидел на нем. Я обратила внимание на изящные удлиненные пальцы красивой формы.

— Вячеслав Александрович, — обратилась к нему пресс-атташе «Отель-Плаза». — Вот журналист из журнала «Планета женщин» Борисова Вера Витальевна и фотограф… — Она сделала паузу и посмотрела на меня.

— Сеульская Аврора Михайловна. Вячеслав Александрович протянул нам руку.

— Викентьев Вячеслав Александрович.

Его рукопожатие было по-мужски энергичным и крепким.

— И что вы хотите? — обратился президент «Алрота» к Верунчику.

— Интервью для нашего журнала. Всего лишь несколько вопросов. И пара снимков.

— Что конкретно интересует «Планету женщин»?

— Нас интересуют аспекты вашей личной жизни, — бодро начала Верунчик. — Поскольку наш журнал рассчитан в основном на женскую аудиторию.

— Я готов. Но надеюсь, ваши вопросы не будут слишком провокационными.

— Нет-нет. Мы не желтая пресса, — с видом оскорбленной невинности сказала Верунчик.

— Хорошо. — И Викентьев сделал жест, приглашая нас сесть. Мы разместились в креслах, Викентьев — на диване. Надежда Игоревна вышла из комнаты, сказав, что она придет через пятнадцать минут.

Верунчик задавала вопросы, Викентьев отвечал на них. В основном он говорил о работе. О семье — скупо. Женат, взрослая дочь. При слове «дочь» я вся сжалась. Но Викентьев не стал развивать семейную тему, несмотря на старания Верунчика. Зато он охотно рассказал о том, что любит путешествовать, объездил практически весь мир, любимое занятие — горнолыжный спорт. Наконец интервью закончилось и Верунчик выразительно посмотрела на меня.

— А сейчас наш фотограф сделает несколько фотографий.

— Пожалуйста.

Я достала из сумки фотоаппарат и дрожащими руками навела объектив на Вячеслава Александровича. Щелк. Щелк.

— Здесь присутствует кто-нибудь из членов вашей семьи? Можно сделать семейную фотографию?

— Конечно. Одну минуту. — Он позвонил по мобильному: — Надежда Игоревна, пригласите сюда, пожалуйста, Анжелу. Сейчас придет моя дочь.

Наступило молчание.

— Вам нравится ваша работа? — обратился Вячеслав Александрович к Верунчику, чтобы заполнить возникшую паузу.

Подруга невольно смутилась.

— Да. Очень, — выпалила она.

Это была сущая правда. Верунчику действительно нравилась вся эта суета, беготня, горящие репортажи, фуршеты. В этой кипящей жизни она находила глубокое удовлетворение. Наши встречи, к сожалению, происходили все реже и реже, но я понимала, что в этом нет ничьей вины: просто жизнь разводила нас в разные стороны. И я оставалась все в большем и большем одиночестве…

— А вам? — обратился ко мне президент «Алрота».

Ну что я могла сказать ему? Что я — самозванка и калиф на час? Фиговый листочек на славном глянце «Планеты женщин»? Все эти мысли пронеслись в моей голове с быстротой молнии, но в ответ я лишь выдавила с натянутой улыбкой:

— Нравится.

— Она у нас недавно работает, — пришла ко мне на выручку Верунчик.

— Это хорошо, когда работа нравится. Есть в чем найти отдых. — В голосе Вячеслава Александровича прозвучали странные нотки горечи.

В комнату входят Надежда Игоревна с Анжелой. Мы все встали.

— Моя дочь Анжела, — представил ее нам Вячеслав Александрович.

— Очень приятно, — в один голос сказали мы с Верунчиком.

— Эти славные девушки из журнала «Планета женщин». Они хотят сфотографировать нас вместе.

— Знаю такой. Неплохой журнальчик.

По одному тону этой девушки я сразу поняла две вещи: она безумно избалована и знает себе цену. Внутренне я всегда завидовала таким уверенным в себе девушкам. Они представлялись мне победительницами жизни. Это для них открывались роскошные бутики и казино, горели огни ночной Москвы и призывно сверкали витрины ресторанов. У Анжелы был капризно-манерный голос и рассеянный взгляд. Всем своим видом она показывала, как ей все в жизни надоело и обрыдло.

— Как нам становиться? — обратился ко мне Викентьев.

— Композиция должна быть интимно-семейной, — встряла Верунчик. — Будет лучше всего, если вы сядете на диван.

Викентьевы сели на диван. Из-под бирюзового платья Анжелы виднелись серебристые шпильки.

— Анжела, наклоните голову чуть вправо. К отцу. А вы развернитесь влево, — командовала подруга. — Аврора! — раздался боевой клич Верунчика. Мне показалось, что сейчас раздастся «пли!». Я нажала на кнопку фотоаппарата. Один раз, другой.

— Я могу встать? — Не дожидаясь ответа, легким пружинистым движением Анжела поднялась с дивана и обратилась к отцу. — Я пойду.

— Подожди, — нахмурился тот. — Мне надо с тобой поговорить.

— Потом. Меня ждет Руслан.

Руслан — это был, наверное, тот самый восточный молодой человек, с которым я ее уже видела.

— С Русланом встретишься после.

— Нет. — Вместо манерности в голосе послышалось щелканье хлыста.

Вячеслав Александрович замолчал, а потом бросил:

— Ладно, иди.

Анжела выскользнула из комнаты, даже не посмотрев в нашу сторону. Очевидно, мы были для нее слишком мелкими сошками, не стоящими никакого внимания.

Викентьев сидел, погруженный в свои мысли. Внезапно он очнулся и посмотрел на нас.

— Я вам еще нужен?

— Нет. Большое спасибо за интервью. Как только оно будет опубликовано, свяжусь с вами и предоставлю один экземпляр для визирования.

— Да-да. Свяжитесь со мной или Надеждой Игоревной. Спасибо вам. — Президент «Алрота» поднялся с дивана и прошествовал мимо нас, высоко подняв голову.

Фуршет был шикарным. — Но я поглощала пищу машинально. Мои мысли вертелись вокруг Анжелы, дочери Вячеслава Александровича. Мне все больше и больше нравилась версия о том, что она — моя дальняя родственница. Этим и объясняется ее поразительное сходство с Никой. Генетика — наука загадочная. Где-то гены дали сбой, и чудесным образом две девушки, находящиеся в дальнем родстве, стали так похожи друг на друга. Ведь бывает же такое! О подобной истории я читала в научно-популярном журнале «Вокруг света». В самом деле, вместо грубиянки Ники неплохо бы иметь такую богатенькую родственницу. Правда, Анжела была порядочной стервой. В этом я не сомневалась. Такие вещи чувствуются сразу. Но богатство, шик и роскошь заставляли меня заранее смиряться с характером потенциальной кузины.

— Ты что в облаках витаешь? — донесся до меня голос Верунчика.

— Извини, — смутилась я. — Задумалась.

— В последнее время ты какая-то странная, — снисходительно заметила подруга.

Но она не знала всех событий, которые обрушились на меня сегодня. Точнее, она не знала их тайных пружин и подводных течений. На какую-то долю секунды меня охватило искушение все рассказать ей. Но в ту самую минуту, когда я уже была готова поделиться с Верунчиком своей тайной, я вдруг отчетливо поняла, что делать этого ни в коем случае нельзя. И об этом шепнул мне внутренний голос.

Домой я вернулась поздно. Все уже спали. Моей сестренки Ники еще не было. Она где-то шлялась со своей компанией. Я проскользнула к себе в комнату и замерла от увиденного. Все было залито сияющим лунным светом. Он был какого-то странного неправдоподобного цвета. Бледно-серебристый с легким зеленоватым отливом.

Я медленно подошла к зеркалу. Посмотрела в него. И увидела себя. Темные волосы, распущенные по плечам, грустные глаза. Складка около губ. Я вспомнила видение в зеркале, так поразившее меня: Ника в бирюзовом платье. Платье, которое я сегодня видела на Анжеле! И в этот момент я поняла, что между всеми этими событиями есть тайная непонятная связь, которую мне обязательно надо разгадать. Видение в зеркале — некий знак того, что я не должна оставлять эту историю в покое. Я должна расследовать ее до конца!

На следующее утро я проснулась бодрой и отдохнувшей. В моей голове созрел один потрясающий план, к реализации которого я и собиралась приступить. Немедленно. Но для этого мне надо было опять обратиться с просьбой к Верунчику.

Выпив кофе, я выслушала ворчание папашки, который соизволил вылезти из-за своей ширмы и разделить со мной утреннюю трапезу. Папашка умел хладнокровно пить кровь и нервы. Я иногда думала, что, если бы был объявлен кастинг на лучшего вампира для съемок в фильме ужасов, папашка наверняка занял бы вакантное место. Уж больно внешность у него была подходящая: маленький рост, большая голова (признак гения, как считает он), рот, растянутый до ушей, и зловещий взгляд из-под очков. Было от чего грохнуться в обморок. Мои подруги и знакомые, когда видели папашку в первый раз, обычно сразу выпадали в осадок и начинали заикаться. Им, наверное, казалось, что они попали в царство злобного гнома, но из деликатности не говорили мне об этом. В общем, они были правы. Например, я томилась в этом царстве уже давно. Но в отличие от героинь волшебных сказок я потеряла всякую надежду, что меня кто-то освободит от власти злобного хозяина. Конечно, я старалась общаться со своим папашкой как можно реже, но сегодня я поняла, что ускользнуть от него мне не удастся. Он пребывал сегодня в приподнято-агрессивном настроении. И готов был разнести в пух и прах все на свете. Для начала он проехался по поводу бездарных директоров фирм, которые отвергали его «гениальные идеи». Они, дескать, бездари и ничего не понимают в компьютерах и программном обеспечении будущего. Я покорно кивала головой (спорить себе дороже) и представляла, как директора фирм крутят пальцем у виска, когда папаша покидает их. Потом родитель перешел на Нику, мол, она стала слишком долго гулять по вечерам и поздно возвращаться домой. Ему не нравится, что она проводит так много времени вне дома и семьи. Я невольно съежилась: мое сердце чуяло, что следующим объектом критики стану я. Мое предчувствие не подвело и на этот раз. Для затравки мне был устроен форменный разнос из-за того, что я не поступила в институт и тем самым не оправдала родительские надежды. О Нике в этом случае не было сказано ни слова. Родители посчитали за лучшее, чтобы она вот уже второй год тратила на профориентацию, как они высокопарно выражались. Проще говоря, била баклуши, потому что определяться с будущей профессией моя сестренка явно не собиралась. По-моему, она вообще была ни к чему не пригодна, кроме того, как шляться в сомнительных компаниях и баловаться наркотой.

Но сейчас речь идет обо мне, и я гадаю, какой еще «криминал» повесит на меня папашка. Наверное, что я мало помогаю матери по дому. Хотя стоять с утра до вечера у плиты — увольте! С детства ненавижу готовить и считаю это самым никчемным занятием. Готовишь час — съедают за несколько минут. И при этом никто «спасибо» лишний раз не скажет. Я попадаю в яблочко! Отец нудит, что я игнорирую домашние обязанности. Меня этот разговор начинает даже веселить! Я не удержалась и невольно прыснула.

— А что здесь смешного? — проскрипел папаша, смотря на меня своими глазами разгневанного гнома. — Отец дело говорит, а ты фыркаешь.

— Да что ты, пап, — откликнулась я. — Как можно! Это тебе показалось.

— Мать горбатится с утра до вечера, чтобы вам копейку заработать, а вы…

— Да ладно, пап. Знаю, знаю. Работу надо искать. Это ты хотел сказать? — Я не выдержала и прервала тягучий поток его слов самым бесцеремонным образом. От неожиданности папашка даже опешил.

— Я… хотел сказать, но ты не дослушала меня… Первейший долг состоит в том…

Я-то знаю, что его хлебом не корми, дай почитать нравоучения. Но сегодня я зарубаю эту возможность на корню.

— Мне пора.

— Куда?

На языке вертелось: «На Кудыкину гору», но я ответила вежливо и чинно:

— Искать работу. Я все поняла, пап. Спасибо за нужные и вовремя сказанные слова.

Он пыжится на глазах и даже становится выше ростом.

— Я рад, что…

— Я тоже. Пойду, а то работодатели разойдутся. До вечера.

Я покинула кухню, ощущая на своей спине недоуменный взгляд папаши. Он явно не понимал, что со мной происходит. А все объяснялось на самом деле очень просто. Мне вдруг все стало безразличным и далеким. Я странным образом предчувствовала, что в ближайшее время моя жизнь круто переменится.

Я поехала к Верунчику без предварительного звонка. Мне хотелось вырваться из дома, пройтись по улице. Не сидеть же с безумным папашкой и слушать его нотации. Верунчика дома не оказалось. Этого я, впрочем, и ожидала. Она, скорее всего, носилась по своим журналистским делам и должна была прибыть только вечером. Впереди у меня была уйма времени. Вот только как им распорядиться, я не знала. Возвращаться домой не хотелось, пойти в кино — я не могла. Не было денег. Мать выдавала мне на карманные расходы такие копейки, о которых и говорить-то было стыдно. Летом я немного подработала, разносив по предприятиям рекламные объявления одной стоматологической фирмы. Но эти деньги быстро кончились. А теперь я сидела на полных бобах. День я провела, слоняясь по магазинам, просто так, от нечего делать. Сейчас магазины стали, как музеи.

Можно ходить и глазеть весь день. Бесплатно. Наглазевшись, я перекусила в какой-то забегаловке бутербродом с сыром и кофе, а потом решила позвонить Верунчику из таксофона. Она уже была дома.

— Можно я заеду к тебе прямо сейчас? Есть одно дело.

— Приезжай. Только ненадолго. Мне еще надо статью писать.

— Я много времени не отниму, — пообещала я. Верунчик выглядела озабоченной.

— Ну что там у тебя еще? Выкладывай!

— Это касается того мероприятия, на котором мы были вчера…

В ответ я услышала протяжный вздох.

— Мне к завтрашнему дню статью об этом слепить надо. Из редакции уже звонили и спрашивали.

— У меня к тебе есть одна просьба… — И тут я запнулась. Я понимала, что со стороны выгляжу безумной нахалкой. Но отступать мне было некуда. — Помнишь, я тебе рассказывала, что моя мать когда-то лечила дочь Викентьева?

— И что? Да, помню. Ты собираешься заняться легким шантажом? — иронично усмехнулась Верунчик.

— Я хочу познакомиться с ним поближе.

— С кем? — вытаращила на меня глаза подруга.

— С главой фирмы. Викентьевым.

— Ну ты даешь! А я-то тут при чем! Вцеплялась бы в него на юбилее.

Я пропускаю ее реплику мимо ушей.

— Устрой меня к нему на работу.

Здесь Верунчик остановилась посредине своей комнаты и в молчании уставилась на меня.

— Послушай, Аврора, я тебя не понимаю. Тебе не кажется, что твоя просьба… несколько странновата? Ты что думаешь, я — друг семьи Викентьевых и хожу к ним по выходным дням в гости? А на досуге парюсь с главой семейства и его дочкой в баньке?

— Я не об этом…

— А о чем?

Я понимала, что убедить Верунчика будет нелегко.

— Ты можешь позвонить ему и сказать, что одна твоя знакомая срочно ищет работу и не мог бы он помочь ей в данном вопросе?

— Ты забыла, что ты — штатный фотограф журнала «Планета женщин»? Тебя что, уволили с работы за пьянство и прогулы?

Верунчик издевается надо мной по полной программе. Но сдаваться так просто я не собиралась.

— Я понимаю, что мои слова звучат дико. Но мне это действительно нужно.

— Что-то раньше я не замечала за тобой склонности к шантажу, — задумчиво сказала подруга, томным движением откинув назад длинные волосы. — Думала, ты — девочка скромная. А здесь, смотри, вцепилась в Викентьева мертвой хваткой. Ну, Аврора, ты просто пантера в прыжке.

— Какая там пантера. Поможешь? — И я с робкой надеждой посмотрела на нее.

— Куда ж от тебя денешься? — притворно вздохнула Верунчик. — Но учти, я ничего не гарантирую.

— Естественно. Я все понимаю. Но я думаю, что все получится.

— Откуда у тебя такая восхитительная уверенность? Аврора, в последнее время ты меня сильно удивляешь.

Но я и сама удивлялась себе. Я не могла толком понять, зачем мне внезапно понадобилось расследовать историю с дочкой Викентьева, так похожей на Нику. В конце концов людей на земле немереное количество. И нет ничего удивительного в том, что кто-то из них напоминает другого… Но мое внутреннее чутье подсказывало мне, что здесь кроется какая-то тайна… А для того чтобы разгадать эту тайну, мне необходимо было проникнуть в окружение президента «Алрота». И я собиралась сделать это с помощью подруги.

Верунчик перезвонила через два дня с радостной для меня вестью. Глава «Алрота» выслушал ее с пониманием (очевидно, он не в первый раз сталкивался с просьбой осчастливить кого-то работой) и сказал, что у него есть вакантное место в канцелярии.

— Так что можешь приступать завтра к работе, — сказала Верунчик, выдержав эффектную паузу.

— А что ты сказала ему насчет моей работы фотографом? Что меня уволили?

— Что ты разочаровалась в ней. И хочешь заняться чем-то более серьезным.

— Отлично! Спасибо, спасибо, спасибо, — пропела я. — За мной торт с первой получки.

— Торт? Я на диете.

— У тебя этих диет по сто раз в году.

— Нет, торт отпадает, — категорически отвергла мой будущий презент Верунчик. — Скоро из командировки приезжает Владик, и я хочу потрясти его своей фигурой. Мне срочно надо похудеть.

— Духи пойдут?

— С недавнего времени у меня на них аллергия.

— Что же тебе подарить?

— Аврора, не будь бездарностью! Пофантазируй, подумай. Подарки хороши, когда они неожиданные. Незапланированные. Так что поломай как следует свою головку.

— Я ее сверну набок, — заверила я подругу. — Все будет о'кей.

— Вот это мне уже нравится. Сразу видно: девушка нестандартная. С такой не соскучишься.

— Тогда договорились. Ой, я так волнуюсь, что не справлюсь с этой работой. Ладно, еще раз спасибо. Пока.

— Да подожди, — завопила Верунчик. — Запиши хоть телефон и адрес куда ехать, ненормальная!

Только я положила телефонную трубку на рычаг, как из кухни выплыла маман с напряженным взглядом. За ней Ника с бутербродом в руке. И даже папашка оказал мне честь: покинул свой боевой пост за ширмой и вырос в дверях большой комнаты.

— Ты устроилась на работу? — спросила маман.

— Да.

— И сколько платят? — Бутерброд отправился Нике в рот. Она работала челюстями, что-то усиленно соображая. Думать моя сестренка не привыкла, поэтому сложный мыслительный процесс сразу отражался у нее на лице. Оно становилось непривычно сосредоточенным и даже с неким налетом одухотворенности.

— Пока еще не обговаривали.

— Где работа? — проскрипел папашка.

— В солидной фирме.

— Там компьютерные разработки не нужны? Если фирма солидная, то они наверняка нуждаются в высококлассных специалистах.

— Я там еще даже не была.

— Не забудь все разузнать, — дал мне поручение «высококлассный специалист».

— Непременно.

— Что же ты не узнала про зарплату? — настойчиво интересовалась моими будущими заработками Ника.

— Завтра все и выясню.

— Впрочем, ты обязательно продешевишь.

— Это почему же?

— Потому. — И она ехидно рассмеялась. — Потому что ты растяпа!

Но я, кажется, уже начала понимать, в чем дело. Моя сестренка просто завидовала мне. Ей позарез нужны были деньги на «дозы», а денег не было. Никины кавалеры не очень-то раскошеливались, а на родительские копейки можно было только купить пару мороженых и сходить в «Макдоналдс» — невинная программа для детей детсадовского возраста. И Ника молча бесилась. Как уж она исхитрялась доставать деньги на свою наркоту, я не знала.

Я сочла семейный разговор законченным и, повернувшись, пошла в свою комнату. Завтра начинался мой первый трудовой день.

В девять утра я уже стояла перед старинным пятиэтажным особняком при полном параде и, досчитав про себя до десяти, нажала на кнопку звонка. Передо мной вырос охранник.

— Вы к кому?

— В отдел кадров.

— Договаривались?

— Да.

— Как фамилия?

Я назвала свою фамилию, он сверился со списком, лежавшим на столе, и пропустил меня через турникет, предварительно объяснив:

— Прямо по коридору, потом налево. И на лифте до третьего этажа. Комната номер пятьдесят пять.

В комнате пятьдесят пять меня ждали. Начальница отдела кадров — полная крашеная блондинка с бульдожьей челюстью — приняла от меня документы и сказала:

— Вы знаете, куда идти?

— Нет.

— Второй этаж. Приемная Вячеслава Александровича. Там и поговорите с Ольгой. Это секретарша Вячеслава Александровича. Она введет вас в курс дела. — При этих словах в глазах блондинки мелькнула искра злорадства.

Ольга сидела за большим черным столом и что-то печатала на компьютере.

При моем появлении она даже не подняла головы, а только процедила сквозь зубы:

— Присядьте. Я сейчас занята.

Я села на кожаный диван и принялась рассматривать секретаршу. Я старалась делать это незаметно. Я знала, насколько людей обычно раздражает пристальный изучающий взгляд. Но, видимо, Ольга все-таки чувствовала, что я присматриваюсь к ней, потому что время от времени она хмурилась и недовольно поджимала губы. Ольга была брюнеткой с коротко стриженными волосами. У нее были четкие, словно вылепленные скульптором черты лица, широкие скулы и широко расставленные глаза. Она была вся четкая, пружинистая и напряженная. Это напряжение я чувствовала всеми фибрами своего тела. Занималась она своими делами довольно долго, я уже притомилась на диване, когда с ее губ слетело:

— Подойди сюда. — Она решила обращаться ко мне на «ты», промелькнуло у меня в голове. Хотя она ненамного старше меня. Ей, наверное, лет двадцать пять — двадцать шесть, прикинула я. Так что вполне логично, что… Свою мысль я не успела закончить, как услышала отрывистое:

— Я не люблю повторять дважды.

— Сейчас, — откликнулась я. Мне все стало ясно: спуску она мне не даст. Как все секретарши, Ольга обладала большим запасом стервозности. И этот запас она собиралась в ближайшее время вылить на меня.

— Как тебя зовут?

— Авророй.

Мне показалось, что она вот-вот фыркнет.

— А меня Ольга Алексеевна. — При этих словах на ее руке звякнул тонкий золотой браслет. Браслет был красивым, с ажурным плетением и вставками из платины.

— В чем состоят твои обязанности, знаешь?

— Нет. В отделе кадров мне сказали, что вы введете меня в курс дела.

Да… сказали… Значит, так. Ты будешь моей помощницей. У компании происходит расширение дела. И поэтому объем работы возрос по всем направлениям. В том числе и в секретарской работе. Будешь помогать мне.

— А где мое рабочее место?

Ольга критическим взглядом обвела приемную.

— Здесь места нет. Вон в той комнате, — кивнула она головой назад. Здесь я заметила дверь в еще одну комнату. — Там стоит стол, компьютер. Будешь перепечатывать бумаги, какие я скажу. И подменять меня в приемной, когда мне понадобится уйти. Все понятно? Что ты кончила?

— Курсы секретарей-машинисток.

Она поморщилась, словно я сказала, что у меня диплом кулинарного техникума или штукатура. У Ольги были светло-голубые глаза, и в данную минуту на меня из них сочились потоки я»да.

— Надеюсь, что с работой ты справишься.

В отличие от нее у меня такой твердой уверенности не было. Я понимала: меня ждут всяческие каверзы и подножки. «Аврора, тебе придется быть начеку, — прошептала я. — Не расслабляйся».

Дверь кабинета неожиданно распахнулась. Я подняла голову. Ольга встала из-за стола и вытянулась по стойке «смирно». В дверях стоял президент «Алрота» и смотрел на нас.

— Это новая сотрудница. Аврора…

— Михайловна… — вставила я.

— Вы уже ознакомили ее с кругом обязанностей?

— Да.

— Ну что же, приступайте к работе. — И Вячеслав Александрович слегка улыбнулся мне. Я почувствовала, что к моим щекам невольно прилила кровь. Я стояла красная, как рак, и не знала, что ответить.

— Постараюсь справиться, — с трудом выдавила я.

— Не сомневаюсь в этом. — Викентьев еще раз улыбнулся и обратился к Ольге:

— Срочных писем нет?

— Нет, но звонили из Барнаула.

— Хорошо. Я скоро вернусь, тогда и доложишь о звонке.

После ухода Викентьева я прошла в свою рабочую комнату и села за компьютер. В узкой, как пенал, комнате еще находился небольшой диван, столик, шкаф и два стула. Ольга нагрузила меня целым ворохом бумаг, которые я должна была напечатать к концу дня. Было ясно: меня решили проверить на профпригодность. А потом с треском вытурить, для начала хорошенько поиздевавшись.

Только я приступила к работе, как услышала телефонный звонок. Дверь была приоткрыта, и я могла спокойно слушать Ольгины разговоры.

— Да… Да как сказать, ни рыба ни мясо, — раздался краткий смешок. Я почему-то подумала, что речь идет обо мне. — Посмотрим. Еще рано о чем-то говорить. Естественно. Конечно. Хорошо, я перезвоню.

Я сидела за компьютером и автоматически набирала текст, а в голове вертелась навязчивая мысль: «Слишком все хорошо складывается, чтобы это было надолго. Скорее всего Ольга вышвырнет меня при первой же возможности. Эта стерва не потерпит никаких конкуренток. Она привыкла быть единоличной хозяйкой в приемной. А тут свалилась я. Как снег на голову…»

Внезапно я услышала мужской голос. И посмотрела в приоткрытую дверь. Около Ольгиного стола стоял тот самый молодой человек, которого я видела с Анжелой на юбилее «Алрота». Я даже запомнила его имя. Руслан. Я стала само внимание. Все, что касалось Анжелы, меня безумно интересовало. Резкий голос Ольги понизился почти до интимного шепота. Очевидно, он был свой человек в приемной, раз они с Ольгой говорили, как старые знакомые.

Неожиданно я встала. Мне захотелось выйти из своего «убежища» и посмотреть на Руслана. Поближе. Что я и сделала.

При моем появлении Ольга скорчила выразительную мину. Нечто среднее между снисходительностью и презрением. Беседа была прервана. Руслан смотрел на меня с немым вопросом в глазах. Со стороны я, наверное, напоминала невоспитанный призрак, явившийся в благопристойное семейство в самый неподходящий момент.

Но мне было плевать на это. Я смотрела на Руслана. Уже тогда на светском рауте я отметила, что он был красив. Настоящей мужественной красотой. В нем не было ничего от смазливых мальчиков с женственными чертами лица, наводнивших экраны телевизоров и рекламу в глянцевых журналах. Но меня интересовала не его внешность. Руслан интересовал меня исключительно в придачу к Анжеле, «как довесок к ней. Пауза затянулась. Во время этого многозначительного молчания я успела заметить хороший дорогой костюм и массивный браслет часов „Картье“. Я заметила марку этих дорогих часов совсем не потому, что являлась специалисткой по предметам роскоши. Просто рекламу часов „Картье“ я видела в журнале „Планета женщин“.

— Это наша новая сотрудница. — В Ольгином голосе звенел металл. — Аврора.

— Руслан, — небрежно бросил молодой человек и перевел взгляд на Ольгу. На этом он счел наше знакомство законченным.

— Еще поручения будут? — обратилась я к Ольге.

— А то, что я тебе дала, ты уже сделала? — с удивлением спросила она.

— Еще нет.

— Почему же ты спрашиваешь насчет новой работы?

— Хочу рассчитать: успею ли справиться сегодня.

— Если ты мне понадобишься, я тебя позову. — И Ольга отмахнулась от меня, как от надоевшей мухи.

Руслан стоял и смотрел в сторону. Наверное, он ждал, когда я освобожу их от своего присутствия. Мне ничего не оставалось, как ретироваться обратно в «убежище». Рабочий день пролетел быстро. Я почти все сделала. Остался только маленький хвостик работы. Я поднялась в отдел кадров и поинтересовалась своим окладом. Оказалось, что мне собирались платить вполне приличные деньги. Четыреста пятьдесят долларов в месяц. Для начала.

Не успела я переступить порог дома, как ко мне кинулась Ника.

— Рассказывай, — свистящим шепотом сказала она.

— Подожди, дай хоть раздеться.

— Давай быстрее. Я жду тебя в нашей комнате. Моя сестренка была как банный лист, так просто от нее не отделаешься, особенно когда она была в чем-то заинтересована. А в данный момент она действительно была заинтересована. Мной. Точнее, моей зарплатой.

Я прошла в комнату и вытянула ноги.

— Уф, может, хоть чаю принесешь? — решила я поэксплуатировать Нику. Ничего, ей это пойдет на пользу. А то она шляется целыми вечерами неизвестно где. А днем отсыпается. Как же, как же. Любимая дочка. Не то, что я — в ответе за все.

Через пять минут Ника вплыла с подносом в руках, на котором стоял стакан чая с лимоном. Я представляла, как Ника второпях резала лимон. Ей не терпелось узнать от меня новости сегодняшнего дня.

— Ну как там, рассказывай!

— Дай чаю попить.

— Ты пей и рассказывай. — Я чувствовала, что еще немного, и Ника взорвется. Долго играть роль пай-девочки она не привыкла. Не тот характер.

— Организация солидная. Размещается в приличном здании. В центре Москвы, — начала я монотонным голосом. — В мои обязаности входит…

Когда Ника собиралась прервать меня, я тут же повышала голос и начинала вещать с новой порцией энтузиазма. Если говорить попросту, я валяла ваньку. Но мне хотелось хоть немножечко поиздеваться над Никой. Сбить с нее спесь. Наконец Ника не выдержала.

— Что ты мне тут соловьем разливаешься. Я все поняла. Сколько платить-то будут?

Я напустила на себя многозначительный вид и сделала эффектную паузу.

— Ну… не очень много. Четыреста пятьдесят долларов. Это на первых порах. А там будет видно.

У Ники отвисла челюсть.

— Вот это да! — присвистнула она. — Здорово!

— Ничего, — согласилась я. — Действительно, неплохо.

Ника подозрительно скосила глаза в мою сторону. В моем голосе она справедливо учуяла некую издевку.

— А ты не заливаешь?

— Какой смысл? — ответила я вопросом на вопрос.

Ника замолчала. Она не знала, как приступить к следующей части своего разговора. Я все это прекрасно понимала, и мне было порядком смешно.

— Я сейчас немножко на мели, — скороговоркой пробормотала она.

«Когда ты была не на мели?» — подумала я.

— Но скоро наклевывается неплохая работенка. Эту песню мы все слышали уже много раз. Время от времени у Ники наклевывались работенки, которые в конце концов оказывались не чем иным, как полным блефом. Каким-то образом она крутилась и доставала деньги. Но скорее всего, случайные кавалеры подкидывали ей на «кайф». А она расплачивалась с ними всем известным древнейшим способом.

— …Я тогда тебе отдам.

— Что отдашь?

— Деньги.

— Ник, ты чего? Я еще никакой зарплаты в глаза не видела. Может быть, завтра меня погонят с треском, а ты уже… планы строишь.

— Я говорю вообще. В перспективе, — спохватилась Ника.

— Посмотрим, — уклончиво ответила я. — Какой смысл делить шкуру неубитого медведя?

— Как называется организация?

— «Ал рот». Ника нахмурилась.

— Знакомое название. — Ника поднялась с дивана, направилась к журнальному столику и раскрыла журнал «Ритмы жизни». — Эта фирма? Смотри. Репортаж о будущем юбилее. Реклама.

— Она самая. Ты журнал, что ли, читала?

— Перелистывала. Значит, ты теперь там работаешь?

— Да.

Вечером Ника, как всегда, смоталась по своим делам. А я осталась одна. Закрывая дверь в свою комнату, я попросила, чтобы меня не беспокоили. Мать посмотрела на меня, поджав губы. Она еще не решила, как теперь со мной обращаться: то ли как обычно, словно с недомерком, то ли с уважением, ведь я теперь «трудящийся элемент». Папашка же на мой первый рабочий день никак не отреагировал. Он буркнул из-за ширмы: «Добрый вечер!» — и больше не подавал никаких признаков жизни. Впрочем, мне это было на руку. Не хватало еще его приставаний и расспросов. У меня совсем не было настроения с ним общаться. Мне хотелось побыть в одиночестве и расслабиться.

Я выключила свет в комнате и села на диван, поджав ноги. Чай уже остыл. Золотистый кружок лимона одиноко плавал в темно-коричневой жидкости. Я сделала несколько глотков и поставила чай обратно на журнальный столик. Я понимала, что у меня начинается новая жизнь. И мне захотелось подойти к зеркалу и посмотреть на себя. Мне почему-то казалось, что со мной за один день произошли какие-то перемены.

Я встала и, подойдя к зеркалу, тщательно начала всматриваться в него. Нет, все осталось по-прежнему. Мое отражение было таким же, как и вчера.

Я направилась к письменному столу и выдвинула третий ящик. Стол у нас с Никой был один на двоих. И ящики стола были четко поделены. Первый — Никин, второй — общий. А третий — мой. Года два назад я стала собирать различные статьи и заметки о зеркалах. Такое у меня появилось хобби. Кто собирал марки, кто картины, а я — информацию о зеркалах. По крайней мере, это было оргинально. Правда, о своем увлечении я никому не рассказывала. Однако у меня всегда было подозрение, что Ника активно сует свой нос в мой ящик. Но с этим я уже ничего не могла поделать. Не пойман — не вор. Папашка, по-моему, тоже грешил излишним любопытством. Держать все под контролем, поучать — его родная стихия.

Я взяла из ящика темно-бордовую папку. Раскрыла ее. В ней хранилось немало любопытного. Включила ночник, висевший над диваном. И мягкий желтый свет лег на страницы. В основном это были статьи, вырезанные из различных газет и журналов. Я принялась перебирать и перечитывать их.

Издавна зеркала считались проводниками в другой мир. Если всматриваться в зеркало ночью, то собственное отражение начинает казаться волшебным. Оно как бы оживает, обретает душу.

Я задумалась. Я всегда чувствовала с зеркалом непонятную связь. Я любила всматриваться в свое отражение поздно вечером или ночью, когда все уже спали. Передо мной проносились странные образы и видения. Я силилась задержать их в своей памяти, разгадать смысл. Но все было тщетно.

Иногда видения настолько реальны, что не каждый может выдержать их. Тогда лучше не испытывать судьбу и не играть с зеркалами. Иначе — быть беде. Оставьте ваше зеркало на время в покое…

Я снова подошла к зеркалу. Иногда оттуда на меня надвигался настоящий Хаос. Я не знала его названия, примет, очертаний. То была Тьма, внезапно окутывавшая меня, как облако. И тогда меня охватывал дикий беспричинный страх. Настоящий Ужас. Я ждала видение, которое уже неоднократно возникало передо мной в зеркале. Но там не было ничего. Только Тьма. Тогда я командовала себе, словно повторяя слова из пособия по дыхательной гимнастике: дыши глубоко, размеренно… Но страх не проходил… Постепенно в глубине зеркала возникло легкое колыханье. Как волны. Вода… Я понимала, что Тьма оборачивалась Океаном, затоплявшим все вокруг. Мне казалось, что вода подступает все выше и выше к моему горлу. И я сейчас утону, захлебнусь в этой безмолвной воде. И никто даже не услышит моего крика. Когда я пристально всматривалась в темную воду, в ней возникали очертания каких-то белых предметов. Слабые бледные контуры. Как будто бы Невидимый Создатель чертил исписанным мелом на черной грифельной доске. Эти очертания были похожи на легкие облачка. Потом облачка становились все более четкими, яркими. Теперь они напоминали большеголовых рыб… И в этом месте все неожиданно обрывалось. А я стояла с бьющимся сердцем, прижимая руку к горлу, словно задыхаясь…

И в этот раз все было именно так. Я стояла и никак не могла прийти в себя. Пока чей-то резкий женский крик на улице не вывел меня из этого столбняка.

Глава 3

Постепенно я втянулась в работу, и она стала мне даже нравиться. Я была при деле, получала зарплату. А потом случилось и вовсе нечто непредвиденное: я влюбилась. В Вячеслава Александровича.

Нет, нет, в моей любви не было ничего от пошлых намеков, как секретарша соблазняет собственного шефа. Я была далека от этого. Он тоже. Просто каждый раз, когда я встречалась с ним глазами, то поражалась тоске, которая светилась в них. Когда я замещала Ольгу, Викентьев останавливался около моего стола, спрашивал о звонках, письмах. Я отвечала ему. Иногда разговор выходил за официальные рамки. Так, например, однажды глава «Алрота» сказал, что страдает от жары. И даже кондиционеры не всегда помогают. Я подхватила тему, сказав, что в жару я хожу совсем размягченная и плохо соображаю, но тут же осеклась и замолчала. Подумала: вот дура, рассказываю работодателю, что я — работник никудышный. Чуть солнышко посильнее» припечет, и меня уже можно на свалку выкидывать. Мне показалось, что Вячеслав Александрович заметил мою оплошность. По его губам скользнула легкая ироничная улыбка. Я для него была сопливой незрелой девчонкой, не умеющей контролировать свои чувства и эмоции. Он ушел в кабинет. А я чувствовала себя опозоренной. Ляпаю черт знает что, недовольно подумала я про себя. Надо будет купить какую-нибудь книжку по психологии делового общения. Подковаться в этом вопросе, чтобы в следующий раз не попасть впросак. И знать: в каких границах и рамках строить свои взаимоотношения с начальником. Чего можно говорить, а чего — нельзя. Тем более что книг сейчас по этой тематике — завались. Покупай и штудируй.

Все тщательно взвесив и продумав, я поняла, что у меня нет другого пути разузнать о Вячеславе Александровиче и его семье, как втереться в доверие к Ольге и аккуратно расспросить ее об этом. Хотя я прекрасно отдавала себе отчет, что моя задача — не из легких. Ольга была еще та штучка, тертый калач, и голыми руками ее не возьмешь. Здесь требовалась поистине виртуозно-ювелирная работа. Нужен какой-то особый случай, который растопил бы лед недоверия и расположил Ольгу ко мне. А так я была для нее полным ничтожеством и нулем без палочки. Я ломала себе голову и так и эдак, на какой козе подъехать к Ольге, и вдруг случайно услышала разговор сотрудников в коридоре:

— У Оли мать в плохом состоянии, бедняжка, говорят, ей осталось совсем немного. Такая болезнь тяжелая…

Я вспомнила, что в последние дни Ольга ходит вся в себе: злая, сосредоточенная. Вот он, случай, стрельнуло в голове. Лови момент, Аврора. А то потом будет поздно.

Я решила купить большую коробку шоколадных конфет, печенье, организовать чай и пригласить Ольгу. Так я и сделала. Ольга от приглашения не отказалась. Она пришла ко мне в комнату и села на диванчик. Невооруженным взглядом было видно, что она страшно устала.

— Вот, Ольга Алексеевна, — суетилась я. — Вот чай, вот конфеты, а может быть, вы любите печенье с клубничной начинкой…

Я старалась играть недалекую услужливую деваху, которая прекрасно понимает своим куцым умишком, от кого здесь зависит ее благополучие и карьера. К моему чинопочитанию Ольга отнеслась благосклонно.

— Отдохну немного. Пока обеденный перерыв. — Ольга сняла туфли и вытянула ноги. — Устала. Чай. И покрепче. Шоколад я не люблю. От него моментально прыщи вскакивают. Как у юнца в период полового созревания.

Она взяла из вазочки печенье и надкусила его. В электрочайнике забулькала вода.

— Чай готов, — подала я ей чашку чая.

— Спасибо. Садись сама. Попей. Тебе опять меня сегодня заменить придется. Я ухожу часика через Два.

И тут я решилась:

— Как мама себя чувствует?

— Кто сказал? — строго спросила Ольга.

— Случайно разговор услышала в коридоре. Ольга вздохнула.

— Плохо.

— Но, может быть, есть надежда? — И я замолчала.

— Надежды нет никакой. Это только вопрос времени. Здесь деньги нужны. И большие. Постоянные финансовые вливания. Я не знаю, что делать дальше.

— А что там?

Ольга махнула рукой и не стала ничего говорить.

— Боюсь, что скоро все кончится. — И голос ее дрогнул.

Неожиданно она поставила чашку на стол, раскрыла сумку и достала оттуда книгу.

— Лесков. «Тупейный художник». — И она провела рукой по обложке, как бы погладив ее. — Давно она просила меня ее купить. Лежит и читает целыми днями. А ей глаза напрягать нельзя. И так зрение падает. Я ругаю ее за это, но бесполезно. Поставь книгу в шкаф. Отдам чуть позже. Пусть пока несколько дней глаза отдохнут.

Я взяла книгу и поставила в шкаф. Какое-то время мы молча пили чай. Ольга сидела с отсутствующим видом. Наконец я решилась осторожно перевести разговор на шефа.

— Что-то в последнее время Вячеслав Александрович часто отсутствует на работе. Дела?

— Да, дела… — Ольга замолчала и посмотрела на меня. В ее взгляде читалось раздумье. — Все равно ты узнаешь это от других, так уж лучше от меня. Кажется, ты не подлюга и не выслуженка.

Я изобразила саму невинность: да, не подлюга, да, не выслуженка, светилось в моих глазах. Я девушка честная и порядочная. Наверное, я сыграла неплохо, потому что Ольга снизошла до меня и посвятила в закулисные тайны империи.

— У Вячеслава Александровича жена тяжело больна. Тоже паралич. В некотором роде мы с ним коллеги по несчастью. У него — жена, у меня — мать.

— Какая жалость!

— Да… жалость. Слегла от огорчения.

— Какого?

— Ее племянница окрутила Вячеслава Александровича.

— Ну и… стерва! — вырвалось у меня.

— Еще какая! — с чувством подтвердила Ольга. — Видела бы ты ее. Выхоленная сучка. Подтяжки, утяжки, фитнес, шейпинг… Стерва рыжая! Может быть, теперь она наконец-то успокоится. Подцепила богатого мужика. Что ей еще надо!

— А ты… вы, — поправилась я, — ее видели?

— Видела. Она несколько раз приходила сюда. — При этом Ольга невольно передернула плечами. Если уж Ольга так среагировала на нее, Ольга, которой палец в рот не клади, то можно себе представить, что это за штучка! Штучка с железными коготками! — Прет в жизни, как танк! Жена еще не умерла, а она спешит ее место занять!

— Но как он мог!

— Мог! Мог! — твердо сказала Ольга. — Ты еще мужиков не знаешь. Молода! Они все такие, — продолжала Ольга. — Не могут устоять перед красивой бабой, которая сама плывет им в руки. А если она еще и стерва первостатейная, все, успех ей обеспечен. Вот он и мечется сейчас меж двух огней. И с Алиной спит, и о жене заботится.

— А как на это дочь реагирует? Я слышала, у него дочь взрослая.

Анжелка-то? Оторва девка. Бесится, естественно. Они с Алиной стоят друг друга. Кругом проблемы у мужика. Да и обстановка внутри фирмы сложная… — Внезапно Ольга замолчала. По ее лицу пробежала тень. Она поняла, что сболтнула лишнего. Ольга подняла голову и посмотрела на часы, висевшие на стене. — Все, перерыв кончился. Пора за работу. — Ольга встала с дивана, посмотрела на меня долгим взглядом и сказала: — Забудь о том, что я тебе сейчас рассказала. — В дверях она обернулась и добавила: — Для твоего же блага.

Под конец рабочего дня я полностью сникла. В голове у меня вертелись мысли, весьма далекие от работы. Я изо всех сил старалась сосредоточиться на бумагах, которые мне надо было перепечатать, но у меня это плохо получалось. Я размышляла над тем, что услышала: у Вячеслава Александровича сложная житейская ситуация. Больная жена, стерва-любовница. Безбашенная доченька. Да и в бизнесе не все гладко… Неожиданно я почувствовала, что нахожусь в комнате не одна.

Я подняла голову. Напротив меня стоял Руслан. Молодой, наглый, он смотрел на меня в упор. Я расстерялась. Я не знала, какие отношения связывают его с Викентьевым. Кто он? Его знакомый? Партнер по бизнесу? Приятель его дочери?

— Добрый вечер! — сказал Руслан, слегка прищурившись.

— Добрый вечер! — неуверенно откликнулась я.

— А Ольга где?

— Она уже ушла.

— Ясно. Ты одна?

Ей-богу, что за напасть: все мне тыкают, как будто сами — боги с Олимпа.

— В смысле? — В моем голосе прозвенел металл. Я уже вполне справилась с собой и решила показать этому красавчику, что я — не предмет мебели и не тряпка, о которую можно вытирать ноги.

— В смысле, что Вячеслав Александрович на месте или нет? — насмешливо сказал Руслан.

— Вячеслава Александровича нет.

— А когда он будет?

— Не знаю.

— Он для меня бумаги не оставлял?

— Не в курсе.

— Что за секретарша такая! Ничего не знает. Для украшения, что ли?

Я одарила наглеца таким взглядом, что будь он чуть менее стойким или наглым, то превратился бы в соляной столб, как жена Лота. Но хамства этому субъекту было не занимать. Он лишь широко улыбнулся и что-то хотел сказать, как а приемную широким размашистым шагом вошел Викентьев. Я встала.

— Ольги нет? — обратился ко мне шеф «Алрота».

— Нет. Ей понадобилось уйти по семейным обстоятельствам.

— Бумаги готовы?

— Да. — И я протянула ему папку с бумагами.

— Хорошо. Руслан, пойдем.

Когда Руслан закрывал дверь кабинета, он посмотрел на меня, а я — на него. Мне очень хотелось скорчить ему презрительную гримаску, но я удержалась.

А потом случился кошмар, который все перевернул вверх дном. Когда все уже было позади, я пыталась восстановить хронику событий, но это было нелегким делом. Потому что в голове все путалось и одно событие накладывалось на другое.

Солнечное летнее утро не предвещало никаких серьезных потрясений. Я встала рано — в семь утра. Ника еще дрыхла в своей кровати без задних ног. Вчера она завалилась домой в третьем часу ночи. Я слышала, как она пришла, подняла голову с подушки и посмотрела на нее. На мой невинный вопрос, где была, Ника огрызнулась. Встревать в словесную перепалку мне не хотелось, я устала, а завтра начинался новый рабочий день. Я только подумала, что Ника скоро слетит с катушек. А повлиять на нее никто не может.

За завтраком мне «повезло». Я имела счастье лицезреть физиономию папашки. Очевидно, ему стало скучно, и он решил с утра подпортить мне настроение. Он приполз в кухню, впиявился в меня взглядом и сел напротив.

— Убегаешь?

— Не убегаю, — откликнулась я. Мой рот был набит бутербродом с колбасой. — А ухожу на работу. Я, между прочим, теперь трудовой элемент, — с неким злорадством добавила я, намекая на папашку, у которого не было постоянной работы, отчего он жутко комплексовал.

— Что ты имеешь в виду? — Взгляд, брошенный из-под очков, не сулил мне ничего хорошего.

— Ничего. Просто так говорю. Работаю, тружусь. Стою на пути истинном. Вы же с маменькой все время упрекали меня за безделье. Вот я и при деле.

— Да… Такие деньги платят не про что! Специальности никакой. А вот другим так не повезло. Специалистам высокой квалификации.

— Не повезло, — соглашаюсь я. — Может быть, специалистам высокой квалификации следует подумать о смене профессии. Обратить внимание на что-то более востребованное на рынке труда? Например, на торговлю. Торговля никогда не умрет.

Папашка налился кровью.

— Ты обо мне?

— Я вообще рассуждаю. Не надо сразу стрелку переводить на себя. — И я лучезарно улыбнулась ему. — Ты лучше за Никой присмотри. Она поздно приходит, бывает неизвестно где.

— Я знаю, за кем мне смотреть! — заорал папашка. — Ты меня не учи. Соплива еще!

Я хладнокровно доела бутерброд и допила кофе.

— Все! Я пошла. Счастливо оставаться! — И выпорхнула из кухни, посмеиваясь про себя. Я надела новый ярко-розовый костюм, купленный два дня назад, когда мне выплатили аванс, повертелась перед зеркалом и осталась довольна собой. Костюм был отпад, я в нем — тоже.

Когда я вошла в приемную, то сразу поняла: что-то стряслось. Ольги на рабочем месте не было. А ведь она приходила на работу одной из первых. Около стола стояла стайка сотрудников, которые при виде меня расступились.

— Доброе утро! — Я переводила взгляд с одного на другого. Кроме Ирины Николаевны, кадровички, все были мне незнакомы. — Что-то случилось?

— Да. — Кадровичка с бульдожьей челюстью поджала губы. — Ольга умерла.

— Как умерла? — расстерянно переспросила я. — Почему?

— Ее сбила машина. Поздно вечером. Она переходила дорогу и…

— Не могу поверить! — вырвалось у меня.

— Нам тоже трудно себе это представить. Сейчас придет милиция. Они уже опрашивают охрану.

— Понятно. — Я невольно опустилась на Ольгино место.

Посмотрев на меня сверху вниз, Ирина Николаевна сказала:

— Ты будешь вместо Ольги. Пока мы не найдем достойную замену, — подчеркнула она. — Ольга была хорошим секретарем. С опытом работы. Вячеслав Александрович уже в курсе дела. Я подготовлю приказ о твоем назначении на Ольгино место. Он подпишет.

— Хорошо, — сказала я.

— Приступай к новым обязанностям, — сухо кивнула мне головой кадровичка.

Не успела я начать рабочий день, как в приёмную пришла милиция и попросила всех освободить помещение. Я почувствовала невольную дрожь в коленках.

— Вы работали с Ольгой Алексеевной? — обратился ко мне следователь постарше. Он был плотного телосложения, темноволос и высок. Над полными губами топорщились аккуратные усики.

— Нет… я работаю тут недавно. — Я встала из-за стола и оперлась руками на черную папку.

У следователя зазвонил мобильник. Он кратко поговорил, а затем обратился к своему напарнику, светловолосому молодому человеку:

— Вызывают на работу. Поезжай вместо меня. Объясни обстановку.

Тот кивнул и вышел из приемной.

— Сядьте. — повернулся ко мне Следователь. — Майор Губарев Владимир Анатольевич, следователь, я веду это дело. Ваше имя, фамилия, должность.

Я набрала воздуху полную грудь и отчеканила:

— Сеульская Аврора Михайловна. Должность… — Здесь я запнулась. Какая же у меня должность? Когда мне показывали прежний приказ о приеме на работу, там было, кажется, «сотрудник отдела управления». — Не помню, — упавшим голосом заключила я. — Недавно работаю.

— Вы успокойтесь. Не нервничайте.

— Спасибо. — Я действительно изрядно разнервничалась.

— Как давно вы работаете?

— Три недели.

— Вы хорошо знали убитую?

— Убитую? — ахнула я.

— У нас есть основания подозревать, что наезд был организован специально. Машина сбила Ольгу Бурунову преднамеренно.

— А… — Я сидела, как в столбняке, и не могла сказать ни слова.

— Как хорошо вы знали убитую? — повторил свой вопрос майор.

— Нет, не очень. Она была… — Я замолчала.

— Говорите все как есть.

— Первое время она… ну не воспринимала меня. Совсем. Я была для нее… — Тут я снова замолчала. Признаваться в том, что я была для Ольги пустым местом, не хотелось. Но деваться было некуда. — Никем. Просто девочкой с улицы.

— Так.

— А потом… она подобрела. Стала нормальной.

— С чем это связано?

— Я старалась помочь ей. Подменять, когда надо. Дело в том, что у Ольги тяжело болела мать.

— Я знаю, — кратко сказал майор. И здесь я увидела, что у него жутко усталые глаза. Как у соседского спаниеля Арика, с которым я иногда гуляла в детстве. — Она вам рассказывала о себе?

— Нет.

— Так не бывает. Человек не может двадцать четыре часа быть застегнутым на все пуговицы. Время от времени он расслабляется и начинает рассказывать о себе, своей семье, увлечениях.

Теоретически это было так. Но как ему объяснить, что Ольга была другая. Что она никогда не расслаблялась, а была, как сжатая пружина. Ольга всегда оставалась самой собой: четкой, подтянутой, собранной.

— Ольга была не такой, как все.

Майор поднял брови и заинтересованно посмотрел на меня.

— Понимаете, Ольга не была мягкой женщиной. Она была собранной, хладнокровной. И никогда не теряла головы. Правда, я знала ее совсем немного. Но наши беседы не выходили за рамки официальных контактов. Только один раз мы вместе попили чай и нормально поговорили.

— И о чем вы беседовали?

Она сказала, что матери становится все хуже и хуже и она не знает, что делать дальше. — Сплетничать о семейных проблемах шефа я не собиралась. Что-то еще неясно мелькнуло в моей голове. Но что? Я мучительно потерла лоб.

— Вы что-то вспомнили?

— Заболела голова, — соврала я. Эту вещь мне надо было попытаться вспомнить самой. В другой обстановке. Не спеша. Может быть, она имела значение, а может быть, и нет. И это тоже я должна была решить сама. Без подсказок со стороны.

— Негусто, — подытожил майор. И разочарованно посмотрел на меня.

В ответ я лишь слегка пожала плечами, как бы говоря: рада сказать больше, но не могу. Мелка копилочка.

— А о своей личной жизни Ольга не говорила?

— Что? — Я чуть не поперхнулась, представив, что Ольга будет откровенничать со мной на эту тему. Это была бы уже не Ольга, а хорошенькая куколка Барби, изо рта которой сыпятся откровения на тему: я и мой парень Кен. — Нет. Мне кажется, что у нее никого не было, — не зная почему, выпалила я.

— Это ваши догадки или они на чем-то базируются?

— Догадки.

— Жаль! Еще один вопрос. Ни для кого не секрет, что секретарши обычно совмещают свою профессию с секс-услугами. Между Ольгой Буруновой и Викентьевым были отношения подобного рода?

— Нет.

— Вы уверены в этом?

— Да.

— Почему?

В самом деле — почему? Но как объяснить майору свои женские ощущения? Когда люди спят вместе, в их глазах, интонациях всегда проскальзывает нечто, какая-то сексуальная искорка, интерес друг к другу. Между Ольгой и Викентьевым не было ничего похожего. Но как сказать об этом Губареву?

— Я бы заметила это.

— Женская наблюдательность? — усмехнулся майор.

— Наверное.

— А говорила ли Бурунова что-нибудь о Викентьеве? О его жизни, врагах, проблемах?

— Я уже говорила, что общалась она со мной в основном на профессиональные темы.

— Если что-то вспомните, позвоните. — И майор протянул мне свою визитку.

— Хорошо.

— Жду звонка. — Потом майор остановился напротив меня.

— Где ее ящик? Личное место?

— Вот. — Указала я рукой на стол, за которым сидела.

Майор раскрыл большой черный пакет и аккуратно сложил туда содержимое трех ящиков: Ольгины бумаги, темно-синюю пудреницу, какую-то мелочь, вроде одноразовых носовых платков, пару записных книжек. И тогда я окончательно поверила в то, что Ольга уже никогда не вернется.

Ночь я спала плохо. Мне снилась убитая Ольга. При этом она сидела за своим рабочим местом и набирала текст на компьютере. Я видела ее со спины. Ее прямая спина всегда вызывала во мне смутное восхищение. Сразу было видно, что человек — не мямля и не размазня. Прямая спина, разворот плеч. Ольга сидела и печатала, а я входила в приемную и с глупым возгласом бросалась к ней:

— Оля! Ты вернулась? С тобой все в порядке? — Она поворачивалась ко мне и смотрела своим обычным взглядом: полупрезрительным, полувысокомерным.

— Естественно! И тут я видела, что у нее на шее — кровавый шрам, который у меня на глазах становится все шире и шире… И наконец ее голова отделяется от туловища и свободно парит в воздухе. И я кричу, кричу…

— Аврора! — Надо мной склонилась Ника. Она трясла меня за плечо. — Да проснись же! Сейчас соседи прибегут.

— А? Что? — спросонок пробормотала я.

— Чего ты орешь как резаная? Приснилось что?

— Приснилось…

— Полоумная! Засыпай и больше не ори!

— Попробую!

— Да уж постарайся, сделай милость. — В голосе Ники звучит насмешка.

— Да пошла ты! — разозлилась я. — Человеку плохо, а ты тут подкалываешь.

Но Ника ничего не ответила. Она в последнее время стала вообще какая-то странная. То ли крыша окончательно съехала, то ли влюбилась. А впрочем, это почти одно и то же.

На другое утро я старалась изо всех сил сконцентрироваться на работе. Но думала об Ольге, о том, кто ее убил. Зачем?

Меня спасало только то, что работы было немного. Иначе я наделала бы кучу ошибок. Видно, летом у всех наступает мертвый сезон. И наша контора не была исключением.

В обеденный перерыв я встала и пошла в соседнюю комнату, которая еще недавно была моей. А сейчас я узурпировала Ольгино место. Заняла пустующий трон. Но где-то нет-нет да и мелькала спасительная мыслишка, что это все кошмарный бред и Ольга скоро вернется. Не то чтобы я к ней как-то особенно привязалась. Нет. Стервой она была порядочной. И в начале моей работы попила из меня немало крови. Просто смерть по молодости лет казалась мне неким вопиющим абсурдом. Мне хотелось восстановить нормальное течение жизни. Привычное: Ольга на своем месте, я — на своем.

В комнате я села на диван и вытянула ноги. Вспомнилось, как еще недавно мы с Ольгой чаевничали. На какое-то время она расслабилась и сняла свою маску железной деловой женщины. И я увидела другую Ольгу. Увидела растерянность в ее глазах и услышала дрогнувший голос, когда она говорила о своей матери…

Мне захотелось выпить чашку чая. Я поставила чайник и вспомнила, что в шкафу лежат печенье и конфеты. Когда я распахнула дверцы шкафа, то на меня свалилась толстая книга и больно ударила по правой руке. Я подняла книгу, упавшую на пол, и повертела ее в руках. Лесков. «Тупейный художник». «Это же книга, которую Ольга купила матери, но не успела отдать».

Я положила книгу обратно на полку, но потом подумала, что, наверное, надо отнести ее адресату. Бедной матери будет приятно получить последнюю весточку от дочери, которая была так чутка и внимательна к ее просьбам. Я обернула книгу в газету и положила к себе в сумку. И это явилось причиной самых невероятных событий, последовавших за моим невинным поступком.

Если бы я была умудренным жизнью человеком, то никогда бы не пошла передавать больной женщине последний привет от дочери. Я бы знала, что это вызовет новый приступ слез, рыданий и причитаний. Но я была так глупа и непонятно на что рассчитывала. На то, что бедная женщина обрадуется моему приходу?

Адрес я взяла у нашей кадровички. Она испытующе смотрела на меня, как на шпиона, пойманного доблестными советскими разведчиками, и спросила: зачем мне это надо?

— Отнести книгу Ольгиной матери.

— Какую книгу?

Для пущей убедительности я повертела книгой почти перед самым носом Ирины Николаевны. Она чуть отпрянула назад, как лошадь, ткнувшаяся мордой в забор. Я едва не прыснула.

— Зачем? Человека уже не вернешь…

— Но матери будет приятно получить эту книгу. Весточку от дочери.

— Хорошо. Записывай адрес.

Я записала и повернулась спиной.

— С работой справляешься? Я уже дала объявление о вакантном месте секретаря. Все-таки опыта у тебя маловато. А у нас солидная организация.

Я даже не повернулась к ней. Теперь я точно знаю, что означает выражение «удар в спину». Ты не ожидаешь от человека ничего плохого», а он тебе выстреливает вслед. Порядочные люди говорят гадость или неприятную вещь в лицо. А всякие поганки ударяют исподтишка. Я не удостоила ее ответом и даже не сказала «до свидания».

Ехать от работы мне было недалеко. Единственное, что удручало меня, — мой ярко-розовый костюм цвета цветущей фуксии. У человека траур, а я, как свинья, — вся розовая и благополучная. Что делать? Откладывать визит на завтра не хотелось. Я всегда считала, что, если за что-то взялась, доводи дело до конца. Завтра может быть другая ситуация и другой расклад. Короче, завтра — это завтра.

Ольгин дом стоял в глубине двора. Обычная панельная двенадцатиэтажка. Я не знала номера домофона и поэтому минут десять потопталась около входной двери, пока мимо не прошмыгнул какой-то малец лет восьми. За ним юркнула я. Поднявшись пешком на второй этаж, позвонила в дверь. Мне долго никто не открывал. Как же она откроет дверь, подумала я. Она же лежит… Надо было позвонить предварительно по телефону и предупредить о своем приходе. Кто-то, наверное, ухаживает за ней…

Наконец дверь распахнулась. Передо мной стояла маленькая женщина с лицом, усыпанным конопушками. Светло-рыжие волосы были стянуты сзади в пучок. Во всем ее облике было что-то от курицы-несушки. Маленькие карие глазки недоброжелательно уставились на меня.

— Вам кого?

— Антонину Петровну.

— По какому вопросу?

— Передать книгу, которую купила ей дочь незадолго до смерти.

— Давайте я передам. — Ее рука, как птичья лапка, протянулась ко мне.

Но я тоже не лыком шита, и в определенные минуты на меня накатывает упрямство и дерзость. Сейчас был именно такой момент.

— Я сама передам эту книгу Антонине Петровне.

— Ее нельзя беспокоить. — Женщина уже не скрывала своего раздражения. — Зайдите в другой раз.

— Другого раза не будет.

Женщина собралась было захлопнуть передо мной дверь, но я опередила ее и ввалилась в коридор, чуть не сбив с ног нахалку. На какую-то долю секунды она опешила от моей наглости. И открыла рот.

— Я сейчас вызову милицию.

— Вызывай, — беспечно откликнулась я. — У меня знакомый майор милиции. — Я вспомнила про визитку Губарева и, достав ее из сумки, помахала перед носом этой курицы.

— Кто там, Ксюша? — раздался слабый голос из комнаты. Я поняла, что это Ольгина мать — Антонина Петровна.

— Ольгина коллега, — громко крикнула я.

— Олина? Проходите сюда.

— Не стоит так волноваться, Антонина Петровна, — слащавым голосом запела женщина.

— Ах, Ксюша, оставь. Идите сюда, — раздалось вторичное приглашение.

Я переступила порог комнаты, где жила Антонина Петровна. Комната была просторная, не заставленная мебелью. Около стены у окна стояла кровать, на которой лежала женщина, очень похожая на Ольгу. О чем это я, промелькнуло в голове. Я думаю шиворот-навыворот. Естественно, это Ольга была похожа на свою мать. Правда, черты лица матери были мягче, женственней. Ольга же была сталь и кремень. Получалось, что одну породу отлили в две совершенно разные формы. Глаза у женщины были воспаленными от слез. А около рта залегли горькие складки.

— Вы работали с Олей? — Женщина попыталась принять полусидячее положение и оперлась двумя руками о кровать. Видно было, что каждое движение дается ей с трудом: на лбу показались капельки пота, лицо мгновенно покрылось бледностью, и мать Ольги в изнеможении откинулась назад.

— Не могу, — извиняюще сказала она.

Я встала, чтобы помочь ей, но меня опередили.

— Сейчас, сейчас, Антонина Петровна, — пропела женщина, мгновенно оказавшаяся тут как тут. — Вам нельзя волноваться и напрягаться. Я вам помогу. — Она подхватила больную под мышки и посадила на кровати, подложив под спину две большие подушки. — Так вам удобно?

— Да, все в порядке, спасибо, Ксюша! Женщина встала около кровати, воинственно скрестив руки на груди. Она вела себя как полководец, который с трудом отвоевал позиции и ни за что не хочет сдавать их неприятелю. То, что она рассматривала меня как подозрительную и враждебную личность, было написано у нее на лице. Причем так явно, что мне стало даже смешно.

Антонина Петровна посмотрела на меня, потом на взъерошенную курицу и тихо сказала:

— Ксюша, на сегодня все. Спасибо тебе. Я поговорю с этой молодой девушкой наедине. Как вас зовут?

— Аврора.

— Я побеседую с Авророй.

— Через час я зайду к вам проверить, все ли в порядке. — В голосе женщины прозвучали угрожающие нотки. Очевидно, она чувствовала себя полновластной хозяйкой над больной парализованной женщиной.

— Хорошо.

Когда мы остались одни, я достала из сумки книгу и молча протянула ее Антонине Петровне. Она прижала книгу к груди и залилась слезами. Мне стало неловко, и я заерзала на стуле. Я вдруг с ужасом ощутила, что совершенно не знаю, о чем говорить. Банальные слова утешения — глупо, рассказывать о том, какой Ольга была замечательной, — бестактно. Да и не соответствовало истине. Я ведь знала ее совсем немного. Так что получалась ложь в квадрате. Но неожиданно Антонина Петровна сама пришла мне на помощь:

— Вы сказали, что работали с Олей? Она мне рассказывала о вас.

Вот те и на! Интересно, что же рассказывала обо мне Ольга? Что я — мямля и рохля, неожиданно свалившаяся ей на голову?

— Она говорила мне, что вы очень робеете; но быстро освоились с работой. Способная, так она говорила о вас.

Надо же! Ольга, суровая Ольга, выдала мне такую лестную характеристику! С чего бы это? На работе она не проявляла ко мне никаких нежных чувств! Или она носила двойную маску: на работе была одной, а дома — другой?

— Я хорошо относилась к Ольге. Она была моей наставницей, — промямлила я.

Наверное, в первое время вам доставалось от нее? — неожиданно задала вопрос Антонина Петровна.

Я не знала, что ответить.

— Да нет, все было нормально.

— Характер у моей девочки был волевой, решительный. — Глаза Ольгиной матери увлажнились.

— Не надо, — тихо сказала я. — Не надо, прошу вас.

— Да-да, конечно. — Антонина Петровна вынула платок из-под подушки и протерла глаза. — Извините.

— Нам всем тяжело. На работе ее ценили. Антонина Петровна смотрела куда-то мимо меня.

— Если бы знать, если бы знать, — с расстановкой произнесла она и покачала головой.

— Вы о чем?

Антонина Петровна посмотрела на меня, но ничего не сказала. И вдруг она начала задыхаться. Глаза закатились, рот широко раскрылся. Словно ей не хватало воздуха.

Я страшно перепугалась.

— Антонина Петровна, Антонина Петровна… — Я вскочила со стула и в растерянности склонилась над ней. — Что делать? Может, вам нужно какое-нибудь лекарство?

— Да. В соседней комнате. Капли. На столике в углу. Здесь уже лекарства не помещаются. — И она с горькой улыбкой обвела рукой небольшой стол, придвинутый к кровати. На нем стопкой лежали упаковки таблеток и теснились всевозможные пузырьки.

Я кинулась в соседнюю комнату. Я поняла, что это была комната Ольги, как только переступила порог. Интерьер жилища вполне отражал Ольгин характер: решительный и непреклонный, без сантиментов и слюнявости. Комната была оформлена в стиле хай-тек: много металла, во всем строгая геометрия. Все рационально и продуманно.

Я кинулась к столику в углу. На нем стояла коробка с лекарствами, и я лихорадочно стала перебирать их. Но нужное лекарство не находилось. И тут я наткнулась на белый конверт. Я решила, что там лежат медицинские рецепты, и открыла его. Но там было другое. Фотография. Три женщины, сидящие в креслах. Ольга. Другая девушка. И полная брюнетка лет сорока с крупными круглыми глазами. Фотография была цветной, но нечеткой, как будто снимал любитель. Судя по всему, снимок был сделан несколько лет назад. Я смотрела на Ольгу и не узнавала ее. Это была она и не она. Во-первых, волосы были длинными, а не короткими. Во-вторых, черты лица были нежней, мягче… И что меня поразило больше всего, Ольга улыбалась. Суровая неприступная Ольга улыбалась. Это было так неожиданно, словно знаменитый египетский сфинкс вдруг заговорил человеческим голосом или луна стала светить одновременно с солнцем. Я смотрела на фотографию как завороженная, забыв обо всем. И тут меня позвала Антонина Петровна:

— Аврора! Вы нашли лекарство?

— Сейчас, сейчас, — солгала я. — Одну минутку. Я собиралась положить конверт на место, но здесь, неожиданно даже для меня самой, рука дернулась, и я спрятала этот конверт за пояс брюк. Кто водил моей рукой в этот момент? Провидение? Судьба? Нечто мохнатенькое с рожками? Я до сих пор не могу дать ответа на этот вопрос.

Наконец я нашла нужное лекарство и принесла его Антонине Петровне. Она приняла его и запила водой.

— Слабею, — призналась она. — Я так переживала, что становлюсь все большей и большей обузой для Ольги. Она молодая, ей надо было свою жизнь устраивать. А тут я со своими болячками…

Внезапно я почувствовала невероятную жалость и к Антонине Петровне, и к убитой Ольге, и к самой себе, живущей в тесном курятнике с полоумным палаткой, шалавной сестренкой и равнодушной матерью. Если только хорошенько вдуматься, как же большинство людей несчастны! И как они счастливы, что не задумываются об этом.

— Аврора! — окликнула меня Антонина Петровна. — Что с вами?

— Да так… разные глупости в голову лезут.

— Приходите ко мне. Хотя бы иногда. Мне тогда будет не так одиноко.

— Хорошо. — Я поднялась со стула. — Я приду. Я обязательно приду к вам.

— Можно без звонка.

— До свидания.

— Дверь захлопните посильнее. Это нетрудно. Так я и сделала.

Дома меня ждал «веселенький приемчик». Мать обозвала «бездельницей», отец — «беспутной девкой». Ники не было. А к отсутствующим претензии не предъявляются. Логично и понятно. В таком случае мне надо ночевать на вокзале и как можно реже бывать дома. Но я лукавила. Ника была любимицей родителей, и, если бы она даже торчала все время дома, ее бы никто не тронул. Это я — вечный козел, точнее, козлиха отпущения.

Пройдя в свою комнату, я расположилась на диване и собиралась внимательно рассмотреть фотографию, но тут послышался голос матери:

— Ужинать будешь?

— Нет. Я поела.

— Где?

— На улице. — И это была чистая правда. Я купила чипсы с беконом и бутылку кока-колы. И умяла все это в какой-то подворотне.

Мать никак не отреагировала на мои слова, и я поняла, что она отстала от меня. На время.

Я достала фотографию из конверта. Зачем Ольга хранила ее в коробке с лекарствами? А не в альбоме или другом более подходящем месте? Рациональная, расчетливая Ольга, у которой все в жизни было разложено по полочкам, взвешено и обмерено, ничего не делала просто так. Я чувствовала себя заинтригованной. Но на ум ничего не приходило. Мозги жидковаты, решила я. Не для тебя, девочка, эта задачка. Сиди второгодницей в первом классе и не рыпайся.

Я перевернула фотографию. Там карандашом было написано: «Мы у Маргариты Грох». И все. Кто такая Маргарита Грох? И что связывало ее с Ольгой и другой девушкой?

Я вгляделась в изображение второй девушки. Длинные каштановые волосы. Ярко накрашенные губы. Немного испуганный вид, который она пыталась скрыть за нарочитой бравадой. Кто эти люди?

Я решила оставить свои шерлокхолмовские потуги и убрала конверт с фотографией в свой ящик письменного стола. И тут я увидела, что журнал «Ритмы жизни» исчез. Раньше он лежал на журнальном столике, но потом я убрала его к себе. Я перерыла весь ящик. Потом другой, третий. Ничего. Не мог же он испариться в воздухе? Куда он, черт побери, делся? Может, его прихватила Ника? С нее все станется. Взять чужую вещь без спроса и разрешения в ее стиле. Еще ходя пешком под стол, она брала мои игрушки и прятала от меня. За что была пару раз побита. Потом родители побили меня.

Я вышла в большую комнату.

— Пап! А пап! — Привычный лунный мячик блеснул из-за ширмы.

— Что надо?

Только так: «Что надо?» Без всяких там нежностей и сантиментов.

— Ты не брал мой журнал?

— Какой журнал?

— «Ритмы жизни».

— Конечно, нет. Как ты можешь задавать такие вопросы родному отцу? Ты думаешь, что я унижусь до того, что буду тайком брать у тебя журналы? Зачем мне это надо?

— Ну… вдруг посмотреть картинки.

— Картинки? — В голосе отца слышится неподдельное презрение и брезгливость, как будто я подсовывала ему пачку открыток самого разнузданного порно. — Какие картинки? Что за картинки?

Я начинаю потихоньку злиться.

— Обычные фотки. В фас, профиль… Шишки бизнеса, звезды кино, эстрады.

— Как ты знаешь, это — не сфера моего интереса.

— Понятно.

Лысина опять вернулась в исходное положение, то есть скрылась за ширмой. А я побрела на кухню. Мать варила суп. И жарила котлеты. Существует мнение, что еда должна готовиться с любовью, иначе она будет невкусной. Наверное, это было правдой. Потому что мать ненавидела готовить и стояла на кухонной вахте исключительно, как она выражалась, из чувства долга. Вся еда была пропитана материнским долгом, как шкафы нафталином. Супы были либо слишком жидкими, либо пересоленными, котлеты пережаренными или полусырыми.

Если была возможность, я старалась перекусывать вне дома. Это было проще и вкусней.

— Есть будешь? — задала привычный вопрос мать. Она стояла у плиты и смахивала со лба волосы свободной рукой. Другая рука переворачивала котлеты. Я села на табуретку в углу и сцепила руки.

— Попью чай. Там остались баранки.

— Я брала их на работу.

— Тогда обойдусь без них. Одним чаем. Завтра куплю шоколадный рулет. И конфеты.

Мать ничего не сказала.

— Ника не звонила? Не говорила, когда придет?

— Ника? Нет. — Каждый раз при упоминании Ники мать настораживалась. — А что?

— Ничего! Просто я хотела спросить у нее: не брала ли она мой журнал.

— Ника не возьмет, — уверенно сказала мать.

Господи, как же они идеализируют свою любимицу. Покрыли сусальным золотом и заливаются умильными слезами при виде этого сверкающего ангелочка. Еще немного, и ей будут петь осанну.

— Не знаю, не знаю, — пробормотала я.

— Придет, и спросишь у нее.

— Конечно. Если бы только знать, когда и во сколько она явится, — поддела я мать.

По ее лицу пробежала судорога. Это был запрещенный прием. Я била мать ниже пояса в отместку за ее уверенность в Никиной непогрешимости.

— Наверное, скоро.

— Я тоже так думаю, — насмешливо сказала я. Пробыв еще пять минут на кухне, я поняла, что больше не могу выдержать ни минуты: влажность и духота здесь были, как в тепличной оранжерее. Я тихо выскользнула за дверь. Никто меня не окликнул. Наверное, мать даже не заметила моего отсутствия. Для родителей я давно была пустым местом. Я не обижалась, я просто констатировала факт.

Ника пришла в два часа ночи. Я спала чутко и поэтому сразу проснулась.

— Привет!

— Здорово! — Ника была навеселе. Хорошо, что не наркота, подумала я.

— Где была?

Ника ничего не ответила.

— Секреты?

Снова молчание. Раньше Ника не была такой. Она охотно трепалась о своих похождениях и даже расписывала их в весьма колоритных красках и подробностях. Я спросила у нее про журнал, но она округлила глаза и презрительно хмыкнула.

— Больно надо, — процедила она сквозь зубы. — Завалялся где-нибудь твой паршивый журнал. Найдется! Куда он денется?

— Мне он нужен сейчас, — возразила я.

— Зачем?

— Нужен.

Ника пожала плечами.

— Ничем не могу помочь. — Ника была в темно-синем платье из атласной ткани. В свете ночника платье переливалось, как павлиний хвост в лучах заходящего солнца. Она снимала колготки и зацепила их ногтем. Послышалось смачное ругательство.

— Хорошо провела время? — Меня разбирало элементарное любопытство.

— Нормально, — буркнула Ника.

— Откуда это платье?

— От верблюда.

— Богатый поклонник?

— Угу.

— И кто?

— Хватит! Отлепись!

— Ты что, не в настроении?

— В настроении. Но ты как репей. Чего цепляешься?

— Я не цепляюсь. Мне просто… интересно! Ника хмуро уставилась на меня. Я подумала, что моя сестренка даже очень ничего, если только стереть с ее лица эту злобную гримасу.

— Отстань со своим интересом! — заорала она.

— Тише! Родителей разбудишь!

— Расскажу… потом. Я хочу спать.

— Ладно, дрыхни, — милостиво сказала я. — Разрешаю.

Ну и обстановочка у нас в семье! Дом разбуженных медведей. К кому ни обратишься, все рычат или огрызаются. Ника совсем с цепи сорвалась. Конечно, завихрений в башке у нее всегда хватало. Но раньше она хоть иногда могла по-человечески разговаривать. А теперь… Может, поцапалась со своим хахалем, вот и срывается на меня, думала я, ворочаясь с боку на бок. В конце концов сон навалился на меня, и я уснула.

Глава 4

Майор Губарев пришел домой и с раздражением плюхнулся на старый развалившийся диван. Убийство Ольги Буруновой, секретарши президента «Алрота», казалось ему из тех дел, когда беготни будет много, а толку мало. Интересно, кому могла понадобиться секретарша? Может быть, метили в шефа, а попали в нее? Но такая версия имела бы право на существование, если бы, например, они ехали в одной машине. Или шли рядом. А так… Может быть, Ольга обладала какой-то ценной информацией и поэтому ее решили убрать?

Диван под майором жалобно скрипнул. Он поднял голову вверх и посмотрел на стенку. Над диваном висел рекламный постер актера, игравшего Леголаса в фильме «Властелин колец», которого он упрямо называл Легоплясом. И повесила его сюда дочка Дашка. Когда однажды побывала здесь и обвела его берлогу критическим взглядом.

— И ты здесь живешь? — спросила она, наморщив нос.

— Живу.

— Ой, — только и вздохнула она. — Хороша комнатенка.

А что делать? — философски сказал майор. Они с женой вот уже несколько лет жили отдельно друг от друга. И эта комната не являлась его собственной. Просто один друг предоставил ее Губареву во временное пользование, проявив мужскую и человеческую солидарность. И за это Губарев был ему безмерно благодарен. Иначе ночевать бы ему на улице или на вокзале, потому что своих метров у него не было. Прописан он был у родителей, но те ютились в малогабаритной трешке с его сестрой, у которой, в свою очередь, был никчемный муж, любящий поддать, и двое отпрысков.

— Помириться вам надо! Вот что! — выпалила Дашка.

Майор промолчал.

— Нет, пап, ну что вы в самом деле? Подулись друг на друга — и хватит.

Попала в точку, подумал про себя Губарев. Вопрос только в том, кто признает себя неправым и первым протянет руку… А это не так просто, как кажется со стороны. Тут говорят и гордость, и амбиции, и обиды, и много чего другого, что обычно бывает намешано в семейном котле за долгие годы супружества.

— Ты мала еще, чтобы судить родителей.

— Мала! Ха! Мне, между прочим, скоро шестнадцать стукнет. — Дашка встала напротив него, уперев руки в боки. Взъерошенная, сердитая. До боли похожая на него. Маленькой она напоминала Наташку. Но с годами в ней стало больше проявляться отцовского. Характер, решительность, взгляд темных глаз…

— Ладно, не кипятись. Не забегай вперед!

— Я не кипячусь. Между прочим, пока ты раскачиваешься, мама может выйти за другого.

— Это ты о чем?

— А о том! — ехидно сказала Дашка. — У нее на работе новый воздыхатель появился. Звонит чуть ли не каждый день, в театр приглашает.

— Ну и что!

— Ну и то! Сам понимаешь, не маленький!

— Разберемся! — вступать в полемику с дочерью Губареву не хотелось. — Ты лучше расскажи, как у тебя учеба складывается!

— Это неинтересно, — сразу стушевалась Дашка.

— Понятно! Двоек нахватала?

— Когда это у меня двойки были, — возмутилась дочь. — Ты о чем?

— Тогда троек!

— Всего одна. По геометрии. Не дается она мне.

— У меня с ней тоже нелады в школе были, — признался майор.

— Вот видишь! — обрадовалась Дашка. — Это у меня наследственное.

— Это лень твоя и неусидчивость. Наследственность тут ни при чем.

— Очень даже при чем. Сам говоришь, что я похожа на тебя. Вот и геометрия у меня из-за тебя не ладится.

— Не надо, не надо на меня все сваливать…

Но Дашка по-женски дипломатично перевела тему разговора.

— Чай можно у тебя попить?

— Конечно, можно. Пойдем на кухню.

Увидев Дашку, соседка по коммуналке, Марья Васильевна, окинула ее ехидным взглядом с головы до ног. Потом перевела взгляд на майора и осуждающе покачала головой.

— Это моя дочь, — пояснил Губарев.

Но во взгляде соседки явно читалось: «ты мне не заливай» и «кому сказки рассказываешь». Губарев почувствовал себя Гумбертом Гумбертом, соблазняющим малолетнюю Лолиту. Дашка мгновенно все усекла.

— Это она про нас? Ну, пап, я бы в кавалеры помоложе кого-нибудь выбрала, — сказала она громко, в расчете на Марью Васильевну. Но та уже скрылась в своей комнате.

— Она у тебя всегда такая?

— Почти.

— Как зовут твою мымру?

— Не знаю.

— Как так?

— А так. Вначале она представилась Марьей Васильевной, а с некоторых пор поправляет меня и называет себя Марьей Степановной. Склероз. Рассеянный. — И Губарев выразительно постучал пальцем по виску.

— Да, тебе не позавидуешь!

— А ты думала, что у меня жизнь — сахар? Но Дашка ничего не ответила.

— Чай в комнате попьем. Я конфеты принесла. А то твой Белый Клобук выползет из своей норы и весь аппетит испортит.

— Какой клобук?

— Помнишь в книге про Маугли главу, когда он попал в заброшенный город. Там сокровища раджей стерегла старая кобра. Которая уже вся высохла и все время шипела. Вот и у тебя соседка такая же.

— Я ее не выбирал.

— Соседей, как и родителей, не выбирают, совершенно точно, — весело сказала Дашка.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, просто так ляпнула.

— Думай, что говоришь, а то я и обидеться могу.

— Не-а, — затрясла головой Дашка. — Ты у нас не обидчивый.

— А какой?

— Мягкий и плюшевый. Как медвежонок.

Губарев поднял вверх руки и, шутливо раскачиваясь, стал подступать к ней, изображая вставшего на дыбы медведя.

— Я страшный и свирепый медведь, выползший из берлоги. Если ты меня сейчас не напоишь чаем с конфетами, я тебя съем. — И кинулся к Дашке, хватая ее в объятья.

— Ой, пап, пусти, задушишь, — захохотала она. — Напою, напою. С ложечки и конфетку в рот суну.

Когда чай был выпит, а полкоробки конфет съедено на одном дыхании, дочь пересела к нему на диван и задумчиво сказала:

— Надо как-то облагородить твою халупу.

— Облагораживай!

— Постой! Я сейчас соображу. У меня журнал «Все звезды» есть.

— И что из этого?

— Сейчас увидишь!

Дашка достала из своей ярко-красной сумки журнал и, перелистав его, ткнула куда-то пальцем.

— Вот, смотри. Как раз подойдет!

— Куда подойдет?

— На стенку. Вместо картины. Постер. Губарев промолчал.

— Кнопки есть? — поинтересовалась дочь.

— Где-то были.

— Ищи.

Один рекламный портрет Дашка приколола над диваном, другой — над столом. Отойдя, она удовлетворенно прищелкнула пальцами.

— Теперь то, что надо!

— Ничего, — пробормотал Губарев. — Сойдет. На одной стене висел длинноволосый патлатый юнец в средневековом одеянии и с колчаном стрел за плечами. На другой — мрачный худощавый мужчина во всем черном. Взгляд карих глаз буквально пронзал Губарева. Тот, кто в черном, был смутно знаком и напоминал какого-то криминального авторитета.

— Ор-лан-до Блум. Киа-ну Ривз, — по слогам прочитал Губарев. — Кто такие? Можно познакомиться?

— Ну ты, пап, совсем темным стал. Это же знаменитые киногерои!

— Я работаю, как вол. Мне своих героев хватает. Преступников и бандитов.

— Просвещаться все равно надо. Это, — показала дочь на патлатого юнца, — Леголас. Эльф из знаменитого фильма «Властелин колец». Играет его Орландо Блум. А это — Киану Ривз. Из «Матрицы».

— А… вспомнил. Отрывки из «Матрицы» я смотрел.

— Где же? — с легкой ехидцей спросила Дашка. — Можно поинтересоваться: в каком доме?

— У приятеля.

— Понятно, — с усмешкой протянула дочь.

Он действительно смотрел этот фильм на дне рождения у коллеги, который включил видак и поставил «Матрицу». Но за столом царил дух мужской компании, рассказывались служебные и житейские истории, где больше было лихо закрученного вранья, чем правды, поэтому полностью погрузиться в фильм никак не удавалось. Мелькали какие-то картинки, одна фантастичней другой. Губарев таращил на экран глаза, ему было интересно» но только он вникал в содержание, как кто-нибудь громким возгласом или взрывом смеха отвлекал его. Так он и «посмотрел» фильм. Урывками и отрывками.

— А у тебя есть кассета с «Матрицей»?

— Есть.

— Как-нибудь приду и посмотрю.

— Милости просим.

Губарев посмотрел на плакаты. Сначала — на один. Потом — на другой.

— Ладно, пусть висят. Симпатичные.

— И комната сразу другой вид приобрела.

— Умничка ты моя. Дай я тебя поцелую.

— Телячьи нежности?

— Телячьи, телячьи…

Губарев притянул дочку к себе. От нее пахло карамелью.

— Леденцы сосешь? Как маленькая?

— Это духи. Между прочим, очень модные.

Он отстранил ее и окинул взглядом с головы до ног.

Ему было приятно смотреть на дочь. Он испытывал от этого чисто физическое удовольствие. Она была среднего роста. Раньше Дашка производила впечатление полноватой, но с годами построинела. Выправилась. Волосы были его — темные. Глаза — тоже. Губы — Наташкины. И аккуратный носик — в жену. Совместное произведение, обычно шутила его жена. Так и должно быть, серьезно отвечал Губарев. В создании ребенка участвуют двое. Почему же он должен повторять только одного родителя? Это несправедливо. А так все видно! Где один старался, а где другой. А ты что, очень старался, смеялась Наташа. Трудился в поте лица, отвечал Губарев, поэтому Даша и получилась у нас такая славная. Славная, но непослушная, возражала Наташка. Вот если бы ты больше внимания уделял своему ребенку…

Это была заезженная пластинка, и майор сразу невольно хмурился. Эти слова были неприятны, колючи, остры. Когда он слышал их, то понимал, почему расходятся семейные пары со стажем. Вот именно из-за таких несправедливых обвинений и хлестких выражений. Когда в лицо близкому человеку выплескивается все самое низкое, неприятное и обидное. Если бы люди сдерживали себя и выбирали выражения, то разводов было бы намного меньше. Это точно…

От воспоминаний о Дашкином визите и рассуждений на тему разводов майора отвлек скрежещущий звук за стеной. Марья Васильевна-Степановна что-то делала в своей комнате.

Пора ужинать, решил Губарев. Пока эта ведьма в своей пещере находится, можно выйти на кухню и пожарить картошки. Он мигом вскочил с дивана и бодренькой походкой направился в кухню. Готовить ужин.

В начале рабочего дня к майору в кабинет заглянул его напарник Витя Павлов.

— С утречком! — поздоровался он с майором. — Добреньким!

— Как же! — проворчал Губарев. — Когда оно у нас было добрым?

— Бывает!

— А ты чего цветешь?

— Да так.

— С Софией встречался?

— Ага!

— И как?

Витя закатил глаза и тяжело вздохнул.

— Понятно! Твое обожание и обожествление любимой женщины продолжаются.

— Если бы вы ее видели…

— Ты же приносил фотографии.

— Они не передают ее очарования.

— Похоже на то, — буркнул майор, но так тихо, чтобы Витька не услышал и не обиделся. А то он мгновенно лез в бутылку и насупливался, как десятилетний мальчишка…

— Пора, Вить, повзрослеть, — увещевал его майор. — Только незрелые люди обижаются по любому пустяку. Это мне знакомый психолог говорил. Поверь мне, она профи в своем деле. Всю жизнь с психами дело имеет. Так вот, она утверждает, что по-настоящему взрослые люди уже ни на что не реагируют. Ты можешь на них ругаться, плеваться, махать руками. А они только посмотрят на тебя снисходительно и улыбнутся. Вот это истинно зрелые люди.

В ответ Витька возражал:

— Посмотрел бы я на того мужика, который способен улыбаться, когда его десятиэтажным матом кроют. Любой нормальный мужик развернется и в морду даст.

— Не то ты, Вить, говоришь, — вздыхал майор. — Не разобрался ты еще со своими комплексами.

— А вы разобрались? — спрашивал Витька. — Уже спокойны, как мертвец в белых тапочках? Или еще не дошли до такой степени просветления?

— Стараюсь, — отвечал майор.

— Ну-ну, старайтесь дальше… А я посмотрю на вас, понаблюдаю…

Витя был приезжим и жил в милицейской общаге, но вскоре ему обещали однокомнатную. Везет, вздыхал Губарев. А я вот живу в комнатенке. Да еще не в своей… А вы жену себе найдите с квартирой, сразу находился Витька. Ты мне найди такую, иронично говорил Губарев. А я там уже посмотрю. Что и как. По обстановке.

Но в целом они старались относиться друг к другу бережно, без лишних подколов. И так жизнь была жутко нервной, всклокоченной. То дело такое, не знаешь с какого конца и подступиться, то начальство орет и по стенке размазывает. Словом, жизнь была не скучной. А тут еще Витька влюбился. Да кажется, всерьез. Раньше он крутил пофигистские романы с девицами по службе. Коллегами. Легко расставался, легко сходился. Связи были недолгими и необременительными. А тут… Все началось с того, что он стал непривычно задумчивым, стал витать где-то в облаках. Майору это сразу не понравилось. И он спросил напрямик: что происходит? К его удивлению, Витька неожиданно залился краской и что-то промямлил насчет влюбленности. Неужели, насмешливо спросил майор. «Пришла пора, она влюбилась…» Кто хоть предмет твоих воздыханий? Объект, надеюсь, достойный. Достойный, заверил его Витька. Музыкантша. Работает в оркестре. Музыкантша? В оркестре? Губарев вытаращил на своего напарника глаза. У него просто отвисла челюсть. Где же ты ее подцепил? Не подцепил, а познакомился, поправил майора Витька. Губарев все понял. Когда начинаются такие поправки, значит, чувство нешуточное. Познакомились на улице, ответил Витька. Собачка потерялась, и она разыскивала ее. Спрашивала прохожих: не видели ли они Дотти. Ну я… и предложил свою помощь в поисках. Понятно, крякнул майор. Как зовут ее? Софьей, сказал Витька. У нее греческие корни. Майор поперхнулся, но тут же взял себя в руки. А то Витька мог его не так понять.

Так он узнал о новой Витиной пассии. Но ничего существенного Витька ему не рассказывал. Судя по всему, их отношения пока находились, как выражался один старый губаревский знакомый, под крылом старика Платона. Но Витька все равно был счастлив и сиял после свиданий, как золотистый шар на новогодней елке. Теперь он частенько ходил на концерты, где мог лицезреть свою возлюбленную, и постепенно превращался в заядлого меломана. Скоро музыковедом станешь, шутил Губарев. Найдешь себе новое место работы. До этого еще далеко, в тон ему отвечал Витька. Зато я хоть немного в музыке стал фурычить. Ну вот видишь, становишься истинным эстетом, подтрунивал над ним Губарев.

Пару раз Витька притаскивал фотографии своей Софии. На Губарева она не произвела никакого впечатления. Все в ней было слишком крупным, массивным. Крупные глаза, рот, руки… Черные волосы, распущенные по плечам. Она действительно напоминала настоящую гречанку. И вместо юбки с блузкой ей больше подошел бы хитон и жезл в руках. Как у Афины Паллады…

Губарев посмотрел на Витьку, но тот глядел в пол. Наконец перевел взгляд на майора.

— А что там с этим делом об убийстве секретарши?

— Ну слава богу, добрались до нашей текучки. Что? А ничего.

— Никаких зацепок?

Представь себе, никаких. Свидетелей наезда фактически нет. Одна бабулька, которая видела, как машина наехала на Ольгу. Но ни номера, ни марки она, естественно, не запомнила. Так что с этой стороны все глухо. Копать нечего. Почему Ольга пошла в этот темный переулок — загадка. В такое время? Одиннадцать часов. Может быть, она с кем-то встречалась? И шла после свидания? Перерыл все ее вещи из рабочего стола. Складывается такое впечатление, что ее мир вертелся только вокруг работы. Ничего личного. Синий чулок.

— Ну, может, так оно и было?

— Согласись: это выглядит довольно странным.

— Ничуть. Есть такая категория женщин, которые зациклены на карьере. И больше им ничего не нужно. Может быть, Бурунова была из этой породы?

Губарев пожал плечами:

— Не знаю.

— С ее начальником беседовали?

— Да. Он утверждает, что врагов у нее никаких быть не могло. Во всяком случае, он ничего об этом не знает. Бурунова была аккуратной, исполнительной. Словом, настоящая секретарша.

— НВ задавали? — Так на их условном языке назывались «неприличные вопросы».

— Задавал.

— И что?

— Сказал, что об этом не могло быть и речи.

— То есть сугубо деловые отношения?

— Получается, что так. Я об этом же спрашивал новую секретаршу, которая работала раньше с Буруновой, правда, очень непродолжительное время. Та тоже исключила всякий интим.

— Обычно боссы подбирают себе секретарш по принципу: два в одном флаконе. И для работы и для секса.

— Согласен. Но так бывает не всегда.

— А что говорит мать? Губарев вздохнул.

— Она у нее парализованная лежит. Почти три года уже. Представляешь, в каком женщина находится состоянии. Теперь совсем одна осталась.

— Кто же за ней ухаживает?

— Пока соседка.

— И что мать сообщила вам?

Ничего, что могло бы как-то вывести на след убийцы. Говорит, что иногда Ольга приходила домой поздно. Но это было очень редко. Насчет своей дои Викентьева говорит, что близких отношений не было. Но Бурунова могла и не информировать мать по этому вопросу. Зачем ей было беспокоить больную женщину. Но один факт меня очень насторожил, Вить. Очень.

— Какой?

— А такой. Сообрази. Молодая девушка. Двадцати шести лет. И никаких друзей и подруг. Совсем никаких. Как будто бы она из другого города приехала. Мать сказала, что она очень уставала на работе. Но все равно. У любой девушки есть свой круг общения. Знакомые, приятели. Школьные подруги, наконец. А тут получается, что человек сознательно лишил себя всяких контактов.

— И чем вы это объясняете? Замкнутостью характера?

— Мне кажется, здесь может быть другое. Она чего-то боялась.

— Но чего?

— Может быть, себя…

— Не понял.

— Она обладала какой-то информацией и боялась проговориться. До смерти.

Вячеслав Александрович диктовал мне задания, которые я старательно записывала в блокнот. Я боялась чего-нибудь пропустить и не сделать. От усердия у меня на лбу выступила легкая испарина.

— Вы все поняли? — обратился ко мне Вячеслав Александрович.

Я вздрогнула, ручка выпала у меня из рук, покатилась по полу и остановилась аккуратно напротив ботинок Викентьева. Мы нагнулись почти одновременно и чуть не столкнулись лбами.

— Извините, — прошептала я.

Ничего. — Президент «Алрота» протянул мне ручку и внимательно посмотрел на меня, словно что-то обдумывая.

Меня бросило в жар. Сейчас он скажет, чтобы я подыскала себе новое место работы. Ему нужна более опытная секретарша. Только он еще не знает, как поделикатнее сказать мне об этом. Он — не хам и не наглец, как другие большие боссы, которые привыкли вытирать ноги о своих сотрудников. Внутренне я уже была готова к самому худшему. Правда, очень жаль терять свою работу. Только я пристроилась, стала получать зарплату…

— Аврора Михайловна… я хотел поговорить с вами по одному вопросу…

Я напряглась.

— Дело в том, что… — Он замолчал, а потом продолжил: — У меня больная жена. Целыми днями она лежит в постели. — Опять пауза. — Медицинский уход за ней полностью обеспечен.

Я гадала: куда клонит шеф. Но в голову ничего не шло. Я стояла напротив него, застывшая, как истукан, с блокнотом в одной руке и ручкой в другой.

— Мне бы хотелось, чтобы около нее был человек, с кем бы она могла поговорить, пообщаться. В старые времена такие люди, кажется, назывались компаньонками. — Легкая улыбка скользнула по губам Вячеслава Александровича и тут же исчезла. — Вы не согласились бы на такую работу? Разумеется, ваш труд будет оплачен. Скажем, два раза в неделю с семи до девяти. После рабочего дня. Я не прошу сразу вашего ответа. Подумайте, а потом сообщите мне о вашем решении.

— Я согласна, — выпалила я.

— Ну… хорошо. Я буду платить вам двести долларов в месяц. Вас это устраивает?

— Да.

— Тогда договорились. Можете приступить к своей второй работе уже сегодня. Если у вас нет других планов.

— Нет.

— И еще… — Он помедлил. — Мне бы не хотелось, чтобы все, что вы увидите или услышите в моем доме, стало достоянием других сотрудников или ваших знакомых. Я попрошу вас, Аврора Михайловна, соблюдать полную конфиденциальность. Полную, — подчеркнул он. — Я могу рассчитывать на это?

Я покраснела.

— Нет… то есть да. Я никогда и никому…

— Я рад, что могу положиться на вас в этом вопросе.

Наступило молчание.

— Можете идти. Да, постойте, сейчас я напишу вам адрес. Я извещу домашних о вашем приходе. Они будут информированы.

Взяв листок бумаги с адресом, я вложила его между листами блокнота.

— Если у вас возникнут какие-то затруднения, обращайтесь прямо ко мне. Не стесняйтесь.

Я повернулась и направилась к выходу. Я не ожидала такого поворота событий. Я ломала себе голову, как узнать побольше о Викентьеве и его семье. А тут судьба сама посылала мне счастливый случай. Который я ни в коем случае не должна была упускать!

Раньше я думала, что наша семейка еще та. Собрание шипящих согласных или ос в одном улье. Но я ошибалась. В семье Вячеслава Александровича гадюк тоже хватало. И в этом я убедилась лично. В первый же день.

Когда шеф попросил меня посидеть у постели его больной жены, я согласилась. При этом причины, по которым я дала согласие, были как пристойными, так и не очень. Пристойная причина состояла в том, что мне хотелось искренне помочь и выручить шефа, а другое мое желание было не из тех, о котором можно сказать вслух. Я собиралась продолжить свое расследование, начавшееся с фотографии в журнале. Я была не из тех, кто останавливается на полпути. К сожалению, иногда надо уметь вовремя поставить точку. Но это я поняла позднее.

В квартиру по адресу, указанному Вячеславом Александровичем, я явилась вовремя. Еще не хватало опаздывать. Это было бы верх невежливости. Я стояла перед дверью, обитой темно-красной кожей, и не решалась нажать на кнопку звонка. Я не была уж слишком застенчивой, здесь сробела сразу. Как только увидела дом. Раньше такие дома я видела, только когда прогуливалась в центре Москвы. Задирая голову, я любовалась ими. Так можно любоваться Сейшелами или Канарами, листая журнал «Туризм и отдых». Картинка, она и есть картинка. Даже самая распрекрасная. Ее нельзя ни пощупать, ни оказаться внутри ее. Так же было и с этими шикарными домами. Я легко могла себе представить, кто там обитает. Например, отпрыск какого-нибудь нефтяного магната с бескрайних сибирских просторов. Приехал сыночек или дочка учиться в Москву, папашка и презентовал на радостях ребеночку симпатичную хатку. Или свежеиспеченная звезда эстрады, сфабрикованная поточно-конвейерным методом. Выходит такое блондинистое убожество на изящный балкончик, а перед ней — старинная Москва. На которую ей начхать. И куда пялить глаза — все равно.

Мои размышления об элитных домах прервал бесцеремонный толчок в плечо. Я машинально обернулась. Длинноногое создание с махрово-черными ресницами и в мини-юбке ярко-розового цвета презрительно, в упор смотрело на меня.

— Пройти можно? — В голосе слышалось нескрываемое превосходство. Я прекрасно понимала, на чем базируется этот взгляд сверху вниз. За ней стоял спонсор с хорошими бабками или родители с тугими кошельками. Она вся была пропитана не просто деньгами, а о-о-чень большими деньгами. Я давно обратила внимание, что хорошие деньги создают внешность, но суперденьги формируют манеры.

— Да, да конечно. — Я почему-то суетливо отступила назад и пропустила девицу вперед. Мне показалось, что еще немного — и я отвешу ей поклон. Видно, на какие-то доли секунды я потеряла способность здраво мыслить и попала под власть золотого тельца. Не успела за девицей захлопнуться дверь, как я пришла в себя и нажала на кнопку домофона. Женский голос спросил: кто там? Я назвалась. Дверь раскрылась. За стойкой сбоку сидел охранник, который оторвался от экрана телевизора и уставился на меня:

— К кому?

— К Викентьеву Вячеславу Александровичу.

— Вы договаривались?

— Да.

— Проходите.

Это «проходите» он кинул мне, как кость собаке. Очевидно, я не котировалась слишком высоко в его иерархии. Своим наметанным взглядом он сразу определил мое место среди прислуги. Это явно читалось на его гладковыбритом лице, похожем на очищенную дыню. Я постаралась придать себе независимый вид и прошествовала мимо, даже не поглядев в его сторону. Думаю, охранник даже не заметил этого. Он снова впился взглядом в телевизор с таким живейшим интересом, словно там раздавались бесплатные призы лотереи «Бинго-Бонго». Когда же я оказалась перед дверью нужной мне квартиры, я окончательно струхнула. Мне почему-то представлялось, что я сейчас непременно опозорюсь. Такого волнения я не испытывала давно. Ну чисто первоклашка перед первым уроком.

Звонок был раскатисто-мелодичным. Дверь не спеша распахнулась, и я оказалась лицом к лицу с высокой неулыбчивой женщиной, в темной юбке и темном свитере, лет сорока пяти, которая смотрела на меня строгим взглядом.

— Я Аврора, я договаривалась с Вячеславом Александровичем, — пролепетала я.

— Марина Семеновна, — кивнула мне женщина. — Проходите.

В коридоре я украдкой взглянула на себя в зеркало. Вид как у взъерошенного воробья. Держись, Аврора, скомандовала я сама себе. Не трусь.

Надев тапочки, я пошла за женщиной, которая даже ни разу не обернулась. Она шла быстрым пружинистым шагом, и я с трудом поспевала за ней. Коридор казался бесконечным. Наконец мы очутились в большой комнате, заставленной красивой антикварной мебелью. Марина Семеновна повернулась ко мне.

— Вот, Алина Дмитриевна. Пришла. К Наталье Родионовне. По рекомендации Вячеслава Александровича.

В комнате находилась рыжеволосая женщина в алом пеньюаре. Я догадалась, , кто это. Это была любовница шефа. Алина. Рыжая стерва, как назвала ее Ольга. Она сидела на красивом диване, обтянутом гобеленовой тканью, и пристально рассматривала меня. Откровенно издевательски. По-женски оценивающе. Было видно, что ей доставляло удовольствие длить эту паузу бесконечно. Садистам и садисткам всех мастей и оттенков всегда приятно мучить подопытных кроликов. Я невольно поежилась. И тут у меня перехватило дыхание. Вглядевшись в Алину, я узнала в ней ту, вторую девушку на фотографии, которую я прихватила с собой из Ольгиной квартиры. Конечно, она сильно изменилась с тех пор. Но в том, что это была она, у меня не было ни малейших сомнений.

— Вы знаете, на предмет чего вы оказались здесь? — Голос у Алины был неприятно высоким. Мне всегда представлялось, что у стерв в интонациях преобладают бархатистые нотки. Как у мурлыкающих кошек, готовых в любой момент выпустить коготки. Но здесь был явный фальцет. Может быть, примадонна сорвала себе голос перед ответственным выступлением? — Подойдите ближе, — скомандовала Алина.

Мне ничего не оставалось, как повиноваться.

Теперь я могла разглядеть ее поближе. Она была завораживающе эффектна. Медно-золотистые волосы. Гладкая кожа. Чувственные губы, накрашенные ярко-алой помадой. Зеленые глаза, на дне которых, застыли настороженность и холод. Взгляд у Алины был ледяной. Как у Снежной Королевы, которая замораживала людей взглядом и превращала в сосульки. Это я усекла сразу.

— Как вас зовут?

— Аврора.

— Вы работаете секретарем у Вячеслава Александровича?

— Да. — Я стояла перед Алиной навытяжку, как новобранец перед командиром.

— Давно?

— Около месяца.

— Вы заменили Ольгу?

— Да.

— Бедная Оля… — вздохнула она. Я промолчала.

— Она успела ввести вас в курс дела? Я вытаращила на нее глаза.

— Какого дела?

— Работы секретаря.

— А… — Я запнулась. — Да. Успела.

— Эта работа не так проста, как кажется на первый взгляд.

— Я стараюсь.

— Ольга была хорошей секретаршей. Но слишком строго относилась к людям. На вашем месте никто долго не задерживался. — И Алина улыбнулась.

Но так могла улыбаться гиена или вампирша из фильма ужасов. Хищно-плотоядно. — Чем же вы ее обворожили? Вы с ней подружились?

— Наши отношения носили официальный характер. У нее были трудные времена. Больная мать. Требовались деньги на ее лечение… — монотонно твердила я.

И тут я случайно перевела взгляд на Алину. В ее глазах полыхала ярость. Снежная королева превратилась в огнедышащего дракона. Но она быстро взяла себя в руки.

— Конечно, больные родственники всегда требуют много денег, сил и нервов, — ядовито сказала Алина. Я поняла, что она намекает на жену шефа, которая лежит, прикованная к постели.

Я опустила глаза в пол.

— Вы знаете, в чем состоят ваши обязанности? — внезапно, без всякого перехода спросила Алина.

— Да.

— Ухаживать за больной с семи до девяти вечера. Исполнять ее капризы, давать лекарства…

Я молчала.

— Вы что, оглохли?

— Я знаю свои обязанности. Алина резко поднялась с дивана.

— Можете идти. Вас проводят к больной. Марина Семеновна! — крикнула она. Та мгновенно выросла в дверях, как будто бы дежурила около них. — Проводите… Аврору.

Марина Семеновна, ни слова не говоря, хмуро кивнула мне, и я поплелась за ней.

Комната, в которой обитала Наталья Родионовна, была светлой. С тремя высокими окнами. Большая кровать напоминала королевское ложе. Не хватало балдахина с кисточками.

— Наталья Родионовна, к вам пришли. Аврора…

Вам о ней говорил Вячеслав Александрович, — процедила сквозь зубы Марина Семеновна.

Больная встретила меня настороженно, хотя я уже поняла, что настороженность и подозрительность являются фирменным стилем поведения обитателей этой квартиры. Ну вроде как англичане вежливы, французы остроумны, африканцы склонны к каннибализму. И так далее. Настороженность и недоверие читались в глазах Натальи Родионовны так явно, что я выдавила из себя улыбку, которой уже не улыбалась лет сто. Улыбку пятилетней девочки, играющей в песочнице с игрушками. Я вся такая наивная и безобидная, сигналил мой взгляд. Я никому не сделаю ничего плохого. Никому и никогда, поверьте мне.

— Хорошо, Марина Семеновна.

— Я вам не нужна?

— Нет.

Надзирательница или домработница, я еще не определила статус Марины Семеновны, вышла, и мы остались одни.

— Присаживайтесь. — И Наталья Родионовна указала мне на стул рядом с кроватью.

— Спасибо.

Стул был с высокой изогнутой спинкой. Под стать кровати. Остальную мебель в комнате я разглядеть еще не успела. Это было бы невежливо — пялить глаза по сторонам.

С минуту-другую Наталья Родионовна изучающе смотрела на меня. Но после Алининого «рентгена» мне уже было море по колено.

— Сколько вам лет?

Вот те и на! А я ожидала других вопросов. Но хозяйка положения — не я.

— Двадцать.

— Уже взрослый человек. Способный отвечать за свои поступки. Зрелый, ответственный.

Я поняла, что это не ко мне. Меня никак нельзя было назвать ни зрелой, ни ответственной, но сделала вид, что полностью соответствую вышеописанному идеалу.

— Вы — хороший человек?

Я посмотрела на Наталью Родионовну внимательным взглядом. Сумасшедшей назвать ее было трудно, но и на здравомыслящего человека она тоже походила мало. Нормальные люди не задают такие вопросы незнакомым девушкам, которых видят первый раз в жизни. Но присмотревшись к жене Викентьева, я поняла, что она смертельно измучена и устала. В молодости она, наверное, была привлекательна. Длинные волнистые волосы, большие карие глаза… Правда, сейчас голова была седой, а глаза — потухшими.

— Не знаю.

— У вас есть семья? Вы — замужем?

— Нет.

— Ас кем вы живете?

— С родителями и сестрой.

— Сколько лет сестре?

Наш разговор напоминал анкетирование. Я сложила руки на коленях и приготовилась добросовестно отвечать на вопросы. Я поняла, что меня сначала основательно протестируют, а потом уже решат: гожусь ли я на роль сиделки Ее Величества Натальи Родионовны. Или мне укажут на дверь.

— Тоже двадцать.

— Вы — близнецы?

— Нет. Двойняшки.

— Кем работает ваша мама?

— Медсестра в больнице.

— Хорошо… — И Наталья Родионовна прикрыла глаза. Я подумала, что «допрос с пристрастием» закончен, и перевела дух, но тут на меня обрушился новый град вопросов.

— А ваш отец. Кто он?

На этот вопрос ответить было значительно труднее. Сказать, что безработный, неудобно. Вроде признать, что твой отец — неудачник, выброшенный жизнью за борт. Сказать, что работает… За этим может последовать вопрос: где. Наталье Родионовне ничего не стоит навести подробные справки, если ей что-то покажется подозрительным. И тогда мой обман откроется. Это может не понравиться Вячеславу Александровичу, и меня выгонят с работы. Все эти мысли молнией промелькнули в моей голове. Я решила дать обтекаемый ответ.

— Он — свободный художник.

— Кто? — рассмеялась Наталья Родионовна. — Картины пишет?

— Нет. Я имела в виду другое. У него нет постоянной работы. Он работает по договорам.

— А… понятно. И кем?

— Компьютерщиком.

— Технарь по образованию?

— Да.

— Хороший отец?

Я запнулась. Хорошим отцом назвать его было никак нельзя. Но какое дело Наталье Родионовне до наших семейных неурядиц?

— В целом — да.

— А в частности?

Я уже поняла, что язык у нее, как бритва.

— Недостатки есть у всех.

— Недостатки… — медленно сказала Викентьева. — Недостатки — это одно, а подлость — другое. А? Как вы думаете?

Я опешила. Но поняла, что она меня спрашивает просто так. На самом деле ей нужно самой ответить на какой-то мучивший ее вопрос.

— Конечно, это совершенно разные вещи.

Она удовлетворенно кивнула головой. И тут же, обессилев, откинулась на подушки.

— Вам что-нибудь надо? — спросила я, вспомнив о своих обязанностях сиделки.

— Стакан воды.

— А лекарство?

— Пока нет.

— Сейчас принесу. — Я поднялась со стула и направилась к двери.

— Приходите поскорее, — донеслось мне вслед.

Оказавшись за дверью, я сделала несколько шагов и растерялась. И было отчего. Я не знала, куда идти. Где кухня? Надо позвать кого-нибудь. Но как? Не кричать же на всю квартиру. И кого звать? Алину или Марину Семеновну?

Но тут дверь справа распахнулась, и в проеме показалась Алина. Она небрежно махнула мне одной рукой. В другой руке у нее был бокал со спиртным.

— Сюда.

Комната Алины напоминала настоящий будуар. Здесь все было белого цвета: стены, ковер, мебель. Отчего у меня сразу возникли ассоциации с приторно-сладким мороженым, оставляющим на руках липкие следы. В нише находилась огромная кровать, покрытая белым пушистым покрывалом. Настоящий сексодром. Алина не сводила с меня своего хищно-кошачьего взгляда.

— Ну как? Как прошло первое общение с Натальей Родионовной?

— Нормально. Все в порядке, — бодро ответила я.

— О чем вы говорили?

— Она задавала вопросы. Обо мне. Моей семье.

— Вы отвечали?

— Да.

Алина подошла ко мне так близко, что я уловила запахи, которые шли от нее. Алкоголь, духи с пудровым ароматом. Запахи записной кокотки.

Зеленые глаза Алины расширились.

— А вам не хотелось послать ее на..?

…Я поняла, что Алина меня провоцирует. Хочет, чтобы я взорвалась. Заплакала или разругалась. Проверяет на вшивость.

— Это моя работа…

— Аврора — ты дура или хитрая девка. Одно из двух.

«Она решила со мной не церемониться и перейти на „ты“!»

— Два из одного, — машинально пробормотала я.

— Что? Что ты сказала? — Тонко очерченные брови Алины взлетели вверх. — Ты мне грубишь?

Мне показалось, что сейчас она меня ударит. Я невольно сделала шаг назад.

Алина замолчала. Она словно размышляла над чем-то.

Резко повернувшись ко мне спиной, она подошла к овальному столу на изящных выгнутых ножках. Поставила на полированную поверхность бокал. Потом подошла к шкафу, выдвинула ящик и достала оттуда двести долларов.

— Это для начала. Будешь информировать меня. О Наталье Родионовне. Рассказывать все. В подробностях. Ясно? Или… — Она запрокинула голову и рассмеялась. — Вылетишь отсюда в два счета. Вячеслав Александрович слушается меня. Главная здесь — я. — Но не во всем, мысленно продолжила я. Не так уж сильны твои позиции, если ты хочешь сделать меня шпионкой при Наталье Родионовне. Я вспомнила фотографию, которую хранила Ольга. Зачем? Я подумала, что, когда будет время, надо поразмышлять над всем этим. Но не сейчас. — Ты все поняла? — Ее рука с деньгами застыла в нескольких сантиметрах от меня. — Бери.

Это могло быть элементарной подставой. Как только я возьму эти деньги, кто-нибудь возникнет в дверях. И я буду поймана с поличным. Как взяточница.

— Не надо.

— Почему?

Я и так буду информировать вас обо всем, — соврала я. Мне надо было сделать вид, что я соглашаюсь играть по ее правилам. А дальше — действовать по обстановке. Алина была слишком опасный враг, чтобы не считаться с ней.

В ее взгляде промелькнуло удивление и… Растерянность, сожаление, что события стали развиваться не так, как она планировала? Алина не спеша продефилировала в обратном направлении. К шкафу. Спрятав доллары, она повернулась ко мне.

— Иди, но если вздумаешь обманывать меня…

— Я все поняла, — заверила я ее.

Алина кивнула, отпуская меня. В коридоре я перевела дух. Но, несмотря на свое смятение, я услышала звук, который был доказательством того, что я поступила правильно. Я услышала шаги человека, который поспешно удалялся в направлении, противоположном от меня. Кто это был? Марина Семеновна? Или кто-то еще? Этот неизвестный стоял у двери и подслушивал нас. И ждал условного сигнала от Алины, чтобы ворваться в комнату и взять меня на месте с двумястами баксами?

Я склонялась к версии, что все было заранее срежиссировано. И поздравила себя с тем, что не попала в расставленную ловушку. Но здесь я сообразила, что по-прежнему не знаю, где взять стакан воды. Не возвращаться же в комнату Алины и спрашивать ее, где находится кухня?

Я пошла прямо по коридору. Наугад. И пришла в большую комнату, где я в первый раз увидела Алину. Марина Семеновна сосредоточенно протирала пыль на маленьком шкафчике. Сразу было видно, что это — антиквариат. Она протирала пыль с таким видом, будто выполняла задание государственной важности. Меня она не заметила. Я кашлянула. Марина Семеновна повернула ко мне голову.

— Да? — холодно спросила она.

— Мне нужен стакан воды. Для Натальи Родионовны.

— Возьмите на кухне. Здесь, как видите, воды нет.

— Я понимаю, — с нервным смешком сказала я. — Вы не подскажете мне, где находится эта самая кухня, которую я безуспешно пытаюсь отыскать.

В ответ раздался тяжкий вздох. Как будто бы я просила поехать со мной на другой конец Москвы или одолжить мне тысячу долларов.

— Подождите. Я занята.

После шкафчика Марина Семеновна принялась махать тряпкой над книжными полками. Потом над сервантом с посудой.

Я стояла около двери и ждала. Комната была похожа на зал. Большая, с огромными окнами, большими зеркалами. Сверху свешивалась помпезная люстра. Как в Большом театре.

— Не глазейте, милочка, — пропела у меня над ухом Марина Семеновна. — Пойдемте. А то Наталья Родионовна будет ругать вас за нерасторопность.

Она оказалась права. На сто процентов. Едва я вошла в комнату Натальи Родионовны, как на меня обрушился град упреков.

— Вас, Аврора, только за смертью посылать. Неужели трудно выполнить просьбу больной женщины. И где вы застряли? Надеюсь, не упали и не ушиблись?

— Нет, со мной все в порядке. Я просто искала Марину Семеновну. Я же не знаю, где находится кухня.

— Ах, да! Вы еще не знакомы с обстановкой нашей квартиры. Вы ни с кем не беседовали? — И она пытливо уставилась на меня.

Я вспомнила Алину и наш разговор.

— Нет.

— Вы меня не обманываете?

Я промолчала, скорчив рожицу бедной сиротки. Я подумала, что за время работы в этом доме я окончательно превращусь в какое-нибудь жалкое убогое создание. Эта маска прирастет ко мне намертво. В другой роли меня здесь никто не потерпит. Примадонн хватает и без меня. А вот сиротка, которой можно помыкать и давать поручения самого разного характера, в том числе и шпионского, — амплуа новое и свежее. И на эту роль вполне гожусь я.

— Не притворяйтесь! — осадила меня Наталья Родионовна.

А я-то думала, что я — талантливая актриса. Оказалось — бездарная дешевка.

— Наталья Родионовна! — сказала я с деланым возмущением. — Я все уже вам сказала. Я искала Марину Семеновну. Вот ваш стакан воды.

Она взяла из моих рук стакан и сделала несколько глотков.

— Слишком теплая вода. Я пью только прохладную. Разве Марина Семеновна не сказала вам об этом?

Марина Семеновна, хотелось мне сказать ей, — старая жаба, сволочь и ехидна в одном лице. Она будет меня везде и во всем подставлять, чтобы я с треском вылетела из этого дома. И действовать она будет по наущению Алины. Здесь я призадумалась. Права ли я в своих выводах? Только что Алина сделала мне «интересное» предложение — поставлять новости от Натальи Родионовны. Какой же ей смысл выставлять меня за дверь? Короче, я запуталась в этой семейке.

— Вы живите своим умом и никого не слушайте, — Наталья Родионовна словно читала мои мысли. — Вы должны быть при мне. Так?

— Так.

— Вот и выполняйте мои поручения. Ни с кем особо не сближайтесь. Языком не трепите. Побольше молчите. Я понятно выражаюсь?

— Понятно.

Вот и умница! И имя-то какое божественное — Аврора, богиня утренней зари! На сегодня ваша работа закончилась. Можете идти домой. Завтра я жду вас в то же самое время! Я знаю, что вы должны приходить два раза в неделю. Но мне хочется видеть вас завтра. Не опаздывайте!

Как будто бы я сегодня не была пунктуальна, как кремлевский часовой при смене караула!

Марина Семеновна проводила меня до дверей, и в ее взгляде я прочитала страстное желание спустить меня с лестницы. Навсегда.

Глава 5

Дома вежливо, но пытливо поинтересовались, неужели у меня теперь внеурочная работа.

— Да, — соврала я. — У фирмы много контрактов, проектов. Происходит расширение объемов работы по всем направлениям. Приходится вкалывать.

— Это похвально, — проскрипел отец. Они с матерью ужинали на кухне, куда я зашла на минуту — схватить бутерброд с колбасой и стакан горячего чая. — Работа образует людей.

— Вот именно работа… образует, — подчеркнула я.

— Это ты о ком? — побагровел папашка.

Став безработным, он чокнулся окончательно. Во всем ему чудился подвох и подкалывание.

— Я вообще говорю. Я могу иметь собственное мнение. В конце концов я не маленькая.

— Оставь ее в покое, — тихо сказала мать.

— Да, чуть не забыла. — Я пошла в коридор за сумкой, а когда вернулась на кухню, то выложила на стол пятьсот долларов.

— Возьми, мам. На стиральную машину. Сколько можно горбатиться над ванной. Да и душа никогда нормального не примешь. Вечно что-то над тобой стекает и капает.

Отец как-то разом сник. Наверное, он решил, что своим жестом я намекаю на его полную финансовую несостоятельность.

Я посмотрела на мать. Ее губы скривились, словно она собиралась заплакать.

— Ну что ты, мам, все нормально. — Я обняла ее и быстро чмокнула в щеку. — Я попью чай в комнате. Не буду вам мешать.

Я смотрела телевизор, когда заявилась Ника. В нежно-розовом платье. Если я что-то понимаю в одежде, куплено оно было не на китайском рынке и даже не в дорогом универмаге, а в бутике, где зеркала режут глаза, как лазерные лучи, а продавщицы надменны, как английские принцессы.

— Привет!

— Привет! — буркнула Ника. — Что смотришь?

— Какую-то бодягу.

— Если это бодяга, то чего пялишься?

— А что еще делать? Ника фыркнула.

— Заведи себе классного трахальщика. Слабо?

— Кандидатуры не устраивают. Планка слишком высока. Не то что у некоторых… Готовы всегда. Готовы везде…

Ника встала напротив меня; подбоченившись.

— На меня намек?

— Нет. На других.

Ее лицо налилось кровью, и я подумала, что скоро она станет вылитым папашкой. Тот тоже от любого пустяка багровеет и психует.

— Не люблю я твои шуточки!

— А что ты вообще любишь?

— Многое. Но тебе эти вещи недоступны. Например, это платье.

Я делаю вид, что платье — ничего особенного.

— От Дольче анд Габбаны? — ехидничаю я. Лицо Ники внезапно озаряется радостью.

— Представь себе — да. Попала в точку. Дольче анд Габбана. Хоть в чем-то ты кумекаешь!

— Я кумекаю во многом. Иначе не работала бы секретаршей в солидной фирме.

Ника наклонилась ко мне, и я уловила аромат ее духов. И еще странный запах. Агрессии и враждебности.

— Работай дальше, кто же тебе мешает? Гнобись в вонючей конторе…

— Пошла ты! Сама бы поработала.

— Зачем? Я бабки и так имею.

— Давно ли?

— Не твое дело!

— Спишь с толстым папиком?

— Почему папиком. Это — не папик… — И тут Ника замолкает. А у меня просыпается любопытство.

Откуда у нее такие деньги? Представить себе, что какой-нибудь рекламный магнат или автомобильный туз потерял голову от Никиных прелестей, я при всем желании не могла. На суперкрасотку Ника не тянет. Внешность самая обычная, правда, когда накрасится — ничего. Фигура — средняя. Шарма — ноль, обаяния — тоже. Откуда же у нее деньги? Стала наркодилером? Это больше смахивает на правду. Но тогда Ника может загреметь в любой момент. Хотя она порядком треплет мне нервы и кровь, но все же это — моя сестра…

Она садится рядом со мной на диван. В другом углу. И, не глядя на меня, впивается в экран. Потом берет пульт и переключает. Так она делает всегда. Но сейчас я не спорю с ней. Мне страшно.

— Ника! — окликаю я ее.

— Что? — цедит она сквозь зубы.

— Ты связалась с наркотиками? Распространяешь их?

— Какое тебе дело?

— Ника! Не надо! Я буду делиться с тобой зарплатой. Только прошу тебя, не связывайся с наркотиками, дилерами, перекупщиками. Тебя подставят, и ты загремишь. Станешь стрелочником.

— Не хочешь носить мне передачи?

— Ника! — хватаю я ее за руку. — Не надо!

В ее взгляде что-то мелькает.

— Дура! — бросает она, высвобождая свою руку. — Ничем таким я не занимаюсь.

— Правда, Ник? Честное слово? — обрадовалась я.

Она посмотрела на меня, как на идиотку.

— Клянусь на Библии!

По телевизору показывали очумелый боевик. Пальба, грохот. Негр мочит всех из автомата. Высоченный небоскреб, похожий на рождественскую свечку, медленно оседает от взрыва террористов…

— Как Паша? — Это был последний Никин кавалер. В меру щедрый в отличие от других.

— Без понятия. Я его давно не видела.

Значит, это не Пашка. Ее содержит кто-то другой. Но кто? Рано или поздно Ника пробалтывалась мне о своих ухажерах. Ей нравилось хвастаться своими трофеями. Но здесь она молчит. Как воды в рот набрала. И это непонятно.

— Он богат? — захожу я с другого конца.

— Кто?

— Ну твой новый спонсор?

Ника делает глубокий вздох. Хрупкое взаимопонимание, установившееся между нами пару минут назад, нарушено.

— Ав-ро-ра, — раздельно говорит она. — Ты мне надоела. Понимаешь? Я имею право на свою личную жизнь или нет?

— Конечно, имеешь. Но мне интересно знать, как у тебя на личном фронте. Все хорошо?

— Прек-рас-но, — отчеканивает она. — Лучше не бывает. Но тебе я ничего не скажу.

— И даже не познакомишь?

— Тем более.

— Боишься — уведу?

— Вот именно!

— Странно!

— Почему?

— Да так.

Ника встает с дивана и начинает раздеваться. Стягивает через голову платье. Остается в одних трусах.

— Выключай свет! — шипит она.

— Сей секунд! — Я протягиваю руку к выключателю и щелкаю им. Комната погружается в темноту.

Утром я проснулась в семь, встала, накинула халат и посмотрела на спящую Нику. Она лежала лицом к стене, волосы разметались по подушке. Я прислушалась. Спит. Я осмотрелась по сторонам. Мне была нужна Никина сумочка. Я вчера видела ее. Черная с серебряной пряжкой на боку. Куда же она ее дела? Сумочки нигде нет. И я занервничала. На стуле — нет, на столе нет. Я заглянула под кровать. Валяется в дальнем углу у стены. Ника специально ее туда забросила? Подальше от меня? Чтобы я не нашла там наркотиков? Она же вчера клялась и божилась, что больше не связывается с ними?

Для того чтобы достать сумочку из-под кровати, надо взять длинную палку из ванной и аккуратно подцепить за ремешок. Есть и другой способ. Самой залезть под кровать. Идти в ванную было чревато непредсказуемыми последствиями. Меня мог остановить папашка и втянуть в длинный разговор, из которого я навряд ли быстро выпутаюсь. А в этот момент может проснуться Ника. И тогда прости-прощай мое знакомство с Никиной сумочкой. Точнее, с ее содержимым. Поэтому, взвесив все «за» и «против», я решаюсь лезть под кровать. Ника слабо шевельнулась во сне, перевернулась на бок и тихо застонала. Мне захотелось подойти к ней и дунуть на лицо. Отогнать страшные сны, как я когда-то делала в детстве. Но я поборола это искушение. Мы уже давно не были детьми, и сейчас передо мной стояла совсем другая задача.

Я встала на четвереньки, потом легла на пол и стала осторожно ползти вперед. Внезапно я подумала, что надо было подпереть чем-нибудь дверь комнаты. Если сейчас сюда войдет папашка, он разбудит Нику. Но все обошлось. Я хватаю Никину сумочку и ползу обратно со своей добычей. Когда я распрямилась, мне показалось, что Ника не спит, а притворяется и смотрит на меня сквозь ресницы. Но это мне лишь показалось, потому что дыхание у Ники — ровное, а глаза — закрыты. Я стою посредине комнаты с сумочкой и лихорадочно соображаю: что мне делать дальше. Осматривать сумочку здесь — рискованно. Идти с ней в ванную — тоже. Придется все-таки рискнуть. Но делать все надо очень быстро. Как говорится, в темпе вальса.

Я раскрываю сумочку и вываливаю ее содержимое на диван. Чего тут только нет. Такая маленькая дамская сумочка, а напихано… Мобильник «Нокиа»! Я не знала, что Ника купила мобильник! Даже номер своего сотового не дала! Ну и сестренка! Развела секреты! Я смотрю дальше. Записная книжка, темные очки, упаковка одноразовых платков, пачка презервативов, жевательная резинка «Орбит», две расчески, карамель «Бон пари», кошелек. Я раскрываю его. Триста баксов и семь российских сотен. Пудра. Дорогущая. Золоченая, с подписью на верхней крышке — «Нина Риччи». Платье от Дольче энд Габбаны, пудра от Нины Риччи. Помада в золоченом тюбике. Тоже под стать пудре. Я верчу эти предметы в руках. Замахнулась сестренка на шикарную жизнь. Подцепила на крючок богатую рыбку и затаилась. С кровати до меня долетает скрип. Я замерла, затаив дыхание. Впечаталась в диван. Намертво. Если Ника сейчас неожиданно проснется — мне капут. Она растерзает меня на мельчайшие кусочки. Меня не смогут даже похоронить — не соберут останки. Но моя тревога была ложной. Я продолжаю свой осмотр. Я роюсь, как заправский кладоискатель в надежде найти неизвестное сокровище. Так… дальше… Браслет в виде тонкой цепочки. Конечно, золотой. Ника теперь на дешевку не разменивается. И я ее понимаю. Жить хочется по максимуму.

Я продолжаю осмотр. Телефонная карта. Билет на метро. Реклама кухонной мебели. Наверное, сунули при выходе из метро. Все. Ничего такого, что указывало бы на ее воздыхателя. От досады мне хотелось завыть и стукнуть кулаком по дивану. Вторую часть своих пожеланий я осуществила. Диван был мягким и стучать по нему можно было сколько угодно. Облегчения мне этот жест все равно не принес. Я листаю записную книжку. Телефоны, имена. Попробуй вычислить: кто есть кто.

Я складываю все обратно в сумочку. Последней была пудреница. Я решилась раскрыть .ее, посмотреть, как выглядят шикарные пудреницы шикарных дам. Пока есть возможность. А то завтра Нике дадут коленом под мягкое место, и вся ее роскошь мгновенно кончится. Я раскрываю пудреницу, и оттуда выпадает сложенная вчетверо бумажка. Я разворачиваю ее и читаю адрес. Большой Харитоньевский переулок, дом двенадцать, квартира девять. Код 953. У меня нет ни капли сомнений: это адрес Никиного любовника. Того, кто покупает ей платье от Дольче энд Габбаны и пудру от Нины Риччи. Поэтому она и хранит эту бумажку в потайном месте.

Я быстро переписываю адрес и код в свою записную книжку. Что же! Я нашла, что хотела. И Никины тайны скоро перестанут быть таковыми.

Вячеслава Александровича я увидела только во второй половине дня. До обеда он отсутствовал. Он выглядел озабоченным и усталым. Как обычно за последнее время. Он подошел ко мне, я встала и протянула ему папку бумаг: напечатанные документы и проект на подпись. Он взял папку из моих рук и спросил:

— Как вчерашний день? В новом качестве у Натальи Родионовны?

— Все нормально.

— Зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет.

В кабинете он предложил мне сесть в кресло для посетителей и без всяких предисловий сказал:

— Все, что я сейчас скажу вам, должно остаться строго между нами.

— Я клянусь в этом, — с жаром сказала я. — Не сомневайтесь во мне.

Легкая улыбка скользнула по его губам. Больше всего в шефе мне нравилась вот эта легчайшая ироничная улыбка. Она стремительно возникала и так же стремительно исчезала. В ней была печаль и мудрость человека, знавшего о жизни все. Или почти все.

— Наталья Родионовна — тяжелобольной человек. Помимо сердца, — он запнулся и какое-то время смотрел прямо перед собой, как будто обдумывая, как лучше сформулировать свою мысль, — у нее серьезное психическое расстройство, — резко сказал он. — Мании, галлюцинации. Прошу вас иметь это в виду.

Я удивилась. Наталья Родионовна не показалась мне дамой с расстроенной психикой. Напротив, ее язвительные реплики и подкалывания говорили мне, что с рассудком у нее все в порядке. Но мужу лучше знать собственную жену. Тем более я видела ее всего один раз.

— Я буду внимательна к ней, — заверила я его.

— Напротив, я прошу вас разубеждать ее. Если Наталья Родионовна будет делиться с вами своими… своими фантазиями, не поддерживайте ее в этом. Договорились? Это моя просьба к вам.

— Я сделаю все, как вы хотите.

— Хорошо, приступайте к своим обязанностям. Я встала и вышла из кабинета.

Работы было много: я перепечатывала документы, отвечала на звонки. Когда в приемную вошел Руслан, я сразу опустила голову и сделала вид, что напряженно работаю. Я помнила, как он небрежно обращался со мной в прошлый раз, и готова была дать ему отпор. Но здесь случилось нечто неожиданное. На документ, с которым я работала, легла роза. Алая роза на длинном стебле. Я растерялась и подняла глаза.

— Это вам.

Я молчала, не зная, что сказать.

— Примите мой скромный подарок в знак вашего расположения.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарила я, откладывая розу в сторону. — Красивый цветок.

— Работы много?

— Как всегда.

Я старалась быть деловитой и краткой. Настоящей секретаршей, которая не пускается в длинные разговоры с посетителями. А соблюдает дистанцию.

— Да… Ольга, — протяжно сказал Руслан. Он стоял довольно близко от меня. Я чувствовала аромат его одеколона и обжигающий взгляд черных глаз. Соблазняет он меня, что ли, мелькнуло в голове. Может, у него хобби такое: соблазнять секретарш. Моя догадка оказалась верна. Потому что следующими словами Руслана были:

— А что вы делаете сегодня вечером?

Кто сказал, что настоящая женщина не сможет выпутаться из щекотливого положения? Всегда можно вежливо отказать, не задев честь и самолюбие мужчины. И я собиралась это сделать, но меня опередили.

— Возражений я все равно не приму.

— Это почему же? — Маска чопорной секретарши постепенно слетала с меня.

— Потому что таково мое желание.

— Вот как! — Мои брови взлетели вверх. — Но ваши желания могут не совпадать с моими.

— Это и надо выяснить…

— Каким образом?

— Во время ужина.

— Странное предложение, — сухо сказала я. — Очень!

— Нормальное. Сколько вам лет?

— Это к делу не относится!

— Еще как относится. Вы молоды, перед вами прекрасное будущее. Но в «Морском бризе» вы еще не были.

— И что с этого?

— Я хочу сегодня ликвидировать этот пробел в вашей жизни.

— Интересно! Это единственный пробел, который вы собираетесь сегодня ликвидировать? — И я посмотрела на него. В карих глазах Руслана плясали насмешливые искорки.

— Пока — да.

— Понятно!

— Ну так как? Во сколько договоримся встретиться?

— Ничего не получится. Сегодня вечером я занята!

— У Натальи Родионовны. Я знаю. Но вы работаете там до девяти. Я подъеду прямо к дому. В девять ноль-ноль.

Как я хотела сказать «нет»! Но почему-то вырвалось «да».

— Ну и прекрасно.

А когда Руслан покинул кабинет, я поняла, что передо мной стоит неразрешимая проблема: мне не в чем пойти в ресторан.

Мне нравится расхожее выражение, что совесть — это понятие растяжимое. Во всяком случае моя совесть растянулась не знаю до каких пределов, потому что я решила схапать на вечер одно из новых Никиных платьев. Если бы она была здесь, я бы спросила у нее разрешения. Но она непонятно где, а я не могу опозориться перед Русланом. Так что… разговаривала я сама с собой, роясь в шкафу, — все в порядке.

На розовое платье от Дольче энд Габбаны я наткнулась сразу. Померила. Я была объективной. И справедливой. Платье шло мне намного больше, чем Нике. Этот нежно-розовый выгодно оттенял мои темные волосы и карие глаза. Но как я пойду в таком платье к Наталье Родионовне? Там все хорошо разбираются в фирменных шмотках. Могут подумать, что я — новая пассия шефа и он втихаря отщипывает мне кусочки от своего финансового пирога. И здесь я нашла выход из затруднительной ситуации. Я пойду в будничной одежде, а платье спрячу в сумке, тем более что оно из немнущейся ткани. И переоденусь на лестнице или в укромном закутке. Так я и сделала.

В этот раз я шла к Наталье Родионовне с опаской. Общаться с психически больным человеком — занятие не из легких. К тому же неизвестно, что она может выкинуть в любой момент. Кто знает, что ей взбредет в голову?

Время пролетело довольно быстро. Большую часть я сидела около постели Натальи Родионовны и молчала. Она дремала, полуприкрыв глаза. Украдкой я посматривала на будильник, но старалась делать это незаметно, потому что боялась, что в любой момент Наталья Родионовна откроет глаза и увидит, что я пялюсь на циферблат.

Когда за мной закрылась дверь квартиры Викентьевых, я поняла, что сейчас мне предстоит молниеносно проделать маленькую операцию: переодеться так, чтобы на меня случайно не наткнулся никто из жильцов дома. Несмотря на то, что в этом элитном доме царила торжественная пустынность, я жутко боялась, что кто-нибудь увидит мои манипуляции с одеждой и будет выяснять, что я здесь делаю и чем занимаюсь. Укромных закутков в доме не было. Оставалась лестница. Поставив сумку на ступеньки, я мигом стянула с себя блузку, потом — брюки. Сняла лифчик, потому что платье было сильно декольтировано. И покидала все в сумку. И тут я почувствовала, что на меня кто-то смотрит. Повернув голову, я увидела, как в щелочку двери на меня восхищенно глазеет лысый старикашка, причмокивая губами. На элитного жильца он никак не тянул, но, возможно, это был папаша какого-нибудь бизнесмена, который вместо дома престарелых отправил отца в престижную квартирку, предварительно переписав ее на себя или своих детей.

Я посмотрела на старика гневным взглядом в надежде, что он быстро захлопнет дверь. Я ошиблась. Щель стала шире. Теперь я могла лицезреть похотливого старикашку в полный рост.

— Отлично! — сказал он, кивая на меня. — Первый сорт.

— Неужели? Может быть, вы все-таки закроете дверь?

— А зачем? — искренне удивился старикашка. — Я же не каждый день могу видеть почти обнаженную барышню. Да еще с таким телом. — И он зацокал языком.

Я пыталась воззвать к остаткам совести, забыв, что согласно меткой поговорке там, где у мужчин была совесть, вырос х… Дверь распахнулась во всю ширь. Я выглядела, как испуганная нимфа. В одних трусиках, прикрывая грудь руками. Больше всего мне хотелось запульнуть чем-нибудь тяжелым в этого сатира, но ничего подходящего под рукой не было. Не кидать же в него бюстгальтер.

— Мне кажется, что это дивный сон, — закатил глаза старикашка. — Прелесть!

Я была в крайне дурацком положении и не знала, что делать. И вдруг я нашлась.

— Хотите увидеть продолжение?

— Конечно, — заволновался старикашка. — Когда?

— Сейчас. Но надо заплатить.

— Сколько?

— Тысячу рублей. И я обнаженка. Вся.

— Господи! — всплеснул он руками. — Давай же!

— Гони сначала бабки, — суровым голосом сказала я. — Халява здесь не пройдет.

Старик нырнул в глубину квартиры, а я подхватила сумку и рванула по лестнице вниз. Моля об одном, чтобы все жители дома внезапно погрузились в сон, как гости в «Спящей красавице».

— Эй! — раздалось сверху. — Это кричал «мой старикашка». — Где ты?

«Э-э-й-й», — эхом откликалось в доме.

Перед первым этажом я остановилась. Не хватало только, чтобы меня а таком виде застукал охранник. Я поставила сумку на подоконник, достала розовое платье и быстро натянула его на себя. Кажется, мои муки остались позади. Проходя мимо охранника, я приветливо улыбнулась ему. Но он отвлекся от телика и подозрительно уставился на меня.

— Это не вам кричали сверху?

— Мне? — делано удивилась я. — Нет. Он ничего не ответил.

Выйдя на улицу, я поискала глазами машину Руслана. Навороченную иномарку. Какой-нибудь «Форд» или «Ауди». Но я ошиблась. Руслан стоял около черного джипа и смотрел на меня. Как я могла ошибиться! Конечно, такие роковые мужчины могут ездить только на джипах. Им не подходят ни элегантные «Тойоты», ни юркие «Ауди». Только джип, грозный и мощный, мог подходить Руслану.

Я подошла ближе. Руслан без тени улыбки смотрел на меня.

— Опоздала! — И показал глазами на наручные часы.

Я возмутилась. Я — не рабыня в его гареме!

— Дела!

— И кто задержал тебя? Наталья Родионовна?

— Она.

— Понятно! Садись!

Я села в джип, и мы поехали. Всю дорогу Руслан молчал. Молчала и я. Наконец он затормозил у ресторана с надписью «Морской бриз» и кратко скомандовал:

— Выходим.

В зале преобладали глубокие синие тона. Во всю стену было выложено мозаичное панно, изображающее море, чаек, большой белый парусник, дельфинов, выныривающих из воды. Я подняла голову. В глаза бросились маленькие изящные балкончики.

— Здесь будем располагаться? Или пойдем на второй этаж?

— Здесь.

Мы сели за столик, покрытый бело-синей скатертью.

— Блюда в основном из рыбы, но, если хочешь, можно заказать что-нибудь мясное. Изучай меню.

Я выбрала турнедо из копченого лосося в сметанном соусе. И салат из креветок с омарами. Руслан — баранью ногу, запеченную в тесте, и картофель-фри. И два бокала сухого белого вина.

Официант ушел. Руслан положил руки на стол и посмотрел на меня.

— Как работается?

— Мы приехали говорить о делах? Руслан рассмеялся.

— Не совсем.

— Не понимаю.

— Давай сначала расслабимся и отдохнем.

— Хорошо. — Я откинулась на спинку стула и полуприкрыла глаза. Играла музыка. Приятная, расслабляющая. Кажется, это был блюз. Печальный, как осенний закат, и волнующе-томительный, как южная ночь.

И вдруг меня пронзило острое чувство радости: я молода, сижу в ресторане с привлекательным мужчиной, слушаю замечательную музыку… Наверное, это отразилось на моем лице, потому что Руслан с удивлением посмотрел на меня. Я постаралась придать своему лицу прежнее выражение.

— Красивый ресторан, — сказала я.

— Я люблю здесь бывать. Приятная обстановка. Хорошая кухня. Здесь есть одно блюдо, которое напоминает мне еду, которую я ел в детстве.

Я молчала. Что я знала о нем? О его детстве? Ничего! Мы были случайными людьми, соединившимися на один вечер за ресторанным столиком. Случайными и чужими друг другу.

— Я никогда не думал, что когда-то буду жить в Москве. Никогда.

— Почему? — машинально спросила я.

— Потому что слишком долог был путь к ней. Я родился в горном ауле, и Москва была для меня недостижимой мечтой.

— Но она же сбылась!

— Да! Поэтому я часто удивляюсь. Мне кажется, что это — сон.

— Наверное, приятно, когда мечты сбываются.

— Конечно. Они обязательно должны сбываться. Рано или поздно. А у тебя есть мечта?

Разговор принимал странный, неожиданный оборот. Какое ему дело до моей жизни, до меня?

— Нет. Я ни о чем таком не думаю.

— А зря! Тогда у тебя был бы стимул идти вперед.

— Зачем?

— Надо жить так, чтобы каждый день был наполнен чем-то полезным. Чтобы он приближал к цели.

— Может быть.

— Сейчас у тебя хорошая работа… Но надо думать и о другом.

— О чем?

— О том, как из секретаря стать профи высшего класса. Это же не окончательная ступень в твоей карьере.

— Не знаю.

— Почему?

— Я не люблю заглядывать в будущее.

И это было чистой правдой. Зачем знать, что ждет тебя впереди? Может быть, там такое, что надо срочно брать веревку и вешаться. Или забиться в угол и никогда оттуда не выходить. Был такой царь Эдип, которому напророчили, что он переспит со своей матерью и убьет отца. Он бежал из дворца, скитался по глухим лесам. Но ему не удалось уйти от судьбы. Я уже не помнила всех перипетий этой истории, но в конце концов все произошло так, как было предсказано. Зачем тогда Эдипу было знать свою судьбу заранее? Какой в этом смысл?

— Жить только сегодняшним днем — глупо.

Что я могла на это ответить? Спорить мне не хотелось, вдаваться в длительные рассуждения — тем более. На меня вдруг навалились усталость и раздражение. Руслан почувствовал это и замолчал. Принесли еду. Некоторое время мы молча ели, потом Руслан сказал:

— Мне отец прислал письмо. Два дня назад. Мы часто перезваниваемся. Но он все равно пишет письма. Зовет меня к себе. Ему хочется, чтобы я был рядом. Я ведь старший сын.

— Ты из Дагестана?

— Нет. Ингушетии.

— У тебя большая семья?

— Да. Трое братьев. Две сестры. Мы все очень дружны.

И тут мне пришлось сделать величайшее усилие, чтобы не разрыдаться, потому что моей главной мечтой было, чтобы у меня была семья. Чтобы мать не смотрела на меня, как на пустое место, чтобы отец был добр и великодушен, чтобы Ника тоже была другой. Моей подругой. Как когда-то. Я помню Никину ладошку в своей. Когда мы шли зимой по улице, и она отворачивалась от метели, пряталась за меня. Это было очень давно. В детстве. Как будто бы в другом измерении. Почему-то Ника всегда боялась хлопьев снега, летящих ей в лицо. Ей казалось, что это — маленькие осы. А я защищала ее, успокаивала.

— С тобой все в порядке? — спросил Руслан.

— Да. Извини, просто кое-что вспомнила.

— Я хочу сделать тебе одно предложение… — Внезапно он замолчал.

Мне хотелось пошутить и спросить: «Руки и сердца?», но что-то в Руслане не располагало к таким рискованным шуткам. Поэтому я только спросила:

— И что это за предложение?

Напротив нас было зеркало. Я посмотрела в него. И удивилась. Мы с Русланом были чем-то неуловимо похожи друг на друга. Оба темноволосые, кареглазые. Только моя кожа была светлее. Я вдруг вспомнила, что мне всегда нравились брюнеты. Почему-то я терпеть не могла блондинов. Мне они казались слишком изнеженными и слабыми. Словом, не настоящими мужчинами. А Ника, наоборот, сохла по блондинам…

— Я хочу быть в курсе всего, что происходит в «Алроте». И ты можешь помочь мне в этом.

Я была слишком расслаблена, чтобы отреагировать на эти слова сразу. Их смысл доходил до меня постепенно, медленно.

Мне захотелось встать и швырнуть в лицо Руслану салфетку или вылить на его костюм остатки вина.

— Разумеется, твои услуги будут оплачены. Неожиданно мне в голову пришла одна мысль.

— А Ольга?

— Что Ольга? — не понял Руслан.

— Ольга тоже была твоей осведомительницей?

— Тебя это не касается, — отрезал он.

Еще как касается! Учитывая ее… конец. Может быть… — Слова застыли у меня на губах, потому что Руслан посмотрел на меня таким взглядом, что я осеклась.

— Не говори ерунды!

— Это не ерунда!

— Ты будешь получать приличную сумму.

Мне захотелось немного поиздеваться над ним.

— Приличную — это сколько?

— Ну, скажем, долларов пятьсот в месяц.

— Так мало? — протянула я. Руслан поднял брови.

— А сколько ты хочешь?

— Надо подумать. Я могу подумать над этим предложением? Или должна давать ответ сию минуту? Сейчас?

— Соглашайся сразу. — Ясное дело, что он хотел сломить меня и подчинить своей воле. Но не на такую напал. Я не какая-нибудь покорная женщина Востока.

— Не могу.

— Что тебя смущает?

— Моральный аспект проблемы.

— Не понял?

— Вячеслав Александрович ко мне прекрасно относится. Доверяет. Я подрабатываю сиделкой у его жены. А ты предлагаешь мне предать его. Я же не Иуда, в конце концов.

— При чем здесь Иуда? Я не могу объяснить тебе все до конца. Но это совсем не то, что ты думаешь.

— Откуда ты знаешь, о чем я думаю?

— Догадываюсь.

— Нет. Я не могу принять это предложение.

— Твое решение окончательное и бесповоротное?

Я качнула головой. Утвердительно.

— Да.

— Подумай хорошенько, а потом бросайся словами.

Здесь я по-настоящему возмутилась:

— Я никогда не бросаюсь словами.

— Похвально. Но женщина — существо непостоянное.

— Давай не будем говорить о всех женщинах. Я могу отвечать только за себя.

— А я и говорю о тебе.

— На каком основании? Ты что, хорошо меня знаешь?

Руслан хотел что-то сказать, но сдержался.

— У меня есть опыт работы с людьми. Я знаю их психологию.

Мне вдруг стало грустно и захотелось уйти. Вот почему он пригласил меня в ресторан и сделал вид, что ухаживает за мной. Ему нужна не я, а информация, которую я могу ему поставлять. Как же все просто объясняется в этом мире. Не надо ничего принимать за чистую монету и верить людям. Ищи во всем корыстные мотивы, тогда не прогадаешь и не попадешь впросак!

— Мне пора!

— Еще не принесли десерт.

— Не хочу.

— Не обижайся. Мы можем остаться друзьями. Надеюсь, ты понимаешь, что этот разговор…

— Не волнуйся. Я все поняла. Я пойду. — И я не удержалась, чтобы не подпустить шпильку. — Может быть, я должна тебе за ужин?

Руслан вздрогнул, как от удара.

— Без комментариев.

— Спасибо за приятный вечер, — насмешливо сказала я. — Все было очень приятно.

Руслан ничего не ответил. Я уходила с гордо поднятой головой, но на самом деле с трудом сдерживала слезы.

Я вышла на улицу. Стояли сумерки, и силуэты домов резко выделялись на фоне вечернего неба. Кругом горели огни магазинных витрин и кафе. В воздухе было разлито летнее марево. Приятный летний вечерок… Но я была как потерянная. Вроде бы не произошло ничего трагичного и печального. Но все равно на душе оставался муторный осадок. Не надо было тебе, голубушка, губу раскатывать, насмешничала я над собой. Ты и вправду поверила, что такой интересный мужчина будет просто так водить тебя в ресторан? Очень ты ему нужна! У него таких девиц навалом! Крутится небось с топ-моделями. А тут как же, снизошел до бедной секретарши! А тебя этот факт не насторожил. Ты решила, что привлекла его собственной персоной. Наивная душа! Лохушка! Ника, наверное, в два счета раскусила бы этого мачо. А ты… расслюнявилась и уши развесила. Он тебе о своей мечте рассказывал, письмах, которые ему папаша присылает. Как трогательно! Можно слезу от умиления пустить! Он старался расположить тебя, думал, что после ресторана ты вся разомлеешь и выполнишь любое его желание. Интересно, Ольгу он тоже водил в рестораны, ухаживал? Я вспомнила, что с Ольгой они общались, как близкие люди. Может быть, она была его любовницей? А потом, когда она стала опасна… он убрал ее? Я остановилась. По моей спине пробежали мурашки. Тогда все становится на свои места. И ясно, почему убили Ольгу. Она просто перешла ему дорогу. Но как? Стала угрожать разоблачением? Шантажировать? Просить все больше и больше денег! Ну конечно, как же я не подумала об этом раньше! На лечение матери требовались большие суммы, вот она и стала поднимать планку. Руслан испугался Ольгиных возрастающих аппетитов и убрал ее. Естественно, не сам, а чужими руками. А может быть, и сам… Я шла по улице и чувствовала, как мои щеки пылают от возбуждения. А если Руслан решит, что я тоже могу представлять для него определенную угрозу? Ведь теперь я знаю, что он хочет владеть информацией о делах «Алрота». Вдруг он посчитает, что я не смогу держать язык за зубами? Зачем ему нервничать, дергаться? Не проще ли все решить одним махом? Убрать меня! Нет человека, нет проблем!

Когда я через два дня пришла к Наталье Родионовне, она была в неплохом настроении. Я это поняла сразу, как только переступила порог ее комнаты.

— А, Аврора! Проходите, — приветствовала она меня. — Лекарство на тумбочке. Принесите воды.

— Сейчас.

Когда я пришла со стаканом воды, Наталья Родионовна уже сидела на кровати и читала газету.

— Какая гадость! — сказала она, отшвыривая ее.

— Что-то неприятное?

— Да просто гадость! Гадость и чушь! — И она брезгливо поджала губы. — Журналисты пишут черте что. В погоне за сенсацией готовы все опошлить и испоганить.

— Да, — поддакнула я ей. — Продажный народ. Я обратила внимание, что публикации о разного рода необычных извращениях, притонах, маньяках не сходят со страниц отечественных СМИ. Как будто все население России поголовно жаждет знать подробности сексуальных приставаний озабоченного папашки к несовершеннолетней дочери или не может уснуть без описаний интимной оргии двух шоферюг и трех лимитчиц, закончившейся поножовщиной.

— Пишут о том, как мать оставила двухлетнего ребенка без присмотра на два дня и укатила к своему сожителю в Подмосковье. Ребенок нечаянно сунул пальцы в розетку, и его ударило током. Насмерть. А мать в это время веселилась в компании. Пила и гуляла. Как можно писать об этом? Не может мать так поступить. Не может, и все.

— Всякое пишут.

— Но это уже предел. Вернее, полный беспредел. — Наталья Родионовна, как всегда, резка и категорична в своих оценках. — Это же ее родная кровинка. Что она, не чувствовала, что ее ребенку в это время плохо? Что он умирает?

— Наверное, не чувствовала. Была пьяная. Наталья Родионовна смотрит на меня с негодованием.

— Вы еще слишком молоды, чтобы судить о таких вещах. Вот когда станете матерью…

— Это будет еще нескоро, — весело говорю я. — Во всяком случае в ближайшее время идти к алтарю я не собираюсь.

— А здесь не надо долго собираться, — язвительно поддевает меня Наталья Родионовна. — Просто в один прекрасный момент люди понимают, что они не могут жить друг без друга. И все. Вы, Аврора, еще никого не любили…

— Не любила, — соглашаюсь я с ней. Но тут же я вспомнила Руслана и невольно покраснела.

Наталья Родионовна внимательно посмотрела на меня.

— Что-то намечается на любовном фронте?

— Ничего серьезного! Наталья Родионовна хмыкнула.

— Любовь — прекрасная вещь. Материнство — тоже. — Она как бы разговаривала сама с собой. — И вообще, жизнь — хорошая штука. Жаль, что люди частенько предают. — Ее лицо потемнело. Она судорожно глотнула воздух.

— Вам плохо? — испугалась я.

Нет. — Она желчно рассмеялась. — Я еще не умру. Я поживу. Назло некоторым, — многозначительно заключила она. Интересно, кого она подразумевала под «некоторыми»? Алину? Скорее всего ее. Наверняка Наталья Родионовна знает, что Алина спит с ее мужем. Но ей сейчас не до того. Ей бы выкарабкаться из болезни.

Мои мысли плавно перетекли к Алине. Рыжеволосая обольстительная стерва ковала железо, пока горячо. И не теряла времени даром. Но как мог Вячеслав Александрович поддаться на ее чары? Они… такие разные. Я ловила себя на мысли, что я воспринимаю отношения между Алиной и Викентьевым как некую абстракцию. Мне было очень трудно представить их в постели. Я даже не знаю почему. Вячеслав Александрович был внешне сдержанным, вежливо-корректным. Алина же выставляла свою сексуальность напоказ. Она просто била в ней ключом. Значит, моего шефа привлекают развязные девицы? Недаром говорят, что противоположности притягиваются. Вот они и притянулись. За спиной, точнее, за койкой Натальи Родионовны.

— Аврора! Тебе не идет долго думать! Ты становишься похожей на старушку! Не ломай голову над вопросами, в которых ты ничего не понимаешь, — со смехом сказала Наталья Родионовна. Я вздрогнула. Она словно угадала мои мысли. — Давай будем ужинать. Сегодня там не еда, а какое-то райское наслаждение. Как «Баунти». Кстати, на редкость невкусный шоколад. — Наталья Родионовна перешла на «ты», и я поняла, что стала для нее своим человеком.

— А мне нравится!

— Не возражай! Твои вкусы должны совпадать с моими. Полностью! Не обращай на меня внимания! — тут же без всякого перехода сказала она. — Это я так. Дурачусь. — И она махнула рукой. — Скучно. Вот и развлекаюсь. За твой счет. Прости меня.

— Да я и не обижаюсь нисколечко!

— Вот и славно! Сейчас принесут еду. — Наталья Родионовна позвонила по телефону Марине Семеновне и дала ей поручение.

Сейчас все сервируют в лучшем виде. Это наш первый совместный ужин. Готовься. Слюнки потекут. Я тебе обещаю.

Слюнки у меня действительно потекли. Причем от одного вида и запаха. Это было что-то нежно-воздушное. Лимонно-сливочного цвета. Оказалось, куриное суфле. Плюс изысканные закуски: салат с креветками, тарталетки с белой рыбой.

— Потрапезничаем! — И Наталья Родионовна подмигнула мне. — Жаль, что Анжелы нет. А то бы поужинали втроем.

От этой перспективы у меня чуть кусок изо рта не вывалился. Я не могла себе представить, как надменная Анжела сидит рядом со мной и ест. Скорее я могла бы вообразить себе английскую королеву, позвонившую в дверь моей квартиры. По-моему, Елизавета II намного проще и демократичнее капризной, избалованной Анжелы. Она бы ни за что не села со мной за один стол. Неужели Наталья Родионовна так плохо знает собственную дочь?

— Она вообще-то неплохая девочка, правда, немного избалованная. — И снова я поразилась способности Натальи Родионовны читать мои мысли. Я тихонько рассмеялась про себя. — Я сказала что-то смешное?

— Нет-нет.

— Аврора, я хочу знать. Может быть, я смешна, нелепа?

— Я могу быть с вами откровенной?

— Всегда. И во всем. Лизоблюдов не терплю. Ничтожные люди.

— Простите, Наталья Родионовна, но в Средние века вас обязательно бы сожгли на костре.

— Как ведьму?

Я сжалась. Все-таки надо быть поосторожнее с выражениями. Откровенность тоже должна иметь свои пределы.

— Вы сами просили быть с вами откровенной.

— Я от своих слов не отрекаюсь. Я просто спрашиваю — как ведьму?

— Ну в общем, да. — И я невольно зажмурилась, ошарашенная собственной смелостью.

— Дурочка, — тихо рассмеялась Наталья Родионовна. — Думаешь, ты первая, кто говорит мне такие слова. Ничьи мысли я не читаю, просто знаю или догадываюсь, какой мыслительный процесс идет в той или иной головке. Это называется психология. Я посмотрела на тебя, когда сказала об Анжеле, а ты как-то съежилась и глаза опустила в пол. Какие у тебя могли быть мысли в тот момент? Что Анжела взбалмошна и капризна и сидеть с тобой за одним столом не будет. Разве я не права? Хотя иногда могу и предвидеть некоторые события. — Она замолчала.

— Вы все объясняете, как Шерлок Холмс.

— Спасибо за комплимент. Но я не хочу, чтобы ты думала об Анжеле плохо. Это все — возраст, окружение, избалованность. Надо было строже ее воспитывать. Ну что теперь говорить об этом? После драки кулаками не машут. Что было, то было. Издержки педагогического воспитания. Вернее, его отсутствие. Анжела — мой единственный ребенок. — И губы Натальи Родионовны задрожали.

Я сидела и думала о том, что меня еще никто никогда не баловал. Я просто не знала, что это такое.

Глава 6

Прошла неделя. Я постепенно привыкла к мысли, что Ольга уже никогда не вернется. Работы было много. Ника все реже и реже бывала дома. То, розовое платье, в котором я ходила в ресторан с Русланом, я повесила обратно в гардероб. В тот вечер Ника пришла поздно, и это было мне на руку. Если бы она обнаружила пропажу своего платья, наверняка устроила бы скандал. Но к счастью, все обошлось.

Меня раздирало любопытство: кто ее новый ухажер, который дает ей бабки на шикарную жизнь. Где она его подцепила? Я терялась в догадках. У меня был адрес ее хахаля, который я нашла в золоченой пудренице от Нины Риччи и переписала в свою записную книжку. Но что с этого? Приехать к нему и спросить о Нике? Глупее не придумаешь. Подкараулить их? Но пока не было времени для такой длительной спецоперации. Поэтому пришлось спрятать любопытство куда подальше. Если представится удобный случай — я выслежу их. Но это чуть позже. Сейчас мне не до этого — работа, Наталья Родионовна. Анжелы я не видела ни разу. Наверное, живет у своего молодого человека. У Руслана, решила я. Или у кого-нибудь еще. Сегодня с одним. Завтра — с другим.

Неожиданно я заметила, что с нетерпением жду встречи с Натальей Родионовной. Мне нравилось разговаривать с ней, выслушивать ее меткие суждения, острые замечания.

Но в этот раз она огорошила меня вопросом. Причем сразу.

— Скажите, Аврора, только честно, вам нравится Алина?

Никак не могу привыкнуть к манере разговора Натальи Родионовны — высказывать все начистоту. Лгать ей — бесполезно, но говорить все, как есть, — тоже не очень-то красиво. Я предпочитаю компромиссный вариант — молчание… Но он не проходит. Наталья Родионовна задает свой вопрос во второй раз, и я понимаю, что мне не отвертеться.

— Я еще плохо ее знаю.

— Чушь! — фыркает Наталья Родионовна. — Вы же взрослая женщина, Аврора. Наверняка уже знаете, что и почем в этой жизни. Не думаю, что вам нужно много времени, чтобы составить о ком-то свое мнение. Я хочу знать, что вы о ней думаете.

М-м… эффектная молодая женщина. Хваткая, цепкая, знает, что ей нужно. Но это внешний портрет. Может быть, в душе она совсем другая..

Наталья Родионовна пристально смотрит на меня.

— Господи, да о чем ты? — Она переходит на «ты». — Что там копаться? В каких глубинах? Все лежит на поверхности. Провинциальная девочка, приехавшая покорять столицу.

Я хотела возразить, что Алина — не такая уж и девочка, но промолчала.

— Ей хочется получить все сразу и в больших количествах. Не ждать, а взять… И куда Евгения смотрела… — усталым голосом заключает она.

— Евгения — это ваша сестра?

— Она… Курица! Да еще жутко завистливая. Неудобно так говорить о родной сестре, но из песни слов не выкинешь! Всю жизнь из нее вили веревки все, кому не лень. Вот и Алина… Вертела ею как хотела. Впрочем, какое я имею право судить ее. У меня самой дочь… — На лбу Натальи Родионовны собираются мелкие морщинки, а взгляд становится потухшим. — о чем тут говорить!

Мне хочется утешить Наталью Родионовну, но я не знаю как. Язык становится тяжелым, словно прилипшим к гортани, я могу только сочувственно молчать. Но Наталье Родионовне, видимо, и этого достаточно, потому что она неожиданно гладит меня по руке.

— Спасибо тебе, Авророчка!

— За что?

— Ты меня утешаешь и подбадриваешь. Не даешь окончательно впасть в отчаяние такой развалине, как я…

— Вы еще поправитесь, Наталья Родионовна, — шепчу я.

— Навряд ли.

— Почему?

Она устремляет на меня взгляд, в котором сквозит какая-то странная усталость и обреченность.

— Потому что знаю.

— Что знаете? — Мои вопросы перелетают к ней, как легкокрылые бабочки, порхающие с цветка на цветок в жаркий летний день.

— Знаю, что не поправлюсь.

— Откуда? Вам сказали врачи? Она усмехается.

— Мне сказал об этом мой врач, — подчеркивает она слово «мой» и указывает на сердце. — Оно не обманет. Я это предчувствую. Знаю. Называй это интуицией, предвидением. Как угодно. Женщины в моем роду часто умели предсказывать будущее. Вот и я…

— Но можно и ошибаться.

— В таких вещах ошибки быть не может.

Мы молчим. Наталья Родионовна чуть приподнимается с подушки.

— Я тебя не утомила?

— Нисколько! — с жаром восклицаю я. Она смотрит на меня с легкой улыбкой.

— А про себя думаешь: надоела мне эта тетка хуже горькой редьки. Не будь она женой моего начальника, я бы послала ее ко всем чертям.

— Нет, я так не думаю.

— Просто я измучилась. Да и Алина… — Наталья Родионовна издает протяжный вздох. — Чего она ждет — моей смерти? Зачем? Как же это горько, знать, что твой муж… — Она смотрит на меня. Прямо. Немигающе. Я не выдерживаю ее взгляда и отвожу глаза в сторону. — Все думают: вот лежит старуха и ничего не видит, что за ее спиной творится. Но это не так… Господи! Умереть, что ли!

Мне становится не по себе. Я понимаю, что присутствую при исповеди тяжелобольной женщины. Что она откровенничает со мной просто потому, что больше некому ее выслушать и пожалеть. Но что я могу сделать? Как облегчить ее физические и моральные страдания? Убрать Алину? Поговорить начистоту с Вячеславом Александровичем и сказать ему, чтобы он перестал спать с Алиной? Все это смешно и нелепо. Я бессильна. И могу только молчать. Молчать и слушать.

Я вспоминаю советы психологов, что в таких случаях надо поддерживать своего собеседника и соглашаться с ним. Выражать солидарность с его мыслями и словами.

— Вы же сами говорили об Алине — провинциалка. А они все такие — настырные.

— Да. Только подумать, что она появилась здесь почти год назад. Буквально через две недели после моего паралича. И все пошло кувырком. То есть пошло раньше… Когда… — Наталья Родионовна замолкает.

А я думаю, что Алина явилась в этот дом, как гриф — на умирающую лань. Почувствовала запах смерти и своей наживы. Такие люди всегда выискивают в жизни бреши и устремляются туда. Завоевать что-то сами они не могут. Только на чужих несчастьях и костях создают они свое благополучие. По-другому и не умеют.

Но как же так! От неожиданности я привстаю со стула. Алина появилась в этом доме год назад, а… как же фотография, где она с Ольгой? Но постой, возразила я сама себе. Та фотография обезличена, как покойник в морге. Снимок мог быть сделан где угодно. В Москве, Питере, Самаре, Сочи. Может быть, они познакомились где-нибудь на отдыхе и сфотографировались в номере на память? Такое тоже может быть! Но почему Ольга ни разу не сказала мне о своем знакомстве с любовницей шефа? С другой стороны, почему она должна была трубить об этом на всех перекрестках? Ольга была замкнутым человеком, застегнутым на все пуговицы. Она не откровенничала со мной, поэтому я ничего и не знаю о ее жизни…

— Аврора! Ты меня совсем не слушаешь!

— Да, — очнулась я от своих мыслей.

— О чем-то задумалась? Не о своем ли парне? Щеки раскраснелись!

— Угадали. — Больше всего на свете мне бы не хотелось, чтобы Наталья Родионовна узнала истинный ход моих мыслей. Это было ни к чему.

— Кажется, ваше время вышло! — И она указала мне кивком головы на часы.

— Ой, да!

— Иди!

— Принести вам лекарство?

— Сегодня не надо. Врач сказал, что два дня надо сделать маленький перерыв.

— Я свободна?

— Я же сказала: иди!

В коридоре меня перехватила Алина.

— Аврора! — позвала она меня.

Одета она была в длинный белый пеньюар. Прозрачные кружева едва прикрывали высокую грудь. Другой одежды в доме она не признавала. Только соблазнительные пеньюары.

— Зайди сюда на минутку, — пригласила меня Алина в свою комнату.

Так я во второй раз очутилась в этом будуаре. Алина стояла у окна, а я — у двери.

— Как здоровье Натальи Родионовны? Как ее самочувствие? Настроение? — вопросы были вежливо-невинные, но взгляд — цепкий и настороженный.

— Нормально. Как всегда.

— Ты ничего не замечаешь за ней в последнее время?

— Нет.

Алина прошла и села на краешек кровати.

— Ты не врешь?

— Нет.

Аврора! Со мной лучше не играть в кошки-мышки. Иначе… — Она не закончила предложения, но угрозу, прозвучавшую в ее словах, не заметил бы только младенец. А я таковым давно не являлась.

— Я говорю правду.

— Допустим. А как дела на работе?

— На работе?

На мгновение я растерялась. Какое ей дело до моей работы? А потом я все поняла. Она боялась, что я перехвачу у нее эстафету и прыгну в койку к Викентьеву. Наглые и беспринципные особы во всем видят угрозу собственному существованию и благополучию. Свое место они отвоевали в борьбе, и поэтому им везде мерещатся конкуренты.

— На работе? — переспросила я. — Нормально.

— А… Вячеслав Александрович не очень строгий начальник? — При этих словах она слегка откинулась назад, красиво изогнув шею, и волосы тяжелой волной упали на спину. В ее позе читалось: не вздумай переходить мне дорогу — раздавлю.

— Нет.

— Не загружает работой?

— По-разному.

— Наверное, тяжело без Ольги. Она все-таки была опытным специалистом.

— Я уже освоилась со своими обязанностями.

— Быстро! Способная девочка! — Она говорила так, словно я была отсутствующим предметом.

— Стараюсь, — с едва уловимой иронией ответила я.

Но Алина не уловила моей насмешки.

— Наверное, вам не хватает Ольги… Работать на пару веселей.

— Мы с ней были мало знакомы. Почти незнакомы. Общались только по работе. — Почему-то Алина упорно возвращалась к нашим отношениям с Ольгой. Почему? Неожиданно у меня пересохло в горле. Мне показалось, что от меня ускользает какая-то важная мысль.

Так не бывает, — уверенно возразила Алина. — Люди общаются, разговаривают, делятся своими проблемами…

— Но Ольга была другой. Неразговорчивой. Кроме того, у нее тяжело болела мать.

— Я знаю, — отмахнулась Алина. — Я уже слышала про мать. Но я о другом…

Резким движением она вскочила с кровати и почти вплотную подошла ко мне. От нее пахло духами. Сладкими, тяжелыми. И сама Алина напоминала яркую орхидею, выросшую в душной тепличной атмосфере.

— Аврора! — вкрадчиво сказала она. — Мне очень нужно знать одну вещь. Ты девочка не глупая и сама все сообразишь. Дело в том, что Вячеслав Александрович… несколько наивный, порядочный человек. И он привык доверять людям, с которыми работает. Он хорошо относился к Ольге, а она могла злоупотребить его доверием. Обмануть. Она могла кому-то сказать… сообщить некие данные, факты… — Алина тщательно выбирала выражения. Она расставляла их, как мины на поле, в надежде, что я подорвусь на одной из них. Моя задача была обойти эти мины и остаться в живых.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. — Я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно правдивей. — Ольга со мной практически не общалась…

И вдруг я поняла: Алина хотела знать, насколько мы были близки с Ольгой. Доверяла ли она мне? Она думала, что Ольга могла мне что-то сказать. Но что? Что могла сказать мне Ольга? При каких обстоятельствах она познакомилась с Алиной? Невольно я закусила губу. Да, скорее всего, дело именно в этом. В обстоятельствах знакомства Ольги и Алины было нечто такое, что она хотела скрыть. Поэтому и пытает сейчас: знаю ли я эту информацию? А что, если Алина и убрала Ольгу?

Я перевела взгляд на Алину. Она смотрела на меня исподлобья, изучающе.

— Я ничего не знаю.

Алина достала из кармана пеньюара пять зеленых бумажек и взмахнула ими передо мной.

— Это освежит твою память.

— Я ничего не знаю.

— Возьми. — Алина взяла мою руку и вложила в нее деньги. — Подумай над тем, что я тебе сказала.

— Я… не могу.

Я разжала пальцы, и бумажки плавно опустились на пол. Уже во второй раз Алина пыталась меня подкупить. Ее методы не отличались разнообразием. В первый раз она хотела сделать из меня шпионку при Наталье Родионовне. Во второй — узнать, делилась ли Ольга со мной своими секретами. И представляют ли для нее опасность эти сведения. В тот раз она предлагала мне двести долларов. Теперь — пятьсот. Значит ли это, что мои акции неуклонно поднимаются вверх? Или Ольгины тайны она ценила намного больше, чем информацию о Наталье Родионовне? Тут было над чем поломать голову на досуге.

— Я ничего не знаю, — упрямо твердила я.

— У меня есть возможность проверить твои слова. И если ты лжешь… — Меня брали на дешевый понт в расчете, что я дрогну, сдамся и буду умолять о пощаде. Самое смешное заключалось в том, что я действительно ничего не знала. И у меня в руках была всего лишь одна улика — фотография Ольги и Алины. Сделанная непонятно где и в какое время. И все.

Алина снова отошла к окну.

— Мы с тобой обо всем договорились. Ты можешь идти. — Деньги так и остались лежать на полу. — Постой, — донеслось мне в спину. — Купи одно лекарство для Натальи Родионовны.

Я сделала поворот на сто восемьдесят градусов. Алина протянула мне рецепт.

— Деньги на лекарство возьмешь у Марины Семеновны. — Его надо купить к завтрашнему дню.

В аптеке на Сухаревской. Выйдешь из метро, пройдешь прямо метров двадцать, потом повернешь налево. И вниз. Раньше там был дом, но его снесли.

Она говорила что-то еще, но я ее уже не слушала.

Я поняла только одно, что Наталья Родионовна была не права. Алина приехала в Москву несколько месяцев назад. А значительно раньше. Иначе она не могла бы знать о судьбе дома, который снесли примерно пять лет назад. Я знала это хорошо, потому что в тех краях жила моя двоюродная сестра, к которой я иногда наведывалась в гости. Конечно, Алина могла бывать в Москве наездами. Но навряд ли люди, кратковременно посещающие город, запомнили бы факт сноса дома. Они бы просто не обратили на это никакого внимания. Алина лгала Наталье Родионовне. Но почему? И тут я решила помочь Наталье Родионовне и подложить любовнице Викентьева свинью. Порядочную.

Практически у меня не оставалось никакого выхода. А что я могла сделать? Вдруг Ольга обладала какой-то важной информацией насчет Алины и поэтому ее убрали? Может быть, фотография и обличала Алину как убийцу, но в моих руках это был бесполезный клочок картона. Не больше и не меньше. И кто такая Маргарита Грох? И тут мне в голову пришла одна мысль. Я должна отдать эту фотографию в милицию. И пусть они там разбираются с ней. Вдруг им повезет больше, чем мне? Честно говоря, мне очень хотелось сбить спесь с Алины и вывести ее на чистую воду. Мне было жаль Наталью Родионовну. Она все понимала и страдала от измены мужа.

Раз Алина расспрашивает меня об Ольге, значит, там что-то есть. Но я здесь — пас. Пусть милиция покопается в Алинином прошлом. Ей это пойдет только на пользу. Подергается, понервничает. А то расхаживает по чужой квартире, как хозяйка!

Майор Губарев, которому я позвонила на следующий день, попросил меня хотя бы вкратце объяснить ему, в чем дело. Но я не стала этого делать, сказала, что разговор очень важный и не телефонный, а конфиденциальный.

Майор Губарев назначил мне встречу в своем кабинете в пять часов. Я попросила перенести ее на более позднее время, потому что отпрашиваться с работы мне не хотелось. Это могло повлечь за собой ненужные расспросы. Да и шефу я могла понадобиться в любой момент.

— Хорошо, давайте позже, — согласился майор. — Семь часов вас устроит?

Я сказала «да».

Несмотря на распахнутые окна, в.кабинете было жарко. На столе мне бросилась в глаза массивная бронзовая пепельница. Такой можно запросто убить, почему-то подумала я.

— Проходите. — Майор указал жестом на стул. — Я слушаю вас.

— Я хотела сообщить вам об одном факте. Может быть, он и не имеет никакого значения, но… — Я вдруг поняла, что не могу четко сформулировать мысль и не знаю, с чего начать.

— Не волнуйтесь, — прервал меня майор. — Если хотите — можете сделать паузу. И ничего не говорить. Это поможет вам собраться с мыслями.

— Спасибо. — Я замолчала. А потом продолжила: — Помимо секретарских обязанностей, Вячеслав Александрович попросил меня ухаживать за его тяжелобольной женой, Натальей Родионовной. Два раза в неделю. После работы. Я согласилась.

— За деньги?

— Да. За дополнительную плату. Я… — Мои мысли опять спутались. Мне хотелось сразу приступить к главному, но тогда мой рассказ выглядел бы сплошной невнятицей.

Майор решил прийти мне на помощь:

— В чем состоял ваш уход?

— Я должна была сидеть около нее и выполнять ее просьбы, обеспечивать прием лекарств.

— Ив чем состояли просьбы жены Викентьева?

— Просьбы… — Я запнулась. А потом сказала все как есть. — Ей было очень одиноко. Муж на работе, дочь… у нее сложные отношения с дочерью. Я… разговаривала с Натальей Родионовной. Ей хотелось говорить со мной. Беседовать.

— Понятно.

— И… — Я поняла, что я должна сейчас сказать главное — о фотографии. Но нашу беседу прервали. В кабинет майора заглянул высокий молодой человек.

— Вить, останься, — попросил его Губарев. — Это — секретарь Вячеслава Александровича. Президента «Алрота».

Молодой человек сел напротив меня. Я совсем стушевалась.

— В доме Вячеслава Александровича вместе с его семьей проживает родственница. Племянница жены. Алина. Дочь ее сестры! — Нет, я зашла не с того конца. — А еще раньше, когда я была после смерти Ольги у нее дома… — Я прыгала с одной мысли на другую. Как кошка на раскаленной крыше.

— Зачем?

— Я передавала книгу Ольгиной матери. За день до смерти Ольга купила ей Лескова, но оставила на работе. Хотела отдать позже. Но не успела… Я наткнулась на эту книгу и решила отнести ее Антонине Петровне. Так я оказалась у нее дома. — Я замолчала, вспомнив искаженное горем лицо Ольгиной матери.

— И? — задал вопрос майор. Я судорожно сглотнула.

— …Когда Антонина Петровна попросила меня дать ей лекарство, которое находилось в Ольгиной комнате, в коробочке с лекарствами, я случайно обнаружила конверт, в котором лежала фотография. На ней были сняты Ольга, Алина и еще незнакомая женщина.

Губарев со своим помощником переглянулись.

— Фотография у вас с собой?

— Да. — Я раскрыла сумочку и протянула фотографию.

Губарев взял ее, потом перевернул и прочитал вслух: «Мы у Маргариты Грох.».

— Занятно, — протянул он. — Кто такая, эта Маргарита Грох?

Я пожала плечами.

— И вы решили передать эту фотографию мне… Почему?

Я невольно подтянулась. Мне не хотелось походить на злопыхательницу. И поэтому я собиралась изложить только голые факты. Без собственных комментариев.

— Работая сиделкой в доме Вячеслава Александровича, я познакомилась с Алиной. И сразу узнала ее. По фотографии. — Губарев не сводил с меня взгляда. — Она старалась побольше расспросить меня об Ольге. Особенно ее интересовало, не говорила ли она со мной откровенно. По душам.

— На предмет чего?

— Не знаю. Этого Алина мне не сказала. Но все время просила меня припомнить, что говорила мне Ольга.

— А вы?

— А я отвечала ей, что Ольга была неразговорчивым человеком и ничем со мной не делилась.

— Это так?

— Так. Почему мне никто не верит? — Эти слова я невольно сказала вслух и смутилась.

Просто все выглядит достаточно странно. Обычно секретарши — болтливые существа. Две девушки… — рассуждал майор. — Вполне понятно, если они будут общаться между собой. Разговаривать. Правда, вы слишком мало времени знали друг друга… Но какие-то контакты должны быть!

— Не было их. Не было, и все!

— Это меня и удивляет. Дело в том, что у Ольги вообще не было ни знакомых, ни друзей. Об этом сказала мне ее мать. И это очень-очень странно.

— А я не удивляюсь. В Ольге было что-то такое… — Я запнулась.

— Что вы имеете в виду?

— Не знаю, как это сформулировать. Ольга не была обычной девушкой. У меня сложилось впечатление, что она вообще не испытывала потребности в людях. Они ей были не нужны. Ольга была сама по себе.

— Значит, об Ольге вы больше ничего сказать не можете?

— Нет.

— А об Алине?

Я раскрыла рот, готовясь дать подробную характеристику этой особе, но майор опередил меня.

— Только объективно. Без эмоций.

— У меня сложилось впечатление, что она хочет сжить со света Наталью Родионовну. И строит долгосрочные планы.

— Это ваше личное мнение или у вас есть конкретные доказательства?

— Личное мнение, но есть и доказательства.

— Какие же?

— Почему она скрыла от всех, что жила в Москве раньше. — И я рассказала Губареву об осведомленности Алины насчет снесенного дома в районе Сухаревской.

— Но этот факт ничего не доказывает. Мало ли по каким делам она бывала в Москве.

— Потом… она стала любовницей Вячеслава Александровича, — с отчаяния выпалила я. Мне ужасно хотелось увидеть Алину за решеткой.

— Откуда вам это известно?

— Ольга сказала.

— В каких словах? Постарайтесь припомнить это точно.

— С насмешкой. — Я наморщила лоб, вспоминая. — Что-то вроде: «Может быть, теперь она успокоится. Наконец-то подцепила богатого мужика».

Майор поднял брови, но мое сообщение никак не прокомментировал.

— Что вы еще можете сказать об Алине?

— Молодая, холеная су… — женщина, — поправилась я.

Губарев улыбнулся краешками губ.

— Очень злая. Разговаривает грубо. Два раза пыталась меня подкупить!

— И что она хотела от вас?

— Чтобы я шпионила за Натальей Родионовной — раз, и припомнила, что говорила мне Ольга, — два.

— Как вы на это отреагировали?

— Отказалась от предлагаемого… сотрудничества.

— Что ж, спасибо за информацию. Фотографию я оставлю пока у себя. Вы давно были у Антонины Петровны?

— Только один раз. Когда передавала книгу. Она просила навещать ее, но я боюсь, что своим приходом еще больше расстрою ее.

— А вот это вы зря, — серьезным голосом сказал майор. — Не надо бояться чужих слез. Бедной женщине необходимо видеть тех, кто общался с ее дочерью в последнее время. Поэтому навестите ее обязательно. — А потом как бы мимоходом майор добавил: — Если из разговора с ней узнаете что-нибудь интересное и полезное, свяжитесь со мной. Договорились?

— Хорошо. Я тогда вам обязательно позвоню, — пообещала я.

Едва дождавшись, когда за посетительницей закрылась дверь, Губарев обернулся к Витьке, который за все время разговора не проронил ни слова. А внимательно слушал разговор, происходивший в стенах кабинета.

— Что скажешь на это, поклонник греческих муз?

— Не надо меня подкалывать!

— Да я любя.

— Тоже мне шуточки!

— Ладно, не буду.

— Мне кажется, что Ольге Буруновой было что скрывать.

— Этот факт даже не требует доказательств. Вопрос — что? Что было в ее прошлом? Какой-то криминал? Впрочем, кое-что у нас уже есть. — И Губарев помахал фотографией. — Вот этот снимок. Здесь Алина, племянница Викентьева, Ольга. И третья дама. Очевидно, эта самая Маргарита Грох. Значит, три дамочки энное количество лет назад были знакомы друг с другом. И что дальше? В каком направлении двигаться?

— Расспросить Алину?

Губарев отрицательно покачал головой.

— Она может замкнуться и ничего не сказать. Или наврать с три короба. Ее уже не перепроверишь. И словам ее — грош цена.

— Тогда как же вы намерены действовать?

— Алину надо припереть к стенке. Чтобы она не отвертелась. Таких наглых и самоуверенных особ можно взять только силой и напором.

— Вы хотите показать ей фотографию?

— Да. Но до этого я должен выяснить одну вещь. Где и при каких обстоятельствах был сделан этот снимок?

— Вы слишком многого хотите! Как это можно установить? Вы же не волшебник и не ясновидящий.

Чего нет, того нет. Хотя быть ясновидящим в нашей профессии — не роскошь, а необходимость. Тогда раскрываемость преступлений была бы намного выше.

— Размечтались! Давайте ближе к делу.

— Что мы, Вить, имеем? — начал рассуждать Губарев. — Имеем фотографию трех дам. И надпись: «Мы у Маргариты Грох.». Совершенно ясно, что Грох — это сокращенная фамилия. Полная она может быть: Грохнева, Грохнер, Грохалева и так далее. Но мне почему-то думается, что фамилия — Грохольская.

— Почему?

— Было у меня когда-то дело одно. Старое. И там фигурировал Станислав Грохольский. Дело было запутанное, сложное. Это было одно из моих самых первых дел. Первое расследование, как и первая любовь, никогда не забывается. Поэтому фамилия и впечаталась в память. Интуиция подсказывает мне, что две девушки находятся у Маргариты Грохольской. А вот чем она знаменита, нам и предстоит выяснить.

— А вы не допускаете, что это просто их подруга? Обычная женщина. Ничем не примечательная.

— Допускаю. Но мы исходим из того, что прошлое бывшей секретарши Викентьева отнюдь не безупречно. Поэтому любой человек, так или иначе причастный к нему, может оказаться нам очень даже полезным. Мы можем по адресной книге найти эту самую Маргариту Грохольскую и побеседовать с ней. Возможно, она и прольет свет на темные пятна в биографии Буруновой. А потом… обрати внимание на следующий факт: эта фотография лежала не где-нибудь, а в коробке из-под лекарств. Я думаю, что Ольга спрятала ее там. Раз спрятала, значит, эта фотография представляет какую-то ценность. Или опасность. Разве не так?

— Логично!

Поэтому я пошарю в компьютере. Может быть, и найду в нем что-то о Маргарите Грохольской. А ты будь добр, сходи в магазин…

— За пивком?

— Не угадал. Колбаски хочется. Копченой, с мелким жирком.

— Ой, не надо, слюни текут. Побежал, побежал. — Витька живо поднялся со стула и устремился к двери.

— Подожди, денег дам. Ты что, уже при коммунизме живешь или разбогател?

— Куда там! Сижу на бобах.

— А премию куда недавнюю истратил? На букеты своей гречанке? Молчишь? Значит, я угадал. Ты поаккуратнее. А то скоро будешь питаться одним святым духом или цветочным запахом. Так и ноги протянешь. Женщин, конечно, обхаживать надо, но расстилаться перед ними ковриком — нив коем случае. А то они вытрут об тебя ноги и пойдут себе дальше. Это я как старший товарищ говорю тебе. Ладно, морали больше читать не буду. А то закипишь, как чайник. Бери деньги и дуй в магазин. А я пока с компьютером пообщаюсь. — И с этими словами Губарев сделал выразительный жест рукой, как бы говоря своему напарнику: «Отчаливай!»

Витька вернулся нескоро. С батоном белого хлеба и копченой колбасой.

— Извините, что пропал. Только одна касса работала. Вот народу в очереди и набежало.

Но Губарев не слышал его. Он смотрел на Витьку, как на инопланетянина, неожиданно прилетевшего на Землю. Видно было, что его мысли витали где-то далеко-далеко. Витька стоял истуканом, не зная, что делать. Он понимал, что в уме Губарев решает какую-то сложную задачку и отвлечь его в такую минуту, значит, нарушить ход мыслей. Наконец Губарев, очнулся и покачал головой.

— Как же просто теперь все объясняется.

— Что именно? Что произошло за то время, пока я ходил за колбасой? Землетрясение? Тайфун? Цунами?

— Почти. Я узнал, кто такая Маргарита Грох. Которая оказалась, как я и думал, Маргаритой Грохольской.

— Ну и кто эта дамочка?

— Содержательница притона. Витька присвистнул.

— Да… дела! И тогда… Ольга и Алина…

— Ее подопечные. Или девочки, как принято называть проституток в тех кругах.

— Тогда понятно, чего боялась Алина.

— Вот именно! Она до смерти боялась и боится до сих пор, что кто-нибудь узнает о ее прошлом. Навряд ли Викентьев придет в восторг, когда узнает, кем была его любовница. Алина боится, что все это всплывет наружу. И тогда ее теперешнее положение резко изменится.

— И что из этого следует?

— У Алины был мотив убрать Ольгу, — размышлял вслух Губарев. — И серьезный.

— Вы полагаете, что это она сбила машиной секретаршу Викентьева?

— Вполне вероятно. Интересная штучка была, эта Маргарита Грохольская. Она не просто была создательницей борделя, но и лепила своих девочек. Как хотела. Меняла им цвет волос, сексуальную ориентацию.

— Что вы имеете в виду? — спросил Витька. Он по-прежнему стоял посередине кабинета с пакетом в руках.

— Вить, не стой. Проходи. Стоишь, как бедный родственник.

— Меня ваша информация ввергла в ступор.

Меня тоже. Грохольская держала в своем притоне проституток всех мастей: лесбиянок, мазохисток, садисток и так далее. И я подумал… Помнишь, Аврора Сеульская говорила, что в Ольге было нечто странное, непонятное, и я подумал…. Может быть, она была лесбиянкой? В притоне Грохольской. На фотографии, которую я взял в отделе кадров, Ольга выглядит слишком жесткой, неженственной.

— Похоже на правду.

— Как иначе объяснить ее замкнутость? Грохольская могла сломать ее, а такая ломка не проходит бесследно для психики. Наверное, она хотела отойти от прежней жизни. Но так просто, одним махом, это не сделаешь.

— Эти данные о Маргарите Грохольской вы нашли в Интернете?

— Да. В газетах вышло несколько разоблачительных статеек, когда притон был обнаружен и прикрыт. Это случилось в 1999 году. В свое время это была нашумевшая история. Ольга и Алина работали у Грохольской. Одна из них убита…

Разговор по телефону, состоявшийся на следующий день с Сеульской, подтвердил версию Губарева: Ольга была жесткой, решительной. В ней не было мягкого, расслабляющего женского начала.

Изложив эти факты Витьке, майор посмотрел на него и сказал:

— Ив самое ближайшее время нам надо нанести визит Алине. Побеседовать. Лично.

Ника уже несколько дней не появлялась дома. Мать ходила мрачнее тучи, папашка нудел, что мы совсем отбились от рук. Правда, при чем здесь я? Нет Ники, а виновата я.

Я поняла, что наступила пора действовать. Надо поехать к ее любовнику и разобраться со всем на месте. Под предлогом, что дома о ней беспокоятся. Ждут, пьют литрами валерьянку и корвалол. Нельзя же так исчезнуть с концами и не подавать никаких признаков жизни.

Я надела джинсы, зеленую спортивную блузку навыпуск и повесила на пояс сумку, в которую положила мобильник, купленный вчера. Почему-то я не захотела брать обычную сумку на плечо. Может быть, я бессознательно предполагала, что буду лезть за Никой по водосточной трубе или выслеживать в кустах?

… Я подошла к дому в Большом Харитоньевском переулке…

Мне хотелось поймать сестру на месте преступления и заглянуть ей в глаза. Припереть ее к стенке. Зачем она столько времени скрывает от меня богатого спонсора? Что это за секреты от родной сестры? Я чувствовала себя глубоко уязвленной. Конечно, мы — взрослые люди и у каждой из нас — своя жизнь. Но не до такой же степени. Если говорить честно, больше всего на свете мне хотелось отодрать Нику. Как следует. Как я сделала однажды, когда она ушла из дома и не сказала куда. В десять лет. Все стояли на ушах: мать, отец. Собирались уже звонить в милицию. А она преспокойно сидела у подруги. Играла в куклы. А позвонить домой не догадалась. Увидев ее, мать заплакала. Отец принялся ругаться. А я кинулась к Нике, сжав кулаки, и принялась колошмать ее по груди, плечам. Как ты могла, задыхалась я, как? Все тут плачут, переживают. А ты? Ника посмотрела на меня долгим взглядом, а потом нижняя губа ее оттопырилась. Из глаз покатились крупные слезы. Одна, другая.

— Прости меня, Аврора! — прошептала она. — Я больше никогда не буду.

Я была сердита на нее. И поэтому демонстративно повернулась спиной и ушла в комнату. Но долго дуться на Нику я не могла. К тому же она стала подлизываться. Дала мне шоколадную конфету, взятую в гостях. Подарила ярко-розовый ластик. Словом, я оттаяла…

Вот и сейчас я испытывала сходное чувство бешенства и ярости. Мои руки невольно сжимались в кулаки. Мне хотелось ворваться в квартиру и устроить скандал. Я почему-то была уверена, что Ника там. И здесь мне в голову пришла одна мысль: а что, если это квартира не Никиного дружка, а ее? Спонсор снял квартиру для Ники. Поэтому она и не появляется дома. Она живет там. Крепко же она зацепила этого богатого буратинку! Наверное, хорошо в постели кувыркается.

От размышлений на тему секс-подвигов моей сестренки меня отвлекла сигнализация машины, взревевшая рядом. Я вздрогнула. Надо было что-то делать. Не торчать же до ночи около дома. Надо попытаться проникнуть в него. А там надрать Нике уши. И кое-что еще. И как следует.

Я набрала код, потянула дверь на себя, вошла внутрь и увидела консьержку. Точнее, охранницу, потому что она была в темной форме и с кобурой на боку. Я сделала вид, что ошиблась, и повернулась к ней спиной.

На улице я чертыхнулась. Поразмыслив, я решила через некоторое время повторить свою попытку. Надо сказать, что я иду к знакомой. И все. Больше на эту тему не распространяться. Если охранница меня вытурит, тогда уж ничего не поделаешь. Придется возвращаться домой.

К счастью, моя вторая попытка увенчалась успехом. Охранница куда-то отлучилась. И я расценила это как хороший знак. Мне покровительствуют высшие силы. Но времени терять зря не надо. В любой момент цербер в женском обличье может вернуться. И тогда мой план с треском провалится. А Никины уши, а также другие части тела останутся целыми.

Я несусь мимо стола охранницы сломя голову, как будто устанавливаю мировой рекорд в спринтерском беге. Я делаю гигантские скачки по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и слышу, как гулко колотится мое сердце. И вот около двери с цифрой «9» я останавливаюсь. И нажимаю на кнопку звонка. И тут я вижу, что дверь приоткрыта. Еще лучше, со злостью подумала я. Теперь она от меня не ускользнет. В коридоре темно. Экономит на лампочках, мелькнуло в голове. Ей такие деньги отваливают, а она жадничает!

Большое зеркало в коридоре отливает темно-серебристым светом. Я украдкой бросаю на него взгляд: в нем отражается темная крадущаяся фигура. То есть я. Аврора Сеульская. Я чувствую себя злостным воришкой, забравшимся в чужой дом. Впрочем, так оно почти и было. Что я здесь делаю? Вдруг Ники сейчас нет. И я столкнусь с чужим мужчиной — Никиным поклонником. Он схватит меня и вызовет милицию. Меня посадят…

Я остановилась в нерешительности. Может быть, дать деру, такая мысль промелькнула в моей голове спасательным кругом. Пока не поздно. А то благодаря своему стремлению разыскать сестру я окажусь в каталажке. Веселенькая перспектива! Ничего не скажешь! Но ноги упрямо шли вперед. В чем-то мы с Никой были очень похожи: бесшабашные авантюристки, способные идти напролом, когда что-то очень нужно. Позарез.

Дверь в комнату закрыта неплотно. Там горел слабый свет. Как от ночника. Я осторожно нажимаю на дверь, чтобы щель стала шире. Я стараюсь вести себя как можно бесшумней. Вдруг там сладкая парочка, отдыхающая после любовных утех? Мое появление будет, конечно, совсем некстати. Сцена, как из комедийного фильма, когда муж возвращается из командировки домой и обнаруживает в своей постели любовника. Только вместо мужа — я, а роль любовника играет Никин спонсор.

Но то, что открылось моему взгляду, было столь ужасным, что я потеряла дар речи, а ноги приросли к полу. Посередине комнаты на полу лежала молодая девушка в голубом шелковом халате, залитом спереди кровью. Ее лицо было перечеркнуто двумя алыми полосами. Первая мысль была: Ника? Вторая: слава богу, не она! Это была Анжела! Ну и ну! Я тихо охнула и приложила ладони к щекам. Кто бы мог подумать? Но как Анжела оказалась в Никиной квартире? Что она здесь делает? И где Ника? Я стояла, как в столбняке, но каким-то внутренним чутьем услышала шаги. Кто-то шел сюда. Но меня не должны здесь видеть. Этого нельзя было допустить. Ни в коем случае. Я мгновенно обежала глазами комнату. Красивая стильная мебель, золотистые шторы на окнах, стол с ноутбуком. Я оказалась в ловушке. Если меня увидят около трупа Анжелы, то решат, что это сделала я. Но путь в коридор был мне уже заказан: шаги раздавались оттуда.

Все эти мысли молниеносно промелькнули в моей голове. И я приняла единственно правильный в такой ситуации выход. Я отступила в соседнюю смежную комнату. Там была кромешная темнота, и больше всего на свете я боялась на что-нибудь наткнуться или уронить. По этому шуму меня и обнаружат. Я вытянула вперед руки и пошла медленными шажками, на ощупь. Наконец нашла какое-то углубление и села на корточки. Мне думалось, что так я нахожусь в относительной безопасности. Оставалось только ждать, когда человек, явившийся сюда, уйдет. Тогда я смогу выскользнуть из своего убежища и покинуть тайком квартиру. Но мне предстояло еще пройти незамеченной мимо охраны… Но сейчас думать об этом не хотелось. Я сидела, скрючившись, и ощущала, как медленно немеют мои ноги. Но я боялась даже пошевелиться, мне казалось, что каждое мое движение произведет вселенский грохот. Я прислушалась. Шаги стихли. Может быть, человек ушел? Но я не слышала ни криков, ни охов, ни возгласа… Или он не видел трупа? А если видел, то его реакция весьма странна. А что, если?.. И туту меня перехватило дыхание. Если это убийца, явившийся на место преступления? Может быть, он оставил здесь важную улику вроде сумочки или кошелька с документами. А потом спохватился и решил вернуться, чтобы забрать. Я не знала, кто был этот человек. Мужчина, женщина? Но я знала только одно — мне было невыносимо страшно. Так страшно, что было больно дышать. Как будто на грудь опустили железную пластину и она давила на меня. Неожиданно моя рука наткнулась на что-то мягкое, и я едва удержалась, чтобы не закричать. Около меня раздалось тихое урчание. Это котенок, которому тоже, видимо, было очень страшно. И он забился в эту комнату подальше от мертвой Анжелы. Я схватила котенка и прижала к себе. Маленький теплый комочек. Его сердечко отчаянно билось. Внезапно я почувствовала, как напряжение немного отпустило меня. И «мне стало чуточку легче. Железную пластину приподняли, и я смогла перевести дыхание. Но сколько я могла находиться здесь? Шагов уже не было слышно. Может, попытаться рискнуть и заглянуть в соседнюю комнату? Я распрямилась и, по-прежнему прижимая к себе котенка, пошла вперед. Встала около двери. В щель, примерно размером с мою ладонь, падал свет. Я боялась попасть в полосу этого света, так как не была уверена, что нахожусь в квартире одна. Если я высунусь, меня сразу заметят. И… убьют? По моей спине пробежала дрожь. Я замерла на месте. Котенок пискнул. Незаметно я больно стиснула его. Я напоминала статую, вросшую в землю. Я не могла сдвинуться с места: ни вперед, ни назад. Мне казалось, что еще немного — и я грохнусь в обморок от чудовищного напряжения и страха, буквально парализовавшего меня.

Я не знала, сколько времени я простояла с котенком на руках. Он вел себя удивительно послушно и не делал никаких попыток вырваться из моих железных тисков. Может быть, он чувствовал мое состояние и понимал, что он — единственное существо, которое меня немного успокаивает и дает ощущение реальности. Я прислушалась: никаких звуков. Но что-то удерживало меня на месте. Страх? Предчувствие опасности? Интуиция? Когда я поняла, что хуже неизвестности быть уже ничего не может, я решилась нажать на дверь. Она скрипнула, и я снова замерла как вкопанная. Никого нет, уговаривала я себя. Все, что тебе сейчас требуется, — это распахнуть дверь рывком и пулей вылететь из квартиры. Не трусь, все равно у тебя нет другого выхода. Не можешь же ты находиться здесь до утра. Наедине с трупом. Чего ты ждешь? Что сюда кто-нибудь явится и обнаружит тебя в этой квартире? И как ты будешь оправдываться, что говорить? Ты не сможешь придумать ни одной мало-мальски убедительной версии. Тебе никто не поверит. Ты вляпаешься в историю, из которой не выпутаешься. Так я разговаривала сама с собой, пока не поняла, что промедление может обойтись мне слишком дорого.

Я широко открыла дверь и, не сводя глаз с трупа, начала медленно продвигаться вперед. Этот путь казался мне бесконечным. Несколько метров были для меня хождением по раскаленным углям или по острию ножа. Очутившись в коридоре, я наконец-то перевела дух. Я понимала, что мне еще предстоит выбраться из квартиры и проскользнуть мимо охраны. Но маленький путь к свободе был мной все-таки пройден. В коридоре была полутьма. На тумбочке горел тусклый светильник в виде китайской пагоды. Черно-белый котенок смотрел на меня удивленными глазами, наклонив голову набок. Он словно спрашивал меня: кто я такая и что здесь делаю? И тут слишком поздно я вспомнила, что, когда шла сюда, в коридоре было темно. Значит, кто-то успел зажечь свет. А потом, я не слышала звука хлопнувшей или закрывающейся двери. Все эти мысли дошли до меня с большим опозданием. Потому что здесь я почувствовала, что мне зажали рот и куда-то потащили. Я разжала руки, и котенок упал на пол. Я только подумала: как я влипла. Тот, кто убил одного человека, не задумаясь, пришьет и второго. Убийце уже нечего терять. И закрыв глаза, я потеряла сознание.

Глава 7

Когда я открыла глаза, то первое, что я увидела, было лицо Руслана, склонившееся надо мной. В кухне было темно, но в нее просачивался слабый свет из коридора.

— Как ты себя чувствуешь? — шепотом спросил Руслан.

— Что? — не сразу поняла я. — Прекрасно, — так же шепотом ответила я. И тут я все вспомнила и замолчала, смотря на него испуганными глазами. Я сидела в кухне на табурете, прислонившись головой к стенке.

— Прекрасно? — переспросил он. — Это очень хорошо. Учитывая наличие трупа в соседней комнате. — В голосе Руслана слышалась мрачная ирония. — Как ты сюда попала?

— Долго объяснять, — буркнула я. — Думаю, что сейчас не время говорить об этом.

— Совершенно верно. Нам надо думать, как выбраться отсюда. Иначе мы станем подозреваемыми номер один.

А ты что здесь делаешь, вертелось у меня на языке. Но я благоразумно промолчала, подумав, что задам ему этот вопрос чуть позже. И не отстану, пока не получу удовлетворяющий меня ответ. Пусть не считает меня безмозглой дурочкой, которую можно купить за тарелку супа или чашку кофе. Во мне все еще жила обида за тот вечер в ресторане. Я думала, что пригласили меня, Аврору Сеульскую, а оказалось, что должностное лицо — секретаршу Викентьева.

— Ты, когда сюда шла, женщину-охранника видела?

— Нет. Она, наверное, куда-то отлучилась.

— Рисковать не стоит, — размышлял вслух Руслан. — Второй этаж… Можно попробовать спуститься через окно. Сможешь? — обратился он ко мне.

— Не знаю.

Он быстрым жестом приложил палец к моим губам: я невольно повысила голос. Палец был мягким, теплым.

— Говори тише. Будем выбираться из комнаты, окна которой выходят во двор. С этой стороны, — он кивнул на окно кухни, — рискованно. Могут увидеть. Здесь пешеходная зона.

Он подошел к окну и встал сбоку. Около занавески.

— Да. Этот вариант отпадает. Однозначно. Придется выбираться из комнаты, где Анжела…

Я передернула плечами. Руслан внимательно посмотрел на меня, но промолчал.

— Ты ничего не оставила здесь?

— Нет.

— Подумай хорошенько. Я опять замотала головой.

— А сумку?

— Сумку? — переспросила я.

— Хорошо. Пошли. Идти можешь?

— Могу, — ответила я, опираясь руками о стол.

— Выключать свет в коридоре или нет?

— Лучше выключить.

— Так мы совсем ничего не увидим. Будет слишком темно.

— А отпечатки пальцев?

— Я уже позаботился об этом. Стер тряпкой.

Заходить в комнату, где лежала Анжела, мне было безумно страшно. Руслан понял это. Он крепко сжал мою руку и сказал:

— Не бойся.

Около трупа Анжелы стоял черно-белый котенок, выгнувшись дугой.

— Рикки! — шепотом позвал его Руслан. — Возьми его, — обратился он ко мне. Руслан щелкнул пальцами, и котенок подбежал к нам. Я схватила его и прижала к себе.

— Только не вырони.

— Постараюсь, — пообещала я.

— Смотри, это не твоя сумка? — спросил Руслан, показывая на сумку, темневшую черным пятном около дивана. Я ничего не успела ответить, потому что блеснула большая пряжка и у меня захолонуло сердце.

Это была Никина сумка! Но как она сюда попала! Ника! Значит, она была здесь! Когда? Все эти мысли пронеслись в моей голове быстрее молнии. И с моих губ слетело:

— Моя!

— Но ты же говорила, что ничего здесь не забыла?

— Я растерялась.

Руслан поднял с пола сумку и кинул мне.

— Держи!

…Потом подошел ко мне вплотную и сказал:

— Делаем все быстро и бесшумно. Тут невысоко, поэтому не расшибемся. Постарайся удачно приземлиться. — Он сорвал занавеску с окна и моментально скрутил ее наподобие веревки.

— Ты первая. А то испугаешься в последнюю минуту.

Я храбро шагнула вперед, хотя у меня тряслись поджилки.

Руслан открыл окно и выглянул во двор.

— Здесь земля. Клумба, травка. Не убьешься.

— Спасибо за заботу.

— Вроде бы никого нет. Давай. Прыгай. Он перекинул веревку через подоконник.

— Я держу ее. Не бойся. Постой, я засуну в сумку котенка.

Я сама. — Я боялась, что он откроет Никину сумку и увидит там нечто — то, что видеть не положено. Но что? Наркотики? Деньги? Пистолет? Этого я не знала. Открыв сумку, я запихнула туда Рикки и вопросительно посмотрела на Руслана.

— Все?

— Все! Прыгай!

Я села на подоконник и свесила ноги.

— Держись крепче за веревку. Давай. — Я вцепилась обеими руками в скрученные занавески и соскользнула вниз. Все произошло так быстро, что я не успела даже по-настоящему испугаться. Я поняла, что все позади, когда рядом «спарашютировал» Руслан.

— Все в порядке? — обратился он ко мне. — Не ушиблась? — Я сидела на земле, оглушенная и еще толком не понимающая, что произошло.

Надо же, беспокоится обо мне, насмешливо подумала я. Такой заботливый и внимательный. А сам-то что он делал в той квартире? Вдруг я нахожусь рядом с убийцей? В сумке отчаянно мяукал Рикки. Падение с высоты испугало его.

— Вставай! Сидеть тут ни к чему!

— Сама знаю, — огрызнулась я.

Руслан потянул веревку, свисавшую из окна.

— Надо выкинуть в мусорный контейнер. Пошли. Обопрись на мою руку.

— Не надо. Как-нибудь сама. Обойдусь без посторонней помощи.

Мы переговаривались громким шепотом. В окне, находившемся позади нас, вспыхнул свет.

— Уходим, — скомандовал Руслан.

Я поднялась, опираясь рукой о землю. Пригнувшись, мы побежали под арку.

— У меня здесь джип стоит. Иди за мной. Не отставай. Бежать не надо. А то привлечем внимание.

Торопливым шагом я шла за Русланом. Поспеть за ним было трудно, и временами мне приходилось идти вприпрыжку, придерживая рукой сумку, из которой доносилось жалобное мяуканье. Наверное, Рикки уже до смерти надоели наши эскапады.

Джип Руслана был припаркован около магазина бытовой техники.

— Садись на заднее сиденье.

Я устроилась поудобнее и только в этот момент поняла, как я устала. У меня болело все тело: руки, ноги, ломило в пояснице.

Руслан сел за руль и тронул зажигание. Под капотом заурчало, затем мотор взревел, и мы отъехали от магазина.

Когда мы проехали несколько метров, я спросила:

— Куда мы едем?

— Ко мне.

— Зачем?

— Поговорим.

— А если я не хочу?

— Придется. Слишком много вопросов накопилось.

— Ко мне?

— Нет, вообще. К тебе в том числе.

— За других я ответить не могу.

— А я и не прошу этого делать. Поэтому мы едем ко мне и там поговорим.

Я промолчала.

Из сумки донеслось царапанье. Рикки рвался на свободу. Я расстегнула молнию.

— Сейчас, сейчас, мой хороший, — заворковала я. — Страшно тебе, мой маленький?

Котенок терся об мою руку и урчал. Я заметила, что Руслан наблюдает за мной в зеркало, висевшее над сиденьем. Мне показалось, что он улыбнулся. Но может быть, это была игра теней?

Мы выехали на Тверскую.

— Скоро приедем.

Я ничего не сказала. Мне жутко хотелось спать и пить. Во рту пересохло от жажды. И першило в горле. Как будто бы я наглоталась горячего песка.

— У тебя нет бутылки воды? — спросила я.

— Есть. Держи. — И Руслан протянул мне пепси-колу.

Я с жадностью выпила полбутылки.

— Оставила мне?

— Немножко.

Спустя некоторое время мы подъехали к дому, поблескивавшему выпуклыми эркерами.

— Приехали.

Я сунула Рикки обратно в сумку, несмотря на его сопротивление: котенок ни за что не хотел туда лезть и упирался всеми четырьмя лапами.

Квартира Руслана находилась на седьмом этаже. Холл был длинным, чистым. На стенах висели картины, на полулежала бордовая ковровая дорожка.

В прихожей я задела за что-то головой, и раздалось мелодичное позвякиванье. Это была подвеска с красными полыми трубочками и золотым драконом. Оберег против злых духов.

Руслан включил в коридоре свет.

— Тапочки в углу. Проходи в комнату. Есть хочешь?

— Не знаю.

— Понятно. Приготовлю кофе.

Я выпустила из сумки Рикки и прошла в комнату.

Большая комната была уютной и одновременно стильной. Посередине комнаты стоял полукруглый диван, покрытый пушистым покрывалом ярко-оранжевого цвета. В изголовье находился журнальный столик со стеклянной поверхностью. Стены были светло-кремовыми, однотонными. Занавески — цвета терракоты. Одну стену занимали полки с книгами и экзотическими сувенирами. Здесь были африканские статуэтки, морские раковины, маленькие фигурки из кости — нэцке, миниатюрные коряги, покрытые темным лаком. А около окна — большой аквариум. С подсветкой. Я подошла к нему ближе. В нем плавали цветные рыбки, переливающиеся в лучах искусственного света. Они отливали темно-синим, золотистым, пурпурно-алым и таинственно-изумрудным цветом. Прямо на меня плыла крупная рыба с выпученными глазами и хвостом, напоминавшим черную кружевную вуаль. Я вспомнила: эту рыбу так и звали — вуалехвост.

— Любуешься? — раздалось сзади меня.

— Смотрю. — Я провела пальцем по стеклу.

— Одно из моих хобби. Я приготовил нам кофе.

Я обернулась. На журнальном столике на маленьком подносе стояли две чашки кофе и блюдце с крекерами. Мы сели на диван.

Глотнув обжигающий ароматный кофе, я на секунду прикрыла глаза и почувствовала, как приятное тепло разливается по телу.

— Замерзла?

— Нет. Просто… — Я не закончила, потому что зазвонил телефон.

— Не буду подходить. Меня нет.

Когда долгая телефонная трель умолкла, я встретилась глазами с Русланом, и он задал мне один единственный вопрос:

— Ну?

Первым моим ощущением был леденящий холод. Как будто бы в эту уютную квартиру ворвался студеный арктический ветер и швырнул мне в лицо маленькие колючие льдинки. Вторым ощущением был страх. Моя рука задрожала, и я поставила чашку с кофе на журнальный столик.

— Что «ну»?

— Рассказывай.

— О чем?

Руслан усмехнулся. Он уже переоделся. Джинсы и темную рубашку с коротким рукавом сменили спортивные коричневые штаны и оранжевая майка.

— Обо всем, что ты делала в квартире Анжелы. Я невольно открыла рот: значит, это не Никина квартира, как я думала все это время. Там жила Анжела. Но при чем здесь Ника? Ведь именно этот адрес я нашла в Никиной сумке. Они были знакомы? Или Ника выслеживала Анжелу? Но зачем? И как она нашла ее адрес?

— Думаешь, какой ответ мне впарить? — насмешливо спросил Руслан. — А правду сказать слабо?

— Ничуть! — вспыхнула я. — Зачем мне тебя обманывать?

— Хороший вопрос! Действительно — зачем?

— Я попала туда чисто случайно. Дело в том, что… — И тут меня осенила блестящая идея: — Наталья Родионовна очень беспокоится о своей дочери. Она хотела бы с ней… помириться. Вот я и решила сыграть роль посредника. Поговорить с Анжелой, рассказать, что мать переживает за нее.

— Стать добрым ангелом? С крылышками.

— Да. С крылышками.

— А откуда ты узнала адрес?

Сейчас я засыплюсь, мелькнуло в голове. Что же мне такое придумать? Сказать, что дала Наталья Родионовна — я не могу. Вдруг она не знает ее адреса. Но как Руслан проверит это? Он что, близко знаком с ней? Правда, он может спросить Вячеслава Александровича, а тот в свою очередь поинтересоваться у жены…

— Адрес я нашла в квартире Викентьевых. В коридоре лежала бумажка с этим адресом. Наверное, Анжела уронила ее, когда была дома. Потеряла.

— И ты сразу решила, что это — адрес Анжелы?

— Я предположила. Поэтому и приехала проверить.

— Завидная проницательность! Но твоя ложь неубедительна.

Я нахохлилась.

— Я говорю правду.

— Ни слова. Ни грамма. Ты что, взвешивал?

— Я это знаю.

— Ясновидящим заделался?

— Представь себе, что да. — Руслан откинулся на диван и прикрыл глаза. — Ты лжешь!

— Хорошо, не буду спорить. Но больше я ничего тебе не скажу. Я не обязана отвечать на твои вопросы. Ты не следователь. Сам-то ты что делал в той квартире?

Руслан открыл глаза и тяжело вздохнул.

— Ты еще не понимаешь, что в твоих интересах говорить мне правду.

— Не понимаю.

— Пей кофе, а то остынет.

— А не люблю горячий. Я пью холодный.

— Странный вкус.

— Какой есть!

— Аврора! У тебя есть сестра — Ника, которая играла роль двойника Анжелы.

Я смотрела на Руслана, не понимая, что он говорит.

— Какого двойника?

У меня пересохло в горле, но я не могла выдать своего волнения. Я должна была оставаться холодной и невозмутимой. Как айсберг в океане. Не хватало только обнаружить перед этим наглым типом свое смятение!

— Да ладно делать вид, что ты ничего не знаешь! Разве Ника не говорила тебе, что она работает на Анжелу?

Я покачала головой.

— Нет.

— Странно!

— Ника не посвящала меня в свои дела.

— Но вы же сестры!

Я молчала. А что я могла сказать ему? Что мы с Никой давно стали чужими людьми? А наша нежная дружба, наши совместные прогулки по улицам, походы в кино, мороженое одно на двоих остались в далеком детстве? Разве все это объяснишь постороннему человеку? Да и зачем?

— Ника не посвящала меня в свои дела, — еще раз повторила я.

— Допустим. Примем это на веру. Так вот. Ника подменяла Анжелу, когда ей было нужно. — Руслан взял в руки чашку кофе. — Остыл. Понимаешь, Анжела вела двойную жизнь. И Ника здорово выручала ее.

— А зачем ей вести двойную жизнь?

С минуту-другую Руслан колебался, как бы взвешивая, насколько меня можно посвятить в подробности Анжелиной жизни.

— Анжела любила шумные вечеринки, дискотеки, принимала наркотики. Это было причиной ее конфликта с родителями. Поэтому она уехала из дома и сняла квартиру.

— И там она встречалась с Никой?

— Да. Ника подменяла ее. Ходила в кино, театры.

— Но зачем? Зачем она подменяла Анжелу?

— Анжеле казалось, что за ней следят. Она была уверена в этом. Она говорила, что отец не отпустит ее просто так. Он будет стараться контролировать ее. Ника была для отвода глаз. Как фальшивая приманка.

Теперь понятно, откуда у Ники платье от Дольче и Габбаны, деньги, шикарная пудреница, помада. А я-то думала, что Ника обзавелась богатым спонсором! Как же я ошибалась!

— Откуда ты это знаешь?

— Анжела советовалась со мной. Я был в курсе ее аферы.

— Понятно!

— Но в последнее время отношения Ники и Анжелы испортились.

— Почему?

Ника требовала увеличить свой гонорар. Анжела не соглашалась с этим. Вчера они крепко поцапались. Разругались в пух и прах. Ника пообещала, что выведет Анжелу на чистую воду. И опозорит перед отцом. Расскажет, чем занимается в это время Анжела.

Я недоверчиво покачала головой:

— И тебе все это рассказала Анжела? В таких деталях? Она могла что-то приукрасить. Или сочинить.

— Она ничего не могла сочинить. Я находился в это время в квартире. И все слышал. — Наступила пауза. — А сегодня Анжела убита. У тебя не возникает никаких мыслей по этому поводу?

Я привстала с дивана.

— Ты обвиняешь мою сестру в убийстве? На каком основании? Все люди ругаются и ссорятся. Но убийство! Ника не могла этого сделать!

Руслан устало посмотрел на меня.

— В том-то и дело, что могла. Неужели ты так плохо знаешь свою сестру?

— Не впутывай сюда Нику! Слышишь, не смей. — Я по-настоящему рассердилась.

— Я оперирую фактами. Только и всего. Факт первый — Ника поссорилась с Анжелой и пообещала разоблачить ее. Факт второй — Ника была сегодня у Анжелы.

— Почему ты так решил?

— Сумка. Это не твоя сумка, а Никина. Ты прикрыла ее.

— Чушь! У нас с ней одинаковые сумки.

— Не сочиняй на ходу. Твоя ложь шита белыми нитками.

— А твоя — черными. Ты еще не сказал мне: зачем ты пришел к Анжеле?

— Анжела была моей подругой.

— Неплохо. Богатая дочка богатого папы, — съязвила я.

Руслан резко схватил меня за руку.

— Никогда не говори со мной в таком тоне. Слышишь?

— А ты прекрати обвинять Нику в убийстве. Может быть, она оставила эту сумку у Анжелы вчера. После ссоры. Вылетела из квартиры и забыла сумку.

— Ничего она не забыла.

Я вздохнула. Задержала дыхание и сосчитала про себя до пяти.

— Хорошо, что ты предлагаешь?

— Я предлагаю тебе поговорить с Никой. По-хорошему. И узнать у нее все. Что случилось между ними, когда она приехала туда. Сегодня. А потом позвони мне. У тебя есть мой телефон?

— Нет.

— Возьми. — Руслан встал и подошел к полкам. Отодвинув статуэтку африканского божка с серьгами в ушах, взял визитку и вернулся ко мне. — Звони сразу. В любое время. У тебя есть сотовый?

— Есть.

— Продиктуй телефон. Я продиктовала номер своего мобильного.

— Будешь вести следствие? По всем правилам?

— Не глупи! Судьба Ники в твоих руках.

— Ты хочешь потопить мою сестру?

— Нет. Я просто хочу во всем разобраться. Узнать правду. Все как есть. А там мы уже решим, что делать, — сказал Руслан, подчеркивая слово «мы».

Мне хотелось сказать ему какую-нибудь колкость, но потом я передумала. Моя рука, которую он стиснул, все еще болела.

— Я попробую. Поговорить с Никой. Но ничего не обещаю. Характер у нее…

— Я это уже понял. Ты — совсем другая. Перед моими глазами встало лицо Ники. И у меня засосало под ложечкой. От страха. За нее.

— Я пойду сварю кофе. Снова. А то этот совсем остыл. Может быть, ты полюбишь его в горячем виде? — И Руслан улыбнулся.

Может быть. — У меня отчаянно слипались глаза. И я поняла, что сейчас усну. Не дожидаясь никакого кофе.

— Я хочу спать, — пробормотала я.

Руслан приподнял меня с дивана и усадил на кресло, стоявшее около двери. Затем стянул с дивана покрывало.

— Ложись.

— Я поеду домой, — запротестовала я.

— Ты не доедешь.

Я медленно погружалась в сон, который окутывал меня, как мягкая сахарная вата. Я теряла ощущение своего тела… Сквозь дрему я чувствовала, что меня поднимают на руки и переносят на диван. Накрывают покрывалом. До меня с трудом доносится голос Руслана:

— Приятных снов. Если что — зови.

— А что «если что»? — бормочу я.

— Ну вдруг тебе разные кошмары будут сниться!

— Никаких кошмаров… — И это были последние слова, произнесенные мной, перед тем как я окончательно отключилась от всех звуков внешнего мира.

Проснулась я от запаха кофе. Терпкого, дразнящего. Я открыла глаза: передо мной на журнальном столике стояла чашка кофе. Первой моей мыслью было: куда я попала? А потом я все вспомнила и нахмурилась. Я откинула покрывало и спустила ноги с дивана. Я слышала шум льющейся воды и подумала, что Руслан в ванной. Я сидела в нерешительности: позвать его или подождать? Но тут он появился в дверях и посмотрел на меня:

— Проснулась? Как спалось?

— Нормально.

— Плохие сны снились?

— Нет.

— Как вспомню об Анжеле… — Он провел рукой по волосам и помрачнел.

— Мне — пора.

— Но, может, хоть кофе выпьешь? Моего приготовления.

— Спасибо. — Я взяла чашку в руки и сделала глоток. Он и вправду был чудесным. С каким-то тонким пряным привкусом. Не то ванили, ни то корицы. Такой я еще не пила.

— Нравится?

— Нравится. Необычный вкус. С чем он?

— Ни за что не догадаешься. Секрет.

— Ну раз секрет…

Руслан подошел и сел на диван. Рядом.

— Ты помнишь, о чем мы говорили вчера?

— Естественно.

— Постарайся поговорить с Никой. Вызвать ее на откровенность.

— Это будет нелегко.

— Почему?

— Потому. — Мне не хотелось ему ничего объяснять. Да и объяснять, собственно говоря, было нечего. Все укладывалось в одну-единственную фразу: «У нас с сестрой плохие отношения». И все. Но это — моя проблема, а не его. А со своими проблемами я разберусь сама. И я решительно тряхнула волосами. — Я уже говорила, что Ника не рассказывала мне о своих делах.

— Это очень важно, Аврора. Очень. — Его голос стал почти вкрадчивым. — Главное — действуй без эмоций. Узнай факты, а потом… будет видно. По обстановке. Мы подумаем над ситуацией. Вместе.

Кажется, вчера он говорил то же самое. Слова, возможно, были несколько другие, но смысл тот же. Я должна выжать из Ники максимум информации, а потом доложить ему. А он уже решит: как быть и что делать. Я — Мата Хари. Германский разведчик — моя сестра. Руслан — мой шеф. Классическая схема для шпионского боевика.

Меня начинает мутить.

— Я все поняла. Не надо мне два раза повторять одно и то же. — Мой голос звучит довольно резко.

— Я не повторяю. Просто вчера ты была в таком состоянии, что могла все уже позабыть.

— На память пока не жалуюсь. Руслан поднял руки в знак примирения.

— Хорошо. Не будем спорить.

И в эту минуту я поняла одну очень важную вещь. Он был сильно заинтересован в той информации, которую я могла получить от Ники. Но почему? На этот вопрос я пока не могла ответить.

Майор Губарев сидел за столом в преотвратном настроении. Только что ему сообщили, что в доме номер двенадцать в Большом Харитоньевском переулке обнаружен труп Анжелы Викентьевой. Труп обнаружила охранница во время обхода дома. Она увидела приоткрытую дверь квартиры. Крикнула. Ей никто не ответил, она зашла в квартиру и увидела труп. Губарев присвистнул с досады. Он еще не довел до конца расследование об убийстве секретарши Викентьева, как убивают его дочь. Ну и дела! Но плохое настроение было не из-за этого. В конце концов убийства — его работа. Как бы это цинично и кощунственно ни звучало. Это нормальные рабочие будни. Специфика профессии. А от плохой или хорошей работы никуда не деться. Она как погода. Сегодня жарко, завтра холодно. Нет, дело было в другом. Вчера он позвонил своей бывшей жене, хотел согласовать, когда ему приехать в гости, но узнал, что ее нет дома. Наташка обычно вечерами сидела дома и смотрела телевизор или занималась домашними делами, а тут куда-то усвистала. Да еще в такое время — десять часов вечера.

— А когда она придет? — недовольно засопел в трубку Губарев.

Не знаю, — сухо ответила дочь. Судя по ее тону, она тоже не одобряла позднюю материнскую вылазку.

— Как не знаешь? Куда она делась? Наступило молчание.

— Пошла к подруге.

— Какой?

— Пап, ты ее все равно не знаешь.

— Понятно, — протянул Губарев.

— Чего тебе понятно?

— Не будем обсуждать.

— Ладно, когда придешь к нам?

— На днях.

— Когда конкретно?

— Я еще позвоню.

— Как у тебя дела?

— Нормально. А у тебя?

— Тоже.

— Работы много?

— Хватает.

— Ну пока.

— Пока.

Губарев повесил трубку с нехорошим осадком на душе. Хотя он прекрасно понимал, что сердиться на жену не имеет права. Они уже давно не жили вместе, и вполне понятно, что Наташке захотелось устроить свою личную жизнь. Не монахиня же она в самом деле. Тридцать семь лет — не старость… Она еще молода и привлекательна. Губарев оборвал свои размышления и решил пойти спать. Шпионский боевик смотреть расхотелось. «Лучше высплюсь, а то с этими ночными сидениями у телевизора скоро стану мух ловить на работе…»

И вот сегодня утром, вспомнив вчерашнее, Губарев почувствовал волну раздражения на жену. Шляется непонятно где, оставив дочь без присмотра. Теща — в деревне, а Дашка — одна. Вдруг она приведет какую-нибудь компанию и они станут заниматься черт знает чем. Именно вот из таких беспризорных детей и вырастают наркоманы и преступники. Какое она имеет право бросать дочь на произвол судьбы, распалялся Губарев. Надо будет позвонить ей и всыпать по первое число.

— Где ее только носит? — сказал вслух Губарев.

— Кого? — поинтересовался его напарник Витька. — Она уже мертва.

— Кто? — испуганно спросил майор.

— Анжела Викентьева.

— А… Я не о ней.

— А о ком?

— Да так, — смутился майор. Не рассказывать же Витьке о своих семейных неурядицах. Что он, баба, что ли? Это женщины любят, чуть что, жаловаться своим подругам на личную жизнь. Кто, с кем, когда. Болтливый они народ. И непостоянный.

— Выезжаем? — спросил Витька.

— Да.

Анжела Викентьева лежала посередине комнаты и смотрела в потолок. Мертвая. В голубом халате. Грудь и живот были залиты кровью. Губарев подошел ближе. Судмедэксперт Зворыкин ждал его.

— Что там? — спросил Губарев.

— Убийство. Нанесли несколько ударов ножом. В живот и грудь. Нож валялся под диваном. — И Зворыкин протянул ему нож. Похож на самодельный или купленный на рынке. Обычный охотничий нож. — Сначала убили, а потом исполосовали лицо. Крест-накрест ножом.

— Когда убита?

— Вчера. Примерно в девять часов вечера. Плюс-минус полчаса.

— Ясно.

— Надо поговорить с охранником, — обратился Губарев к Витьке. — Такие дома оснащены суперсистемой наблюдения. Наверняка убийца запечатлен на видеопленке.

— Отец в курсе? — спросил он у милиционера, стоявшего в комнате.

— Позвонили.

— Хорошо, — кивнул Губарев. Он сел на корточки и посмотрел на лицо покойной. Надменное, капризное. — Симпатичная девушка. Была.

— Угу, — буркнул Витька.

— Ладно, пошли. Поговорим с охранником. Надо не забыть снять отпечатки пальцев.

Они спустились вниз. За столом охранника сидела молодая женщина, натянутая, как струна. Гладкие темные волосы зачесаны назад. Лицо, напоминающее маску.

— Майор Губарев Владимир Анатольевич, — представился он. — Веду следствие по делу убитой Анжелы Викентьевой. Старший лейтенант Павлов Виктор Николаевич.

— Маркелова Александра.

— Что вы можете сказать об убитой?

— Девушка из квартиры девять была у нас зарегистрирована под другим именем.

Губарев поднял брови.

— Каким?

— Натальи Паниной.

— Она купила квартиру в этом доме?

— Нет. Снимала.

— Давно?

Маркелова посмотрела в журнал, лежавший перед ней.

— Три месяца назад.

— Как она себя вела? Во сколько приходила? Были ли у нее посетители?

Маркелова пожала плечами.

— К себе внимания не привлекала. Пройдет. И все. Иногда здоровалась. Иногда нет. Обычная богатая девица.

— Вы так решили, потому что она снимает дорогую квартиру? Кстати, сколько она стоит? В месяц?

— Семьсот долларов.

Губарев чуть не присвистнул. Неплохо! Семьсот долларов за аренду двухкомнатной хаты. А что там мелочиться? Папаша отстегивал — и все! Что, у него денег на любимую дочурку, что ли, не найдется! Здесь Губарев нахмурился. Он вспомнил Дашку. Как она в последнее время просила его купить то одно, то другое. А он шутливо говорил, что не Рокфеллер. Дашка сердилась и надувала губы. У ее подруг всего навалом, а она не может выпросить у него даже какой-то малости. «Ты считаешь, что плейер за пять тысяч — малость, — повышал голос Губарев. — А старый куда? На помойку? Ты так легко относишься к вещам, потому что не зарабатываешь. Вот пойдешь работать и узнаешь тогда цену деньгам. Научишься беречь каждую копейку!» — «Не беспокойся, папочка, работу я найду. И приличную. Считать копейки мне не придется». — «Дай-то бог! Но откуда ты возьмешь эту приличную работу. Все теплые места давным-давно заняты. Детьми богатых родителей». — «Найду», — отвечала Дашка… А тут — семьсот долларов за аренду квартиры!

— Нет, не потому, — услышал Губарев. — В ней было… — охранница запнулась.

— Что?

— Чувство денег. Она привыкла к деньгам. Сразу видно — из богатой семьи.

— Почему вы так решили?

— Я наблюдала их. За время работы. Девушки, которые сами пробиваются наверх, ведут себя по-другому.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовался майор.

Они больше дорожат деньгами. Честно говоря, они очень жадные. Раньше я работала в службе безопасности одного ресторана. Так вот они никогда не дадут чаевые. Удавятся за копейку. Им кажется, что они в любой момент впадут снова в бедность. Поэтому надо копить деньги сегодня.

— А что вы еще можете сказать об Анжеле, или Наталье Паниной? — вставил Витька.

— Один раз она обронила сумку. Была пьяна. Я обнаружила сумку не сразу. Она уронила ее около моего стола. Я отнесла сумку в квартиру. Так вот девушка даже не раскрыла ее и не посмотрела, все ли там на месте. Не пропало ли что? Ей было на это наплевать! Другие бы вывернули сумку при мне и десять раз перетрясли. У меня был здесь такой случай. — Маркелова замолчала. — Правда, я не имею права об этом говорить. Я обязана сохранять служебную тайну. Согласно нашему уставу.

— Все, что вы скажете, будет использовано только в интересах следствия, — напомнил Губарев.

— Одна девушка-содержанка, живущая здесь, тоже потеряла сумочку. На лестнице. Я отнесла ее ей. Так потом эта девица обвинила меня в пропаже двухсот долларов и помады. Потеряла где-то, а свалить решила на меня. — В голосе охранницы зазвучала обида. — Наглая особа. Думает, прописалась в этом доме навсегда. Видела я таких. Сегодня — тут, а завтра… Надолго она здесь не задержится. Извините, — поправилась охранница. Судя по всему, тот случай ее крепко задел, и, жалуясь на нахалку, она подспудно искала сочувствия.

— Всякое бывает. — Губарев вдруг почувствовал, что от жары у него по спине стекают маленькие струйки пота. — Вы дежурили вчера?

— Да.

— Ваш график…

— Сутки через трое. Вчера я заступила в двенадцать дня.

— У вас есть система видеонаблюдения?

— Нет.

Губарев удивленно поднял брови.

— Почему? Такой элитный дом…

— Поэтому и не захотели ее вводить.

— Кто не захотел?

— Жильцы.

— Не понял.

— Здесь много квартир сдано в аренду. Богатые бизнесмены сняли квартиры для своих любовниц. Они хотят сохранить инкогнито. Чтобы никто не знал: к кому они ходят, во сколько, когда. У многих семьи.

— Ясно. Четко продумано. Логично. — Губарев переглянулся с Витькой, а потом опять обратился к охраннице: — Когда вы видите незнакомого человека, то спрашиваете, к кому он идет.

— Не всегда. Иногда такие люди проходят, язык не поворачивается у них что-то спрашивать. Вид слишком крутой.

— А как посторонние проникают в дом? Я имею в виду тех, кто не живет здесь.

— Только через домофон. Или через код.

— Тогда получается, что Анжела знала того, кто к ней придет. Не могла не знать, раз открыла ему. Или дала код. Это существенно сужает поле действия.

— А может, у нее была куча знакомых и друзей. И каждый мог прийти к ней в любое время. Молодая компанейская девчонка, — заметил напарник.

— Могло быть и так, — согласился Губарев. — А кто к ней приходил? — обратился майор к Маркеловой. — Вы не обратили внимания?

— Несколько раз Анжела проходила с молодым человеком. Кавказского типа.

— В какое время?

— В основном вечером. По-моему.

— А больше Анжела ни с кем не приходила?

— В мое дежурство нет. Но я могу и ошибаться. Да, еще… — Маркелова провела пальцем по раскрытому журналу, как будто бы протирала несуществующую пыль. — К Анжеле ходила еще одна девушка. Очень похожая на нее. Наверное, родственница.

— Откуда вы решили, что она ходила к ней?

— Однажды девушка пришла, а Наташи, то есть Анжелы, дома не было. Она тогда подошла ко мне и поинтересовалась, давно ли ушла Анжела.

— Она так и спросила?

— Нет. Она спросила: в какое время мимо меня проходила девушка среднего роста с темными волосами. А потом добавила: из квартиры девять. Я еще ответила, что поняла, о ком речь. О Наталье Паниной. Да, она ушла примерно три часа назад, ответила я. И никаких сообщений не оставляла. Иногда жильцы оставляют конверты с записками или устные сообщения для визитеров, — пояснила Маркелова.

— А как отреагировала на ваши слова эта девушка?

— Она удивленно посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Очевидно, она знала Анжелу под ее настоящим именем, поэтому и удивилась, подумал Губарев.

— Вы не помните людей, которые проходили мимо вас вчера в интервале между семью и половиной одиннадцатого вечера? Хотя бы приблизительно.

— Кажется, если я правильно запомнила, женщина с дочерью из квартиры номер шестнадцать на третьем этаже, англичанин из квартиры двадцать второй на четвертом… А больше никого не помню.

— Вы куда-нибудь отходили?

— Я не имею права покидать рабочее место. Я отхожу ненадолго. В туалет. И все.

— Простите, но сколько это по времени?

— Минут десять. Самое большое.

— Надо опросить соседей, — повернулся Губарев к Витьке. — Может быть, они чего-нибудь видели или слышали. Дайте нам, пожалуйста, список соседей, — обратился он к Маркеловой. — Номера квартир и телефоны.

Женщина вынула из ящика стола лист бумаги и, заглядывая в журнал, стала что-то писать на нем. Потом протянула лист майору.

— Вот. Возьмите. Губарев прочитал вслух:

— Сапрыкин Геннадий Николаевич… Квартира восемь. Кто такой? Чем занимается?

— Не знаю. Одевается, как гангстер. Во все темное. Шляпа, темные очки.

— Квартиру купил или снимает?

— Снимает.

— Давно?

Маркелова посмотрела в журнал.

— Четыре месяца.

— Живет один?

— Нет. В квартире проживает его любовница. Помните, я рассказывала вам о девушке, которая потеряла сумку. Я нашла ее и отнесла ей. А она обвинила меня в краже двухсот долларов и помады. Это она. Противная девица. Я думаю, она в курсе дел своего любовника. Может быть, вам стоит поговорить с ней?

— Когда она бывает дома?

Губареву показалось, что невозмутимая охранница сейчас фыркнет.

— Да она практически из дома не выходит. Что она там делает целыми днями, ума не приложу. Извините, — тут же поправилась она.

— Так… дальше… Квартира номер десять. Севастьянов Константин Кириллович.

— Он преподаватель в каком-то вузе. Общительный мужчина. Приветливый, пройдет, всегда поздоровается.

— Квартира номер одиннадцать. Короткова Арина Владимировна.

— Телеведущая. Телепрограмма: «Экономика, народ и власть».

— Это она вам сказала?

— Нет. Я сама по телевизору видела.

— Хорошо, — сказал Губарев, складывая лист бумаги вчетверо и убирая его во внутренний карман пиджака. — В ближайшее время мы с ними побеседуем. Спасибо за информацию. Если что вспомните, звоните. Возьмите визитку. Здесь мои координаты.

Они снова поднялись в квартиру Анжелы. Губарев окинул взглядом комнату. Подошел к столу. Ноутбук.

— Смотрите, она увлекалась компьютерными играми. — Витька кивнул на диски, лежавшие на столе.

— А что еще делать? Работать она нигде не работала. Время как-то убить надо.

Губарев включил компьютер.

— Электронная почта. Хорошо бы войти в нее, вдруг там есть информация, интересующая нас. Кроме того, если порыскать по файлам, тоже можно наткнуться на что-нибудь полезное. Я заберу ноутбук и посижу с ним. А с электронной почтой попрошу разобраться специалистов. Нам надо выяснить все, что относится ко времени непосредственно перед убийством. С кем Анжела встречалась, куда ходила.

— Здесь молодой человек фигурирует. Кавказец, — напомнил Губареву помощник.

— Еще один канал информации, — оживился майор.

— Я смотрю, у вас настроение поднялось. А то с утра на вас лица не было. Я хотел спросить, что случилось, но побоялся.

— Правильно сделал. Когда на душе кошки скребут, лезть ко мне не надо.

— Видите, какой я деликатный!

Молодец! Прямо образец чуткости и воспитанности. — Но тут майор вспомнил причину, по которой он хмурился в начале дня, и на душе у него опять стало муторно. Наташка шляется черт знает где. Хахаля себе завела. А дочь бросила. — Зря ты мне про утро напомнил, — махнул рукой Губарев. — Лучше бы и не говорил про это. Опять депрессуха накатывает.

— Извините.

— Что толку в твоих извинениях, — буркнул майор. — Ладно, давай продолжать осмотр.

Сумка Анжелы была на месте. В ней находился мобильник, кошелек с тремя тысячами рублей и разные дамские мелочи: тушь, пудра, гигиенические салфетки. А вот записной книжки не было. Потеряла? Украл убийца? Но больше всего майора насторожил один факт. Анжела была богатой девушкой. Но денег в квартире обнаружено не было. Убийство с целью ограбления? Очень может быть.

— Грабил кто-то из ее бедных знакомых, которому позарез нужны были деньги, уверенно сказал Витька.

Губарев мельком взглянул на него.

— Не обязательно. Деньги могли взять для отвода глаз. Чтобы подумали так, как только что сказал ты.

Глава 8

Дорога домой казалась мне бесконечной. Я ехала в метро, а про себя репетировала предстоящий разговор с Никой. Я совершенно не представляла, с чего я начну и как буду вести «допрос». В конце концов Ника может взорваться и послать меня ко всем чертям. И моя «шпионская» миссия будет с треском провалена. И тут в моей памяти всплыло воспоминание из далекого детства, как нам с Никой купили подарки на Новый год. Мне — плюшевого медвежонка, а ей куклу. Кукла была красивой, в нежно-голубом платье, но мы обе почему-то сразу влюбились в медвежонка. Плюшевого, с красным бантиком на шее. И с каким-то очаровательно-лукавым выражением на мордочке. Он сразу стал для нас живым и родным. Мы назвали его Бабулькой и дружно нянчились с ним. Кукла была позабыта, а Бабулька стал нашим любимцем. И надолго. Одно мороженое на двоих, одна игрушка… Ника, Ника! Куда же все это делось?

Я открывала дверь ключом и молила, чтобы Ники еще не было дома. Я не могла встретиться с ней сейчас, сию минуту. После вчерашних событий я была разбита и подавлена. Мне нужно было время, чтобы восстановить свои силы. Но я понимала, что времени у меня как раз и не будет. Я должна действовать быстро и оперативно. Если хочу помочь Нике.

В доме никого не было. Мать на работе. А отец, наверное, бегал по офисам, предлагая свои «гениальные» идеи. Тишина в квартире была такой, что я отчетливо слышала тиканье будильника, как будто это была бомба с часовым механизмом. И тут я вспомнила о работе. О которой начисто позабыла. Мне ведь надо ехать в офис! Но я не могла выйти из дома, не переговорив с Никой. Я позвонила в отдел кадров и сказала, что мне плохо и я не могу сегодня исполнять свои служебные обязанности. Сухим тоном кадровичка сообщила мне, что это исключается. Подменить меня некому. Если мне уж так плохо, то я могу побыть дома до обеда. А после явиться на службу. Безотлагательно.

— Хорошо, я приеду, — упавшим голосом сказала я.

На том конце повесили трубку. Я убрала Никину сумку в пакет и спрятала за стол. Затем без сил опустилась на диван. Закрыла глаза и впала в полудремотное состояние. Наконец я услышала, как открывают дверь. Только бы не Ника, молила я. Пусть она придет чуть попозже. Я не готова к разговору с ней. Но это была Ника. Когда она возникла в дверях, у меня кольнуло в сердце. Она была вся какая-то жалкая, растерянная. Спутанные волосы, под глазами — темные круги. Моя Ника! Она обвела комнату невидящими глазами, а потом сфокусировала свой взгляд на мне:

— Аврора! — пролепетала она.

— Что случилось? — строго спрашиваю я.

— Ничего, — огрызается она. Но тут же вскидывает на меня свои глаза и умоляюще смотрит. — Не спрашивай меня ни о чем, ладно?

— Пожалуйста, — говорю я с видом оскорбленной добродетели. — Як тебе приставать не собираюсь.

— Не надо, — скулит она, как маленький щенок. — Не надо меня ни о чем спрашивать. Я сама ничего не знаю.

— О чем это ты?

— Ни о чем. Просто так. Ты не обращай на меня внимания, ладно? Я сегодня немного не в себе.

— Ника. — Я встала с дивана и подошла к ней. А потом крепко обняла ее за плечи. — Сядь и отдохни. Приди в себя. Может быть, тебе кофе сварить?

— Нет. Чаю. И покрепче.

— Хорошо.

Я чуть ли не силком усадила ее на диван и пошла на кухню, а когда вернулась, то увидела, что Ника спит. В одежде. На диване. Чуть полуоткрыв рот, как в детские годы, когда мать шутила, что к ней во сне может залететь ворона. Или бабочка, говорила я. Мне казалось, что это красивее — когда в рот залетает яркая переливающаяся бабочка. А не черная каркающая ворона.

Я села рядом и погладила сестру по голове. Ника слабо шевельнулась во сне и что-то пробормотала…

Проснулась она через два часа. Я была на кухне, когда услышала ее голос.

— Аврора!

— Я тут, — откликнулась я. — Сейчас подойду. Только помешаю картошку. — Я жарила картошку-фри.

Ника уже пришла в себя. Она сидела на диване и изо всех сил старалась казаться веселой и беспечной.

— Привет!

— Привет!

— Как дела? Я чуть не расхохоталась. Произошло убийство, а она мне: «Как дела?» Дурочку, что ли, передо мной разыгрывает?

— Отлично, — с иронией ответила я. — А твои?

— Мои… тоже нормально.

— В самом деле? — Я подняла вверх брови и села на Никину кровать.

Что-то в моем тоне насторожило Нику.

— А что? — сказала она с едва уловимым вызовом.

— Ничего. Наступило молчание.

— Ты уверена, что у тебя все в порядке? Она закусила губу.

— Уверена. — И тут же добавила: — Постой, постой. Ты что-то знаешь?

— Что?

— Вот я тебя о том и спрашиваю.

— Был такой фильм. По-моему, итальянский. «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю». Или наоборот. «Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь». Но суть не в этом. Кажется, у нас сейчас именно такая ситуация. Сплошные загадки и намеки.

Ника смотрела на меня. Во все глаза. А я на нее. Я первая нарушила молчание.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— А что я должна говорить?

— Ника, мы взрослые люди. Надеюсь, — поправилась я. — Зачем нам играть друг с другом в прятки?

Ника вздохнула.

— Я запуталась. Если бы ты только знала, сколько я наломала дров!

— Поделись, и я помогу тебе. Сделаю все, что в моих силах.

Нет, — решительно сказала Ника. — Мне уже никто ни в чем не поможет. Я сама вляпалась, сама и буду отвечать. Другого выхода у меня нет.

— Выход всегда есть, — возразила я. Но Ника упрямо молчала. Я-то знала, какой она могла быть упрямой и непреклонной. Но мне надо было спасти ее, не дать запутаться еще больше в той паутине, в какую она попала по собственной глупости или случайности. — Ника! — проникновенно говорю я. — Ты же моя сестра. И всегда можешь рассчитывать на меня. В любой ситуации. Что бы ты ни натворила, я всегда буду на твоей стороне. Всегда и во всем. Помнишь, как в детстве ты разбила хрустальную вазу, а я выручила тебя, сказав родителям, что это — кошка. Помнишь? Мать смотрела на нас, гадая: врем мы или говорим правду. Нам очень хотелось смеяться, а мы стояли с серьезным видом. Помнишь?

Слабое подобие улыбки трогает Никины губы.

— Помню.

— А что изменилось с тех пор? — спрашиваю я. И сама же отвечаю на вопрос: — Ничего. Мы просто выросли. Но сестрами же остались!

Ника вскинула на меня глаза. В них мелькает какое-то странное выражение. Мольба о помощи? Раскаяние?

— Аврора! — шепчет она. — Я пропала.

— Нет, Ника, я помогу тебе. Не бойся. Ничего не бойся. — Я подхожу к ней и сажусь рядом. Я прижимаю к себе Нику и слышу, как отчаянно бьется ее сердце. — Рассказывай, что случилось.

И тут Ника разрыдалась.

— Я такая дурочка! Ты даже не представляешь. Помнишь журнал, который мы смотрели как-то вечером? Примерно месяц назад. Или больше.

— Какой журнал? — для порядка спрашиваю я, отлично понимая, о чем идет речь.

«Ритмы жизни». — Ника подходит к письменному столу, начинает попеременно открывать ящики и рыться в них. — Куда же он делся?

— Я хотела его найти и не смогла.

— Вот он! — Ника вытаскивает журнал из «общего» ящика. Странно, я смотрела в нем, но журнала там не было. Или я плохо смотрела?

— Ты брала его?

— Да. Нет, не помню… — бросает Ника. Она раскрывает журнал. — Ты еще тогда сказала, что я очень похожа на дочку Викентьева. Смотри, вот та самая фотография. Будь она проклята! Эта мысль засела в моей голове. Я никак не могла ее выкинуть. Что бы я ни делала, постоянно думала об этом. А когда ты пошла работать секретарем к Викентьеву, я поняла, что это — знак судьбы. И я должна что-то сделать. Я написала ей по электронной почте и сказала, что очень похожа на нее. Могу работать двойником. Если ей надо. Она уцепилась за эту идею. Ответила. Назначила встречу. Я даже сама не ожидала, что все так быстро завертится. Ей нужно было вести двойную жизнь, и я подвернулась очень кстати. В свои дела она меня не посвящала, сказала только, что будет вызывать меня по мере надобности. И дала свой адрес. Я приезжала к ней на квартиру в Большой Харитоньевский переулок, она одевала меня в свою одежду и говорила, где я должна была быть. И в какое время. Потом я опять приезжала к ней, переодевалась и ехала домой. Но со временем Анжела сказала, что какие-то наряды я могу пока оставить себе. Поэтому я уже не возвращалась после задания к ней, а приезжала сюда, домой, или ехала к друзьям.

Я многое начинаю понимать. И затаив дыхание, слушаю дальше. Что же произошло в тот день, когда была убита Анжела. В тот день и накануне вечером.

— Я… работала на Анжелу, но однажды мне показалось, что мне слишком мало платят. Мне захотелось иметь больше денег. Тем более что они у нее были. Я сказала об этом Анжеле, а она только расхохоталась и добавила, что ни копейки мне не прибавит. Она сказала, чтобы я радовалась тому, что имею. Я… разозлилась. Готова была ее разорвать. Мне захотелось ее ударить, но я сдержалась. Я говорила что-то резкое, грубое. Выскочила из квартиры. На другой день приехала, чтобы помириться. Сказать, что я согласна работать за прежние деньги, но… она была мертва… Я открыла дверь…

— Ключом? У тебя был ключ от ее квартиры? — перебила я ее.

— Нет. Ключа у меня не было. Дверь была уже открыта. Я вошла в квартиру и увидела там труп. Аврора! Это было так страшно! Кровь, на лице алые полосы. Лицо и две алые полосы. Кто-то изуродовал ее. — Я прекрасно понимала Нику. Это «было действительно страшно. — Я… не помнила себя. Рванула к Никите. — Это был один из Никиных ухажеров. — Провела время у него, потом мы поехали в бар, и я там напилась. Мне так было плохо. А теперь меня обвинят в убийстве.

— Почему?

— Потому что… я оставила сумку в доме у Анжелы. По этой сумке меня и найдут. Арестуют. Как я оправдаюсь? Никак. На меня повесят это убийство, чтобы не копаться в нем. Я — конченый человек, Аврора. Надо же, так по-глупому вляпаться! Зачем я только пошла работать к Анжеле? Будь все проклято! — И Ника утыкается лицом в колени. Она уже не плачет, а только глухо стонет.

— Когда ты оставила сумку?

— Вчера. Я не помню, как она выпала у меня из рук. Я ничего не помню!

— Когда ты была у Анжелы?

— Не помню. Наверное, в десять. Или в начале одиннадцатого.

— Успокойся, Ника, твоя сумка у меня, — говорю я. — Никто тебя ни в чем не обвинит.

Ника поднимает голову, мои слова производят на нее эффект разорвавшейся бомбы.

— К-как? — заикаясь, спрашивает она. — Как она попала к тебе?

— Это — долгая история. Наталья Родионовна попросила меня поехать к Анжеле и поговорить с ней. — Ложь, которая была забракована Русланом, благополучно скармливается Нике. Сестра ее не перепроверит и не докопается до истины. — Я приехала на квартиру и увидела то же, что и ты. Труп Анжелы. И твою сумку.

О Руслане я решила пока ничего не говорить. Я вспоминаю о нем, и мне становится не по себе. Захочет ли он поверить Никиному объяснению? Может быть, он только прикидывается добрым самаритянином? А сам только и думает, как усадить Нику за решетку. Вдруг это он убил Анжелу и теперь ищет, на кого можно повесить преступление? Мало ли что там произошло между ними. Он был бой-френдом Анжелы, они могли поссориться. Та что-нибудь ляпнула, не подумав. Избалованная дочка богатого папеньки. Привыкла вести себя так, как ей вздумается. Руслан не выдержал: взыграла горячая южная кровь. Схватился за пистолет. А почему за пистолет? Я же не знаю, как она была убита. Может, ножом? Я видела только труп… Поэтому Руслан и дал мне задание: разговорить Нику. Он хочет найти уязвимые места в ее рассказе и обыграть их себе на пользу. А Нику окончательно утопить. Тем более что он слышал, как она угрожала Анжеле.

— Ника, а ты угрожала Анжеле? Говорила, что выведешь ее на чистую воду? Расскажешь обо всем отцу?

Ника хватает меня за руку. Причем именно за то место, за которое недавно меня схватил Руслан. Я невольно охаю. И смотрю на руку. Так и есть — синяк!

— А ты откуда это знаешь? — почти истерично кричит Ника. — Ты что-то от меня скрываешь!

Я решаюсь: была не была.

— Мне сказал об этом один человек. Он был в курсе твоих махинаций с Анжелой.

— Что за человек?

— Бойфренд Анжелы. Руслан.

— Руслан. — Ника как-то странно морщит лоб. — Кто тебе об этом сказал?

— О чем? — вконец запутываюсь я. У меня уже голова идет кругом, словно я катаюсь на колесе обозрения с бешеной скоростью. Я чувствую, что без чашки крепкого кофе тут не обойтись. Или без стакана водки. Жаль, что ее нет. Надо бы иметь в запасе бутылочку, подумала я. На крайний случай.

— О том, что он в курсе махинаций, как выразилась ты, — поддевает меня Ника. И я невольно испытываю приступ облегчения. Значит, Ника постепенно приходит в себя, раз она уже ерничает и жалит.

— Он сам и сказал.

— Руслан? — переспрашивает Ника.

— Руслан.

— Но это очень странно. Потому что Анжела показала мне его фотографию и сказала, чтобы я ни в коем случае не наткнулась на него. Если увижу где, то должна быстренько сделать ноги. Чтобы он ни о чем не догадался.

Здесь я окончательно перестаю что-либо понимать. Я смотрю мутным взглядом на Нику до тех пор, пока она не фыркает.

— Ты случайно стаканчик не приняла на грудь с утра?

— Нет.

— Аврора, — раздражается Ника. — Проспись. Тебе полезно лечь и отдохнуть. Ты уже несешь непонятно что.

— Несу… А ты ничего не перепутала насчет Руслана?

— Не перепутала. У меня голова пока нормально работает, не то что у некоторых.

Я даже не обижаюсь на Никины колкости. Я ничего не понимаю в этой истории. Где тут правда, а где ложь….

— Ладно, рассиживаться мне здесь нечего. Скоро предки нагрянут. Все. Пока.

— Как пока? — спрашиваю я с идиотским видом.

— Так. Где моя сумка? — деловито спрашивает Ника.

— Вот. — Я достаю из пакета сумку Ники.

— Спасибо, тебе только вещи доверять. Дорогая сумка, а ты помяла ее. Растяпа! — Я узнаю свою сестру. И мне становится почти весело. Я разражаюсь истеричным смехом.

— Не смейся как припадочная. Тебе это не идет. — Ника встает с дивана и отряхивает джинсы. — Все, я пошла.

— Куда?

— Тебя это не касается!

— А труп? — глупо спрашиваю я.

— С трупом разбирайся сама. — Ника уже полностью пришла в себя. — Меня никто не видел. Улик на месте нет. Так что все в порядке.

— Оставь мне номер своего мобильника!

— Мобильник? — Ника на секунду задумывается. — Я его сегодня же выкину.

— Это Анжела тебе его дала?

Она утвердительно кивает головой. Меня охватывает злость!

— А вдруг тебя кто-нибудь видел?

— Вот тогда и поговорим!

— А твои платья?

— Платья — не улики. Может, мне кавалеры их купили. Чао!

Ника поворачивается и идет к двери, даже не посмотрев на меня.

А я сижу в полуобморочном состоянии. Мне хочется догнать Нику и трясти ее за плечи до тех пор, пока она не запросит о пощаде. Но поздно: я слышу хлопанье входной двери и понимаю, что Ника уже ушла.

Приехав на работу, Губарев решил первым делом позвонить Викентьеву.

В офисе его не было. Дома — тоже. Секретарша — та самая девица, которая принесла фотографию с двумя бывшими проститутками — Ольгой и Алиной, — сказала, что Викентьев сегодня на работе не появлялся.

— Он вам звонил?

— Нет.

— Когда позвонит, свяжитесь сразу со мной. Убита его дочь, и мне надо поговорить с ним.

В трубке воцарилось молчание.

— Убита? Как?

— Ножом. Удары в живот и в грудь, — лаконично сказал Губарев и повесил трубку.

Витя стоял напротив и смотрел на него.

— Нет на месте?

— Нет.

— Куда же он делся?

— Откуда я знаю куда? — раздраженно сказал Губарев. — Я что, Нат Пинкертон? У меня сыскного агентства нет. И не стой тут над душой! Садись на стул!

Помощник сел на стул.

— Что будем делать?

— Ноутбук я оставлю на вечер. Все равно тут возни порядком. Сейчас мы едем домой к Викентьевым. Поговорим с матерью Анжелы и Алиной. Точнее, в обратном порядке. С Алиной, а потом с матерью.

— Почему?

— Потому! Алину надо застать врасплох. Если я начну с матери, то Алина успеет подготовиться к беседе. А это не входит в наши планы. Мы хотели поговорить с ней насчет убитой Ольги Буруновой. Но не успели. Произошло еще одно убийство. Анжелы. А теперь нам представляется возможность познакомиться с этой дамочкой поближе. И задать ей кое-какие вопросы.

Викентьевы жили в доме, от которого за версту несло большими деньгами. Живут же люди, подумал Губарев. Как короли. Одни перебиваются с копейки на копейку. Да еще вкалывают за эти гроши. А другие обитают в хоромах. Разве это справедливо, задал себе вопрос Губарев. И сам же на него ответил: нет.

— Разве это справедливо, что кто-то живет в таких домах? — спросил Витька.

— Ты что, мои мысли читаешь?

— Стараюсь.

— Лучше этого не делать. — Мои мысли не всегда правильны.

Приземистый охранник с бычьей шеей остановил их. Но, когда Губарев показал свое удостоверение, отступил назад.

— Какой номер квартиры Викентьевых? — спросил Губарев.

— Двадцать пять. Третий этаж.

Дверь открыла высокая худая женщина с тонкими губами.

— Вы к кому? — начала она. Удостоверение майора не произвело на нее ровным счетом никакого впечатления.

— Я не получала инструкций на ваш счет.

— Я хотел бы поговорить с хозяевами.

— Вячеслава Александровича нет дома. Наталья Родионовна больна.

— А Алина… как ее по отчеству?

— Дмитриевна. Да, Алина Дмитриевна дома.

— Тогда я побеседую с ней. А потом с хозяйкой. Женщина по-прежнему стояла в дверях.

— Кто там? — раздался женский голос.

— Из милиции, Алина Дмитриевна, — откликнулась женщина.

— Да? — Через минуту перед Губаревым выросло соблазнительное создание в белом пеньюаре. С пышными рыжими волосами, распущенными по плечам.

— Мне нужно побеседовать с вами. Майор Губарев Владимир Анатольевич. Я веду расследование смерти Анжелы Викентьевой. А это старший лейтенант Павлов Виктор Николаевич.

— Да… мы уже в курсе случившегося. — Алина вынула откуда-то воздушный платочек и приложила его к глазам.

На публику играет, решил Губарев. Только кого она собирается растрогать несуществующими слезами? Нам с Витькой на это наплевать. Но выражение лица женщины, открывшей им дверь, мгновенно изменилось. Оно стало участливым и нежным.

— Алина Дмитриевна, — заволновалась она. — Вам надо полежать. Отдохнуть.

— Спасибо, Марина Семеновна. — Платочек был уже отнят от лица. — Вы очень добры. Но раз милиция считает нужным со мной побеседовать, то… — раздался протяжный вздох. — Раз надо, так надо.

Актрисой Алина была дешевой. Ее уловки так и бросались в глаза. Но кому-то они нравились. Например, Марине Семеновне. А также Викентьеву, сделавшему эту бездарность своей любовницей. Значит, не такой уж она была и бесталанной, раз сумела добиться расположения нужных ей людей.

— Где мы можем побеседовать? — задал вопрос майор. Алина наклонила набок голову, как бы вслушиваясь в то, что сказал Губарев, а потом после недолгого молчания сказала:

— Я думаю, это лучше всего сделать в моей комнате.

«В моей комнате», — отметил про себя Губарев. Она с такой интонацией произнесла эти слова, что и дураку ясно: она примеряет на себя роль хозяйки дома. А почему бы и нет? Молодая эффектная женщина рядом с удачливым бизнесменом и еще не старым мужчиной. Таких пар навалом. Все эти «новые русские» с толстыми кошельками, достигнув определенного веса и влияния, меняют прежних спутниц жизни на молодых и длинноногих. Старый товар — на новый. Более свежий и привлекательный, размышлял Губарев, пока они шли за Алиной по нескончаемому коридору. Аромат сладких дурманящих духов окутывал Алину, как облако.

Комната, куда они пришли, была вкрадчиво-обманной. Как и ее хозяйка. Алина хотела казаться не тем, кем она была, бывшей проституткой, подцепившей на крючок богатого мужчину, — нет, она хотела подчеркнуть свою белую пушистость и невинность. Во всяком случае обилие белого тона говорило об этом навязчивом стремлении. От белизны у Губарева даже заломило в глазах.

— Проходите сюда, — тоном великосветской львицы сказала Алина, указывая на белый диван у стены.

Губареву показалось смешным садиться на этот кукольно-бутафорский диван, но делать было нечего. Напротив дивана располагалась ниша с большой кроватью. Тоже, разумеется, белой. Над кроватью красиво спускался полог. Как на картинке, иронично подумал Губарев. Все тут ему казалось ужасно пошлым и театральным. «Сидим мы с Витькой, как два китайских болванчика, на этом диване. Видели бы нас коллеги — умерли бы со смеху». Сама Алина взяла белый пуфик, стоявший у окна, и села на него. Наискосок от них.

— У вас ко мне какие-то вопросы? — Она явно стремилась взять инициативу в свои руки.

— Да. Когда вы в последний раз видели Анжелу?

— Анжелу? — Алина задумалась. — Где-то две недели назад.

— Дома?

— Да, она заходила домой. Ненадолго. К матери.

— Какие у вас были отношения с Анжелой?

— Почти никаких. Она была очень невоспитанна. Капризная, взбалмошная. Вытворяла что хотела. И доставляла немало огорчений отцу.

— А матери?

— Что «матери»?

— А матери она не доставляла огорчений?

— Спросите об этом у нее сами. — И Алина передернула плечами.

— Простите, а ваше положение в доме каково? — явно наслаждаясь ситуацией, спросил Губарев. И как можно невиннее.

С минуту-другую Алина смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Я — племянница.

— Вячеслава Александровича?

— Нет. Его жены, — слово «жена» она произнесла с подчеркнутой брезгливостью.

— То есть дочь сестры… или брата?

— Сестры.

— Ваша мать живет в Москве?

— Нет. В Твери.

— Вы приехали сюда по приглашению Вячеслава Александровича или Натальи Родионовны?

— Какое это имеет значение? — капризно спросила Алина. — Ну… Натальи Родионовны.

— Давно?

— Год назад.

— Наталья Родионовна была уже парализована? Алина метнула на него странный взгляд.

«Спокойно, — сказал сам себе Губарев, — дамочка чем-то встревожена. Но чем?»

— Да.

— А когда заболела Наталья Родионовна?

— Может быть, вы сами спросите у нее об этом?

— Пока я спрашиваю вас, — жестко сказал майор. — И прошу отвечать на вопросы следствия.

— Больше года назад.

— И теперь вы здесь живете?

— И теперь я здесь живу, — с легкой насмешкой сказала Алина.

— Чем занимаетесь?

— Не поняла?

— Ну в смысле… работаете где, учитесь?

— Ах нет, просто занимаюсь домом.

— Понятно. Значит, вы утверждаете, что с Анжелой у вас никаких отношений не было?

— Да. Не было.

— А какие чувства она испытывала к вам?

— Никаких. Я уже говорила вам, что она была очень невоспитанна.

— Вы приезжаете сюда год назад, а через какое-то время Анжела уходит из дома.

— Это ее проблемы.

— Естественно, учитывая, что ее убили.

— У нее была такая сомнительная компания.

— Откуда вы это знаете? Вы же с ней не общались?

Алина закусила губу.

— Вячеслав Александрович рассказывал мне о ней.

— Заботливый отец, пекущийся о своей дочери?

— Именно так.

— Похвально! И с вами он делился своей тревогой по поводу ее компании?

Я стала Вячеславу Александровичу близким человеком, — несколько чопорно сказала Алина. — Со мной он советовался по многим вопросам и проблемам. Я старалась помочь ему. Во всем.

— Охотно верю. А что сомнительного было в компании Анжелы?

— Подозрительные личности, наркотики…

— Анжела была наркоманкой?

— Да. У нее в последнее время крыша поехала. Ей стало казаться, что за ней следят.

— А вы за ней не следили? — задал майор вопрос наобум, надеясь, что Алина выдаст себя.

— Я? Больно мне это надо. — Алина с трудом сдержалась, чтобы не фыркнуть. — Когда она была здесь в последний раз, у нее хватило наглости спросить у меня: устроила ли я за ней слежку?

— Может, у нее были основания для таких подозрений?

— Меня она совершенно не интересовала. «Зато тебя интересовал ее отец, — усмехнулся про себя Губарев, — бизнесмен, без пяти минут холостяк. Или уже холостяк. Если не де-юре, то, по крайней мере, де-факто. Суперприз для провинциалки, приехавшей схватить в столице за хвост Жар-птицу. Навряд ли ты не принимала в расчет его дочь, как стараешься сейчас убедить нас в этом. Все-таки Анжела могла доставить тебе неприятности. И немалые. Поэтому, девочка, играй, но не переигрывай. Все равно мы тебе не поверим, так что прибереги свои таланты для кого-нибудь другого. Например, для Викентьева».

— Вы не знаете в окружении Анжелы молодого человека кавказской национальности? — спросил Губарев, вспомнив рассказ Маркеловой.

— Вы имеете в виду Руслана?

— Наверное. Кто он?

— Бойфренд Анжелы. У него какие-то дела по бизнесу с Вячеславом Александровичем.

— Вы его знаете?

Алина картинно повела плечами.

— Сталкивалась пару раз.

— И какое впечатление он произвел на вас?

— Никакого. Обычный молодой человек. Правда, слишком хитрый. Себе на уме.

И здесь Губарев решил сыграть ва-банк. Просто ему захотелось сбить спесь с Алины. И увидеть ее истинное лицо. По-прежнему она останется в образе актрисы или… Майор вспомнил, как одно время Наташка, которая тогда работала в библиотеке, любила выписывать интересные афоризмы в отдельную толстую тетрадь, а потом читать их Губареву. Он ничего не запоминал, все путал. Тогда она стала поступать по-другому. Она выписывала их на листе бумаги и приклеивала на дверцу кухонного шкафчика. Таким образом, Губарев, когда ел, мог лицезреть очередной шедевр человеческой мысли. Воочию. Что-то вылетело из его головы за давностью лет, но кое-что и осталось. И вот сейчас в памяти Губарева неожиданно всплыло изречение известного английского писателя. Но фамилию его майор не помнил. Он еще написал книгу о портрете, который старел, а его хозяин всегда оставался молодым. Но афоризм врезался в память. «Мир носит маску, но иногда снимает ее». И сейчас Губареву хотелось сорвать маску с лица Алины.

— А вот эта фотография вам знакома? — И Губарев достал из внутреннего кармана пиджака тот самый снимок. Алина, Ольга и Маргарита Грохольская. Алина подошла ближе к дивану. Эффект превзошел все ожидания. Алина уставилась на этот снимок, как зачарованная. При этом лицо ее мгновенно покрылось мертвенной белизной. Казалось, от него разом отхлынула кровь, и оно превратилось в лицо вампира из фильма ужасов. А потом у нее задрожали руки. Они задергались мелко-мелко. Как у больного в пляске святого Витта.

— Откуда это у вас? — спросила она шепотом:

Нашли в вещах секретарши Викентьева Ольги Буруновой. Убитой, — подчеркнул Губарев. — Маргарита Грохольская в свое время была довольно колоритной личностью. Вы не находите?

Алина смотрела на Губарева, словно решая про себя какой-то вопрос. Наконец она повернулась к нему спиной и пошла нетвердыми шагами к шкафу, стоявшему у окна. Она выдвинула один из ящичков и достала оттуда толстую пачку долларов. И направилась с ней к Губареву и Витьке, сидевшим на диване.

— Мы можем договориться? — хриплым голосом спросила Алина. — Сколько? Называйте вашу цену.

— О чем вы, Алина Дмитриевна! Давать взятку лицам, находящимся при исполнении служебных обязанностей. Это на уголовную статью тянет. Оставьте ваши планы на этот счет!

— Что вы собираетесь делать с этой фотографией?

— Это зависит от вас. Согласны ли вы сотрудничать с нами в интересах следствия?

— Я… согласна.

— Тогда я хочу, чтобы вы рассказали нам о своих отношениях с Ольгой. Все как есть.

Медленно, как сомнамбула, Алина прошествовала обратно к шкафу и убрала деньги в ящик. Затем взяла белый пуфик в руки и подошла к дивану. Села напротив Губарева. Руки у нее по-прежнему дрожали.

— Извините. Я закурю.

Губарев ничего не ответил. Алина достала из кармана пеньюара сигареты «Давидофф» и зажигалку. Затянулась. На секунду прикрыла глаза, а потом открыла их и уставилась на Губарева. Взглядом пантеры, пойманной в ловушку. Но Губарев понимал, что пантера есть пантера. И в любой момент она может показать свои когти и клыки. Даже находясь в ловушке.

— Ну… — Алина облизнула губы. — Я… приехала в Москву восемь лет назад. Сопливой девчонкой. Мне тогда было восемнадцать лет. Без денег, без связей. Мать прозябала в Твери. Денег не было. Отец оставил нас, когда я была еще совсем маленькой. Скотина! Простите! Не могу удержаться от ругательств, когда вспоминаю своего папеньку. — Здесь Губарев подумал, что, возможно, Алина просто поменяла репертуар. И решила бить на жалость. Женщины всегда думают, что мужчин легко можно разжалобить рассказами о несчастном детстве или юности. Вот и теперь она отбросила маску самоуверенной дамочки и решила выступить в роли забитой девочки из провинции. Но ему, Губареву, все равно, под каким соусом она будет преподносить свою жизнь. Ему нужны только голые факты. — Мы жили очень трудно.

— А Наталья Родионовна разве не помогала вам?

Лицо Алины исказила гримаса.

— Помогала, — с некоторым раздражением сказала она. — Но нерегулярно.

— Наталья Родионовна старше вашей матери?

— Да.

— На сколько?

— На пять лет.

— Они были дружны между собой? Алина заметно напряглась.

— Конечно, они же сестры.

— Ваша мать приезжала в гости к Наталье Родионовне? Когда она в последний раз гостила у нее? — вставил Витька.

— Не… знаю, — растерялась Алина. — Кажется, десять лет назад. Может быть, девять.

— А Наталья Родионовна гостила у вашей матери? — спросил Губарев.

— Да. Она приезжала к нам.

— Тоже десять лет назад?

— Нет. Года четыре назад. Или три. Не помню.

— Вы начали рассказывать о том, что в восемнадцать лет приехали в Москву. Зачем?

— Мне хотелось устроиться здесь, получить образование…

— Вы могли обратиться за помощью к Наталье Родионовне.

— Им в то время было не до того. Не до нас. Дела Вячеслава Александровича пошли в гору. Ему приходилось много работать. Они становились богачами.

— И что было дальше?

— Дальше? — Алина стряхнула пепел в изящную пепельницу в виде амура с колчаном стрел за спиной. — Дальше… поступить мне никуда не удалось. Возвращаться в Тверь не хотелось. Да и что там делать? Я осталась в Москве. — Наступила пауза. — Познакомилась с Грохольской. Она и помогла мне заработать хорошие деньги. У нее уже работала Ольга. Мы подружились. Или познакомились. Вот и все.

— Как долго вы работали у Грохольской?

— Два года.

— То есть до закрытия притона?

— Да.

— А потом…

— Потом работала в Москве в разных местах. Продавщицей в универмаге «Киргизия», секретаршей. Где только не приходилось гробиться! — В голосе Алины послышались мелодраматические нотки.

— А поступать в институт вы передумали? Ответом было молчание. А потом:

— Это оказалось не так легко.

— Но с Викентьевыми вы общались? Перезванивались? Приходили в гости?

— Нет.

— Почему?

— Не хотелось показываться перед ними бедной родственницей.

И тем не менее она все-таки свалилась им на голову. Но значительно позже, отметил про себя Губарев. А тогда почему-то не хотела. Застеснялась. Только подумать, такая наглая особа, и вдруг ни с того, ни с сего совесть проснулась. Что-то тут не так. Или тогда она еще не была такой? И превращалась в стерву незаметно, постепенно.

— Викентьевы знали, что вы в Москве?

— Нет. Я не сообщила им об этом.

— Вернемся к Ольгой Буруновой. Когда ликвидировали заведение Грохольской, вы с ней поддерживали отношения?

— Нет. Мы разбежались в разные стороны.

— Вы знали, что она работает секретарем у Викентьева?

— Нет.

— А вот Ольга знала, что вы — любовница шефа. Лицо Алины покрылось красными пятнами.

— Наслушалась сплетен на работе!

— Эта информация соответствует действительности?

— А что в этом такого? — с вызовом спросила Алина. — В конце концов мужчина, который уже давно не живет с женой…

— Особенно, если она парализована. Но в данном случае меня интересуют ваши отношения с Ольгой. Вы утверждаете, что не общались с ней с тех пор, как прикрыли притон Грохольской?

— Да.

— И еще… У вас есть машина? Возникло легкое замешательство.

— Есть.

— Какой марки?

— «Феррари».

— Подарок Викентьева? — не удержался Губарев.

— Да.

Следующий вопрос был об алиби. Оказалось, что в тот вечер, когда погибла секретарша Викентьева, Алина делала шопинг в бутиках в центре Москвы.

Одним словом, дома ее не было. Теоретически и практически она могла сбить Бурунову, размышлял Губарев. Правда, бабуля, которая была единственной свидетельницей наезда, ни номера машины, ни марки не запомнила. Начинало темнеть. К тому же у старушки плоховато со зрением…

— Ну что ж, спасибо за беседу. Если что вспомните, то позвоните вот по этому телефону.

Протягивая Алине визитку, Губарев обратил внимание, что ее все еще била мелкая дрожь, которую она никак не могла унять.

Когда Губарев с Виктором вышли в коридор, перед ними опять выросла домработница.

— Мы бы хотели побеседовать с Натальей Родионовной.

— Она себя плохо чувствует.

— Мы не надолго.

Наталья Родионовна крепилась изо всех сил. Губарев чувствовал себя убийцей, терзающим бедную парализованную женщину, но работа есть работа, и выхода у него никакого не было. «Я не девица в белых перчатках, — сердился сам на себя Губарев, — и не кисейная барышня. И нахожусь при исполнении служебных обязанностей». Но все равно было несколько муторно и неприятно.

Лицо Натальи Родионовны было бледно-восковым. Глаза впали.

— Извините, но нам необходимо поговорить с вами. Майор милиции Губарев Владимир Анатольевич. Старший лейтенант Павлов Виктор Николаевич.

— Об Анжеле?

— Да.

— Пожалуйста. — Взмахом руки Наталья Родионовна указала на стулья возле кровати. — Присаживайтесь.

Губарев подумал, что в манерах этой немощной женщины есть нечто повелительно-царственное. Они сели.

— Мы сочувствуем вам…

— Это лишнее, — перебила их жена Викентьева. — Если у вас есть вопросы — задавайте.

«Железная женщина, не хочет плакать при людях. Она считает это ниже собственного достоинства», — подумал Губарев.

— Когда вы в последний раз видели Анжелу?

— Две недели назад.

— Она приходила сюда к вам? Домой?

— Естественно. Я же не могу выходить на улицу. — И кивком головы Наталья Родионовна показала на кровать. — Это цепь, к которой я прикована. Пожизненно.

— В каких вы были отношениях?

— В последнее время — в плохих. Мы были в ссоре. Анжела… — Наталья Родионовна запнулась, — решила начать самостоятельную жизнь. Без родителей. Мы ей стали не нужны. Она начала уходить из дома, ночевать у подруг и приятелей. Потом — снимать квартиру. То в одном месте, то в другом.

— А что послужило толчком к ссоре? Наталья Родионовна провела рукой по подбородку.

— Ничего. Анжела была жутко избалована. Мы с детства потакали ей во всем. Единственная дочь. Она ни в чем не знала отказа. Вот и получилось…

Женщина говорила таким усталым голосом, что чувствовалось: никаких эмоций и сил у нее уже не осталось.

— Внутренне я была готова к самому худшему. Я понимала, что все это добром не кончится.

— Что «все»? — спросил Губарев.

— Наркотики, окружение, характер… Когда-то приходит расплата… К сожалению.

— Зачем к вам приходила Анжела?

— Просить денег. Отец перекрыл ей кислород. Вот она и пришла ко мне.

— Вы далией денег?

— Конечно.

— Вы разговаривали… нормально?

— Я давно поняла, что поезд ушел. И читать нотации Анжеле — бесполезно.

— О чем вы разговаривали?

— Она была недолго. Около получаса. Разговор был ни о чем. Она спросила, как я себя чувствую. Я — как она живет. Раньше я надеялась, что она пойдет учиться. Но Анжела сказала, что пока хочет пожить для себя.

— Вы перезванивались?

— Иногда. Но редко.

— И как давно испортились ваши отношения?

— Трудно сказать. Умирание всегда начинается незаметно. Все накапливалось постепенно.

— А… ваш муж? Как он относился к этому?

— Он никак не мог смириться с этим. С тем, что Анжела для нас потеряна. Что она выбрала свой путь. Гибельный.

— Ив чем выражался его протест?

— Не знаю. Спросите у него. Наверное, он беседовал с Анжелой, воспитывал.

— Не явилось ли появление в вашем доме Алины Дмитриевны причиной того, что Анжела сбежала из дома?

— Явилось.

— И вы не приняли никаких мер?

— К чему?

— К тому, чтобы ее здесь не было?

— А разве это возможно? — Брови Натальи Родионовны взлетели вверх. — Сейчас всем командует мой муж. И у меня в доме нет никакой власти.

— Вы часто общались со своей сестрой?

— Нет. Не часто. Мы слишком разные.

— У вас были хорошие отношения?

— Какое это имеет значение? — И Наталья Родионовна устало прикрыла глаза.

— Для нас все имеет значение.

— Нет. Отношения были прохладными.

— Ваша племянница утверждает обратное. Она говорит, что вы всегда были дружны с ее матерью.

— Пусть говорит, что хочет.

Наталья Родионовна открыла глаза. Ее взгляд поразил Губарева. На него смотрела умудренная жизнью, умная, проницательная женщина. Которая все знает и понимает, но не в силах что-либо изменить. «Нелегко ей, — подумал Губарев, — смиряться с существующим положением вещей».

— Анжела говорила вам, что за ней следят? — задал вопрос Витька.

— Да. А откуда вы это знаете?

— Нам сказала Алина. А что конкретно говорила Анжела по этому поводу?

— Она спросила меня: устанавливала ли я за ней слежку. Я сказала: нет.

— Она поверила вам?

— Да. Но выглядела озадаченной. Правда, я приписала эту манию полнейшему расстройству нервной системы. Ей могло казаться что угодно. Анжела обладала вспыльчивым необузданным характером. Если она не получала желаемое, то выходила и? себя. А вообще вывести из себя ее мог любой пустяк. Она была склонна что-то придумывать, фантазировать.

Наталья Родионовна приложила ладонь к глазам.

— Боже мой! Анжела! Я до сих пор не могу в это поверить. Бедная моя девочка! — И ее губы задрожали. Но всего лишь на одно мгновение. Потому что в следующий момент она взяла себя в руки. — Извините.

— Ничего… Мы понимаем.

Губарев посмотрел на Витьку, Витька — на него. Майор слегка поджал губы, что на их условном и понятном только им двоим языке означало: «немного мы тут накопали». Витька едва уловимо повел плечами, что расшифровывалось, как «полностью с вами согласен».

— Вы хорошо знали круг ее знакомых? — решил продолжить беседу Губарев.

Наталья Родионовна отрицательно покачала головой.

— Нет. В последнее время я о ней почти ничего не знала, — тихо сказала она. — Ничего. Наверное, я была плохой матерью. У хороших матерей — послушные благополучные девочки… Если бы я лучше ее воспитывала, она была бы жива.

— Не казните себя, — сказал майор. — Этим уже никому не поможешь.

— Вы абсолютно правы, — сухо ответила Наталья Родионовна. — Но это чувство вины все равно останется со мной. До конца.

— И еще один вопрос. Он, конечно, неделикатный…

— Задавайте.

— Ваша болезнь…Что послужило ее причиной? Какой-то стресс? Шок?

По лицу Натальи Родионовны пробежала тень.

— Вы знаете, как бывает со здоровьем. Живешь нормально, а потом происходит срыв. Все накапливается постепенно. Я, конечно, переживала из-за Анжелы… Вот организм и отреагировал соответствующим образом.

Губарев встал. За ним поднялся Витька.

— Спасибо за беседу. Если у нас еще возникнут вопросы…

— Можете обратиться ко мне, — закончила за него Наталья Родионовна. — Всего хорошего.

— Да… Такой момент. Нам нужна фотография Анжелы.

— Обратитесь к Марине Семеновне. Она вам даст.

— До свидания, — почти одновременно ответили Витька с Губаревым.

Глава 9

Выйдя на улицу, Губарев огляделся по сторонам и крякнул:

— М-да!

— Вы о чем?

— Такое впечатление, что в липкой грязи вымазался. Ситуация сволочная. Как ни крути. С одной стороны — больная жена, с другой — молодая телка.

— Стандартная.

— Точно, Витька! Ситуация стандартная и банальная. Потому и сволочная.

— А манеры какие! — восхитился Витька. — Как царица разговаривает.

— Наталья Родионовна-то? Да, представляю, какой она была в молодости. Величавой и недоступной. — Губарев посмотрел на Витьку и не удержался, чтобы не пустить шпильку. — Как твоя София.

Витька мгновенно залился краской.

— Давайте без намеков. А то я могу и обидеться. Я же не лезу к вам в душу.

— Да я по-доброму. Ладно, оставим все личное… Резюмируем результаты наших бесед. Две недели назад Анжела приходила к матери просить денег. С ней она общалась редко. В основном посредством телефонных разговоров.

— Ас отцом?

Это мы выясним чуть позже. Пока связи с Викентьевым нет. Мобильник молчит. На работе Вячеслав Алексеевич отсутствует. Как только объявится, мы с ним свяжемся и попросим об аудиенции. А пака никаких данных на этот счет у нас нет. Мы узнали, — продолжал майор, — что Анжела была взбалмошной и капризной. Склонной к фантазиям. И еще. Ей казалось, что за ней следят. Конечно, у наркоманов — психика неустойчивая, глюки разные мерещатся. Но если представить, что это — не глюк, а правда. Тогда получается, что ее пасли. С какой целью? Убить? Или…

— Что «или»?

— Мы не можем не принимать во внимание, что Анжела была дочерью богатого бизнесмена. Около нее могли крутиться разные сомнительные личности, желающие решить с помощью Анжелы свои финансовые проблемы. Она могла кому-нибудь отказать в деньгах, и это стало причиной ее смерти.

— Надо будет с этим типчиком, ее бойфрендом, побеседовать.

— Обязательно.

Едва Губарев переступил порог своего кабинета, зазвонил телефон. Он снял трубку.

— Алло! — Это была его жена Наташка.

— Алло! — сказал Губарев как можно суше.

— Ты на меня сердишься?

— Нет, не сержусь, но я беспокоюсь за ребенка. Ты оставляешь ее вечерами одну. Все может случиться. Время сейчас беспокойное.

— Ой, ой, ой, не читай мне нотаций. Я сама все знаю и про время, и про разгул преступности… Но она же сидела дома.

— Здесь тоже разные ситуации бывают. Могут позвонить в дверь, потом ворваться в квартиру…

— Какие страсти-мордасти!

Губареву насмешливый тон жены не понравился.

— Конечно, тебя все это волнует мало. Тебе лишь бы где-то развлекаться по вечерам.

— Я, между прочим, не развлекалась. А была у подруги.

Что ты оправдываешься передо мной? Мне совершенно все равно, где ты была и с кем. Мне Дашку жалко.

— Раньше за тобой такой заботы не наблюдалось.

— Давай не будем цепляться. Ты по какому вопросу звонишь?

— Ни по какому. — И Наташка повесила трубку.

Фу ты, черт, выругался Губарев. Чего она звонила? И так настроение паршивое, так она еще больше его испортила. Ехать домой не хотелось. Работать — тоже. «Может, в театр сходить, — неожиданно подумал Губарев, — когда я там был в последний раз? Кажется, лет пять назад. Позор! И это москвич! Люди специально приезжают в столицу, чтобы соприкоснуться с очагами культуры, походить по театрам, музеям и картинным галереям. А я? Бирюк бирюком! В театре не был уже сто лет. — Последний раз они ходили в театр еще с Наташкой. Губарев потер переносицу. — По-моему, это был спектакль в Вахтанговском театре — „Пиковая дама“. — Точно! Была весна, они еще прошлись по Арбату. Поглазели по сторонам. Наташка хотела, чтобы ее нарисовал один из бородатых художников, но Губарев зашептал, что все они — шарлатаны, изобразят ее так, что и мать родная не узнает. К тому же они капитально опоздают к началу спектакля. Лучше прийти в театр заранее, не спеша раздеться, побродить по фойе. Наташа согласилась с ним, но время от времени Губарев ловил на себе ее чуть обиженный и огорченный взгляд. Как у ребенка, которому обещали сладкое, а в последний момент взяли и передумали. „Я был не прав, — размышлял Губарев, — Наташке хотелось неожиданного сюрприза, праздника. Ну нарисовал бы ее этот „пикассо“, и что? В конце концов я уже и не помню, как мы слонялись по фойе, разглядывая портреты актеров, а так был бы портрет на память. Наверное, нашу семейную жизнь и погубила скука и рутина. Мы жили как заведенные. Изо дня в день одно и то же. Никаких сюрпризов, незапланированных событий. Все расписано по дням и минутам. Как в санатории. Или в тюрьме. А отпуск?.. Никогда он не совпадал с Наташкиным. Так и отдыхали порознь. Когда жена и дочь проводили лето в деревне в Смоленской губернии, я вкалывал как лошадь в Москве. А мог бы быть понастойчивей. Выпросить у начальника отпуск летом. Поехали бы все вместе на юг. Так давно мечтали об этом. Как махнем к морю. Солнце, пляж, горячий песок, купанье в море до посинения. — Губарев тяжело вздохнул. — И где все это? Только подумать: люди строят какие-то планы, суетятся, дергаются. А что получается на самом деле? Из всего задуманного сбывается всего лишь один процент. Или и того меньше. Надо не планы строить. А действовать. И ничего не откладывать на завтра. Жизнь коротка до ужаса. Даже не успеваешь календари выкидывать. Года летят, как осенняя листва с дерева. — Губареву стало грустно. Так грустно, что он не знал, что делать с этой сосущей тоской. — Нет, дома мне станет еще хуже. Интересно, Витька ушел уже или нет?“ Он позвонил по телефону. Витька был на месте.

— Зайди ко мне, — попросил Губарев. — Прямо сейчас.

Когда Витька вырос на пороге, Губарев обратился к нему:

— У меня к тебе просьба одна.

— Какая?

— Я хочу пойти на концерт. Твоя гречанка сегодня где-нибудь выступает?

Если бы Губарев попросил у Витьки билет на Марс, он и то, наверное, удивился бы значительно меньше.

— Н-на концерт? — переспросил Витька, чуть заикаясь.

— Да. На концерт. На что-нибудь веселенькое.

Да не смотри ты так на меня! Я что тебе, питекантроп пещерный? На концерт сходить не могу?

— Нет, почему. Конечно, не питекантроп. Просто это так… странно.

— Ты не рассуждай, а веди. Где сегодня Софья пиликает?

— В Малом зале консерватории, — сказал Витька, с подчеркнутой гордостью выговаривая эти слова. — У них сегодня последнее выступление. А потом гастроли. В Праге и Польше.

— Значит, впереди разлука? Ответом был Витькин вздох.

— Ну ничего, это тоже полезно. Для укрепления чувств. Тогда вперед, в консерваторию. Вперед, вперед, труба зовет. Правда, в данном случае это не трубам скрипка.

Садясь в кресло зала консерватории, Губарев испытал невольный трепет. «Отвлекусь ненадолго. А может, мне музыка так понравится, что я стану завсегдатаем консерваторий и опер.» Стал же Витька меломаном. Правда, здесь чувства свою роль играют… А у меня — тоска. Меланхолия…»

Зал был наполовину пуст. Или полон. Смотря с какой точки зрения на это посмотреть.

— Лето, — с сожалением прошептал Витька. — Неподходящий сезон.

— Да… неподходящий.

— Вечно вы иронизируете, — вспыхнул Витька.

— Так я и говорю, неподходящий. Ты чего подковырку в моих словах выискиваешь?

На них сзади зашикали. Губарев обернулся. За ним восседала величественная дама с высокой прической и таким толстым слоем макияжа на лице, что оно напоминало маску. Майору даже стало жутко. Как будто он увидел призрак с того света.

— Больше разговаривать не будем, а то слушателям не понравится, — шепнул Витька. — Здесь не кино с попкорном.

— Будем молчать, — также шепотом ответил Губарев. Он подумал о даме за спиной. Такая, если ей что не понравится, может запросто кинжал в спину всадить. И при этом даже не поморщится.

Началось выступление. Витька шепнул Губареву, что Софья стоит второй справа от конца. Но майор и сам ее увидел. Без подсказок. Гречанка напоминала крупную хищную птицу, распростершую крылья над скрипкой. Губарев искоса посмотрел на Витьку. Он сидел, не дыша, вытянув шею, и чуть покачивался в такт музыки. Что любовь с людьми делает, вздохнул майор. Невинными агнцами становятся. Бери их голыми руками. На коленях у Витьки лежал большой букет белых лилий, купленный заранее.

— Это любимые цветы Софьи, — пояснил он майору перед концертом.

— Ты, наверное, всю зарплату на букеты тратишь?

— Это мое дело, — ответил помощник.

— Конечно, твое, просто я как старый товарищ тебе советую…

Но тут майор осекся. Что он мог советовать? Его семейная лодка дала течь, новый брак на горизонте не маячил, сногсшибательных романов тоже не было. И кто он такой, чтобы давать советы в сердечных делах? Пусть Витька поступает, как хочет. Будет, что на старости лет вспомнить…

Музыка накатывала волнами. Губареву казалось, что он то взмывает вверх, то с головокружительной скоростью несется вниз. В бездну. Тут у него екало сердце. А потом все начиналось сначала: умопомрачительный взлет и стремительный спуск. Наконец концерт закончился. Послышались аплодисменты. Над ухом Губарева раздались такие мощные хлопки, как будто бы палили из пушки. Очевидно, дама с лицом, похожим на маску, весь свой нерастраченный темперамент вложила в эти аплодисменты.

— Так и оглохнуть можно, — пробормотал Губарев, почесывая в ухе.

— Что? — не понял Витька.

— Это я так…

— Я пойду, преподнесу букет.

— Иди. Только не споткнись, — пошутил Губарев.

Но Витька его уже не слышал. Он шел с букетом, как с драгоценным сосудом, из которого страшно пролить хотя бы каплю ценнейшей влаги. Он донес букет до сцены и вручил его своей гречанке, которая вцепилась в букет хищной лапкой. Как ни старался Губарев, он не мог относиться к Софье с симпатией. Ну не нравились ему такие женщины. И все тут. Слишком крупные, массивные, они подавляют… Губарев вдруг неожиданно вспомнил ручку Наташи. Такую маленькую, с изящными пальчиками, которые он любил в молодости перебирать и целовать. Волевым усилием Губарев прогнал воспоминания и сосредоточил внимание на Витьке, который вернулся на свое место.

— Ну как? Вручил?

— Да. Сказала, чтобы я ей завтра позвонил.

— Вот видишь. Явная польза букета. Не подмажешь, не… — Майор замолчал. Он твердо решил больше не вмешиваться в личную жизнь своего напарника. Не подкалывать и не шутить над ним. Раздался шум: люди вставали с кресел и устремлялись к выходу. — Как музыка-то называется?

— Я же вам говорил: Мусоргский. «Пляски смерти». Вы шли в своих мыслях и, наверное, не расслышали.

— Чего? — майор даже остановился. — Какие еще пляски? Какой смерти? Я же просил чего-нибудь веселенькое.

— Больше ничего не было.

— Ну теперь ясно, кто за моей спиной сидел.

— Это вы о ком?

— Ни о ком. Проехали. Ладно, спасибо за культурную программу. Было очень приятно.

— Всегда рад приобщить вас к культуре.

— Ну и кто из нас кого цепляет?

— Надо же хоть иногда сдачи давать.

— Но только иногда, — погрозил пальцем Губарев. — Часто я не потерплю.

Внутренне я была готова к этой встрече, но все равно она застала меня врасплох. Руслан. Я не позвонила ему, как мы договаривались, и не сообщила о результатах своего разговора с Никой. Я не собиралась предавать сестру. Но очевидно, у Руслана на этот счет было совсем другое мнение. Я сидела в приемной и отвечала на звонки. Вячеслава Александровича не было, он не звонил, и, где находился, никто не знал. Я была в запарке и отдувалась как могла, когда в приемную зашел Руслан. При одном взгляде на него у меня все сжалось внутри. Мне стало страшно за Нику. Она думала, что выпуталась из этой истории, но это было не так. И еще неизвестно, чем все кончится…

— Привет! — сказал Руслан, подходя к столу. Его руки были засунуты в карманы.

— Привет! — Я старалась не выдать своего волнения.

— Как дела?

— В ажуре. — Я поняла, что переигрываю. — Нормально.

— Нормально? — переспросил Руслан. — Ты уверена?

— Уверена.

— А я нет.

Я опустила голову и застучала по клавишам компьютера.

— Ты говорила с Никой?

— Да.

— И что она сказала?

— Тебе не кажется, что приемная — не лучшее место для подобных разговоров?

— Согласен. Предлагаю сделать перерыв. И пойти в кафе за углом. Там и поговорим.

— Я не хочу в кафе. — Сама мысль, что меня водят по кафе и ресторанам, как собачонку, которую потом собираются использовать для дрессировки, была мне просто невыносима.

— А что ты предлагаешь?

— Поговорить на улице.

— Идет. Когда?

Я посмотрела на часы.

— Сейчас два часа. Я позвоню в отдел кадров и попрошу кем-нибудь на время меня заменить. Через десять минут я освобожусь.

— Я подожду тебя здесь. Я пожала плечами.

— Как хочешь.

Разговаривать с Русланом мне не хотелось. Может быть, я интуитивно чувствовала, что ничем хорошим этот разговор не кончится.

Леночка из отдела кадров пришла мне на смену. Цокая тонкими каблучками и покачивая бедрами, она направилась к столу, бросая на Руслана оценивающие взгляды.

— Привет! — кинула она мне, поправляя рукой длинные светлые волосы.

— Привет! Посиди, пожалуйста, полчасика. Я сбегаю поем. А потом сразу приду. Не задержусь.

— Хорошо.

Я встала из-за стола.

— Пошли, — сказала я Руслану. Безмолвный, как тень, он прошествовал за мной.

Я чувствовала на себе сверлящий взгляд Леночки.

Она приняла Руслана за моего бой-френда, и мои акции в ее глазах взлетели на безоблачную высоту.

Когда мы вышли на улицу, я посмотрела по сторонам.

— Может быть, все-таки согласишься на кафе? — насмешливо спросил Руслан.

Я почувствовала внутри смертельную усталость и закипающее раздражение.

— Нет.

— Может быть, тебе подойдет моя машина?

— Да… то есть нет, — поспешно сказала я. В голове мелькнули кадры из какого-то шпионского боевика: подслушивающее устройство, вмонтированное в автомобиль. Кто его знает? Вдруг он собирается записывать наш разговор, чтобы окончательно утопить Нику. — В машине душно, — нашлась я. — Отпадает.

Прямо перед нами метрах в двадцати была арка, ведущая во двор.

— Пойдем туда, — предложила я.

— Как хочешь.

Дворик был ухоженный, но нежилой. Здание «Алрота» находилось в центре, и вокруг были одни навороченные конторы. Около крыльца с вывеской «Стоматология» примостилась миниатюрная скамейка. Я направилась к ней.

Мы сели на скамейку. Нас разделяло расстояние примерно в десять сантиметров. Руслан выжидательно смотрел на меня. Он был весь в черном. Черные джинсы, черная рубашка с короткими рукавами. Человек-загадка. Человек-тень. Руслан первым нарушил молчание.

— Что тебе сказала Ника?

— Она сказала, что, когда приехала к Анжеле, та была уже мертва.

— В каком часу это было?

— Она не помнит. По ее словам, либо в десять, либо в начале одиннадцатого.

— Это все?

— Все.

— А ты пришла к Анжеле?

— Получается, что почти вслед за Никой. Примерно в половине одиннадцатого я подъехала к дому. Около одиннадцати проникла внутрь.

Наступила пауза.

— Ты веришь своей сестре?

— Да. — В моем голосе прозвучал вызов.

— Почему?

Я хотела сказать: потому, что она — моя сестра. Моя Ника. Но я понимала, что для Руслана этот аргумент неубедителен.

— Ника никогда не врет. Руслан иронически хмыкул.

— Все врут. Когда их припирают к стенке.

— Хорошо, давай рассуждать логически. Какой смысл Нике убивать Анжелу? Та давала ей работу. У Ники не было лишних денег. Убивать Анжелу — это абсурд. Это все равно что ссориться со своим куском хлеба с маслом.

Руслан вскочил со скамейики и заходил взад-вперед. Чувствовалось, что он хочет что-то сказать, но не решается.

— Ника была должна Анжеле крупную сумму.

— Ника?

— Да, Ника. Она заняла у нее пять тысяч долларов.

— А ты откуда знаешь? — не поверила я.

— Знаю.

— Кстати, Ника сказала, что Анжела предупредила ее насчет тебя.

— В каком смысле? — Руслан остановился и навис надо мной, как черная скала.

— В прямом. Анжела тебе не доверяла.

— Это Никины слова?

— Анжелины.

— Бред!

— Не знаю. Анжела сказала Нике, что если она где-нибудь встретит тебя, то пусть держится подальше.

— Она сошла с ума, — пробормотал Руслан сквозь зубы.

Я подумала, что я еще больше впутала Нику в эту темную историю. А вдруг Руслан имеет самое прямое отношение к убийству Анжелы и Никины слова являются косвенным доказательством его вины. Он был любовником Анжелы. Но если Ника говорит правду, значит, их отношения в последнее время расстроились. И Руслан мог пойти на все. А сейчас он старается замести следы. С моей помощью. И самый лучший для него выход в этой ситуации — повесить убийство на Нику. Моя сестра становится для него опасным свидетелем. Тогда… он может убрать и ее? Я закрываю глаза от ужаса. Мне становится по-настоящему страшно. От Руслана исходит чувство опасности. Он похож на хищного зверя, который не остановится ни перед чем, если ему перейдут дорогу.

— Зачем ей говорить неправду? — спросил Руслан.

— Кому «ей»?

— Нике. Анжела не могла так сказать. Это — полный бред.

— Я ничего не знаю.

— Слушай. — Руслан рывком приподнял меня со скамейки. — Кто-то из вас здорово врет. Зачем? Зачем пытаются очернить наши отношения с Анжелой? Кому это выгодно?

Я смотрю на часы.

— Наше время истекло. Мне пора.

— Подожди, мы еще не закончили наш разговор.

— А мне кажется, мы все уже сказали. Во всяком случае, прибавить к этому мне больше нечего.

— Жаль! Потому что мы так ничего и не узнали. Я оглядываюсь, как будто кто-то мог нас подслушать.

— О чем не узнали?

— Кто убийца.

— Это решит милиция.

— Я думал, ты сможешь помочь своей сестре, а ты ничего толком не выяснила.

— Ника не убивала Анжелу! — я почти кричу.

— У нее был веский мотив: не отдавать долг.

— Я не верю тебе.

— Спроси у нее сама!

— И спрошу!

— А потом позвони мне.

— Яне буду тебе звонить. — Во мне просыпается злость. — Тебе надо, ты и звони. А Нику не впутывай в эти дела. Слышишь, я тебе не позволю. — Я стояла напротив Руслана, рассерженная, взъерошенная.

Неожиданно он протянул руку и погладил меня по щеке.

— Крепко же ты ее любишь!

— Кого? — тупо спросила я. Его прикосновение было нежным, волнующим.

— Свою сестру. А она, кажется, об этом и не подозревает. Ну ладно, пока. Если все-таки надумаешь, звони.

Я ничего не ответила. Мы расстались, но до конца дня моя щека горела от его прикосновения.

После работы мне предстояло идти к Наталье Родионовне. Она была тиха и задумчива. После смерти Анжелы она почти перестала разговаривать и большей частью молчала. Но у меня сложилось такое впечатление, что она решает в мозгу какую-то сложную задачу. Или пытается что-то понять, но не может. Несколько раз я ловила на себе ее испытующий взгляд. Наконец я не выдержала и спросила:

— Наталья Родионовна, вам что-нибудь нужно?

— Нет, ничего.

— Принести воды для лекарства?

— Нет, не надо.

Я сидела на стуле, сложив руки на коленях.

— Аврора! Вы когда-нибудь разгадывали ребусы?

— Ребусы? — удивилась я. — Да. Но это было давно.

— А я никак не могу решить один ребус. — И до меня донесся легкий вздох Натальи Родионовны. — Никак.

Я была сбита столку.

— Я могу вам помочь?

— Нет. Здесь мне никто уже не поможет. Анжелы нет… Только подумать, моей девочки больше нет… Я так измучилась, когда ее рожала. Думала, что умру. Каждый раз, когда проезжала или проходила по Третьей Красногвардейской, сердце сжималось.

— Тридцать второй роддом, — машинально говорю я. И тут у меня перехватывает дыхание. Дело в том, что в этом роддоме родились мы с Никой. Ровно двадцать лет назад.

— Да… — Наталья Родионовна удивленно смотрит на меня. — А что?

— Да так. Ничего.

Я не успеваю до конца осмыслить этот факт, как Наталья Родионовна обратилась ко мне:

— Аврора! Я хочу вам сделать один подарок. Только не отказывайтесь. Отказывать в просьбе больному человеку нехорошо. Видите — около окна шкаф с ящиками?

— Да.

— Подойдите к нему. Я выполнила указание.

— Откройте верхний ящик. Возьмите черную коробочку и принесите ее мне.

Маленькая бархатная коробочка умещалась на моей ладони. Наталья Родионовна взяла ее из моих рук и открыла. Достала оттуда перстень с крупным изумрудом и протянула мне.

— Этой мой подарок.

— Я не могу его принять. Это очень дорогая вещь.

— Начинается, — пробормотала Наталья Родионовна, прикрыв глаза. — Вы же обещали.

— Но я не думала, что вы подарите мне такой дорогой перстень.

— Никаких возражений я не принимаю. Я так хочу — и все. Иначе я обижусь. И крепко.

Я взяла перстень в руки.

— Спасибо, большое спасибо. Но зачем?..

— Не задавайте вопросов. Аврора, ты порой бываешь несносна. — Наталья Родионовна обращалась ко мне то на «ты», то на «вы». Я уже привыкла к этому. — Это старинный перстень. Фамильная драгоценность. Я хотела подарить его Анжеле, но… — Она замолчала и потом посмотрела на часы. — Сегодня я отпускаю тебя пораньше. Все. Иди домой.

— Ноя никуда не тороплюсь, — запротестовала я. — И могу посидеть до конца.

— Не надо. Я хочу побыть одна. Я устала.

— Хорошо. Как вам удобно. Перстень все еще был в моей руке.

— Уберите мой подарок.

— Ах да. — Я открыла сумочку и положила туда перстень.

— Не вздумай его потерять. Это на память обо мне.

— Спасибо. До свидания.

— До свидания.

Больше всего на свете я боялась, что нас подслушивала Марина Семеновна. Уж она непременно настучала бы Алине, а та в свою очередь — Вячеславу Александровичу. И получилась бы неприглядная картинка. Пользуясь состоянием больной женщины и ее горем, я принимаю дорогой подарок вместо того, чтобы отказаться от него. Но около дверей никого не было.

Моя мать и Наталья Родионовна лежали в одном роддоме! Надо поподробнее расспросить об этом мать! Такое совпадение не случайно!

Я не стала заходить в магазин, а пошла домой. И там ждал меня сюрприз. Ника.

При виде ее мое сердце подпрыгнуло от радости, а потом — упало. Я вспомнила слова Руслана о том, что у Ники был мотив убить Анжелу.

— Привет! — сказала мне Ника, окидывая меня взглядом с головы до ног. — А ты хорошо выглядишь? Влюбилась?

Я невольно покраснела.

— Еще нет.

— Пора бы.

— Обойдусь без твоих советов!

— А зря!

— Я хочу поговорить о другом.

— О чем?

— Ты думаешь, что уже выпуталась из той истории?

— Конечно! — Ника подпрыгивает на кровати и навзничь откидывается назад. Ее волосы разметались по покрывалу. — А что?

— Ничего! Мне кажется, что веселиться тебе рано.

— Какая ты зануда, Аврора!

— На твоем месте я бы призадумалась.

— О чем?

— О том. Я говорила с Русланом. — Я вижу, как Ника настораживается. — И он сказал, что у тебя был мотив убить Анжелу.

— Неужели? — фыркает Ника. — И какой же?

— Ты взяла у нее в долг крупную сумму денег. Пять тысяч долларов. — Ника смотрит на меня немигающим взглядом. — Это правда?

— Нет, — быстро говорит она.

— А я думаю, что да.

— Это твои догадки.

— Не лги, это бесполезно. Вместо того чтобы довериться мне, ты громоздишь одну ложь на другую.

Ника садится на кровати и говорит, отчеканивая слова:

— Откуда я знаю, может быть, ты в сговоре с этим Русланом. Втюрилась в него по уши и пляшешь под его дудку. Он — парень смазливый… — Здесь я не выдерживаю и даю с размаху Нике пощечину. Она ойкает и испуганно смотрит на меня.

— Я тебя убью, если ты будешь разговаривать со мной в таком тоне. — Во мне просыпаются командные нотки старшей сестры, которых не было уже давным-давно.

Ника молчит. На ее глазах выступили слезы.

— Я никому не нужна. Никому. От меня все отвернулись. Я и так пришла в паршивом настроении, да еще отец наорал на меня. Ты дерешься.

— Отец? — удивилась я. — Ты же всегда была его любимицей. Это я — паршивая овца в стаде.

— Представь себе, что все стало наоборот. С некоторых пор отец придирается и кричит на меня. Мне и без того тошно…

— Не надо было ввязываться в сомнительные истории. Посоветовалась бы сначала со мной.

— Вот еще! Со своей жизнью я справлюсь как-нибудь сама.

— Уже справилась! Вляпалась по уши. Расхлебывай теперь.

— Разберусь! Без посторонней помощи!

— Не хами, а то залеплю еще. Ты брала деньги в долг или нет?

Ника молчит, а потом выдавливает:

— Нет.

— Подумай хорошенько, освежи память! Руслан говорит, что брала.

— Руслан? Нашла кому верить! Анжела его боялась и не доверяла. Она так и говорила, что он — страшный человек. И надо держаться от него подальше!

— А ты не врешь?

— Была бы нужда!

— Фантазия у тебя богатая.

— Не нуди! Надоела ты мне, как хрен моржовый! Все, я отчалила! Заведи себе пилильщика, а ко мне не цепляйся! Поняла? — Она встает с кровати и демонстративно хлопает дверью.

Я осталась одна. В растерянных и растрепанных чувствах. Кто же из них врет? Кто? Ника или Руслан? И как мне распознать правду в этом омуте лжи?

На очереди был опрос соседей Викентьевой. Троица была весьма колоритна. Преподаватель вуза, телеведущая и некто, косящий под гангстера.

Первым был Севастьянов Константин Кириллович. Квартира номер десять. Губарев нажал на кнопку звонка. Он услышал, как в квартире раздался звонок, но к двери никто не приближался. Губарев позвонил снова. Наконец раздалось щелканье замков, и дверь открылась. Перед ними стоял мужчина с коротко стриженным ежиком волос. В светлых брюках и пестрой рубашке навыпуск.

— Вы ко мне?

— К вам, — сказал Губарев, демонстрируя свое удостоверение. — Из милиции. Следователь. Майор Губарев Владимир Анатольевич. А это — старший лейтенант Павлов Виктор Николаевич.

На лице мужчины ничего не отразилось.

— А вы Севастьянов Константин Кириллович?

— Да. Вы ко мне по какому вопросу?

— Можно пройти в коридор?

— Проходите.

Коридор был белым, как в офисах. Во всю длину одной из стенок тянулось зеркало.

— Что-то случилось?

— Убита ваша соседка. Из квартиры девять. Вы слышали об этом?

— Краем уха.

— Вы с ней не общались?

— Нет. Сталкивался пару раз, и все. Кто она?

— Анжела Викентьева. Здесь она была прописана под именем Натальи Паниной.

Севастьянов пожал плечами.

— Знаком не был. Не общался и не контактировал. Здесь все живут обособленно и делами друг друга не интересуются. Так что вряд ли могу вам чем-то помочь.

— А чем вы занимаетесь? Ваша профессия?

— Преподаватель испанского в Новом экономическом университете.

— Коммерческий вуз?

— Да.

— Где вы были вечером второго августа?

— На занятиях в университете.

— Во сколько пришли домой?

Севастьянов потер мочку уха двумя пальцами. На указательном блеснула золотая печатка.

— Сейчас вспомню. Часов в одиннадцать. Постойте, постойте, неужели вы подозреваете меня в убийстве? Но это же смешно, ей-богу. Я ее совсем не знал!

— Наша задача — опросить соседей и проверить алиби. — Губарев выразительно посмотрел на Витьку, как бы говоря: «Окончен бал, пора сматывать удочки». — Если у нас возникнут вопросы, мы свяжемся с вами.

— Пожалуйста. Но я уже говорил вам, что ничем не могу помочь. Информации у меня — ноль. Не теряйте зря время.

Распрощавшись с преподавателем испанского, Губарев сказал Витьке, когда они оказались в коридоре, шепотом:

— Вот какие пошли преподаватели. По внешнему виду от братка не отличишь. Без костюма, без галстука. Шаляй-валяй. Чему он, интересно, студентов научит?

— А может, он на занятия ходит в другом виде: при полном параде. А вне работы расслабляется и одевается, как ему удобно.

— Все может быть! Да ну его с его внешним видом. У нас другие проблемы на очереди.

— Неужели ему так хорошо платят, что он смог купить престижную квартирку в престижном доме?

— Разные случаи, Вить, бывают. Оставил дедуля или бабуля трехкомнатную квартиру-е тихом центре Москвы, да еще от дальней родственницы хата с окраины привалила. Сложил, продал и получил искомый результат — новое жилье в элитном доме. Ладно, хватит нам тут шушукаться. Переходим к следующему жильцу.

— Теперь кто?

— Короткова Арина Владимировна, — заглянул майор в список. — Хорошо, если она дома. А то жди ее непонятно до какого времени. У телевизионщиков рабочий день ненормированный. Приползают домой небось около полуночи.

Им повезло. Соседка из одиннадцатой квартиры была дома. Молодая женщина лет двадцати пяти в черных шелковых брюках и блузке розового цвета с серебристыми разводами… Темные волосы были стянуты сзади в хвост и перехвачены черным бархатным бантом. Короткова сразу пригласила Губарева и Витьку в большую комнату и предложила кофе.

— Спасибо. Не откажемся, — сказал Губарев.

Через пару минут Арина Владимировна принесла им на узком серебряном подносе две чашки кофе и сахарницу.

— Не хотите с коньяком? Или с ромом?

— Нет. Спасибо.

— Дарят ром и коньяк пачками, просто девать некуда. Каждый чиновник или бизнесмен считает хорошим тоном почему-то дарить спиртное. А я его вообще не пью. Берешь интервью…

— Вы журналистка?

— Да.

— Где работаете? В газете?

— На телевидении. Ведущая программы «Экономика, народ и власть». Одновременно делаю репортажи для этой же программы. Работы хватает. Приползаю без ног. Да еще начальство вечно стоит над душой. То тема не очень актуальна, то интервью вышло слабым. Дают по башке при каждом удобном случае… У вас ко мне какое-то дело? — оборвала Арина Владимировна себя на полуслове.

— Да. Убита ваша соседка из квартиры девять. Анжела Викентьева.

Глаза Арины Владимировны расширились.

— Я ничего об этом не знаю. Когда? Как?

— Второго августа. Убили ножом. А потом изуродовали лицо. Убили примерно в девять часов вечера.

— Какой ужас! Я когда-то начинала корреспондентом в программе «Криминальная столица». Бегала в поисках сюжета с утра до ночи. Покажешь труп крупным планом, а начальство: «Не нагнетайте обстановку, не заливайте экран кровью». Как я его заливаю? Что, я должна труп ретушировать и вуальку на лицо накидывать? Чушь собачья.

Витька слегка кашлянул. Губарев повернул к нему голову и увидел, что он с трудом удерживается от смеха.

— Куда же деваться от профессиональных проблем и от начальства? — Вопрос Губарева повис в воздухе.

— Если бы начальство было компетентным — на телевидении было бы меньше проблем…

— Естественно! — Губарев решил, что надо повернуть разговор в нужное русло, а то они уклонились от непосредственной темы беседы. — Значит, об убийстве вы ничего не знаете?

— Нет. Надо же, как странно! Так бы я успела Таньке Морозовой из «Криминальной хроники» позвонить. Репортаж бы состряпала. Быстренько. Девочка она толковая. Способная. — Слова выскакивали, как из пулемета. Чувствовалось, что профессиональная тема — ее конек, с которого она слазить не собиралась. Есть такие люди, которых хлебом не корми, дай поговорить о работе. — Что явилось причиной убийства? Наркотики, секс, деньги, личные проблемы?

— Пока идет следствие.

— Понятно, понятно, тайна следствия. Ничем не могу вам помочь — не в курсе случившегося.

— Ас убитой вы сталкивались? — И Губарев показал фотографию Анжелы.

— Симпатичная девушка. Нет. Губарев тяжело вздохнул.

— Точно?

— Точно. У меня профессиональная память на лица. Я так поздно прихожу. Иногда в час ночи, два. Сегодня просто пораньше отпустили. У начальства день рождения. Я побыла немного и ушла домой.

В коридоре Губарев сказал шепотом:

— Телевизионщики как чокнутые на своей работе. Ни о чем больше ни говорить, ни думать не могут. На уме только работа, работа…

— Говорят, телевидение, как наркотик, засасывает.

— Оно и видно, что некоторых засосало. Безвозвратно. Все как кроты в своей работе. Ничего не видят, что творится вокруг, ничего не слышат… — проворчал Губарев. — Остается надежда на «гангстера». Вдруг он сообщит что-то полезное.

Но в квартире восемь дверь им никто не открыл.

«Гангстера» они застали только на следующий день. Губарев заранее договорился с Маркеловой, что, как только тот поднимется к своей девице, охранница сразу свяжется с ними. И они подъедут. Можно было, конечно, сначала побеседовать с девушкой, но тогда бы она предупредила Сапрыкина. Их надо было «взять» вдвоем. Врасплох.

Зрелище это было весьма жалкое. Сапрыкин перепугался до смерти. Он что-то жалко лепетал о том, что ни в чем не виноват. И ни в чем не замешан. Но невооруженным глазом было видно, что он до печеночных колик боится огласки. И готов пойти на все, чтобы ее избежать.

Девица сидела в кресле, курила длинную тонкую сигару и насмешливо смотрела на своего любовника. Ситуация ее явно забавляла. Губарев вспомнил, что Маркелова говорила о ней как о наглой особе, которая надолго здесь не задержится. Губарев посмотрел на девушку внимательно. Исходя из своего опыта, он мог ставить сто против одного, что никуда ее отсюда не попрут. А если и попрут, то она тут же найдет себе другого спонсора. Внешность у нее была ничего особенного: светлые волосы-сосульки, чуть крупноватый нос, тонкие губы, едва тронутые розовой помадой. Но вот глаза… Глаза были хитрющими-хитрющими. Они сигналили о том, что голыми руками ее не возьмешь, что она уже многое в своей жизни повидала. И драться за свой кусок хлеба будет насмерть. До последнего.

— Что? Кого убили? Мы ничего не знаем, правда, Светочка? — растерянно повторял Сапрыкин.

Девица молчала. Дым красиво вился колечками. И сигару она держала красиво. Не дура, отметил про себя Губарев, понимает, как мужиков соблазнять надо.

— Я надеюсь, что все вышесказанное не выйдет за пределы этого помещения… — говорил мужчина, дергая себя за воротник рубашки.

Сначала он возмущался и не хотел называть свое имя и место работы, потом сник и потухшим голосом пролепетал:

— Николаев Валентин Семенович, депутат Гордумы, — икнул он. — Но я… здесь недавно.

— Это нас не касается. Нас интересует другое. Убийство, которое произошло в квартире напротив. Второго августа. Примерно в девять вечера.

— Я ничего не знаю.

Губарев достал фотографию Анжелы и показал депутату.

— Вы видели эту девушку, сталкивались с ней?

— Не видел, не сталкивался. Ничего не знаю.

— А вы? — обратился к девице Губарев.

— Светлана Вячеславовна, — отрекомендовалась она.

— А вы, Светлана Вячеславовна, что можете сказать по этому поводу?

Девица встала, изящным жестом затушила сигарету в пепельнице. При этом белый халат, в который она была одета, слегка распахнулся и мелькнули худые острые коленки.

Девица подошла к Губареву и взяла фотографию. С минуту-другую она вглядывалась в изображение:

— Я видела ее несколько раз.

— Да? — воспрял Губарев. — Где? Когда? При каких обстоятельствах?

Светлана Вячеславовна смотрела не на него, а мимо, как бы что-то вспоминая. Потом она словно очнулась и перевела взгляд на Губарева.

— Здесь, в доме, — сказала она несколько удивленно. — А где же еще?

— Как давно?

— Видела, как она выходила из дома и приходила. Пару раз столкнулась на лестнице.

— Вы часто бываете на улице?

— Я люблю сидеть на балконе. И мне оттуда все видно.

Губарев вспомнил слова Маркеловой о том, что «нахалка» все время безвылазно сидела дома. Похоже, что Светлана Вячеславовна говорила правду.

— Вы видели ее одну?

— Нет. С молодым человеком. Худым, темноволосым.

Русланом, понял Губарев. Бойфрендом.

— А что еще вы можете сказать об Анжеле?

— Ничего. — Девица замолчала и вернула фотографию Губареву. — Но в день убийства произошел один случай. Правда, наверное, к убийству он никакого отношения не имеет.

— Нас интересуют все подробности и детали, — сказал Губарев. — Все может оказаться важным и полезным для расследования.

— Я поднималась по лестнице, а когда вошла в холл, увидела, что дверь ее квартиры как-то быстро захлопнулась и раздался какой-то возглас или крик. Я не поняла.

— В какое это было время?

— Время? — Она задумалась. — Кажется, это было в начале десятого или позже. Точно сказать не могу.

— И больше вы ничего не видели и не слышали? Она покачала головой.

— Нет.

«Это был убийца!» Губарев взглянул на Витьку и прочитал в его глазах ту же самую мысль.

— Жаль!

Губарев посмотрел на Светлану Вячеславовну. Она — на него. Бывает так, что непонятно почему возникает к человеку труднообъяснимая симпатия. Вроде бы и человек-то дрянь, и в моральном плане далек от совершенства. А симпатизируешь ему. И ничем не можешь это объяснить. Как ни пытайся.

Такие примерно чувства он испытывал к стоявшей перед ним девице. Чем-то она ему нравилась. Может быть, хваткой или умением лавировать в трудных ситуациях?

— У меня к вам есть еще один вопрос, — сказал Губарев. — Как бы вы охарактеризовали Анжелу? — Он решил спросить об этом Светлану Вячеславовну, потому что интуитивно понял: ее оценка будет безошибочна и точна. Людей она видит насквозь. Этого у нее не отнимешь. — о ней говорят как о взбалмошной и капризной девице, которая вела себя, как хотела.

— Взбалмошная? — переспросила Светлана Вячеславовна. — Вела себя, как хотела? Мне кажется, она ничего не делала просто так. Не подумав. Не рассчитав.

— Почему вы так решили?

— Взгляд. — Светлана Вячеславовна сделала плавный жест. — И еще нечто такое, что трудно описать, но что хорошо чувствуется.

— Спасибо, — сказал Губарев. — Вы нам очень помогли.

— Пожалуйста, — пожала плечами Светлана Вячеславовна.

— Я могу надеяться, — подал голос депутат, — что мое присутствие здесь не будет разглашено?

Губарев посмотрел на этого червяка. Он и одевался-то, как гангстер — шляпа, надвинутая на лоб, темные очки, — потому что смертельно боялся, что его узнают. Шкодить дядя не боится, усмехнулся майор, а как дело касается огласки, так дрожит, как заяц.

— Если этого не потребуют интересы следствия, то о вас никто не узнает. До свидания, — обратился Губарев к Светлане Вячеславовне.

— До свидания, — ответила она, и легкая усмешка скользнула по ее губам.

Глава 10

Я не знала, как выбрать удобный момент для разговора с матерью. Она всегда находилась в состоянии погруженности в себя и плохо реагировала на внешний мир. Только при упоминании Ники ее охватывало беспокойство и волнение. На все остальное ей было глубоко наплевать. Мне нужно было узнать все о том отрезке времени, когда мать лежала в роддоме. Тот факт, что там же рожала Наталья Родионовна, по моему мнению, не могло быть простым совпадением. За этим что-то стояло. Но что? Это и предстояло мне выяснить. Догадка казалась мне близкой и очевидной. Ника и Анжела — родные сестры. Их перепутали. Случайно. Но кто их мать?

Но в один из вечеров мне повезло. Отец куда-то ушел, Ники не было. Мы находились в квартире одни. Я и моя мать. Я понимала, что больше такой возможности может и не представиться и я должна использовать этот шанс. Мать готовила на кухне, я была в нашей с Никой комнате. Я. стояла около зеркала, смотрела на свое отражение и пыталась внушить себе уверенность. Но мои попытки были тщетны. На меня смотрела девушка с испуганным взглядом и бледным лицом. Отчего же я так нервничала? Предчувствовала, что узнаю нечто, что полностью перевернет мою жизнь? Наконец я решилась. Заглянула на кухню. Как всегда, мать не обратила на меня никакого внимания. Но я даже не обиделась. У меня была другая цель…

— Привет, мам. — Я старалась, чтобы мой голос звучал как можно приветливей и радостней.

— Привет! Мы уже здоровались, — немного удивленно сказала мать.

— Я и не заметила. Ну ничего. — И я нервно хихикнула. Я чувствовала, как выдержка изменяет мне.

Мать ничего не ответила. Она продолжала жарить на сковороде котлеты. Затем выключила горелку, накрыла сковородку крышкой и села на табурет напротив меня, погруженная в свои мысли.

— У меня где-то коробка конфет есть. Твоих любимых. Шоколадных. Будешь? — И не дожидаясь ответа, я пулей вылетела из кухни. В комнате я достала коробку из ящика письменного стола и вернулась на кухню. — Вот они. — Я протянула матери коробку.

— Спасибо.

— Чаю налить?

— Налей.

— Ой, какой чайник горячий, я чуть не обожглась!

— Аккуратней надо быть.

— Я стараюсь, мам. Понимаю, что мы с Никой иногда бываем свинками неблагодарными. Вы с отцом столько для нас сделали. А мы — грубим, не слушаемся. Но я исправлюсь, мам, честное слово, — тараторила я, наливая матери чай в высокий бежевый бокал с коричневыми полосками. — Ты хочешь, чтобы я исправилась?

— Неплохо бы.

— Я буду копить деньги на бытовую технику. Машина стиральная у нас уже есть. Теперь, может, кухонный комбайн приобрести, а, мам? Чтобы ты не так много времени проводила в кухне.

— А где же мне еще его проводить?

— Ну как где? Посиди на диване. Посмотри телевизор. Отдохни.

— А зачем? Я опешила.

— Ну… просто. Снять усталость. Мать пожала плечами.

— Мне все равно, — безучастным голосом сказала она.

Ты так много работала в молодости, что, наверное, надорвалась. Да и мы с Никой тебе нелегко достались. Шутка ли выносить двоих! Вы с папой думали об одном ребенке, а тут сразу — двое! Я представляю, как папаш… папа обрадовался.

И тут я увидела, как у матери задрожала рука И так сильно, что ей пришлось поставить бокал обратно на стол.

Я замерла. Но сделала вид, что ничего не заметила.

— Папа, наверное, тебя на руках носил… Глаза у матери расширились. Как у безумной.

Она сидела, уставившись в одну точку. А у меня по спине побежали мурашки.

— Когда люди живут в любви, рождение детей — всегда подарок, — продолжала я.

Мать перевела свой взгляд на меня.

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем ты говоришь об этом?

— А что тут такого? Я говорю о нас с Никой. Как тяжело мы тебе достались. И как вы были рады…

— Замолчи!

— Почему?

— Замолчи!

— Ладно, не буду. Но что я сказала не так?

— Не говори больше на эту тему… Никогда…

— Не буду…

Я понимала, что терплю сокрушительное фиаско. Что я стою перед запертой дверью, ключ от которой находится в руках у матери. Но она не собирается отдавать его мне. И здесь я иду ва-банк. Я подхожу к ней и обнимаю ее.

— Мамочка! Я же тебя люблю. И хочу, чтобы у нас в семье все было хорошо. Я тебя очень люблю. Я часто смотрю фотоальбом. Любуюсь тобой на фотографиях, где ты молодая и красивая. — Я чувствую, как напряжена моя мать. Как струна. — Какие у тебя были шикарные волосы, мамочка. — И я глажу ее по волосам. — Давай вместе посмотрим этот фотоальбом.

Мать находится в странном оцепенении. Я приношу фотоальбом и раскрываю его. Мне хочется разбудить ее память. Начать с фотографий, с воспоминаний о молодости, а потом плавно перевести разговор на нас с Никой. На роддом. На то время, когда она лежала там.

— Какая у тебя была фигурка, глаза, волосы. Вот повезло отцу. А он не всегда ценит тебя. — Мать не смотрит на фотографии, она смотрит куда-то сквозь них. Она ушла в себя. И я не знаю, как достучаться до нее. Но пробую. Снова и снова…

— А вот здесь нет никаких фотографий. Пустые дырки. Почему? Это отец вынул фотографии? Не захотел тебя видеть? Ты была здесь недостаточно хороша?

Мать молчит. Ее зубы выбивают мелкую дрожь.

— Нет. Это я.

Я наклоняюсь к ней близко-близко. Я слышу дыхание матери: взволнованное, учащенное.

— Ты вынула свои фотографии. Зачем?

— Так надо было.

— Почему?

— Я не могла на них смотреть. — Неожиданно мать закрывает лицо руками. — Не могла.

— Ты не нравилась самой себе?

— Нет. Это была не я.

— Отец? Ты вынула эти фотографии в момент вашей ссоры?

— Нет.

— А что? Что здесь было? — настойчиво спрашиваю я. Сказать по правде, меня всегда интересовали эти пустые глазницы фотоальбома. Но мать обычно уходила от моих вопросов или резко обрывала меня.

— Фотографии.

— Твои?

— Нет.

— Отца?

— Нет.

— Бабушки? — гадаю я.

— Нет.

— А кого?

— Одного человека. И тут меня осеняет догадка.

— Твоего… любимого?

Мне впервые в голову приходит мысль, что у матери была своя жизнь. До отца. До нас с Никой. У красивой девушки с большими серыми глазами было нечто, принадлежащее только ей. Меня охватывает любопытство, смешанное с горечью. Бедная мамочка, наверное, это была какая-нибудь красивая романтическая история. Она любила его, он — ее. Но потом они расстались, как говорится, под давлением обстоятельств. Или здесь было что-то другое. Но что?

— Вы любили друг друга?

— Да, — выдыхает мать. Ее вздох кажется мне громким трубным гласом. А может быть, это у меня так напряжены нервы?

— Как жаль!

— Да… — шепчет мать. И проводит рукой по лбу. — Очень жаль.

У меня перехватывает дыхание. Между нами наступила редкая минута откровения. Я снова обнимаю ее. Мне и вправду жаль мать. Какая сложная, непонятная, запутанная штука — жизнь! А финалы со счастливым концом — это для дешевых мелодрам.

— Вы расстались? — спрашиваю я.

Плечи матери вздрагивают. Она плачет. Я крепче прижимаю ее к себе.

— Нет. Он умер.

— Умер?

— Да. Погиб. Утонул. В море. У меня на глазах. — Слова вырываются из нее толчками.

— Какой кошмар! И сколько ему было лет?

— Двадцать два. — Она замолкает.

— Ты… переживала?

Мать плачет. Она захлебывается от рыданий. Я глажу ее по голове. Наверное, впервые за много лет мать дает волю слезам и оплакивает своего погибшего возлюбленного.

— Не надо… — говорю я. — Не надо…

— Мы так любили друг друга! Собирались пожениться. И эта нелепая смерть. Он поехал к родственнику. На неделю. Я с ним. И…

Теперь мне была понятна странная отрешенность матери, когда мы с Никой расспрашивали ее о молодости. Она погружалась в молчание и не отвечала на наши вопросы. Мы думали, что ей не хотелось вспоминать молодость из-за папеньки. Но оказалось, что все не так…

— Да… трагедия!

— Я думала, что умру… Он был таким высоким, красивым. У него были сильные руки…

— Как же ты это пережила? — Незаметно между нами устанавливается доверительный тон. Такого уже не было давно.

— Не знаю. Он ведь не сразу обратил на меня внимание. — И какое-то подобие улыбки трогает материнские губы. — Раньше он встречался с Нинкой. Но потом влюбился в меня.

— Какой Нинкой? Мать морщится.

— Ты ее не знаешь. Моя подружка. Закадычная. Она работала тоже медиком. Акушером в больнице, где родились вы с Никой. — Взгляд у матери туманится. — Не могу я об этом даже думать. Не могу! — Она делает жест руками, как бы что-то отпихивая от себя.

Раздается звонок в дверь! Как некстати! И кого принесла нелегкая в этот момент? Папашу или Нику? Оказалось, папашу. Он заявляется в кухню собственной персоной, окидывает нас подозрительным взглядом и спрашивает своим скрипучим голосом:

— Что-то случилось?

— Нет. Ничего, — бойко отвечаю я.

— Как ничего? У матери глаза на мокром месте. Довела опять?

— Да нет, — тихо говорит мать. — Это я чего-то расслабилась.

— Ужин готов? — спрашивает отец.

— Да. Есть котлеты и макароны.

Я тихо выскользнула из кухни и пошла в свою комнату.

Я смотрела в зеркало и чувствовала, как мои щеки горели. Я немного приоткрыла дверь, куда раньше вход был мне воспрещен. Я узнала о матери то, что она тщательно скрывала от нас с Никой. У нее было свое прошлое, своя трагическая история, своя жизнь…

По зеркальной поверхности пробежала легкая рябь. Меня охватило знакомое чувство ужаса и страха. Надвигалось Нечто. Я стояла как вкопанная. Темнота, хаос постепенно превращались в океан. Вода поднималась все выше и выше. Я начала задыхаться. Два облачка, плывущие в темной воде…

Я зажимаю себе рот и сдерживаю крик. Я закрываю глаза. Все исчезает.

И в этот момент я впервые усомнилась в том, что смогу найти все концы и начала той истории, которую мне во что бы то ни стало хотелось разгадать…

Губарев подумал, что пришла пора побеседовать с Русланом. Близким другом Анжелы. Алина сказала, что у него с Викентьевым были дела по бизнесу. Губарев позвонил в приемную президента «Алрота» Авроре Сеульской в надежде, что, возможно, она знает координаты Руслана.

— Руслана Мансурова? — переспросила секретарша неестественно высоким голосом.

— Да, очевидно, его. Молодой человек с темными волосами. Рост выше среднего, худой…

— Сейчас дам его телефон. Мобильный.

— У него совместный бизнес с Вячеславом Александровичем?

— Об этом мне ничего не известно.

— Спасибо.

На допросе Руслан Мансуров держался спокойно. Уверенные манеры, чувство собственного достоинства. Проницательный взгляд. С ним ухо надо востро держать, подумал Губарев. Такого с налету не расколешь. Себе на уме. И выдержка отменная. Психовать и дергаться не станет.

— Вы — Руслан Магомедович Мансуров, 1976 года рождения?

— Да.

— Какие отношения вас связывали с Анжелой Викентьевой?

— Мы были друзьями.

— Любовниками?

— Да.

— Как давно вы знали Анжелу?

— Около полутора лет.

— Вы ссорились, ругались?

Легкая ирония скользнула по лицу Руслана.

— Нет. Мы не ссорились. Просто когда между нами случались… недоразумения, мы прекращали общение. На некоторое время.

— Что было причиной ваших недоразумений?

— Разные обстоятельства.

— Например?

— Они носили чисто личный характер и никакого отношения к следствию не имеют.

— Позвольте мне решать, что имеет отношение к следствию, а что нет.

Мне не всегда нравилось, что Анжела возражала мне. Спорила. Иногда капризничала. Я этого не люблю. И не привык к такому поведению.

— Какие отношения были у вас в последнее время?

— Нормальные. Как всегда.

— Вы в курсе конфликта между Анжелой и племянницей Натальи Родионовны — Фонаревой Алиной?

— Да. Она говорила об этом.

— Это послужило причиной ее бегства из родительского дома?

— Не только. Она всегда хотела жить отдельно. Просто появление в доме Алины явилось толчком.

— Она рассказывала вам о своем отношении к Фонаревой?

— Да.

— И что конкретно?

Усмешка скользнула по губам Руслана и тут же пропала.

— Ничего хорошего.

— А что она говорила о матери?

— Жалела ее.

— Как она относилась к отцу из-за этой любовной истории?

— Злилась на него. Но до прямых ссор дело не доходило.

— Почему?

Руслан выразительно посмотрел на Губарева.

— Деньги, — кратко сказал он. — Она жила за счет отца.

— Какие дела связывают вас с Викентьевым?

— Мы бизнес-партнеры. Являемся пайщиками сети предприятий в Краснодарском крае.

— Как давно вы работаете с Викентьевым?

— Где-то года полтора. Если быть точным: год и восемь месяцев.

Вы познакомились и подружились с Анжелой из-за того, что она — дочка вашего компаньона? — спросил Губарев, многозначительно выделяя слово «подружились».

— Нет. Она понравилась мне сама по себе. Отдельно от отца.

— Как Викентьев относился к вашей… дружбе?

— Нормально. Мы не говорили на эту тему.

— Вы хорошо знаете круг знакомых Анжелы?

— Нет. У нее была своя жизнь и свой круг. Мы просто иногда встречались и проводили время вместе.

— Как часто вы встречались?

— По-разному. Когда раз в неделю, когда — чаще. Были перерывы. О чем я уже говорил.

— Вы знали, что она употребляла наркотики?

— Да.

— Вы пытались воздействовать на нее?

— Нет. Это было бесполезно. У Анжелы был твердый характер. И подчиняться она не привыкла.

— Она часто принимала наркотики?

— Нет. Я бы сказал, умеренно. Границ не переходила.

«Границ не переходила» — мгновенно отпечаталось в мозгу Губарева. Все говорили, что Анжела была вспыльчивой и эмоциональной. А тут «границ не переходила».Странно!

— И вы с этим мирились?

— Я не собирался в дальнейшем связывать свою жизнь с Анжелой и поэтому не вмешивался в ее дела.

— Вы знали кого-нибудь из ее окружения? Подруг, знакомых?

— Нет. Никого.

— Она вам жаловалась на то, что за ней следят?

— Нет.

— Когда вы видели Анжелу в последний раз?

— Десять дней назад.

За шесть дней до убийства, высчитал Губарев.

— Где вы были вечером второго августа?

— Дома.

— У вас есть свидетели?

— Нет. Я был один.

— Вы не переписывались с ней по электронной почте?

Руслан на секунду замешкался.

— Нет.

— Пока вы свободны. Если понадобитесь, я снова вызову вас.

Руслан покинул кабинет, а майор позвонил Витьке.

— Приходи сюда срочно. Сделаем перекур. А то голова кругом идет.

Но перекура не получилось. Позвонила секретарша Викентьева и сказала, что подъехал Вячеслав Александрович. Губарев попросил его соединить с ним. Викентьев согласился на встречу. Голос его был усталым и далеким. Словно он говорил из другого города.

— Не пивши, не жрамши, — ворчал Губарев.

— Надо с собой иметь стратегический запас продуктов. На непредвиденный случай.

Но Губарев только махнул рукой.

Они с Витей пришли в приемную президента «Алрота» в строго назначенное время — два часа. Сеульская позвонила по селектору, и их пригласили в кабинет.

Они сели за стол, поставленный перпендикулярно большому массивному столу Викентьева. В кабинете было приятно прохладно. Работали кондиционеры. Сам президент «Алрота» выглядел неважно. Помятый темно-серый костюм, щетина на подбородке, припухшие глаза.

Викентьев откинулся на стуле и посмотрел прямо перед собой.

— Вы хотите побеседовать со мной насчет Анжелы…

Возникла пауза.

— Да. Мы понимаем, что вам тяжело… Вячеслав Александрович покачал головой.

— Задавайте все вопросы, какие вы сочтете нужным.

— Мы пытались связаться с вами…

— Меня не было, — резко сказал Викентьев. — Я уехал из города. На несколько дней. Приходил в себя.

Снова пауза.

— Какие у вас с дочерью были отношения в последнее время?

— Я не буду скрывать от вас, что они разладились. Анжела всегда была трудным ребенком, но когда Наташа… Наталья Родионовна была здорова, она влияла на нее. А когда жену парализовало, Анжела совсем отбилась от рук. Сначала просто не приходила ночевать, а потом стала снимать жилье. Я всегда боялся за Анжелу. По этой причине запретил ездить на машине. Раньше у нее был автомобиль, но после того, как она чуть не попала в аварию, я продал его. Так она стала брать машины у друзей… — Викентьев махнул рукой. — Я жил в вечном страхе, что она влипнет в какую-нибудь историю…

— Что послужило причиной ее ухода из родительского дома?

Углы губ Викентьева опустились вниз.

— Трудно сказать. Наверное, взыграл характер. Решила доказать свою самостоятельность. Правда, она выбрала для этого не самое лучшее время. Больная мать, которая переживала за нее.

— Вы поддерживали дочь после того, как она покинула ваш дом?

— Материально?

— Да.

— Я давал ей небольшие суммы денег. На жизнь. Любопытно, подумал про себя Губарев, что он имеет в виду под «небольшими» суммами?

— Она звонила вам? Приходила домой?

— Звонила. Но в основном мы встречались вне дома.

— Когда вы встречались в последний раз? Викентьев посмотрел в органайзер, лежавший перед ним.

— Месяц назад.

— Вы передавали ей деньги?

— Да.

— Сумма оставалась неизменной? Викентьев поглядел на Губарева с удивлением.

— Нет. Я уменьшил Анжеле финансовую помощь. Но какое отношение это имеет к теме нашей беседы?

— Имеет. И намного уменьшили? Президент «Алрота» ответил с легким раздражением:

— Анжела получала достаточно, чтобы ни в чем не нуждаться. А поощрять ее экстравагантные траты и причуды я был не намерен.

— Вы знали, что она употребляла наркотики? Кадык Викентьева судорожно дернулся.

— Да, — отчеканил он.

— Вы принимали какие-нибудь меры?

— Я предлагал ей лечь в хорошую клинику. Но она отказалась.

— Вы хорошо знали окружение вашей дочери?

— Увы! Я старался контролировать ее, но… Анжела не хотела этого.

— У вас есть какие-нибудь версии насчет того, кто мог убить ее?

— Никаких! Может быть, молодые люди, с которыми она общалась…

— Вы знаете Руслана Мансурова, у которого были близкие отношения с вашей дочерью?

— Руслана? Да.

— Что вы можете о нем сказать?

— Я знаю его с положительной стороны. У нас с ним совместный бизнес. Дела идут неплохо.

— А как человек что он собой представляет?

— Ответственный, обязательный. Хороший аналитик. Разница в возрасте не позволяет нам быть друзьями. Мы коллеги. И все.

— Вы одобряли его роман с Анжелой?

— Руслан — неплохой парень. Пусть уж лучше с ним, чем с другим.

— Простите, еще один вопрос деликатного характера. Что послужило причиной болезни Натальи Родионовны? Появление в вашем доме Алины Дмитриевны?

Брови Викентьева сдвинулись. Раздражение шло по нарастающей.

— Это здесь ни при чем. Ее парализовало раньше.

— Но все же должна быть какая-то причина болезни вашей жены?

Викентьев нахмурился:

— Все было так внезапно…

Губарев понял, что больше президент «Алрота» ничего не скажет.

— Спасибо за беседу, — сказал майор, вставая. — Мы свяжемся с вами, когда понадобится.

— Да, да. Обращайтесь. Секретарь соединит меня. В срочном порядке.

— Что-то он не договаривает, — сказал Губарев, когда они ехали в машине.

— Что именно? — спросил Витька.

— Понятия не имею. Если бы знать!

— Почему у вас такие мысли?

— Интуиция.

— Это касается Анжелы?

— Нет, его жены. Натальи Родионовны.

— Натальи Родионовны? — переспросил Витька.

— Да.

— Странно! Она-то здесь при чем?

— При том! Мне пришла в голову одна мысль: почему ее парализовало? Должно же быть этому какое-то объяснение. Не старая еще женщина… и вдруг — паралитик!

— Разные случаи в медицине бывают.

— Бывают. Но все равно, мне кажется, за этим что-то стоит.

— Может быть, вам только кажется?

Улица стояла, водители задыхались в пробке, оглашая воздух нетерпеливыми гудками.

— Нет, — упрямо мотнул головой Губарев. — Не кажется. Я знаю: так оно и есть. Я уверен в этом.

— Раз вы уверены…

— Не иронизируй, Вить! Вспомни, когда мы спросили об этом Наталью Родионовну, ее всю передернуло. По лицу словно тень пробежала.

— А вдруг ей этот вопрос был крайне неприятен. Все-таки напоминание о болезни… Кому это понравится? А потом, она сама говорила, что переживала из-за дочери-наркоманки. Да и характер у Анжелы был, судя по всему, не сахар. Какая мать это вытерпит?

— Все это так. Вить. Но что-то мне не дает покоя. Вспомни, когда мы спросили, давно ли испортились ее отношения с дочерью, она сказала что-то вроде: умирание всегда происходит постепенно. Наталья Родионовна произвела на меня впечатление трезвой, рассудительной женщины. Я думаю, что она давно уже не питала насчет Анжелы никаких иллюзий. Это Викентьев боролся как мог: поучал, воспитывал. Ее не могло парализовать из-за Анжелы. Она понимала, что дочь фактически потеряна.

— Умом все можно понять, но она же мать. Сердце-то болело.

— Все равно я убежден в своих словах. Ее болезнь явилась результатом какого-то стресса. Вопрос: какого?

Губарев вытянул шею, смотря поверх блестящих крыш автомобилей. В воздухе реял едва различимый смог, окутывавший город легчайшей серой завесой.

А вскоре на семью Викентьевых обрушился еще один удар. Умерла Наталья Родионовна. От передозировки лекарств. Я пришла, как обычно. В семь вечера. Дверь мне открыла Марина Семеновна. Она неприязненно посмотрела на меня, но не отошла в сторону, пропуская внутрь, а застыла в дверях.

— Я к Наталье Родионовне.

— Она умерла.

— Когда?

— Сегодня. Днем.

— Как? — Я задавала вопросы машинально. Сам факт смерти еще не доходил до меня.

— От передозировки лекарств. Мне некогда с вами разговаривать. Всего доброго. — И она захлопнула дверь у меня перед самым носом.

Я снова нажала на кнопку звонка.

— Девушка, перестаньте хулиганить, — подчеркнуто громко сказала Марина Семеновна. — Как вам не стыдно. У нас траур, а вы…

Я вдруг поняла, что мне действительно уже нечего делать в этой квартире. С кем мне здесь разговаривать? С Алиной? С Мариной Семеновной, которая невзлюбила меня с первого же дня?

Я медленно повернулась и, притихшая, побрела вниз по лестнице.

Я шла по улице и плакала. Прохожие смотрели на меня с удивлением, но я не сдерживала слез. Мне было абсолютно все равно. Мне было так жаль несчастную Наталью Родионовну. Столько на нее свалилось за последнее время: предательство мужа, смерть дочери. А теперь ее уже нет. И я никак не могла смириться с этой мыслью. Я привыкла к ней, к нашим разговорам. К ее острому языку. А теперь… Я свернула в какой-то двор, села на скамейку и разрыдалась. Достала из сумки носовой платок, и что-то упало на землю. Перстень! Перстень, который подарила мне Наталья Родионовна! Изумруд в серебре. Старинная ювелирная работа. Такой дорогой подарок! Невольно я поднесла перстень к губам и поцеловала его. Меня как будто бы ударило легким током. Я прикрыла глаза. Куда мне идти? Домой — не хотелось, к Верунчику… Я уже давно с ней не общалась, да и о чем сейчас я могла с ней говорить? Последний раз я была у нее полторы недели назад, получила гонорар от редакции «Планеты женщин» за фотосъемку, потрепалась полчаса и уехала домой. Все.

Несколько часов я бесцельно бродила по улицам. Постепенно голова моя стала бездумно-легкой. Пустой. Я чувствовала в себе какую-то отупляющую легкость. Не хотелось ни есть, ни пить, ни думать… Ничего не хотелось.

Когда я пришла домой, Ники не было. Она опять ударилась в свои загулы. Тогда, после убийства Анжелы мне показалось, что между нами возникло понимание. На какой-то миг она стала прежней. Моей Никой. Любимой сестрой. Но это впечатление было обманчиво. Я снова осталась одна. Никогда мы уже не станем по-настоящему близкими людьми. Слишком многое разделяет нас…

Мать и отец были дома. И я в который раз подумала, что люди могут годами жить под одной крышей и быть бесконечно далекими и чужими друг другу. Я бросилась ничком на Никину кровать и зарылась лицом в подушку. Наконец я подняла голову. За окном полыхал закат. Сполохи густо-алого цвета пробегали по зеркалу. Я встала и подошла к нему. Посмотрела на себя и скрестила на груди руки. Мне почему-то захотелось надеть перстень Натальи Родионовны и посмотреть, как он выглядит на мне. Я надела перстень, подняла руку вверх и залюбовалась камнем. Потом перевела взгляд в зеркало. И туту меня перехватило дыхание, а в глазах потемнело. Я поняла, что сейчас опять возникнет видение. Я приложила руку к горлу. Дыхание стало учащенным. По зеркалу пробежала темная рябь. Темные полосы чередовались с густо-алыми сполохами. Зеркало как будто бы задышало. Мне стало невыносимо страшно. Поверхность зеркала словно заливала КРОВЬ! И вот из глубины этой темно-алой массы появились два белых облачка. Они вибрировали и медленно приближались ко мне. Два легких невесомых облачка. И здесь случилось нечто удивительное. Они стали быстро менять очертания. Я напряженно всматривалась в зеркало. В этом месте облачка обычно исчезали. Но сегодня… Они принимали странные формы. Напоминая то непонятных зверушек, то диковинные распустившиеся цветы. У них появились маленькие ротики. А потом глазки! Я невольно вскрикнула. И сразу зажала рот себе рукой. Могли прибежать родители. Но, к счастью, они ничего не слышали.

Я уже могла различать лица этих двух младенцев. И тут глазки открылись, и две пары глаз уставились на меня. Глаза взрослых людей. Меня охватил ужас. Я закрыла лицо руками и отшатнулась от зеркала. Мне хотелось бежать из комнаты. Но я стояла, как парализованная. Мои ноги словно приросли к полу, и я не могла сдвинуться с места. Я раздвинула пальцы и посмотрела сквозь них в зеркало. Все исчезло. Как будто бы ничего не было. И только перламутрово-золотистые полосы догорающего заката отражались в зеркале. Но я по-прежнему стояла как вкопанная и не могла сдвинуться с места. Наконец медленно, словно я училась ходить заново после тяжелой болезни, я сделала шаг. Потом другой. Я села на диван и слышала, как отчаянно колотится мое сердце. Что же это было? Я снова посмотрела на зеркало, потом на перстень. Сняла его, повертела в руках. И тут на внутренней стороне перстня я увидела вензель «ПЧ»! Я вскочила на ноги. Вензель наверху зеркала в точности повторялся на перстне!

Первым моим делом было пойти к матери и спросить ее о зеркале. Но я помнила, как она упорно обходила молчанием эту тему. Как же мне узнать, что связывает перстень и зеркало? Как приблизиться к этой разгадке?

Я глухо застонала. И здесь мне в голову пришла одна мысль. А что, если попробовать зайти совсем с другого конца?

Майор Губарев не удивился, когда я попросила у него об аудиенции. Правда, сделал паузу, когда я сказала, что у меня есть странные факты, которые я никак не могу объяснить. Он кашлянул.

— Вы уверены, что этот вопрос ко мне?

— Не знаю. Но он связан с делом, которое вы расследуете.

— Об убийстве Ольги Буруновой?

— Не совсем.

— Что значит не совсем?

Я поняла, что запутала Губарева.

— Это касается не Ольги.

— А кого?

— Семьи Викентьевых. И снова — пауза.

— Хорошо. Я жду вас в семь часов. В своем кабинете.

Я повесила трубку и засомневалась: а правильно ли я поступаю?

В кабинете Губарев сидел не один. С помощником. Молодым высоким человеком, которого я уже видела раньше. В приемной Вячеслава Александровича. Он приходил с Губаревым, когда убили Ольгу.

Я села на стул и поняла, что мои мысли разбежались в разные стороны. И я, наверное, буду сейчас выглядеть как дурочка.

— Я слушаю вас, — сказал Губарев и поднял на меня глаза. Они у него были красные, воспаленные. Как будто бы он не спал. — Вы сказали, что у вас есть некие сведения, касающиеся семейства Викентьевых.

Да. У меня в доме есть зеркало. Старинное. — Я замолчала. Я поняла, что если начну рассказывать о своих видениях или белых облачках, то произведу странное впечатление. В лучшем случае меня не поймут. В худшем примут за идиотку или психбольную.

— Рассказывайте дальше, — сказал майор, постукивая карандашом по столу.

— Наверху зеркала вензель.

— Тоже старинный? — В голосе майора мне послышалась легкая ирония.

— Да. Я часто смотрюсь в зеркало.

— Это естественно! В вашем возрасте. — Здесь майор уже в открытую иронизировал надо мной.

Я поняла, что выгляжу со стороны весьма глупо. Но отступать было некуда.

— Незадолго до смерти Наталья Родионовна подарила мне перстень. С изумрудом. Так вот. — Я замолчала. — Вензель на этом перстне повторяет вензель на зеркале.

И вдруг я поняла, что должна рассказать ему правду. Как я появилась в офисе Викентьева. Точнее, что привело меня туда. Желание разгадать тайну: почему Ника так похожа на Анжелу? И я рассказала. Все. И почувствовала невольное облегчение. Выслушав меня, майор посерьезнел.

— Да… здесь явно что-то не так. Но что? Это семейство умеет хранить свои тайны.

— А потом… — Я набралась храбрости. — Не подумайте, что я… ну… у меня не все в порядке с головой, но… — Я набрала в грудь воздуха и выпалила: — Когда я смотрю в зеркало, у меня возникают странные… видения. Но я не знаю, как вам это объяснить, — уже упавшим голосом сказала я.

…Но, к моему удивлению, майор отнесся к моим словам вполне серьезно.

— Я знаю, что ЭТО бывает, — сказал он, подчеркнув слово «это». — У меня есть одна знакомая. Специалист по магии. Я могу направить вас к ней. Она поможет вам, проконсультирует.

— Хорошо. — Я внезапно почувствовала робость и смятение. Я столько времени жила с этой тайной, а когда мне представилась возможность разгадать ее, стушевалась.

Майор что-то написал на листе из блокнота и, вырвав, протянул его мне.

— Вот ее адрес и телефон. Сошлитесь на меня. Я взяла лист бумаги и прочитала: «Миронова Маргарита Александровна. Салон „Кассандра“.

— Спасибо.

— Когда что-то узнаете, приходите ко мне. Там решим, полезна ли эта информация для следствия. Договорились?

— Да.

— Всего доброго.

— До свидания.

На другой день, предварительно созвонившись, я договорилась о встрече с Маргаритой Александровной. Гадалка оказалась приятной молодой женщиной. Я ожидала увидеть какую-нибудь страшную бабку или ясновидящую из рекламы: тяжелый гипнотизирующий взгляд, одутловатое лицо. Но здесь не было ничего подобного. Во всем облике Маргариты Александровны сквозила легкость, а взгляд был доброжелательным и участливым.

— Рассказывайте, что у вас случилось? — В комнате, где я находилась, был полумрак. Мы сидели за круглым столом, на котором веером были разложены карты Таро.

Я ощутила непонятное волнение.

— Даже не знаю, как вам все это объяснить. — Мой голос внезапно сел.

Маргарита Александровна взяла меня за руку и крепко сжала ее.

— Не волнуйтесь. Сделайте глубокий вдох и успокойтесь.

Я сделала, как она сказала. Мне действительно стало легче. Маргарита Александровна встала, прошла в другую комнату, а потом вернулась оттуда с зажженными свечами.

— Выберите одну свечку, смотрите на кончик пламени и рассказывайте.

Пламя свечи оказало на меня странный гипнотический эффект. Монотонным ровным голосом я рассказала гадалке все. А потом замолчала и подняла на нее глаза. Маргарита Александровна сидела, задумавшись.

— Перстень при вас?

— Да.

— Покажите его мне.

Я достала из сумки перстень. Маргарита Александровна взяла его в руки.

— Старинный. Красивая работа. — Она поднесла перстень к глазам. — Изумруд… — тихо сказала она как бы самой себе. — Магический камень… С очень сильной энергетикой. Ваш камень заговоренный. Я это вижу. — Она положила перстень на стол. — Женщина, которая подарила вам этот камень, обладала магическими способностями?

— Она часто угадывала мои мысли. А потом… однажды она сказала, что многие женщины в их роду могли предсказывать будущее.

— Дар ясновидения самый сильный. Этим владеют очень немногие люди. Раньше вы видели два облачка, а теперь они приняли очертания двух младенцев?

— Да.

— Совершенно очевидно, что между всеми этими событиями существует определенная связь. Ваша мать лежала в той же больнице, что и Наталья Родионовна. Вы не задавали матери вопрос: были ли они знакомы между собой?

Нет. Мать вообще неохотно говорит о прошлом. Это для нее запретная тема. Ее молодой человек погиб, купаясь в море. Утонул у нее на глазах. Мать до сих пор не может примириться с этой потерей.

— Тогда понятно, почему она не хочет ничего вспоминать. Для нее это слишком болезненно.

— Потом она вышла замуж за моего отца. Через год. А затем… появились мы с Никой.

— Настоящее таится в прошлом, будущее тоже, — тихим голосом сказала Маргарита Александровна. — Вам нужно узнать от матери: что произошло в роддоме двадцать лет назад. Тогда все станет ясно.

Я была немного разочарована.

— А… разве вы не можете узнать это? Гадалка пристально посмотрела на меня.

— Могу. Но есть вещи, до которых вам нужно дойти самой.

— Почему?

— Потому, что только в этом случае произойдет естественный ход вещей. Я не могу в него вмешиваться. Нельзя корректировать судьбу. Только в крайних случаях можно это делать. Когда есть угроза для жизни.

Все это было для меня слишком туманно и непонятно. Я молчала.

— Но кое-что я могу сказать вам уже сейчас. Маргарита Александровна перевела взгляд на пламя свечи, потом смешала карты Таро и стала раскладывать их. Я, как завороженная, смотрела на ее руки: тонкие, красивые, с золотым браслетом на запястье.

— У вас все кончится хорошо, — с легкой улыбкой сказала она мне. — Но, к сожалению, я действительно не могу вам сказать ничего больше. Хотелось бы, но карты показывают, что пока вам знать ничего не положено.

В моей душе зашевелился червячок сомнения. А настоящая ли это гадалка? Всегда удобно сослаться на то, что «знать не положено». Но что я могла сделать?

— Единственное, что я могу сказать: вся тайна заключена в двух младенцах. И не случайно именно вам выпала задача разгадать ее. Видения в зеркале имеют очень важный смысл. Вы… — гадалка осеклась. — Приходите ко мне потом. И я подскажу вам то, что вы уже никак не сможете разгадать без моей помощи. Наступит у вас и такой момент.

Я послушно кивнула. Я чувствовала себя усталой и потухшей.

— Вы придете ко мне?

— Да.

— Возьмите обратно свой перстень. Это очень дорогой подарок.

Я спрятала перстень с изумрудом обратно в сумочку. Затем встала. Мой взгляд скользнул по свечам, по картам Таро, которые раскладывала гадалка. Сверху лежал король кубков, а справа — дама жезлов. Я поправила сумку на плече.

— До свидания.

— Я провожу вас.

Маргарита Александровна вышла за мной в коридор.

— Не волнуйтесь. Мы еще с вами обязательно встретимся, — пообещала она.

Складывалось впечатление, что иногда в мелких делах фортуна становится на мою сторону. И мне остается только не зевать и не пропускать удобного случая. Мать была дома одна. Но на мой вопрос об отце она сказала, что он пошел в магазин и скоро вернется.

— Мам, я хочу тебя спросить, — приступила я к разговору.

— О чем?

Я решила рубить с плеча.

— Когда ты лежала в роддоме, ты была знакома с женщиной по имени Наталья Родионовна Викентьева?

И тут кастрюля с грохотом падает из рук матери.

— Да. — Мать смотрит на меня, уставившись во все глаза. — А как ты об этом узнала?

— Узнала. Вы лежали в одной палате?

Она молчит, глядя на меня невидящим взглядом.

— Мама. — Я подхожу к ней и легонько трясу ее. — Мама! Очнись!

— Да… — Она снова смотрит на меня.

— Это она подарила тебе зеркало? Ну то самое, старинное, которое находится в моей комнате.

— Она, — шепчет мать.

— За что?

— Просто так…

Я не знаю, как вывести мать из этого столбняка.

— Расскажи, что там было? — кричу я ей, словно глухой. — Расскажи-и!

Но мать уходит в свой панцирь и, подняв кастрюлю с пола, демонстративно поворачивается ко мне спиной. Она словно не замечает меня.

И, кипя от бешенства, я выхожу из кухни. Мне хочется кричать, топать ногами и крушить все подряд.

…Я бегу к телефонному автомату и звоню Губареву.

— Ничего не получилось! — зло бросаю я ему.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… с вашей гадалкой! Ничего она мне не помогла, только…

— Маргарита Александровна звонила мне, — перебил меня майор. — И рассказала о вашей встрече. Так что я в курсе. Вам удалось поговорить с матерью?

— Нет.

— Почему?

— Она ничего не хочет говорить.

— Тяжелый случай, — пробормотал майор. — И узнать больше не у кого. Единственная женщина, которая тоже могла бы пролить свет на эти события, мертва. Я говорю о Наталье Родионовне.

— Что же делать?

— Я все понял. Думаю. — Какое-то время мы молчали. Очевидно, в голове майора шел сложный мыслительный процесс. — Давайте встретимся с вами завтра в восемнадцать тридцать и кое к кому заглянем.

— В цирк к иллюзионисту, — мрачно пошутила я. — Или к чревовещательнице.

— Не совсем. К одному психологу.

Я даже не удивилась. Мне стало казаться, что майор Губарев, как фокусник, вытаскивает из шляпы разных людей, которые, как он думает, могут помочь ему в расследовании запутанного дела. Что ж, психолог так психолог! Может быть, в следующий раз мы направимся к глотателю шпаг или к пожирателю огня. Я была готова и к этому!

Глава 11

Встретившись на другой день с Губаревым, я поинтересовалась: куда мы идем?

— В институт Сербского.

— В психушку? — испугалась я. — Но со мной все в порядке. Я вас сразу предупредила, что я — нормальная. Я не знаю, почему у меня возникают видения.

— А я и не говорю, что вы сумасшедшая. Просто надо сообразить, как разговорить вашу маменьку. Иначе мы ничего никогда не узнаем.

— А…

Я уже переговорил с одним психологом по телефону и вкратце обрисовал ситуацию. Она вызвалась нам помочь. Зовут ее Марина Никандровна. Это моя старая знакомая.

— Как и Маргарита Александровна? — не удержалась я.

И тут я увидела, что Губарев улыбается.

— Маргарита Александровна мне так и сказала: по-моему, я здорово разочаровала Аврору, но у меня еще будет шанс реабилитировать себя.

— Посмотрим, — пробормотала я. — Честно говоря, я по правде подумала, что она… — Я запнулась.

— Шарлатанка? — закончил за меня майор.

— Что-то вроде этого.

— Нет. Это не так. Свой дар она неоднократно доказывала мне. На деле. Но я ни в чем не буду убеждать вас. И переубеждать. Вы все увидите и поймете сами. В свое время.

В кабинете психолога пахло пирогами. С капустой.

За столом сидела маленькая рыжая женщина и разговаривала по телефону. Увидев нас, она прикрыла трубку рукой и сказала:

— Минутку, сейчас освобожусь.

Мы сели на стулья около небольшого столика с блюдом пирогов.

— Правильно, молодец, — говорила она с кем-то.

— Пироги — во! — и Губарев поднял вверх большой палец.

Марина Никандровна, услышав слова майора, улыбнулась.

— Не перехвалите, — сказала она ему. — Вдруг пироги окажутся неудачными?

— Такого не бывает. Проколов в пирогах у вас еще не было. Как и в работе.

— Спасибо за комплимент.

Закончив разговаривать, Марина Никандровна повернулась к нам.

— Проверяла у сына домашнее задание. По русскому языку. К сожалению, приду поздно. Работы много. И не успею проверить дома. Поэтому приходится общаться по телефону. И заочно проверять уроки. Я изо всех сил стараюсь, чтобы это не вошло в систему.

— Ну и жизнь! — вздохнул майор.

— Куда же от нее деться! Чай поставить? С пирогами?

— Не отказывайтесь! — подмигнул мне майор.

— С удовольствием, — сказала я, подыгрывая ему.

— Это Марина Никандровна, талантливый психолог. Моя старинная приятельница. Она часто помогала и выручала меня в трудных ситуациях. Надеюсь, что поможет и на этот раз. А это Аврора, о которой я вам говорил.

— Очень приятно, — с улыбкой откликнулась Марина Никандровна. — Угощайтесь. А потом поговорим.

Пироги были восхитительными. Чай тоже. Крепкий, с мятой.

Марина Никандровна обратилась к Губареву:

— Вы вкратце рассказали мне по телефону, в чем тут дело. Как я поняла, ваша матушка, — перевела она взгляд на меня, — не хочет раскрывать вам свое прошлое. И поэтому следствие топчется на месте. Я верно схватила суть вашей ситуации? — Теперь она снова смотрела на майора.

— Совершенно верно, — подтвердил Губарев. — Все так и есть.

— Что же происходит с вашей матерью? Расскажите поподробнее.

— В молодости у нее погиб молодой человек. Купаясь в море. Прямо у нее на глазах. Потом… через год она вышла замуж за нашего отца. Потом родились мы с сестрой…

— И что же вас тревожит?

— Нас интересуют события, которые произошли в роддоме двадцать лет назад, — сказал майор. — Там одновременно лежали две женщины. Одна из них уже мертва. Вторая знает нужную нам информацию, но — молчит. Как разговорить ее?

— Сложный случай. В связи с трагическими событиями у нее произошла блокировка памяти. Она не хочет или не может ничего вспомнить. Но, с другой стороны, рождение дочерей уже не связано с какими-то потрясениями. Хотя… — Марина Никандровна замолчала. — Простите, Аврора, за деликатный вопрос. — А мать вас любит? Кстати, как ее зовут?

— Валентина Александровна.

И здесь я поняла, что должна сказать правду. Все как есть. Ничего не приукрашивая и не ретушируя.

— Нет. Меня — нет.

— А сестру?

— Нику любит.

— Любит или балует? Я раскрыла рот.

— А разве это не одно и то же? Психолог тихо рассмеялась.

— Конечно, нет. Люди часто принимают за любовь гиперопеку.

— Что это? — спросил Губарев. Ему вдруг стало интересно.

Гиперопека возникает в результате чувства вины, которое родители могут испытывать к ребенку. Они понимают, что не любят его, но признаться в этом не могут. Потому что это означает признать чудовищный факт — нелюбовь к собственному ребенку. Хотя это случается гораздо чаще, чем мы думаем. Зачастую мы все живем в плену стереотипов. Мы считаем, что родители должны обязательно, я подчеркиваю, обязательно любить своих детей. А дети в свою очередь обязаны любить родителей. И так далее. Между тем у достаточного количества женщин отсутствует привязанность к детям. Они просто не созданы для материнства. Но говорить в открытую об этом не принято. Это неудобно, неправильно. Поэтому большинство людей играют в очень сложные игры с окружающими, со своим «я». Они не могут быть искренними даже наедине с собой.

— Отчего это происходит? — задал вопрос майор.

— Я уже сказала: из-за подспудного чувства вины. Родители понимают, что должны любить ребенка. Так положено. Но любви нет, тогда возникают внешние формы привязанности. Стремление опекать, контролировать, баловать. А потом, часто в семьях, где двое детей, существует негласное разделение. Мать любит или опекает одного ребенка, отец — другого.

— Нет, у нас не так. Отец тоже любит Нику.

— Как отец относится к вашей матери? Какие между ними отношения? Простите, что я задаю такие откровенные вопросы, но без них мы не можем узнать правду.

— Я понимаю, — пробормотала я. — Отец… любит мать, мне так кажется, — поправилась я. — В молодости он носил ее на руках. Так рассказывала мать.

— В девяноста случаях из ста обожание со стороны одного из супругов идет рука об руку с глухой ревностью к прошлому. Иногда ревность оборачивается ненавистью. В молодости отец мог любить мать, а потом его чувство трансформировалось в прямо противоположное. Судя по всему, ваша мать вышла замуж за отца с отчаяния. Не питая к нему больших чувств. Возможно, она хотела поскорее избавиться от воспоминаний. Но вряд ли ей это удалось.

— Моя мать ведет себя так странно. Она как будто бы живет в своем мире. Часто не слышит, когда к ней обращаются. Сидит с отрешенным видом.

— С годами у нее может случиться психическое обострение.

— Вы хотите сказать, что она может сойти с ума? Марина Никандровна переглянулась с майором.

— Такую вероятность не стоит сбрасывать со счетов.

— Но как нам вернуться к событиям в роддоме? Разговорить вашу мать?

— Она не хочет вспоминать о своем возлюбленном из-за его смерти. Но она также не хочет рассказывать и о событиях в роддоме… Значит, там было нечто, что сильно травмировало ее. Так же сильно, как смерть возлюбленного… — размышляла вслух Марина Никандровна. — Она может вытащить эти события из глубины памяти только при помощи сильного гипноза. Вы же пытались разговорить вашу мать?

— Да. Но это было бесполезно. Она обрывала свои воспоминания.

— Тогда мои размышления верны. У вашей матери с роддомом связана определенная психическая травма. Но какая?

— Какая? — эхом откликнулся майор.

— Что же делать? — прошептала я. Психолог потерла рукой подбородок.

— Да… задача нелегкая. Мы же не можем пригласить Валентину Александровну ко мне. Она не пойдет. Да и под каким предлогом? Прийти к вам домой я не могу. Это будет выглядеть несколько странно. Правда, я не гипнотизер, но кое-какими навыками владею. Но все равно этот вариант отпадает. Он нам не подходит.

Наступила пауза. Мы оба с майором Губаревым смотрели на Марину Никандровну. Терпеливо. Выжидательно. Наконец психолог тряхнула головой, и две шпильки с легким стуком упали на стол. Она взяла их и сжала в руке.

— Надо попробовать сделать следующее. Я дам Авроре кассету с музыкой. Психоделической. Это запись шаманских обрядов. В молодости я путешествовала в научных экспедициях по Северу. И записала музыку, под которую шаманы проводят свои обряды. Эта музыка обладает гипнотическим действием, она растормаживает информативные блоки, записанные на подкорке сознания. Не буду вас утомлять научными терминами, но скажу одно: музыка сможет ввести вашу мать в гипнотическое состояние. Она впадет в транс. И тогда вы сможете задавать ей наводящие вопросы. Но они могут и не понадобиться. Вполне вероятно, что ваша мать сама выдаст всю информацию. Иногда бывает так, что трудно оборвать поток воспоминаний. Он льется и льется. Как вода.

— Когда я должна включить эту кассету? — спросила я.

— Можно сразу. Только не на полную громкость. Начните разговаривать. Постепенно увеличивайте громкость. Когда вы почувствуете, что ваша мать уже в состоянии гипноза, приступайте к вопросам.

— А как я пойму это?

— У человека учащается дыхание, зрачки расширяются, он смотрит невидящим взглядом, речь становится монотонной, — перечисляла Марина Никандровна. — Запомнили?

— Постараюсь.

Я вспомнила, как я стояла перед старинным зеркалом в своей комнате и у меня темнело перед глазами. Учащалось дыхание. Значит, я тоже входила в транс? Но кто меня вводил в него? Зеркало? Или кто-то, притаившийся в нем?

— Чуть не забыла! Вам нужно дать противоядие, а то вы тоже поддадитесь гипнозу и не сможете контролировать себя. А тем более задавать вопросы.

— Противоядие? — испугалась я.

Марина Никандровна улыбнулась краешками губ.

— Так мы, психологи, называем между собой средства, которые позволяют не поддаваться гипнозу.

Она подошла к подоконнику и открыла белую пластмассовую коробку, стоявшую в углу. Вынула оттуда металлический браслет, испещренный геометрическими фигурами, и дала мне.

— Возьмите, противомагнитный браслет. Он поможет вам держать ситуацию под контролем.

— Спасибо.

— Перед тем как включить кассету, наденьте его на руку. Не забудьте. Главное, будьте уверены в себе, и у вас все получится! — напутствовала меня Марина Никандровна.

Легко сказать! Но как это сделать?

Подходящий момент наступил не скоро. Через три дня. Вечерами я караулила мать, как кошка мышь. Как назло, отец безвылазно торчал дома. То он шляется где-то целыми днями, то сидит за своей ширмой как приклеенный и строчит «гениальные» идеи. Он тоже стал каким-то странным. Говорил со мной тихим голосом, не задирал и не подкалывал. А раньше чуть что — ив крик! Нет, Ника» права, все перевернулось вверх тормашками.

Когда отец ушел по вызову — чинить компьютер, я опрометью бросилась к матери. Предварительно надев противомагнитный браслет. Но как заманить ее к себе? Или притащить магнитофон на кухню? Я решила придумать предлог и пригласить ее в комнату.

— Мам! — крикнула я. — Помоги мне подвинуть стол!

— Зачем?

— Так будет удобнее. А то он стоит слишком близко к окну.

Войдя в комнату, мать направилась к столу.

— Тебе не тяжело? — спросила я.

Мать ничего не ответила. Я вставила кассету в магнитофон и включила его, выкрутив регулятор громкости на минимум. Музыка была странной. Монотонно-заунывной. С редкими ритмичными ударами в бубен. Изредка раздавались чьи-то гортанные возгласы. Потом музыка стала напоминать мерный рев прибоя. Как будто бы глухие тяжелые волны бились о причал.

Я перевела взгляд на мать. Она опустилась на кровать, смотря прямо перед собой отрешенным взглядом в одну точку. Ее губы шевелились, она что-то шептала. Я наклонилась к ней, но слов разобрать не могла.

Я почувствовала в голове странную тяжесть. Она как будто бы налилась свинцом. Мне вдруг показалось, что стена напротив меня покрылась ковром из черного плюща. Я тряхнула головой, отгоняя видение. Мать по-прежнему что-то шептала. Я дотронулась до браслета и ощутила, как стало легче. Я подошла к магнитофону и прибавила громкость. Мать стала раскачиваться из стороны в сторону. Я села рядом с ней на Никину кровать.

— Мама! Ты помнишь, как мы с Никой появились на свет. Роддом, палата… Твоя новая знакомая Наталья Родионовна.

Какое-то время мать молчала, потом медленно, словно ей было трудно говорить, сказала глухим голосом:

— Помню.

— Наталья Родионовна, Наталья Родионовна, — твердила я, как заклинание. — Что там было? Как вы познакомились?

— Она лежала рядом. У нее тоже была двойня. Как и у меня… Мы разговорились… — Слова вырывались у матери толчками. Память открывалась медленно, как тяжелые заржавевшие ворота. — Она говорила о своем муже. Какая она счастливая, как она его любит… а он ее. Счастливая… а я… я… — мать приложила руку ко рту.

Я испугалась, что сейчас она замолчит.

— Вы лежали рядом, — тихо повторила я, дотрагиваясь до материнской руки.

— Да… рядом… мы должны были вскоре родить… Нинка все контролировала, успокаивала, утешала. Была рядом.

— Нинка… это кто?

— Моя подруга. Работала в роддоме. — Мать с силой качнулась вперед, чуть не согнувшись пополам. — Мы родили. Наталья первая, я потом… девочки слабенькие … в боксе… мы лежали ночью… спали… Мне внезапно стало плохо. Поднялась температура. Я лежала вся горячая. Я пошла в туалет. — И здесь мать широко раскрыла рот, словно ей не хватало дыхания. — Ив боксе я увидела, — брови матери сдвинулись у переносицы… — я увидела… увидела…

— Да? Что? — Я сидела, замерев от волнения.

— Одна девочка была мертвой… моя… синенькая, без движения…

— Почему твоя? — спрашиваю я громким шепотом. От напряжения мои зубы выдают мелкую дробь. Меня колотит и трясет.

Она лежала на месте, где были мои девочки… мои… Я услышала скрип двери и отпрянула назад. Мелькнуло что-то белое. Белая фигура. Руки. Они взяли мою девочку. Я хотела кричать, но не могла. — Мать приложила руку к горлу, где раздавалось яростное клокотанье — Мне было плохо… в туалете вырвало. — Речь матери была бессвязной. Но я старалась выхватить из ее рассказа суть. Главное. — Я пошла обратно. И тут я успокоилась, я поняла, что мне померещилось. Мои девочки лежали рядом. Как всегда. А у Натальи лежала одна девочка. Одна… второй уже не было. Не было… — Мать раскачивалась из стороны в сторону, обхватив себя руками. Как будто бы ее знобило. — А наутро стало ясно, что одна девочка умерла. Наташина. Я думала, что она сойдет с ума. Она ни слова не сказала, только как окаменела. Мне даже неловко было. У меня обе живые. А у нее — одна мертва. А перед выпиской она сказала, что хочет подарить мне зеркало.

Я вздрогнула точно от удара. Зеркало! Вот откуда в нашей квартире появилось старинное зеркало.

— Наталья сказала, что это — старинное зеркало. Оно переходило из рода в род. В него нельзя было смотреть во время беременности. Не положено. А она нарушила запрет. Думала, что обойдется. А после этого она не могла больше видеть зеркало. Захотела избавиться от него. Отдать мне. Я не соглашалась. Дорогой подарок. Но она настояла. «Вам оно еще пригодится, а мне уже — нет», — сказала Наташа. Я не хотела принимать этот подарок. Но она настояла. Настояла…

Мать повторяла слова, по-прежнему раскачиваясь. Она прикрыла глаза. Ее движения замедлились.

Я уменьшила громкость магнитофона. Мое лицо горело от волнения. Я прикоснулась к тайне, которую так долго и тщательно скрывали. Во всем этом еще предстояло разобраться. Значит, у Натальи Родионовны были две девочки. И одна из них умерла…

Мать постепенно приходила в себя. Ее взгляд становился все более и более осмысленным, она почти перестала раскачиваться. Я выключила магнитофон и убрала его под стол. Наконец мать остановила на мне свой взгляд.

— Ты меня звала?

— Нет. Мы уже все сделали.

— Что все?

— Подвинули стол.

— Да?

— Спасибо, мамочка. — Я наклонилась к ней и чмокнула в щеку.

Не сказав ни слова, она вышла из комнаты. Я посмотрела на часы. Восемь часов вечера. Звонить Губареву уже поздно. Перенесу звонок на утро.

Губарев предложил мне снова подъехать к Марине Никандровне и все рассказать ей.

— Хорошо, — согласилась я. — Только после работы. Часиков в семь.

— Договорились.

Марина Никандровна сразу предупредила нас, что у нее мало времени. Ее мать попала в больницу с переломом ноги, и ей надо было еще успеть к ней.

— Мы надолго не задержимся, — сказал Губарев. — Постараемся быть краткими и точными.

Я рассказала Марине Никандровне то, что узнала от матери. Та слушала внимательно, слегка нахмурившись.

— Я так и думала, что ваша мать испытала в роддоме потрясение. И моя догадка подтвердилась. Она увидела, как подменяли младенцев.

— Подменяли? — воскликнула я, приподнимаясь со стула, на котором сидела.

— Конечно! Судите сами. Сначала она видит, как на месте ее девочек лежит другой ребенок. Один. А потом… Она видит, что ее девочки снова лежат на своем месте. Вы рассказывали, что ваша сестра очень похожа на дочь Викентьева. Значит?..

— Что? — спросила я внезапно севшим голосом.

— Значит, одно из двух. Либо это — дети Натальи Родионовны, либо — вашей матери. Но то, что вы с сестрой неродные, — очевидно.

Эта мысль приходила мне в голову и раньше, но почему от нее так тошно и горько?

— Да… — растерянно пробормотала я. У меня стрельнуло в висках. — Неродные. Но как узнать, чьи мы дети? Кто из нас родился у Натальи Родионовны, а кто — у моей матери.

Марина Никандровна пожала плечами.

— Может быть, это знают работники роддома.

— А подменяли намеренно? — задал вопрос Губарев.

— Если исходить из рассказа матери Авроры, да. Намеренно. Белая фигура. Руки, которые брали младенца.

— Но зачем? — прошептала я. — Зачем?

— Это нам и предстоит выяснить, — сказал Губарев. — И незамедлительно.

Выйдя из института Сербского на улицу, я внезапно почувствовала головокружение. И пошатнулась. Майор поддержал меня.

— Э, да вы совсем бледная. Как полотно. Может, вызвать такси и вас отвезут домой?

— Не надо. Лучше доведите до ближайшей лавочки. Я посижу, отдышусь и поеду домой. Переутомилась на работе.

— Ну смотрите, вам виднее. Может, все-таки помочь?

— Нет, спасибо.

Мы перешли дорогу, и в первом попавшемся дворике Губарев усадил меня на скамейку.

— Я скоро приду в себя.

— Давайте я принесу вам воды. Не возражайте. Через пять минут Губарев вырос предо мной с бутылкой минеральной воды.

— Вот. Выпейте, будет легче.

— Спасибо.

Мы распрощались. Я пила воду жадными глотками, но во рту все равно был привкус горечи. От того, что я узнала. Ника — мне не сестра. Я не могла еще осознать этого факта. Все это казалось мне чудовищной ошибкой, недоразумением, которое легко исправить. Я заварила эту кашу, ввязалась в расследование. Для чего? Зачем? Мной двигало простое любопытство. Я узнала правду? Или часть ее? Но этого достаточно, чтобы понять старую и проверенную истину: «не будите спящую собаку». Я выпустила на свободу демонов, и теперь мне предстояло пожинать плоды своего легкомысленного поступка. Мы с Никой чужие друг другу. Чужие! Я чувствовала себя предательницей и убийцей. Я словно предавала наше детство, прогулки — ладошка в ладошке, мороженое на двоих, Бабульку, секретничанье под большим клетчатым пледом… Я отрекалась от какой-то части самой себя. И это было просто невыносимым.

Я склонила голову и уткнулась лицом в ладони: что же я наделала?! Зачем я стала раскапывать прошлое? Зачем? Ника, Ника…

Зазвонил мобильный. Это был Руслан.

— У меня есть одна идея. Приезжай ко мне.

— Не могу.

— Это срочное дело.

Внезапно я подумала, что мне так тошно — хуже не бывает. Может быть, встреча с Русланом немного встряхнет меня.

— Продиктуй адрес.

— Я встречу тебя у метро «Маяковская».

— Хорошо.

Дома Руслан усадил меня на диван и принялся готовить кофе.

— С корицей любишь? — донеслось до меня из кухни.

— Люблю! — крикнула я, хотя никогда не пробовала.

Кофе был замечательный. Как и в прошлый раз. Руслан сел рядом.

— И какая у тебя идея? — спросила я, помешивая ложечкой сахар.

— Никакая! Просто захотелось увидеть тебя. Мои брови взлетели вверх. Я ему не доверяла.

Ни на йоту. Он просто хотел использовать меня по полной программе. Получить два в одном флаконе. Я была нужна ему в качестве связующего звена между ним и Никой. Он подозревал Нику в убийстве. Думал, что какие-то важные сведения она утаила от меня. Или я не все рассказала ему. Руслану позарез было необходимо знать все. И для этого в ход были пущены методы даже запрещенного характера. Он думал, что я растаю от его внимания и расколюсь. Ситуация была опасно-непредсказуемой. И это неожиданно взволновало меня. Я подумала, что терять уже нечего. Я потеряла сестру, не знала, чья я дочь. И что по сравнению с этим сексуальные уловки и приманки? Пыль и пепел. Мне нужна была хорошая встряска. И этот человек мог мне ее дать. Так в чем же дело, Аврора! Бери то, что плывет тебе в руки. Авось развеешься!

Я поставила чашку с кофе на журнальный столик и посмотрела на Руслана долгим призывным взглядом.

— В самом деле?

— Да… ты мне сразу понравилась, как только я тебя увидел. Я еще подумал: какая классная девчонка!

То, что мужики неоригинальны, — об этом я где-то читала. В книжке по женской психологии.

— Приятно слышать!

Руслан подвинулся ко мне ближе. Врать самой себе я не могла. К тому же считала это глупым. Я отдавала себе отчет в том, что он мне нравился. И его присутствие, запах волновали. Я чувствовала себя как в старом анекдоте: когда на женщину нападает насильник, лучшее, что она может сделать, — расслабиться и получить удовольствие. Я цинично подумала: мне представляется удобный случай последовать этому совету.

Руслан взял меня за руку. Он медленно гладил мои пальцы, и эта ласка ноющим блаженством отдавала в теле. Я не решалась посмотреть на Руслана, но, когда подняла глаза, меня, как магнитом, потянуло прикоснуться к его губам, сильным рукам, черным блестящим волосам. Меня тянуло раствориться в нем. До конца. До того момента, когда я перестану чувствовать свое тело. Ничего подобного раньше я не испытывала, но сейчас мне вдруг показалось, что, возможно, я познаю те эмоции и наслаждения, о которых только читала… Под гипнотически-пристальным взглядом Руслана я медленно откинулась на спинку дивана, не в силах больше сопротивляться тому томлению, которое охватило меня. Я ощущала себя покорной чужой воле. Мне хотелось отдаться мужской силе, ощутить ее каждой клеточкой своего тела. Руслан провел рукой по моей груди и скользнул ниже. Одежда мгновенно слетала с меня, и спустя минуту я ощутила приятную тяжесть его тела.

Ласки Руслана были словно лед и пламя. Мягкие, нежные, расслабляющие сменялись яростными и неистовыми. Глубокое наслаждение охватило меня. И из моей груди раздался тихий стон: не то от удивления, не то от благодарности.

Когда все закончилось, я приподнялась на локте и посмотрела на Руслана. Его глаза были прикрыты, но дыхание было прерывистым, шумным. Он быстро открыл глаза и посмотрел на меня.

— Тебе понравилось? Я тихо рассмеялась:

— Да.

— Мне тоже. — Он запустил руку в мои волосы и стал перебирать их.

Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу. Я взяла Руслана за руку.

— Какие красивые пальцы!

— Я хотел стать пианистом, но не получилось. — И он рассмеялся, обнажив красивые ровные зубы.

— Научиться никогда не поздно. Как ты думаешь?

— Точно так же.

— Я представляю, как ты сидишь за фортепиано в черном фраке и играешь при свечах «Лунную сонату» Бетховена. Вечером.

— А что? Площадь позволяет. — Он обвел рукой комнату. — Куплю инструмент и буду играть Бетховена.

Я хотела спросить: позовет ли он меня послушать музыку, но промолчала. Мы слишком мало знали друг друга, чтобы я могла задавать такие вопросы. Я вздохнула.

— О чем вздыхаешь?

— Ни о чем.

— Жизнь прекрасна и удивительна. Иногда бывают такие моменты и минуты, которые оправдывают ее в целом.

— Я пойду? — полувопросительно-полуутвердительно сказала я.

— Зачем? Оставайся до утра.

Ночь была поистине волшебной. Я подумала, что, если даже наутро мы расстанемся навсегда, жалеть я ни о чем не стану. Буду копить впечатления на старость. Кто знает: будет ли в дальнейшем моя жизнь щедра на подобные встречи?

Утром Руслан заварил свой фирменный кофе.

— Твой кофе — чудо!

— Я вообще хорошо готовлю.

— Странно! Я думала, что восточные мужчины не готовят.

— Почему? Это — ошибочное мнение.

— Теперь — знаю.

— В следующий раз я угощу тебя пловом.

Тут раздалось мяуканье, и к моим ногам подкатил черно-белый комочек.

— Рикки! — воскликнула я и, взяв на руки котенка, принялась его тормошить. — Рикки, где же ты был раньше?

— Он спал в коридоре. Такой соня. Только и делает, что спит целыми днями.

— Может быть, он отходит от стресса?

— Какого стресса?

— Убитой хозяйки, — серьезно сказала я и опустила Рикки на пол. И воспоминания того вечера встали перед моими глазами. Я сидела, уставившись в одну точку.

Руслан прищелкнул пальцами.

— О чем задумалась?

— О том, что я видела тогда, — тихо сказала я. — Об Анжеле.

Руслан сел ко мне.

— Аврора! Я хочу, чтобы ты поняла: я — твой союзник. Мне кажется, ты видишь во мне врага. Но это не так. Мы с тобой оба заинтересованы в том, чтобы найти убийцу Анжелы. Ты — чтобы спасти сестру.

— А ты? — спросила я, глядя на него в упор. Во взгляде Руслана что-то мелькнуло: не то раздражение, не то настороженность.

— А у меня свои счеты. Мы с Анжелой были… друзьями. Ну ты понимаешь: когда твою девушку убивают, у тебя возникает естественное желание покарать убийцу.

— Даже если отношения уже расстроились, — бросила я наугад, вспомнив слова Ники.

— Да. Даже если они и расстроились. Я не собираюсь тебя ни в чем убеждать. Да, у нас с Анжелой все было далеко не безоблачно, но я не могу смириться с тем, что ее хладнокровно убили и убийца гуляет на свободе.

Я сделала вид, что поверила ему.

— Но что я могу сделать?

— Сказать правду!

— Я уже все сказала. Клянусь. — И для большей убедительности я приложила руку к сердцу.» — Зачем мне что-то от тебя скрывать, ведь у нас одна цель?

— Да. — Руслан соскочил с дивана и заходил по комнате. — Одна цель… Попробуй еще раз поговорить с Никой.

— Хорошо. — Я почувствовала, как впечатления прошедшей ночи постепенно рассеиваются. И поняла, что пора уходить.

Я пойду. Мне пора. — Я поднялась с дивана. — Спасибо за гостеприимство. — Здесь я встретилась с насмешливым взглядом Руслана. — И за все… остальное.

— Всегда рад доставить удовольствие красивым девушкам.

Рикки отчаянно мяукал, и я снова взяла его на руки. Крохотные блестящие бусинки смотрели на меня. Котенок зевнул. Я почувствовала, как что-то защипало в носу, и я зарылась лицом в котенка, чтобы скрыть свое смятение, тоску и отчаяние.

Праздники жизни кончаются быстро. Они пролетают с космической скоростью, оставляя чувство опустошенности и мимолетности. Были они или не были? Руслан, его объятия, жгучие ласки — все было уже нереальным и далеким. Когда я открывала дверь своей квартиры, я задавала себе один-единственный вопрос: как я теперь буду относиться к Нике? Какими глазами посмотрю на нее?

Ника была дома. Молчаливая, тихая. Каштановые волосы прилипли ко лбу.

Был выходной, мне не надо было ехать на работу.

— Привет! — сказала Ника каким-то потухшим голосом.

— Привет! — Мое сердце сжалось. — Что-то случилось?

— Случилось. — Ника подняла на меня глаза. В них были растерянность и страх. — Меня вызывают в милицию.

— Зачем?

— Для допроса. Охранница вспомнила, что видела, как я приходила к Анжеле.

— Да… дела…

— Только подумать, Аврора, я, наверное, в последний раз сижу в нашей комнате…

— Что за глупости?

— Это не глупости. Это — правда.

— Ты все преувеличиваешь. Ты — всего лишь подозреваемая.

— Номер один.

— Ну и что! Ты же не виновата!

— Ты не знаешь, как у нас все делается! На меня повесят это убийство. И закроют дело. Кто захочет возиться с расследованием? Зачем? Такой, как Руслан, откупится деньгами. А я… кому нужна я?

При упоминании о Руслане мне стало нехорошо, получается, я предала Нику. Пусть и невольно.

— Так что, Аврора, не поминай лихом. Прости за все. — И Ника заплакала отчаянными бессильными слезами.

Но тут я уже всерьез возмутилась. Сестра она мне или не сестра, она — Ника, с которой я выросла. А это просто так из жизни не вычеркнешь. И вообще в этой истории слишком много белых пятен. Я должна сделать все, что могу. И даже больше. Мне необходимо спасти Нику. Она — единственный в моей жизни человек, ради которого я пойду до конца.

Я подошла к Нике и поцеловала ее. В лоб.

— Не волнуйся, я тебе помогу.

— Правда? — Ника схватила меня за руку, как маленькая девочка, которая цепляется за мать, когда ей страшно.

— Я тебе обещаю. — сказала я. — Ты не будешь сидеть в тюрьме. Пока я жива, этого никогда не случится.

Губарев подумал, что Аврора Сеульская здорово помогла ему, сама того не ведая. Рассказав о собственном расследовании, она подсказала ему, кто та девушка, приходившая к Анжеле Викентьевой, похожая на нее. Сестра Авроры. Именно о ней упоминала охранница Маркелова. Но теперь ему не надо теряться в догадках, где искать эту девушку. Виктория Сеульская живет там же, где и Аврора.

Губареву не довелось быть знакомым с Анжелой Викентьевой, но почему-то при взгляде на Викторию Сеульскую ему подумалось, что они — ягоды с одного поля. Заносчивые манеры, надменность, взгляд свысока, в котором сквозило: «А плевать я хотела на вас на всех». Но Виктория нервничала. И это было заметно. За напускным высокомерием скрывались растерянность и страх. Она поминутно закусывала губы и откидывала со лба прядь волос. Как будто бы она ей мешала.

— Сеульская Виктория Михайловна, вы были знакомы с Викентьевой Анжелой?

— Да.

— Как давно вы познакомились?

— Примерно полтора месяца назад.

— Где и при каких обстоятельствах? Пауза…

— Вы не поняли вопроса?

— Поняла… Я работала на Анжелу.

— В каком качестве?

— Я была ее двойником.

— Она сама предложила эту работу?

— Нет. Я вышла на нее и…

— Почему у вас возникла эта мысль? Как вы вышли на Анжелу?

— Я просматривала один женский журнал и увидела, что Викентьева похожа на меня.

Губарев вспомнил рассказ Авроры. Она говорила то же самое.

— И что?

— Я решила, что могу заработать на этом.

— Ваша сестра знала, что вы работаете на Анжелу?

— Нет. Я делала это тайком.

— Как вы вышли на Викентьеву?

— Через электронную почту. Координаты были опубликованы в журнале. Я написала ей, что похожа на нее. Ее заинтересовала моя информация. Мы встретились, и… я стала подменять ее.

— В какое время? Как это происходило?

— Анжела звонила, я приезжала к ней. Переодевалась. Потом ехала в те места, куда она меня отправляла.

— Вы приезжали к ней в дом по Большому Харитоньевскому переулку. Дом двенадцать, квартира девять?

— Да.

— Где вы ее подменяли?

— На дискотеках, в театрах. На вернисажах.

— А где она была в это время на самом деле?

— Не знаю.

— У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

— Нет. Она мне ничего не рассказывала.

— Вы знали, что Анжела принимала наркотики?

— Да.

— Вы видели, как она употребляет их?

— Я видела ее несколько раз после «дозы».

— Вы встречались с Русланом Мансуровым?

— Нет.

— Вы знали, что он был бойфрендом Анжелы?

— Да.

— Она говорила вам об этом?

— Да.

— Что-нибудь еще Викентьева говорила о Мансурове?

Какую-то долю секунды Сеульская колебалась.

— Нет.

Обманывает, решил Губарев. Что-то она знает о Мансурове, но молчит. Боится?

— Когда вы в последний раз видели Викентьеву?

— В день убийства.

— Вы с ней разговаривали? Сеульская закусила губы.

— Нет.

— Почему?

— Она… — губы у девушки задрожали, — была мертва.

Губарев едва удержался, чтобы не присвистнуть.

— В котором часу это было?

— Я… не помню.

— Примерно.

— Ну… наверное, около десяти или в начале одиннадцатого.

— Вечера?

— Да… вечера…

— Вы с ней договаривались встретиться? Опять легкое замешательство.

— Д-да.

— Вы пришли и… Кстати, как вы вошли? Дверь была закрыта?

— Нет, открыта.

— Рассказывайте дальше!

— Я увидела труп. Молчание.

— Что потом?

— Потом я… ушла.

— А почему вы не позвонили в милицию? Сеульская посмотрела на Губарева странным взглядом.

— Я ничего не соображала, — выдавила она. — Мне было плохо.

Играет или нет, гадал майор. Много их тут, сидя в моем кабинете, пытались выглядеть кроткими и невинными. А на самом деле часто все оказывалось далеко не так. И каждый раз я должен быть психологом, следователем, ясновидцем, чтобы понять: где подозреваемые говорят правду, а где врут, не моргнув глазом. Вот и сейчас, что я могу сказать об этой девице? Все ли она говорит мне? Судя по запинкам, нет. А каковы причины этого? Вот сиди тут и гадай на кофейной гуще в надежде отыскать истину.

— Когда вы понадобитесь, я вызову вас еще. И распишитесь здесь. Это подписка о невыезде.

Сеульская поставила подпись, закусив нижнюю губу. Губарев обратил внимание, что губа у нее вспухла и была ярко-красной.

— Итак, что мы имеем в сухом остатке? — рассуждал Губарев, сидя в кабинете. Витька сидел напротив.

— Почему в сухом? Может, в мокром?

— Не остри, — одернул своего напарника Губарев. — Сияешь, как елка. Что случилось?

— Софья пригласила меня сегодня в гости.

— А…

— Вот я и…

— Ясно. Счастливого времяпровождения. Но давай ближе к делу. Ноутбук Анжелы Викентьевой пока запечатан. В смысле информации. Я попробовал повозиться с ним. И понял, что бесполезно. Отдал специалистам. Пусть они работают.

Отпечатков на ноже, которым убили Викентьеву, никаких. Звонили из экспертизы. Кстати, тебе не кажется, что это убийство — в кавказском стиле? Там любят, чуть что, и за нож хвататься. Звонили мы с тобой по номерам телефонов, записанным в мобильнике, — информация почти нулевая. Знакомые говорили, что давно не общались с Анжелой. Вызвали некоторых на допрос, говорили то же самое. Ничего существенного, за что можно было бы зацепиться.

А вот беседа с Сеульской любопытна. Она призналась, что работала двойником Анжелы, подменяла ее там, где это было нужно. Она что-то не договаривает. Когда я спросил ее о Мансурове, она сразу замкнулась. Не хочет выдавать? Или здесь что-то еще. Ох, не нравится он мне. Скользкий тип. Так просто к нему не подъедешь и не расколешь. Вывернется — Если он и осуществил убийство Анжелы Викентьевой, то заранее все тщательно продумал. Рассчитал.

Можно подойти к расследованию и с другого конца. Надо узнать, что произошло в роддоме номер тридцать два на Третьей Красногвардейской двадцать лет назад. Сдается мне — в этом ключ к разгадке этого дела.

— Почему вы так думаете?

— Интуиция, Вить. За годы работы вырабатывается интуиция, которая, как рыбка-лоцман, указывает верный путь.

— А убийство Ольги Буруновой?

— Здесь один клубочек завязан. Потянешь за ниточку — и все распутается. Одним махом.

— Семерых побивахом…

— Настроение у тебя сегодня явно не рабочее.

— Что делать?

— Да… вопрос хороший. Зазвонил телефон.

— Да? — спросил Губарев. Это была Дашка. Она плакала.

— Что произошло? Говори толком. Не реви, а то я ничего понять не могу. Кто не пускает? И правильно делает. Хорошо. Я сегодня приеду, и обо всем поговорим. Да, ждите.

— Семейные неприятности? — спросил Витька, когда Губарев повесил трубку.

— Семейные разборки. Дашка хочет поехать на дачу с компанией. С ночевкой. А мать против.

— А вы?

Губарев почесал в затылке.

— Я тоже против. Ни к чему это. Но надо поехать и все это втолковать Дашке на месте. А то Наташка запретила, Дашка вспыхнула, и возник небольшой пожарчик. Который тушить мне. А то взовьется пламя. Сколько времени? Так, рабочий день окончен. Все равно — результативность ноль. Ты — человек для работы бесполезный. У тебя на уме одна личная жизнь, а мне необходимо с дочерью разобраться. Завтра с утра со свежими силами мы и приступим к нашим делам.

Глава 12

Дверь Губареву открыла Дашка. Опухшая, зареванная.

— Очень хорошо, что ты приехал. А то меня здесь за человека не считают. Обращаются со мной так, как будто бы мне пять лет. А я уже взрослая.

— Не совсем, — поправил Губарев дочь.

— И ты туда же, — рассердилась Дашка. — Таких помощников мне не надо. Уезжай тогда обратно!

— Раз я приехал, то обратно уже никуда не поеду. Это во-первых. А во-вторых, ты меня сама вызвала сюда. Разве не так?

— Я просила тебя о поддержке. А поддакивать ей не надо.

— Кому это «ей»? — Губарев стоял в коридоре. — Может, я сначала пройду, а потом и поговорим. Где мои тапки?

— Как всегда. В углу.

— Вот, полюбуйся своей дочерью. — В коридоре появилась Наташка. Она была в новом халате нежно-персикового цвета, который очень шел к ее светло-русым волосам до плеч. — Грубит, хамит. Никакого сладу с ней нет. Твоя дочь, ты и разбирайся.

— Я и приехал для этого. Давай хотя бы поздороваемся для начала.

— Ну здравствуй, здравствуй, давненько мы тебя, папочка, не видели. Где же ты пропадал? — пропела жена.

— Я не пропадал, а работал. Сама знаешь, работа такая.

Другие и работают, и деньги приличные зарабатывают, и о детях не забывают, — ядовитым тоном сказала Наташка, делая упор на слово «приличные».

— Таких не знаю. Если знаешь, познакомь хотя бы с одним. Те, кто бабки бешеные зашибают, по вечерам с девочками в саунах развлекаются, а не сидят в кругу семьи. А потом ты — женщина у нас свободная, по вечерам гуляешь непонятно где, тебе и карты в руки — ищи себе миллионера.

— Найду, не беспокойся.

— Найди, найди.

— Я, кажется, позвала тебя не для того, чтобы ты каких-то миллионеров обсуждал, — встряла Дашка в словесную перепалку родителей.

— Я не обсуждаю, я просто» говорю твоей матери, что может хватать миллионеров и миллиардеров пачками. Я ей здесь не помеха.

Наступило молчание. Губарев понял: надо давать «отбой», иначе вместо того, чтобы потушить конфликт между дочерью и матерью, он поссорится с Наташкой. Она уже и так взвинчена до предела и цепляется к каждому слову.

— Меня в этом доме накормят?

Жена вспыхнула и хотела ляпнуть что-то колкое, но раздумала.

— Конечно, накормят. Когда ты уходил от нас голодный? Солянку будешь?

— М-м, — закатил глаза Губарев и изобразил на своем лице неземной восторг. — Обожаю солянку!

— У тебя, пап, вид сейчас, как у кота, который ест сметану.

— Да… от кота он недалеко ушел.

Наташка, видимо, передумала вывешивать белый флаг примирения. Боевой задор в ней еще не иссяк. Была бы теща, мелькнуло в голове Губарева, вечерок стал бы совсем горяченьким.

— Антонина Васильевна в деревне?

— Да. Мама там.

— Ей мой пламенный привет.

— Кстати, она ждет не приветов, а тебя. Там надо кое-что починить.

— Как-нибудь, — уклончиво сказал майор. Несмотря на то, что он не жил в семье, все равно приходилось помогать теще. Иначе домик в Смоленской губернии давно бы рухнул. То перекашивались двери, то надо было чинить крышу, то плохо открывались ставни. Деревенский дом, понятное дело, требовал мужских рук. В благодарность за помощь Антонина Васильевна расплачивалась с зятем банками соленых огурцов, которые Губарев очень любил…

— Не как-нибудь, а как можно скорее. В ближайшее время, — строго сказала жена.

— Есть! — отчеканил Губарев и приложил руку к виску, отдавая честь.

— Мне солянку ставить подогревать? — спросила Дашка, шмыгая носом.

— Не прикидывайся бедной овечкой, — сказала Наталья. — Я тебя все равно никуда не отпущу.

— Подожди, Наташ, — поднял вверх руку Губарев. — Поедим, попьем чай. А потом во всем разберемся. Не торопись.

Жена пожала плечами и пошла в большую комнату.

— Будешь есть в гостиной, — скомандовала дочь. — Я сейчас еду принесу.

— На подносе?

— На подносе.

Губарев старался хоть немного разрядить накаленную атмосферу.

Солянка действительно была восхитительной. Когда они поженились, Наташа почти не умела готовить, и своим друзьям и знакомым Губарев обычно говорил: «А моя жена очень хорошо заваривает чай». Он хотел искренне похвалить жену, но вскоре сообразил, что фраза звучит несколько странновато. Получалось, что, кроме чая, жена больше ни на что не способна. С годами Наташка освоилась на кухне, ей нравилось что-то изобретать, придумывать из привычных блюд.

Опыт — это ерунда, подумал Губарев, дело наживное. Не умеешь сегодня, научишься завтра. Гораздо хуже, что незаметно проходит молодость, пролетают годы. Так, не успеешь оглянуться, и старость подкрадется. Какие у Наташи были красивые волосы: блестящие, густые. А сейчас… Редеют на глазах, и цвет стал непонятно каким. Не то светлым, не то мышиной масти.

Солянка была съедена в молчании. Потом они пили чай. В последний момент Губарев купил малиновый кекс, его разрезали на кусочки и положили на большое белое блюдо с оранжевым ободком по краю.

— Ну что, девочки, — весело сказал Губарев. — И жизнь хороша, и жить хорошо.

— Кому как, — пробурчала Дашка. — Если бы меня отпустили на дачу…

— Не надейся, — вставила жена. — Выкини это из головы.

— Как я могу выкинуть? Все поедут, а я останусь.

— Даш, — сказал Губарев, усаживаясь на диван. — Иди ко мне.

— Не пойду.

— Почему?

— Не хочу.

— Я, как старший, приказываю тебе: иди сюда. Нехотя Даша села рядом с отцом.

— Ну что хорошего в этой поездке? Просто тебе хочется быть как все?

— Хочется.

— Но непонятно, чем все это кончится…

— Почему непонятно? Там будут одни знакомые. Я же не отправляюсь в логово к людоеду?

— А кто знает?! Знаешь, как в жизни бывает?

Сколько уголовных дел вырастает из обыкновенной бытовухи. Кто-то куда-то поехал. К знакомым симпатичным людям. А потом… изнасилования, пытки, трупы. Вино ударило в голову, и человек перестал себя контролировать. Это случается сплошь и рядом. Гораздо чаще, чем ты думаешь. Зачем тебе рисковать? Ты уже не маленькая и должна своей головой думать, а не чужой.

— Я и думаю.

— У меня есть идея — в ближайший выходной поехать к бабушке в деревню.

Неожиданно Дашка разревелась.

— Вечно ты надо мной издеваешься.

— Почему? Поедем всей семьей. По грибы сходим.

— А что? Идея неплохая, — поддержала Губарева Наташа.

— Большинство — за. Так что — сдавайся.

— И не подумаю.

— А у тебя выхода другого нет. — И с этими словами Губарев опрокинул дочь на диван. — Сдавайся, сдавайся.

— Пусти, пап. — Дашка изловчилась и запульнула в него диванной подушкой. — Вот тебе.

— Империя наносит ответный удар, — сказал майор и послал подушку в ответ.

— Осторожно, — предупредила жена. — А то посуду разобьете.

Предостережение было несколько запоздалым, потому что маленькая коричневая подушка описала в воздухе круг и шмякнулась посередине стола, подтолкнув синюю кобальтовую чашку. Чашка упала на пол.

— Разбилась? — спросил Губарев.

— Естественно! Я же вас предупреждала. Это из маминого сервиза. Она страшно расстроится.

— Не надо говорить ей об этом, — предложил майор.

— Она все равно заметит.

— А если купить точно такую же? Это же не какой-нибудь антиквариат.

— Возьми и найди.

Как ни странно, разбитая чашка разрядила атмосферу. Дашка перестала капризничать, а Наташа пришла в хорошее расположение духа.

— Итак, договорились. В следующий выходной едем в Смоленскую губернию. За грибами и ягодами.

— Ягоды уж отошли, — заметила жена.

— Тогда за грибами. Грибы еще остались?

— Наверное. Ждут тебя. Специально.

— Правильно делают!

— Только ты, пап, не обмани. Дал слово — держи. А то потом позвонишь и скажешь» — работа, работа.

— Не скажу. Заметано.

— Ладно, поверим. Поверим ему, мам?

— Придется.

Губарев подумал, что ради семейного спокойствия ему придется пожертвовать двумя выходными и вкалывать без продыху. Но что делать, выхода нет. Уговор есть уговор.

Ника влетела домой и с размаху кинулась ко мне. В объятия.

— Аврора! Все кончено.

— Что именно? Рассказывай по порядку! Дрожа она прильнула ко мне.

— Я пришла в кабинет… — начала она.

— Тише! — приложила я палец к губам. — Все дома.

— Тогда, может быть, выйдем на улицу?

— Да, это будет лучше. Вдруг кто-то из предков подслушает. Представляешь, какой скандал будет?

— Точно. Отец и так на меня в последнее время рычит.

— А со мной, напротив, разговаривает вежливо и чинно. Все в башке у него перепуталось.

— Да плевать мне на него.

— Пошли. Не будем терять времени. В коридоре нас окликнула мать.

— Далеко собрались?

— Очень, — огрызается Ника. Нервы у нее ходят ходуном.

— Мы скоро придем, — примиряюще говорю я. — Погода хорошая. Пройдемся немного. Прогуляемся.

Мои слова имеют эффект разорвавшейся бомбы. Из большой комнаты выползает отец и смотрит на нас своими глазами-окулярами. Мы съеживаемся под его взглядом, как нашкодившие школьницы.

— Вы помирились? — скрипит отец.

— А мы и не ссорились! Правда, Аврора? — И Ника неожиданно смеется. Вслед за ней смеюсь и я. Мне становится удивительно легко и свободно.

— Конечно. Мы же сестры! — И тут я вспоминаю, что это — неправда. И во рту набухает горечь.

— Аврора, ты чего? — затормошила меня Ника, увидев мое внезапно исказившееся лицо — Тебе плохо?

— Н-нет. Просто что-то кольнуло в живот.

— Съела чего-то не то. Я тоже вчера купила пирожок в метро, — звенит голос Ники. — А он оказался несвежим…

Я гляжу на Нику и чувствую, что не могу относиться к ней как к чужой. Ну не могу — и все.

Мы выходим на улицу. Ника пересказывает мне разговор с Губаревым, вдруг она останавливается и смеется.

— Ты чего?

Да так. Знаешь, там мне было так плохо, я думала, что еще немного — и упаду в обморок. А сейчас я смотрю на тебя, и мне как-то на все абсолютна наплевать. Что будет, то будет. Не могу же я ходить и думать каждую минуту о тюрьме. — Ника морщит нос. — Ой, ой, как хорошо пахнет. Зеленью. Листиками и травкой. Ой-ой. «Тополиный пух, жара, июнь», — поет Ника.

— Июнь уже давно прошел, — резонно замечаю я.

— Все равно, так хорошо! Как давно я не гуляла просто так.

— Какая листва, Ника! Надо думать: как выбраться из этого капкана. Тщательно продумать все ходы и выходы. Что милиция может использовать против тебя, какие улики…

— Плевать! — отрезала Ника. — Плевать и начхать!

— Нельзя же быть такой легкомысленной.

В другое время Ника сказала бы что-то вроде: «Аврора, не ерунди!» или «Отстань со своими советами». А здесь она молчит и смотрит на меня.

— А чего нам возвращаться домой? Пошли посидим в каком-нибудь кафе. Деньги есть. Или замахнемся на ресторан.

— Те самые пять тысяч долларов? Ника молчит, а потом кивает головой:

— Те самые.

— Ты представляешь, какая это против тебя серьезная улика! Это же идеальный мотив для убийства. Долг, который ты не хочешь возвращать.

— Идеальный мотив для идеального убийства, — дурачится Ника.

Да, мою сестренку ничем не прошибешь. Если уж она решила ничего не воспринимать всерьез, свернуть ее на путь истинный очень трудно.

Я слабо сопротивляюсь.

— Какой ресторан? Тебя обвиняют в убийстве, а ты веселишься…

— Пир во время чумы, — снова смеется Ника.

Ее легкомысленное веселье постепенно заражает и меня. И в самом деле, живем один раз. Чего печалиться о туманном завтра? К чему? Да и можем ли мы предвидеть: что нас ждет впереди? Значит, надо жить сегодняшним днем. И на полную катушку.

— Идет! — Я смотрю сначала на Нику, потом — на себя. Мы обе в джинсах и трикотажных кофточках с короткими рукавами. Она — в голубой, я — в салатовой. — Только наряд у нас не совсем подходящий для ресторана.

— Не комплексуй, Аврора! Мы — девочки что надо. Тип-топ.

— Что надо, — соглашаюсь я. — Тип-топ.

В ресторане мы с жадностью накинулись на еду. Почему-то на нас напал настоящий жор. Обычно я отличаюсь умеренным аппетитом, Ника — тоже не Робин-Бобин. А тут… Мы ели так, словно неделю голодали.

— Это от нервов! — пробормотала я с набитым ртом.

— Ага, — откликнулась Ника. Она ела вторую порцию рыбы в тесте с соусом по-итальянски. — Мы еще забыли заказать десерт.

— Ой, в меня уже не войдет.

— Войдет! — уверенно сказала Ника. — Тут, наверное, такая вкуснятина. Грех не попробовать.

Ника взяла меню, напечатанное удлиненным готическим шрифтом на бумаге цвета кофе со сливками.

— Так, слушай меня внимательно. Домашнее мороженое трех видов: с клубникой, вишней, апельсином. Взбитые сливки с фруктами, малиновое парфе, яблочный торт со сливочным соусом… Выбирай!

— Даже не знаю, что выбрать. Дай меню. Я просмотрю сама.

Я беру меню и листаю его.

— А язык в вишневом соусе или жареный фазан с вареньем из клубники… Слабо?

Ника заливается смехом.

— Надо же. Фазан с вареньем! Никогда не думала, что так бывает. Надо обязательно попробовать это в следующий раз. Придем сюда еще, Аврора?

— Придем! Обязательно придем! — Я верю в это так же твердо и непогрешимо, как в то, что Земля вертится вокруг Солнца. И что сегодня на дворе стоит лето.

— Отлично! Это мне нравится. Давай еще закажем бутылку вина. А то сидим и не пьем. Непорядок! Это надо исправить.

— Может, обойдемся и так? — Я боюсь, что Ника потеряет чувство меры. Когда она в азарте, ее очень трудно остановить.

— Не глупи, Аврора! Чего сидеть и скучать, посмотри, вокруг одни постные рожи. — Народу в зале, выдержанном в сине-белых тонах, действительно немного. Мы сидим в ресторане европейской кухни с чарующим названием: «Дары Средиземноморья». Напротив нас молодая пара сосредоточенно жует, уткнувшись в свои тарелки. У нее плоское, как сковородка, лицо и худые ключицы, выпирающие из бледно-желтого платья. У него — физиономия, словно повернутая набок. Асимметричное лицо и чуть миндалевидные глаза. Рожи действительно постные. Постные и скучные.

— Она, как камбала, — плоская, — громко шепчет мне Ника. — А он — вытянутый, как морской конек.

— Точно.

Посредине зала расположен огромный аквариум, в котором переливаются всеми цветами радуги диковинные рыбы. А мерное колыхание темно-зеленых водорослей напоминает качание летней травы под порывами ветра.

— А помнишь, — Ника отодвигает тарелку с недоеденной рыбой и опирается локтями о стол, — как мы на даче плавали в реке, а ноги у нас запутывались в водорослях. Так было страшно, я еще кричала, что меня тащит водяной.

— Это я тебя пугала. А ты верила. Я говорила, что в реке сидит старый страшный водяной и опутывает своей бородой ноги маленьким непослушным девочкам. Я боялась, что ты слишком далеко заплывешь. Ты меня не слушалась и сразу плыла на середину речки. А я тебе кричала: «Ника, вернись назад, а то тебя водяной утащит!»

— Ника, вернись назад! А то тебя водяной утащит! — громко повторяет за мной Ника.

Сидящая напротив нас пара отрывается от своих тарелок и смотрит на нас. Во все глаза. Равнодушно. Изучающе.

— Привет! — машет им рукой Ника. — Давайте познакомимся! Меня зовут Ника! Идите к нам.

— Ты сошла с ума, — хватаю я ее за руку. — Остановись!

— Да брось! Поболтаем с людьми.

К моему удивлению, пара садится к нам. Ника заказывает две бутылки красного вина. Мужчина чопорно представляется коммерсантом из Нового Уренгоя. А дама после некоторой запинки — его женой. Мы с Никой многозначительно переглядываемся.

— Алексей Николаевич.

— Ольга Игоревна.

— Я — Ника. А это моя сестра — Аврора.

— Аврора! Красивое имя. Богиня утренней зари.

Я невольно морщусь. На мое имя всегда обращают внимание. Оно такая же экзотика для наших широт, как павлин или носорог.

— А Ника — богиня победы.

Про себя я отмечаю, что для бизнесмена он неплохо подкован в вопросах греко-римской мифологии. Что довольно странно.

— Кто ж вас, девочки, назвал такими божественными именами?

Мы с Никой, не сговариваясь, одновременно прыскаем.

— Папенька. Он когда-то был помешан на богах и героях.

— А его часом зовут не Аполлон? — острит Алексей Николаевич.

До Аполлона нашему папаше далеко.

— Нет, — говорю я.

— А жаль! Тогда вас звали бы Аврора Аполлоновна и Виктория Аполлоновна. Замечательное сочетание.

— Простите, а где это Новый Уренгой? На Дальнем Востоке? — задает вопрос Ника.

Мужчина поднимает брови. Кажется, он искренне удивлен, что кто-то не знает, где находится Новый Уренгой.

— Нет. В Сибири. Ненецкий округ знаете?

— Ага, — кивает головой Ника. — Знаю. Даже бывала там.

Я незаметно толкаю ее под столом ногой. Она в ответ — тоже.

— А рядом Ханты-Мансийский округ. Любопытный народ эти ханты-манси.

— Ага! Любопытный!

Не замечая Никиной иронии, Алексей Николаевич начинает вдохновенно рассказывать о своей работе, о ханты и манси, о том, что морозы там иногда зашкаливают за минус пятьдесят, и тогда смерть от обморожения — привычное дело. Мы узнаем кучу полезных сведений о географии края, нефтяных месторождениях, местных обычаях и так далее. От этого винегрета у меня начинает кружиться голова. Ника тоже притомилась. И только камбала внимательно слушала «Сказание о земле сибирской», которое она, наверное, уже знала наизусть.

Заиграла музыка.

— Разрешите пригласить вас на танец, — обратился к Нике новоуренгоец.

— Разрешаю. — Ника встает и откидывает рукой волосы назад. — Люблю танцы-шманцы.

Музыка звучит нестройно, как разлаженное пианино. Но от Ники — глаз не оторвать. Она всегда была удивительно пластична. В детстве ходила в хореографический кружок и мечтала стать балериной. Мечта развеялась, как пепел потухшего костра, но кошачья грация осталась. Я любуюсь Никой.

— Как она красиво танцует! — вырывается у меня.

Камбала кривит рот. Она недовольна тем, что ее муж или не муж танцует не с ней, а с другой девушкой. Досада и раздражение так и написаны на ее лице. Вблизи видно, что она уже немолода. Просто умело наложенный макияж скрывает истинный возраст. Я неожиданно думаю о том, что большинство людей настолько скучны и неинтересны, что их мелкие чувства и страстишки так и выпирают наружу. Им даже не хватает ума и такта скрывать их.

Ника с Алексеем Николаевичем возвращаются к нашему столику.

— Вы отлично танцуете, — рассыпается в комплиментах сибирский коммерсант.

Камбалу перекашивает от злобы. А мне безумно смешно.

Алексей Николаевич наливает вино в бокалы и продолжает потчевать нас рассказом о своей жизни:

— Я никогда не думал, что буду жить и работать в таких условиях. Ведь я коренной москвич. Закончил французскую спецшколу. — Вот откуда у него сведения о богах и богинях, мелькнуло в моей голове — … Но после того, как умер мой брат-близнец…

Внезапно у меня сдавило грудную клетку и стало трудно дышать. Из груди вырвался сдавленный всхлип. Но на это никто не обратил никакого внимания. Ника задумчиво водила пальцем по пустому бокалу. Камбала пожирала взглядом своего спутника. А коммерсант из Нового Уренгоя был слишком поглощен собой и своим рассказом.

Брат-близнец — отдавалось эхом в голове. Брат-близнец. Моя сестра-близнец тоже умерла. Моя сестра… Но кто моя мать? Та, с которой я прожила всю жизнь, или Наталья Родионовна? Кто? И как это узнать? И тут мне в голову пришла одна мысль. Я поняла, что мне надо сделать, чтобы сорвать последний покров с нашей семейной тайны.

— Вы твердо решили попробовать разговорить Викентьева?

Губарев сидел с Витькой в кабинете и пил горячий чай. Как рекомендуют диетологи. В жару — чай. Якобы он утоляет жажду лучше всяких прохладительных напитков. Они и решили испытать полезный совет на себе.

— Я иду на ощупь. Наобум. Как будто бросаю шарик в казино: выпадет — не выпадет. Повезет — не повезет.

— Удачи! Раз вы считаете, что здесь есть какая-то тайна…

— Считаю. Потому и иду к Викентьеву. Вопрос: почему парализовало Наталью Родионовну — не дает мне покоя. Вить, у тебя нет йода? — Майор провел пальцем по подбородку. — Брился утром и нечаянно порезался.

— Откуда? Зайдите в любую аптеку и купите. Он копейки стоит.

Но Губарев только махнул рукой:

— Когда мне ходить?

— Ну как, пить уже не хочется?

— Какое там! Внутри все так и горит! Может, эти специалисты чего-то перепутали. Жажда как была, так и есть. Никуда не делась.

— Письмо протеста надо написать! Чтобы народу своими советами мозги не пудрили.

— У тебя время есть, ты и пиши. А я — человек занятой. Мне письма строчить некогда.

— Намек понял! Я тунеядец и бездельник, который сидит и плюет в потолок. От нечего делать.

— Ладно, Вить, поехал я.

— На работу потом заедете?

— Я позвоню.

На этот раз Викентьев встретил Губарева явно недоброжелательно. Если в первый раз он сдерживал свои чувства и эмоции, то сейчас в его голосе звучало ничем не прикрытое раздражение.

— В принципе я сказал вам все, что знал насчет Анжелы. Добавить к сказанному мне нечего.

— Я хотел поговорить с вами не об Анжеле… — начал Губарев.

Он пришел один, без Вити, потому что этот разговор лучше вести тет-а-тет. Ему нужно было, чтобы Викентьев раскрылся. Но захочет ли он это сделать? Он может замкнуться, и тогда важное звено в расследовании будет упущено.

Викентьев поднял вверх брови.

— Я слушаю вас.

— Я хотел поговорить с вами о покойной жене. Президент «Алрота» раздраженно мотнул головой.

— Вы думаете, мне легко говорить об этом? Сначала дочь, потом жена…

— Но это необходимо.

Викентьев хотел сказать что-то резкое, но сдержался.

— Да… — И он стал легонько барабанить пальцами по столу.

Дело в том, что у меня сложилось мнение, что болезнь вашей жены была чем-то спровоцирована. К такому выводу я пришел во время беседы с Натальей Родионовной. Я понимаю, что вам нелегко говорить об этом, но данный факт может привести к раскрытию преступления, укажет на то, кто убийца вашей дочери. — Викентьев его внимательно слушал. — Ваша семейная тайна нигде не будет фигурировать. Все останется между нами. Мне просто необходимо знать эту информацию и использовать ее в интересах следствия.

Было видно, что Викентьев колеблется. Он словно решал про себя сложную задачу: говорить или не говорить. Наконец он кивнул головой:

— Хорошо. Но предупреждаю вас: все сказанное не должно выйти за пределы этого кабинета. Это достаточно неприятная история. Тем более учитывая, что те, кого она касается, уже мертвы… Не хотелось бы безосновательно ворошить прошлое. Но раз это нужно для следствия, для того чтобы найти убийцу моей дочери… — Вячеслав Александрович замолчал. Потом встал и направился к стеллажу, стоявшему у стены. Толстые черные папки, книги по экономике и бизнесу. Он раскрыл дверцу бокового шкафчика и достал оттуда бутылку коньяка и хрустальную рюмку.

— Извините, но я… мне будет трудно говорить об этом. Вам налить? — кивнул он на бутылку коньяка.

— Спасибо. Если немножко…

Губарев понимал, что он должен был отказаться. Он находится при исполнении служебных обязанностей, ему не положено. Но майор вспомнил совет своей старой знакомой, психолога Марины Никандровны. Она как-то учила его располагать к себе людей. Ему нужно было это умение, психологические трюки, навыки, чтобы вытягивать из своих собеседников максимум полезной информации. Нужной для дела. Так вот, Марина Никандровна говорила, что лучший способ расположить к себе человека — настроиться на одну волну с ним, вжиться в него, стать двойником. Для этого необходимо копировать жесты, манеры, линию поведения. Совместным «питием» с Викентьевым Губарев как бы подключался к его энерго-информационному полю, становился «своим». Впрочем, научные термины Марины Никандровны вылетели из головы майора. Он помнил только суть этого метода: копируй своего визави, как обезьяна. И все получится.

Вкус коньяка был потрясающим. С легкой ореховой горчинкой.

Викентьев выпил рюмку залпом и налил себе вторую.

— Наташу… Наталью Родионовну, — поправился он, — парализовало из-за одного письма. — Внезапно он закашлялся. — Простите. Это письмо она получила по почте. — Вячеслав Александрович замолчал. — Господи, кто только его прислал! Убил бы того человека собственными руками. Из-за него вся наша жизнь пошла кувырком. Внешне все было нормально: я приходил на работу, руководил людьми, а в душе… в душе у меня была пустота и чернота. Так же, как и у Наташи… Из-за этого она и слегла.

— А что было в том письме?

— А то. — Викентьев резко перегнулся к нему через стол. — Там было написано, что Анжела — не родная наша дочь. Что двадцать лет назад в роддоме подменили младенцев. И нам подкинули Анжелу. Чужого ребенка.

Сердце майора екнуло: вот оно! Та самая правда, ради которой он и приехал сюда. Чутье не подвело его и на этот раз!

— Но почему вы поверили письму? Ведь это могла быть и клевета! У вас наверняка много врагов и завистников, как у каждого успешного бизнесмена. Вам могли подкинуть это письмо специально, чтобы выбить вас из колеи, лишить душевного равновесия. Вы не допускаете такого поворота событий?

Викентьев устало махнул рукой.

— Почему-то мы сразу поверили этому. Потому что… Анжела не была похожа ни на кого из нас. Ни на меня, ни на Наташу. Если бы я не был уверен в своей жене, я бы давно подумал самое худшее. Ну вы меня понимаете… Как мужчина. Но я знал Наташу… И по характеру Анжела всегда была нам чужой. Мы решили, что это правда. — Последние слова президент «Алрота» произнес шепотом. — И после этого начался наш кошмар. Я ходил сам не свой, Наташу парализовало.

— Анжела знала об этом письме?

— Нет. Мы скрывали это от нее. А потом я все равно не переставал относиться к ней, как к дочери. Она выросла у меня… Я всегда переживал за нее, болел…

— Когда это случилось?

— Год назад. Да нет, больше.

— А затем в вашем доме появилась Алина Дмитриевна?

Викентьев с удивлением посмотрел на Губарева.

— Да. Но при чем здесь это?

— Это я просто так. — Губарев неожиданно подумал, что, возможно, это звенья одной цепи…. В любом случае Алина появилась вовремя. Даже слишком! А в такие совпадения Губарев верил плохо. По опыту своей работы он знал, что самые удивительные совпадения — творения человеческих рук. Или ума. Просто так, ниоткуда, на пустом месте они не возникают. Но это все еще требовало доказательств. Пока это были его вымыслы, гипотезы… — А как к вам перебралась Алина? Кто ее пригласил?

— Позвонила сестра Наташи: спросить, как дела. Та, естественно, рассказала ей о своем несчастье. О том, что ее парализовало. Она и предложила, чтобы приехала Алина. Помочь с уходом. Алина давно хотела переехать в Москву, обосноваться. Сами понимаете: заработков на периферии — никаких. Только в Москве можно найти приличную работу и зарплату. Заодно нужно было организовать надлежащий уход за Наташей. Я не мог этого сделать. Напряженная работа, дела… Так к нам приехала Алина…

Наступила пауза. Губарев подумал, что Алина очень быстро рассталась с мыслями о приличной работе и зарплате. Очевидно, она решила, что зарплату ей вполне может компенсировать «пособие по содержанию» от Викентьева. Зачем гробиться в пыльной конторе, когда рядом мужик с деньгами. Пораскинув мозгами, Алина решила пойти другим путем. И преуспела в этом. Во всяком случае о работе она позабыла. И надолго.

— Теперь вы понимаете, как трудно мне было решиться на это признание. Это была наша семейная драма, стоившая жене жизни. Я не верю, что Наташа перепутала дозировку лекарства. Я уверен, что она добровольно ушла из жизни, поняв, что все рухнуло. — Викентьев обреченно взмахнул рукой. — Когда-то у меня была жена, дочь. А сейчас — никого. И порой я думаю: к чему все это? Жизнь, работа. Ты стараешься изо всех сил, а в один прекрасный момент все летит прахом.

Викентьев замолчал. Она смотрел на свои руки, лежавшие на столе. Потом Вячеслав Александрович поднял голову:

— У вас все? Больше вопросов нет?

— Пока нет.

— Тогда, может быть, мы закончим нашу беседу. Извините, срочные дела…

— Спасибо за откровенность. Вы нам очень помогли.

— До свидания. — Викентьев схватил трубку телефона и стал набирать номер.

Анжелин ноутбук скрывал в себе взрывную информацию. Во-первых, Анжела знала об Алинином прошлом и о фотографии, где были запечатлены Ольга и Алина. Эта фотография находилась в ее компьютере, и Анжела развлекалась тем, что «подрисовывала» Алине то усы на лице, то рога на голове. А дальше Шли ряды цифр: денежные суммы с пометкой «передано Ольге». Получалось, Ольга продала информацию о прошлом Алины ее врагу. Анжеле. Ольга «доила» обеих. Алина платила, боясь разоблачения. Анжела — за тайну ненавистной соперницы. Ведь Алина была настоящей соперницей Анжелы за внимание отца и за его деньги.

А во-вторых… были обнаружены странные письма Анжелы неизвестному адресату. Там она писала о своих сексуальных фантазиях, извращенных желаниях. И все это перемежалось длинными размышлениями о времени, его пустоте и скуке.

Развлекалась девочка, думал Губарев. Делать больше было нечего. Но этот след заводил в тупик. Был ли он связан с ее убийством? Или нет? Или это просто обычная переписка между двумя не совсем психически здоровыми людьми?

Вон сколько пишут об Интернете. Порнографии там хоть отбавляй! Переписка в виртуальной сети позволяет людям быть настолько раскованными, насколько они сами этого хотят. Но была ли Анжела знакома с адресатом? Или общалась с ним инкогнито, заочно? Она подписывалась странным именем: «Твоя Изаида». Правда, в виртуальной реальности все придумывают себе виртуальные имена. И чем заковыристей, тем лучше.

История с роддомом и подменой младенцев зашла в тупик. Из старого персонала уже никого не осталось. Кто умер, кто ушел на пенсию. И никто не мог вспомнить историю двадцатилетней давности и двух женщин, рожавших в одно время. Но кто-то знал эту тайну? И написал письмо Наталье Родионовне. Кто?

Такие вопросы вертелись в голове Губарева. Эта нить расследования была связана с Анжелой. Другая нить вела к убийству Ольги Буруновой. Кто убил Ольгу и почему? Алина, у которой дрогнули нервы? Или Анжела? Но какой мотив мог быть у Анжелы? Губарев терялся в догадках. Он решил «дожать» Алину. Другого выхода у него не было. Алина отпираться не стала.

— Да, Ольга шантажировала меня. Я регулярно платила ей деньги.

— Каким образом это происходило?

— Я переводила ей деньги на банковский счет.

— Какую сумму?

— Пятьсот долларов ежемесячно.

— Это вы помогли ей устроиться на работу к Викентьеву?

— Да, я.

— Как вы встретились? Алина передернула плечами.

— Случайно. В магазине. Недалеко от дома. Я всего лишь месяц назад приехала к Викентьевым. Еще не успела толком оглядеться. Будь проклят этот день. Она меня сразу узнала. Я хотела от нее отделаться, но это было не просто. Напоследок она попросила у меня телефон. Я дала фальшивый. Но… она, оказывается, следила за мной. Видела, как я вошла в дом. И тогда… она потребовала, чтобы я устроила ее на работу. И платила деньги. У нее больная мать… — Слова из Алины вырывались толчками.

— У вас был мотив убить Ольгу… — сказал майор и посмотрел на Алину.

Они беседовали в ее комнате. Как и в прошлый раз, Губарев сидел на белом диване. И чувствовал себя по-дурацки.

По телу Алины пробежала судорога.

— Не убивала я! — истерично выкрикнула она. — Зачем мне это надо было?

— Чтобы прекратить шантаж.

— Понимаю… — Алина как-то разом сникла. — Но я действительно не убивала ее.

— А кто это сделал?

— Второй!

— Какой «второй»? — не понял Губарев.

— Шантажистов было двое.

— Как?

— Так. Ольга умерла, а на другой день мне пришло письмо.

— Покажите его мне!

— Я его уничтожила.

— Что было в том письме?

— Там… — Алина сидела на белой кровати в пеньюаре ярко-алого цвета, напряженно смотрела на Губарева и курила уже вторую сигарету подряд. Красное на белом. — Там было написано, что, если я хочу, чтобы о моем прошлом никто не знал, я должна переводить каждый месяц определенную сумму. Семьсот долларов.

Аппетиты выросли, подумал Губарев. «Первый» шантажист просил пятьсот, второй — »уже на двести долларов больше!

— Вы переводили деньги на ту же сберкнижку?

— Нет. На другой счет. Их было двое. Ольга проболталась кому-то еще. Хотя мне клялась… — Пепел падал на белый ковер, прожигая на нем темно-серые пятна, но Алина не замечала этого.

— Пепел, — показал Губарев рукой на ковер.

— А? — Алина посмотрела на пятна с отсутствующим видом и махнула рукой.

О чем я беспокоюсь, подумал Губарев, для этих людей купить новый ковер, что мне — бутылку пива. Спалят один, приобретут другой. С такими-то деньгами!

— И вы платили?

— А что мне оставалось делать! — В глазах Алины застыл страх. — Но это еще не все…

— Да?

Алина глубоко вздохнула.

— Тот, другой шантажист, был настоящий садист. — Она бросила окурок на журнальный столик и достала из пачки новую сигарету. Чувствовалось, что ей мучительно хотелось избавиться от напряжения, в котором она жила все это время. — Он…

он… — Рука Алины дрожала, и она никак не могла прикурить от зажигалки. — Он писал мне письма, в которых подробно описывал, что меня ждет, когда Вячеслав Александрович все узнает… Я окажусь на улице. И мне одна дорога — на помойку. — Алина бросила незажженную сигарету и закрыла лицо руками.

— Вы сохранили эти письма?

— Нет.

— Как они приходили к вам?

— По почте. До востребования.

— Написаны от руки?

— Нет, на компьютере.

Картинка происходящего была предельно ясна. Эти письма писала Анжела. Ей нравилось упиваться своей властью, издеваться над Алиной, знать, как та дрожит от страха, что тайна ее прошлого в любой момент может всплыть наружу. Анжела была настоящей садисткой. Губарев вспомнил характеристику Анжелы, которую ей дала Светлана Вячеславовна. Она сказала, что Анжела ничего не делала просто так. И всегда действовала, как умелый игрок. Сначала она устранила Ольгу, в этом Губарев не сомневался. Мотив — возрастающие финансовые аппетиты секретарши. Это мотив номер один. А второй — Ольга не давала Анжеле возможности всласть поиздеваться над Алиной. Видимо, у них была договоренность, что до поры до времени эта информация не подлежит разглашению. Смерть Ольги развязывала Анжеле руки. И она не могла не учитывать этот момент. А потом Анжела собиралась убрать Алину. Это было очевидно. Либо физически, либо морально, рассказав все отцу. Навряд ли президент «Алрота» был бы снисходителен к своей любовнице, узнав о ее прошлом проститутки. С устранением Алины путь к отцовским капиталам был бы свободен.

Анжела была непростой, противоречивой натурой. И тому свидетельствовали ее письма неизвестному адресату. Мужчине. Губареву пришла в голову мысль, что это мог быть Руслан Мансуров. Хотя тот отрицал, что переписывался с Анжелой по электронной почте. А зачем ему признаваться? Это не в его интересах! Общий тон писем был извращенно-болезненным. Такое впечатление, что писал его безумный человек, имевший два лица. Губарев вспомнил, что Анжела писала, как ей хотелось бы лежать на кровати в черном кожаном костюме, закованной в наручники. Богатая фантазия, ничего не скажешь! Извращенка, да и только!

Возможно, что Анжела представляла для Руслана интерес как дочка его делового партнера. Он хотел иметь над ней власть, управлять ею. А когда понял, что это невозможно… А вдруг он предполагал через нее давить на Викентьева или шантажировать его? Или Анжеле стали известны кое-какие нечистоплотные дела и секреты своего бойфренда?

Для кого-то Анжела стала представлять опасность, и поэтому ее убили. Кому была выгодна ее смерть? Алине? Руслану? Или третьему неизвестному лицу?

Губарев посмотрел на Алину. Она сидела на диване. И тут он сделал свой последний выстрел:

— Это вы написали письмо Наталье Родионовне о том, что Анжела — не родная дочь Вячеслава Александровича?

Алина судорожно стиснула руки. Ее бледность так и бросалась в глаза.

— Н-нет.

Губарев встал с дивана и, не глядя на Алину, вышел из комнаты.

Глава 13

Я знала, где искать прошлое, — в глубинах материнской памяти. Только там я могла найти ответ на мучивший меня вопрос: чья я дочь? И чья дочь Ника? Это знал тот, кто подменял младенцев. С какой целью было сделано это? Зачем? И это тоже предстояло мне узнать.

После того как я «разговорила» мать под шаманскую музыку, я инстинктивно сторонилась ее. Я почему-то боялась, что мать в любой момент может все вспомнить. Хотя я понимала, что вероятность этого ничтожно мала, смутный страх все равно преследовал меня. И я ничего не могла с этим поделать. Я стала избегать даже свое любимое зеркало. Я не хотела больше ничего видеть, я боялась, что моя психика не выдержит возникающих видений. А может, я боялась увидеть в нем нечто, о чем я еще и не догадывалась?

Ника по-прежнему где-то пропадала и дома появлялась редко. Я не знала, где она и что с ней. После того вечера в ресторане она замкнулась и больше со мной не общалась. Только краткие вопросы-ответы. Пустые и поверхностные. Тот вечер — случайная спонтанная вспышка веселья, праздник для двоих, праздник, сблизивший нас настолько, что мы снова стали единым целым. Сестрами. Пусть и на краткий миг. Я знала, что этот вечер навсегда останется в моей памяти. Пусть Ника снова отдаляется от меня, пусть дуется и капризничает. Все же были мгновения, когда нам было так хорошо вместе, что лучше не бывает. И за это я была благодарна Нике.

Я часто задумывалась над тем, права ли я была, ввязавшись во все это. Я шла по следам прошлого, еще не понимая, что его лучше не трогать. Иногда нужно оставить все как есть, потому что погружение в старые обиды, страсти и тайны подобно прогулке по минному полю: неизвестно, в какой момент ты подорвешься. И станешь калекой или уйдешь из жизни навсегда. Смутно я чувствовала, что надо остановиться, но природное любопытство и упрямство вели меня вперед. Тем более мне оставалось совсем немного — последний шаг. Последняя тайна, которая Должна быть открыта. И тогда все точки над «i» будут расставлены. Принесет это мне облегчение или боль, я еще не знала. А если бы даже и знала, остановиться я уже не могла. Когда-то я прочитала одно изречение, и оно мне очень запомнилось: «Делай, что должно, и будь что будет». Я должна была это сделать. А потом — хоть потоп.

Мать, как обычно, была на кухне. Я подошла к ней.

— Как вкусно пахнет!

На сковороде жарились котлеты. Есть мне не хотелось. Но другого предлога для общения с матерью придумать я не могла.

— Я поужинаю.

— В кастрюле вареная картошка.

— Спасибо. А ты ела?

— Нет. — Мать скользнула по мне безразличным взглядом и отвернулась к окну.

— Ника приходила?

— Нет.

— Недавно звонила твоя подруга, когда тебя не было, — начала я.

Мать повернулась ко мне. Ее лицо было по-прежнему бесстрастным — ни удивления, ни любопытства.

— Кто?

— Нина.

— Нина? — переспросила мать.

— Твоя подруга юности. Вы с ней когда-то дружили. Помнишь, она принимала у тебя роды. Ты сама неоднократно говорила об этом.

На лице матери отразилось легкое смятение, которое быстро исчезло.

— Да… А что она хотела?

— Не знаю, может, поговорить с тобой.

— Она же уехала.

— Куда? — Я затаила дыхание.

— Не знаю. Кажется, в деревню. У нее там дом.

— Какая деревня? Где она находится?

— Не знаю. Не помню. Я была в отчаянии.

— В Подмосковье?

— Наверное. Что-то связано с озером. Озерное. Озеры. Озерки. Не помню.

Мать села на табуретку и сложила руки на коленях.

— Нина… — повторила она.

— Да.

— А как ее фамилия?

— Григорьева.

— Григорьева?

— Да.

Ее взгляд принял отсутствующее выражение.

— Почему ты не взяла котлеты?

— Сейчас. — Я достала тарелку и положила себе котлету и две картофелины.

— Ты здесь будешь есть?

— Нет. В своей комнате.

— Хорошо. Если придет Ника, скажи ей, что ужин готов.

— Конечно.

Сев на диван, я принялась лихорадочно размышлять. Медсестра Нина, которая принимала у матери роды и которая могла бы пролить свет на эту историю, уехала в деревню с названием Озерное или Озеры. Или Озерки. Значит, мне надо ехать туда. Если только мать ничего не перепутала. С памятью у нее плохо, поэтому она могла неправильно вспомнить название. Тогда — все! Мое расследование окончательно зайдет в тупик.

Я должна была разыскать эту Нину и постараться оживить в ее памяти события двадцатилетней давности. И чем скорее, тем лучше. Завтра пятница, потом выходные. В субботу с утра и поеду. Но для начала следует купить карту Подмосковья и найти эту деревню.

Я вскочила с дивана. И тихонько, стараясь не привлекать внимание матери, вышла из дома. В ближайшем киоске я купила карту. Продавщица с волосами, выкрашенными в ярко-рыжий цвет, сняла карту с витрины и протянула мне.

— Пятьдесят рублей, — сказала она хриплым голосом.

Я отсчитала деньги и подала в окошко.

Дома я разложила карту на Никиной кровати и стала ее внимательно изучать. Результаты были неутешительными. Деревень и поселков с таким названием в окрестностях Москвы я насчитала около пяти. В каком же из них проживала Нина Григорьева? Я свернула карту и пошла на кухню. Мать по-прежнему сидела на табуретке. Я постаралась придать себе беспечный вид.

— Мам, а твоя Нина в деревне по какой дороге живет?

Мать посмотрела на меня без всякого выражения. Как будто бы я спрашивала: что купить в магазине. Она наморщила лоб.

— Нина? Не помню. А что?

— Просто у меня одна знакомая поехала на лето в деревню Озеры. Я хочу поехать к ней. Может, я наткнусь на твою подругу и передам ей привет. Вы же дружили.

— Да… дружили.

— И по какой дороге находится эта деревня? — пыталась я расшевелить материнскую память.

— Казанской, — выдохнула мать. От неожиданности я замерла.

— Точно? — не веря своим ушам, переспросила я.

— Кажется, да.

— Интересно, — пробормотала я. — Лариса тоже по Казанскому направлению отдыхает или нет?

Через минуту я покинула кухню и отправилась в свою комнату. Это уже было кое-что! По Казанскому направлению была деревня с названием Озеры и поселок Озерное. Поле моих поисков неуклонно сужалось.

Я легла на диван и закрыла глаза. Ну хорошо, увижу я, предположим, эту Нину. И что дальше? Захочет ли она разговаривать со мной? Здесь возможно несколько вариантов. Первый: она все забыла и ничего не помнит. Второй: она выставит меня за дверь. Почему, задала я этот вопрос сама себе. А если она участвовала во всем этом? Тогда она, конечно, будет молчать. Какой ей смысл вытаскивать на свет свой криминальный поступок? Но почему она сделала это? Должно же быть всему этому какое-то рациональное объяснение?

В комнате к вечеру стало нестерпимо душно. Я распахнула окно настежь. Захотелось есть. Я пошла на кухню, достала из холодильника помидоры, крупно порезала их и отнесла в комнату. Я съела помидоры, котлеты с картошкой, оставленные на тарелке, и снова легла на диван. Зазвонил мобильный. Это был Руслан.

— Привет!

— Привет! — Я откашлялась.

— Спишь?

— Нет.

— Я хочу пригласить тебя в гости. Наступила пауза.

— Алло! Ты слышишь меня?

— Да.

— Ну так что?

Я подошла к окну. Скучный двор, возгласы ребятишек, смех молодых мамаш. Сидеть весь вечер взаперти дома? Может, лучше копить воспоминания для старости? Я приняла решение.

— Хорошо. Я приеду.

— Жду. Адрес помнишь?

— Нет, продиктуй.

Руслан продиктовал адрес. Я дала отбой и подошла к зеркалу. На меня смотрела привлекательная молодая девушка. Мои глаза блестели. Меня тянуло к Руслану, я не могла себя обманывать. Но, с другой стороны, я не могла забыть чувство опасности, исходящее от него. Ведь он был связан с Анжелой, хотел потопить Нику. Я тряхнула волосами. Меня охватило безразличие. Будь что будет.

Я надела свой любимый розовый брючный костюм, накрасила ресницы и положила на губы легкий прозрачный блеск.

Руслан сразу распахнул дверь, как будто бы стоял под дверью и ждал меня. Я шагнула внутрь квартиры. Он был во всем черном. Черные джинсы. Черная футболка с надписью «Нью-Йорк».

— Привет!

— Мы уже здоровались.

— Ах, да! — И я рассмеялась.

— Проходи. Будешь кофе?

— Буду.

— Но прежде попробуй рыбный шашлык. Я его приготовил специально для тебя.

— Никогда не ела.

— Объедение, если правильно приготовить. Шашлык просто таял во рту. Мы ели на кухне.

Светлая деревянная мебель, линолеум под «мрамор». Белые шторы. На стенке висели круглые часы. Одна половина часов с изображением солнца была белой и символизировала день, другая — с тоненьким серпом месяца и звездами — была синей и означала ночь.

— Красивые! — Я кивнула на часы.

— Авторская работа. Подарил один знакомый. Что я знаю о Руслане? — внезапно подумала я, — о круге его знакомых, о том, как он проводит свободное время и с кем?

— Кофе будем пить в комнате.

На журнальном столике в вазе из дымчато-серого стекла стоял букет белых лилий, источавших тонкий, почти неуловимый аромат. Рядом раскрытый ноутбук. Я посмотрела на экран. Вход в электронную почту. Но ни логин, ни пароль набраны не были. Пустые строчки.

Руслан вырос рядом.

— Забыл выключить.

— Ты и дома работаешь?

— Когда как. Сегодня я точно отдыхаю. Никакой работы. — И он с улыбкой посмотрел на меня.

Весь вечер Руслан был в ударе. Он рассказывал разные смешные истории из жизни, умело пародировал звезд эстрады. Нам было весело, я от души хохотала, но порой ловила на себе его странный взгляд. Он как будто бы изучал меня. Но с какой целью?

Незаметно стемнело. Темные рыбы медленно кружились в аквариуме.

— Еще будешь кофе?

— Давай, — сказала я внезапно севшим голосом. Я ощущала в себе непонятный трепет. Уж не влюбилась ли я? Это было бы очень некстати. У меня на носу поездка в Озеры, у Ники серьезные неприятности, ее вот-вот упекут за решетку. А тут… любовь, романтика! Все это не к месту. Да еще неизвестно, как Руслан относится ко мне. Может быть, я для него — очередное мимолетное развлечение. Игрушка на час. Наверняка у такого интересного и богатого молодого мужчины навалом девиц, с которыми он коротает время.

Когда Руслан пришел с чашкой кофе, я уже немного успокоилась. И решила держать себя в узде, не давать волю чувствам, а то это может плохо кончиться для меня. Сердцем зря рисковать не стоит. Я сидела, сцепив руки.

— Вот кофе. — Казалось, Руслан почувствовал мое смятение. — Все будет хорошо, — тихо сказал он.

Но к чему это относилось: к нам, к ситуации вокруг убийства Анжелы или к чему-то еще, я не поняла.

— Надеюсь, — ответила я с нервным смешком.

Так и будет, — уверенно сказал Руслан. Он включил музыку. Мягкий обворожительный голос обволакивал меня неземным теплом. Представилось море, пальмы… бездумная лень.

— Кто это?

— Сезария Эвора. Знаешь такую? Я отрицательно покачала головой.

— Старая толстая негритянка из Кабо-Верде.

— А это где?

— Португальская колония. Любит петь босиком на лучших сценических площадках мира. И все мирятся с этим. Голос…

Приглушенные краски заката лениво вползали в комнату сквозь плотные шторы терракотового цвета. Меня охватила странная истома. Трудно было даже пошевелить пальцем. Руслан приблизил свое лицо к моему и поцеловал в губы.

— Тебе хорошо со мной?

Зачем он это спрашивает? Все было понятно и без слов.

— Да. Я… — Но Руслан вторично закрыл мне рот поцелуем.

— Не надо ничего говорить. Ладно?

Как будто бы это я спрашивала его, а не он меня!

Утром я проснулась в семь. Мне надо было спешить на работу. Я подумала, что наши отношения бесперспективны. И не надо втягиваться в них. Но, может было, уже поздно? Я лежала рядом с Русланом в растрепанных чувствах. Я еще не была до конца циником, чтобы просто наслаждаться сексом, но уже не была и романтиком.

На одеяло запрыгнул Рикки и полез мне на голову. Я осторожно опустила котенка на пол. Тут я заметила, что Руслан не спит, а наблюдает за мной сквозь полуприкрытые ресницы.

— Проснулась?

— Проснулась. Рикки разбудил.

— Да, он частенько не дает спать. Маленький, а такой шум порой устраивает, как стадо слонов.

Я рассмеялась. Откинула одеяло и спустила ноги на пол. Моя одежда лежала на полу.

— Мне пора на работу.

— Тебя подвезти?

— Не надо. Доберусь сама.

— Смотри, а то подброшу.

Я ничего не ответила. Мне хотелось остаться одной. А ехать с ним и заниматься легким трепом не было настроения. Где-то в глубине души меня все время грызла мысль о Нике, о том, как она выпутается из этой истории. И где она сейчас. Мне ужасно хотелось ее видеть.

— Позавтракаешь?

— Уже нет времени. Опаздывать я не могу. У нас дисциплина строгая.

— Понятно. Мы расстались, договорившись созвониться. Но я подумала, что вряд ли нам удастся увидеться в ближайшие дни. Впереди у меня было столько неотложных дел.

Утром следующего дня я поднялась по будильнику ровно в шесть. Все еще спали. Мне надо было выехать с ранней электричкой… Я быстро, по-спортивному оделась, все время поглядывая на часы. Собрала сумку: положила в нее бутерброды, термос с кофе, бумажные салфетки. Ника не объявлялась. Я оставила ей на столе записку, в которой написала, чтобы она срочно связалась со мной. Слово «срочно» я подчеркнула двумя жирными линиями. В конце записки я написала: «Целую. Твоя сестра».

Народу в электричке было немного. Я закинула сумку на верхнюю полку и села ближе к окну. Как я буду разговаривать с бывшей маминой подругой? С чего начну? А вдруг она вообще откажется от беседы со мной? Скажет, я ничего не помню и ничего не знаю. Нельзя исключать и такой вариант развития событий. И тогда последняя ниточка, которая могла бы привести меня к разгадке, над которой я столько билась, будет оборвана. Я размышляла, как мне расположить к себе мамину подругу. Памятуя, что лучшая смазка — деньги, я захватила с собой на всякий случай пять тысяч рублей. Я решила, что Нине, как человеку небогатому, возможно, будет трудно отказаться от лишних денег. Может, они освежат ее память? Однако я знала по собственному опыту, что выстроенные схемы обычно оказываются ненужными. Жизнь вносит свои поправки в продуманный сценарий. Сориентируюсь на месте, пришла я к такому выводу. Все равно всего не предугадаешь.

Я задремала и чуть было не проехала нужную мне станцию. Схватив сумку, я рванула, к выходу.

День был пасмурным. Небо заволокли свинцовые тучи. Зонтик остался дома. Я совершенно забыла про него. Растяпа, ругала я себя, если дождь хлынет, где ты будешь отсиживаться? Под кустиком? Не могла зонтик прихватить или хотя бы дождевую накидку!

— Простите, — обратилась я к пожилой паре. — Вы не подскажете, где тут деревня Озеры?

Седая женщина в пестрых брюках и голубой бесформенной футболке с трудом подняла корзинку, покрытую белым полотенцем. Мужчина катил тележку.

— Озеры? Прямо, — махнула она свободной рукой. — Пройдете через небольшой лесок, потом будет дорога. Потом опять прямо. Первая деревня и будут Озеры.

— Долго идти? — поинтересовалась я.

— Вась, минут пятнадцать до Озер или сколько?

— Больше. Полчаса.

— Не знаю. Мне кажется, что ближе, — неуверенно протянула женщина.

— Смотря как идти, — пробурчал Вася.

— Спасибо.

Я шла быстрым пружинистым шагом. Давно я не была на природе. Не ходила и не дышала свежим воздухом просто так. Как многие горожане, я настолько привыкла к городскому смогу, что сейчас от чистейшего свежего воздуха у меня слегка кружилась голова. Захотелось есть. Пройдя редкий лесок, я нашла поваленное дерево и села на него. Устроила привал. Раскрыла сумку, вытащила оттуда бутерброд с ветчиной, налила в крышку термоса кофе и сделала несколько глотков. Через десять минут я уже снова шла по дороге.

Деревня Озеры состояла из разрушенных домов и добротных кирпичных особняков, выстроенных либо потомками коренных жителей, либо разбогатевшими людьми, решившими обзавестись недвижимостью недалеко от Москвы.

Я остановилась в нерешительности. Где искать Григорьеву Нину? Постучаться в первый попавшийся дом и задать этот вопрос его хозяевам? Или идти прямо, наугад и спросить кого-нибудь на улице? Посмотрев направо, я увидела на скамейке старушку в выцветшем платочке, с любопытством смотревшую на меня. Я направилась к ней.

— Добрый день!

— Добрый!

— Вы не подскажете, где мне найти Нину Григорьеву?

— Нину? Григорьеву? А кто это такая?

— Она живет здесь.

Бабулька отрицательно качнула головой:

— Таких у нас нет.

— А вы давно здесь живете?

— Давно… — протянула она. — Лет тридцать, милая. Всех наперечет знаю.

Я пала духом. Значит, в этой деревне нет Григорьевой Нины. Надо идти на платформу и ехать обратно в Москву. День прошел зря. Я ошиблась адресатом, и поиски надо начинать сначала. А потом меня осенила мысль… Может быть, она поменяла фамилию? Вдруг она уже не Григорьева?

— А женщина с именем Нина у вас живет?

— Чай, три Нинки у нас.

— Три? — воспряла я духом. — Какого возраста? Старушка зашамкала ртом.

— Васильевой — под семьдесят. Мне ровесница. — Эта Нина отпадала однозначно. Не подходила по возрасту. — Катасонова Нинка — пятьдесят пять. — Сомнительно, что это была та самая Нина, которая была нужна мне. — Шемякиной за сорок. — Мое сердце забилось. Неужели это она?

— А где дом Шемякиной?

Старушка окинула меня подозрительным взглядом.

— А зачем она тебе, милая?

— Просто так. Я ее дальняя родственница, — соврала я. — Приехала проведать.

— Одинокая она. Никто к ней никогда не ездил. Да еще алкоголичка. Пьет, как сапожник. Спилась совсем. Так и помрет в одночасье. — Старушка замолчала. — Дом ее третий справа. Пройдешь еще два дома. Следующий ее.

— Спасибо.

— Стучи громче. Она дрыхнуть может. Поблагодарив еще раз за дельный совет, я пошла вперед.

Нужный мне дом находился в глубине участка. Калитка была открыта. Но я боялась собаки. Повертела головой вправо-влево. Никого. Я решила рискнуть. На мое счастье, никакой собаки не было. К дому вела дорожка, поросшая травой. По бокам ее высились золотые шары. Дом был почерневший, покосившийся набок. Я ступила на крыльцо и постучала в дверь. В ответ — никаких звуков. Я приложила ухо к двери и прислушалась. Тишина была мертвая. Я постучала еще раз. Результат — тот же самый. Я забарабанила в дверь ногами. Где-то в доме послышался легкий скрип. Я пнула дверь еще раз. Прислушалась. Раздались тяжелые шаги. Потом — глухой звук: что-то упало. Человек подошел к двери с той стороны.

— Откройте, — крикнула я.

— Кто там? — спросил с запинкой женский голос. Он шел как из трубы: глухой, невыразительный.

— Я из Москвы. По делу.

— Какому? Я никого не знаю.

— Откройте. Мне надо поговорить с вами.

— О чем?

Ситуация складывалась дурацкая. Я не могла рассказывать ей через дверь о деле, которое привело меня сюда. А просто так открывать хозяйка мне не хотела.

— Я привезла вам деньги от родственников.

За дверью воцарилась тишина. Наконец медленно, со скрипом она открылась. Передо мной возникло распухшее женское лицо. Очень смуглое. Неопрятные пряди волос свисали по бокам. Маленькие глазки недоверчиво уставились на меня. Сущая баба-яга, да и только!

— Деньги? От кого? — прохрипела женщина.

— Сейчас я вам все объясню.

Я достала из сумки пять тясячерублевых бумажек и помахала ими.

— Вот.

Странная женщина по-прежнему неотрывно смотрела на меня. Мы разговаривали через полуприоткрытую дверь.

— Пропустите меня, пожалуйста!

Каменное изваяние не издало ни звука. Я легонько налегла на дверь, и женщина посторонилась, пропуская меня внутрь. Я огляделась. Комната находилась в страшном запустении. На окнах висели давно не стиранные занавески серо-бурого цвета, деревянный стол, грубо струганные табуретки. Дощатые полы были почти черными. Шаркая, женщина дошла до стола и села на одну из табуреток. Я последовала ее примеру. Теперь мы сидели напротив.

— Вы Нина Григорьева?

— Ну…

— Я — родственница Валентины Сеульской. Вы были подругами. Ее тогда звали Валей Николиной.

Что-то промелькнуло в глазах моей собеседницы. Узнавание? Испуг?

— Не знаю такую.

— Не может быть. Знаете.

— Нет. — И вдруг громкое: — Уходите! Уходите отсюда. — Женщина вскочила с табуретки. Она сжала руки в кулаки. Из груди вырывалось клокотанье.

От неожиданности я опешила.

— Но почему?.. — начала я. Но меня перебили.

— Вон!

И здесь в моей голове сложился некий план действий. Это было как озарение. Я сильно рисковала. Но другого выхода у меня не было. Либо пан, либо пропал.

— Вы напрасно думаете, что я приехала расписываться в любви к ней. Я не питаю к своей родственнице никаких родственных чувств. Напротив… — Здесь я собралась и выпалила одним духом: — Я хочу, чтобы ей было плохо. Чтобы она страдала. Мучилась. Она сильно обидела мою мать, и я хочу ей отомстить. Помогите мне. Скажите мне о каком-нибудь событии из ее жизни, юности, которое убило бы ее наповал. Я хочу, чтобы она поскорее сдохла.

Наступило молчание. В тишине что-то громко тикало. Я подняла голову. Над столом висели старомодные часы с кукушкой. Я чувствовала, как на лбу выступил пот.

— Валька… — Женщина смотрела мимо меня. В пустоту. — Валька Николина. Как же я ее ненавидела. Как мне хотелось, чтобы она исчезла, провалилась к чертовой матери. Я сидела тихо-тихо.

— Она отняла у меня Сашку. — Женщина снова села на табуретку. Большая, грузная, она положила одну руку на стол. Распухшие дрожавшие пальцы. — Моего Сашку. Мы были влюблены друг в друга, собирались пожениться. И тут я, дура, познакомила их. — Женщина несколько раз качнула головой, как китайский болванчик. — Идиотка несчастная. И все пошло наперекосяк. Сашка втрескался в Вальку по уши. Я была… — Она сделала жест рукой, означающий «выброшена за борт». — Я думала покончить с собой. Но держалась. С Валькой мы рассорились. И вдруг я узнаю, что Сашка погиб, купаясь в море. Валька прибежала ко мне и сообщила об этом. Она думала, что я ее жалеть буду. Дура! А я думала только об одном: как вмазать ей побольнее. Я ненавидела ее все сильнее и сильнее, у меня даже внутри все горело от этого. — Женщина замолчала. Потом встала, подошла к полке, висевшей на стене, сняла с нее бутылку, стакан и направилась» обратно к столу. — Выпить хочется, — хриплым голосом сказала она. — Мочи нет! — Она налила полный стакан и залпом осушила его. Затем перевела взгляд на меня. В ее зрачках плескалось безумие. — Я все-таки добилась своего. Отомстила ей. И еще как!

Во рту стало сухо. Я судорожно проглотила слюну. Она была вязкой и горькой.

— Валька вскоре за Мишку выскочила. Урода несчастного. Недолго же она горевала по Сашке. Забрюхатела. Поспело время рожать. Легла она ко мне, думала, я сделаю все как надо. А мне хотелось ее младенцев задушить голыми руками. И тут… — Рука протянулась к бутылке и отдернулась. — Нет. Потом. А то мысли путаются. Вы ведь дадите мне денег? — жалобно протянула моя собеседница.

Да. — Я сидела с настоящим чудовищем, но должна была скрывать свои чувства. Пока… она не выдаст мне всю информацию. Я чувствовала, как меня начинает мутить. Волна тошноты подступала к горлу. Я сглотнула. — Что дальше?..

— Они лежали рядом. Две женщины. У той и другой — близняшки. Девки. И вот как-то подходит ко мне сестра той, другой, и предлагает деньги. За то, чтобы я подменила младенцев. А одного случайно покалечила. А деньги большие были. Большие. Мне терять было нечего. Да и Вальку я ненавидела по-черному. Согласилась. Только… — Глаза смотрели в прошлое. В глубь себя. Безумные глаза безумного чудовища. — Я решила убрать одну из Валькиных девчонок. Но перепутала. Страшно было. Выпила я, пьяная и перепутала. Другого убрала… Делов-то здесь. Горлышко прикрыть. Он и задохнется, младенчик-то. Короче, Валька воспитывала своего и чужого. А ее вторая девка оказалась у той женщины.

Я стиснула зубы. Они стучали. На глазах выступили слезы. Эта гадина убила мою сестру! Сволочь, пожираемая злобой и ненавистью. Моя мама! Что она натерпелась! Из-за своей сестренки. Еще одно чудовище! Переполненное завистью. Две бабы, которые нашли друг друга и разрушили две семьи.

По моим щекам текут слезы. Женщина смотрит на меня с удивлением.

— Вы… вы… — икая, говорит она.

Я встаю с табуретки. Беру ее в руки и изо всех сил бью гадину по голове. Раз, другой. Она громко кричит и падает на пол. Хрипит. Мне хочется забить ее насмерть. Красная пелена застилает мне глаза. Я ничего не вижу от слез, но что-то останавливает меня. Я хватаю сумку и опрометью бросаюсь к выходу. Я выскакиваю из дома и бегу, рыдая на ходу.

Очнулась я только в лесу. Я падаю навзничь на траву и плачу. Я оплакиваю себя, свою убиенную сестру, мать… свою жизнь, исковерканную по вине двух женщин, ослепленных ненавистью. Я не знаю, как я смогу жить дальше с этим. Все рухнуло на моих глазах. Я была не я. А другой девушкой. Не Авророй Сеульской. А кем? Как хотели назвать меня мама и папа? Мои настоящие родители.

Я подняла голову. Так странно, что в мире ничего не изменилось. Небо было высоким и равнодушным. Собирался дождь. Первые крупные капли упали мне на лицо. Я едва успела встать под густую ель, как хлынул ливень. Влага мгновенно пропитала все вокруг. Вода просачивалась в землю, полируя до блеска зеленую траву. Маленькие ручейки и струйки воды образовывали на земле сложный узор. Они соединялись друг с другом, растекались в разные стороны и снова сливались в одно русло. Дождь просачивался и через ель. Моя одежда постепенно становилась мокрой. Я достала из сумки полиэтиленовый пакет и надела его на голову. Колючие иголки кололи меня, но я не ощущала их. Мое тело утратило чувствительность. Я закрыла глаза. Так было лучше. Я погрузилась в странное состояние: полудремоты, полубодрствования…

Дождь кончился внезапно: Так же, как и начался. Я открыла глаза. В природе воцарилась божественная тишина. Я глубоко вздохнула. В воздухе плыл нежный аромат хвои, смешанный с терпким запахом травы. И в этот момент я поняла, что буду жить. Дальше. Но по-другому. Как? Я еще не знала. Я сняла с головы пакет, взяла сумку и побрела к станции.

Дома никого не было. Я прошла на кухню и открыла кран с холодной водой. Я пила глотками, жадно, как зверь. Потом закрыла кран и села на табурет. В голове было пусто. Я поставила чайник. Мне хотелось выпить крепкий кофе. А потом лечь спать. Спать, спать и спать.

Выпив кофе, я поняла, что уснуть мне не удастся. В голове вертелась одна-единственная навязчивая мысль: имя. Как меня хотели назвать настоящие родители? Наталья Родионовна и Вячеслав Александрович? Или они еще не успели подумать об этом? Я была Авророй. Я привыкла к этому имени. Но оно мне никогда не нравилось, казалось слишком вычурным и странным. Мать говорила, что так назвал меня отец, помешанный на древнегреческой и римской мифологии. Я помнила, что означало мое имя. Богиню утренней зари. Но захотелось еще раз прочитать. Я прошла в большую комнату. Над папашкиным компьютером висела полка его книг. В основном по любимой мифологии. Это была его заповедная территория. Он никому не разрешал прикасаться к этим книгам. Но сейчас мне было на это наплевать. Я взяла Античный словарь и раскрыла на «А». Мой палец заскользил по страницам. Авгуры… Август… Аверроэс… «Аврора… — богиня утренней зари. Букв, „предрассветный ветерок“. Ее часто называют еще „розовоперстой“. Греческий вариантное»… Все это я знала давным-давно.

Теперь Ника. Виктория. Победа. Я раскрыла книгу наугад. Посередине. И увидела деньги. Доллары. Я пролистала книгу дальше. Зеленые купюры были вложены между страниц. Я встряхнула книгу. Посыпались деньги. Я отбросила книгу в сторону и опустилась на пол. В тот момент я не думала, что кто-то может войти и увидеть меня. Я собрала купюры в одну стопку и пересчитала их. Здесь было ровно семь тысяч. Неплохая сумма! Значит, папаше все-таки удалось продать свои чокнутые разработки какой-нибудь фирме или компании. И получить бабки. И скрыть это от нас. Поступок в папашкином духе. Коварство и изобретательность. Желание делать все тайком. Украдкой. В последнее время он часто уходил из дома. Наверное, шастал по офисам и набивал себе цену. Но… результат-то налицо! Я сидела на полу и размышляла: что делать? Положить обратно? Или обнародовать этот факт? Но тогда папашкин гнев обрушится на мою голову. И что будет, я сказать не берусь. Может, он вообще убьет меня в припадке бешенства? Такое тоже может быть!

Все ли деньги я вытряхнула из книги? Я взяла в руки Античный словарь, перевернула его и провела по страницам. Оттуда вылетела продолговатая бумажка и плавно опустилась на пол. Я подняла ее. Билет. Авиабилет до Нью-Йорка. Я посмотрела на число. Третье сентября. Через четыре дня! Он собирался втихаря улетать в Америку! Бросить нас и начать новую жизнь за океаном? Это не укладывалось у меня в голове. Папашка всегда говорил, что хотел бы махнуть к своему старинному другу Славке Курицыну, Славке Рыжему, неплохо устроившемуся за бугром. Но чтобы так!!! Одним махом!!! Никого не поставив в известность? Ну и ну! Я вдруг подумала, что плохо знаю своего отца или человека, которого считала своим отцом, поправилась я. Какие тайны он еще скрывает от нас? На сколько он собирается лететь в Америку? На несколько дней или недель? На разведку? Или он уже обрывает все концы? Если он собирается лететь к Курицыну, что вероятнее всего, поскольку у папаши в Америке больше никаких знакомых нет, это значит, он переписывался с ним по электронке. Должна же между ними быть какая-то связь. О чем они переписывались? Каковы папашкины планы? Я решила залезть в святая святых — компьютер своего родителя, который он оберегал пуще самого лютого цербера.

Я села к компьютеру. Включила его. На экране возникла заставка. Богиня Леда с двумя младенцами. Аполлоном и Артемидой. Я вздрогнула. Опять двое младенцев! Эта тема буквально преследовала меня. Так. Почта. Но без пароля, ясное дело, туда не попасть. Я просматриваю файлы. Курицына нигде нет. Файл «Изаида». А это кто такая? Неужели наш. папашка имеет тайную любовницу? И встречается с ней тайком ото всех? Это был бы номер! Финт высшей категории. Я, правда, не могу такого себе представить, но кто знает, кто знает! Заинтригованная, я влезаю в файл. Письма…

Я начинаю читать их. Не врубаюсь. Буквы прыгают перед моими глазами: то ли от волнения, то ли от напряжения. Наконец я сосредоточиваюсь на тексте. Он весьма странен.

«Дорогая Изаида! Как тебе нравится это имя? Я придумал его для тебя. Пишу тебе, как и обещал. В прошлом письме ты упомянула о своем желании уйти в никуда. Так тебе надоело все вокруг: пошлость и обыденность сегодняшнего жалкого существования. Оно не приносит ничего, кроме чувства опустошенности и горечи, которые стынут на губах. Я тебя очень хорошо понимаю. Как никто».

Интересно, что он там плетет о понимании. Я оторвалась от экрана и посмотрела прямо перед собой. «Когда это папашка кого-нибудь понимал? Может быть, он так свои сети раскидывает для дамы. Женщины вообще обожают, когда их понимают, сочувствуют, выслушивают жалобы…

Я продолжила читать письма:

«Дорогая Изаида! С некоторых пор я чувствую в себе страшную раздвоенность. Как будто бы во мне поселились два человека. Все стало двоиться на моих глазах. Как в зеркалах… Зеркала не лгут или они тоже порой обманывают? Древнегреческий герой Персей убил Медузу Горгону с помощью зеркала, чтобы избежать ее губительного взгляда. Как же можно убить зло? Только столкнувшись с ним лицом к лицу… и уничтожив его…»

Да, у папашки крыша явно едет! Свихнулся, сидя за своим компьютером!

«…Иногда мне кажется, что мир перевернулся. Вверх тормашками. Ты писала, что тебя окружает глухая стена непонимания. Это не так ужасно, как сознание, что привычный тебе мир рухнул и засыпал тебя обломками. В последнее время я просыпался и не мог сразу понять: кто я и где нахожусь… И, только предприняв некоторое умственное усилие, я мог восстановить картину своего существования».

Дальше он плел что-то насчет возвышенной любви. Ха-ха! Очевидно, папашка втрескался в эту Изаиду не на шутку! Стиль писем был вычурным и туманным. В папашкином стиле. Он любил порой изъясняться так, что его невозможно было понять. Это влияние греко-римской мифологии сказывалось. Полная оторванность от сегодняшней жизни, витание в древних веках среди древних людей и героев. Больше всего меня рассмешило то место, где папаша говорит, что он высок и красив. Здесь я просто чуть со стула не свалилась. Это надо же так морочить женщине голову! Напоследок он приглашал свою Изаиду в Элизиум. Совершить туда прогулку, которая навеки запечатлеется в ее памяти. Я усмехнулась. Интересно, что он еще задумал? Куда сводить даму? Может, Элизиумом папашка называет Америку? Вдруг он собирается лететь туда вместе с ней?

И здесь в моем мозгу что-то щелкнуло. Даром, что ли, мое детство прошло среди всех этих Вакхов, Ариадн и Гераклов. Элизиум — это не Америка. Это что-то связанное с тенями. Я схватила Античный словарь и принялась лихорадочно листать его. Вот:

«.Элизиум — легендарная, простирающаяся на западном краю земли страна блаженных, райские поля с вечной весной или небольшая область в подземном мире, где живут герои, праведники и благочестивые люди. Элизиум — царство теней…»

Царство теней, прошептала я. Куда он приглашает Изаиду. И-заиду. Из-Аиду …Из-Аида. Он придумал ей это имя. Аид — подземное царство. Где обитают мертвые. Что это? Мрачная игра ума или… Что-то вертелось в моей голове, какая-то догадка, мысль, которую я никак не могла довести до логического конца. Моя голова напоминала компьютер с множеством файлов. И я не знала, в какой мне залезть, чтобы получить искомую отгадку. Все было близко-близко… Горячо-горячо… Но последнего штриха не хватало. Я снова вернулась на рабочий стол. Desktop. В глаза мне бросилась папка с названием «Элизиум». Я невольно похолодела…

Навела курсор на папку. Щелкнула им. Папка раскрылась. Здесь был графический рисунок, изображающий кладбище. Могилы, кресты. И поверх надпись «Элизиум». Над одной из могил написано: Изаида. И дата — второго августа. На другой. Ирида. Богиня радуги… 29 августа!

Второе августа! Второе августа! Я лихорадочно роюсь в своей памяти! Господи, да это же день, когда убили Анжелу! Значит, он ее и убил!

Я снова кинулась к компьютеру. И здесь я вскочила со стула. Крик оборвался внутри меня. Я вспомнила, что Иридой в молодости отец называл мою мать. Я как-то спросила ее: «Как он называл тебя? Нас обозвал, как ему вздумалось. Полный полет фантазии. А тебя? Неужели не наградил каким-нибудь прозвищем из своих греко-римлян?» Я помню, как мать улыбнулась. Но это была очень странная улыбка. Как будто бы в уголках губ образовались маленькие трещинки. Ирида, прошептала она. Он часто называл меня Иридой. Богиней радуги, спросила я. Не знаю, все так же со странной улыбкой ответила мать, наверное. Мне показалось, что сейчас она добавит, что ей это совершенно безразлично, но она ничего не сказала.

Я пыталась унять мелкую дрожь, сотрясавшую мое тело. Что это? Неужели папашка собирается убить мать? Сегодня! Зачем? Почему? Или он окончательно свихнулся? Я еще раз взглянула на могилы. Могила с надписью «Изаида» была четкой, хорошо прорисованной, тогда как другая могила, с надписью «Ирида», была всего лишь обведена контуром. Изаиду он уже убил, на очереди — Ирида… Моя мать. А потом — Америка. Все сходится. Убить и улететь. Убраться куда подальше. Навсегда.

Надо было срочно разыскать их. Где они? Где мать? Где отец? И куда, черт побери, подевалась Ника? Она была сейчас позарез нужна мне!

И вдруг зазвонил телефон. Телефонная трель казалась мне иерихонской трубой. Это была Ника.

— Ника! — заорала я. — Где мать? Где отец? Я пришла, а никого нет.

— Зачем они тебе понадобились? Отдохни от предков, расслабься.

— Ника! Сейчас не время говорить об этом! Я узнала нечто страшное! Мне надо срочно разыскать их! Это очень важно!

В трубке наступило молчание.

— Мать уехала в санаторий. Я сегодня была утром дома. Тебя не было. Мать сказала, что ты куда-то сорвалась ни свет ни заря.

— Какой санаторий, Ника! Где он?

— В Подмосковье.

— В каком именно месте? Ты можешь мне сказать? Где он находится? Да не тяни резину!

— Подожди. Сейчас посмотрю адрес в записной книжке. Тебе что, он срочно нужен?

— Да, да, да!

— Записывай!

— Секунду! — Я бегу в комнату, хватаю со стола карандаш, программу телевидения и возвращаюсь к телефону. В коридор.

— Диктуй.

Я записываю адрес санатория.

— А где отец?

— Он поехал вместе с ней.

— Но почему так внезапно! Какой-то санаторий. Ни с того ни с сего!

— Не знаю. Отец купил путевку. Решил позаботиться о матери.

— Отец? — Внутри у меня все сжимается от страха. — Отец купил путевку?

— Ну да! У нее плохо со здоровьем, как ты знаешь…

— Господи, когда они уехали?

— Часа два назад. Свет не ближний.

— Она поехала туда вместе с ним?

— Да.

— Ника! Перезвони мне через полчаса. Слышишь? Обязательно!

Мне надо было ехать туда! Срочно! Но что я могла поделать одна? Звонить майору Губареву — вот что нужно сделать! Я набрала телефон Губарева.

— Алло!

— Это Аврора Сеульская. Помогите, пожалуйста!..

Я вкратце рассказала ему все. Он пару раз перебил меня. Затем спросил адрес санатория. Я продиктовала его. Губарев повесил трубку, а я все еще сидела оглушенная. Я никак не могла прийти в себя. Мне казалось, что все случившееся — наваждение, страшный сон, который вскоре рассеется как дым. И все будет по-старому. По-прежнему. Но какая-то часть моего «я» понимала, что к старому возврата нет. Что все пришло к своему логическому концу.

Меня грызло чувство вины. Если бы я не стала докапываться до правды, почему Ника так похожа на дочку Викентьева, ничего бы и не было.

А кто следующая мишень отца?

И вдруг в голове стрельнуло: Ника! А потом — я! Может быть, отец уже убил мать и охотится за Никой? Ника жаловалась на то, что в последнее время он стал срываться на нее, кричать. Наверное, его поведение изменилось с тех пор, как он вбил себе в голову, что Ника — не родная дочь.

Когда раздался Никин звонок, я сразу выпалила:

— Приезжай домой. Срочно. Я тебе все расскажу.

— Что именно?

— Ника, я тебя умоляю. Приезжай!

— Хорошо, — услышала я после недолгой паузы. — Сейчас приеду.

Я открыла дверь Нике и стиснула ее в объятьях.

— Пусти, задушишь. Сумасшедшая!

— Ника, мне столько тебе надо всего рассказать!

— Дай хоть перекусить.

— Потом, Ника, потом. Еще успеешь! Я потащила ее в комнату. Усадила на диван.

И рассказала все. Ника слушала меня, опустив голову, но временами вскидывала на меня недоверчивый взгляд. Когда я закончила свой рассказ, наступило молчание. Я посмотрела на Нику. Она была смертельно бледна.

— Ну и дела! — выдохнула она. — Папаша — маньяк. Матери, наверное, нет уже в живых. Мы не сестры… — И раздался легкий нервный смешок.

— Ника! — схватила я ее за руку. — Как ты могла подумать? Но ты же должна знать правду. Все равно она откроется. Рано или поздно!

— Конечно! Ты — дочь богатых родителей. Богатого отца, — поправилась Ника. — А я непонятно кто. Побродяжка. Сумасшедший отец, сумасшедшая мать…

— Ника! Мы всегда будем, как родные. Ника посмотрела на меня. В ее глазах застыли слезы.

— Пусти. — Вырвала она свою руку. — Пусти! Я тебя ненавижу! Зачем ты все это затеяла? Зачем? Так бы мы и жили! У меня была бы сестра, семья. А теперь все рухнуло. Понимаешь, все! У меня никого нет. Ни тебя, ни отца, ни матери!

— Да, я виновата, — упавшим голосом сказала я. — Прости меня.

Ника рассмеялась истеричным смехом.

— Поздно, дорогуша. Раньше надо было думать! Она вскочила с дивана и бросилась к двери.

— Ты куда? — испугалась я. — Ты не забыла, что за тобой может папашка охотиться?

Ника посмотрела на меня. Ее лицо было в красных пятнах.

— Да пусть он меня и прирежет! Лучше я сдохну, чем такая жизнь, какая меня ожидает!

— Ника! Ника! — рванула я за ней в коридор.

Я схватила ее за край блузки, но она ударила меня по руке.

— Не трогай меня! — И силой захлопнула дверь чуть ли не перед моим носом.

Я прошла в комнату и залилась слезами. Потом смехом. Снова затряслась в рыданиях, которые сменил очередной приступ гомерического — хохота. Со мной случилась настоящая истерика. Я утратила всякую способность соображать и думать. Поделом тебе, искательница приключений! Ника права: раньше соображать надо было. Думать: к чему все это приведет.

Я подошла к зеркалу. Оно было молчаливым, застывшим в своей неподвижности. Я прижалась горячим лбом к его серебристой поверхности. Но приятная прохлада не принесла облегчения. Я посмотрела на свое отражение. У меня были другие глаза. Не такие, как вчера. Глаза внезапно повзрослевшего человека.

Глава 14

Они чуть было не опоздали, потому что Сеульский уже свернул с основного маршрута и постепенно углублялся в сосновую чащу. Ясно, что там он предполагал разделаться с женой. Без свидетелей. Когда же он увидел милиционеров, то пришел в ярость и бросился бежать. Женщина, наоборот, застыла на месте, как каменная, не понимая, что происходит.

Сеульского догнали скоро. Он упал на землю и стал отбиваться ногами. Кричал, что все равно всех порешит. Всех ублюдков незаконнорожденных. Одну он уже убил, скоро сдохнет вторая. А суку, которая путалась с кем попало, надо было прикончить в первую очередь.

— С-сука, — шипел маленький мужчина, лежа на земле и отчаянно сопротивляясь. Он беспорядочно размахивал руками и ногами в разные стороны. Лицо исказилось в злобной гримасе. Он задыхался. — Сука, нагуляла выродков! Надо было ее первой, первой. — И он заплакал бессильными злыми слезами.

Губарев подошел ближе.

— Сеульский Михаил Петрович, вы признаетесь в убийстве Анжелы Викентьевой!

— Да пошел ты! Да, да, прикончил я ее! Сука! — На губах Сеульского выступила пена. Он захрипел. Двое милиционеров придавили его к земле.

— Осторожней, ребята, — предупредил Губарев. — Человек не в себе.

Но было уже поздно. Мертвые глаза смотрели в небо. А лицо по-прежнему было перекошено в злобной гримасе.

— Инфаркт, — сказал Губарев подошедшему Витьке. — Сердце не выдержало.

— Поганец, — сплюнул Витька.

— Потише! Без эмоций! Да, злобы в нем хватит на десятерых. Маньяк и параноик. Псих ненормальный. Ладно, пошли. Сейчас вызовем «Скорую» и пусть везут его в морг. Вскрытие делают.

Женщина стояла там же, где ее оставили. Она стояла, погруженная в свои мысли. Увидев их, она улыбнулась.

— Миша где? Он сейчас придет, да? — И она дотронулась до руки майора. — Он обещал мне здесь Фиалки показать. Я так люблю фиалки.

Губарев переглянулся с Витькой.

— Да… кажется, здесь врачи нужны. И серьезные, — сказал Губарев.

— Вы не скажете Мише, чтобы он поторопился. Я уже устала ждать. Здесь так холодно. Наверное, скоро снег пойдет. — И женщина обхватила себя руками, словно и вправду озябла. Она была в светло-голубом платье, шею обвивал крохотный серый платочек. Спортивная сумка стояла на земле около ее ног. Большие серые глаза женщины неотрывно смотрели на майора.

— Ну так вы скажете Мише?

— Да, да, конечно. — Майор подхватил сумку и кивнул напарнику. — Помоги женщине. А то она сама не дойдет.

Витя взял Валентину Сеульскую под локоть и, придерживая, повел между деревьев.

— Так холодно, — лепетала женщина, — так холодно. Но где же фиалки? Я не вижу их!

Подъехавшая «Скорая» увезла труп. А Валентину Сеульскую Губарев с Витькой довезли до санатория, куда она направлялась, и временно оставили там.

Пожилой врач с гривой седых волос осмотрел Сеульскую и покачал головой.

— Ну что? — задал вопрос Губарев.

— Похоже на серьезное психическое расстройство!

— Лечение возможно?

— Боюсь, что полностью здоровой она уже никогда не станет. Но все равно ей необходим строгий контроль и постоянное наблюдение. Лучше всего ее поместить в санаторий соответствующего профиля. Для этого нужно оформить необходимые документы. Родные у нее есть?

— Да. Две дочери.

— Вот пусть и займутся этим. И не откладывая.

Рассказав все на другой день Авроре, Губарев ожидал какой угодно реакции, только не этой. Он ожидал слез, всхлипываний, причитаний, но ничего этого не было. Аврора подняла на него глаза и спросила:

— Значит, мать окончательно сошла с ума?

— Похоже на то. Ничего утешительного врач не сказал.

— Так странно. Я все время подспудно ожидала этого. Она всегда была такой… замкнутой, вся в себе. Но Ника была ее любимицей. Ее и отца. А теперь… — Она не докончила.

Они сидели в кабинете Губарева, и он чувствовал себя опустошенным и усталым. Хотелось спать.

— Я еще не рассказала вам, как я съездила в деревню к медсестре, которая принимала роды матери и Натальи Родионовны, моей настоящей матери.

Когда Аврора закончила свой рассказ, все встало на свои места. Губарев подумал: какое запутанное дело! Давно у него такого не было. Сестра Натальи Родионовны написала письмо, где открытым текстом сказала, что Анжела — не родная дочь Викентьевых и что ее подменили в роддоме двадцать лет назад. Это письмо явилось детонатором целой цепи дальнейших событий. Наталью Родионовну парализовало от этого известия, потом в доме появилась Алина, которая быстренько стала любовницей ее мужа. Эффектная красотка метит на роль хозяйки дома, но ее планы оказываются под угрозой. Случайно в магазине она сталкивается со старой знакомой, Ольгой Буруновой, с которой она когда-то работала девочкой по вызову в притоне небезызвестной Маргариты Грохольской. Ольга начинает шантажировать Алину, в ее руках — серьезная улика. Фотография, где они все запечатлены вместе: она, Алина и сама Грохольская. Алина сначала устраивает Бурунову секретарем к своему любовнику, а затем — регулярно выплачивает ей деньги. За молчание. Но Ольга не останавливается на этом. У нее больная мать, и ее лечение требует больших расходов. Ольга продает тайну Алининого прошлого дочери Викентьевых Анжеле. Та в свою очередь думает, как устранить Алину, чтобы она окончательно не окрутила ее отца. Бурунова между тем требует все больше и больше денег. Единственный выход для Анжелы — убрать Ольгу. Потому что ее задача — расправиться с Алиной. Ольга же, напротив, заинтересована в сохранении существующего порядка вещей. Ее устраивает данная ситуация. И она не хочет ничего менять. Ольга становится помехой на пути реализации Анжелиного плана. И она убивает секретаршу отца. Сбивает ее машиной.

А тут параллельно со всеми этими событиями Аврора Сеульская начинает вести свое расследование: почему Анжела так похожа на Нику? Глянцевый журнал с фотографией Анжелы приводит ее в состояние шока. Сходство между ее сестрой Никой и Анжелой Викентьевой налицо. Нет ли между ними какой-либо связи? Может быть, они — дальние родственники? Эти вопросы неотвязно мучают Сеульскую. И все закрутилось, завертелось. Аврора с помощью своей подруги журналистки устраивается на работу в приемную к Викентьеву. Какое-то время она работает на пару с Буруновой. А после смерти Ольги занимает ее место секретаря.

Тем временем сестра Сеульской Ника решается выйти на Викентьеву, чтобы заработать денег на сходстве их внешности. Так она и делает. Викентьева предлагает Сеульской работать двойником. Та соглашается.

Однако глянцевый журнал с фотографией Анжелы Викентьевой и ее электронным адресом попадает в руки не только Авроры и ее сестры Ники, но и их отца, который также заинтересовался странным сходством двух девушек. Он вступает в переписку с Анжелой, пытается больше узнать о ней, ее образе жизни. Она была его родная дочь, но он почему-то решил обратное. Бог знает, какие домыслы и фантазии родились в его воспаленном мозгу! В молодости он дико ревновал свою жену, и теперь ему стало казаться, что две девушки, похожие друг на друга, — дети его жены непонятно от кого. А Аврора — ребенок от совсем других родителей, которую подкинули его жене в роддоме. Эти две девушки — «выродки», свидетели позора его жены, которая спуталась с чужим мужиком. Их надо убить, уничтожить, их существование — вызов ему…

Сеульский быстро понял, что Анжела — извращенка. По странной иронии судьбы, он не почувствовал, что она очень похожа на него. По характеру, по внутренней сути. С одной стороны, холодный расчетливый ум, способный придумывать и воплощать в жизнь многоходовые комбинации, с другой — склонность к болезненным фантазиям, полет воображения…

Он узнал, где живет Анжела, и стал следить за ней. Отсюда и ее чувство, что за ней наблюдают, следят. Здесь интуиция не подвела Анжелу, она ощущала слежку за собой буквально кожей. Скорее всего они договорились о встрече. Чтобы познакомиться воочию. Анжела открыла ему. Она ожидала увидеть перед собой красивого мужчину, но действительность жестоко обманула ее. Она собиралась захлопнуть дверь, но не успела. Что было дальше, слышала только ее соседка по лестничной площадке Светлана Вячеславовна — звук приглушенного крика и быстро захлопнувшейся двери. Судя по всему, парализованная страхом, Анжела даже не кричала. Оставшись наедине со своей жертвой. Сеульский совершил давно задуманное. Он убил Анжелу ножом и исполосовал ей лицо. Он не мог его видеть.

Губарев подумал, что довольно долго он шел по ложному следу — подозревал Руслана Мансурова. Но разговор с Мансуровым, состоявшийся уже после всех этих событий, расставил все по своим местам. Оказывается, Руслан тоже следил за Анжелой. По просьбе… Викентьева. Тому не хотелось упускать дочь из вида. Родная или не родная, она выросла в его доме, и ее судьба не была ему безразлична. Руслан установил в квартире Анжелы подслушивающие устройства. Поэтому он и знал, что в жизни Анжелы появилась Ника. Знал и о том, какого рода задание та выполняет: подменяет Анжелу тогда, когда ей это нужно. Но он не сообщил об этом Викентьеву. Он решил на время попридержать эту информацию, посмотреть, как события будут развиваться дальше. Он услышал какие-то подозрительные звуки в день убийства и помчался к Анжеле. Он не понял, что случилось, и решил разобраться на месте. Там он и столкнулся с Авророй, которая в свою очередь выслеживала… Нику. Найдя адрес Анжелы у Ники, Аврора решила, что это Ника сняла квартиру. Ее одолело любопытство, и она поехала в Большой Харитоньевский переулок… Запутанный клубок событий. Хорошо, что Руслан не стал играть в молчанку, а откровенно сказал, что он прослушивал Анжелу. Но попросил не сообщать Викентьеву о том, что кое-какую информацию он утаил от него. Губарев ничего не обещал. Но про себя подумал, что необходимости говорить об этом Викентьеву пока нет.

Губарев подумал об Авроре. Ей придется учиться жить заново. В новой семье. С новыми людьми. А это очень непросто. Но Аврора молода, она справится с этим. Первое время будет тяжело, а потом она освоится. Привыкнет.

Губарев подошел к окну и распахнул его. Где-то взвыла автомобильная сигнализация. Он услышал, как сзади раскрылась дверь.

— Проходи, Вить, — не оборачиваясь, сказал он.

— Спиной чуете?

— Чую.

— У меня две бутылочки пивка.

— Отлично. Устал я, как собака.

— Теперь можно и отдохнуть.

— Какое там! На выходные к теще в деревню еду. Дочери обещал.

— Разве там не отдых?

Губарев выразительно посмотрел на своего напарника.

— Издеваешься?

— Ничуточки! Деревня — свежий воздух, натуральные продукты питания, здоровый сон.

— Деревня, — в тон ему сказал Губарев, — подъем спозаранку, каторжный труд убойный сон. Без задних ног.

— Зато от работы отвлечетесь!

— Отвлекусь, — согласился Губарев. — А как у тебя дела… с Софьей?

Витька махнул рукой:

— Никак! По-моему, она просто морочит мне голову.

— Есть такой тип женщин, хлебом не корми, дай поиздеваться над нашим братом. Но с чего ты это взял?

— Она то приближает меня, то отдаляет…

— Классическая тактика классической… — Губарев хотел сказать «стервы», но решил, что это оскорбит Витькины уши.

— Стервы, — закончил за него Витька. — Я и сам это уже понял. Дурак я. Все понимаю, а отлепиться не могу.

— Не ты первый, не ты последний. До всего надо дозреть. Только время способно все расставить по своим местам. Жди.

— И долго?

Губарев развел руками:

— Кто же это знает?

— Может, мне с вашей гадалкой посоветоваться?

А надо ли? Как ты будешь жить, зная, что тебе точно предскажут день и час, когда твое чувство умрет. Ты согласен на это? Витька мотнул головой:

— Не-а!

— Вот то-то же! Зазвонил телефон.

— Да! Да не трещи ты так! Говори медленно, а я буду записывать. — Губарев прикрыл трубку рукой и обратился к Витьке: — Вот оно начинается. Эксплуатация человека человеком. Список уже диктуют. Что мне купить и взять в деревню. А ты говоришь! Да… я записываю.

Витя встал и сделал жест, означающий «я пошел». Губарев кивнул ему. Он сосредоточенно записывал на листе бумаге то, что ему диктовали, и думал только об одном: когда этот деревенский уикенд останется позади и он снова станет свободным белым человеком.

После разговора с Губаревым я подумала, что сейчас самое время пойти к гадалке, с которой он меня когда-то свел. И спросить, что ждет меня в будущем. И есть ли у меня вообще будущее.

Я вышла на улицу, нашла место подальше от дороги, достала из сумки мобильный и набрала номер Маргариты Александровны. Я не успела изложить свою просьбу, как она прервала меня:

— Приходите ко мне. Сейчас.

— Хорошо.

В комнате гадалки пахло апельсином. Маргарита Александровна была в красивом черном платье с серебристыми разводами. Темные волосы были распущены, а на плечах лежал белый шарф.

— Приятный запах, — пробормотала я.

— Это ароматическая лампа. С апельсиновым маслом. Оно очень хорошо успокаивает нервы. Вам нужно прийти в себя.

— Разве это возможно? После всего…

— Расскажите. И вам станет легче.

Я говорила без остановок. Без пауз. Моя речь лилась, как полноводная горная река с каменистых уступов. Мощно. Яростно. Наконец я замолчала.

— Вот и все, — протянула я неестественно высоким голосом. — Во всем виновата я. Если бы я не стала раскапывать прошлое, все было бы по-прежнему.

— Так не бывает. Если события происходят, значит, так надо. Это — рука Провидения. Не думайте, что в этой истории был хоть грамм случайности. Все события, встречи, явления выстраивались согласно определенной логике.

— А кто определял эту логику? — вскинулась я. — Кто?

Легкая улыбка скользнула по губам гадалки.

— Уж во всяком случае не мы с вами. Я сидела притихшая и молчала.

— Значит, и зеркало оказалось в моей квартире не случайно? Не просто так? И видения, которые появлялись в нем, тоже?

— Вы совершенно правы. Вам сверху посылались некие знаки. Ваша задача была — расшифровать их. Понять. Что вы в конечном итоге и сделали. Ваш дар улавливать сигналы из Вселенной передался вам от матери. Магические способности передаются из рода в род. У одних они более ярко выражены, у других — менее. Помните, когда вы пришли ко мне в первый раз, я сказала, что ничем не могу помочь вам? Что вы сами должны найти ответ на то, что мучило вас?

— Помню, — тихо сказала я.

Это был ваш путь. Только ваш, и ничей больше. И я даже не имела права раскрывать вам раньше времени тайну вашего рождения. Вы, наверное, ещё тогда подумали про меня: шарлатанка. Правда? — И Маргарита Александровна с очаровательно-лукавой улыбкой посмотрела мне в глаза. Я невольно покраснела.

— Впрочем, это дело прошлое. Для вас все кошмары остались позади.

— Хотелось бы в это верить.

— Так оно и есть, — убежденно сказала гадалка. — Но, может, вы хотите, что-то спросить у меня?

— Да… — Я вспомнила Руслана и запнулась. — Я хотела бы узнать об одном человеке.

— Любовная история?

— Не совсем.

Наши отношения…. Разве это можно назвать «любовной историей»? Пожалуй, нет. Так, ни к чему не обязывающее знакомство. Легкое и необременительное. Но зачем тогда я спрашиваю об этом гадалку? Что я хочу узнать?

— Погадать? — И Маргарита Александровна вопросительно посмотрела на меня.

— Да… нет, не надо.

Мне почему-то расхотелось знать свое будущее. Зачем? Что должно случиться, произойдет и так. Пусть я лучше буду находиться в неведении. Так интереснее, чем знать все заранее. Как расписание поездов на вокзале.

Я встала со стула.

— Спасибо.

— Не за что.

— За урок.

Маргарита Александровна подняла брови.

— Спасибо. Это для меня лестно. Могу вас немного обрадовать. У вас все будет хорошо.

Я пожала плечами и с трудом выдавила улыбку. Если сказать честно, я ей не верила.

Я безумно волновалась перед объяснением со своим настоящим отцом. Я не представляла, как это произойдет и что он скажет. Но все произошло как-то спонтанно. Неожиданно. Я проскользнула в кабинет к отцу и застыла у двери.

— Аврора? Вы что-то хотите мне сказать? — спросил меня Вячеслав Александрович, отрываясь от бумаг, лежавших на столе.

— Нет, то есть да.

— Я слушаю. — Викентьев смотрел на меня в упор. — Проходите, садитесь.

Я села за стол для посетителей и сложила руки на коленях, потом положила их на стол. Я молчала.

— Что-то случилось?

— Да. — Я опустила голову и выпалила: — Дело в том, что я — ваша родная дочь.

И боясь, что он будет перебивать меня или задавать вопросы (а так я бы еще больше переволновалась), я быстро рассказала эту запутанную семейную историю. Как будто бы отбарабанила стихотворение, заданное в школе.

Наступила пауза. Она длилась и длилась. Казалось, этому тяжелому молчанию не будет конца. Я сидела, не поднимая головы.. Потом решилась посмотреть на отца. Но он смотрел не на меня, а в сторону и постукивал карандашом о стол. Наконец он выдохнул:

— Господи! Только подумать… — Затем встал, обошел вокруг стола, подошел ко мне и, наклонившись, крепко обнял:

— Бедная моя девочка! Сколько же ты натерпелась! Наташа… как жаль, что она не дожила до этого момента.

— Папа! — Он приподнял меня со стула, и мы стояли, обнявшись. Молчали и плакали.

— С сегодняшнего дня ты переезжаешь ко мне.

— Да. — И я счастливо улыбнулась. Я буду жить с папой!

— Собери свои вещи. Я жду тебя к вечеру.

— Угу.

— Сейчас я дам тебе ключи от квартиры.

Отец достал из кейса ключи и протянул мне.

— Это от верхнего замка, это от нижнего. Запомнишь? Или записать тебе?

— Запомню.

— На сегодня ты свободна. — И он улыбнулся мне. — Поезжай домой и пакуй свои чемоданы.

Я рванула к двери как на крыльях.

— До вечера! — крикнул мне отец.

— До вечера, папочка!

Дома была Ника. Она сидела на своей кровати по-турецки и читала журнал «Женские секреты».

— Я переезжаю жить к отцу, — сообщила я ей. Она подняла голову и посмотрела на меня без всякого выражения.

— А… — только и сказала она.

— Все в порядке? — спросила я. Хотя глупее этого вопроса трудно было себе представить.

— Ага. В порядке. — В ее голосе прозвучала издевка.

Я подумала, что взбалмошная хитрая Анжела была в отца. А Ника больше взяла от матери. Характер у нее был все-таки мягче, тише по сравнению с той ураганной девицей. Они были сестрами. Родными сестрами… Я тряхнула волосами, отгоняя эти мысли, и пошла в коридор, чтобы снять с антресолей чемодан.

Я молча собирала свои вещи.

Ника сидела, отвернувшись. И тут я увидела, что она плачет. И старается это скрыть изо всех сил. Гордая Ника не могла никому показать своих слез. Я подошла к ней. Мне страстно захотелось погладить ее по голове. Как когда-то в детстве. Я всегда была за старшую. И отгоняла Никины страхи. Я протянула руку к ее голове. И провела по волосам. И тут мы разрыдались. Обе. И кинулись друг другу в объятия. Я понимала, что мы расстаемся. Но не могла себе представить это. Как же мы теперь будем порознь! Всю жизнь мы прожили рядом. Она была, есть и будет моей сестрой. Настоящей сестрой. И я вдруг поняла, что Нику я любила больше всех. Больше матери, которая всегда была ко мне равнодушна и безразлична. Больше отца, ядовито подкалывавшего меня при каждом удобном случае. Но Нику я любила и потому злилась на ее хамство, грубость, отстраненность. На то, что она невольно отдалялась от меня…

— Ника! Прости!

— Нет, нет. Это ты прости меня! Я была такой… — Я зажала ей рот рукой.

— Не надо об этом. Не надо!

— Ой, Аврора! Ты будешь приходить ко мне? Хоть иногда. Когда захочешь!

— Конечно, Ника. Конечно. Я буду часто приходить к тебе. Мы будем встречаться… Ника…

Мы сидели на кровати и плакали. Ее голова лежала у меня на плече, и я гладила, гладила ее по волосам.

— Я не могу себе представить, что завтра проснусь, а тебя — нет. Как же так? Аврора?

— Не знаю, Ника. Это — судьба.

— Судьба… А сейчас уходи. Быстро. Прошу тебя. А то я не выдержу…

Я схватила чемодан, сумку и кинулась к двери. Мне хотелось исчезнуть из этой квартиры. Я не могла больше находиться в комнате, где мне все напоминало о детстве, юности и, конечно, о Нике.

Я приехала домой к отцу и кинула вещи в коридор. В сумке раздалась трель мобильного. Звонил Руслан.

— Привет!

— Привет! — Я вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— Как дела?

— Ничего. Нормально. — Пауза. — Как твой?

— Хорошо. Я уезжаю.

— Куда?

— В командировку. На три месяца. Во Францию. Налаживать связи с новыми партнерами.

— Желаю удачи!

— Спасибо. У меня есть еще время. До отлета. И я хотел бы встретиться с тобой. Посидеть в кафе.

Мне хотелось остаться дома и никуда не ходить, но я подумала, что, может быть, мы больше и не увидимся…

— Где и когда?

— Сейчас пять часов. Через час на Арбате. Около ресторана «Прага».

— Договорились.

— Жду.

Я посмотрела на себя в зеркало: лицо белое, как свежевыпавший снег, губы синюшного оттенка. Бр-р-рр! И на «покрас» у меня всего пятнадцать минут!

Я кое-как привела себя в порядок, сделав основной акцент на щеки. Мне казалось, что просто неприлично быть такой бледной, и поэтому не пожалела румян. Накрасила ресницы тушью, положила блеск на губы и, схватив маленькую сумочку, покинула квартиру.

Еще десять минут у меня ушло на замок. Он был сложной конструкции, и поэтому мне пришлось с ним порядком повозиться. Я еще не до конца освоила премудрый механизм.

Увидев издали Руслана, я помахала ему рукой.

— Не опоздала?

Он посмотрел на часы.

— Немножко. Но сегодня я тебя прощаю.

— Я думала, что не выйду из дома. Никак не могла закрыть дверь.

Руслан внимательно посмотрел на меня.

— Осваиваешься на новом месте?

— Стараюсь.

И туту меня возникла нехорошая мысль: а вдруг я теперь представляю для него «особый» интерес.

Как дочь президента «Алрота». Как когда-то Анжела! Но тут же я прогнала эту мысль. Если о каждом человеке заранее думать плохо и подозревать в нем двойное дно, тогда нужно ни с кем не общаться, а жить в гордом одиночестве.

— Выбирай, куда мы пойдем: в «Прагу» или куда-то еще?

Идти в «Прагу» не было настроения. Ресторан обязывал к веселью и торжественности, а мне было не до того.

— Лучше в какое-нибудь кафе.

— Как скажешь!

Мы нашли маленькую кофейню и зашли в нее. Кофейня была совсем крошечная: пять круглых столиков. Стулья под «металл». На столах в керамических вазочках размером с пол-ладони крошечные букетики цветов.

Мы сели за стол. Официантка принесла меню и отошла.

— Мне капуччино, — сказала я.

— И все? А десерт? Мороженое?

— Спасибо, не хочу.

— Девушка, два капуччино, — сказал Руслан подошедшей официантке.

Когда нам принесли кофе, я уставилась в свою чашку. Я чувствовала, что на моих глазах выступают слезы, и ничего не могла с этим поделать.

— Все нормально? — поинтересовался Руслан.

— Более-менее.

— Я знаю, что случилось… — Начал он и замолчал.

— Я не хочу об этом говорить.

— Понимаю. Но ведь все позади.

— Да, конечно. — Разговор не клеился, и я подумала, что зря согласилась прийти сюда. Надо было извиниться перед Русланом и остаться дома, раз нет настроения.

— У тебя впереди новая жизнь.

Я подняла на него глаза.

— Давай не будем об этом, ладно?

— Ты плачешь?

— Извини…

— Нет, ничего. Иногда слезы необходимы.

— Естественно, ведь я их не все еще выплакала, — желчно сказала я.

— Я не о том. Я не хотел тебя обидеть. Просто иногда слезы приносят облегчение.

— Может быть…

— Ты не знаешь, что будет дальше с Никой. И это тебя беспокоит, — проницательно заметил Руслан.

— Я тебя умоляю, я не хочу говорить о Нике.

— Хорошо, не буду. Я выпила кофе.

— Может, спросишь, что я собираюсь делать во Франции?

— Что ты собираешься делать во Франции? — повторила я.

Мы оба невольно улыбнулись.

— Что? — Руслан шутливо стал загибать пальцы. — Во-первых, гулять по Елисейским Полям, во-вторых, посетить Лувр, в-третьих, выучить французский язык, в-четвертых, сфотографировать Париж с Эйфелевой башни, в-пятых, — работать.

— Работа у тебя на пятом месте. Знали бы об этом твои компаньоны и партнеры.

Руслан приложил палец к губам:

— Ш-ш, тише. Ты же меня не выдашь?

— Не выдам. Гуляй на здоровье по Елисейским Полям.

— Спасибо на этом. А что будешь делать ты? Я вся сжалась.

— Не знаю, — пробормотала я. — Пока я об этом не думала. Наверное, поступлю учиться. Если не опоздала с приемом. Ведь занятия уже идут.

— На коммерческое отделение, наверное, еще можно попробовать. Деньги сейчас решают все. А куда?

Я пожала плечами:

— Не знаю.

— Правильно! Люблю целеустремленных людей. Ты будешь писать мне по электронной почте?

— У меня нет почты.

— Заведи. Это так просто. Вот мой электронный адрес. — Руслан протянул свою визитку, внизу которой был написан его e-mail.

— Это новая визитка. Я взяла ее.

— Ты уезжаешь, а как же Рикки, рыбки?

Ко мне приедет жить сестра. Она и присмотрит за ними. Хочешь еще кофе?

— Хочу.

Мы поболтали еще полчасика, а затем расстались. Когда мы прощались, мне показалось, что Руслан хочет меня поцеловать. Но он удержался и только крепко сжал мою руку.

Постепенно я привыкала к новому дому. К новой жизни. Марина Семеновна получила расчет, Алина тоже исчезла в неизвестном направлении. Может быть, она уехала на родину, в Тверь, а может, по-прежнему обитает в Москве и рыщет в поисках нового спонсора. Мать лежала в закрытой лечебнице… Об отце-маньяке я старалась не думать…

Несколько раз я навещала Антонину Петровну, Ольгину мать. К ней переехала жить дальняя родственница — молодая девушка из Калуги. А ту противную женщину, похожую на курицу-несушку, я больше в квартире Антонины Петровны не видела.

Посоветовавшись с отцом, я подала документы на коммерческое отделение Юридического университета. Но к занятиям собиралась приступить в конце сентября. Я еще была не готова к нормальной жизни. Мне надо было прийти в себя.

Несколько раз я звонила на свою старую квартиру в надежде застать там Нику, но никто не подходил к телефону. Скрылась непонятно где, с горечью думала я. Даже разговаривать не хочет. Ну и пусть!

Я хотела перевезти к себе старинное зеркало, но решила сделать это чуть позже. Я спросила отца, что означает вензель «ПЧ»? Он ответил, что это девичья фамилия Натальи Родионовны, моей матери. Полетаева-Черкесская. Старинный род, чей след теряется в глубине веков.

Отец относился ко мне ласково и предупредительно. Он понимал, что пришлось мне пережить. И старался, чтобы память о прошлом как можно скорее выветрилась из моей головы. Однажды отец вошел ко мне в комнату и сказал:

— Аврора! Я хочу сделать тебе сюрприз.

— Какой? — вяло откликнулась я. У меня с утра болела голова.

— Тебе плохо?

— Мигрень.

— Я принес тебе лекарство от мигрени.

— Какое? — Я сидела на кровати и смотрела на отца.

— Я хочу, чтобы ты выбрала себе тур в Париж. И поехала туда развеяться перед институтскими занятиями. Париж лечит любую мигрень. Поверь мне.

— Париж, — протянула я. Попасть в этот город было верхом моих мечтаний. Лувр, Эйфелева башня, уютные парижские улочки, волшебная аура волшебного города. Я могла там встретиться с Русланом. Это было бы здорово!

Я вскочила с кровати.

— Париж! Не могу себе этого представить. Я и Париж.

— Представишь, представишь! Вот ознакомься с рекламными проспектами. Я их взял специально для тебя. Я уезжаю по делам. А вечером за ужином поговорим.

— Угу. — Я уже погрузилась в изучение глянцевых буклетов.

Со страниц рекламных проспектов Париж представал передо мной во всей своей красе. Мост искусств, «Гранд-Опера», вокзал Сен-Лазар, живописные кафе с уличными террасами, маленькие антикварные лавочки, Булонский лес… Я попадала под очарование Парижа, его легкой дымки грусти и нежности.

Зазвонил телефон. Я сняла трубку. Там было молчание. Потом трубку повесили. Я почему-то подумала о Нике, и у меня сразу испортилось настроение. Я отложила проспекты в сторону и подошла к окну. Окна моей комнаты выходили во двор: ухоженный, респектабельный. Я сложила проспекты в стопку, свернулась на кровати калачиком и уснула. Проснулась я, когда уже сгущались сумерки. Отец заглянул ко мне в комнату.

— Ужинать будешь?

— Да.

Вся готовка лежала на мне. Отец предлагал нанять домработницу, но я отказывалась. Говорила, что сама справлюсь с домашними делами.

Ужинали мы в гостиной за большим столом. Я приготовила курицу в луково-сливочном соусе и отварила итальянские макароны на гарнир. Потом мы пили чай с персиковым тортом.

— Ну как, выбрала тур? Я покачала головой.

— Нет. Отец поднял брови.

— Почему? Я поставила чашку с чаем на стол.

— Я хочу тебе сказать одну вещь… — начала я и замолчала. Я смотрела на скатерть: белый фон, чайные розы и мелкие зеленые листочки.

— Говори, — подбодрил меня отец.

Я хочу, чтобы в этом доме жил еще один человек. Я не могу без него. — Слова давались мне с трудом. — Мне так плохо. Я хочу, чтобы здесь жила моя сестра. Ника. Я прошу тебя. — Я сложила умоляюще руки. — Я готова не пить, не есть и никогда не ездить в Париж…. Но я хочу жить с Никой.

Какое-то время отец молчал. Потом сказал:

— Хорошо. Я согласен. — И он улыбнулся. — Я всегда мечтал о двух девочках.

Я думала, что задушу его в объятьях.

— Спасибо, папочка. Ты у меня самый-самый! Спасибо. — Я хотела поцеловать его в щеку, но он дернул головой, и получилось — в нос.

Он рассмеялся и потер переносицу.

— Смешно? — спросила я его.

— Да. С тобой не соскучишься.

Я поцеловала его еще раз и пулей вылетела из комнаты. Я бросилась к телефону. Но потом передумала, схватила в коридоре сумку и, хлопнув дверью, сбежала вниз по лестнице. Мне захотелось сказать эту новость Нике лично. При встрече. И увидеть Никины глаза.

Content

Екатерина Красавина
Право первой ночи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14