Майкл Кокс

Зеркало времени

Посвящается Диззи — снова.

А также памяти Пат Риччони, Мелиссы Аллен, Криса Давенпорта

С укромной птицей Истина сравнима,

У ночи на краю поющей —

Она для нас всегда герольд незримый,

Благую света весть несущий.

П. Верней Дюпор. Из поэмы «Мерлин и Нимуэ» (опубликованной в частном порядке в 1876 г.), песнь III

Предисловие редактора

Рукопись «Зеркала времени» за подписью «Э. А. Г.» ныне хранится в Хотонской библиотеке Гарвардского университета. Хотя в ней (как и в исповедальном тексте, опубликованном вашим покорным слугой в 2006 году под названием «Смысл ночи») предположительно повествуется о реальных событиях, связанных со старинным и уже прекратившим свое существование родом Дюпоров из Эвенвуда в графстве Нортгемптоншир, она носит явственно выраженный беллетристический характер и должна рассматриваться прежде всего как художественное произведение или, по крайней мере, сильно беллетризованная автобиография.

Данная рукопись, состоящая из 647 листов нелинованной бумаги формата ин-фолио, перевязанных выцветшей черной шелковой лентой, с 1936 года значилась в каталоге личной библиотеки Дж. Гарднера Фридманна из Нью-Йорка, который купил ее в свой приезд в Лондон в мае 1924 года. После смерти Фридманна в 1948 году она попала в Гарвардский университет вместе с обширным собранием художественной литературы девятнадцатого века, принадлежавшим покойному.

Как и в случае с предыдущей рукописью, вышедшей из печати под заглавием «Смысл ночи», я снабдил текст пояснительными сносками везде, где посчитал таковые необходимыми или полезными для современного читателя, а также исправил ряд описок и грамматических — орфографических и синтаксических — ошибок.

Дж. Дж. Антробус, профессор поствикторианской литературы,

Кембриджский университет

Акт первый

ДОМ ТАЙН

Один, слышь, в нашей паре лишний —

Ведь есть же правило такое,

Что лишь в отсутствие двоих

Коллегию составят трое.

Джон Хейвуд. Книга пословиц (1546)

Пролог

МИЛЕДИ И ЕЕ СЫНОВЬЯ

Увидено мисс Горст 8 ноября 1876 года

I

Вид с галереи

Для начала прошу вас вообразить, что вы стоите рядом со мной на занавешенной портьерами арочной галерее, расположенной — словно сцена некоего фантастического театра — высоко над длинной величественной залой.

Подступив к самым перилам и приникнув глазом к узкой щели между занавесями, мы увидим внизу собрание знатных дам и господ за столом. Толстые бархатные портьеры пахнут временем и пылью, но не обращайте внимания. Мы здесь долго не задержимся.

Роскошная зала под нами убрана в красно-золотых тонах и богато обставлена. Невзирая на внушительные размеры помещения, здесь восхитительно тепло даже нынешним холодным ноябрьским вечером, так как в двух громадных каменных каминах жарко горят груды сосновых поленьев.

На всех стенах висят зеркала в позолоченных рамах, бесконечно множащие ваши отражения, когда вы проходите мимо. Высоко над нами раскидывается обшитый панелями сводчатый потолок, на котором — вам придется поверить мне на слово, ибо сейчас под ним сгущаются непроглядные тени, — изображены сцены бракосочетания Геракла и Гебы. (О потолочной росписи мне сообщил мистер Покок, дворецкий, и я, в своей неуемной тяге к самосовершенствованию и накоплению знаний, по обыкновению, при первой же возможности записала данные сведения в блокнот, что постоянно ношу с собой.)

Четырнадцать гостей собрались сегодня на званый ужин под сомнительным предлогом семейной традиции — дабы почтить память верного сторонника короля, лорда Эдварда Дюпора, потерявшего палец 8 ноября 1605 года при штурме Холбич-хауса, где укрывались несколько из организаторов Порохового заговора.

Прямо под нами, чуть слева, сидит тучная мисс Фанни Бристоу, дама недалекого ума, но безобидная; рядом с ней размещается мистер Морис Фицморис, с недавних пор гордый владелец поместья Ред-хаус в Ашби-Сент-Джон, вопреки всеобщему мнению воображающий себя ну просто ах каким славным малым. (Судя по выражению лица, он страшно раздосадован своим вынужденным соседством с жеманной мисс Бристоу. И поделом ему, задаваке!)

Напротив них сидит сэр Лайонел Войси, владелец Торп-Лакстон-холла, со своей нелепой женой, уродливой и неучтивой особой; справа от нее вы видите самодовольную физиономию доктора Пордейджа, который всякий раз, когда я провожаю его к двери, украдкой дотрагивается до моей руки влажным пальцем, словно намекая на тайное взаимопонимание между нами, хотя я трактую сей жест совсем иначе.

А справа от доктора сидят в обычном своем напряженном молчании мистер Трипп, наш приходский священник, и его вздорная супруга. Мне кажется, миссис Трипп таит неизбывную глубокую обиду на мужа, хотя чем она вызвана — я не представляю. Остальных гостей можно обойти вниманием, поскольку они не имеют касательства к моей истории.

Теперь перейдем к трем участникам торжественного обеда, представляющим особый интерес для меня — и для вас. Я говорю о постоянных обитателях этого огромного дома.

Главная средь них, разумеется, миледи — урожденная мисс Эмили Картерет, а ныне двадцать шестая баронесса Тансор.

Посмотрите на нее. Она царственно восседает во главе стола в черно-серебристом шелковом платье. Возможно ли отрицать, что время обошлось с ней на редкость милостиво и в свои пятьдесят два года она по-прежнему изумительно красива? Сколь приятна для взора изысканная игра теней на бледном лице, озаренном свечами (миледи никогда не разрешает зажигать газовые лампы, ведь свечное освещение льстит внешности гораздо сильнее).

Она обвораживает и пленяет всех мужчин, собравшихся в Красно-золотой столовой зале. Поглядите, как они пожирают ее глазами, когда думают, что никто не смотрит! Мистер Фицморис, доктор Пордейдж и даже краснолицый сэр Лайонел Войси (всегда комично неловкий в присутствии баронессы) — все они подпадают под власть ее чар, точно глупые мальчишки, и видят миледи только такой, какой она хочет казаться.

Натурально, трагическое прошлое этой дамы — сначала гибель отца, потом убийство обожаемого жениха за месяц до свадьбы — лишь придает ей дополнительное очарование. Мужчины, по-моему, непроходимые болваны — по крайней мере мужчины, вроде присутствующих здесь. Если даже она страдала — ну так мир полон страданий, и каждый из нас испьет свою чашу, прежде чем отойти в вечность.

Однако миледи была щедро вознаграждена за все свои душевные муки, и нынешнее богатство является далеко не последним ее достоинством, особенно в глазах холостых поклонников. Красавица с романтическим ореолом страдания и трагедии, владелица громадного состояния и древнего титула — а вдобавок еще и вдова! Младший лакей Чарли Скиннер, мой тайный воздыхатель, сказал мне, что мистер Фицморис просто не поверил своему счастью, когда в первый раз получил приглашение к своей обворожительной соседке, а по возвращении в Ред-хаус прямо-таки захлебывался от возбуждения. Вскоре в его клубе стали поговаривать, будто он при каждом удобном и неудобном случае намекает, что дни его холостяцкой жизни сочтены.

Увы бедному, заблуждающемуся мистеру Морису Фицморису! Он далеко не одинок в своих матримониальных устремлениях. Баронесса слишком завидная партия — вероятно, самая завидная в Англии. У него много соперников, причем весьма высокопоставленных, и ни одной сильной карты на руках; но все же он упорно продолжает лелеять радужные надежды, хотя не встречает ни малейшего поощрения со стороны предмета своей страсти.

Дело в том, что миледи никогда больше не выйдет замуж — тем паче за круглого болвана вроде мистера Мориса Фицмориса. Брак не принесет ей никакой материальной выгоды. И она никогда больше не отдастся под власть Любви, ибо сердце ее наглухо закрыто для этого чувства. Ни один мужчина на свете не заставит баронессу забыть первого и последнего возлюбленного, чья ужасная смерть стала для нее даже более тяжелым ударом, чем убийство отца. Ее покойному супругу, полковнику Залуски, не удалось сделать это — во всяком случае, таково всеобщее мнение. Я не имела чести знать упомянутого джентльмена, но Сьюки Праут (моя близкая подруга из здешних служанок) говорит, что они двое хорошо ладили и что полковник был улыбчивым, добродушным и обходительным господином, вызывавшим у всех приязнь с первого взгляда. Надо полагать, он вызывал приязнь и у своей жены, чего для нее было вполне достаточно.

Плоды этого непримечательного брачного союза сейчас сидят по обе руки от своей матери: мистер Персей Дюпор, наследник титула и состояния, — справа; его младший брат, мистер Рандольф Дюпор, — слева. Но вот их непримечательными никак не назовешь.

Мистер Персей, только что провозгласивший тост за доблестного лорда Эдварда Дюпора, вскоре достигнет совершеннолетия. Внешне он очень похож на мать: высокий, неторопливый в движениях, со сдержанной осанкой, с бездонными темными очами. Длинные волосы — такие же темные, как глаза, — рассыпаются у него по плечам на романтический манер, свойственный поэтам, к коим он себя причисляет. Мистер Персей премного гордится своими волосами — тоже черта, унаследованная от матери. В высшей степени привлекательный молодой джентльмен, которому чрезвычайно идет тщательно ухоженная черная бородка, придающая ему воинственно-героический вид, в точности как у турецкого корсара на портрете в вестибюле, — не будь картина написана двадцать лет назад, я бы подумала, что художнику позировал мистер Персей.

Его младшему брату, мистеру Рандольфу Дюпору, без малого двадцать. Наружность у него не менее яркая, хотя совсем другого типа: он ниже ростом, плотнее и крепче статью, с теплыми карими глазами (отцовскими, по словам Сьюки), здоровым румянцем во всю щеку и непокорными каштановыми волосами. Он не имеет ни малейшего внешнего сходства с матерью, да и характером пошел не в нее, по каковой причине все относятся к нему гораздо приязненнее, чем к мистеру Персею. В отличие от брата в мистере Рандольфе нет ни капли высокомерия и гордыни, столь свойственных леди Тансор. Он, напротив, необычайно искренний и непосредственный человек, принимает жизнь такой, какая она есть, и, по всеобщему мнению, не особо задумывается о последствиях своих поступков, чем частенько навлекает на себя недовольство суровой матери. Однако, обладая замечательной способностью признавать свои ошибки (похоже, напрочь отсутствующей у мистера Персея), он никогда не обижается, но неизменно обещает со временем освоить искусство трезвого рассуждения.

Возможно, таким философским отношением к жизни мистер Рандольф обязан своему статусу младшего сына. Мистер Персей, гордость и надежда матери, ни на миг не забывает о бремени ответственности, что ляжет на него в будущем, когда он станет главой знатного семейства. К своему привилегированному положению наследника и правопреемника он относится чрезвычайно серьезно — до такой степени, что год назад, после смерти полковника Залуски, оставил учебу в университете, дабы по мере сил помогать леди Тансор (прежде полагавшейся в подобных делах на мужа) надзирать за управлением поместьем и блюсти многочисленные коммерческие интересы Дюпоров.

Мистера Рандольфа, похоже, нисколько не возмущает главенствующее положение брата, который в силу старшинства рано или поздно вступит во владение громадным состоянием. Он говорит, что скорее расстроился бы, если бы с братом приключилось какое несчастье и наследственные права перешли к нему.

Леди Тансор, мистер Персей и мистер Рандольф стали главными объектами моего пристального внимания в этом доме, куда меня прислали по причинам, пока еще не вполне мне понятным. В общем, я продолжаю ждать и наблюдать, как мне было велено.

Обычно я каждую минуту дня и ночи нахожусь в готовности явиться к миледи по вызову, но нынче вечером меня освободили от всех обязанностей. Я помогла госпоже нарядиться к ужину, а затем получила дозволение заниматься чем моей душе угодно — то есть наслаждаться блаженной передышкой в твердой надежде, что колокольчик в моей комнате будет безмолвствовать даже в течение всей холодной ночи.

Миледи плохо спит и, пробуждаясь от тревожных снов, часто вызывает меня по ночам, чтобы я читала вслух или расчесывала ее длинные темные волосы (предпочтительная услуга), покуда она не начнет дремать. Если заснуть у нее так и не получается, она вскоре опять дергает за шнурок колокольчика, требуя меня к себе.

Порой колокольчик в моей комнате, расположенной двумя этажами выше спальни баронессы, звенит лишь единожды за ночь; а иногда я, полусонная, выползаю из теплой постели и спускаюсь в обшитую панелями господскую опочивальню по пять-шесть раз кряду, изнывая от раздражения и усталости. Но сегодня миледи заверила, что не потревожит меня до самого утра.

Посему, выполнив свои вечерние обязанности, я затворилась в своей комнате с упоительнейшим чувством облегчения. Сперва я удобно улеглась на кровати с намерением почитать новый роман мисс Брэддон (обожаю романы), но мне все не лежалось и не читалось.

В конце концов я отбросила книгу и на цыпочках спустилась в галерею над Красно-золотой столовой залой, чтобы посмотреть, как моя госпожа, в окружении двух своих сыновей, принимает гостей.

Позже, в своей мансардной комнатушке, я записала в Секретном дневнике все свои наблюдения и мысли за минувший день. Вести каждодневные записи вменила мне в обязанность моя опекунша мадам Делорм, стараниями которой я и оказалась в Эвенвуде, в услужении у женщины, чьи четырнадцать гостей сейчас разъезжались по домам в холодной ноябрьской тьме.

II

Собеседование

— В разговоре со мной вы должны будете называть меня «миледи», а не «ваша светлость» — если, конечно, я возьму вас в услужение.

Таковы были первые слова, прозвучавшие из уст моей госпожи, когда меня проводили к ней в покои для собеседования на место горничной.

— Прочим позволяется использовать иное обращение, но вам — нет, — продолжала она. — Надеюсь, вы поняли и запомните мое требование. У меня строгое правило: моя горничная — хотя не многие из них заслуживали такой чести — должна занимать особое положение сравнительно с остальной прислугой.

Когда я вошла в комнату, миледи сидела за маленьким секретером у окна с видом на парк. Она лениво протянула длиннопалую руку за рекомендательным письмом, выданным мне перед отъездом в Англию, развернула его и начала читать, не обращая на меня внимания.

Потом она внезапно взглянула на меня поверх очков и произнесла процитированные выше слова с таким суровым, недовольным выражением лица, словно я уже умышленно нарушила ее распоряжение — хотя на самом деле я молча стояла, скромно сложив руки перед собой, с самым невинным и угодливым видом.

На секретере лежал номер «Морнинг пост», с аккуратно обведенным красными чернилами объявлением.

— Все соискательницы места, приходившие сегодня, давали объявление в прессе, — сказала миледи, заметив мой взгляд, брошенный на раскрытую газету. — Мою последнюю горничную, мисс Пламптр, прислало весьма респектабельное агентство, но она совершенно не справлялась с обязанностями. Никогда больше не буду пользоваться услугами агентств. Мне пришлось уволить ее после чрезвычайно неприятного и огорчительного инцидента, о котором я не желаю говорить. Как следствие, теперь я отдаю предпочтение особам, помещающим объявления в газетах. Подобная предприимчивость выгодно характеризует людей. При выборе горничной я хочу сама принимать решение — вам повезло, что ваше объявление попалось мне на глаза.

Одарив меня холодной улыбкой, она вернулась к письму.

— Ваша последняя работодательница, мисс Гейнсборо, отзывается о вас в превосходных тонах, — чуть погодя промолвила она. — А вы какого мнения о мисс Гейнсборо?

— Самого высокого, миледи.

Все это была хорошо продуманная фикция. Никакой «мисс Элен Гейнсборо» в действительности не существовало, она являлась вымыслом мадам Делорм. Моя опекунша все тщательно спланировала и заверила меня: если вдруг леди Тансор пожелает обратиться к сей несуществующей даме за подтверждением характеристики, данной мне в рекомендательном письме, она вскорости получит ответ, который полностью удовлетворит ее во всех отношениях. Мадам предусмотрела даже вероятность, что баронесса захочет самолично наведаться к «мисс Гейнсборо» или послать к ней свое доверенное лицо, и приняла все необходимые меры.

Леди Тансор медленно сняла очки, положила на секретер и пристально уставилась на меня.

Я нимало не сомневалась в своей способности справиться с ролью, порученной мне мадам, ибо юности свойственна самоуверенность, но почувствовала себя неуютно под пронзительным взглядом леди Тансор. Казалось, она проникала в мои самые потаенные мысли в поисках правды относительно моей подлинной личности, и мне стоило изрядных усилий сохранить самообладание.

— Сегодня так пасмурно, совсем нет света, — проговорила она, по-прежнему не сводя с меня глаз. — Подойдите поближе, дитя мое, — сюда, к окну, чтобы я рассмотрела вас получше.

Я подчинилась и несколько мгновений стояла неподвижно, сконфуженная пытливым вниманием баронессы.

— У вас интересная внешность, — наконец изрекла она. — В высшей степени необычная. Полагаю, вас нелегко забыть, один раз увидев.

— Благодарю вас, вы очень добры, — сказала я.

— Добра? — Миледи снова проницательно взглянула на меня. — Нет-нет, ничего подобного. Мою доброту вам придется заслужить. — Потом добавила несколько смягченным тоном: — Я не льщу. Просто говорю правду. Лица вроде вашего навсегда врезаются в память. — Она опустила глаза на письмо. — Здесь написано, что вы сирота и никогда не знали своих родителей.

— Так и есть, миледи.

— И вы проживали в Лондоне у старой подруги вашей матери, прежде чем нанялись в услужение к мисс Гейнсборо?

— Да, миледи.

— А еще раньше вы жили в Париже, под надзором вашей опекунши, вдовой дамы.

— Совершенно верно, миледи.

Она вернулась к чтению письма.

— Вы считаете себя искусной швеей? — последовал очередной вопрос.

Я ответила, что таково всеобщее мнение.

— В последнее время я редко выезжаю из Эвенвуда, — продолжала баронесса, — но когда у меня возникнет необходимость наведаться в город, мне потребуется умелая упаковщица вещей.

— Уверена, я вас не разочарую, миледи, — сказала я. — Мисс Гейнсборо много путешествовала. Кажется, сейчас она в России, хотя я ни разу не ездила с ней в такую даль.

— В России! Ну надо же!

Баронесса на миг задумалась, потом спросила, есть ли у меня поклонники.

— Нет, миледи, — честно ответила я.

— И никаких сердечных привязанностей?

— Никаких, миледи.

— И никого из родни, насколько я понимаю?

— Совершенно верно, миледи. Самый близкий мой человек — моя опекунша, мадам Берто. Старую подругу моей матери, миссис Пойнтер, — у нее я жила в Лондоне — я всегда считала чем-то вроде тетушки, но она недавно скончалась.

Леди Тансор еще раз пробежала взглядом письмо и снова устремила на меня огромные темные глаза.

— Вы слишком молоды, и это только второе ваше место, — произнесла она.

У меня похолодело сердце, ибо мне было решительно необходимо устроиться в услужение к баронессе.

— Сегодня я беседовала с двумя или тремя весьма опытными и компетентными особами, — продолжала она, — представившими отличные рекомендации и вполне способными справиться с обязанностями горничной.

Она немного подумала и опять внимательно вгляделась в письмо, словно выискивая в нем некий скрытый смысл. Потом, к великому моему облегчению, лицо ее чуть смягчилось.

— Но мисс Гейнсборо аттестует вас наилучшим образом, хотя я не имею чести знать эту даму. В обычных обстоятельствах я бы приняла подобную рекомендацию только от знакомого человека, но в вашем случае, пожалуй, можно сделать исключение. Пожалуй, — задумчиво добавила она, словно разговаривая сама с собой, — я могла бы написать мисс Гейнсборо или… — Она оставила фразу незаконченной, немного помолчала, а потом вдруг вперила в меня строгий взор. — Раз вы росли во Франции, надо полагать, вы превосходно владеете французским?

— Да, миледи. Я свободно говорю на нем.

— Вы интересуетесь политикой?

Я ответила, что стараюсь держаться в курсе политических новостей.

— Тогда скажите, что вы думаете о Турецкой войне, — на французском.

Честно говоря, я ничего толком не знала на сей счет, смутно слышала лишь о начале военных действий. О причинах же или возможных последствиях войны я не имела ни малейшего представления. Тем не менее я ответила по-французски, что считаю ситуацию опасной и что любая война является прискорбным событием, которого следует по возможности избегать.

Миледи сухо усмехнулась, но промолчала. Затем она спросила:

— Что вы читаете?

Здесь я стояла на твердой почве, ибо с малых лет глотала книги одну за другой и мадам постоянно разжигала мою страсть к чтению. Мой учитель, мистер Торнхау, живший в мансарде у мадам (о нем я расскажу подробнее впоследствии), тоже развивал во мне вкус к литературе. Я немного занималась латынью и греческим, но быстро забыла оба языка, в свое время с мучительным трудом худо-бедно освоенных, а потому не имела возможности серьезно изучать античных авторов.

Я страстно увлекалась современной художественной литературой, французской и английской: поэзией и прежде всего романами.

— Я очень люблю Стендаля, — ответила я на вопрос леди Тансор с невольной горячностью, какую всегда проявляла в разговоре о любимых книгах. — И Вольтера.

— Вольтера! — Леди Тансор издала изумленный смешок. — Похвально. Что еще?

— Еще я обожаю месье Бальзака и Жорж Санд. Ах да, и мистера Диккенса, мистера Коллинза, мисс Брэддон…

Баронесса подняла ладонь, останавливая меня.

— Похоже, литературный вкус у вас довольно беспорядочный и невоспитанный, дитя мое, — промолвила она. — Но вероятно, это простительно для столь юной особы. К тому же вкус легко исправить. — Затем она спросила: — Ну а поэзия? Вы читаете поэзию?

— О да, миледи. Из французов я люблю Ламартина, де Виньи и Леконта де Лиля. Мои любимые английские поэты — Байрон, Китс, Шелли и мистер Теннисон.

— Знакомы ли вы с сочинениями мистера Феба Даунта?

В голосе баронессы явственно послышались значительные нотки, словно у нее имелись особые причины задать такой вопрос — впрочем, они и вправду имелись. Мистер Даунт был ее женихом, жестоко убитым за месяц до свадьбы своим старым школьным другом, с давних пор питавшим злобу против него. Я ожидала этого вопроса, поскольку мадам поведала мне историю про убиенного жениха леди Тансор и сказала, что она по сей день чтит память о нем, с неослабевающей любовью. Мадам также дала мне несколько поэтических сборников мистера Даунта, которые я прилежно проштудировала, без всякого удовольствия.

— Да, миледи, — отвечала я, глядя прямо в немигающие глаза баронессы.

— Какого вы мнения о нем?

Ответ у меня был заготовлен заранее.

— Я считаю мистера Даунта поэтом незаурядного и своеобразного дарования, достойным наследником великих эпических поэтов прошлого.

Я произнесла эти слова со всей пылкой убежденностью, какую только сумела изобразить, и умолкла, тревожно гадая, заметила ли леди Тансор фальшь в моем голосе или выражении лица. Но она ничего не сказала, лишь вздохнула и вялым жестом отложила рекомендательное письмо в сторону.

— Пожалуй, у меня нет желания продолжать собеседование, — после непродолжительного раздумья проговорила баронесса. — Лицо у вас не только необычное, а еще и честное, и мне кажется, вы все схватываете налету. Моя последняя горничная была безнадежно глупа и вдобавок ко всему оказалась… впрочем, кем она оказалась, сейчас не важно. Вы же, я вижу, далеко не глупы — на самом деле вы необычайно образованны для особы, пришедшей наниматься на место горничной. Несомненно, у вас есть свои причины для такого выбора, но в данный момент они меня не интересуют. Посему я решила: я беру вас. Вы удивлены?

Я ответила, что мне не пристало недоумевать по поводу ее решений, приняты они в мою пользу или нет; при этих моих словах она снова бросила на меня пронзительный взгляд, а я опять скромно потупила глаза, хотя внутренне возликовала, что у меня все получилось, как и предсказывала мадам. Она с полной уверенностью заявляла, что с приездом в Эвенвуд передо мной откроются широкие перспективы и что мне не следует сомневаться в своей способности очаровать леди Тансор при личной встрече — в качестве первого и необходимого шага к успеху. Так оно и вышло.

Наступило молчание, я стояла с почтительно склоненной головой и ждала, когда моя новая госпожа заговорит.

— Прекрасно, — наконец изрекла она. — Вопрос решен. Вам полагается жалованье в размере, оговоренном в письме моего секретаря, и все удобства проживания — а там посмотрим. Натурально, я требую от слуг неукоснительного соблюдения определенных правил поведения и без малейшего колебания караю за ослушание и проступки, но вы увидите, что в целом я госпожа вполне снисходительная, со своими методами управления домочадцами. Иные, я знаю, узрели бы непростительную мягкотелость в том, что я предоставляю своим слугам — по крайней мере, доказавшим свою преданность мне — слишком широкую свободу действий, но меня это не волнует. Такое уж у меня правило. Если толково распоряжаться делами, довольны будут все, и господа и слуги… Так, ладно. Как мне вас называть? В письме мисс Гейнсборо ваше имя не приводится.

— Эсперанца, миледи.

— Эсперанца! Очень мило. Хотя такое имя мне не вполне по вкусу — слишком уж оно… европейское. А другое у вас есть?

— Алиса, миледи.

— Алиса!

Она театрально прижала руку к груди, словно задохнувшись от восторга.

— Лучше и не представить. Алиса! Мне чрезвычайно нравится. Так свежо! Так по-английски! Я буду звать вас Алисой.

Она повернулась и позвонила в маленький серебряный колокольчик, стоявший на столике рядом. В дверях с поразительной быстротой появился ливрейный лакей, высокий и худой.

— Баррингтон, это мисс Горст. Моя новая горничная. Вели мистеру Пококу отослать остальных соискательниц прочь, а потом подожди за дверью — проводишь мисс Горст в ее комнату.

Лакей бросил на меня странный взгляд — пытливый и понимающий одновременно — и с поклоном удалился.

— Сегодня вечером вы мне не понадобитесь, Алиса, — сказала леди Тансор, когда Баррингтон вышел. — Одеться мне поможет одна из служанок. Баррингтон проводит вас в вашу спальню. Явитесь ко мне в восемь утра. Минута в минуту.

С этими словами она взяла раскрытую книгу, лежавшую на столике подле секретера, и начала читать. Я мельком увидела на корешке вытисненное золотом заглавие и имя автора:

ROSA MUNDI

Ф. РЕЙНСФОРД ДАУНТ

Когда я уже двинулась к двери, баронесса вскинула глаза и снова заговорила.

— Надеюсь, Алиса, мы с вами поладим и станем друзьями — насколько возможно в наших обстоятельствах, разумеется.

— Да, миледи, — ответила я, пораженная ее искренностью. — Я в этом уверена.

— Значит, мы с вами одного мнения на сей счет. Доброй ночи, Алиса.

— Доброй ночи, миледи.

За дверью, в Картинной галерее, теперь освещенной свечами, меня ждал Баррингтон, чтобы отвести наверх, в мою комнату, — каковую услугу он выполнил в полном молчании.

Из своей прошлой жизни во Франции я привезла в Эвенвуд мало вещей: саквояжик с одеждой, полдюжины книг (включая надежную «Миссис Битон»[1]), несколько милых сердцу детских безделушек и, конечно же, Секретный дневник.

«В нашем деле нельзя полагаться на память, — предупредила меня мадам перед моим отъездом. — Память часто играет с нами шутки. Точно, ясно и безотлагательно записанные слова, дорогая моя, являются нашим лучшим союзником, нашей лучшей защитой и нашим лучшим оружием. Следи за ними хорошенько».

Когда я приехала в Эвенвуд, все страницы моего дневника были пустые, но они начали быстро заполняться, ибо этот дом, как я вскоре обнаружила, хранил множество тайн.

Вечером 4 сентября 1876 года, в понедельник, я впервые легла спать в своей тесной, но уютной комнатке под крышей огромной усадьбы Эвенвуд, однако предварительно записала в своем дневнике стенографическим способом (скоростному письму меня обучил мистер Торнхау) весь наш разговор с леди Тансор.

Несколько минут я лежала в темноте, прислушиваясь к тихому стуку дождя по стеклам двух мансардных окон. Где-то хлопнула дверь, и по коридору разнеслись гулкие голоса. Потом наступила тишина.

Я стояла на пороге великого приключения, одна в окружении совершенно незнакомых людей, пока еще не ведая, зачем меня прислали в Эвенвуд. Я знала только одно: мадам очень часто и очень настойчиво повторяла мне, что я должна находиться здесь. И когда в ту первую ночь я устроилась спать, одолеваемая сомнениями в своей способности оправдать ожидания мадам, я ощутила также сладкую дрожь предвкушения при мысли, что в конечном счете мне станет ясно все пока еще остающееся за пределами моего понимания.

Итак, завтра. Все начнется завтра. В восемь утра.

Минута в минуту.

1

В ПОКОЯХ МИЛЕДИ

I

Великое предприятие

Меня разбудил звон отдаленных часов, отбивавших шесть утра. Если сей услужливый инструмент исправно отбивал время в течение всей ночи (как оно наверняка и было), то он только сейчас нарушил крепкий сон, в который я быстро погрузилась накануне вечером.

Спеша приветствовать первый день своей новой жизни, я выпрыгнула из теплой постели, прошлепала босиком по голому дощатому полу к одному из мансардных окошек и отдернула штору.

Внизу я увидела террасу с балюстрадой, тянувшуюся вдоль всего крыла, где находились покои леди Тансор и моя спальня, расположенная двумя этажами выше. Крыльцо террасы спускалось в регулярный сад с песчаными дорожками и ухоженными клумбами. За садом простирался лесистый парк, подернутый тонким утренним туманом, сгущавшимся вдали, по берегам большого озера и вдоль извилистого русла Эвенбрука, притока реки Нин, впадающего в нее тремя-четырьмя милями восточнее.

Бледное серо-голубое небо уже светлело. Утро обещало быть солнечным, в чем я усмотрела доброе предзнаменование, что после моего успешного устройства на место горничной леди Тансор все у меня здесь сложится наилучшим образом.

5 сентября 1876 года, вторник. Первое мое утро в Эвенвуде — и такое прекрасное! Я приехала в Англию совсем недавно, полная опасений, но в твердой решимости не разочаровать ожиданий мадам (а если уж я приняла какое намерение, я от своего не отступлюсь). Хотя мне страшно хотелось знать, зачем моя опекунша прислала меня сюда под чужой личиной, я скрепя сердце согласилась терпеть, покуда она наконец не сочтет возможным посвятить меня в суть дела.

Двумя месяцами ранее мадам с бледным напряженным лицом зашла в мою комнату, когда я уже собиралась ложиться спать.

— Мне надо кое-что сказать тебе, милое дитя, — промолвила она, беря меня за руку.

— В чем дело? — спросила я, охваченная внезапным беспокойством. — Что-нибудь случилось? Вы больны?

— Нет, я не больна, но кое-что действительно случилось — нечто такое, что навсегда изменит твою жизнь. Мои слова станут ударом для тебя, но я должна сказать тебе это, причем прямо сейчас.

— Так говорите же скорее, дорогая опекунша! — воскликнула я. — Вы ужасно пугаете меня.

— Ах, моя отважная, славная девочка. — Она нежно поцеловала меня. — Хорошо. Ты уезжаешь в Англию — не в ближайшие дни, но скоро, когда я улажу кое-какие дела. Уезжаешь, чтобы начать там новую жизнь.

Поразительное заявление мадам застало меня совершенно врасплох. Покинуть Maison de l'Orme, родной дом, где я жила с самого рождения, и отправиться в совершенно незнакомую Англию — столь неожиданно, без всякого предупреждения и без объяснения причин? Это казалось нелепым, попросту невозможным.

— Но зачем? — недоуменно спросила я с заходящимся от испуга сердцем. — И надолго ли?

— Что касается последнего вопроса, — отвечала мадам со странной улыбкой, — если ты успешно справишься с порученным тебе делом, может статься, ты вообще никогда не вернешься сюда — честно говоря, я от всей души надеюсь, что так оно и будет.

Далее она сообщила мне, остолбеневшей от удивления, что в течение последних нескольких недель в лондонских газетах ежедневно размещались объявления о поиске места горничной для молодой особы с моими данными.

— Горничной! — вскричала я, не веря своим ушам. — Служанки!

Или моя опекунша сошла с ума?

— Выслушай меня, милое дитя. — Мадам снова поцеловала меня.

Оказалось, объявления давались с целью выдвинуть меня на определенную вакансию, о существовании которой мадам доподлинно знала, и вот теперь наконец на одно из них пришел долгожданный отклик. Как следствие, мне предстояло отправиться в большую английскую усадьбу под названием Эвенвуд, чтобы пройти собеседование у ее владелицы, вдовой леди Тансор.

— Ты должна очаровать миледи, — с нажимом сказала мадам. — Это не составит тебе труда, ибо ты само очарование, вся в покойного отца. Она тотчас поймет, что ты не обычная служанка, а девица с благородным воспитанием, и это станет большим твоим преимуществом. Но у тебя будет еще одно преимущество. Леди Тансор увидит в тебе кое-что, перед чем не сумеет устоять — даже при всем своем старании. Больше я ничего не могу сказать сейчас, но всем моим словам ты должна верить и черпать в них силы.

— Но зачем все это надо? — спросила я, ошарашенная речами своей опекунши. — Вы так еще и не объяснили мне.

И снова странная улыбка — видимо, призванная успокоить меня, но в действительности приведшая в еще сильнейшее смятение.

— Не сердись на меня, голубушка, — промолвила мадам. — Я ведь вижу, что ты сердишься, и прекрасно понимаю твои чувства. Ты должна стать горничной леди Тансор для некой цели, великой цели, о которой тебе пока еще не следует знать. Тебе будет гораздо труднее справиться со своей ролью и изображать невинность и простодушие, коли ты узнаешь слишком много и слишком рано. Если ты получишь место, в чем я не сомневаюсь, тебе придется ежедневно убеждать твою госпожу, что ты действительно являешься той, кем представляешься. У нее не должно возникнуть ни малейших подозрений. А посему, пока ты не заслужишь полного доверия миледи, чем меньше ты будешь знать, тем лучше — ибо тем естественнее и непринужденнее ты будешь держаться. Когда же ты снищешь полное ее расположение, тебе настанет время все узнать — и ты узнаешь, честное благородное слово. Так что доверься мне, милое дитя, как всегда доверялась, и не сомневайся: во всех своих действиях я руководствуюсь единственно твоими интересами, которые свято блюла с самого дня твоего рождения и буду блюсти до скончания своей жизни.

Что я могла ответить на такой призыв? Ведь мадам говорила чистую правду. Она изо дня в день доказывала мне свою любовь и заботу о моем благополучии. Разумеется, мне и сейчас надлежит всецело довериться ей, пускай слепо. Поступить иначе — значит забыть все, что она сделала для меня, все, что она для меня значит. У меня нет матери, нет отца, нет брата или сестры. У меня нет никого, кроме мадам, чей ласковый голос в детстве пел мне колыбельные и нежно успокаивал меня, когда я среди ночи просыпалась от кошмаров, постоянно меня одолевавших. Нет, мадам не обманет меня и не причинит мне вреда умышленно. Если она настойчиво утверждает, что предстоящее мне дело связано с ближайшими моими интересами, есть ли у меня основания для сомнений?

В глубине души я знала, что чувство долга перед мадам не позволит мне отказаться от переезда в Англию, в решительной необходимости которого она меня убеждала. В конечном счете я согласилась, но с величайшей неохотой — я понимала, что опекунша просто не оставила мне другого выбора, воспользовавшись моей любовью к ней, чтобы преодолеть все мои естественные и здравые возражения.

— Милое дитя, — промолвила мадам с облегченной улыбкой на эльфийском личике, когда я немного успокоилась. — Мы прекрасно понимаем, что просим тебя о многом, а ты еще так юна. Но мы знаем также, что тебе вполне по силам…

— «Мы»? — перебила я.

Она впервые замешкалась с ответом и слегка смутилась, словно случайно сболтнув что-то лишнее.

— Ну, мы с мистером Торнхау, разумеется, — после секундной заминки пояснила она. — Кто же еще?

Я спросила, при чем здесь мой учитель.

— Голубушка, — мадам улыбнулась и ласково погладила меня по плечу, — ты же знаешь, как я привыкла полагаться на советы мистера Торнхау за неимением мужа, способного помочь здравой подсказкой. А сейчас я нуждаюсь в его советах больше, чем когда-либо.

Я понимала, почему мадам привлекла моего учителя к тому, что она продолжала называть Великим Предприятием, — он был человеком во всех отношениях незаурядным, и я тоже всецело ему доверяла. Но почему она не упомянула о нем с самого начала?

— Я посвятила мистера Торнхау в обстоятельства дела, — призналась мадам. — Чтобы помочь мне, он должен все знать. Я не стала бы скрывать это от тебя, когда бы он сам не настоял на этом. Мистер Торнхау, к его чести, ясно сознает щекотливость ситуации. Он посчитал, что тебе будет обидно, если я скажу, что твой учитель знает нечто такое, о чем тебе пока еще знать не следует. И он прав, конечно же. Ты простишь меня?

Несколько минут мы молча сидели в обнимку, тихонько покачиваясь взад-вперед, а потом мадам сказала, что мы продолжим разговор утром.

С того дня она начала подготавливать меня к предстоящему делу. Ее собственная горничная ежедневно обучала меня разнообразным профессиональным навыкам, а по вечерам я усердно штудировала выданную мне книгу миссис Изабеллы Битон — превосходный справочник по ведению домашнего хозяйства, где описывались, в частности, многочисленные обременительные обязанности горничной.

Снедаемая любопытством, я неоднократно подступала к мадам с вопросом, с какой же все-таки целью затевается Великое Предприятие и почему мне необходимо покинуть Францию.

— Это твоя судьба, милое дитя, — отвечала она с самым серьезным и категоричным видом, моментально отбивавшим у меня охоту к дальнейшим расспросам. — И твой долг.

Иного ответа я ни разу не получила и в конце концов, не находя возможным спорить с судьбой, смирилась с неизбежным.

Примерно через неделю, туманным августовским утром, мадам зашла в гостиную, где я сидела с книгой. Я сразу поняла, что она хочет сообщить мне нечто чрезвычайно важное.

— Ты готова приступить к Великому Предприятию, дитя мое? — спросила она, вся раскрасневшаяся от волнения.

Она протянула мне обе руки, и несколько мгновений мы стояли лицом к лицу, тесно переплетя пальцы.

— Готова, — ответила я, хотя внутренне похолодела от вновь нахлынувших опасений и в глубине души по-прежнему таила обиду на опекуншу, принудившую меня к безмолвной покорности своей воле.

— Не бойся, ты не останешься одна. — Мадам ласково погладила меня по волосам. — Если я понадоблюсь тебе — я всегда здесь, и мистер Торнхау тоже. А в Англии рядом с тобой постоянно будет находиться друг.

— Друг?

— Да, добрый и надежный друг. Он станет оберегать тебя от неприятностей и присматривать за тобой вместо меня. Но кто он такой, ты не узнаешь, если только — не приведи Господь! — обстоятельства не вынудят его открыться тебе.

Итак, мне совсем уже скоро предстояло покинуть дом на авеню д’Уриш. В последние несколько дней мадам снова и снова настойчиво повторяла, что мне совершенно необходимо заслужить полное доверие леди Тансор, если я получу место, и предупреждала, что сделать это легко и быстро не удастся. Потом она сообщила, что у леди Тансор в жизни была лишь одна близкая подруга, но дружба эта, насколько ей известно, прекратилась много лет назад.

— Ты должна стать для нее не просто служанкой, — продолжала мадам. — Ты должна заменить ей давно потерянную подругу. От этого зависит успех нашего Великого Предприятия.

Я в последний раз решилась спросить, с какой целью оно затевается, хотя уже заранее знала ответ. Пока что (ох и раздражало же меня это неизменное «пока что»!) я должна слепо довериться ей — однако опекунша пообещала прислать мне три Разъяснительных Письма, в последнем из которых она наконец откроет мне цель Великого Предприятия и укажет, каким образом ее достичь.

С того момента я начала чувствовать, что моя жизнь не принадлежит мне и никогда по-настоящему не принадлежала. Прежде же я, напротив, всегда считала, что у меня были в высшей степени благополучные детство и отрочество, каким можно только позавидовать: я жила в безопасном, надежно защищенном от всяких невзгод мире, часто предоставленная сама себе, но нисколько не угнетенная одиночеством, постоянно погруженная в свои яркие фантазии и находящая в них подлинное наслаждение — за исключением тех случаев, когда приходили кошмары и я кричала от ужаса среди ночи. Но даже самые дикие кошмары казались не такими уж и страшными наутро, когда по пробуждении я видела милое лицо мадам, которая, если ночь выдавалась особо беспокойной, неизменно спала в кресле подле моей кровати, утешительно положив ладонь мне на руку.

Свою мать я совсем не помнила. Об отце же, мнилось мне, у меня сохранилось смутное воспоминание — слабый отголосок ощущения, бледная тень впечатления, какие по прошествии многих лет остаются от места, где вы побывали в раннем детстве. Странно, но это воспоминание никогда не мучило меня — оно было слишком несущественным и приходило слишком редко. Только в дни рождения я иногда печалилась о своем сиротстве, но потом всякий раз бранила себя за неблагодарность по отношению к мадам и стыдилась своего эгоизма. В читанных мною книгах сироты чаще всего изображались несчастными страдальцами, терпящими жестокое обращение со стороны злых опекунов или мачех. Со мной все было иначе. Мадам всегда выказывала мне доброту и заботу, и дом на авеню д’Уриш, чьи высокие стены отгораживали меня от внешнего мира, был большим и уютным. Я ни в чем не нуждалась, не испытывала ни малейшего недостатка ни в телесных удобствах, ни в духовной пище; меня любили, я знала, что меня любят, и платила взаимной любовью. Так имелись ли у меня поводы для грусти и уныния?

В детстве мадам часто водила меня на маленькое кладбище Сен-Винсен, к могиле моих родителей, лежавших рядом под двумя гранитными плитами в густой тени кладбищенской стены.

Крепко держась за ее руку, я зачарованно разглядывала надгробья с высеченными на них краткими надписями:

Маргарита Алиса Горст

1836–1858

Эдвин Горст

Умер в 1862

Надпись на надгробье моей матери всегда вызывала у меня печаль: такое красивое имя и — как я осознала однажды, когда научилась счету, — такая ранняя смерть.

Отцовское же надгробье неизменно возбуждало во мне странное любопытство: наличие на нем единственной даты смущало мой детский ум, заставляя предполагать, что он вообще не рождался на свет, но все-таки умудрился умереть. У меня в голове не укладывалось, как такое возможно, но наконец мадам объяснила, что просто дата его рождения неизвестна.

Порой, в молчании стоя с ней у могилы, я пыталась вообразить, как выглядели мои родители — высокого они были роста или низкого, темноволосые или белокурые, — и в меру своих ограниченных детских представлений о жизни строила догадки относительно обстоятельств, приведших их к месту последнего упокоения. Но у меня ничего не получалось.

В детстве мадам часто говорила мне, что моя мать была бесподобной красавицей (какими и должны быть все матери в воображении детей-сирот, никогда их не знавших), а мой отец был весьма привлекателен и очень умен (как и положено отцам таких детей) — она водила с ним знакомство еще до его женитьбы и позже, когда он и моя мать одно время жили у нее в Maison de l’Orme.

Больше мадам почти ничего не рассказывала мне о моих покойных родителях; от нее я знала лишь еще несколько голых фактов — что по приезде в Париж они поселились у нее на авеню д’Уриш, где появилась на свет я, а потом оба умерли, мать вскоре после моего рождения, отец четырьмя годами позже, — но в детстве мне этого было вполне достаточно. Став постарше, однако, я возымела страстное желание узнать о родителях побольше, но мадам, в обычной своей ласковой, но непреклонной манере, всегда уходила от расспросов. «Как-нибудь потом, дитя мое, как-нибудь потом», — говорила она и поцелуем пресекала дальнейшие мои приставания.

Таким образом я выросла под нежной опекой мадам, не зная о себе почти ничего, помимо того, что я зовусь Эсперанца Алиса Горст, родилась 1 сентября 1857 года и являюсь единственной дочерью Эдвина и Маргариты Горст, похороненных на кладбище Сен-Винсен.

II

Наследник

Стук в дверь вывел меня из задумчивости. Я бросилась обратно к кровати, проворно накинула халат и открыла дверь. На пороге стоял старший лакей Баррингтон с подносом.

— Завтрак, мисс, — угрюмо доложил он.

Поставив поднос на стол, он слегка кашлянул, словно желая что-то добавить.

— Да, Баррингтон?

— Миссис Баттерсби спрашивает, мисс, будете ли вы впредь принимать пищу в комнате старшего дворецкого?

— Так положено горничной?

— Да, мисс.

— А миссис Баттерсби — домоправительница миледи?

— Да, мисс.

— Хорошо. Будьте добры, засвидетельствуйте миссис Баттерсби мое почтение и скажите, что я с удовольствием буду питаться в комнате старшего дворецкого.

Он слегка поклонился и вышел прочь.

ДЖОНА БАРРИНГТОН

Лакей. Высокий, худой и жилистый, с военной выправкой и скорбным выражением лица. Впалые щеки, жесткие седые волосы, большие уши с торчащими из них пучками белой шерсти, похожими на гусениц. Лет пятьдесят? Вечно поджатые губы создают впечатление, будто он пребывает в состоянии недоуменного недовольства миром, где невесть каким образом оказался, но мне кажется, сердце у него доброе. Имеет вид человека, предпочитающего держаться в тени, но наблюдательного и проницательного.

Так я описала Баррингтона в Секретном дневнике, когда предмет данного описания удалился, а я выпила свой чай и съела кусок хлеба с маслом. Затем я умылась, надела строгое черное платье, фартук и чепец, коими меня снабдила мадам, и отправилась в первое самостоятельное путешествие по огромной усадьбе Эвенвуд.

Сначала по узкой деревянной лестнице я спустилась в побеленный коридор, потом лестница пошире и попрезентабельнее привела меня в увешанную портретами галерею, освещенную рядом арочных окон, где и находилась дверь в личные покои миледи.

Было без малого семь, и до назначенного леди Тансор часа у меня еще оставалось довольно времени, чтобы немного осмотреться вокруг. Посему, ознакомившись с картинами в галерее, я спустилась в огромный гулкий вестибюль со световым куполом, сквозь который сейчас лились утренние солнечные лучи.

Под куполом, в полукруглой нише с шестью свечами в высоких подсвечниках, висел семейный портрет, изображающий надменного низкорослого джентльмена и его супругу с младенцем на руках — поразительной красоты и изящества женщину с густыми черными волосами, убранными под черный кружевной чепец, и с узкой бархоткой на длинной белой шее.

Не знаю почему, но запечатленный на холсте образ незнакомой дамы моментально возымел странную власть надо мной. Сердце у меня забилось чуть чаще, едва я взглянула на нее. Впоследствии я часто приходила к портрету и подолгу стояла, вперив в него напряженный взор, словно такой акт восхищенного сосредоточения мог вернуть красавицу к жизни. Мне безумно хотелось — сколь бы нелепым ни казалось такое желание — познакомиться, поговорить с ней, услышать ее голос и увидеть, как она снова ходит по земле среди живых.

Вскоре я узнала, что на картине изображена Лаура Дюпор, первая жена покойного лорда Тансора, предшественника миледи, а прелестный малыш у нее на руках — единственный сын его светлости, Генри Херевард Дюпор, с которым он связывал все свои надежды на продолжение рода. Маленький мальчик, однако, погиб в семилетнем возрасте, в результате падения с пони. Сердце лорда Тансора было разбито, да и сердце его несчастной жены тоже: позже Сьюки Праут рассказала мне, что она в конце концов сошла с ума. Одним зимним утром, в лютый мороз, бедняжку нашли в парке, где она бродила босиком в одной ночной сорочке, вся в синяках и кровавых ссадинах. Ее отнесли в дом, но через несколько дней она умерла и была погребена в фамильном мавзолее на окраине парка.

Я отвернулась от портрета и огляделась вокруг.

Слева от меня находилась высокая двустворчатая дверь, увенчанная каменным щитом с изображением (как я узнала впоследствии) герба Тансоров. Одна створка была приоткрыта, и я осторожно заглянула за нее, а потом вошла в богато убранную залу, где преобладал желтый цвет. Громадная люстра, свисавшая с потолка на толстой золотой цепи, представилась мне диковинным хрустальным галеоном, плывущим по воздуху.

Я прошла в следующую залу, выдержанную на сей раз в красных тонах, а потом в третью и четвертую, тоже роскошно убранные и обставленные. На стенах теснились картины в позолоченных рамах, богатые гобелены, высоченные зеркала; и куда ни глянь, глаз всюду натыкался на скопления ценных предметов всех размеров, форм и видов.

Четвертая комната, впоследствии ставшая мне известной под названием Зеленая гостиная, сообщалась с Парадной залой, которая, как мне сообщили позже, в настоящее время использовалась для семейных собраний лишь раз в год, в Рождество. Все стены и потолок там сплошь покрывали яркие росписи с античными сюжетами, причем художник столь искусно изобразил на них колонны и здания, что в первый момент мне почудилось, будто они не нарисованы, а и вправду сложены из камня.

Я ненадолго присела в позолоченное кресло с высокой спинкой, похожее на трон, чтобы получше насладиться атмосферой безудержной, необузданной роскоши, царящей в Парадной зале.

В детстве дом моей опекунши на авеню д’Уриш казался мне самым большим и богатым на свете, но он не шел ни в какое сравнение с Эвенвудом.

Вот было бы здорово — просыпаться каждое утро с сознанием, что все эти просторные пышные залы с хранящимися в них сокровищами принадлежат тебе! С минуту я развлекалась тем, что пыталась представить, какие чувства испытывала бы я, когда бы являлась полновластной хозяйкой подобной усадьбы. Казалось странным и несправедливым, что представители одного семейства, примечательные лишь своим происхождением от общего предка, на протяжении многих веков заявляют о своих бессрочных правах на проживание в этом фантастическом дворце, своим великолепием, избыточной роскошью и упоительной красотой превосходящем любой султанский дворец, о котором я читала в сказках Шахерезады.

Подготавливая меня к Великому Предприятию, мадам попросила мистера Торнхау познакомить меня с историей старинного рода Дюпоров. Он показал мне статью из Геральдического справочника Берка, откуда я узнала, что первый барон Тансор носил имя Малдвин и был призван королем в парламент в 1264 году. Еще я узнала, что баронство Тансоров относится к разряду так называемых «баронств по предписанию», предусматривающих наследование не только по мужской, но и по женской линии.

Последний лорд Тансор умер в 1863 году, и, поскольку прямых наследников у него не имелось, титул и собственность перешли к моей госпоже, ближайшей родственнице покойного по боковой ветви. Все, что я видела вокруг, теперь находилось в полном ее распоряжении, а однажды перейдет к ее старшему сыну, мистеру Персею Дюпору. В свой срок он женится, и у него родится ребенок, который тоже будет разгуливать по этим самым залам как полноправный хозяин.

Так и будет течь великая река наследственных привилегий, из века в век неся на своих спокойных сверкающих водах Дюпоров, поколение за поколением.

Длинный узкий коридор, начинавшийся за Парадной залой, привел меня к огромной деревянной перегородке, темной от времени и украшенной резными изображениями животных и птиц, выполненными с замечательным мастерством. Высоко над ней находилась арочная галерея.

Двустворчатая дверь в перегородке вела в Красно-золотую гостиную, описанную выше.

Здесь я остановилась: мне страшно хотелось продолжить свои исследования, но я понимала, что для начала, пожалуй, хватит, и боялась опоздать к миледи даже на секунду.

Посему я вернулась в громадный гулкий вестибюль, быстро миновав все залы и никого не встретив по пути.

Я уже поставила ногу на нижнюю ступеньку парадной лестницы, когда за моей спиной со скрипом открылась дверь.

Обернувшись, я увидела высокого молодого джентльмена с черной бородкой и длинными темными волосами. Несколько секунд он пристально смотрел на меня, не произнося ни слова, а потом поприветствовал, но без тени улыбки.

— Мисс Горст, полагаю. Матушка говорила, что наняла вас. Доброго вам утра.

Вот первые слова, которые я услышала от мистера Персея Дюпора, старшего сына и наследника миледи.

Его голос, неожиданно низкий и густой для столь молодого человека, разнесся гулким эхом под высокими сводами мраморного вестибюля. Я почтительно присела и ответила на приветствие.

— Откуда вы идете? — осведомился он. — Вы направляетесь к моей матери?

Голос у него теперь звучал чуть мягче, но красивое лицо по-прежнему хранило бесстрастное выражение.

Я смущенно пролепетала, что поднялась пораньше, дабы немного познакомиться с домом, прежде чем явиться к леди Тансор к восьми часам.

— К восьми, говорите? Она будет ждать вас ровно в восемь, знаете ли. — Мистер Персей извлек хронометр из жилетного кармана. — Она придает большое значение пунктуальности. Последняя горничная совершенно не устраивала ее в данном отношении, но вы, я уверен, полностью устроите. Уже без пяти. Вам лучше поторопиться.

— Да, сэр.

Я снова слегка присела и повернулась прочь, но он окликнул меня.

— Мисс Горст, разыщите меня, когда освободитесь. Я стану вашим проводником в этом огромном лабиринте. — Он немного помолчал, вопросительно наклонив голову набок. — Вы знаете, кто и зачем построил первый лабиринт?

— Да, сэр. Критский царь Минос, чтобы держать там минотавра.

— Превосходно! Совершенно верно! Ну ладно, вам пора бежать. Вы найдете меня в библиотеке, куда можно спуститься по лестнице, что находится прямо у двери матушкиных покоев. Я часто сижу там по утрам, когда выдается время. Я страстный читатель. Вы любите читать, мисс Горст?

— Да, сэр.

— И опять превосходно! А теперь поторопитесь — иначе с первого же дня испортите отношения с матушкой, а это никак не годится.

Мистер Персей едва заметно улыбнулся, но магнетические темные глаза смотрели тепло, и я почувствовала себя немало удивленной и глубоко польщенной, что наследник рода Дюпоров удостоил такого внимания новую горничную своей матери. Я бы с удовольствием продолжила разговор, но времени совсем уже не осталось, а потому, еще раз почтительно присев напоследок, я взбежала по широкой изогнутой лестнице и подошла к двери миледи с первым ударом часов, отбивающих восемь.

Минута в минуту.

III

Горничная

Леди Тансор сидела за туалетным столиком, спиной ко мне, облаченная в шелковый китайский халат, расшитый причудливыми кроваво-красными и изумрудно-зелеными узорами.

— Сначала вы расчешете мне волосы, Алиса, потом уложите, — промолвила она, протягивая мне серебряный гребень.

Я медленно водила гребнем по густым черным волосам, осторожно распутывая ночные узелки, покуда миледи не остановила меня, довольная результатом. Затем она объяснила, каким образом следует уложить и заколоть волосы в узел — обладательница роскошной гривы, она не признавала и никогда не носила шиньонов.

Когда я закончила, госпожа подвела меня к громадному дубовому гардеробу и показала свою обширную коллекцию повседневных платьев. Затем она открыла соседний гардероб такого же размера, где хранились дюжины умопомрачительных вечерних нарядов. Третий шкаф с выдвижными ящиками был набит японскими шелковыми шалями из Большой платочной лавки и прочими дорогими аксессуарами.

Потом миледи принялась выдвигать ящики других шкафов и комодов, показывая мне, где что лежит. Многие десятки шляп и шляпок; целые подносы шпилек, заколок, пуговиц и брошей; туфли и пояса на все случаи жизни; пряжки и накладные банты, веера и ридикюли; несессеры с хрустальными флаконами духов и несчетные шкатулки с изысканными драгоценностями — все было представлено моему изумленному взору.

— Ну а теперь помогите мне одеться, Алиса, — наконец велела она, указывая на гардероб с повседневными платьями. — Темно-лиловое бархатное, пожалуй.

Вскоре миледи подступила к псише,[2] внимательно изучила свое отражение и выразила удовлетворение увиденным.

— Превосходно, Алиса. У вас ловкие пальцы, и моя прическа выглядит замечательно, просто замечательно. И вы правы: эта брошь действительно подходит к платью гораздо лучше той, другой. У вас хороший вкус. Да, превосходно… — Рассеянно трогая брошь, она уставилась в зеркало с задумчивым, отсутствующим видом, словно напрочь забыв обо мне. Потом вдруг встрепенулась и воскликнула страдальческим голосом: — Ах! Я забыла про медальон! Как же я могла!

Она стремительно повернулась ко мне, бледная от внезапного волнения, и порывисто указала на маленькую деревянную шкатулку на туалетном столике, явно веля мне открыть крышку.

Там лежал редкостной красоты каплевидный серебряный медальон на тонкой черной бархотке — очень похожей на ту, что украшала шею первой жены покойного лорда Тансора на портрете, совершенно заворожившем меня.

— Живо, подайте мне шкатулку! — резким тоном приказала госпожа. — Но к медальону не прикасайтесь!

Выхватив у меня шкатулку, она извлекла медальон и подошла к окну, где несколько мгновений стояла неподвижно, тяжело дыша. Потом она обвила бархотку вокруг шеи и принялась возиться с застежкой.

— Не желаете ли, чтобы я помогла вам, миледи? — спросила я.

— Нет! Ни в коем случае! Медальон я всегда надеваю сама. Здесь мне помощи не требуется — вы меня поняли?

Круто обернувшись, она метнула на меня яростно горящий взгляд, но в следующий миг отвернулась прочь и продолжила возню с замочком бархотки. Справившись с ним наконец, миледи отворила окно, впуская в душную комнату поток свежего воздуха.

С минуту она стояла у окна, устремив взор вдаль, на темную полосу западного леса, отчетливо видного теперь, когда пелена утреннего тумана рассеялась. Легкий ветерок играл выпущенными из прически локонами.

Восстановив душевное равновесие, миледи уселась на приоконный диванчик — бледные блики солнечного света легли на лицо и волосы — и взяла маленькую книжку в кожаном переплете.

— Можете идти, Алиса, — спокойно произнесла она. — До ужина вы мне не понадобитесь. Но завтра я поручу вам кое-какую работу, и вы поможете мне принять ванну. Пожалуйста, будьте здесь ровно в восемь.

Когда я двинулась к двери, она нацепила очки на нос, раскрыла книгу и начала читать.

2

НОВЫЙ ДРУГ

I

Знакомство со Сьюки Праут

С самого детства, в силу некой особенности своего характера, я постоянно стремилась развивать свои способности и расширять познания. Особую страсть я всегда питала к словам. Поощряемая мистером Торнхау, я с раннего возраста приобрела привычку выписывать из книжек незнакомые слова и по много раз повторять вслух перед сном, покуда они не станут привычными и понятными.

Иногда я записывала и выучивала диковинные слова, услышанные в разговорах взрослых, но чаще просто открывала орфоэпический словарь мистера Уокера, выданный мне учителем, и выискивала в нем что-нибудь экстраординарное (одно из любимых моих слов).

Мистер Торнхау однажды сказал мне: если мы нечувствительны к высшим красотам языка, мы всего лишь жалкие безмолвные черви, обреченные на убогое существование и бесследное исчезновение; но при свободном владении всеми языковыми богатствами мы вполне можем соперничать с ангелами. (Я немедленно записала это изречение и по сей день использую листочек с ним в качестве книжной закладки.)

Еще я сызмалу обожала собирать разные факты — другая моя склонность, которую всемерно поощрял мистер Торнхау. Такая страсть сродни проклятию, признаюсь, но проклятию приятному — по крайней мере, я так считаю.

Стоило мне увидеть что-нибудь интересное, я тотчас загоралась желанием узнать один главный бесспорный факт, объясняющий природу данного предмета или явления. Затем я находила два или три вспомогательных факта (я называла их «маленькими пажами при короле Факте»), добавляющих веса первому. Потом я чувствовала, что приобрела некое полезное знание, и от души радовалась.

Мистер Торнхау постоянно учил меня объединять разрозненные факты и восходить от частного к широкому пониманию целого. Я пыталась, но без малейшего успеха. Частное неизменно завладевало моим вниманием, и я всегда устремлялась по пути поиска все новых и новых восхитительных частностей. Мне так нравилось срывать цветы знания один за другим и хранить все по отдельности, что всякие мысли о восхождении к синоптическому, или синтетическому (еще два замечательных слова) единству напрочь вылетали у меня из головы.

Несмотря на этот недостаток, исправить который не удалось даже мистеру Торнхау, я все детство с превеликим удовольствием собирала самые разные фактические знания, каковую привычку сохранила по сей день. В детстве это было для меня своего рода игрой, и мне совершенно не казалось странным, что маленькая девочка может получать от нее не меньше удовольствия, чем от возни с куклами или прыганья со скакалкой в саду.

Из вышесказанного может сложиться впечатление, что я провела в Maison de l'Orme одинокое детство, общаясь только с книгами. Но нет, у меня были друзья, хотя их всегда тщательно отбирала мадам.

Ближайшую дружбу я водила с девочкой примерно моего возраста по имени Амели Веррон, чей отец, государственный чиновник, жил рядом с нами на авеню д’Уриш. Мсье Веррон был вдовцом, и, мне кажется, мадам почитала своим долгом проявлять добрососедское участие к его единственному ребенку. По будням моя няня каждое утро водила нас с Амели на прогулку в Булонский лес, а по воскресеньям они с отцом приходили к нам на чай.

Амели — тихая, робкая девочка хрупкого телосложения — охотно позволяла мне верховодить во всех наших играх, и когда она умерла в четырнадцатилетием возрасте, в моей жизни образовалась пустота, которую никто не смог заполнить. Больше всего мы любили играть в школу: устраивали маленькую классную комнату в гостиной или, в погожие дни, под каштановым деревом в саду, и Амели сидела на скамеечке в окружении одноклассников — безмолвной компании тряпичных кукол и чучел — и с самым серьезным, сосредоточенным выражением личика старательно выводила буквы на грифельной доске, как подобает послушной маленькой ученице; а я важно расхаживала перед ней — закутанная в черную скатерть, изображавшую профессорскую мантию, — и громко диктовала имена меровингских королей (подражая мистеру Торнхау, несомненно) или еще какие-нибудь факты, недавно почерпнутые от учителя или из книг. Сейчас мне стыдно подумать, до чего же я, наверное, была несносна; но милая Амели никогда не жаловалась.

Воодушевленная игрой в школу, я вскоре поняла, что питаю страсть — и имею бесспорный талант — к публичной декламации, и начала воображать (к веселому изумлению мистера Торнхау), что стану актрисой, когда вырасту. Потворствуя моим артистическим наклонностям, мадам распорядилась соорудить в одной из верхних комнат маленькую сцену с картонной просцениумной аркой, раскрашенной в яркие цвета, и красным плюшевым занавесом. Я часто выступала там перед благодарной публикой в составе мадам, мистера Торнхау и Амели — читала наизусть длинные отрывки из «Потерянного рая» (любимой поэмы мистера Торнхау) либо представляла целые сцены из Мольера или Шекспира, играя сразу всех персонажей и наделяя каждого особыми повадками и манерой речи. Тогда я и помыслить не могла, какую добрую службу сослужат мне эти детские спектакли в конечном счете — как пригодится мое умение рядиться в маски разных персонажей впоследствии, когда мне придется выступать в роли горничной леди Тансор.

Не хочу, чтобы у вас складывалось впечатление, будто я была не по годам развитым ребенком, ибо это не так. Однако мадам и особенно мистер Торнхау предоставили мне все возможности, а равно все средства для полного развития способностей, дарованных мне Богом, и я ими воспользовалась.

Я часто не слушалась и вела себя плохо — порой настолько плохо, что даже у мадам иссякало терпение. Тогда меня запирали в мансардной комнатушке, вся обстановка которой состояла из кровати, стула да трехногого столика с кувшином воды на нем, и там я отбывала назначенный срок наказания — без книжек, письменных принадлежностей и любых других развлечений.

Я всегда сожалела о своих провинностях, нередко даже ненавидела себя за них. Я очень тяжело переживала, когда мадам или мистер Торнхау сердились на меня из-за моего скверного поведения, а потому, будучи изобличенной в каком-нибудь проступке, я всякий раз проявляла недюжинную изобретательность (если не сказать хитрость) в своих оправданиях — не для того, чтобы избежать заслуженного наказания, а для того, чтобы мадам и мистер Торнхау не думали обо мне плохо. Потом я клялась себе никогда впредь не поступать дурно, но, разумеется, сдержать клятву у меня не получалось, невзирая на мои благие намерения. Однако по мере взросления, повинуясь сильному чувству долга и настойчивому голосу совести, я начала понемногу исправляться, хотя даже в последующие годы мы с мадам изредка ссорились из-за моего непослушания. Пускай теперь она не могла отослать меня в «исправительную комнату», но чувство вины, мучившее меня после каждого моего проступка, стало действенной заменой наказанию, применявшемуся ко мне прежде.

И вот сейчас я вновь услышала властный голос долга. Мадам поручила мне дело огромной важности — Великое Предприятие. В чем бы оно ни заключалось, о чем бы она ни попросила меня, я была исполнена решимости оправдать ее ожидания.

С мыслями об Амели я вернулась из покоев миледи в свою комнату, достала блокнот, который вскоре станет хранилищем великого множества разнообразных фактов, касающихся огромной усадьбы Эвенвуд, и сделала в нем вторую запись (первая состояла из имени художника, чьей кисти принадлежал портрет корсара в вестибюле, и даты написания картины).

Гостиная леди Т. Небольшой овальный портрет. Маленький мальчик в голубых шелковых бриджах. Красивые длинные волосы. Подпись «сэр Годфри Кнеллер».

Прим. Кнеллер — немец.

Я немного посидела, соображая, чем бы мне занять остаток дня, раз миледи отпустила меня до ужина. Мне следовало познакомиться с домоправительницей миссис Баттерсби, и я обещала мадам при первой же возможности написать по приезде. А еще мне хотелось продолжить исследование усадьбы. При последней мысли я вспомнила, что мистер Персей Дюпор вызвался выступить в роли моего проводника. Для меня стало полной неожиданностью, что он вообще заметил меня, не говоря уже о том, что завязал со мной беседу. Неужто он не шутил? Скорее всего, он просто посмеялся над новой горничной — хотел проверить, достанет ли у нее глупости принять предложение. Однако лицо молодого человека во время нашего разговора хранило серьезное, непроницаемое выражение, и голос звучал искренно. Ладно, была не была, пойду к нему в библиотеку и выставлю себя дурочкой, коли придется.

Затворив за собой дверь своей комнаты, я услышала, как кто-то с пыхтеньем поднимается по лестнице. Через несколько секунд на лестничной площадке внизу появилась миниатюрная веснушчатая девушка лет двадцати двух — двадцати трех на вид, со шваброй и плещущим ведром воды. Она была в длинном полосатом фартуке и натянутом низко на лоб колпаке наподобие пекарского, из-под которого выбивались несколько тугих светло-каштановых кудряшек.

Увидев меня, она остановилась, поставила ведро на пол и, расплывшись в улыбке, сделала реверанс.

— Доброго вам утра, мисс.

Я спустилась к ней, и она чуть посторонилась.

— Ты кто? — спросила я, невольно улыбаясь при виде столь очаровательного маленького создания.

— Сьюки Праут, мисс. Старшая служанка.

— Очень рада познакомиться с тобой, Сьюки Праут, старшая служанка. Я мисс Горст, новая горничная леди Тансор. Но ты можешь звать меня Алисой.

— О нет, мисс! — испуганно воскликнула Сьюки. — Так не положено, миссис Баттерсби ни в жизнь не позволит. Она сочтет такое обращение к вам слишком фамильярным и задаст мне головомойку, коли услышит. Я буду называть вас «мисс», мисс, если вы не против.

Мне очень хотелось рассмеяться, но забавное личико Сьюки хранило столь серьезное выражение, что я все-таки сдержалась. Не желая вызывать гнев миссис Баттерсби (о ней у меня уже сложилось нелестное мнение), я предложила Сьюки в отсутствие домоправительницы называть меня «мисс Алиса».

— Ты боишься миссис Баттерсби, Сьюки? — спросила я, заметив, что тревога не покидает девушку.

— Боюсь ли? Нет, не совсем так, мисс. Но она такая строгая, что ей лучше ни в чем не перечить. И она может сильно обидеть словом, коли рассердится, даром что никогда не кричит на вас в отличие от старой миссис Хоррокс. Только оно почему-то даже хуже, что миссис Баттерсби никогда не повышает голоса, если вы меня понимаете, мисс. Возможно, другие так не считают, хотя все до единого, даже мистер Покок, беспрекословно подчиняются ей — в смысле на половине слуг. Мистер Покок говорит, все дело в характере — правда, я толком не понимаю, что он имеет в виду.

— И все же я хочу, чтобы наедине ты называла меня «мисс Алиса», нравится это великой Баттерсби или нет, — настойчиво сказала я. — Ты выполнишь мою просьбу?

Сьюки согласилась, пусть и неохотно.

— Значит, договорились, — улыбнулась я. — Я очень рада познакомиться с тобой, Сьюки Праут, старшая служанка. Надеюсь, мы станем добрыми друзьями.

— Друзьями? Горничная ее светлости хочет водить дружбу с потешной Сьюки Праут!

Она восторженно взвизгнула и зажала рот ладошкой.

— Тебя так называют, Сьюки? — спросила я.

— О, я не обращаю внимания, — ответила она со спокойным вызовом. — Ведь я и вправду маленькое потешное существо. Будь я повыше росточком да поумнее, полагаю, меня называли бы иначе — так что проку жаловаться?

— Я не считаю тебя потешной, Сьюки. На самом деле ты кажешься мне самым милым и разумным человеком из всех, кого я здесь видела.

Ее круглые веснушчатые щеки слегка зарделись.

— Ты можешь ответить на один занимающий меня вопрос, Сьюки? — спросила я, когда она уже подхватила ведро. — Почему была уволена мисс Пламптр?

Снова поставив ведро на пол, Сьюки кинула опасливый взгляд вверх-вниз по лестнице и понизила голос до шепота.

— Это был страшный скандал, мисс. Говорили, она украла дорогущую брошь, которую ее светлость оставила на туалетном столике в один из дней, когда уезжала в Лондон. Мисс Пламптр, понятно, все отрицала, но Баррингтон побожился, что видел, как она выходила из господских покоев незадолго до того, как пропажа обнаружилась, а когда стали обыскивать ее комнату, брошь-то и нашли. Удивительное дело, но она и тогда продолжала отпираться, и это ужасно рассердило ее светлость. В общем, мисс Пламптр была выдворена прочь, без всяких рекомендаций. И заметьте, у нее вечно не получалось угодить госпоже. Но в конечном счете оно оказалось к лучшему: ведь теперь на место горничной взяли вас, мисс.

Этажом ниже хлопнула дверь, и Сьюки испуганно вздрогнула.

— Мне надо идти, мисс… то есть мисс Алиса… пока миссис Баттерсби не застала меня тут.

Сделав легкий реверанс, моя новая подруга подхватила ведро и швабру, еще раз пожелала мне доброго утра и поспешила своим путем.

II

Столовая для слуг

Я дошла до упомянутой мистером Персеем каменной винтовой лестницы, ведущей из Картинной галереи в библиотеку.

На верхней ступеньке я в нерешительности остановилась.

Мне безумно хотелось своими глазами увидеть знаменитую библиотеку Дюпоров, по словам моего учителя славившуюся во всей Европе. Но пристало ли мне принимать лестное предложение мистера Персея? Что скажет леди Тансор? Пожалуй, я просто тихонько гляну, там ли мистер Персей, а уж потом решу, как мне поступить.

Я проворно сбежала по ступенькам и оказалась в узком коридоре с диковинным потолком, сплошь разрисованным затейливыми ракушечными узорами. Справа от меня находилась застекленная дверь на террасу, что была видна из окон моей комнаты; в другом конце коридора я увидела дверь поменьше, выкрашенную белым, подошла к ней и по возможности тише приоткрыла.

Представшее моему взору зрелище ошеломило меня.

Передо мной простирался огромный бело-золотой зал. Восемь французских арочных окон с видом на террасу и сады поднимались к украшенному изысканной лепниной потолку, и сейчас в них лились потоки утреннего света. В простенках между окнами и вдоль всей противоположной стены стояли высокие книжные шкафы с решетчатыми дверцами, а по обеим сторонам от центрального прохода тянулись ряды стеллажей и выставочных витрин. Я в жизни не видела такого огромного собрания книг и исполнилась благоговейного трепета при мысли о громадных затратах времени, труда и средств, потребовавшихся для того, чтобы собрать такую библиотеку.

За бюро в дальнем конце зала, спиной ко мне, сидел мистер Персей Дюпор, погруженный в чтение.

Что же мне делать? Несмотря на жгучее желание воспользоваться великодушным предложением мистера Персея, я все же приняла решение ретироваться отсюда и самостоятельно обследовать какую-нибудь другую часть дома. Я осторожно затворила дверь, а в следующий миг увидела молодого джентльмена, входящего в коридор с террасы.

Я с уверенностью опознала в нем мистера Рандольфа Дюпора.

Между братьями не было ни малейшего сходства. Мистер Рандольф — на добрую голову ниже брата и заметно шире в плечах, хорошо и крепко сложенный — производил впечатление энергичного человека, пышущего здоровьем. Загар и прямая осанка изобличили бы в нем заядлого любителя конных прогулок, даже не будь он в длинном, поношенном сюртуке для верховой езды и равно поношенных сапогах, заляпанных грязью.

Приветливое лицо под шапкой кудрявых темно-рыжих волос и теплые карие глаза наводили на мысль, что мистер Рандольф обладает спокойным и открытым нравом. При виде меня он лучезарно улыбнулся.

— Так-так! — воскликнул он, закрывая за собой дверь и направляясь ко мне. — Кто бы это мог быть? А, понял! Матушкина новая горничная, верно? Здравствуйте, здравствуйте! Рад с вами познакомиться, мисс Гирст… Гарст… Горст. Ну да, точно! Мисс Горст!

Он залился непринужденным заразительным смехом, и я невольно тоже рассмеялась.

— Но знаете, нам ведь не следует смеяться, — сказал мистер Рандольф, доверительно понизив голос и внезапно посерьезнев. — Я пришел к брату с печальной вестью. Слейк умер.

Увидев мое недоумение, мистер Рандольф пояснил, что хранитель библиотеки, профессор Люсьен Слейк, сегодня утром скончался от апоплексического удара.

— Ну прямо гром среди ясного неба. — Он печально покачал головой. — Совершенно неожиданно. Спроси вы меня, я бы сказал, старый Слейк здоров-здоровехонек. Только вчера с ним виделся — выглядел бодрячком. И вот на тебе. Смерть приходит, когда вздумается.

Высказав эту отрезвляющую мысль, мистер Рандольф пожелал мне доброго утра и проследовал в библиотеку.

Оставив братьев наедине, я решила продолжить свои исследования на вольном воздухе.

Выйдя на террасу, я прошла через арку с калиткой и спустилась по низким ступенькам на залитую солнцем ровную лужайку с расставленными повсюду крокетными воротцами. Вдоль дальней границы лужайки тянулась полуразрушенная зубчатая стена, и открытая дверь в ней — обитая железом, темная от времени — словно поманила меня к себе.

Через считаные секунды я оказалась в сущем раю.

Я стояла в древнем четырехугольном дворике, похожем на внутренние дворики средневековых соборов или одного из колледжей в Оксфорде или Кембридже, какие мистер Торнхау показывал мне на картинках. С трех сторон его ограждали темные крытые аркады, а с четвертой — восточная стена старинной часовни, с большим расписным окном. Посреди дворика бил фонтан, порождая тонко звенящее эхо.

Центральная часть, выложенная лепестковидными плитками, была заставлена урнами и вазонами с густыми развесистыми кустами августовской герани, папоротника и барвинка. Между ними стояли несколько коротких желобчатых колонн — одни с бюстами пустоглазых римских императоров (я сразу узнала Луция Септимия Севера, чье имя завораживало меня в детстве); другие пустые и полуразрушенные, обвитые блестящим зеленым плющом.

Перейдя на противоположную сторону дворика, я села на чугунную скамейку и прижалась затылком к теплой каменной стене часовни.

Плеск воды самым пленительным образом смешивался с нежной воркотней двух белых голубей, только что спорхнувших с высоты на крышу причудливой голубятни в виде уменьшенной копии эвенвудской усадьбы. Наслаждаясь царящей здесь атмосферой, я начала думать о мадам — чем-то она сейчас занимается? — а потом о мистере Торнхау, оставшемся теперь без своей ученицы. В какой восторг пришел бы он от Эвенвуда, особенно от этого райского уголка!

Именно мистер Торнхау впервые прочитал мне легенды о короле Артуре и показал подобного рода прелестные дворики, изображенные ярчайшими красками на иллюстрациях в средневековом часослове. И вот теперь я находилась в точно таком месте, похожем на сказочный Камелот, — в реальном месте, доступном чувственному восприятию, но одновременно похожем на сон и словно бы пребывающем вне Времени.

Ослепительно раскрашенные часы с циферблатом в виде солнца, установленные над входом во двор, пробили половину первого, напомнив мне, что с момента, когда Баррингтон принес мне поднос с завтраком, прошло уже немало времени. Я проворно вскочила на ноги и отправилась на поиски комнаты старшего дворецкого, где надеялась пообедать.

Мне не пришлось искать долго: уже через несколько минут я натолкнулась на Сьюки, выливавшую ведро в сточную канаву.

Она поприветствовала меня радостной улыбкой и робким взмахом руки, а потом опасливо осмотрелась вокруг, словно проверяя, нет ли поблизости посторонних свидетелей столь возмутительно развязного поведения.

Я спросила, может ли она проводить меня в комнату старшего дворецкого.

— Конечно, мисс, — ответила Сьюки, ставя ведро на землю. А потом, еще раз боязливо оглянувшись через плечо и понизив голос до заговорщицкого шепота, добавила: — То есть мисс Алиса.

Она провела меня к двери в дальнем конце двора, потом вниз по лестнице, по коридору и в столовую для слуг — пещероподобное помещение, освещенное рядом круглых окошек, расположенных высоко в продольной стене. У противоположной стены возвышался громадный камин с печью, а за большим столом перед ним сидели с полдюжины человек прислуги, занятых едой.

— Вам туда, мисс Алиса, — прошептала Сьюки, указывая на застекленную матовым стеклом перегородку в дальнем конце столовой залы.

Я двинулась через помещение, чувствуя на себе любопытные взгляды слуг. Двое из них поприветствовали меня улыбкой, а один старый седобородый джентльмен встал и величественно поклонился, когда я проходила мимо.

У открытой двери в комнату старшего дворецкого я остановилась.

За столом там сидели три человека, поглощенные серьезной беседой.

— Сегодня в девять утра, — произнес один из них — малорослый мужчина средних лет с зализанными на лысину жидкими прядями рыжеватых волос. Он оказался дворецким, мистером Пококом.

— Пятый удар, — продолжал он. — Факт, достойный упоминания в надгробной надписи.

— Да быть такого не может, мистер Покок. Пятый удар. Ну прямо.

Это насмешливое замечание прозвучало из уст тучного молодого человека в ливрее, чья физиономия хранила сардоническое выражение.

— Ни малейших сомнений, — отвечал мистер Покок, решительно кивая. — Мы вызвали доктора Пордейджа, а он, как вам известно, Генри Кресвик, никогда не ошибается.

Третий мужчина — пожилой, с изрезанным морщинами лицом и пышными седыми бакенбардами — высказал мнение, что все это, конечно, замечательно, но призвал мистера Покока не забывать про грачей. Через секунду это странное замечание получило объяснение.

— Грачи-то знают, мистер Покок, завсегда знают. Я их видел своими глазами — пять или шесть штук, когда он поднимался на Горку вчера утром. Они вились, порхали вокруг него, точно черные вестники смерти. Я сразу сказал Сэму Уотерсу: к завтрему он помрет — так оно и вышло.

Тогда я поняла, что они обсуждают внезапную смерть профессора Слейка.

— Уж поверьте мне, — продолжал пожилой мужчина, — грачи завсегда знают. Отродясь не слыхал, чтобы они ошибались. Такое же было и с отцом миледи в тот день в пятьдесят третьем году. Я видел, как он уезжает верхом в Стамфорд, а прям позади него кружит целая стая тех самых черных бесенят, что вчера следовали за профессором. Я сказал тогда: быть беде. Вы этого не помните, Роберт Покок, поскольку еще не служили здесь в ту пору. Но я сказал: быть беде — и оказался прав.

Основательно приложившись к высокой оловянной кружке, пожилой мужчина — мистер Маггз, садовник, как я узнала впоследствии, — вознамерился изречь еще что-нибудь по данному поводу, но тут в комнату вошла молодая женщина с бутылкой вина и пустым стаканом на подносе.

III

Домоправительница

Несколько мгновений она стояла в дверном проеме, разглядывая меня с чрезвычайно странной улыбкой — как если бы она знала меня, хотя я никогда прежде ее не видела. Заметив, что что-то привлекло ее внимание, все остальные разом повернулись ко мне.

— Прошу прощения за беспокойство.

Я изрядно смутилась под внимательным взглядом четырех пар любопытных глаз, но теперь я была актрисой, как мечтала в детстве, а значит, могла убедить свою публику, что являюсь тем, кем на самом деле не являюсь. Итак, играем роль послушной мисс Горст, новой горничной миледи.

Мистер Покок с приветливой улыбкой поднялся на ноги.

— Мисс Горст, полагаю, — промолвил он. — Входите, входите — если мне будет позволено высказаться от вашего имени, миссис Баттерсби.

Он вопросительно взглянул на молодую женщину с подносом — та кивнула, поставила поднос на буфет и прошла к месту во главе стола. Не делая попытки поприветствовать меня или представиться мне, она еще несколько секунд стояла, пристально рассматривая меня, а потом села.

Так значит, это и есть грозная миссис Баттерсби. Исходя из того немногого, что рассказала мне Сьюки, я нарисовала в воображении самовластную старуху с тираническими замашками, недалекую сварливую мегеру, непоколебимую в своих рутинных взглядах; но особа, сидевшая передо мной, не имела ничего общего с образом, сложившимся в моем представлении.

Лет тридцати на вид, невысокого роста, но стройная и изящная. Светло-каштановые волосы, собранные под прелестным кружевным чепцом, и маленькое лицо с правильными чертами, которое, несмотря на легкую полноту щек и подбородка, многие сочли бы красивым. Особенно меня поразили ее руки с длинными тонкими пальцами и тщательно ухоженными ногтями — совсем не похожие на загрубелые деревенские руки миссис Баттерсби, рисовавшейся в моем воображении.

Не меньше удивили меня ее манеры. Я ожидала увидеть вульгарную грубость и провинциальную ограниченность, но она держалась с изысканным достоинством и имела уверенный вид особы, обладающей живым и критичным умом. Облик миссис Баттерсби производил двойственное впечатление, тревожное и пленительное одновременно, благодаря своеобразной складке губ — один уголок приподнят, другой опущен, — словно изогнутых в постоянной полуулыбке, циничной и вместе с тем очаровательной. Казалось, будто она носит разделенную пополам маску — одна половина веселая и приветливая, другая хмурая и недовольная, а обе вместе приводили наблюдателя в растерянность, заставляя гадать, какое же у нее настроение на самом деле. Впоследствии я выяснила, что миссис Джейн Баттерсби совершенно не свойственны прямота и определенность: все свои мысли она предпочитала держать при себе, а если и выражала, то только исподволь, туманными намеками.

— Приятно с вами познакомиться, мисс Горст, — наконец промолвила она — непонятно, с улыбкой или без улыбки. — Я рада, что вы решили принимать пищу здесь с нами, как делала ваша предшественница. Не желаете ли жареного мяса?

Миссис Баттерсби говорила тихим, мягким голосом, с изысканными интонациями, медленно и отчетливо произнося каждое слово. Она кивнула молодому человеку по имени Генри Кресвик, и он, отрекомендовавшись камердинером мистера Персея Дюпора, выдвинул для меня стул, подал мне тарелку, стакан и столовые приборы, а потом положил мне мяса с картошкой.

Все молча смотрели на меня, пока я поглощала жаркое с гарниром и пила ячменный отвар — леди Тансор, как я вскоре узнала, разрешала слугам пить вино или пиво лишь за ужином и в строго ограниченных количествах.

Казалось, никто не решался завести со мной разговор, покуда миссис Баттерсби не подаст пример — а она упорно хранила молчание. Только когда моя тарелка опустела, она спросила меня, понравился ли мне Эвенвуд.

Я ответила, что в жизни не видела места чудеснее.

— Оно действительно чудесное, — сказала домоправительница, своей странной полуулыбкой смягчая суровость тона, ясно свидетельствовавшую об истинных ее чувствах. — Чудесное для тех, кому больше нечего делать, кроме как любоваться окружающими красотами. Но для всех прочих Эвенвуд — место тяжкого труда.

Затем она повернулась к мистеру Пококу.

— В старой детской опять протекла крыша и вся штукатурка с потолка обвалилась. Мне пришлось послать туда Сьюки Праут сегодня утром. Я еще месяц назад сообщила леди Тансор, что надо приказать Баджеру заняться ремонтом, но она так ничего и не предприняла, а Баджер пальцем о палец не ударит, покуда не получит распоряжения от нее лично.

— Мистер Баверсток говорит, дом приходит в прискорбное запустение, — произнес мистер Покок, качая головой. — Денег у миледи достаточно, но вот желания привести Эвенвуд в порядок — никакого. Мистер Баверсток говорит, она даже не слушает, когда ей докладывают о хозяйственных надобностях. При старом лорде Тансоре до такого не дошло бы, да и покойный полковник, благослови его Господь, взял бы дела в свои руки, вне всяких сомнений. Я надеялся, мистер Персей обо всем позаботится, но он слишком занят своими стихами.

— С другой стороны, — заметил мистер Маггз, — у нее нет такого влияния в обществе, какое имел старый лорд. Вот он был по-настоящему крупной шишкой, если хотите знать. Ни одно дело в стране не обходилось без него. При нем в Эвенвуд наведывались самые высокопоставленные особы, даже премьер-министр, чтобы просто узнать мнение его светлости по разным государственным вопросам. Сама королева однажды приезжала, со своим немчурой Альбертом. А нынче большие люди из Лондона забыли сюда дорогу. — Он в свою очередь печально покачал головой. — Нет, она не такая важная персона, как покойный лорд Тансор, и никогда такой не станет.

— Довольно, Тимоти Маггз.

Сконфуженный строгим замечанием, мистер Маггз попытался спрятаться от спокойно-повелительного взгляда миссис Баттерсби, откинувшись на спинку стула и трижды пыхнув своей длинной глиняной трубкой.

— А где вы служили прежде, мисс Горст?

Вопрос задал Генри Кресвик.

— Я занимала должность горничной у мисс Элен Гейнсборо.

— Мисс Гейнсборо? — Теперь голос подала миссис Баттерсби. — Из Хай-Бичез?

— Нет, — ответила я, уверенно прибегая к сочиненной мадам истории о моей воображаемой бывшей работодательнице. — Со Стэнхоп-террас в Лондоне.

Домоправительница на миг задумалась, потом улыбнулась чуть шире.

— Знаете, мисс Горст, я что-то не припомню дамы с таким именем на Стэнхоп-террас. Я недолгое время жила там поблизости и знала, кажется, всех окрестных жителей. Странно, не правда ли?

— Мисс Гейнсборо поселилась там недавно, — беспечно ответила я, для отвода глаз отпивая глоток ячменного отвара. — Вдобавок она много путешествует. Я не охотница до путешествий, а потому стала искать другое место.

— А! — промолвила миссис Баттерсби. — Тогда понятно.

Я повернулась к мистеру Пококу.

— Прошу прощения за вопрос, но не о профессоре ли Слейке вы говорили, когда я вошла?

— Экая вы умница-разумница, мисс. — Дворецкий тепло улыбнулся. — Узнали новость чуть ли не раньше нас.

Когда я пояснила, что о смерти профессора мне сообщил мистер Рандольф Дюпор, лицо миссис Баттерсби приняло в высшей степени подозрительное выражение.

Или я сболтнула лишнее? Казалось, домоправительница держалась мнения, что вновь прибывшей горничной не пристало заводить речь о смерти профессора.

— Так значит, вы узнали новость от мистера Рандольфа Дюпора? — осведомилась она.

Она произнесла эти слова любезным тоном и, разумеется, с улыбкой, но у меня опять возникло ощущение, будто меня обвиняют в каком-то проступке. Несмотря на ее вопросы насчет мисс Гейнсборо, я была уверена, что не вызвала у нее сколько-либо серьезных подозрений: я чувствовала, что хорошо сыграла свою роль в своем первом публичном представлении в Эвенвуде. Посему я застенчиво улыбнулась и поведала о своей случайной встрече у библиотеки с мистером Рандольфом, шедшим к брату с известием о смерти профессора.

— А, — иронически обронил мистер Маггз, — мистер Книжный Червь и мистер Рот-до-Ушей!

Генри Кресвик одобрительно загоготал в ответ на такое проявление остроумия, что заставило мистера Покока смерить суровым взглядом сначала его, потом мистера Маггза.

— Право слово, Тимоти Маггз, хватит уже, — недовольно сказал дворецкий.

— Так это ж чистая правда, Роберт Покок, — возразил мистер Маггз. — Любой, у кого есть глаза, со мной согласится. Они двое сызмальства были Книжный Червь да Рот-до-Ушей и всегда такими останутся.

— Какое мнение сложилось у вас о мистере Рандольфе Дюпоре? — спросила миссис Баттерсби, не сводившая с меня пытливого взгляда все время, пока продолжался вышеизложенный обмен репликами. — Он вам понравился?

— О да! В высшей степени приятный джентльмен, — ответила я с невольной горячностью.

— Он и вправду такой, — подтвердил мистер Покок. — Спросите любого, кто из братьев нравится ему больше, и всякий назовет мистера Рандольфа.

— Полагаю, мисс Горст здесь не исключение, — заметила миссис Баттерсби, чья двусмысленная улыбка опять сбивала с толку, заставляя гадать, уж не осуждает ли она меня за то, что я осмелилась выразить предпочтение младшему сыну своей нанимательницы.

Тут разговор прервал звонок колокольчика.

Мистер Покок громко окликнул одного из слуг, находившихся в смежном помещении, и тот в ответ прокричал:

— Желтая гостиная. Видимо, мистер Персей. Другой вышел.

— Баррингтон здесь?

— Нет, — последовал ответ. — Только Пеплоу.

— Тогда пошли к нему Пеплоу, — велел мистер Покок.

Дворецкий уже опустился на стул и вознамерился глотнуть ячменного отвара, но в следующий миг миссис Баттерсби поднялась на ноги, и он тотчас снова встал, вместе с Генри Кресвиком и мистером Маггзом.

— Что ж, мисс Горст, — сказала домоправительница, теперь улыбаясь широко и открыто, — я рада знакомству с вами и надеюсь, вскоре вы почувствуете себя членом нашей маленькой семьи. Если вам что-нибудь понадобится — обращайтесь к Пококу или ко мне. Вы сейчас к леди Тансор?

— Она отпустила меня до ужина.

— В таком случае вам надо наилучшим образом использовать нынешний погожий день, — с улыбкой заметила она.

Не промолвив более ни слова, миссис Баттерсби повернулась и удалилась в дверь, через которую вошла.

Я тоже двинулась было прочь, но почти сразу остановилась и обратилась к Маггзу.

— Я случайно услышала, как вы говорили об отце леди Тансор. Он тоже умер от удара?

— Старый Картерет? От удара? — воскликнул мистер Маггз. — Вовсе нет! Он был убит, мисс, хладнокровно убит из-за денег, когда въезжал верхом в парк.

— Нет, здесь вы ошибаетесь, Маггз, — вмешался мистер Покок. — Не из-за денег. Я кое-что слышал об этой истории, и, насколько я понимаю, денег при нем тогда не было, только сумка с документами.

— Но грабители думали, что у него есть деньги, — возразил скептически настроенный мистер Маггз. — В этом-то вся штука, а вот грачам было все равно, так оно или иначе. Грачам без разницы, каким образом и по какой причине бедные смертные вроде Пола Картерета сходят в могилу. Они просто знают заранее, что человек помрет, вот и все дела.

Разговор еще с минуту продолжался в таком же духе: мистер Маггз выражал неколебимую уверенность в пророческих способностях грачей, а мистер Покок пытался придать беседе более рациональный характер.

Я опять собралась выйти, но тут мистер Покок предложил показать мне черную лестницу, ведущую прямо к моей комнате.

— Разумеется, горничная ее светлости вольна ходить по парадной лестнице, — сказал он, — но по черной оно быстрее.

Выйдя в дверь, которой немногим ранее воспользовалась миссис Баттерсби, мы зашагали по узкому коридору с белеными стенами, увешанными эстампами и старыми картами графства, и вскоре оказались у подножья деревянной лестницы.

— Ну вот мы и пришли, мисс, — сказал Покок. — Дальше уже не заблудитесь, просто считайте этажи. Выйдете рядом с вашей комнатой.

Он двинулся обратно по коридору, но не успел отойти далеко, когда мне в голову пришла еще одна мысль.

— О, мистер Покок!

Дворецкий остановился и обернулся.

— Вы можете ответить на один вопрос? В гостиной миледи висит портрет маленького мальчика в костюме кавалера. Кто он такой?

— А! — произнес мистер Покок, возвращаясь ко мне. — Девятнадцатый барон Тансор в детстве. Энтони Чарльз Дюпор, портрет работы сэра Годфри Кнеллера. Он родился в тысяча шестьсот девяносто втором году — я точно помню дату, поскольку мой отец появился на свет ровно век спустя.

— Спасибо, мистер Покок.

— Не стоит благодарности, мисс. Всегда рад услужить.

— В таком случае скажите, существовал ли когда-нибудь — или существует ли поныне — некий мистер Баттерсби?

— Нет-нет. — Дворецкий помотал головой. — Она урожденная Баттерсби. Просто здесь исстари принято называть домоправительниц миссис Такая-то или миссис Сякая-то, замужем они или нет. А, понимаю: по вашему мнению, фамилия Баттерсби не подходит такой привлекательной женщине со многими достоинствами и вдобавок молодой. Знаете, мисс, вы не одна так считаете.

— Вы правы, — согласилась я. — Фамилия действительно ей не подходит. Но если мистера Баттерсби не существует, представляется удивительным, что к настоящему времени все еще не появился мистер Какой-нибудь-другой. Полагаю, у нее нет недостатка в поклонниках.

— Об этом мне ничего неведомо, — суховато сказал мистер Покок. — Она особа скрытная, наша миссис Би. — Потом он подступил чуть ближе и продолжил более доверительным тоном: — Мы знаем только, что прежде она служила в одном знатном семействе в Саффолке, а еще раньше где-то в Лондоне. Но никого близких у нее нет, насколько нам известно.

— Значит, никаких родственников?

— Никаких достойных упоминания, мисс. Отец и мать, очевидно, умерли. Братьев или сестер нет. Только незамужняя тетка в Лондоне, которую она изредка навещает.

В следующий миг звонок колокольчика, донесшийся из столовой для слуг, заставил мистера Покока оборвать наш разговор и поспешить прочь. А я, заинтригованная почерпнутыми у него сведениями, потопала вверх по деревянным ступенькам и через три этажа вышла на лестничную площадку рядом со своей комнатой.

С полчаса я лежала на кровати, глядя на голубое небо за окнами и размышляя об утренних событиях.

Потом я поднялась и черкнула несколько строк мадам: сообщила, что у меня все в порядке, и пообещала вскорости написать подробнее. Затем снова сошла вниз и положила письмо на столик для исходящей корреспонденции; во избежание лишних вопросов со стороны слуг, на конверте я написала лондонский адрес некой леди, о которой расскажу позже.

В три без малого я вышла из дома, чтобы продолжить свои исследования в оставшееся свободное время.

Сентябрьское солнце по-прежнему озаряло многочисленные шпили и башни, дымовые трубы и башенки, придающие Эвенвуду своеобразный ощетиненный вид, и отбрасывало приглушенные тени на коротко подстриженные лужайки и песчаные дорожки. С южной стороны усадьбы я обнаружила большой прямоугольный пруд, огороженный высокими стенами и густо заросший по берегам ярко-желтым очитком. Здесь я долго сидела, наблюдая за рыбами, лениво скользившими в недвижной темной воде, а потом воротилась в дом.

Умывшись, причесавшись и разгладив ладонями платье, я спустилась на второй этаж и постучала в дверь господских покоев, едва часовенные куранты пробили пять.

3

КОНЕЦ ПЕРВОГО ДНЯ

I

Вопросы и ответы

Миледи сидела на приоконном диванчике с книгой в руке, точно в такой позе, в какой я оставила ее утром.

— Подойдите, Алиса, посидите со мной, — промолвила она, с усталым вздохом отложив книгу. — Я решила не спускаться сегодня к ужину.

— Хорошо, миледи, — сказала я, присаживаясь рядом с ней.

— Ну, расскажите, чем вы занимались. Должно быть, ваша работа показалась вам странной: целый день наслаждаться досугом. Но не следует привыкать к такой жизни: отныне вам придется усердно трудиться.

Баронесса улыбалась щемяще печальной улыбкой, но по глазам я видела, что настроена она благожелательно.

Я рассказала о своих утренних исследованиях восточного крыла, умолчав о встречах с мистером Персеем и мистером Рандольфом и о знакомстве со Сьюки Праут.

— Эвенвуд можно исследовать вечно, — задумчиво произнесла она, — и находить в нем все новые и новые поводы для восхищения. Кто-то однажды сказал мне, что это бесконечный дом, постоянно открывающий перед тобой все новые и новые свои стороны. Здесь есть уголки, куда даже я ни разу не заглядывала, и многие из них навсегда останутся неизвестными мне. Возможно, Алиса, вы сделаете какие-нибудь открытия за меня и расскажете мне о них — я вижу, вы натура пытливая.

Потом она спросила, как я думаю, понравится ли мне служить у нее.

— О да, миледи. Теперь, когда я немного осмотрелась вокруг и познакомилась с несколькими из здешних обитателей — особенно с вами, миледи, — я совершенно уверена, что понравится.

В ответ на комплимент она грустно улыбнулась одними уголками губ, а затем поинтересовалась моим первым мнением о миссис Баттерсби.

Я ответила, что она производит впечатление весьма толковой особы.

— Вот именно! — воскликнула миледи, одобрительно хлопнув в ладоши. — Вы верно подметили! Джейн Баттерсби, безусловно, особа в высшей степени толковая. Женщина во многих отношениях незаурядная, довольно загадочная и житейски мудрая не по годам. С кем еще вы сегодня познакомились?

— С мистером Пококом, конечно. А также с Генри Кресвиком и мистером Маггзом.

— Больше ни с кем?

Теперь она смотрела на меня своим особым пристальным взглядом, приводящим в смущение. Решив, что немного правды не помешает, я поведала о своей встрече со Сьюки Праут на лестничной площадке у своей комнаты.

— Сьюки Праут? — Она на миг задумалась. — А, одна из младших служанок.

— Старшая служанка, миледи.

— Точно. И больше ни с кем?

Тут я поняла, что баронессе известно о моих случайных встречах с обоими ее сыновьями. Я на секунду замялась с ответом, но она опередила меня.

— Мой сын Персей сказал мне, что уже познакомился с вами. Рандольф тоже, насколько я поняла.

Мне ничего не оставалось, как признать сей факт со всем возможным безразличием, хотя я не чувствовала за собой никакой вины.

— Слишком незначительное событие, чтобы помнить о нем? — осведомилась она.

— Прошу прощения, миледи?

— Знакомство с наследником баронства Тансоров и его младшим братом.

Я уже приготовилась получить выговор, но потом увидела, что на губах баронессы играет легкая улыбка.

— Не пугайтесь, дорогая. — Она подалась ко мне и успокоительно похлопала по руке. — Я ничуть не виню вас за чувства, заставившие вас умолчать о знакомстве с ними. Вижу, вы щепетильно относитесь к подобным мелочам. Однако скажите, кто из моих сыновей понравился вам больше? Персей или Рандольф?

Признаюсь, вопрос неприятно поразил меня. Ну какая мать станет спрашивать такое про двух своих сыновей, которые оба показались мне достойными всяческого восхищения, каждый по-своему.

— Ну же, скажите! — настаивала баронесса с неуместной горячностью, заметив мои колебания. — Мне страшно интересно!

— Я затрудняюсь ответить, миледи. Я ведь совсем еще не знаю ваших сыновей, и мы перемолвились всего лишь несколькими словами.

— Но Персей гораздо красивее, верно ведь?

— Он действительно красив, — согласилась я. — Однако мистер Рандольф тоже весьма привлекателен.

— Но совсем другой породы, вы не находите? Чертам бедного Рандольфа, увы, недостает утонченности, и порой они кажутся грубоватыми. В отличие от Персея, внешне он пошел в своего покойного отца и родственников с отцовской стороны. Я с сожалением вынуждена признать также, что Рандольф лишен талантов, какими обладает его брат. Мне больно это говорить, но правда есть правда… Персей от природы наделен большим литературным даром, знаете ли, — продолжала миледи. — Он сочинил драму в стихах, которую мы надеемся увидеть в печати в ближайшем будущем. На сюжет легенды о Мерлине и Нимуэ — чрезвычайно оригинальный сюжет для поэтической драмы, я считаю.

— Разве не о них мистер Теннисон писал в своих «Идиллиях»? — спросила я, прекрасно зная, что именно о них. — Хотя, кажется, Нимуэ выступает там под именем Вивьен.

Баронесса бросила на меня в высшей степени укоризненный взгляд, явно недовольная тем, что я посмела усомниться в оригинальности художественного замысла поэмы, сочиненной ее сыном.

— Мистер Теннисон трактует персонажей совсем иначе, — холодно промолвила она, — и, по моему мнению, у него получилось гораздо хуже, чем у Персея. Он не наделяет своих героев живыми человеческими чувствами, как делает мой сын, прибегая к драматической форме повествования. Такое дано далеко не каждому.

Я спросила, собирается ли мистер Персей Дюпор заниматься поэзий профессионально.

— Джентльмену с положением моего старшего сына нет необходимости заниматься каким-либо делом профессионально. Но истинный талант ни обуздать, ни скрыть. Он как благородная кровь — непременно проявится. Я не сомневаюсь: сразу после публикации поэма Персея будет единодушно признана произведением исключительных достоинств. Как-нибудь в другой раз я покажу вам рукопись, чтобы вы сами составили суждение. Кажется, вы говорили, что увлекаетесь поэзией?

— Да, миледи.

— А откуда у простой горничной такие пристрастия?

— Моя опекунша с колыбели читала мне вслух стихотворные сочинения, — ответила я, пропустив мимо ушей завуалированное оскорбление. — Даже когда я еще не понимала смысла слов, их мелодическое звучание успокаивало и убаюкивало меня. А впоследствии я стала много читать на английском и французском благодаря моему домашнему учителю, мистеру Бэзилу Торнхау.

— У вас был собственный учитель! Вы у меня первая горничная, получившая домашнее образование. А что собой представлял мистер Бэзил Торнхау?

— Человек великого ума, — отвечала я, — и вдобавок обладающий глубокой проницательностью и тонким вкусом.

— Судя по вашему отзыву, превосходный наставник. Все известные мне домашние учителя — занудные неудачники; но ваш мистер Торнхау, похоже, человек незаурядный во всех отношениях. Тем не менее он довольствовался скромным положением наставника маленькой девочки. Почему так, вы не знаете? У него не было другой профессии или более высоких амбиций?

Я не могла дать удовлетворительного ответа, поскольку почти ничего не знала о прежней жизни своего учителя. Я могла сказать лишь, что помимо педагогических обязанностей у мистера Торнхау были свои частные увлечения и он долгое время работал над монументальным научным трактатом.

— Ах! — воскликнула леди Тансор. — Свободный ученый! Я знаю такой тип людей. Вечно мечтают создать magnum opus,[3] что прославит их имя в веках. Теперь понимаю. Немногие из них достигают своей цели. Они кладут свои жизни на движение к ней, но она так и остается неосуществленной.

Она отвернулась и прижалась виском к оконному стеклу. Потом поднесла к стеклу палец и с отсутствующим видом принялась чертить на нем какой-то узор или череду букв.

После ужина миледи попросила меня почитать вслух другое произведение Феба Даунта, поэму под названием «Наследник. Современный роман в стихах».{1}

— Вы знаете эту поэму? — спросила она, вручая мне томик.

Я ответила, что пока еще не имела удовольствия познакомиться с ней.

— В таком случае мы обе получим удовольствие сейчас, — сказала она. — Ну что, приступим?

Я раскрыла книгу и начала читать.

Похоже, поэтический талант автора нашел естественное выражение в эпической форме. У меня сложилось впечатление, что «Потерянный рай», восхищавший меня с самого детства, когда меня с ним познакомил мистер Торнхау, всегда оставался непревзойденным образцом для мистера Даунта, пробовавшего свои силы в так называемой «большой поэзии». Употребляя данное выражение применительно к Мильтону, мы говорим о величайшем поэтическом даре, а равно о возвышенном характере предмета повествования; в случае же мистера Даунта слово «большой» надлежит понимать в буквальном смысле — судя по всему, он считал, что величие произведения определяется количеством написанных строк. Как следствие, прошел час с лишним, а я еще не добралась даже до середины второй из двенадцати песен.

— Вы утомились, Алиса? — спросила леди Тансор, когда я запнулась на особенно нескладном двустишии (наш бард отказался от строгой ясности белого стиха в пользу рифмованных двустиший, зачастую в ущерб смыслу).

— Нет, миледи. Я с превеликим удовольствием буду читать, сколько вам угодно.

— Нет-нет, — возразила она, — вы устали, я вижу. На сегодня вполне достаточно. Ну вот! Видите, какая я заботливая госпожа? Только не подумайте, что я ко всем своим горничным отношусь столь пристрастно — я ни к одной из них так не относилась.

Баронесса выжидательно посмотрела на меня, но я промолчала. Тогда она поднялась с диванчика, отошла от окна и остановилась у камина, задумчиво в него глядя, а немного погодя негромко промолвила:

— Нет. Я не всегда была столь пристрастна. Но вы, Алиса… — Миледи взглянула на меня через плечо. — Вы обладаете качествами, выделяющими вас среди остальных. — Она на миг умолкла, словно осененная какой-то мыслью. — Знаете, мне сейчас пришло в голову, что ваша ситуация имеет немало общего с ситуацией миссис Баттерсби. — Увидев мое недоумение, она коротко рассмеялась. — Я имею в виду, что сейчас она, как и вы, занимает общественное положение несколько ниже того, какого заслуживает по своему воспитанию и образованию, хотя в части последнего вы, конечно же, имели преимущества перед миссис Баттерсби — домашний учитель все-таки! Вы свободно владеете французским. Читаете романы и поэзию. Осмелюсь предположить, вы играете на фортепиано и поете, рисуете и пишете красками и обычно держитесь как леди. Я бы сказала, что вы и есть леди по рождению и воспитанию. Но тем не менее вы — несколько уподобившись умнейшему мистеру Торнхау, который с ваших слов выглядит истинным джентльменом, — служите в должности, не достойной ни ваших способностей, ни вашего происхождения. Ну не странное ли сходство?

— Вы не должны забывать, миледи, что у меня не было выбора, — сказала я, не на шутку обеспокоенная вопросительным выражением ее лица. — Когда умерла миссис Пойнтер — старая подруга моей матери, приютившая меня в Лондоне, — я осталась совсем одна, практически без средств к существованию. Крохотного процентного дохода с отцовских средств мне едва хватало на самые насущные нужды. Возвращаться во Францию я не хотела, а потому пошла в бюро по найму, и меня направили в дом мисс Гейнсборо, где мне повезло получить место.

— Действительно повезло, — согласилась миледи. — Вообще говоря, юная девица без малейшего опыта работы могла рассчитывать лишь на место служанки у какого-нибудь священника или мелкого торговца. Однако меня нисколько не удивляет, что вы произвели впечатление на мисс Гейнсборо — даму, судя по всему, весьма проницательную и разумную. Не сомневаюсь, у нее сложилось такое же мнение о вас, как у меня. Наверняка она тоже сразу увидела в вас особу незаурядную, а такие среди прислуги встречаются крайне редко.

Едва она закончила говорить, раздался стук в дверь и в гостиную вошел лакей с письмом на маленьком серебряном подносе.

— Это доставили вам, ваша светлость.

Он поклонился и повернулся, намереваясь покинуть комнату.

— Постой! — воскликнула леди Тансор. — Письмо надлежало отдать лично в руки! Где человек, принесший его?

— Не могу знать, миледи. Оно было подсунуто под переднюю дверь. А кто принес, никто не видел.

Я разглядела, что послание состоит всего из шести-восьми строк, но они оказали на мою госпожу сильнейшее действие. Начав читать, она смертельно побледнела, а когда закончила, нервно скомкала листок и засунула в карман.

— Пожалуй, я прогуляюсь по террасе перед сном, — сказала она, стараясь держаться так, словно ничего не случилось. — В спальне нужно вынести «ночную вазу», и, пожалуйста, Алиса, разожгите камин. Становится прохладно. Потом выложите на кровать мою ночную одежду и оставайтесь там до моего возвращения. Никуда не уходите. Вы меня поняли?

— Конечно, миледи, — ответила я, обрадованная возможностью услужить госпоже, хотя и озадаченная ее распоряжениями.

По-прежнему бледная и расстроенная, несмотря на все свои старания сохранять непринужденный вид, баронесса двинулась прочь, но у самой двери остановилась.

— Запомните мой приказ, Алиса, — произнесла она, не оборачиваясь ко мне. — Оставайтесь в спальне до моего возвращения.

Засим она отворила дверь и выскользнула в Картинную галерею, оставив меня одну во внезапно потемневшей комнате.

II

Появление мистера Торнхау

Когда миледи возвратилась с прогулки по террасе и я выполнила все свои обязанности, мне было дозволено удалиться.

Госпожа отослала меня довольно резким тоном — она казалась раздраженной, взволнованной и теперь, против прежнего, совершенно не расположенной к разговорам.

Перед уходом я спросила, хорошо ли она себя чувствует.

— Ну разумеется, — отрывисто произнесла она. — Не надо попусту полошиться, Алиса. Я этого не терплю.

— Я ничего такого не имела в виду, миледи, — сокрушенно сказала я. — Просто вы выглядите очень бледной. Не прикажете ли принести вам чего-нибудь перед сном?

Лицо у нее немного смягчилось, и она устало опустилась в кресло у кровати.

— Нет, ничего не надо. — Она вымученно улыбнулась. — Но благодарю вас, Алиса. Не многие мои горничные так заботились обо мне.

— Значит, они были не достойны занимать место вашей горничной, миледи, — выпалила я в порыве вдохновения. — Постоянную заботу о самочувствии вашей светлости я полагаю первейшей своей обязанностью.

— Это в высшей степени необычно для горничной, но, с другой стороны, вы необычная горничная. Доброй ночи, Алиса. Завтра утром в заведенное время, пожалуйста.

Поворачиваясь, чтобы уйти прочь, я заметила, что в глазах у нее стоят слезы.

По-прежнему озадаченная странным поведением леди Тансор, я около часа просидела за столом, записывая вечерние события в Секретном дневнике. Потом я улеглась на кровать и стала думать обо всем, что придет в голову.

Вскоре мои мысли снова обратились к мадам и к моему старому учителю, вызвавшему живой интерес у миледи.

Милый мистер Торнхау! До чего же я скучала по нему! Как и мадам, он постоянно присутствовал в моей жизни, сколько я себя помнила. Мое первое ясное воспоминание о нем — жаркий летний день, и я, совсем еще маленькая, наблюдаю в окно за высоким, сутулым господином, который минут двадцать или дольше прохаживается вместе с мадам по саду Maison le l’Orme, поглощенный разговором с ней. Если не считать Жана, слуги мадам, меня сызмалу окружали одни только женщины. При виде незнакомца с длинным смуглым лицом, изрезанным морщинами, и тронутыми ранней сединой волосами до плеч я поначалу испугалась, но сразу же успокоилась, когда мадам привела его ко мне и отрекомендовала как моего учителя. Едва я взглянула в чудесные глаза мистера Торнхау, все мои страхи рассеялись, и я поняла, что у меня появился новый друг.

— Как поживаете, мисс? — спросил он.

— Réponds en Anglais, та chère,[4] — с улыбкой велела мадам.

Я уже владела английским не хуже, чем французским (благодаря мадам, свободно говорившей на нем), а потому сказала мистеру Торнхау на его родном языке, что для меня большая честь и удовольствие познакомиться с ним, и с чрезвычайной важностью протянула руку, а вдобавок церемонно присела, как подобает благовоспитанной девочке.

Мистер Торнхау рассмеялся и назвал меня «маленькой принцессой», а затем задал мне ряд вопросов, проверяя, хорошо ли я знаю свои уроки. Хотя каждый из вопросов потребовал от меня сосредоточенных раздумий, я на все ответила правильно, к великой своей гордости и радости.

— Вы прекрасно успеваете, мадам, — заметил мистер Торнхау моей опекунше. — Вижу, она будет заниматься с прилежанием истинного ученого.

Надеюсь, я не выставляю себя эдаким несносным чудо-ребенком. Мой ум (если здесь допустимо говорить об уме) состоял всего лишь из вместительной природной памяти и страстного желания наполнить это хранилище фактическими знаниями. Однако, если не принимать во внимание механическую способность поглощать и выдавать обратно разнообразные сведения, я была довольно тупа и несообразительна — я так и не освоила деление столбиком и дроби, испытывала совершенный ужас перед умножением и находила алгебру с геометрией предметами, недоступными пониманию, а все прочие науки так и остались для меня закрытыми книгами, невзирая на позднейшие попытки мистера Торнхау раскрыть оные передо мной.

Когда моя экзаменовка закончилась ко всеобщему удовлетворению, мадам предложила вернуться в сад. Там мы трое уселись под каштановым деревом и стали пить чай с лимонным тортом.

Мистер Торнхау говорил без умолку, хотя о чем именно — я уже не помню. В памяти сохранилось лишь общее впечатление о нескончаемом потоке слов и чрезвычайно оригинальных суждениях. Ребенку, уже одержимому жаждой знаний, он казался волшебником из легенды, наделенным чудесным даром знать все, что когда-либо знали люди, и все, что им предстоит узнать в будущем.

Так мистер Бэзил Торнхау поселился в доме мадам Делорм на авеню д’Уриш. Ему выделили четыре просторные комнаты на верхнем этаже — в одной из них, расположенной рядом с забитым книгами кабинетом, проходили мои занятия. На верхний этаж вела отдельная задняя лестница, позволявшая мистеру Торнхау уходить и приходить, когда вздумается. Я редко видела своего учителя в других частях дома или в саду, и он принимал пищу в одиночестве. Просыпаясь среди ночи, я часто слышала, как он меряет шагами свой кабинет, размещавшийся прямо над моей спальней, и находила утешение в сознании, что он всегда там, всего в нескольких футах от меня, над моей кроватью.

Я подумала, чем-то мистер Торнхау занимается теперь, без своей ученицы, покинувшей родное гнездо. Когда я вышла из детского возраста, он остался жить в доме мадам, занимаясь своими научными исследованиями и продолжая обучать меня нескольким нравившимся мне предметам — но уже не по обязанности, а по доброй воле и только при обоюдном нашем желании. Однако, хотя к тому времени я уже считала мистера Торнхау не столько своим учителем, сколько другом, он никогда не шел на разговоры о себе или своей семье и неизменно пресекал мои расспросы, порой с легким раздражением. Как следствие, я ничего не знала о нем — какого он происхождения и откуда родом. Несомненно, именно в силу такого своего решительного нежелания говорить о прошлом он — больше любого из всех, кого я знала прежде или впоследствии, — производил впечатление человека, живущего или даже заставляющего себя жить только настоящим моментом. И если я спрашивала (из любопытства, свойственного всем юным барышням) о каких-либо обстоятельствах его прошлого, он всегда отвечал, что былая жизнь теперь не имеет для него ни малейшего значения, а посему не должна интересовать никого другого.

Мистер Торнхау ответил мне всего один раз — когда я спросила, где он родился. Он сказал, что появился на свет под небом Франции (сей факт премного меня порадовал), но больше не добавил ни слова.

III

Миссис Ридпат

В должный срок приготовления к моему отъезду в Англию закончились, и в третью неделю августа 1876 года я наконец покинула Париж.

Мадам и мистер Торнхау проводили меня до Булони, где мы остановились на ночь в Hôtel de Bains. На следующий день мы отправились на железнодорожную станцию в предместье Капекюр, где мне предстояло сесть на курьерский до Фолкстона. Там, на людной, шумной платформе, я чуть не плача попрощалась с мадам.

— Будь сильной, милая моя девочка, — сказала она, целуя меня. — Я знаю, как тебе тяжело, но все сложится благополучно, если только ты доверишься мне и позволишь руководить твоими действиями. Когда ты узнаешь, почему мы затеяли наше Великое Предприятие, тебе придется также научиться доверять своей интуиции и действовать в соответствии с ней. Ибо ты осуществишь свое предназначение именно благодаря внутренним своим качествам.

На том мы расстались. Я махала рукой из окна вагона, пока не потеряла мадам из виду, а потом откинулась на спинку кресла, обуреваемая сразу всеми чувствами, какие могут возникнуть в душе при расставании — надолго или даже навсегда — с любимым человеком.

Единственным утешением служило то обстоятельство, что мистер Торнхау ехал со мной в Лондон, дабы устроить меня во временном пристанище, где мне предстояло жить до переезда в Эвенвуд. Если бы он не сопровождал меня в путешествии, даже не представляю, как бы я вынесла страшную боль разлуки со всем, что было дорого моему сердцу. По мере приближения к берегам Англии, однако, я мало-помалу успокоилась и исполнилась прежней решимости благодаря ласковым, деликатным увещаниям моего старого учителя.

По прибытии в Фолкстон мы остановились в гостинице «Вест-Клиф», а на следующее утро сели на поезд до Лондона. Наконец мы добрались до дома на Девоншир-стрит, где обитала давняя знакомая мистера Торнхау, согласившаяся присматривать за мной, пока мне не придет время отправиться на собеседование к леди Тансор.

Моя временная опекунша оказалась худощавой рыжеватой дамой лет пятидесяти, с добрым лицом и ясными живыми глазами, в обществе которой я сразу же почувствовала себя непринужденно. Она провела нас в дом, заботливо расспрашивая о путешествии, усадила в гостиной и позвонила, чтобы принесли закуски.

— Эсперанца, это миссис Элизабет Ридпат, — сказал мистер Торнхау, когда мы вошли. — Она мой старый и надежный друг и будет нежнейше заботиться о тебе, покуда ты остаешься здесь. — Потом, посерьезнев, он добавил: — Она все знает, маленькая принцесса.

Миссис Ридпат подалась вперед и взяла мою руку.

— Я понимаю, насколько вам должно быть неуютно в новой, незнакомой обстановке, моя дорогая. Если вам что-нибудь понадобится, непременно скажите мне — я сделаю все возможное, чтобы вы чувствовали себя как дома все недолгое время вашего пребывания здесь. Мистер Торнхау и мадам Делорм посвятили меня в дело, и я хочу, чтобы вы знали: я не обману оказанного мне доверия. Можете во всем полагаться на меня, как полагаетесь на них.

Она поцеловала меня в щеку и сказала, что после чая покажет мне мою комнату, а потом я могу отдохнуть, коли мне хочется, или же мы можем прогуляться в Риджентс-парке, расположенном поблизости.

— О, давайте прогуляемся! — воскликнула я, внезапно исполняясь надежды и уверенности. — Я ни капельки не устала!

И вот, испив чаю, мы втроем вышли на улицу и вскоре оказались в парке.

Мистер Торнхау пожелал показать мне Зоологический сад, и там мы приятнейшим образом провели около часа. Затем мы неспешно двинулись обратно, прошли через Ботанический сад, мимо угодий Общества лучников и наконец вернулись на Девоншир-стрит. В течение всей прогулки мистер Торнхау, в обычной своей искрометной манере, развлекал нас рассказами о парке в частности и Лондоне вообще. Я хотела, чтобы он задержался в Англии дольше, чем предполагал, и изо всех сил упрашивала остаться еще немного; но у него в кармане уже лежал обратный билет на курьерский, отходивший с вокзала Черинг-Кросс следующим утром, и он категорически заявил, что должен возвратиться в Париж точно к условленному сроку и ни днем позже, ибо в противном случае мадам вся изведется от неизвестности и тревоги.

Мистер Торнхау, приехавший в Лондон после двадцатилетнего отсутствия, хотел, пользуясь случаем, навестить нескольких старых друзей, а потому собирался переночевать в гостинице на Стрэнде.

— До свидания, маленькая принцесса, — сказал он, когда мы остановились на крыльце дома миссис Ридпат. — Излишне говорить, что мы будем постоянно думать о тебе и сделаем все возможное, чтобы оградить тебя от любой опасности.

Потом он задал мне в высшей степени неожиданный вопрос:

— Мадам когда-нибудь говорила тебе, почему тебя нарекли Эсперанцей?

Мне пришлось признать, что такого разговора у нас не заходило.

— Она однажды сказала мне, что тебе дали такое имя потому, что ты была единственной надеждой своего покойного отца, — произнес мистер Торнхау. — Не спрашивай, что значат эти слова, со временем сама поймешь. Ну а теперь мне пора. У меня нет никаких дополнительных напутствий для тебя. Мадам сказала все, что требовалось Я скажу лишь одно: будь храброй, маленькая принцесса, ибо ты делаешь поистине великое дело, как ты однажды поймешь.

Он сердечно пожал мне руку, но потом не отпустил, а взял в обе свои руки и держал так несколько секунд.

Затем мистер Торнхау улыбнулся, поворотился прочь и вскоре скрылся из виду.

Через несколько дней после того, как я отметила свой девятнадцатый день рождения в обществе доброй миссис Ридпат, мне настало время покинуть дом на Девоншир-стрит. Путешествие в Нортгемптоншир прошло без приключений, и в должный срок я, как рассказано выше, получила место горничной леди Тансор.

И вот мой первый день в Эвенвуде закончился. Последующие дни и месяцы будут совсем другими, но этот памятный день стал границей между моей прежней жизнью под опекой мадам и новой жизнью в услужении у леди Тансор. Он также положил начало первому этапу пока еще непонятного для меня Великого Предприятия, порученного мне мадам.

По крайней мере, я достигла первой своей цели. Семена моего будущего были посеяны — но какой урожай пожну я в конечном счете?

На данный момент мне оставалось лишь поместить в хранилище моей памяти один день ярких, сумбурных впечатлений: огромная красно-золотая зала; сумрачные лица предков, глядящие с потемневших портретов; запах бессчетных книг, долгие годы бестревожно спящих в своих гробах из тисненой кожи; своевольные кудряшки и конопатое личико Сьюки Праут; уединенный тихий дворик, где плещет фонтан и белые голуби слетают с ясного голубого неба; длинные темные волосы миледи с погруженными в них зубьями серебряного гребня, и тонкий палец, чертящий на оконном стекле незримые буквы; прелестный длинноволосый мальчик в голубых шелковых бриджах и башмачках с нарядными пряжками; недвижная темная вода с бесшумно скользящими в ней рыбами; и (последнее, что всплыло перед моим умственным взором, когда сон уже потихоньку одолевал меня) лица двух сыновей миледи — необычайно привлекательные и разительно непохожие.

4

КОШМАРЫ И ВОСПОМИНАНИЯ

I

Сон об Энтони Дюпоре

Той ночью я проснулась в холодном поту, испуганная до дрожи очередным кошмаром.

Мне снилось, будто я бегу, спасаясь от погони, сквозь непроглядную белую мглу, которая не туман, не снег, не липкий вредоносный лондонский смог, но нечто более плотное и странное. Лицо и босые ноги мне обжигает ледяным холодом, и я бегу, бегу во весь дух, не зная куда, почему и от кого, — зная лишь, что я должна спастись любой ценой. Ужас возрастает с каждым шагом, ибо я слышу позади тяжелое, частое дыхание неизвестного преследователя, неумолимо настигающего меня.

Наконец, не в силах больше бежать, я останавливаюсь и отчаянно взываю о помощи. Но едва мои крики замирают в белой мгле, вокруг воцаряется гробовая тишина, подобная вселенскому безмолвию, что спускается на город, одетый толстым покровом снега.

Я больше не слышу ни тяжелого дыхания, ни частого топота за спиной. Неужели я спаслась?

Я озираюсь по сторонам, напрягая зрение и слух в попытке понять, есть ли кто поблизости, и вдруг из густой белой мглы выходит маленький мальчик с волосами до плеч, в голубых шелковых бриджах и башмачках с нарядными пряжками.

Он улыбается мне — очаровательной невинной улыбкой.

— Я не знаю, как меня зовут, — говорит он со слезами на глазах. А потом просит так жалобно, что у меня сжимается сердце: — Пожалуйста, скажите мне, кто я такой?

Я хочу подойти к нему, приласкать, утешить и сказать, что я действительно знаю, кто он такой: он Энтони Чарльз Дюпор, родившийся в 1682 году, ровно за сто лет до отца мистера Покока, и он станет девятнадцатым бароном Тансором, когда вырастет. Но едва я двигаюсь к нему, чтобы заключить в объятия, его прелестное умоляющее личико начинает чернеть, раздуваться, искажаться, а потом на глазах разлагается, изгнивает, превращаясь в жуткий оскаленный череп, по-прежнему ладно сидящий на маленьком теле в изящном костюмчике.

Мое пробуждение сопровождалось звоном колокольчика.

Когда кошмар начал отступать, я осознала, что звенит колокольчик в углу комнаты, прямо над камином — миледи предупредила, что посредством него будет вызывать меня, если я понадоблюсь ночью.

Все еще дрожа от ужаса, вызванного дурным сном, я быстро накинула халат, зажгла свечу и сбежала по лестнице в господские покои.

Откинув голову на груду подушек, миледи сидела на кровати — громадном черном ложе с кроваво-красными бархатными пологами, сплошь покрытом резными изображениями фавнов, сатиров и прочих мифологических существ.

Я поставила свечу на столик у двери. Большая часть комнаты оставалась в темноте, которую рассеивал лишь неверный свет от угасающего огня в камине, разожженном мной ранее. Но и этого слабого освещения было достаточно, чтобы разглядеть мертвенно-бледное лицо леди Тансор и разметанные по подушкам длинные волосы, похожие на развевающийся черный плащ.

Она пристально смотрела на меня, но, похоже, мысленно находилась где-то далеко и видела там нечто ужасное — такое впечатление, будто она пребывала в глубоком месмерическом трансе. Я бросилась к ней, испугавшись, уж не заболела ли она.

— Миледи! — вскричала я. — Что с вами? Вы можете говорить?

Она обратила ко мне потрясенное лицо, и я увидела блестящие бисеринки пота на лбу. А еще — следы неумолимого времени.

Несколько мгновений госпожа молчала, не сводя с меня немигающего взгляда; потом ее щеки начали медленно розоветь, и она пошевелила губами.

— Алиса, дорогая, — произнесла она хриплым шепотом. — Я слышала крики. Это вы кричали?

— Страшный сон, миледи, — ответила я. — И ничего больше.

— Страшный сон! — Она рассмеялась жутковатым невеселым смехом. — Что, по-настоящему страшный, Алиса? Такой же страшный, как мой? Едва ли.

— Не прикажете ли принести чего-нибудь, миледи? — спросила я. — Может, воды? Или мне послать Баррингтона за доктором? Боюсь, вы могли простудиться во время прогулки по террасе.

— Что вы сказали?

Госпожа резко выпрямилась и уставилась на меня с таким ужасом, что сердце захолонуло.

— Вы все время оставались в спальне до моего возвращения, как я велела?

— Да, миледи, конечно. Я просто подумала, что вечерняя прохлада…

Она подняла ладонь, останавливая меня, потом снова бессильно откинулась на подушки и с усталым вздохом промолвила:

— Мне уже лучше. Сейчас мне нужно лишь одно: блаженное забытье без сновидений. По-вашему, бывают на свете люди, вообще не видящие снов? Думаю — да, и таким счастливцам можно только позавидовать. Вас часто мучают кошмары, Алиса?

Я сказала, что страдала ночными кошмарами с самого детства, хотя в последнее время они стали беспокоить меня реже.

— Значит, мы с вами друзья по несчастью, — сказала миледи. — Но я нахожусь в худшем положении сравнительно с вами: меня кошмары посещают все чаще с каждым годом. Ах, как страшно, Алиса, когда у тебя ночь за ночью безвозвратно отнимают часы драгоценного сна!

Подавшись вперед, она схватила мою руку, и в огромных черных глазах вновь мелькнул ужас.

— Почитайте-ка мне немножко, — тихо проговорила она и указала на томик в мраморной обложке с золотым корешком, лежащий на прикроватном столике. — Страница сто двадцатая. Первое стихотворение.

Я взяла книгу и раскрыла, мельком взглянув на титульную страницу. Разумеется, это было очередное творение, принадлежащее перу мистера Феба Даунта: сборник оригинальных и переводных стихотворений под названием «Rosa mundi»,{2} который леди Тансор читала в день нашего собеседования.

Найдя указанную страницу, я положила книгу на колени, зажгла стоявшую на столике свечу и начала читать.

Стихотворение состояло всего из шести стансов. Когда я закончила, госпожа попросила прочитать еще раз. Все время, пока я читала, она сидела совершенно неподвижно, откинув голову на подушки и устремив взор за раздвинутый бархатный полог кровати, на бледный полумесяц и далекий темный лес за окном.

— Еще раз, Алиса, — промолвила она, не шелохнувшись.

Я прочитала стихотворение в третий раз, потом в четвертый, к каковому времени уже знала его наизусть.

— Достаточно, — вздохнула миледи. — Можете идти. Думаю, теперь я засну. Я позвоню, если вы мне понадобитесь. В противном случае явитесь ко мне с утра пораньше. Завтра у меня много дел. В семь часов, пожалуйста.

Она закрыла глаза, и я задула свечу. Тихо затворив за собой дверь, я вернулась в свою комнату, еле живая от усталости.

II

Епитимья и наказание

В четыре без малого я снова улеглась в постель и накрылась с головой одеялом. В считаные минуты я крепко заснула и спала бестревожным сном, покуда меня не разбудил стук в дверь.

Открыв, я увидела миссис Баттерсби.

— Мисс Горст, вот вы где, — с видимым облегчением произнесла она. — Надеюсь, вы простите меня, но вас требует леди Тансор. Похоже, вы опоздали к ней сегодня. Мне случилось заглянуть к ее светлости по одному мелкому хозяйственному вопросу, и я вызвалась пойти и разыскать вас.

Я взглянула через плечо на часы: половина восьмого.

— Я немедленно спущусь вниз. Огромное вам спасибо, миссис Баттерсби.

— Не стоит благодарности, мисс Горст. Уверена, вы знаете, какое значение ее светлость придает пунктуальности.

Последние слова прозвучали как дружеское напоминание, но у меня опять возникло ощущение, что мне вежливо указывают на мое место, хотя я не находилась в подчинении у домоправительницы.

— Ах да, мисс Горст, — спохватилась миссис Баттерсби, уже собираясь удалиться. — Я подумала, может, вы пожелаете испить чаю со мной — если, конечно, у вас выдастся свободное время. В четыре часа вас устроит?

Когда я вошла в гостиную, госпожа сидела за секретером в красно-зеленом шелковом халате и писала письмо.

— Растопите камин в гардеробной, Алиса, — велела она, не поднимая глаз, — выложите для проветривания мое белье, а потом наберите ванну.

— Слушаюсь, миледи. Я прошу прощения…

— Ничего не говорите, — прервала она меня, продолжая водить пером по бумаге.

Выполнив все распоряжения, я вернулась в гостиную.

— Сейчас я приму ванну, — сказала она, запечатывая конверт с письмом и откладывая в сторону.

Не удостоив меня ни единым взглядом, она проплыла мимо, шурша полами халата, и скрылась в гардеробной, где я приготовила ванну.

Омовение миледи прошло в полном молчании. Только по завершении водной процедуры, когда я затягивала на ней корсет, она наконец посмотрела мне в глаза.

— Вы разочаровали меня, Алиса, — промолвила она, пронзая меня холодным взглядом. — Разве я не ясно сказала, что вы понадобитесь мне в семь часов?

— Вполне ясно, миледи.

— Ну и какие у вас оправдания?

Я честно ответила, что никаких.

— Хорошо. Попытки вилять и изворачиваться сослужили бы вам плохую службу. Вы предпочли сказать правду, как я и ожидала. Но такого не должно повториться ни в коем случае, Алиса, иначе будут последствия. Назначая время, я рассчитываю на вашу пунктуальность. Надеюсь, вам понятно?

— Да, миледи.

— Я недовольна вами, разумеется, — продолжала она, подходя к зеркалу, — ибо ожидала от вас большей обязательности и ясно предупреждала о необходимости соблюдать определенные правила. На сей раз я не стану вас наказывать, но вам придется исполнить небольшую епитимью.

Отойдя от зеркала, она села за туалетный столик и начала перебирать драгоценности в шкатулке.

— Епитимью, миледи?

— О, ничего особенного, — последовал ответ, произнесенный нарочито беззаботным тоном. — Речь идет всего-навсего о пешей прогулке по утреннему сентябрьскому солнышку. В Истон, с письмом. Полагаю, это не очень затруднит вас?

— Нисколько не затруднит, миледи.

— Отправитесь в путь, когда закончим туалет. Пожалуй, сегодня я надену голубое тафтяное.

Я уложила госпоже волосы, как ей нравилось, и помогла облачиться в платье, по которому, следуя совету миссис Битон, я слегка прошлась шелковым носовым платком со всех сторон, пока миледи стояла перед зеркалом. Удовлетворенно кивнув, она вернулась к туалетному столику, извлекла из маленькой шкатулки каплевидный медальон на черной бархотке и надела на шею.

— Вам ведь любопытно, Алиса, что это за медальон и почему он так дорог мне? — спросила она.

— Немного, миледи, — призналась я.

— Я расскажу вам о нем, но не сейчас, поскольку сейчас вам нужно исполнить свою епитимью, а мне надо написать еще несколько писем. Возьмите письмо там, на секретере. Зайдете в гостиницу «Дюпор-армз», что на Маркет-сквер, и оставите его на конторке для приходящей корреспонденции — повторяю, на конторке для корреспонденции. Ни при каких обстоятельствах не отдавайте его адресату лично в руки. Потом сразу же возвращайтесь назад. Натурально, вам не стоит никому упоминать о вашей небольшой епитимье — ради вашего же блага.

Затем, к немалому моему удивлению, миледи, словно спохватившись, заявила вдруг, что должна ехать курьерским в Лондон, по срочному делу.

— Это так скучно, — вздохнула она, — и я в последнее время не выношу Лондон. Но ничего не попишешь. Я вернусь вечером. В мое отсутствие вам нужно будет выполнить несколько мелких поручений.

Вот «несколько мелких поручений», которые, в дополнение к «епитимье», мне надлежало выполнить по возвращении из Истона.

У платья, что миледи надевала вчера, немножко порвался подол, и оно требовало починки; вся ее обувь, оставленная мисс Пламптр в самом непотребном состоянии, нуждалась в тщательной чистке; ее шляпы находились в равно плачевном состоянии («Я обожаю шляпы, — с улыбкой сообщила миледи, — и у меня их великое множество»), и мне следовало почистить все до единой и подновить украшения, где необходимо («Правда, я не припомню, где лежат щипчики для шляпных цветов. Спросите у миссис Баттерсби»).

— Само собой, необходимо хорошенько прибраться в спальне, — продолжала баронесса. — В других обстоятельствах я бы велела вам приступить к уборке сейчас же, но сегодня с этим можно подождать до вашего возвращения из Истона. Ну вот, пожалуй, и все. Теперь, Алиса, бегите заправьте кровать, а я покамест надушусь и допишу письма. Поторопитесь, чтобы поскорее отправиться в Истон. И не забудьте: конторка для корреспонденции — и тотчас же назад. Ждать ответа не надо.

III

Старуха

Мой путь в Истон пролегал через речку Эвенбрук, Южные ворота парка и деревню Эвенвуд. На подходе к сторожке — миниатюрному подобию мрачного шотландского замка, с мнимой опускной решеткой, чьи ржавые прутья торчали под темным сводом ворот, — я заметила нарядное трехэтажное здание, проглядывающее за густыми зарослями деревьев справа. Я с уверенностью предположила, что это так называемый «вдовий особняк», бывший дом миледи, где она, по словам мадам, жила со своим вдовым отцом до его безвременной кончины.

Я остановилась, чтобы хорошенько все рассмотреть.

Особняк чрезвычайно напомнил мне кукольный домик, изготовленный по заказу мистера Торнхау к моему восьмому дню рождения. Размеры и великолепие подарка поразили даже мадам, но мой учитель сказал, что у каждой маленькой девочки должен быть кукольный домик, даже у самой умной, любящей книжки больше кукол, и с улыбкой отмахнулся от восклицаний мадам, что, мол, такой подарок стоит огромных денег и подобные траты едва ли ему по карману.

Кукольный домик очаровал меня с первого же момента, когда мистер Торнхау сдернул с него холщовую покрышку и велел мне открыть глаза, которые несколькими секундами ранее я по его просьбе крепко зажмурила, чтобы усилить радостное предвкушение.

Как же мне хотелось на время волшебным образом уменьшиться в размерах (я всегда считалась высокой для своего возраста), чтобы отворить крохотную дверцу и пройтись по всем комнатам! Особенно хотелось посмотреть из окошек с узорчатыми муслиновыми занавесками на бробдингнегский мир снаружи, а потом взбежать по красивой изогнутой лестнице, протанцевать по верхним комнатам и наконец свернуться клубочком на одной из миниатюрных кроваток.

Изяществом пропорций и декора вдовий особняк в точности походил на мой кукольный домик, и во мне вдруг проснулось детское желание заглянуть в него хоть одним глазком. Но, памятуя о строгих распоряжениях миледи, я не стала сворачивать с пути, а прошла через арку сумрачной сторожки и вышла на дорогу.

Когда я достигла деревни, церковные часы пробили половину десятого. На углу улочки, ведущей к церкви и пасторату, я заметила знакомую фигурку, вышедшую из одного из коттеджей и с мышиным проворством засеменившую прочь.

— Сьюки! — крикнула я.

Она остановилась, повернулась и бегом бросилась ко мне.

— Мисс Алиса! Что вы здесь делаете?

Я объяснила, что иду в Истон, с письмом леди Тансор к какому-то постояльцу «Дюпор-армз».

— Кто бы это мог быть? — удивилась она. — И почему этот человек остановился в Истоне, а не в усадьбе?

— Ты там живешь? — спросила я, глядя на коттедж, откуда Сьюки только что вышла.

— Да, — ответила она. — К матушке приходил доктор, и миссис Баттерсби разрешила мне наведаться домой на полчаса, покуда он был здесь.

Я выразила надежду, что болезнь миссис Праут не опасная.

— Нет… благодарю вас, не опасная, насколько мы понимаем. Скоро ей стукнет семьдесят два — почтенный возраст, по моему разумению, даром что он приносит всякие болячки.

При упоминании имени миссис Баттерсби я хотела было поподробней расспросить Сьюки о домоправительнице, уже вызывавшей у меня самый живой интерес, но вовремя вспомнила, что мне надо поскорее добраться до Истона и обратно, чтобы успеть выполнить все поручения госпожи. Сьюки тоже торопилась вернуться в усадьбу, боясь навлечь на себя неудовольствие миссис Баттерсби. Посему мы попрощались, и я проводила взглядом маленькую фигурку с прыгающими по плечам кудряшками, бегом припустившую прочь.

Выйдя из деревни Эвенвуд и миновав крохотные деревушки Аппер-Торнбрук и Дак-Энд, я свернула на дорогу, что поднималась по отлогому склону лесистой возвышенности, где расположен городок Истон. Раскидистые ветви деревьев по обочинам образовывали над дорогой чудесный лиственный навес, сейчас пронизанный лучами сентябрьского солнца.

Ко времени, когда я достигла Истона, по Маркет-сквер уже сновали толпы людей, поскольку был рыночный день. У дверей и в общих комнатах «Дюпор-армз» тоже царила толчея.

Никого не обнаружив за конторкой в вестибюле, я несколько раз звякнула в колокольчик, и наконец из-за занавески вышел угрюмый сгорбленный старик с засаленной черной повязкой на глазу.

— Я хочу оставить письмо для постояльца.

Старик взял конверт и прочитал надпись на нем, поднеся близко к единственному глазу.

— Би Кей, — пробормотал он себе под нос, а потом повторил инициалы погромче и поотчетливее, закатив глаз к потолку, словно там были написаны нужные ему сведения. Потом он начал медленно кивать.

— Вы знаете этого джентльмена? — спросила я.

— Джентльмена? Господь с вами, нет. Это не джентльмен.

— Не джентльмен? Может, торговец?

— Ха! Только не она.

— А, ясно. Леди.

Я повернулась прочь, но старик окликнул меня. Понизив голос и придвинув украшенную бакенбардами физиономию так близко ко мне, что я почувствовала исходящий от него запах пива, он произнес:

— И не леди. Инициалы принадлежат старухе. Вон той.

Он кивнул в сторону пивной залы, и сквозь застекленную дверь я увидела там женщину лет шестидесяти, которая сидела у камина, жадно осушая стакан.

— Джин с водой, — сообщил старик со скрипучим смешком. — Уже третья или четвертая порция. — Продолжая хихикать, он положил конверт лицом вверх на конторку рядом с колокольчиком и скрылся за занавеской.

Согласно распоряжениям леди Тансор, мне следовало немедленно покинуть гостиницу и направиться обратно в Эвенвуд, но я вспомнила, что мадам призывала меня при выполнении Великого Предприятия проявлять инициативу, а потому решила задержаться на несколько минут и составить подробное впечатление о таинственной старухе.

Вот заметка, бегло набросанная мной в блокноте, а позже дословно переписанная в Секретный дневник.

СТАРУХА (Б. К.) В «ДЮПОР-АРМЗ»

Возраст: около шестидесяти. Седые волосы, неприятное узкое лицо с набрякшими морщинистыми веками и красным носом. Малый рост. Сгорбленная спина. Грязные ногти. Одета в платье, бывшее в моде лет двадцать назад, но теперь выцветшее и залатанное в нескольких местах. Стоптанные пыльные башмаки, каблук левого стерся почти напрочь. Дырка на правом чулке, прямо над щиколоткой.

Наблюдая за старухой, потребовавшей очередной стакан джина с водой, я задавалась вопросом: в силу каких обстоятельств она оказалась здесь, чтобы получить письмо от леди Тансор, переданное с посыльным? Что может связывать миледи с подобной особой?

Выпив стакан до дна, старуха вытерла губы грязным рукавом. Она производила отталкивающее впечатление прожженной шельмы. Даже сейчас, в полухмельном состоянии, она беспрерывно стреляла глазами по сторонам, словно проверяя, нет ли поблизости какой опасности. Тяжело опершись на стол, она с трудом встала и шаткой поступью направилась к двери в вестибюль.

Я тотчас повернулась и двинулась прочь, но путь мне преградила толпа фермеров, входивших с улицы. Я посторонилась, пропуская их, и через несколько секунд почувствовала, что старуха приближается ко мне сзади.

Когда последний из фермеров прошел мимо, я принялась торопливо пробираться к двери, но в следующий миг одноглазый портье вновь появился из-за занавески и окликнул старуху:

— Мадам! Мадам! Письмо для вас.

Спотыкаясь и пошатываясь, она подошла к конторке, взяла письмо и сварливо прокаркала:

— Кто принес?

— Вон та молодая дама, — ответил одноглазый, указывая в мою сторону.

— И кто же вы такая, мисс? — Подступив ко мне, старуха растянула рот в сладкой, но совершенно неубедительной улыбке. — Сдается мне, я не имею удовольствия знать вас, милочка.

Не желая называть сей неприятной особе свое имя, я просто представилась горничной леди Тансор, а затем извинилась и снова двинулась к выходу.

— Нет-нет, погодите минутку, милочка. — Она схватила меня за кисть нечистой узловатой рукой и крепко сжала пальцы.

Я попыталась вырваться, но не сумела: у нее оказалась на удивление сильная хватка. На мгновение я испугалась и рассердилась на себя, что не покинула гостиницу сразу же, как надлежало сделать.

— Горничная леди Тансор, значит? — говорила старуха, продолжая цепко держать мою руку. — А вы прехорошенькая горничная, дорогуша. Сделайте милость, поболтайте немного с бедной старой женщиной, у которой никогошеньки на свете нет.

Прежде чем я успела ответить, внимание мое вдруг привлек силуэт хорошо сложенного мужчины, возникший в дверном проеме.

— Ба, кого я вижу! — воскликнул вновь прибывший. — Да это же мисс Горст!

5

ПРОГУЛКА С МИСТЕРОМ РАНДОЛЬФОМ

I

Я выслушиваю признание

Поприветствовавший меня голос принадлежал мистеру Рандольфу Дюпору.

Едва он вошел и стремительно направился ко мне, старуха тотчас же разжала костлявые пальцы и торопливо удалилась обратно в пивной зал, где села нахохлившись.

— Что привело вас сюда в рыночный день, мисс Горст? — спросил мистер Рандольф, широко улыбаясь. — Уж не решили ли вы купить корову?

Я из вежливости хихикнула в ответ на шутку, хотя появление молодого человека поставило меня в затруднительное положение.

Я не могла честно сказать, что я делаю в «Дюпор-армз», ибо леди Тансор желала сохранить в тайне свое поручение с письмом, но и откровенно лгать мне не хотелось. Посему я прибегла к полуправде: мол, миледи отпустила меня на все утро, и я зашла в «Дюпор-армз», чтобы перекусить перед возвращением в Эвенвуд. Даже такая вполне простительная ложь вызвала у меня внутренний протест; но по ходу Великого Предприятия мне, несомненно, еще не раз придется прибегать к подобным — и худшим — хитростям, а значит, к ним надо привыкать.

— Вы уже перекусили? — спросил мистер Рандольф. — Да? Замечательно! А что ваша спутница?

— Спутница?

— Пожилая дама, стоявшая рядом с вами, когда я вошел. Верно, случайная знакомая?

— О нет, вовсе не знакомая, — поспешно возразила я. — Она просто приняла меня за кого-то другого. Я знать ее не знаю.

— Ну что ж, — промолвил мистер Рандольф с самым удовлетворенным видом, — если вас ничего больше здесь не держит, вы позволите проводить вас в Эвенвуд? Нет, нет! Нисколько не затруднит! Право, я настаиваю. По такой погоде прогуляться — одно удовольствие. Соглашайтесь, прошу вас.

Я с радостью согласилась, и он вышел прочь, чтобы распорядиться насчет доставки своей лошади обратно в усадьбу, а я осталась ждать в вестибюле.

Оглянувшись через плечо на дверь пивного зала, я обнаружила, что таинственная «Б. К.» исчезла.

Вскоре мистер Рандольф вернулся, подставил мне локоть, и мы с ним вышли на залитую солнцем, шумную Маркет-сквер, теперь битком набитую разномастным сельским людом, толкущимся между прилавками с разным товаром и загончиками с ревущим скотом.

Мой спутник болтал самым веселым и непринужденным образом, словно с давним хорошим другом, показывая мне по дороге различные общественные здания — муниципалитет, хлебную биржу, городское собрание, величественную церковь Апостола Иоанна Богослова — и дома наиболее видных жителей Истона, включая роскошный краснокирпичный особняк доктора Пордейджа, врача леди Тансор.

— Ну-с, мисс Горст, — говорит мистер Рандольф, когда мы выходим за городскую черту и начинаем спускаться по отлогой тенистой дороге, ведущей к деревушке Дак-Энд, — расскажите мне, как вам показался Эвенвуд.

Я отвечаю, что на первый взгляд Эвенвуд производит впечатление райского уголка, где очень трудно быть несчастным.

— Мне не хотелось бы возражать, — с сомнением произносит он, — но рано или поздно несчастье приходит ко всем нам — даже к обитателям райских уголков вроде Эвенвуда.

Я осмеливаюсь заметить, что в таком красивом и благостном окружении любое несчастье переносится гораздо легче, а вот в окружении уродливом и отвратительном — намного тяжелее.

— Я раньше как-то не смотрел на дело с такой стороны, — живо откликается молодой человек. — Вы очень умны, мисс Горст…

Похоже, он хочет добавить еще что-то, но в последний момент прикусывает язык.

— Вы собирались сказать «для горничной»? — спрашиваю я. Но, видя, что он слегка краснеет, и не желая ставить его в неловкое положение, тотчас же признаюсь, что хотела просто поддразнить его, а на самом деле нисколько не обиделась — ведь я ясно сознаю свое место в Эвенвуде.

— Все же вы совсем не похожи на мисс Пламптр и остальных горничных, служивших у матушки, — говорит мистер Рандольф и повторяет чуть тише: — Совсем не похожи.

Я делаю непонимающий вид, ибо мне страшно интересно узнать, какое мнение он составил обо мне.

— Мне кажется, вы рождены не для того, чтобы служить горничной, — поясняет он. — Вот почему матушка отдала вам предпочтение перед всеми прочими соискательницами. Вы ничуть на них не похожи — в вас нет ничего заурядного. Она сразу увидела это, как и я.

— Я сама не знаю толком, для какой участи я рождена, — отвечаю я, начиная находить удовольствие в своей роли. — Знаю лишь, что волею обстоятельств я оказалась вынуждена самостоятельно пробивать дорогу в жизни, пользуясь несколькими небольшими преимуществами, данными мне воспитанием и образованием. У миссис Баттерсби, полагаю, такой же случай.

— У миссис Би?

Упоминание о домоправительнице приводит мистера Рандольфа в замешательство, и я объясняю, что леди Тансор подметила сходство наших с ней жизненных ситуаций: обе мы явно занимали более высокое общественное положение, прежде чем поступили в домашнее услужение.

— А, ну да, — произносит он с заметным облегчением, словно ожидал от меня какого-то иного ответа, а потом добавляет, что всякое сравнение с миссис Баттерсби будет в мою пользу.

Я, разумеется, возражаю, но мистер Рандольф исполнен решимости убедить меня в справедливости комплимента.

— Полно, полно вам, мисс Горст! — восклицает он с шутливым укором. — Не надо ложной скромности! Отец миссис Би был простым священником, весьма ограниченным в средствах, — по крайней мере, я так слышал. Финансовые неурядицы лишили его и его детей того малого, что он имел. Он умер полным банкротом, насколько мне известно. Вы же, с другой стороны…

Я выжидательно смотрю на него.

— В общем, разница в происхождении и воспитании между вами и миссис Би очевидна, так мне кажется. Натурально, я не посмею настойчиво расспрашивать вас, проверяя правильность своей догадки, — ведь мы с вами едва знакомы. От матушки я знаю лишь, что вы сирота. Вас воспитывала какая-нибудь родственница, полагаю?

— Опекунша, назначенная моим отцом перед смертью.

— Вы росли в сельской местности?

— Нет, в Париже.

Внезапно я сознаю, что потеряла бдительность. Мне следует быть осторожнее, пусть я и не сказала ничего такого, о чем не знает мать мистера Рандольфа. Во избежание других, возможно, более затруднительных вопросов я меняю тему разговора и спрашиваю, читал ли он поэму брата о Мерлине и Нимуэ.

Он запрокидывает голову и хохочет.

— Читал ли я поэму Персея? Нет, нет! Боюсь, меня интересуют совсем другие вещи. Я предпочитаю славную рыбалку да добрую охоту. Нет, мисс Горст, я не читал поэму и вряд ли когда-нибудь прочту. Знаю, я много теряю — она превосходна, вне всяких сомнений, — но ничего не поделаешь. Меня все считают болваном в семье, особенно матушка. Классический случай с умом и силой — Персею достался весь ум… Тут матушка постаралась, — продолжает мистер Рандольф. — Она с самого детства всячески поощряла Персея. Он вечно строчил стишки, вечно сидел по уши в какой-нибудь поэтической книге, и она постоянно читала ему вслух — главным образом произведения мистера Теннисона или мистера Феба Даунта, своего бывшего жениха, незадолго до свадьбы убитого каким-то сумасшедшим, знакомым еще по школе. Ужасная история. Матушка так от нее и не оправилась. Полагаю, вы слышали о мистере Даунте?

Я отвечаю, что имя я слышала и раньше, а теперь знакомлюсь с сочинениями мистера Даунта, читая вслух миледи.

— Что ж, — сухо улыбается он, — я вам не завидую. Матушка, конечно же, не дает никому и слова сказать против своего возлюбленного барда, которого оплакивает по сей день. Думаю, она всегда столь настойчиво побуждала Персея подражать ему, поскольку хотела сделать из него своего рода замену. Что же касается до мистера Даунта, он никуда не ушел из матушкиной жизни — он и поныне остается в ее сердце, ее мыслях и навсегда там останется. А на следующей неделе — одиннадцатое.

— Одиннадцатое?

— Одиннадцатого числа каждого месяца матушка отмечает день памяти мистера Даунта, погибшего одиннадцатого декабря пятьдесят четвертого года. В этот день она пойдет в мавзолей, где покоится бедолага.

— Должно быть, — замечаю я, — вашему отцу было очень тяжело жить, постоянно ощущая незримое присутствие покойного возлюбленного своей жены.

— Да нет, — произносит мистер Рандольф, печально и задумчиво глядя вдаль. — Отец всегда мирился с таким положением вещей. Он знал, что ее не переделать. Бедный отец! Он при всем своем старании не мог сравняться с мистером Даунтом, как я никогда не смогу сравняться с Персеем. Матушка по-своему любила отца, но она большей частью своего существа живет в давнем прошлом — во времени, предшествовавшем знакомству с ним. Она не видит в этом ничего плохого, но излишняя сосредоточенность на том, чего уже нельзя изменить, все-таки штука вредная — вы не находите?

— Отчасти вы правы, — соглашаюсь я, думая о своих родителях, которых никогда не знала. — Но с другой стороны, разве не должны мы чтить прошлое и память ушедших от нас людей, чтобы они всегда жили в наших сердцах?

— О да, должны, — откликается он. — Безусловно. Особенно в семье вроде моей. Вам не убежать от прошлого, если вы Дюпор.

Мне льстило, что мистер Рандольф столь доверительно беседует со мной, особой едва знакомой и вдобавок служанкой. Глупо, конечно, но я приняла его откровения за комплимент, свидетельствующий, что он питает ко мне приязнь — возможно, несколько большую, чем приязнь, с какой он, похоже, относился ко всем без изъятья.

— Ваш отец был военным, кажется? — спросила я после непродолжительного молчания.

— Служил в прусской армии. Дослужился до полковника. Даром что был поляком по происхождению.

— Поляком? Как интересно.

— Разве? Боюсь, я особо не задумывался на сей счет. Я ни разу не был в Польше, а отец почти ничего о ней не рассказывал. Он всегда говорил, что предпочитает Англию и что знакомство с моей матерью и переезд сюда стали для него главным успехом в жизни. Мы не поддерживаем отношений с родней с отцовской стороны. Матушка всегда возражала.

— Вы родились в Польше?

— Нет, здесь, в Эвенвуде. А вот Персей родился в Богемии, где отец и мать познакомились. Не у Шекспира ли где-то есть такой персонаж — король Богемии?

— Да, у него, — рассмеялась я. — В «Зимней сказке». Король Поликсен.

— Ага, он самый. Так вот, мой брат — в своем роде некоронованный король. Но я ничего не имею против. Дело в том, мисс Горст, что я очень благодарен Природе, возложившей все наследственные обязанности на Персея. Боюсь, из меня не вышло бы достойного наследника, и я искренне рад, что именно моему брату, а не мне придется однажды надеть корону. Видите ли, я вполне доволен нынешней своей жизнью и не хочу ничего менять.

Похоже, главенствующее положение брата в семье — и как наследника, и как любимца матери — не вызывало у мистера Рандольфа ни малейшего возмущения или зависти, каковые чувства свойственны многим младшим сыновьям.

Я заметила, что старшинство досталось мистеру Персею лишь по случайности рождения.

— Но сумел ли бы я справиться с ролью наследника, появись я на свет первым? Вот в чем вопрос. Нет, мне суждено всегда оставаться в тени брата. Если бы меня такое мое положение не устраивало, тогда другое дело, но оно меня всецело устраивает. Оно позволяет мне… — Мистер Рандольф на миг замялся, потом весело пожал плечами. — Ну, позволяет продолжать поиск разных интересных возможностей. По природе своей я отнюдь не ленив и должен что-то сделать в жизни.

— А чем бы вы хотели заняться? Вы уже выбрали себе поприще?

Несколько мгновений мистер Рандольф смотрел на меня с несвойственным для него уклончивым выражением лица, потом наконец ответил:

— Нет, не сказать чтобы выбрал. Одно время я хотел выучиться на инженера, но матушка и слышать об этом не желала. Конечно, если бы я поступил в университет, как Персей, у меня наверняка составилось бы более ясное представление о моих способностях и наклонностях, но матушка посчитала, что мне там делать нечего, и отдала меня в частную школу-пансион. Вот я и продолжаю осматриваться вокруг — в надежде подыскать себе дело по душе.

После дальнейших моих осторожных расспросов он поведал, что мистер Персей получил самое лучшее образование, какое только возможно, а вот его образованием, к сожалению, почти умышленно пренебрегли.

Наследника отправили в Итон, где учились многие поколения Дюпоров, а потом он поступил в родственное учебное заведение в Кембридже — Королевский колледж. Мистера же Рандольфа поручили заботам часто сменявших друг друга домашних учителей весьма сомнительной компетенции, а затем отослали в Саффолк доучиваться в школе-пансионе, которую держал один священник — бывший сотрудник оксфордского Брейзноз-колледжа. Там, вместе с полудюжиной юных джентльменов такого же склада, он оставался почти два года.

— Конечно, это вам не университет, но я никогда не был так счастлив, как в школе доктора Сэвиджа, — с тоской в голосе сказал мистер Рандольф, не глядя на меня. — И я обзавелся там хорошими друзьями — а с одним из них сошелся особенно близко. Но потом меня забрали домой, и вот я живу здесь… осматриваясь вокруг.

Мы уже миновали Аппер-Торнбрук — скопление крытых соломой хижин, стоявших рядком по обеим сторонам от главной дороги из Истона, — и теперь входили в деревню Эвенвуд. Слева от нас простиралось общественное пастбище, спускавшееся к реке. Мы остановились в самом начале улочки, что пролегала между пастбищем и церковью с примыкающим к ней пасторатом, где жил Феб Даунт в пору служения своего отца в местном приходе, а ныне обитали мистер и миссис Трипп.

— Можно пройти здесь, — промолвил мистер Рандольф, указывая в сторону пастората. — Так быстрее, чем через ворота.

И вот мы прошли по улочке и вскоре вступили в парк. От калитки извилистая тропа отлого поднималась к главной подъездной аллее и смыкалась с ней на вершине возвышенности — там перед нами открылся великолепный вид на огромную усадьбу, чьи восемь купольных башен вырисовывались темным силуэтом на фоне зеленовато-голубого неба.

— Вы сейчас к матушке? — спросил мистер Рандольф, когда мы начали спускаться к реке.

— Нет. Леди Тансор уехала в Лондон.

— В Лондон, говорите? Странно. Она ничего мне не сказала — впрочем, я последний, кому она сообщает о своих планах. Какое-то важное финансовое дело, полагаю, хотя в последнее время она обычно посылает в город Персея.

Немного погодя мы останавливаемся на изящном каменном мосту, перекинутом через Эвенбрук. Мистер Рандольф показывает мне место чуть выше по течению, где он, страстный рыболов, частенько сиживает с удочкой и сетью по утрам, а потом вдруг умолкает на полуслове и поворачивается ко мне.

— Мисс Горст… — Он снимает шляпу и нервно ерошит волосы. — Я не хочу, чтобы вы плохо обо мне думали, и поэтому должен сказать вам кое-что… сделать признание.

Я выражаю удивление, что мистеру Рандольфу уже есть в чем признаться мне после столь непродолжительного знакомства.

— То-то и оно, — следует ответ. — Мне бы не хотелось, чтобы у вас с самого начала составилось неблагоприятное мнение обо мне.

Я даю позволение продолжать и с немалым любопытством жду, когда он заговорит.

Заметно покраснев, он снимает длинный сюртук и кладет на парапет рядом со шляпой.

— Дело в том, мисс Горст, — начинает он, — что наша сегодняшняя встреча была не совсем случайной, знаете ли. Я ехал верхом через деревню и заметил вас на дороге в Истон. Я немножко подождал, потом доехал до города окольным путем и увидел, как вы заходите в «Дюпор-армз». Я поставил лошадь в конюшню и стал ждать на улице, когда вы выйдете. Вы долго не показывались, и я решил зайти в гостиницу и отыскать вас там. Вот мое признание. Вы простите меня?

— За что? — спрашиваю я, позабавленная трогательно-серьезным выражением его лица, вдруг напомнившего мне серьезное личико Амели Веррон, выполняющей в нашей «классной комнате» заданный мной урок.

— Я подумал, вы можете счесть такой поступок… ну… довольно наглым для человека, едва знакомого с вами, — признается он, — а мне не хотелось бы произвести на вас плохое впечатление.

Я заверяю мистера Рандольфа, что вовсе не считаю его поведение наглым или в каком-либо смысле непристойным, но добавляю, что вот миссис Баттерсби, наверное, не согласилась бы со мной.

— Неужели? — говорит он, поворачиваясь, чтобы взять с парапета сюртук и шляпу. — Почему вы так решили?

Я отвечаю, что миссис Баттерсби, похоже, имеет самые строгие понятия о допустимом и недопустимом в отношениях между домашними слугами и теми, кто поставлен над ними.

Мистер Рандольф молча кивает, но на лице у него опять отражается непонятное облегчение.

Когда мы подходим к усадьбе, он обращает мое внимание на изысканную ковку ворот и ограды и указывает рукой на отдельные детали, достойные пристального рассмотрения, низко наклоняясь ко мне, чтобы правильно направить мой взгляд. Потом мы проходим через широкий усыпанный песком двор, мимо инкрустированного изображениями тритонов фонтана, весело плещущего посреди овального газона.

У переднего крыльца мистер Рандольф собирается откланяться, но я останавливаю его вопросом, который крутился у меня в голове с самого момента, как мы покинули мост: почему он последовал за мной в Истон?

— Да так, под влиянием момента. — Он беспечно улыбается. — Просто мне стало интересно, какие у вас могут быть дела в Истоне утром, когда вы должны прислуживать матушке. Любопытство, и ничего больше. Я только не хотел, чтобы вы подумали, будто я действовал исподтишка, когда поехал за вами, а потом якобы случайно с вами встретился. Ну вот мы и дома. Всего вам доброго, мисс Горст. Было очень приятно.

Внезапно заторопившись, он дотрагивается до шляпы и быстро уходит в сторону конюшни.

Лишь тогда я замечаю, что в двери одной из башен кто-то стоит. Миссис Баттерсби. Она провожает взглядом мистера Рандольфа, выходящего со двора, а потом смотрит в мою сторону, но с совершенно бесстрастным, даже холодным выражением лица. Через несколько секунд она удаляется обратно в дом и затворяет за собой дверь.

II

Разговор за чаепитием

Я провела день за выполнением разнообразных дел, порученных мне миледи перед отъездом в Лондон, — и, бог ты мой, в каком же раздражении и негодовании я пребывала под конец!

Туфли, туфли, туфли! Всех фасонов и видов — в таком количестве, что и не счесть. И каждую пару требовалось достать, до блеска начистить щеткой, или поваксить, или протереть смоченной в молоке губкой, а затем завернуть в ткань и положить на место.

Потом шляпы, шляпки и прочие головные уборы — тоже бесчисленные. Все нужно было извлечь из картонок одну за другой, чтобы смахнуть с них пыль перьевой метелкой или разгладить щеточкой ворс бархата, а где необходимо — привести в порядок смятые украшения (правда, пришлось обойтись без щипчиков для шляпных цветов: я не захотела спуститься вниз и спросить о них миссис Баттерсби, как велела миледи).

Убрав последнюю картонку, я взялась за иголку с ниткой, чтобы зашить прорешку на вчерашнем платье, а потом принялась за уборку в спальне: все там намыла, начистила, вынесла «ночную вазу» и наполнила графины свежей водой.

Наконец, когда ясный свет дня уже начал меркнуть, я рухнула на диван в гостиной миледи, изнуренная, грязная и в самом скверном расположении духа.

Должно быть, меня сморила дремота, ибо спустя какое-то время я, вздрогнув, очнулась и осознала, что уже почти половина пятого, а миссис Баттерсби приглашала меня на чай к четырем. «Господи, опять опоздала!» — с отчаянием думала я, чуть не бегом спускаясь в столовую для слуг.

Комната домоправительницы — маленькая и уютная, с двумя окнами во двор, где я накануне утром столкнулась со Сьюки, — находилась прямо напротив комнаты старшего дворецкого, в другом конце зала, и к ней вела короткая изогнутая лестница. Перед разожженным камином там стояли удобный диван, кресло с простеганной пуговицами спинкой и низкий столик. Старинный дубовый буфет, заставленный посудой; стол с раздвижными ножками и откидной крышкой в простенке между окнами и два стула рядом; книжная полка с Библией ин-фолио и еще несколькими томиками; два цветных эстампа на стене возле буфета. Довершала обстановку детская лошадка-качалка, выглядевшая здесь несколько несуразно.

Когда я вошла в сопровождении одного из лакеев, миссис Баттерсби сидела с книгой в кресле у камина.

Я извинилась за опоздание и призналась, что заснула от усталости после того, как выполнила все поручения миледи.

— Пожалуйста, не берите в голову, мисс Горст, — промолвила миссис Баттерсби, откладывая в сторону книгу («Дикий Уэльс» мистера Борроу, сразу заметила я). — Работа горничной, как и работа домоправительницы, зачастую бывает весьма утомительной. Вдобавок ко всему, вы ведь еще с утра сходили в Истон и обратно.

Я только сейчас заметила в ее голосе своеобразную певучесть, протяжность — вероятно, последние остатки незнакомого мне акцента. Но — о! — эта неулыбчивая улыбка! Такая двусмысленная, многозначительная, раздражающе загадочная! Миссис Баттерсби видела, как я возвращаюсь домой с мистером Рандольфом; она знает также, куда я ходила, но вряд ли знает зачем. Она, вне всяких сомнений, не одобряет, что мистер Рандольф сопровождал меня на обратном пути из Истона, как не одобрила бы, что Сьюки называет меня по имени, если бы услышала такое. Однако она само радушие и дружелюбие, когда подает мне полную чашку, принесенную одной из кухонных служанок, и на лице у нее ни тени осуждения. Только к концу чаепития, в ходе которого наша беседа сводилась к обмену самыми банальными общими фразами, я начинаю чувствовать скрытое неудовольствие домоправительницы.

— Ну что ж, мисс Горст, — говорит она, когда служанка с подносом удалилась, — надеюсь, вы славно прогулялись в обществе мистера Рандольфа Дюпора. Похоже, погода сегодня располагала к прогулкам — хотя сама я из дома не выходила, занятая своими хозяйственными обязанностями.

Вот оно! Завуалированное порицание и обвинение, тонкая шпилька в мой адрес, отпущенная с величайшей ловкостью.

— Да, очень славно, — отвечаю я с самым простодушным и безмятежным видом. — Мистер Дюпор чрезвычайно приятен в общении, и погода сегодня, как вы верно заметили, чудесная.

— Вы правы, — говорит она, беря свою чашку. — Мистер Рандольф и вправду весьма приятен в общении. Такой непринужденный, такой искренний — и такой не похожий на брата. Окружающие в большинстве своем считают мистера Персея высокомерным и неприступным, каковые качества напрочь отсутствуют у младшего брата.

Пауза. Маленький глоток. Улыбка.

— Вы ходили в Истон по собственному почину, полагаю?

— Да. Миледи любезно отпустила меня на все утро, поскольку дела призвали ее в город.

— Поздравляю вас, мисс Горст. Подумать только — не успели вы приехать в Эвенвуд, а леди Тансор уже отпускает вас на целое утро! Беспрецедентный случай, я бы сказала. Ваша предшественница не пользовалась такими милостями.

— Мисс Пламптр?

— Ну да. Мисс Дороти Пламптр. Конечно, она была начисто лишена обаяния, что шло ей во вред.

— Но я слышала, она плохо служила миледи, — неискренне говорю я. — Еще я слышала, здесь вышла какая-то неприятная история, ставшая причиной ее увольнения. Надеюсь, я не позволяю себе лишнего?

— Ничуть. Все разговоры, происходящие между нами двумя здесь, в этой комнате, носят сугубо частный характер, и вы совершенно верно слышали: действительно, имел место прискорбный инцидент — кража одной из брошей ее светлости. Я лично в жизни не поверила бы, что мисс Пламптр способна на такое. Она так и не призналась в краже, хотя в конечном счете брошь нашли в ее комнате. Но все это осталось в прошлом. Теперь место мисс Пламптр занимаете вы, мисс Горст, и вас ждет совсем другое будущее, я уверена.

Я улыбаюсь, словно польщенная комплиментом, но помалкиваю.

— Мистер Покок прав, — добавляет она. — «Умница-разумница» — так он вас назвал, кажется? В любом случае, вы очень хорошо осведомлены о здешних событиях — прямо-таки маленькая лазутчица! Сначала профессор Слейк, теперь мисс Пламптр — не говоря уже о том, сколь быстро вы снискали расположение и леди Тансор, и мистера Рандольфа. Мистер Персей Дюпор, несомненно, будет следующим — или вы и его уже покорили? Вот это была бы настоящая победа! Все-таки сам наследник!

К вечной полуулыбке теперь добавляется тихий смех и добродушно-лукавое выражение лица. «Мы с вами уже стали друзьями, — словно говорит чарующий взгляд миссис Баттерсби, — а друзья могут говорить друг другу подобные вещи, не боясь обидеть». Но я не верю. Она не питает ко мне приязни и не хочет подружиться со мной, хотя я понятия не имею, каким своим поступком я настроила ее против себя. Неужели она не может простить мне невольную дерзость, выразившуюся в том, что я — простая горничная — позволила мистеру Рандольфу Дюпору проводить себя до Эвенвуда? Или дело в ревности к миледи, благоволящей ко мне? А может, считая меня равной по общественному положению, она опасается соперничества с моей стороны?

В разговоре с леди Тансор я назвала миссис Баттерсби «весьма толковой особой» — и да, она явно обладала умом и способностями, ставившими ее выше всех прочих слуг. Я не сомневалась, что она занимала в Царстве Прислуги особое положение (практически заместительницы или полномочной представительницы леди Тансор), которое страстно желала сохранить за собой. Какой бы ни была причина ее недоброжелательного отношения, мне хотелось выяснить, в чем именно она заключается. Пока же я знала лишь, что неожиданно для себя обзавелась врагом.

Тут в дверь постучала служанка, подававшая нам чай, и доложила, что в сухую кладовую проникли крысы — не может ли миссис Баттерсби прийти сейчас же?

— Что ж, долг зовет, — со смиренным вздохом промолвила домоправительница, когда служанка удалилась. — Он постоянно зовет. Сейчас у меня законный час отдыха — и вот вам пожалуйста. Боюсь, нам придется закончить нашу в высшей степени интересную беседу и мистеру Борроу придется подождать до моего возвращения — а вернусь я, скорее всего, ближе к полуночи. Как всегда.

Еще один вздох.

— Иные просто не могут позволить себе такую роскошь, как проводить время в свое удовольствие. Вечно появляются какие-то дела — вот теперь крысы!

Продолжая говорить, миссис Баттерсби поднимается с места и ставит мистера Борроу обратно на книжную полку.

— Но не беда. Было очень приятно, мисс Горст. Тут, в Эвенвуде, вы подчиняетесь только ее светлости и никому больше — как и я. Но если вам на первых порах, пока вы привыкаете к здешним порядкам, понадобится моя помощь или совет, я полностью к вашим услугам. Все считают меня довольно строгой особой, знаете ли. Возможно, я и вправду такая. Но я держусь иначе с теми, над кем не имею власти, а потому на вас моя строгость никогда не распространится, мисс Горст.

Миссис Баттерсби уже отворила передо мной дверь. Наши взгляды встречаются.

— Надеюсь, вы еще как-нибудь зайдете ко мне? — спрашивает она, когда я переступаю через порог.

— Конечно, миссис Баттерсби, с превеликим удовольствием, — говорю я с самой любезной улыбкой. — Если выдастся свободная минутка.

III

Акт милосердия

Миледи вернулась из Лондона только к семи и тотчас вызвала меня, чтобы одеться к ужину. Она выглядела усталой и подавленной после хлопотного дня.

— Вы исполнили вашу небольшую епитимью? — холодно осведомилась она, едва я вошла.

— Да, миледи.

— И сразу отправились обратно в усадьбу, как я велела?

Заметив мои колебания, она сурово поджала губы.

— Вам есть что сказать мне?

Памятуя о необходимости любой ценой завоевать доверие госпожи, я почла за разумное сообщить о своей встрече с «Б. К.». Услышав, что я не только видела получательницу письма, но и разговаривала с ней, леди Тансор заметно взволновалась и тотчас отошла к окну, где стала спиной ко мне, нервно теребя черную бархотку на шее.

— Так значит, вы пообщались с ней? — спросила она, продолжая смотреть в окно.

— Очень коротко, миледи, — просто сказала, что мне надо незамедлительно вернуться в Эвенвуд.

— И больше ничего?

— Ничего, миледи.

— А она сказала вам что-нибудь?

— Нет, миледи. Ничего существенного.

После этих моих слов баронесса испустила протяжный вздох, и поза ее стала менее напряженной.

— Какое у вас составилось мнение о ней? — спросила она далее.

Не желая случайно оконфузиться, я заметила лишь, что женщина эта, похоже, стеснена в средствах, и затем осмелилась высказать предположение (на самом деле единственное, пришедшее мне в голову относительно личности «Б. К.»), что прежде она работала в услужении, а ныне впала в нужду.

— Да! — воскликнула леди Тансор, внезапно просветлев лицом. — Вы угадали! Вы сущее чудо, Алиса. Вижу, впредь мне придется быть поосторожнее, иначе вы раскроете все мои маленькие секреты! Вы правы: она служанка, бывшая няня, одно время смотревшая за моей сестрой и мною. Милая, славная миссис Кеннеди!

— Значит, ее зовут Кеннеди? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает миледи и после непродолжительной паузы добавляет: — Миссис Берта Кеннеди — в детстве мы называли ее Би-Кей.

— А муж у нее есть?

— Она вдова, увы, и оказалась в крайне стесненных обстоятельствах. Разумеется, я почитаю своим долгом выдавать ей небольшое вспомоществование, когда она обращается ко мне, что она делает крайне неохотно и с полным пониманием необходимости сохранять наши сношения в тайне. В сегодняшнем письме я послала немного денег, дабы облегчить ей нынешнее бедственное положение. Вот почему я велела вам тотчас же возвращаться обратно — чтобы не ставить дорогую миссис Кеннеди в неловкое положение. Бедняжка! Увидеть ее в такой нужде спустя долгие годы — это стало для меня настоящим потрясением.

— Так значит, вы виделись с ней, миледи?

Она на миг смешалась, но быстро овладела собой.

— Разве я сказала «увидеть»? Я имела в виду, разумеется, узнать о ее жизненных невзгодах из письма, недавно полученного от нее.

Баронесса медленно опустилась на приоконный диванчик — с тихой улыбкой, которая, полагаю, долженствовала выражать умиление, вызванное мыслями о бывшей няне, но в которой мне, при воспоминании о противной неряшливой старухе с грязными цепкими руками, почудилось скорее облегчение.

Одев миледи к вечерней трапезе, я наконец вернулась в свою комнату, подробно записала в Секретном дневнике все события дня и немного почитала мистера Уилки Коллинза, пока мне самой не настало время спуститься к ужину.

За столом в комнате старшего дворецкого сидели в ряд мистер Покок, мистер Маггз, Генри Кресвик и Джон Бримли, камердинер мистера Рандольфа, — самодовольный толстощекий малый с густо напомаженными волосами и насмешливо-презрительным видом человека, познавшего тайны мироздания, недоступные больше никому на свете.

Миссис Баттерсби молча сидела на своем месте во главе стола. Рядом с ней располагался еще один человек, которого, вместе с Джоном Бримли, мне сейчас представили: мистер Артур Эпплгейт, сам старший дворецкий.

— Так вы говорите, погребение состоится в следующую среду, мистер Покок, — произнес мистер Эпплгейт — чисто выбритый круглолицый мужчина с коротко подстриженными седыми волосами и хриплым одышливым голосом.

— Точно так, — подтвердил дворецкий, отпивая глоток ячменной воды. — Тринадцатого числа в одиннадцать. Мистер Кэнди, насколько мне известно, тяжело болен и дни его сочтены, так что службу придется отправлять мистеру Триппу. Ах, был бы здесь доктор Даунт! Вот уж кто имел призвание к таким делам. Лучше его никого не знаю.

— Значит, мистер Покок, вы застали время, когда местный приход возглавлял доктор Даунт? — спросила я.

— Ну да, — ответил он. — Я поступил сюда на службу в пятьдесят седьмом году, в должности младшего дворецкого под началом мистера Крэншоу. Доктор Даунт покинул бренный мир в следующем году, но в округе все хорошо помнят его как человека исключительно образованного и очень доброжелательного.

— Здесь вы правы, — согласился мистер Маггз, уже перебравшийся в кресло у камина, чтобы выкурить трубочку. — И как же все у нас переменилось с появлением нового пастора!

— Ну, он уже давно не новый, Маггз, — возразил мистер Покок. — Однако вы правы: мистер Трипп во всем полная противоположность своему предшественнику. И да, доктор Даунт превосходно проводил заупокойные службы. Я присутствовал на похоронах старого Боба Мандэя — последних с участием прежнего пастора, если мне не изменяет память, — и скажу вам прямо: я в жизни не слышал надгробной речи лучше. Но сколь же, верно, было тяжело — даже для него, привычного к таким вещам, — похоронить единственного сына, причем всего спустя год после того, как он проводил в последний путь своего давнего друга, отца миледи. Это доконало беднягу, вне всяких сомнений.

— Да, истинно так, — согласился мистер Эпплгейт, печально качая головой.

— Леди Ти, полагаю, будет на похоронах старого профессора? — спросил Генри Кресвик.

— Ну разумеется, — вступил в разговор всезнающий Джон Бримли, одаряя своего собрата-камердинера презрительной улыбкой.

— А ты-то что знаешь на сей счет, Джон Бримли? — пренебрежительно бросил Кресвик.

— Уж всяко побольше твоего.

— Да, она будет, — вмешался мистер Покок, кидая предостерегающий взгляд на обоих молодых людей и отпивая очередной глоток ячменной воды.

Когда он поставил стакан на стол, я спросила, как долго покойный профессор Слейк исполнял обязанности хранителя библиотеки. Дворецкий на миг задумался, потом крикнул в открытую дверь, обращаясь к мужчине в старомодном фраке с бархатными лацканами, стоявшему у камина в столовой зале и разговаривавшему с одним из подручных мальчишек:

— Эй, Джеймс Джарвис! Когда профессор Слейк впервые приехал сюда?

— В феврале пятьдесят пятого, — незамедлительно последовал ответ.

— На Джеймса Джарвиса всегда можно положиться, — сказал мистер Покок, явно довольный собственной смекалкой, выразившейся в том, что он мигом сообразил переадресовать вопрос к обладателю столь феноменальной памяти. — Тридцать лет служит здесь привратником и ни разу такого не случалось, чтобы он запамятовал какую-нибудь дату. Профессор Слейк, мисс Горст, был добрым другом доктора Даунта и отца ее светлости, мистера Пола Картерета — вам, верно, известно, что мистер Картерет приходился кузеном покойному лорду Тансору, хотя и служил у него секретарем?

Прежде чем я успела ответить, зазвонил один из множества колокольчиков, висевших в дальнем углу комнаты.

— Бильярдная, — усмехнулся мистер Покок, вставая из-за стола. — Опять мистер Рандольф разбивает в пух и прах своего брата. Мистер Персей всегда топит горечь поражения в крепком бренди. Псовая охота да бильярд — только в них мистер Рандольф и берет верх над братом, благослови Господь славного малого. Но на свете не найдется сердца добрее или преданнее, точно вам говорю.

— Кто хочет знать?

Неожиданный вопрос — никак не связанный с последним предметом разговора — громогласно прозвучал из уст вышеупомянутого Джеймса Джарвиса, сейчас стоявшего в дверях.

— Что такое, Джарвис? — удивился мистер Покок.

— Кто хочет знать, когда старый Слейк приехал в Эвенвуд?

— Присутствующая здесь мисс Горст.

Мистер Джарвис отвесил мне глубокий поклон и сказал, что рад со мной познакомиться.

— Тому назад двадцать один год и семь месяцев, с точностью почти до дня, — затем сообщил он всему собранию с видом человека, готового бросить вызов любому, кто усомнится в его памяти или вычислительных способностях. — И большую часть указанного времени он вел себя как распоследняя зануда.

— В чем же выражалось его занудство? — с любопытством спросила я, хотя и почувствовала на себе неодобрительный взгляд миссис Баттерсби.

— Да в том, — сердито ответил раздражительный мистер Джарвис, — что он талдычил всем и каждому, кто соглашался слушать, и многим, кто слушать не желал, будто на старого Картерета напали из-за документов, а не из-за денег. Документы, ну прямо! На документы небось пива не купишь.

— Довольно, Джеймс Джарвис.

Замечание, произнесенное тихим, но твердым голосом, исходило от миссис Баттерсби.

— Вас, кажется, предупреждали насчет неуместных разговоров, — продолжала она, — и я уверена, мистер Эпплгейт не желает слышать подобных речей в своей комнате.

Мистер Эпплгейт, явно не чувствовавший себя хозяином в собственной комнате, смущенно промямлил: «Совершенно верно, миссис Баттерсби», — и почесал в затылке.

— С каких это пор, Джейн Баттерсби, чистая правда стала считаться неуместной? — осведомился мистер Джарвис, расправляя плечи и смело встречая пристальный взгляд домоправительницы — каковой акт открытого неповиновения заставил меня мысленно воскликнуть: «Браво!»

— Вы премного меня обяжете, Джеймс Джарвис, — промолвила миссис Баттерсби, умеряя свою вечную улыбку до едва заметной, — если прикусите язык, пока не сболтнули что-нибудь такое, о чем позже пожалеете. Миледи было бы крайне неприятно узнать, что ее привратник без всякого стеснения сплетничает о делах, связанных с ее покойным отцом, которые совершенно его не касаются.

Сделанный спокойным тоном, но все же резкий выговор и завуалированная угроза могли бы привести в трепет менее стойкую душу; но привратник, похоже, давно привык к подобным стычкам с домоправительницей и лишь безразлично пожал плечами в ответ, а потом добавил, что он просто-напросто сказал правду, что бы там ни думали иные.

— Документы! — скептически пробормотал он себе под нос, с раздосадованным видом удаляясь обратно в столовую залу. — Да кому они нужны, документы-то?

В последующие дни в моей жизни начал устанавливаться распорядок, в согласии с которым она протекала вплоть до… я не стану заканчивать фразу, ибо еще не все рассказала о первых неделях своего пребывания в Эвенвуде. По-прежнему оставаясь в неведении относительно планов мадам, я жила в постоянной тревоге перед будущим, часто переходящей в страх, но одновременно испытывала странный восторг при мысли о предстоящем приключении.

Я вставала рано и, если утро выдавалось погожее, спускалась по винтовой лестнице на террасу, где миледи ежедневно совершала утренний и вечерний моцион, и гуляла в садах до своего завтрака в комнате старшего дворецкого. Потом я помогала госпоже одеться, а пока она завтракала, обычно в обществе мистера Персея и мистера Рандольфа, я проветривала постельное белье, заправляла кровать и наводила в спальне безупречный порядок. Миледи возвращалась в свои покои около одиннадцати — после того, как прочитывала всю корреспонденцию и отдавала различные распоряжения своему секретарю, мистеру Баверстоку, и управляющему поместьем, мистеру Лансингу — часто в присутствии мистера Персея.

Госпожа выдала мне список дел (она обожала составлять списки), которые надлежало регулярно выполнять. Через день, начиная с понедельника, я должна была посыпать ковры в ее покоях сухими чайными листьями, а потом сметать все веником. Еще мне вменялось в обязанность по понедельникам мыть зеркала и прочие стеклянные изделия; по средам — снимать с полок и протирать книги; а по пятницам — начищать до блеска деревянные стенные панели.

Каждую вторую субботу я должна была доставать одно за другим платья миледи, зимние и летние, и тщательно обследовать все до единого (даже ни разу не надеванные), проходясь по ним щеткой, удаляя пятна и прочие загрязнения, подштопывая при необходимости, а потом убирать обратно в гардеробы и комоды. Занятие это оказалось не только бессмысленным, а еще и страшно утомительным — представьте, каково по многу часов кряду чистить щеткой бархат и твид, тереть шелк шерстяной тряпочкой, разглаживать утюгом измятый муслин, — и одна мысль о нем приводила меня в содрогание, ибо по таким дням я возвращалась в свою комнату после ужина еле живая от усталости, думая о том лишь, как бы поскорее добраться до кровати. Нередко я просыпалась в безмолвной ночной темноте, полностью одетая.

Раз или два в неделю миледи выезжала с визитами и неизменно брала меня в сопровождающие; пока она часами общалась с хозяевами дома, я сидела в какой-нибудь полутемной каморке на половине слуг, часто забившись в угол по собственной воле. Однако я совсем не расстраивалась, поскольку всегда имела при себе книгу и очень скоро с головой уходила в очередной криминальный или авантюрный роман. Иные слуги в соседских домах считали меня несносной гордячкой, но я не обращала на это внимания. Для меня было счастьем хотя бы ненадолго освободиться от роли услужливой горничной и просто приятно провести время.

По вечерам я помогала госпоже нарядиться к ужину, а потом подготавливала спальню ко сну. После ужина она обычно просила меня почитать вслух одну из бесконечных эпических поэм мистера Даунта, а иногда — блаженное облегчение! — несколько более удобоваримых лирических стихотворений того же автора. Затем, пока миледи совершала вечерний моцион на террасе, я убирала на место одежду, наводила для нее всяческий уют, а по ее возвращении помогала ей разоблачиться.

О, все эти утомительные занятия, от которых грубели руки! Штопка, выведение пятен, приготовление лосьонов, помад и фиксатуаров для волос, чистка щеток и гребней, мытье воротничков в растворе трагакантовой камеди! Единственной обязанностью, доставлявшей мне истинное удовольствие, было подливание духов в опустевшие флаконы. Я убедила себя, что не делаю ничего непростительного (и вообще беру то, что мне причитается), если изредка отливаю чуточку самых любимых своих духов для собственного пользования.

В пятницу первой недели моего пребывания в Эвенвуде, когда миледи уехала из дома без меня, я взяла в свою комнату один из ее кружевных воротничков, чтобы починить; еще я собиралась записать в Секретный дневник события предыдущего дня, не записанные накануне вечером по причине крайней моей усталости.

Примерно часом позже, полагая, что она еще не вернулась, я спустилась вниз с намерением положить воротничок на место и вошла в господские покои без стука — но застала там баронессу сидящей на диване рядом с джентльменом самой поразительной наружности.

— О, миледи! — испуганно вскричала я, досадуя на свою неосмотрительность. — Прошу прощения! Я думала…

— Алиса, дорогая, — промолвила она, поворачиваясь к своему визитеру. — У нас гость. Прошу любить и жаловать: мистер Армитидж Вайс.

6

ПЕРВОЕ ПИСЬМО МАДАМ

I

Знакомство с мистером Вайсом

При виде мистера Армитиджа Вайса я тотчас напрягла ум в поисках слова — точного слова — для описания необычного облика сего господина.

Ниже приводятся первые мои впечатления о нем, впоследствии записанные в Дневнике:

МИСТЕР АРМИТИДЖ ВАЙС

Внешность: лет сорок — сорок пять? Высокий и худой; длинное тело, длинные руки, длинные (ну очень длинные) ноги. Производит впечатление сдержанной силы, готовой проявиться в любой момент. Жилистый. Прямые черные брови, резкие черты лица, выбритый до синевы подбородок. Коротко подстриженные бакенбарды. Роскошные усы с вытянутыми в стороны набриолиненными кончиками — похожие на усы Наполеона III, только гораздо короче — придают ему иностранный вид. Густые черные волосы, слегка волнистые, напомаженные и зачесанные назад со лба и висков. Поразительно длинный нос, прямой и острый. Маленькие темные глаза, холодный цепкий взгляд. Наружность эффектная во всех отношениях — даже привлекательная, хотя совсем не в моем вкусе. Дорого одет. Жилет в черно-белую клеточку с черными шелковыми лацканами. Золотые часы на толстой цепочке. Массивный перстень-печатка на правой руке. Туго накрахмаленная белая сорочка. До блеска начищенные туфли.

Характер: гордый, самоуверенный, хищный. Мне кажется, он человек эгоистичный и своекорыстный, считающий мир своим личным владением и полагающий, что все и вся в нем призвано служить к его выгоде или увеселению.

Вывод: умен и обаятелен, но хитер и опасен.

Пока я стою, впитывая первые впечатления о мистере Вайсе, словно замагнетизированная бесстрастным, оценивающим взглядом темных глаз, в голову мне вдруг приходит слово, точно характеризующее этого человека.

Волк. Мистер Вайс — волк, и все в нем — волчье.

— Как поживаете, Алиса? — произносит он, медленно поднимаясь с дивана и улыбаясь в высшей степени приятной и, несомненно, давно отрепетированной улыбкой.

Шести футов ростом самое малое, он опирается на эбеновую трость с серебряным набалдашником. Когда мистер Вайс делает шаг ко мне, я вижу, что он припадает на правую ногу.

— Благодарю вас, сэр, хорошо, — отвечаю я, почтительно приседая.

Потом спрашиваю миледи, можно ли мне отнести починенный воротничок в гардеробную. Положив воротничок на место в комод, я уже собираюсь вернуться в гостиную, когда вдруг слышу, как мистер Вайс спрашивает леди Тансор:

— Так это та самая девушка?

— Да, — отвечает миледи приглушенным голосом. — Но миссис Кей ничего ей не сказала.

— Вы уверены?

— Разумеется.

Я не могла дольше задерживаться у приоткрытой двери гардеробной, не вызывая подозрений, а потому, нарочно погремев дверной ручкой, вышла обратно в гостиную.

— Да, кстати, Алиса, — промолвила леди Тансор беззаботным тоном, — по совету мистера Вайса я отправила мисс Гейнсборо письмо с просьбой подтвердить выданную вам рекомендацию. Будучи юристом, мистер Вайс относится к подобным делам весьма щепетильно и считает, что я проявила легкомыслие, не написав вашей прежней работодательнице в первый же день. Но я была совершенно очарована вами, а потому не сделала того, что сделала бы в любых других обстоятельствах при найме новой служанки. Разумеется, это простая формальность.

— Простая формальность, — с улыбкой повторил мистер Вайс.

— Собственно говоря, я только что получила ответ от мисс Гейнсборо.

Она взяла письмо с секретера. Я с замиранием сердца взглянула на почерк, но сразу увидела, что он принадлежит не мадам и не мистеру Торнхау.

— Все в порядке, как я и следовало ожидать, — сказала леди Тансор.

— Как и следовало ожидать, — повторил мистер Вайс, снова с хитрецой улыбаясь.

— Благодарю вас, миледи, — ответила я, радуясь, что принятые моей опекуншей меры оказались столь действенными. — Я вам понадоблюсь в обычное время сегодня вечером?

— Да, Алиса. А сейчас можете идти.

В положенное время я явилась в покои леди Тансор, чтобы помочь ей одеться к ужину.

— Какое у вас сложилось мнение о мистере Вайсе? — спросила она, разглядывая свое отражение в зеркале.

— Даже не знаю, миледи. Мне показалось, он очень приятный джентльмен.

— Приятный? Ну да, мистер Вайс умеет быть приятным, когда хочет. Что еще?

— Я, право, не знаю, миледи.

— Не знаете или не хотите говорить? — осведомилась она, явно раздраженная моим нежеланием поподробнее высказать свое мнение о госте. — Ну же, Алиса! У вас наверняка есть что еще сказать о мистере Вайсе, даже после столь краткого знакомства. Мы с вами не поладим, коли вы не будете откровенны со мной.

— Уверяю вас, миледи…

— Уверяете меня?! Вы смеете уверять меня?!

Словно черная туча набежала на лицо госпожи, омрачая черты (точно такое выражение я видела у нее прежде, когда она потребовала обращаться к ней не иначе, как «миледи»), и она уставилась на меня в совершенной ярости, причины которой я решительно не понимала.

— Не вам уверять меня в чем-либо; вам надлежит делать, что я велю и когда я велю. У вас составилось некое мнение о мистере Вайсе — и вы мне его выскажете.

Я попыталась сообразить, как лучше ответить, но в следующий миг миледи вдруг прижала ладони к вискам и отвернулась, словно мучимая жестокой болью. Тогда я поняла, что дело вовсе не во мне и вспышка бешенства вызвана иной причиной.

— Хорошо ли вы себя чувствуете, миледи? — спросила я.

— Да-да, вполне, — резко произнесла она. — Пожалуйста, не полошитесь. Я просто хочу, чтобы вы сообщили мне свои впечатления о мистере Вайсе, а потом удалились восвояси. Он вам понравился?

Я почтительно заметила, что мне не пристало высказывать какое-либо мнение о мистере Вайсе, а уж тем паче говорить, понравился он мне или нет, когда я совсем ничего о нем не знаю, но миледи не приняла такого ответа. Она продолжала раздраженно настаивать, и наконец я в мягких выражениях коротко изложила свои впечатления и в заключение заметила, что мистер Вайс, судя по всему, разносторонне одарен от природы, каковая особенность всегда заметна в мужчинах определенного типа (откуда взялось это категоричное утверждение, я понятия не имею), и потому он показался мне человеком, к которому всегда можно обратиться за советом и помощью в трудных обстоятельствах, с уверенностью рассчитывая и на первое, и на второе.

— Простите меня, Алиса.

Не промолвив более ни слова, миледи быстро прошла в спальню и затворила за собой дверь.

Я прождала свыше десяти минут, но дверь спальни оставалась закрытой. Наконец я поднялась обратно к себе и занялась там своими делами, каждую секунду ожидая звонка.

Прошло полчаса, а колокольчик так и не зазвонил. Тогда я спустилась к Красно-золотой гостиной и заглянула в приотворенную дверь.

Миледи находилась там, восседала во главе стола. Мистер Вайс и мистер Персей Дюпор располагались по обеим сторонам от нее, друг напротив друга. Мистер Рандольф сидел рядом с братом, дальше всех от своей матери.

С ней произошла явная перемена. Теперь она выглядела оживленной и безмятежной: непринужденно болтала, улыбалась, смеялась, отпускала шутки, обращаясь поочередно то к старшему сыну, то к мистеру Вайсу. В чем бы ни заключалась причина ее недавнего скверного настроения, она, казалось, и думать о ней забыла.

Своего младшего сына миледи словно не замечала, и ни она, ни двое других джентльменов не предпринимали никаких попыток вовлечь его в общий разговор. Как следствие, мистер Рандольф поглощал пищу и пил вино в отстраненном молчании, предоставляя остальным троим наслаждаться живой беседой.

Мистер Персей Дюпор только сегодня вечером вернулся в Эвенвуд из Лондона, где провел несколько дней, и я впервые увидела его после нашей случайной встречи в первое утро моего пребывания здесь.

Сейчас, когда он сидел рядом с младшим братом, разница в наружности у них двоих казалась еще более разительной, чем мне помнилось. Сходство же мистера Персея с леди Тансор было поистине изумительным — оно проявлялось не только во многих чертах внешнего облика, но также в нескольких особенностях мимики и жестикуляции, которые я только теперь начала замечать: молодой человек в точности, как мать, чуть запрокидывал голову и смотрел словно бы свысока, когда мистер Вайс обращался к нему; он точно так же слегка поджимал губы, обдумывая какой-нибудь вопрос; а главное — точно также порой вперял вдруг в собеседника немигающий пристальный взгляд, превращавший его красивое лицо в застылую маску.

Поглощенная своими наблюдениями, я не сразу осознала, что рядом со мной кто-то стоит.

— Эй! Чем это вы тут занимаетесь, а? Шпионите в нашем стане?

Ко мне с ухмылкой обращался парень лет восемнадцати, с румяными щеками и непокорными волосами, торчащими в разные стороны, невзирая на обильное количество нанесенной на них помады. Он был в ливрее и слишком тугом для него воротничке, а в руках держал поднос с мороженым — хотя, похоже, не особо спешил подать лакомство на господский стол.

— Кто вы такой? — осведомилась я.

— Скиннер, Чарли, — сообщил он, а потом добавил, подмигнув: — А вот кто вы такая, можете не говорить. Я уже знаю. Мне Сьюки Праут сказала. Вы мисс Горст, и я рад, страшно рад с вами познакомиться.

Он обшарил меня глазами с головы до пят, но с таким откровенным, простодушным интересом, что я нисколько не обиделась, а лишь позабавилась.

— Что ж, Чарли Скиннер, — сказала я, — я тоже рада знакомству с вами. Вы друг Сьюки?

— Даже больше, — ответил он. — Она мне приходится двоюродной сестрой.

— Не знаете ли, где я могу найти вашу сестру сейчас? Она у себя дома?

— Как пить дать. Могу отвести вас к ней, коли хотите, — вот только закончу здесь.

Я сказала, что не нуждаюсь в провожатых, поскольку уже знаю, где живут Сьюки и ее мать, и у Чарли вытянулось лицо от разочарования.

— Погодите-ка, — сказал он потом, посмотрев в окно позади меня. — Вам сейчас нельзя идти, мисс. Уже темнеет, и на дворе дождь.

И действительно, последний вечерний свет, еще окрашивавший небо, когда я спускалась вниз, теперь погас, и по оконному стеклу стекали дождевые струйки.

— Хорошо, Чарли Скиннер. Будьте так любезны, передайте сестре при следующей вашей встрече, что мисс Горст низко ей кланяется и желает переговорить с ней при первом же удобном случае. Вы сделаете это?

— Да, мисс, конечно, — ответил малый, расправляя плечи, точно солдат на параде, да с такой живостью, что я испугалась, как бы он не выронил поднос.

Тут из служебной двери появился мистер Покок.

— Так, Скиннер, в чем дело? — сурово вопросил он. — Давай-ка пошевеливайся, парень, пока мороженое не растаяло.

— Слушаюсь, мистер Покок, — откликнулся Чарли и поспешил в столовую залу, подмигнув мне напоследок.

— Ах да, мисс, сегодня вам пришло письмо с почтой, — сказал мистер Покок. — Мэннерс должен был отнести его к вам наверх, но я только сейчас увидел, что оно по-прежнему лежит на столике у передней двери. Прикажете сходить за ним?

Я сказала, что схожу сама, и быстро направилась в вестибюль. Взяв там письмо, я торопливо поднялась в свою комнату и заперла за собой дверь.

Я зажгла лампу и села на кровать, держа в дрожащих руках первое из трех Разъяснительных Писем, где мадам обещала постепенно излагать сведения, проясняющие характер Великого Предприятия, и сообщать, как она выразилась, «другие факты», которые мне необходимо знать.

Из конверта выпало несколько листков бумаги, исписанных четким почерком моей опекунши, и несколько страниц с печатным текстом, сложенных вместе и скрепленных серебряной булавкой в уголке. Отложив последние в сторону, я развернула исписанные листки, поднесла поближе к лампе и стала читать.

II

От мадам Делорм к мисс Эсперанце Горст

Письмо первое

Maison de l’Orme

авеню д’Уриш, Париж

Милое дитя!

Сейчас, когда ты читаешь мое первое Разъяснительное Письмо, у тебя уже началась новая жизнь в Эвенвуде. Я хорошо представляю, какие чувства ты испытываешь, находясь вдали от всего, что тебе знакомо и дорого, одна среди чужих людей в чужом доме, но по-прежнему не ведая, зачем тебя отправили туда. Посему я, во исполнение своего слова, без дальнейших отлагательств примусь наставлять тебя на стезю понимания, но поначалу ты продвинешься по ней лишь на малый шаг.

Со временем ты узнаешь все, что нужно; очень скоро я открою тебе важные обстоятельства твоей биографии, а равно биографии людей, с коими неразрывно связана твоя жизнь. Но сперва тебе следует побольше узнать о своей госпоже, поскольку тебе решительно необходимо заслужить ее доверие — полное доверие — и любовь. Без них ты не достигнешь успеха в деле, ради которого там находишься.

Сердце баронессы, повторяю еще раз, неприступно. Но, подобно многим гордым и замкнутым особам, она предрасположена к доверительным отношениям с каким-нибудь единственным избранником или избранницей — отношениям, где она сознает свое главенство и вольна сама решать, какими своими секретами делиться, а какими — нет. Ты должна стать для нее таким задушевным другом.

Однако она переменчива и во всех своих поступках руководствуется исключительно собственными интересами. Не рассчитывай на постоянство ее благосклонности и милости: и первую и вторую тебе придется ежедневно завоевывать. Стань для нее обходительной и покладистой наперсницей, о какой она мечтает. Но помни, голубушка: она никогда не будет твоим другом, сколь бы настойчиво ни утверждала обратное, ибо у вас с ней прямо противоположные интересы, как ты поймешь в свое время.

Одним словом — пусть тебе трудно поверить в такое сейчас, — миледи является и навсегда останется твоим врагом. Помни это, постоянно сознавай это; пусть это станет твоим девизом, твоим руководящим принципом во всех твоих действиях в Эвенвуде — ведь зная, кто она на самом деле, ты всегда будешь иметь преимущество над ней.

Никогда не теряй бдительности, никогда не поддавайся на лесть баронессы. Будь всегда начеку, ни в коем случае не доверяй ей, остерегайся ее, как остерегалась бы гадюки в траве.

Прежде всего постарайся понять слабости своей госпожи. Самая большая из них — главная страсть ее жизни — слепое преклонение перед мужчиной, с которым она была помолвлена в далеком прошлом, мистером Фебом Даунтом. Я называю данное чувство слабостью, поскольку оно, как любая непреходящая всепоглощающая страсть, лишает миледи здравого смысла, каковое обстоятельство всегда должно служить к твоей выгоде.

Я уже немного рассказывала тебе о мистере Даунте. В качестве дополнения прилагаю к сему несколько печатных страниц: прошу внимательно прочитать их, аккуратно переписать, а потом уничтожить.

Вот и все, что хотела сказать в этом письме. Но не сомневайся, в скором времени я напишу тебе следующее.

Я молюсь о тебе каждый вечер, милое дитя, и думаю о тебе каждый час каждого дня. Будь сильной и смелой. Ты даже не представляешь, сколь великая награда достанется тебе в случае успеха нашего предприятия.

Напиши, когда сможешь.

Мистер Торнхау передает тебе самый горячий привет.

Твоя вечно любящая

М.

P. S. Да, еще одно. Может статься, госпожа начнет расспрашивать тебя про твою опекуншу, «мадам Берто». Я знаю, ты выучила историю наизусть; но если она пошлет кого-нибудь в Париж или напишет сюда — я приняла все необходимые меры, как в случае с «миссис Пойнтер» и «мисс Гейнсборо». Тебе нечего опасаться.

Несколько минут я сидела неподвижно, уставившись в темноту за окном.

Я надеялась, что письмо мадам укрепит мою решимость и вдохновит меня на дальнейшие действия, но такого не произошло. Все по-прежнему оставалось туманным и неопределенным.

Интересы леди Тансор, судя по всему, непримиримы с моими — но я не знаю, почему или в чем вообще наши с ней интересы заключаются. Я должна одержать над ней верх — но не знаю зачем или каким образом. Я слепой солдат, посланный без оружия в бой за неизвестное дело — против врага, не вызывающего враждебных чувств.

Стоит ли верить тому немногому, что мадам сочла возможным поведать мне? Пожалуй — да, ведь мадам не стала бы обманывать меня. Одна только эта мысль и утешает, и за нее мне следует держаться сейчас.

Вырвав с полдюжины страниц из блокнота, я принялась писать строчку за строчкой, столбец за столбцом, покуда рука не заныла от усталости:

Леди Тансор — мой враг.

Леди Тансор — мой враг.

Леди Тансор — мой ВРАГ.

7

ПАМЯТИ Ф. Р. Д.

I

Публикация из «Лондонского ежемесячного обозрения» от 1 декабря 1864 года

Отложив письмо мадам в сторону, я взяла приложенные к нему печатные страницы. Они были вырезаны из «Лондонского ежемесячного обозрения» и содержали две публикации.

Первой оказалась статья из декабрьского номера от 1864 года, посвященная годовщине смерти Феба Даунта, убитого десятью годами ранее.

Мадам выделила ряд абзацев, обращая на них мое внимание, и по ходу чтения я тоже подчеркнула отдельные слова и фразы. Я прочитала статью дважды, чтобы хорошенько запомнить содержание, потом переписала выделенные места в Дневник, а сами журнальные страницы сожгла в камине.

ПАМЯТИ Ф. РЕЙНСФОРДА ДАУНТА

1819–1854

Жестокое и явно бессмысленное убийство знаменитого поэта Феба Рейнсфорда Даунта, произошедшее 11 декабря 1854 года, стало национальной сенсацией, на короткое время затмившей даже новости о военных действиях в Крыму. Люди, жившие тогда в Лондоне, до скончания своих дней не забудут чудовищного злодеяния, повергшего всех в неописуемый ужас.

В последовавшие за трагедией дни потоки гнева изливались со страниц английской прессы и из встревоженных уст всех представителей нашего просвещенного общества, охваченных праведным негодованием, когда они собирались за столами в холодное Рождество 1854 года.

В том факте, что автора таких бессмертных и общепризнанных произведений, как «Дочь фараона» и непревзойденная поэма «Завоевание Перу», могли убить в доме пэра Англии — причем столь влиятельного, как двадцать пятый барон Тансор, — многие из нас увидели угрозу, подрывающую самые основы цивилизованного британского общества.

«Что-то надо делать!» — звучало повсюду. Если джентльмен не может без опасения за свою жизнь выкурить сигару в саду после званого ужина в доме на Парк-лейн в обществе друзей и гостей из высшего света, включая самого премьер-министра, — где же тогда искать убежища от преступного насилия?

На упомянутом ужине провозглашался тост за мистера Даунта, назначенного наследником всего имущества и коммерческих предприятий лорда Тансора, не имевшего своих детей. Мистер Даунт всегда пользовался глубоким расположением его светлости — и заслуженно. Благодаря своему покровителю он поступил стипендиатом в Итонский колледж. От природы общительный, он пользовался популярностью среди соучеников и прекрасно успевал в учебе, заслуживая высочайшие академические награды, а потом стал студентом кембриджского Королевского колледжа и предметом искреннего восхищения своих многочисленных друзей.

В должный срок мистер Даунт получил степень, а затем начал литературную карьеру, выпустив свое первое поэтическое сочинение — «Итака. Лирическая драма» — в издательстве мистера Эдварда Моксона в 1841 году. «Итака» моментально снискала огромный успех у публики. Воодушевленный приемом, оказанным его первой пробе пера в жанре стихотворной драмы, поэт безотлагательно принялся сочинять более амбициозную поэму, на сей раз в эпическом стиле, под названием «Минская дева». И снова критики были единодушны в своих похвалах, а книга разошлась широким тиражом, к полному удовлетворению мистера Моксона. Затем из печати вышла череда других превосходных сочинений, упрочивших репутацию мистера Даунта как одного из лучших драматических поэтов Англии.

Что же касается до обстоятельств и мотивов, приведших к гибели поэта, они по сей день остаются загадкой. Личность убийцы, некоего Эдварда Глайвера, не вызывает сомнений. Он и мистер Даунт учились вместе в Итонском колледже — на самом деле почти все проведенное там время они состояли в тесной дружбе, но ссора, вышедшая между ними в последний год учебы, стала для Глайвера поводом возненавидеть бывшего друга, хотя по-прежнему остается открытым вопрос, реальной или воображаемой была обида, которую он претерпел от мистера Даунта.

Люди, близко знавшие мистера Даунта, в один голос заявляют, что даже в школьные годы он не был способен на поведение настолько низкое и жестокое, чтобы оно побудило человека пойти на убийство спустя восемнадцать лет — причем человека, который, по общим отзывам, некогда питал искреннюю привязанность к своей будущей жертве.

Весьма поспешно покинув Итон в 1836 году, Эдвард Глайвер уехал из Англии, учился в Гейдельбергском университете, а потом несколько лет путешествовал по Европе. Он вернулся в Англию в 1848 году и под вымышленным именем Эдвард Глэпторн устроился на работу в известную адвокатскую фирму «Тредголд, Тредголд и Орр» на Патерностер-роу (они на протяжении многих лет являлись юридическими консультантами семейства Дюпоров). Там он работал под началом старшего компаньона, покойного мистера Кристофера Тредголда, хотя не имел юридического образования.

Спустя несколько времени благодаря своему положению в фирме Глайвер узнал о решении лорда Тансора оставить всю свою собственность мистеру Даунту, и в нем с новой силой вспыхнула застарелая ненависть к последнему, теперь смешанная с острой завистью, поскольку ненавистный бывший друг собирался унаследовать огромное состояние, а сам он жил на скромное жалованье.

Однако Глайвер не предпринял никаких действий, а ограничился тайным наблюдением за своей жертвой. Потом, осенью 1854 года, произошло некое переломное событие, повлекшее за собой трагедию. Чувства, долгие годы тлевшие в глубине нездоровой души Глайвера, теперь вырвались наружу, чтобы выразиться в акте убийства.

Не исключено, что помолвка мистера Даунта с бывшей мисс Эмили Картерет (нынешней леди Тансор) стала искрой, разжегшей последний пожар. Доподлинно известно, что Глайвер — под именем Глэпторн — в качестве доверенного лица мистера Тредголда навещал мисс Картерет в Нортгемптоншире в связи с какими-то делами ее покойного отца. Мисс Картерет показала, что вскоре он начал нежелательные ухаживания за ней, от которых она не могла уклониться, даже когда гостила у своей родственницы в Лондоне. Дабы положить конец визитам Глайвера, все сильнее тяготившим ее, мисс Картерет пришлось на длительные периоды времени отлучаться из Эвенвуда, но Глайвер продолжал докучать ей, покуда она наконец не сообщила ему о своем предстоящем бракосочетании с мистером Даунтом, настойчиво попросив — в самых резких выражениях — не посещать ее более.

Таким образом, к уязвленному самолюбию и материальной зависти, терзающим больную душу Эдварда Глайвера, добавилась еще и ревность. Обида, возникшая вследствие обычной мальчишеской ссоры, теперь переросла в страстное желание раз и навсегда покончить с человеком, которого он, ослепленный яростью, винил в непоправимом крушении своих матримониальных планов — химерических и совершенно беспочвенных — относительно мисс Картерет.

Развязка наступила, как всем известно, 11 декабря 1854 года, во время печально памятного званого ужина, устроенного лордом Тансором в доме на Парк-лейн по случаю помолвки мистера Даунта с мисс Картерет и завершения юридических процедур, закрепивших за мистером Даунтом статус законного наследника его светлости.

Переодетый лакеем Глайвер проследовал за мистером Даунтом в сад и там осуществил давно задуманную месть, нанеся несчастному смертельный удар ножом. Он оставил на месте преступления в высшей степени странное послание: в окоченелых пальцах правой руки убитого нашли листок с переписанными самим убийцей строками из известного стихотворения мистера Даунта «С персидского», где проводится параллель между ночью и смертью.

Несмотря на длительные усилия полиции, убийца остался на свободе. Никто не знает, жив он поныне или уже умер, находится в Англии или за границей. Если Создатель призвал Глайвера к себе, нам остается страстно надеяться, что сейчас в вечности он претерпевает наказание, коего избежал в бренном мире.

По великодушному настоянию лорда Тансора поэт был погребен в фамильном мавзолее Дюпоров 23 декабря 1854 года. Теперь уже десять лет минуло со дня, когда мир узнал, что Феб Рейнсфорд Даунт был жестоко убит в расцвете своего дарования, на пороге еще блистательнейшего будущего.

Сейчас, в преддверии годовщины ужасной трагедии, представляется уместным предложить вниманию британской публики эту краткую и неизбежно неполную статью, дабы напомнить о многочисленных литературных достижениях мистера Даунта и отдать дань уважения самому поэту — человеку честному и благородному, чья общительность, безупречные манеры и природное остроумие расположили к нему широкий круг друзей и знакомых, к коему с гордостью причисляет себя автор сих строк.

А. В.

Поразмыслив над заключительными инициалами, я быстро с уверенностью заключила, что автором мемориальной статьи являлся не кто иной, как волкоподобный мистер Армитидж Вайс, нынче вечером ужинавший с миледи в Красно-золотой столовой зале.

Какую роль играл в жизни миледи этот необычный и явно опасный господин, я не представляла. Значит, к загадке «миссис Кеннеди» прибавилась еще одна тайна.

Оставив все догадки на потом, я принялась читать вторую печатную вырезку, приложенную к письму.

II

Публикация из «Лондонского ежемесячного обозрения» от 1 января 1865 года

Вторая вырезка, как и первая, была взята из «Лондонского ежемесячного обозрения», только на сей раз из рубрики читательских писем. Она содержала ответ одного из подписчиков журнала на статью памяти Феба Даунта, напечатанную месяцем ранее за подписью «А. В.», и тоже пестрела чернильными пометками, сделанными мадам, чтобы обратить мое внимание на отдельные особо существенные моменты. На самом верху первой страницы она написала следующее: «Э.! Как ты сразу поймешь, данная публикация является необходимым коррективом к другой. Изучи внимательно. М.».

Эту вырезку я также несколько раз прочитала, выписала выделенные фразы в Дневник, а затем предала оригинал огню.

Хит-Холл, графство Дарэм

26 декабря 1864 г.

Глубокоуважаемый сэр! Только что моему вниманию была предложена статья «Памяти Ф. Рейнсфорда Даунта», опубликованная в декабрьском номере Вашего журнала за подписью «А. В.». Надеюсь, Вы выделите мне на Ваших страницах место для ответа.

Ваш анонимный автор поступил похвально, напомнив британской общественности о страшных событиях, произошедших 11 декабря 1854 года. Я не склонен плохо отзываться о мертвых, особенно о публичных персонах вроде покойного мистера Феба Даунта, принявшего столь ужасную и совершенно незаслуженную смерть. Однако, как человек, лично знавший и жертву, и преступника, я полагаю своим долгом высказать иное мнение о двух главных участниках трагедии.

Учась в Итонском колледже с 1832 по 1839 год, я имел полную возможность наблюдать характеры мистера Даунта (с ним я позже учился в Кембридже) и его друга, Эдварда Глайвера. Как следствие, я считаю себя вправе заявить, не опасаясь возражений, что суждения «А В.» о последнем не заслуживают доверия.

Должен повторить: в мои намерения не входит опорочить посмертную репутацию мистера Феба Даунта. Посему я оставлю без ответа утверждение «А. В.», что мистер Даунт, по мнению близко знавших его людей, не был способен на низкие или жестокие поступки, — разве только вспомню слова святого апостола Павла о том, что мы «все лишены славы Божией»,[5] и от себя добавлю, что иные из нас лишены оной в большей степени, чем другие. Позвольте мне ограничиться сухими фактами.

Отдельные высказывания «А. В.» наводят на мысль, что в Итоне у мистера Даунта был широкий круг друзей и мистер Глайвер являлся лишь одним из них. Дело обстояло иначе. В действительности будущий поэт не выказывал особого желания сойтись с соучениками. Я не припомню, чтобы до шестого класса он вообще водился с кем-нибудь, помимо мистера Глайвера, за кем неотступно следовал тенью. «А. В.» не упоминает об этом примечательном факте — тем более примечательном, что мистер Глайвер имел почти избыточное количество друзей как среди колледжеров, так и среди оппиданов, и не испытывал никакой необходимости ограничиваться обществом мистера Даунта, хотя часто делал это в ущерб собственным интересам.

Мистер Глайвер, в отличие от мистера Даунта, пользовался всеобщими восхищением и любовью — и вполне заслуженно. Он был личностью незаурядной во всех отношениях; внешне привлекательный, веселый и общительный, одаренный острым восприимчивым умом. Эти качества в сочетании с физической удалью, которую он часто демонстрировал на реке, на крикетном поле (после своих блестящих подач в игре с Хэрроу в 36-м он стал настоящим героем в наших глазах) и в ежегодных матчах по пристенному футболу, сделали мистера Глайвера одним из самых популярных учеников в школе. Таким образом, в статье «А. В.» содержится еще одна существенная ошибка — тем более странная, что мистер Даунт сам подробно описывал своего друга в «Воспоминаниях об Итоне», опубликованных в «Субботнем обозрении» в октябре 1848-го. Конечно, человек может меняться в лучшую или худшую сторону, но к пятнадцати-шестнадцати годам у него, как правило, уже складывается характер, позволяющий с большой долей уверенности предположить, что он будет представлять собой в зрелом возрасте. По моему твердому убеждению, в случае Эдварда Глайвера это особенно верно.

Я не собираюсь оправдывать мистера Глайвера — хладнокровное убийство нельзя оправдать, невзирая на любые смягчающие обстоятельства. Я пишу как человек, некогда знавший его и сохранивший о нем добрые воспоминания. Ему нет прощения за гнусное деяние, и всем благомыслящим гражданам остается лишь горько сожалеть, что он избежал наказания по всей строгости закона. Осмелюсь утверждать, однако, что зверское преступление не было следствием некоего врожденного душевного недуга — мистер Глайвер, насколько мне известно, никогда не обнаруживал никаких признаков психического расстройства, что бы там ни говорил «А. В.».

Я не знаю наверное, обычная зависть к благополучию мистера Даунта, назначенного наследником лорда Тансора, или слепая ревность по отношению к леди (ныне титулованной), обручившейся с мистером Даунтом, в сочетании с давним враждебным чувством послужили для мистера Глайвера достаточной причиной, чтобы совершить убийство. Такое объяснение представляется вполне правдоподобным (хотя и неполным) всем людям, знавшим Эдварда Глайвера лучше, чем знал «А. В.».

Воздержавшись от дальнейших рассуждений, добавлю напоследок лишь одно. Все попытки изобразить мистера Глайвера в черных красках только унижают память мистера Даунта, который на протяжении нескольких лет, особенно важных для формирования личности, считал этого джентльмена — а он был истинным джентльменом — ближайшим своим другом.

Как справедливо заметил «А. В.», обстоятельства, приведшие к смерти Ф. Рейнсфорда Даунта, по сей день остаются загадкой. Я искренне и глубоко сожалею о насильственной смерти мистера Даунта и разделяю надежду «А. В.», что убийца — если он жив поныне — еще предстанет перед земным судом или — если он умер — уже ответил за содеянное перед Судом Небесным, коего не избежит никто из нас. Тем не менее доподлинно известных фактов в этом деле мало, а неподтвержденных гипотез много — и «А. В.» добавил к ним еще несколько своих собственных. Остается уповать на то, что Время однажды раскроет нам всю правду, сейчас погребенную под грудой безосновательных предположений и предвзятых суждений.

Засим, сэр, остаюсь искренне Ваш

Дж. Т. Хизерингтон.

Представлялось очевидным, что мадам хотела, чтобы я судила о статье «А. В.» в свете критического отзыва на нее мистера Хизерингтона. Однако по беспристрастном прочтении обеих публикаций я невольно задалась вопросом, какой же из двух взаимоисключающих точек зрения верить. Хотя мистер Вайс вызывал у меня интуитивное недоверие, у меня не было оснований считать, что в своем панегирике мистеру Даунту (в авторстве статьи я почти не сомневалась) он неверно охарактеризовал поэта или его убийцу. С другой стороны, я не знала, насколько можно доверять противоположному мнению мистера Хизерингтона об обоих.

Более важным, впрочем, казался вопрос, какое отношение убийца Эдвард Глайвер имеет ко мне или к Великому Предприятию и почему мадам пожелала, чтобы я составила о нем более благоприятное мнение, нежели выраженное в мемориальной статье мистера Вайса. Ответа на него я не получила.

Я уже устала ломать свою бедную голову над многочисленными загадками и сердилась на мадам, подкинувшую мне еще несколько. А потому, сделав запись в Дневнике, я в совершенном смятении мыслей улеглась спать, ибо мне надлежало явиться к миледи с утра пораньше.

Конец первого акта

Акт второй

НАЧАЛО СОБЫТИЙ

Тогда я понял, что в ад можно попасть, даже будучи уже у Врат Небесных.

Джон Беньян. Путь паломника (1678)

8

ПОХОРОНЫ ПРОФЕССОРА СЛЕЙКА

I

Дорога в Барнак

Сегодня среда, 13 сентября. Экипажи для поездки в Барнак, на похороны профессора Слейка, было велено подать к десяти утра.

Спустя минуту-две после назначенного часа я следом за миледи спустилась в Парадный двор, где нас уже ждали мистер Персей Дюпор, его брат и остальные.

На рассвете было пасмурно и прохладно, но сейчас облака понемногу рассеивались, и во влажном воздухе витал восхитительный лесной запах, мгновенно вызвавший у меня воспоминания о наших с мадам прогулках в Булонском лесу туманными сентябрьскими утрами.

Во время туалета миледи почти не разговаривала, и я не предпринимала попыток завести с ней беседу. Когда она поднималась в карету с помощью Баррингтона, лицо у нее выглядело бледным и измученным, а усевшись на место, она устало отвернулась к окошку и уставилась куда-то вдаль. Хотя минувшей ночью госпожа не вызывала меня, я видела по ней, что она опять мучилась кошмарами.

Во втором экипаже должны были ехать мистер Лансинг, управляющий поместьем; мистер Баверсток, секретарь миледи; пастор (без жены), которому предстояло провести заупокойную службу вместо барнакского викария; мистер Кэнди и я. Но когда я двинулась к нему, миледи громко промолвила:

— Нет, Алиса. Вы поедете с нами.

— Да, пожалуйста, мисс Горст. Здесь полно места.

Мистер Рандольф, стоявший у кареты, приветливо улыбнулся и протянул руку, чтобы помочь мне взойти на подножку.

Смущенная столь исключительным знаком внимания, я покраснела и заколебалась, но он все не отпускал руки, а потому я слегка оперлась на нее, быстро поднялась в экипаж и села напротив леди Тансор. Мистер Рандольф вошел следом за мной и уселся рядом, а мистер Персей, одетый в длинное черное пальто-реглан, устроился бок о бок с матерью.

Когда Баррингтон закрыл дверцу, я случайно бросила взгляд в сторону дома и увидела миссис Баттерсби, которая наблюдала за нашим отъездом, в одиночестве стоя на крыльце, и наверняка заметила — с превеликим неудовольствием — любезное обхождение мистера Рандольфа со мной. Потом мы выехали со двора и покатили на запад по густо обсаженной деревьями аллее вдоль парковой стены, направляясь к воротам, выходящим на Олдстокскую дорогу.

Миледи по-прежнему смотрела недвижным взглядом в окошко, и лицо ее хранило совершенно бесстрастное выражение — если не считать напряженной складки губ, служившей верным признаком сильного душевного волнения. На подъезде к воротам она вдруг резким, почти сердитым движением опустила штору и подняла снова, только когда ворота остались далеко позади.

Миновав деревню Олдсток, мы повернули на север, проехали через Эшби-Сент-Джон и выехали на большак, пролегающий между Истоном и Стамфордом. Мистер Рандольф неоднократно пытался — весело, но безуспешно — вовлечь мать и брата в разговор, но оба всякий раз едва удостаивали его ответом. Уже на выезде из Эшби-Сент-Джон он повернулся ко мне и спросил, знаю ли я что-нибудь о покойном профессоре Слейке.

— Мне известно лишь, что он был хранителем библиотеки, — ответила я, ясно сознавая, что в преобладающей здесь атмосфере мне следует говорить по возможности меньше.

— И выдающимся ученым, по общему мнению, — откликнулся мистер Рандольф, — хотя я, конечно, не разбираюсь в подобных вещах. А знаете ли вы, мисс Горст, что недавно он закончил труд по истории нашего рода, начатый моим дедом?

— Вы говорите о мистере Поле Картерете, полагаю?

При упоминании имени своего отца миледи метнула на меня страшный взгляд, возмущенный и гневный одновременно, но промолчала, а вскоре снова отвернулась прочь и бесстрастно уставилась в окошко.

— Может, Слейк был и неплохим ученым, но в части характера и склада ума он сильно уступал нашему деду.

Эти слова произнес мистер Персей, смотревший на брата с плохо скрываемым неудовольствием.

— Большинство представителей рода человеческого, — продолжал он осуждающим тоном, — бредут по жизни, точно овцы по пастбищу, нимало не интересуясь загадками, ежедневно окружающими их. Такое безразличие служит ко благу народов. Но профессор Слейк был человеком совсем другого сорта, одним из тех несносных чудаков, которые видят тайны и шарады во всем, даже там — и чаще всего там, — где нет ровным счетом ничего таинственного или необъяснимого. Как следствие, они никому не дают жить спокойно.

— Довольно, милый, — мягко промолвила леди Тансор, по-прежнему глядя в окошко. — Не стоит плохо говорить о покойных.

— Но ведь ты сейчас ведешь речь о высоком, благородном любопытстве, не так ли? — возразил мистер Рандольф. — А оно, безусловно, достойно восхищения.

— Только если направлено в правильное русло, — отпарировал его брат. — Для ученого пытливость ума является необходимым качеством; в обыденной жизни, однако, в иных особах подобная любознательность легко вырождается в вульгарное любопытство, превращающее пытливца в обычного докучателя, вечно сующего нос не в свои дела.

— Персей, милый, ты поговорил с доктором Пордейджем, как я просила?

Вопрос леди Тансор положил конец короткой диатрибе мистера Персея, во время которой я постаралась сделать вид, будто обмен мнениями между братьями прошел мимо моего внимания. Сперва я нарочно уронила ридикюль, а когда подняла, достала из него носовой платок и принялась протирать глаз, словно у меня там соринка, рассчитывая такими своими действиями создать впечатление, что я слишком занята своими мелкими делами, чтобы прислушиваться к разговору молодых людей.

— Пордейдж поехал прямо в Барнак с Глайстером, — сказал мистер Персей, — но вернется в Эвенвуд с Лансингом и остальными. Места там хватит.

Он бросил на меня выразительный взгляд, словно желая сказать, что в другом экипаже не должно было остаться свободного места — хотя слышал ведь, что миледи сама велела мне сесть к ним! — а потом поплотнее закутался в пальто и закрыл глаза.

Мистер Рандольф, заметив мое смущение, с сочувственным видом приподнял брови, а потом улыбнулся, словно извиняясь за высокомерные слова брата и напоминая мне, что между нами уже установились дружеские отношения, отделяющие нас от двух наших спутников.

Все дальше катили мы по большаку и вскорости достигли Стамфорда. На перекрестке у гостиницы «Георг» экипаж свернул на дорогу, что вела мимо ворот Берли-хауса — роскошной резиденции семейства Сесил — в деревню Барнак.

II

Прах к праху

От самого Стамфорда мистер Персей молча сидел с закрытыми глазами, откинув голову на обитую тканью стенку кареты. Но когда мы въехали в Барнак, он внезапно выпрямился и взглянул на меня в упор.

— Кажется, вы увлекаетесь поэзией, мисс Горст? Вы читали сумасшедшего Клэра, нашего местного поэта-крестьянина?

Я призналась, что не читала.

— Он часто бывал в Барнаке, — сказал мистер Персей. — Вон там, в каменоломнях, где добывают песчаник.

Он кивком указал на изрытый карьерами пустырь за скоплением коттеджей.

— Можешь еще упомянуть мистера Кингсли, милый.

Теперь подала голос миледи — она вымученно улыбалась, словно каждое слово давалось ей с трудом.

— Кингсли? — переспросил мистер Персей. — А, автор «Детей вод». Он жил здесь ребенком, мисс Горст, когда его отец возглавлял местный приход.

— Твой дедушка рассказывал, что однажды мистер Кингсли-старший обедал во вдовьем особняке, — сказала миледи мистеру Персею. — Я даже помню дату: тысяча восемьсот двадцать девятый год, за неделю до смерти моей сестры.

В голосе у нее появились странные, сонные нотки, и на лбу выступила испарина.

— Вам нездоровится, матушка? — спросил мистер Рандольф, подаваясь к ней и заботливо кладя ладонь ей на руку.

— Все в порядке, Рандольф, благодарю тебя. Как я говорила за завтраком, последние два дня я просыпаюсь с головной болью — вот почему я попросила Персея пригласить доктора Пордейджа. Но это пустяки. О, вот мы и приехали.

Карета остановилась у старинной церкви Святого Иоанна Крестителя, где уже собралась изрядная толпа скорбящих и деревенских зевак.

Мы вышли, и толпа почтительно расступилась, точно Чермное море перед Моисеем, когда миледи с двумя своими красивыми сыновьями и остальные прибывшие из Эвенвуда (я шла последней) прошествовали вереницей через церковный двор и расселись по почетным местам, приготовленным для них.

Подтверждая репутацию чудака, профессор Слейк задолго до смерти строго-настрого распорядился провести свои похороны самым скромным образом (решение, горячо мной одобренное). Как следствие, на погребальной церемонии наблюдалось приятное отсутствие обычной помпезной пышности и традиционных атрибутов — никаких мерзких бородатых статистов с факелами и плюмажами, никакого задрапированного черной тканью катафалка, эдакого омнибуса смерти. Однажды я видела подобный пошлый кошмар в Лондоне, когда жила у миссис Ридпат, и зрелище это вызвало у меня глубочайшее отвращение.

Простой деревянный гроб доставили в церковь садовник покойного и сын садовника — на двухколесной ручной тележке, украшенной осенними цветами и темно-синими лентами (профессор был выпускником Оксфорда). За гробом одиноко шел мистер Монтегю Роксолл, племянник и ближайший живой родственник профессора Слейка (как мне позже доложил доктор Пордейдж). Он держал перед собой обеими руками, словно подношение, экземпляр монументального труда своего дяди по истории языческих народов{3} (пояснение, любезно сделанное тем же доктором Пи).

Потом началась заупокойная служба: мистер Трипп, исполненный сознания важности почетной миссии, неожиданно ему доверенной, в назначенное время взошел на кафедру и добрых сорок минут нудно излагал нам свои мысли о бренности жизни человеческой. Когда он уже заканчивал, к заметному облегчению всего собрания, под сводами церкви разнесся эхом глухой рокот внезапно хлынувшего ливня.

— Вашего предшественника, мистера Картерета, тоже хоронили в дождь, — прошептал мистеру Баверстоку доктор Пордейдж, сидевший позади меня.

— Верно, в дождь, — согласился секретарь миледи.

III

Пифагор-Лодж

Неожиданный короткий ливень почти унялся ко времени, когда мы собрались у могилы, но зонтики все же пришлось достать, и дамы подбирали юбки, пока мы шли по глубоким лужам, разлившимся на изрытой колеями дорожке.

Когда гроб со всеми надлежащими церемониями опустили в могилу, по стенкам которой все еще стекали струйки мутной воды, мистер Роксолл выступил вперед, с книгой своего дяди в руке. Он обмотал увесистый том одной из длинных темносиних лент, украшавших ручную тележку, а потом опустился на колени на мокрый дерн и, держа ленту за один конец, дал ей размотаться, чтобы книга мягко упала на крышку гроба.

Похоже, никого, кроме меня, сей пункт церемониала нисколько не удивил. На самом деле многие скорбящие ожидали чего-то подобного: я услышала, как один господин сказал другому, что по деревне уже давно ходили слухи, будто профессор распорядился положить главный труд его жизни к нему в могилу (но не в гроб), дабы тот первым восстал из праха при всеобщем воскресении мертвых, которое произойдет, согласно уверенному предсказанию покойного, в первый день тысяча девятисотого года.

Для почетных участников похорон — в первую очередь, разумеется, для скорбящих из Эвенвуда — была приготовлена холодная закуска в доме покойного, Пифагор-Лодже, стоявшем немного на отшибе от деревни, на Хелпстон-роуд.

Название Пифагор-Лодж наводило на мысль о некоем грозном готическом монстре, и услужливое воображение рисовало мне миниатюрный замок Отранто, воздвигнутый в мирной сельской местности Восточной Англии. Но, выйдя из кареты, я с легким разочарованием увидела опрятную маленькую виллу с увитыми темно-зеленым плющом стенами, построенную не более пятидесяти лет назад, — она стояла посреди квадратной, тщательно ухоженной лужайки, и перед ней высился одинокий древний кедр.

Мистер Роксолл пригласил нас пройти в дом, а потом проводил леди Тансор в гостиную, где на двух длинных столах нас ждала холодная закуска.

Племянник профессора Слейка вызвал у меня чрезвычайный интерес с самого момента, когда вошел в церковь следом за гробом своего дяди. Чисто выбритый и совершенно лысый, если не считать бледно-серебристого пуха над ушами, он был лет шестидесяти пяти (что впоследствии подтвердил доктор Пордейдж). Однако он весь лучился внутренним светом, а потому производил впечатление человека, не испорченного и не обремененного обычными людскими горестями и разочарованиями. Вдобавок в смеющихся серых глазах мистера Роксолла отражался такой живой и деятельный ум, что его почти можно было принять за юношу на пороге жизни, полного честолюбивых замыслов и безграничного оптимизма.

Я проследовала за леди Тансор и ее сыновьями в гостиную, но придержала шаг, когда они остановились, чтобы мистер Роксолл отрекомендовал их группе леди и джентльменов. Потом они заняли места у камина в дальнем конце комнаты, а ко мне подошел доктор Пордейдж и принялся рассказывать про мистера Монтегю Роксолла, хотя я не задала ни единого вопроса.

Сейчас он находился в отставке, но в лучшую свою пору слыл одним из самых грозных в Лондоне прокуроров и славился обыкновением тщательно и скрупулезно готовиться к каждому делу, а также интеллектуальной беспощадностью в судебных дискуссиях, где с ним мало кто мог тягаться. Он вышел победителем во многих известных процессах по убийствам, порой вопреки всякому вероятию. При всем своем мягком, дружелюбном нраве мистер Монтегю Роксолл, королевский прокурор, всегда внушал обвиняемой стороне страх и трепет, а в преступных кругах столицы все поголовно знали, что Роксолл как пить дать отправит тебя на виселицу, коли ты предстанешь перед ним по серьезному обвинению.

— Но такой скромный, дорогая моя, — доверительно сообщил доктор, наклоняясь ко мне и для пущей выразительности поглаживая окладистую бороду. — Просто безнадежно скромный. И знаете, мне кажется, он совершенно искренен в своем самоуничижении. Каково, а?

Я ответила безмолвной улыбкой, а потом спросила доктора Пордейджа, не будет ли он любезен принести мне стакан холодной воды, ибо у меня пересохло в горле.

Он резво унесся прочь, а уже в следующий миг ко мне подошел сам мистер Роксолл и представился.

Разумеется, я в первую очередь выразила соболезнования по поводу смерти его дяди. И тотчас же поняла, что заблуждалась, полагая его человеком, чуждым всяких земных печалей. На лицо мистера Роксолла набежала тень.

— Вы мисс Горст, конечно же, — промолвил он. — Ваша репутация опережает вас.

Заметив мое недоумение, он улыбнулся.

— Я хотел сказать лишь, что вас считают личностью весьма незаурядной, мисс Горст, а в тихих деревнях подобные люди всегда вызывают толки. Впрочем, вам должно льстить, что о вас так много говорят. Вы настоящий феномен, знаете ли.

— Право слово, я вас не понимаю, сэр, — честно ответила я.

— Ну посудите сами, — сказал мистер Роксолл. — Вы выглядите не как горничная и изъясняетесь не как горничная. Я почти уверен, что вы и думаете не как горничная. Все остальные тоже видят это несоответствие и, натурально, задаются вопросом, почему подобная особа оказалась вынуждена пойти в домашнее услужение. Я и сам задаюсь таким вопросом, знаете ли. Только не сердитесь на меня.

— За что же мне сердиться на вас, сэр?

— Да за то, что мне достает наглости говорить простую правду. Боюсь, это один из главных моих недостатков — хотя у меня есть много других, конечно же.

— Так разве ж честность — порок?

— Правда бывает горькой, знаете ли.

Затем мистер Роксолл выразил надежду, что он будет иметь удовольствие продолжить знакомство со мной в Эвенвуде.

— Возможно, вам известно, что мой покойный дядюшка останавливался в Норт-Лодже, сторожке у Северных ворот, когда служебные обязанности требовали от него каждодневного присутствия в библиотеке. Там осталось много бумаг и прочих вещей, которые нужно разобрать, — боюсь, мой дядюшка был несколько небрежен, если не сказать неряшлив, в личных своих делах, хотя исключительно аккуратен и педантичен во всех делах своей нанимательницы. Леди Тансор любезно позволила мне поселиться в Норт-Лодже на все время, что понадобится мне для этой работы, а потому, надо полагать, наши с вами пути еще пересекутся. Я очень на это надеюсь.

На том наш разговор и закончился.

Я уже направилась к миледи и ее сыновьям, но тут меня окликнул доктор Пордейдж.

— Мисс Горст! Ваша вода!

Мне ничего не оставалось, как вернуться назад. Когда я брала у него стакан, он прижал свои холодные влажные пальцы к моим, и я отдернула руку, расплескав воду.

— Экий я неловкий! — воскликнул он, доставая носовой платок. — Покорно прошу прощения, мисс Горст.

— Ничего страшного, сэр. Извините, меня ждет госпожа.

Отдав доктору Пордейджу почти пустой стакан, я спаслась бегством.

— Где вы были, Алиса? — раздраженным тоном осведомилась миледи. — Вам не следовало отставать от нас.

Я ответила, что разговаривала с мистером Роксоллом.

— Разговаривали с мистером Роксоллом! Ну, в таком случае я вас прощаю.

— У вас платье мокрое, мисс Горст, — подал голос мистер Рандольф. — Не желаете ли сесть возле камина и обсушиться?

Я поблагодарила его, но сказала, что лучше постою.

— Бросьте, мисс Горст, вам действительно нужно просушить платье.

Рекомендация исходила от мистера Персея, который, к немалому моему удивлению, встал и пригласительным жестом указал на свое кресло.

— Смотрите, как они соперничают за вашу благосклонность, Алиса, — заметила леди Тансор. — Видано ли, чтобы горничная удостаивалась такой чести?

Она издала веселый смешок, призванный смягчить колкость слов, но я увидела, что мистер Рандольф слегка покраснел, хотя лицо мистера Персея оставалось совершенно бесстрастным — он по-прежнему стоял, положив ладони на спинку кресла, и ждал, когда я сяду.

Я поблагодарила мистера Персея за любезность, но повторила, что не испытываю ни малейшего неудобства.

— Хорошо, — сказал он. — В таком случае я отойду, с вашего позволения. Хочу выкурить сигару.

— Может, сначала поешь, милый? — спросила мать. — Так оно будет лучше, знаешь ли.

— У меня нет аппетита, — ответил он. — А курение натощак стимулирует работу мозга. Мне надо дописать последнюю песнь поэмы, и сигара поможет мне привести в порядок мысли.

Когда мистер Персей удалился, леди Тансор повернулась ко мне.

— Талант требует великих жертв, Алиса. Он вынуждает пренебрегать самыми насущными жизненными потребностями. Но где бы мы все были без таких редких личностей, как мой сын, одержимый единственно желанием нести красоту и гармонию в мир? Обладая незаурядным поэтическим даром, Персей остро сознает свой долг перед современниками и грядущими поколениями. Скоро мы поедем в Лондон — я говорила вам? Персей покажет свою поэму издателю. Я уверена, она ему понравится и снищет огромный успех у читателей, но сначала ее надо дописать, разумеется. А потому мой мальчик должен делать, что должен, — пусть я и не одобряю курение. — Затем она повернулась к младшему сыну. — Рандольф, дорогой, я немного проголодалась. Пожалуйста, принеси мне кусочек пирога.

9

ВТОРОЕ ПИСЬМО МАДАМ

I

Видение Судного дня

Сейчас рассвет. С похорон профессора Слейка прошло два дня.

Мистер Персей выкурил достаточное количество сигар, чтобы закончить поэму про Мерлина и Нимуэ, и завтра мы уезжаем в Лондон, дабы посетить издателя и провести несколько дней в городском особняке миледи.

Дом покойного лорда Тансора на Парк-лейн, где произошло убийство Феба Даунта, миледи продала сразу, как только унаследовала титул в 1863 году. Теперь у нее роскошный особняк на Гросвенор-сквер, хотя она редко там бывает.

Минувшей ночью госпожа вызывала меня трижды. В первый раз она потребовала расчесать ей волосы, во второй велела почитать вслух «Пенелопу»{4} мистера Даунта, а в третий (в начале четвертого утра) попросила просто посидеть напротив нее у камина. Довольно долго она молчала, задумчиво глядя на дрожащие язычки пламени, затем вдруг спросила:

— Вы, должно быть, воспитывались в католической вере?

Я сказала правду: что в детстве меня регулярно водили в церковь, что я изучала катехизис и постоянно читала Библию, но что моя опекунша, при всей своей набожности, не стала настаивать, чтобы я приняла католичество. Это пошло бы вразрез с волей моего отца, исповедовавшего протестантство, часто повторяла она. Посему мне было позволено самостоятельно сделать выбор по достижении сознательного возраста.

— Ну и какой выбор вы сделали? — поинтересовалась миледи.

— Я не принадлежу ни к одной конкретной конфессии, но тем не менее исповедую своего рода примитивную веру.

— В чем же она заключается?

— Я верую в существование вечной созидательной силы, которую мы называем Богом, — с готовностью ответила я, увидев возможность проверить миледи на предмет совести. — И верю, что в конце времен все мы предстанем перед судом Его всевидящего ока.

То были слова мистера Торнхау, выражавшие его личные религиозные убеждения. Они произвели моментальный эффект: моя собеседница так и встрепенулась.

— Перед судом?

Полено, подкинутое мной в камин, вдруг занялось ярким пламенем, озарившим мертвенно-бледное лицо миледи. Она судорожно вцепилась в подлокотники кресла, словно некая незримая сила пыталась поднять ее в воздух.

— Довольно подобных разговоров, — отрывисто промолвила она спустя несколько секунд. — Я устала, попробую заснуть.

Я помогла госпоже улечься в громадную резную кровать и задернула красные бархатные пологи балдахина со всех сторон, помимо обращенной к камину.

— Угодно ли вам еще что-нибудь, миледи? — спросила я, налив для нее стакан воды.

— Нет, Алиса. Доброй ночи.

Она сомкнула веки, а потом с глубоким вздохом повернулась набок, спиной к камину. Длинные темные волосы казались угольно-черными на фоне белоснежной ночной сорочки.

«Доброй ночи, миледи, — подумала я. — Сладких снов».

Проснувшись под нежную воркотню голубей на карнизе крыши, я с удивлением обнаружила, что не чувствую ни малейшей усталости, несмотря на беспокойную ночь, а потому решила прогуляться спозаранку, прежде чем идти к госпоже.

Я раздвинула оконные занавески, и взору моему предстало безрадостное зрелище.

Еле брезжил грязно-серый рассвет, и густой липкий туман, похожий на непроницаемую белую мглу из моего кошмарного сна про маленького Энтони Дюпора, заволакивал парк в отдалении — настоящий осенний туман, возвещающий о начале поры увядания и умирания.

При виде его мне невольно представились червивые яблоки, рассыпанные по мокрой траве запущенного сада, и смрадные груды пораженных плесенью листьев, пружинящие под ногами.

В воздухе чувствовалось дыхание Смерти. Я зябко передернула плечами и, отказавшись от намерения прогуляться, уже собиралась отойти от окна, когда что-то привлекло мое внимание.

По другую сторону низкой ограды, отделяющей регулярные сады от парка, я увидела неясную фигуру статного мужчины.

Я наблюдала за ним минуту или дольше, но он ни разу не пошевелился. Мужчина был высокого роста, в цилиндре и с тростью, но все прочие черты облика оставались неразличимыми.

Что он делает здесь в такой час столь унылым утром? Ждет кого-то? Нет, конечно, в такую-то рань. Скорее всего, это просто человек, страдающий бессонницей, который случайно проходил мимо и остановился полюбоваться величественным зданием, способным поразить воображение даже в самую пасмурную погоду.

Стекло запотело от моего теплого дыхания, и я принялась протирать его рукавом. Когда я снова поглядела в окно, мужчина уже исчез, растворился в туманном мареве.

После завтрака Баррингтон остановил меня у подножья черной лестницы и вручил письмо. Я сразу увидела, что оно от мадам, но поскольку мне предстояло одеть госпожу и выполнить уйму прочих утренних обязанностей, я выкроила время, чтобы вернуться в свою комнату и вскрыть конверт, только к обеденному часу.

Как я и надеялась, это оказалось второе Разъяснительное Письмо.

II

От мадам Делорм к мисс Эсперанце Горст

Письмо второе

Maison de l'Orme

авеню д'Уриш, Париж

Милое дитя! Я нахожу великое утешение в твоих письмах, не расстаюсь с ними и перечитываю при каждой удобной возможности. Ибо мне тоже надобно сохранять мужество, а глядя на тебя — такую отважную, такую стойкую! — мне легче призывать тебя делать что должно. Мистер Торнхау передает, что он тоже глубоко восхищен твоим поведением в нынешних затруднительных обстоятельствах. Я постоянно волнуюсь за тебя, милое дитя, но мистер Торнхау оказывает мне огромную поддержку, будучи неколебимо уверен в твоих силах, каковая уверенность должна и тебе служить утешением и поддержкой.

В последнем письме ты снова настойчиво просила открыть тебе цель нашего Великого Предприятия. С этим благоразумнее подождать до времени, когда ваши с леди Тансор доверительные отношения упрочатся. Но я обещаю, милое дитя, что еще до конца года, в третьем своем послании, я посвящу тебя во все подробности дела и постараюсь исчерпывающим образом ответить на все твои вопросы.

Я уже сказала, что миледи твой враг. Теперь ты узнаешь, кто она еще на самом деле.

Она мошенница, лгунья, предательница; вероломная, криводушная захватчица; соучастница гнуснейшего преступления из всех мыслимых.

Допустив, что я говорю правду, ты разумно спросишь, какое отношение это имеет к нашему Великому Предприятию.

Поверь мне, милое дитя: женщина, сейчас называющая себя твоей госпожой, причинила тебе зло и несправедливость. Больше я ничего не могу сказать тебе — до поры до времени, — поскольку не хочу рисковать без необходимости, покуда ты не завоевала полнейшего доверия миледи.

Знай лишь одно. Нынешнее благополучие леди Т. — высокое материальное и общественное положение, коим она давно обладает, — зиждется на обмане, предательстве и даже хуже. В настоящее время у нас нет веских и неопровержимых доказательств ее преступлений, но мы надеемся, что в конце концов ты поможешь нам раздобыть оные. Ты и близко не представляешь, какой выгодой это для тебя обернется.

А теперь перейду к более злободневному вопросу: мистеру Армитиджу Вайсу.

Твое сообщение о приезде названного господина премного нас заинтересовало. Как ты и предположила, именно он являлся автором исключительно пристрастной статьи памяти мистера Феба Даунта, присланной тебе. Мистеру Торнхау, наведшему о нем справки, удалось установить, что он служил адвокатом в Линкольнз-Инн, Олд-сквер, но несколько лет назад оставил практику и в настоящее время живет на доход с независимого состояния.

Нам известно также, что в свое время мистер Вайс познакомился через общего приятеля с мистером Фебом Даунтом, а через последнего свел знакомство с твоей госпожой (тогда она звалась мисс Картерет). После смерти своего друга Даунта он стал регулярно посещать Эвенвуд и участил свои визиты после кончины полковника Залуски. Еще мы знаем, что в последние месяцы леди Т. несколько раз наведывалась к нему на Олд-сквер. Вряд ли их связывают юридические дела: в настоящее время леди Т. пользуется услугами фирмы «Орр и сыновья», Грейз-Инн, глава которой, мистер Дональд Орр, раньше был компаньоном фирмы «Тредголд, Тредголд и Орр», прежних юридических консультантов семейства. Казалось бы, после получения баронского титула леди Т. следовало продолжить давние отношения семейства с Тредголдами, но она стала клиенткой новой фирмы — «Орр и сыновья», учрежденной после какой-то размолвки, вышедшей между мистером Дональдом Орром и мистером Кристофером Тредголдом.

Напрашивается вопрос, какие дела леди Т. сейчас ведет мистер Армитидж Вайс, если ее юридическими консультантами являются Орр и сыновья? Мистер Торнхау полагает нужным навести справки на сей счет через лондонских друзей и знакомых. Что же касается до тебя, ты должна немедленно сообщать мне любые новые сведения об отношениях мистера В. с твоей госпожой и, разумеется, записывать все в Дневник. На сем заканчиваю. Напиши поскорее, дорогая моя, ибо нам не терпится узнать твои новости и убедиться, что решимость не покинула тебя. Ни на миг не теряй бдительности и помни, что я навеки остаюсь твоя нежно любящая

М.

10

ДАРК-ХАУС-ЛЕЙН

I

Медальон

Каминные часы в моей комнате показывали половину шестого: пора спускаться к завтраку, после которого надо одеть и собрать госпожу для нашей поездки в Лондон.

Из головы у меня все не выходило второе письмо мадам — оно раздосадовало меня не меньше первого, поскольку, вопреки моим ожиданиям, не содержало ясных и точных указаний, как мне действовать в ходе нашего Великого Предприятия.

Меня просят помочь разоблачить миледи, чтобы все увидели, кто она на самом деле. Но кто она на самом деле? По словам мадам — мошенница, лгунья, предательница, вероломная захватчица и даже хуже. Однако я не представляю, как раздобыть доказательства, подтверждающие такие обвинения, и совершенно не понимаю, почему в моих интересах погубить репутацию и доброе имя миледи.

И опять у меня не оставалось иного выбора, как принять слова мадам на веру, противопоставив сомнению и недоумению беспрекословное повиновение и слепое доверие. Два Разъяснительных Письма я уже получила, скоро придет третье. Если оно не внесет полной и окончательной ясности в дело, я откажусь от всей этой затеи и вернусь на авеню д’Уриш, невзирая на последствия. Ну а пока, раз я уже зашла так далеко и, признаюсь не без стыда, испытывала радостное возбуждение при мысли о предстоящих приключениях, тайнах и интригах (в чем я всецело виню мистера Уилки Коллинза), я решила приложить все усилия к тому, чтобы выполнить единственное четкое указание, содержавшееся в письме мадам: разыскать какие-нибудь документы (коли они существуют), которые помогут мне проникнуть в секреты миледи.

Первой, кого я увидела, войдя в столовую для слуг, была Сьюки, сидевшая в одиночестве за кружкой чая. Еще две служанки — ни одну, ни другую я не знала по имени — болтали в дальнем углу, но не обратили на меня внимания. В комнате старшего дворецкого, где я ожидала застать мистера Покока или мистера Эпплгейта, никого не было.

Прошла уже неделя со дня, когда я сказала Чарли Скиннеру, что хочу поговорить с его кузиной, но за все это время я ничего не слышала о Сьюки и ни разу с ней не встретилась. При моем появлении она подняла глаза и воскликнула:

— О, мисс Алиса! Как же я рада видеть вас! — После чего разразилась слезами.

— Сьюки, голубушка, что стряслось?

Я бросилась к ней, села рядом и обняла за плечи.

— Матушке сильно нездоровилось, — проговорила она, давясь рыданиями, — но вчера утром стало совсем худо. Доктор Пордейдж-то приходил тогда, но сказал, что она не протянет и недели. Я так убивалась, мисс Алиса, просто слов нет. А потом Чарли сказал, что вы хотели поговорить со мной, но миссис Баттерсби отправила меня помогать Кейт Уорбойз разбираться на чердаке в восточном крыле, и мы всю неделю работали там, да еще по дому успевали, но до сих пор еще не управились, а потом…

— Не надо оправдываться, милая, — ласково сказала я, заправляя одну из ее непокорных кудряшек под чепец и доставая из кармана носовой платок, чтобы вытереть ей слезы. — Я вполне могу подождать со своими вопросами, никакой срочности нет.

Наконец Сьюки немного успокоилась, и к ней вернулась доля обычной веселости. Потом, когда часы над камином пробили без четверти семь, она поспешно вскочила с места и сказала, что должна приступить к работе, покуда миссис Баттерсби не начала утренний обход с проверкой и распоряжениями, что она делает в семь ровно.

— Сегодня мы уезжаем в Лондон, Сьюки, как тебе наверняка известно, — сказала я. — Но по возвращении я разыщу тебя. И я от всей души надеюсь, что доктор Пордейдж ошибается и твоя матушка вскоре выздоровеет.

После ухода Сьюки я едва успела намазать маслом кусочек хлеба и налить себе полчашки крепкого чая, заваренного Сьюки в котелке, а мне уже нужно было сломя голову бежать наверх, чтобы постучаться к миледи ровно в семь.

Когда я закончила одевать госпожу и выполнила все прочие утренние обязанности, она попросила меня принести с туалетного столика шкатулку с каплевидным медальоном.

— Я обещала удовлетворить ваше любопытство относительно медальона, Алиса, — сказала она, — и намерена выполнить свое обещание.

— Да, миледи. Как вам угодно.

Госпожа села, поставила шкатулку на колени и извлекла оттуда медальон на черной бархотке. Когда она нажала на крохотную защелку, серебряная крышечка откинулась, являя взору туго свернутую кольцами прядь густых черных волос.

— Этот локон, — с торжественным благоговением произнесла она, — был срезан с головы мертвого Феба Даунта. Вас это шокирует?

— Почему это должно шокировать меня, миледи? — ответила я. — Ведь вы были помолвлены с упомянутым джентльменом. Мне кажется вполне естественным и похвальным, что вы храните подобное напоминание о нем.

— Я рада, что вы так считаете, — сказала госпожа, закрывая медальон, — но вы не вполне меня поняли, Алиса. Я самолично срезала прядь у него с головы, когда он еще лежал на окровавленном снегу. Я своими глазами видела, что убийца сотворил с ним, и зрелище это по сей день неотступно преследует меня, лишая сна и покоя. Тем не менее вот уже много лет я каждое утро надеваю медальон в память о той трагедии — и надевала даже в пору своего супружества с покойным полковником Залуски. Вы не находите это странным, Алиса? Что при всем своем страстном желании избавиться от воспоминаний о том вечере я не расстаюсь с предметом, постоянно напоминающим мне о нем? — Несколько мгновений она молчала, глядя на медальон, зажатый в дрожащих пальцах. — Я продолжаю носить его, и у меня строгое правило: никто, помимо меня, — никто! — не вправе к нему прикасаться. Я знаю, вы никогда не нарушите этого правила, Алиса.

— Разумеется, миледи. А выполнен он превосходно и очень идет вам.

С удовлетворенной улыбкой она сказала, что медальон заказал нарочно для нее покойный лорд Тансор.

— После трагедии его светлость стал мне почти как отец. До гроба не забуду, каким вниманием и заботой он окружил меня, — посему я ношу медальон в память и о нем, которому столь многим обязана. Ну а теперь, Алиса, нам пора двигаться. Экипаж скоро подадут.

В неожиданном приливе энергии баронесса стремительно встала с кресла и подошла к зеркалу. Надев медальон, она повернулась ко мне и с улыбкой промолвила:

— Ну вот. Я выполнила свою ежедневную обязанность и готова выйти в широкий мир.

II

На Гросвенор-сквер

Признание леди Тансор по поводу медальона премного воодушевило меня: оно свидетельствовало, что госпожа, невзирая на все свои капризы и резкие перемены настроения, начинает проникаться доверием ко мне.

Экипаж, чтобы отвезти нас на железнодорожную станцию в Питерборо, подали к парадной двери в восемь часов. Когда мы с миледи вышли из дома, мистер Персей Дюпор, с хронометром в руке, уже расхаживал взад-вперед по двору, обнаруживая все признаки нетерпения.

— А, ну вот и вы наконец, матушка! — воскликнул он, широким шагом направляясь к карете. — Давайте же, поехали.

Рассевшись по местам, мы тронулись в путь и вскоре оставили позади парк, все еще погруженный в море тумана.

Всю дорогу от Питерборо мистер Персей сосредоточенно читал и правил рукопись поэмы, которую достал из саквояжа, едва мы сели в поезд. Миледи же, наоборот, была очень не прочь поговорить, даром что прихватила с собой книгу, и в скором времени она опять принялась расспрашивать меня про мое житье-бытье в Париже, где и сама в юности прожила несколько лет.

Предвидя подобные расспросы, мадам тщательнейше подготовила меня к ним, и миледи внимательно слушала мою выученную наизусть легенду про «мадам Берто», вдову торговца шелком из Лиона, англичанку по происхождению, которая, согласно вымыслу мадам, была подругой детства моей покойной матери.

— И что же, вы совсем не помните ваших родителей? — спросила миледи.

— Совсем, миледи. Они приехали в Париж незадолго до моего рождения, хотя никого не знали там, кроме мадам Берто. Моя мать умерла, когда я была еще слишком мала, чтобы ее запомнить, а вскоре скончался и мой отец — мне так и не сказали, отчего и где. Я знаю лишь, что он умер в шестьдесят втором году и похоронен рядом с моей матерью на кладбище Сен-Винсен.

По совету мистера Торнхау мы сдобрили наш вымысел крупицей правды на случай, если леди Тансор пожелает проверить мои показания через доверенное лицо. Тогда могилы моих родителей будут найдены именно там, где я сказала.

— Ваш отец занимался какой-нибудь профессией?

К такому вопросу я тоже была готова.

— Он имел независимое состояние. Больше я ничего о нем не знаю.

— А ваша мать? Вы говорите, она и ваша опекунша дружили с детства.

— Да, миледи. Они росли вместе. Кажется, мадам Берто и познакомила моих родителей.

Вопросы следовали один за другим, и на каждый я давала уверенный и правдоподобный ответ. Наконец, вполне удовлетворившись полученными от меня сведениями, миледи взяла книгу и начала читать, однако уже через несколько минут она опять подняла на меня глаза и спросила, по-прежнему ли мистер Торнхау живет в доме моей опекунши.

— Да, миледи. Мадам Берто настояла, чтобы он остался жить у нее, продолжая спокойно заниматься своими научными исследованиями.

— Но надо полагать, в последние годы он уже не обучал вас?

Я ответила, что он стал для меня скорее старшим другом, с кем можно поговорить на любые интересующие меня темы и на чьи знания и советы я всегда могу положиться.

— Как по-вашему, он приедет в Эвенвуд проведать вас? Мне бы очень хотелось с ним познакомиться.

Я сказала, что подобная перспектива представляется мне маловероятной, поскольку мистер Торнхау отшельник по натуре.

— А нельзя ли чем-нибудь выманить его из отшельнической кельи, хоть ненадолго? Скажем, библиотека Дюпоров — она представляет огромный интерес для ученого, правда ведь? Ах, но как же я не подумала! Верно, мистер Торнхау человек старый?

— Нет, не старый, миледи.

— Сколько же ему лет?

— Точно не знаю, миледи. Пятьдесят пять, возможно.

— И вправду не старый. Примерно моего возраста. Давайте проверим, можно ли вытащить очаровательного мистера Торнхау из его логова, предложив исследовать нашу знаменитую библиотеку в любое удобное для него время. Вы напишете ему от моего имени? Я буду очень рада, если и ваша опекунша присоединится к нему.

Я бесстыдно поблагодарила госпожу за любезное приглашение и пообещала передать его «мадам Берто» и мистеру Торнхау. Разумеется, я не собиралась этого делать и не понимала, почему миледи так хочется познакомиться с моим учителем и моей вымышленной опекуншей.

Все время нашего разговора мистер Персей в сосредоточенном молчании читал свою рукопись — правда, я чувствовала, что изредка он украдкой поглядывает на меня, но не подавала виду. Только когда мы достигли предместий столицы, он наконец убрал свои бумаги в саквояж и промолвил, обращаясь к миледи:

— Ну что ж, думаю, получилось вполне сносно.

— Сносно! — воскликнула она со всем негодованием обожающей матери. — Не сносно, а превосходно. Ты слишком скромен, Персей. Твоя поэма — произведение великих достоинств. Мистер Фрит поймет это с первых строк. — Затем она повернулась ко мне и пояснила: — Мистер Фрит — глава нового издательского дома «Фрит и Хоар», полный самых честолюбивых замыслов. Его отрекомендовали нам как человека с тончайшим чутьем и вкусом, желающего издавать лучших из современных молодых поэтов. Персей, мы уверены, станет первым талантливым поэтом, опубликовавшим у него свое сочинение.

У Лондонского вокзала нас уже ждал экипаж, который и доставил нас на Гросвенор-сквер. Распаковав и развесив по шкафам платья миледи, я получила дозволение осмотреть отведенную мне комнату на четвертом этаже — маленькую, но просторную, с окнами на юг. Там я с веселым сердцем распаковала свой маленький саквояж, радуясь возможности снова оказаться в центре огромного города, пусть и не родного любимого Парижа.

Примерно через час меня вызвали к миледи.

— Мы с сыном скоро уедем, Алиса, чтобы встретиться с мистером Фритом у него дома на Леденхолл-стрит. Потом я отправлюсь по своим собственным делам. Вы мне не понадобитесь, а потому, коли желаете, можете пойти погулять — но возвращайтесь к пяти. И смотрите, Алиса, не опоздайте опять. Мы ужинаем в семь.

Свобода! Сердце так и запрыгало в груди от радостного предвкушения. Я успела немного познакомиться с Лондоном, пока жила у мисс Ридпат, но перспектива самостоятельно исследовать самый большой город на земле привела меня в совершенный восторг.

Куда бы направиться? Какие достопримечательности обозреть в первую очередь? Торговые лавки на Риджент-стрит? Собор Святого Павла или Уайтхолл, где был казнен бедный король Карл? Или лучше посмотреть картины в Национальной галерее? Нет, пожалуй, я пойду в Британский музей, где смогу записать в блокнот уйму занимательных фактов!

Однако, пока я обдумывала многочисленные соблазнительные возможности, суровый голос долга начал нашептывать мне на ухо, призывая использовать время с пользой, а не тратить на пустые развлечения.

Посему я решила не принимать в расчет свои желания. Никаких торговых лавок, никаких достопримечательностей. Вместо этого я, положившись на удачу, наведаюсь в Линкольнз-Инн, что на Олд-сквер.

III

Мистер Вайс отправляется на восток

После обеда, вооружившись мюрреевским «Путеводителем по Лондону» и карманной картой столицы, позаимствованными у мистера Покока, я вышла из дома и зашагала на восток, сначала по Брук-стрит, потом по Риджент-стрит. Оттуда я дошла до Пикадилли, затем до Трафальгарской площади и наконец до Стрэнда. Здесь я завернула в гостиницу Морли, чтобы перекусить и справиться с карманной картой, прежде чем продолжить путешествие.

Вскоре я добралась до Ченсери-лейн и наконец оказалась перед привратницкой Линкольнз-Инн — кирпичным сооружением благородных пропорций, с датой «1518» на фасаде (которую я надлежащим образом записала в блокнот).

Миновав ворота, я вошла в очаровательный трехсторонний двор. Здесь я остановилась и огляделась вокруг в легкой растерянности.

Не увидев во дворе ни души, я решила пройти дальше. Неподалеку от часовни из одной двери навстречу мне вышел тучный господин с торбой за спиной и толстенной кипой бумаг под мышкой. У него было доброе лицо, и когда он поравнялся со мной, я обратилась к нему с вопросом, не подскажет ли он, где находится контора мистера Армитиджа Вайса.

— Мистера Вайса, говорите? — Он на мгновение задумался. — Хмм… Погодите минуточку… ну да, Вайс. Олд-Корт, двадцать четыре. Вы уже прошли мимо, если входили через привратницкую. Номер двадцать четыре. Точно. Бывшая контора Терлоу. Всего вам доброго, мисс… Двадцать четыре! — крикнул он мне вслед. — В углу двора.

Немного вернувшись назад, я сразу увидела наискось через двор дверь с вырезанным в камне номером двадцать четыре над ней. Пока я стояла, гадая, на каком же из четырех этажей обитает мистер Вайс, через арку привратницкой во двор вошла дама с опущенной головой, целеустремленно прошагала к двери под номером двадцать четыре и стала подниматься по лестнице.

Пускай лицо свое дама скрывала под вуалью, но платье-то, которое горничная надевала на нее сегодня утром, всяко оставалось на виду. «Так-так, миледи, — тихо прошептала я. — Что же привело вас сюда?»

Теперь мне оставалось только ждать, размышляя о странном и неожиданном повороте событий.

«Отправлюсь по своим собственным делам», — сказала миледи. Как теперь выяснилось, дела у нее были с мистером Армитиджем Вайсом. Конечно, они могли быть совершенно невинными — но черная вуаль заставляла предположить обратное.

Я немного отступила назад и села на деревянную скамью, не спуская глаз с двери под номером двадцать четыре.

Прошло пятнадцать минут, и с каждой минутой небо темнело, предвещая дождь. Когда на землю упали первые тяжелые капли, миледи наконец вышла из двери, одна, и торопливо покинула двор через арку привратницкой. Немного погодя по деревянной лестнице загрохотали шаги, и из дома вышел сам мистер Армитидж Вайс, с парусиновой сумкой.

К легкому моему испугу, он направился прямиком к скамье, где я сидела. Низко опустив голову, я встала с места и со всей возможной поспешностью зашагала к часовне, где и укрылась в портике. Слава богу, он меня не заметил.

Несколько секунд я смотрела, как мистер Вайс, в своем длинном сюртуке с разлетающимися полами, удаляется размашистой поступью, постукивая тростью по мокрой брусчатке. Потом, поддавшись внезапному порыву, я решила последовать за ним.

Дождь постепенно усиливался, но я не собиралась отступать от принятого намерения.

Намеченный объект слежки уже свернул на Нью-сквер. Едва он скрылся из виду, я выскользнула из своего укрытия и двинулась за ним.

Достигнув Флит-стрит, я в первый момент подумала, что потеряю мистера Вайса в толчее, однако я без труда отыскала взглядом в толпе необычайно высокую фигуру в длинном сюртуке и цилиндре, и вскоре мне удалось нагнать его.

Немного пройдя по Флит-стрит, мистер Вайс остановился на стоянке кебов и коротко перемолвился с возницей первого экипажа. Кеб тронулся с места, едва он в него забрался.

Я еще ни разу в жизни не брала наемный экипаж, и я находилась одна в практически незнакомом городе. Самая мысль о дальнейшем преследовании мистера Вайса, неизвестно куда держащего путь, начала казаться чистой воды безумием, но все же природная импульсивность заставила меня отринуть все опасения. Я мечтала о маленьком приключении — и вот оно, пожалуйста. Сказав себе, что мадам наверняка захотела бы, чтобы я воспользовалась столь неожиданно подвернувшейся возможностью, и что помимо всего прочего я просто-напросто промокну до костей под проливным дождем, коли сейчас же не укроюсь где-нибудь, я глубоко вздохнула, подобрала юбки и бегом бросилась к стоянке кебов.

Отдав указания следующему свободному вознице, я уже через считаные минуты катила за кебом мистера Вайса на восток по Лудгейт-Хилл, сверяясь с разложенной на коленях картой. Время от времени я высовывалась наружу, высматривая впереди объект преследования, но за пеленой дождя, в плотном потоке повозок — рессорных колясок, кебов, карет, угольных фургонов, тряских подвод, переполненных омнибусов — разглядеть экипаж мистера Вайса не представлялось возможным. На Полтри я крикнула вознице:

— Вы еще видите его?

— Да, мэм, — проорал он. — Едет чуток впереди. Не волнуйтесь. Мы его не потеряем.

Миновав Мэншн-Хаус, мы свернули на Кинг-Уильям-стрит и покатили в сторону Лондонского моста. При мысли, что мы пересечем реку, я не на шутку встревожилась: дальше начинались совсем уже злачные кварталы. На Лоуэр-Темз-стрит я уже хотела сказать вознице, чтобы он прекратил преследование и отвез меня обратно на Гросвенор-сквер, но тут кеб замедлил ход и остановился.

Экипаж мистера Вайса тоже остановился, немного впереди нас, на углу с узкой улицей, похоже ведущей к реке. В воздухе висел тяжелый рыбный запах. Я обернулась к вознице — круглолицему верзиле с огромным носом картошкой, испещренным фиолетовыми прожилками, — и спросила, где мы находимся. Увидев написанное на моем лице отвращение, он хохотнул и сказал:

— Биллингсгейт, мэм. — Потом указал кнутом вперед, где остановился кеб мистера Вайса. — Дарк-Хаус-лейн.

IV

«Антигалликан»

Дарк-Хаус-лейн в полной мере оправдывала свое название: темная, грязная, с мокрыми скользкими тротуарами и слякотной мостовой, сплошь усыпанная блестящей рыбьей чешуей и всякой требухой. Здесь повсюду толклись уличные торговцы в диковинных кожаных или войлочных шапочках, многие из них держали на голове подносы с грудами рыбы, угрей, моллюсков, а изредка — апельсинов.

Господи, какой кошмар! Оглушительное столпотворение телег и лошадей, крики, вопли, взрывы хохота и всепроникающий смрадный запах рыбы! Мне еще ни разу в жизни не доводилось видеть столь шумных и грязных улиц. В легкой тревоге я стояла на углу, соображая, как бы мне пробраться через эти толпы, если я собираюсь продолжить слежку за мистером Вайсом. Эвенвуд и Гросвенор-сквер остались где-то далеко позади, словно в другом мире, а прежняя жизнь с мадам на авеню д’Уриш сейчас вообще казалась сном.

Пока я раздумывала, идти мне дальше или нет, позади меня послышались шаги.

— Коли вы намерены пойти туда одна, мисси, вам лучше закутаться вот в это.

Кебмен, привезший меня с Флит-стрит, протянул мне драную клетчатую шаль, всю в пятнах, и посоветовал накинуть на голову и плечи, чтобы поменьше привлекать к себе внимание. Сочтя совет весьма разумным, я поблагодарила заботливого малого и взяла шаль.

— Все в порядке, мисси, — сказал он. — Вы мне шибко напоминаете мою милую дочурку, а мне бы не хотелось, чтобы она разгуливала по Дарк-Хаус-лейн и на нее глазели все встречные-поперечные и не знаю кто еще. Провалиться мне на месте, если я представляю, что вам здесь понадобилось. Ладно еще ваш муж…

— Прошу прощения, — перебила я. — Я не состою ни в каких отношениях с тем господином.

— Да неужели? — удивился возница. — Впрочем, это не моего ума дело. Но если вы послушаете моего совета, то просто посидите в кебе, покуда джентльмен не воротится к своему экипажу.

— Нет, — сказала я, набрасывая шаль на голову и слегка передергиваясь от застарелого запаха пива и табака. — Но благодарю вас за доброту. Если вы не против подождать меня здесь, я постараюсь вернуться поскорее.

— Тогда если вы не против, мисси, — последовал ответ, — я пойду за вами, в паре шагов позади. Господин, которого вы преследовали, только что зашел в пивной кабак «Антигалликан», а молодой даме без сопровождения туда лучше не соваться. Итак, мистер Эс Пилгрим к вашим услугам — инициал «Эс» обозначает мудрое имя Соломон. — Он слегка поклонился, завершая церемонию представления.

— В этом нет необходимости, мистер Пилгрим, — твердо сказала я, но он вскинул ручищу в перчатке, останавливая меня.

— Нет-нет, мисси. Будь на вашем месте моя Бетси, я бы очень хотел, чтобы кто-нибудь сделал для нее то, что я настоятельно прошу позволить мне сделать для вас. Хотя она не здесь, конечно, — добавил он с печальными нотками в голосе, — и никогда уже к нам не вернется, ибо теперь она на небесах с ангелами.

— Так ваша дочь умерла, мистер Пилгрим? — спросила я.

— Вот уже полгода как, — ответил он, медленно качая головой с таким горестным видом, что сердце разрывалось.

— Малолетняя девочка?

— Нет, мисси. Примерно вашего возраста. Тиф.

Я выразила соболезнование, но решительно заявила, что намерена пойти одна.

— В таком случае, мисси, — произнес он, поняв, что меня не переубедить, — я поступлю иначе, но тоже дельно. Я набью трубку и подожду здесь на углу, откуда видна вся улица. Если вы не выйдете оттуда через четверть часа, я отправлюсь за вами.

Тронутая заботой мистера Пилгрима, я согласилась на такие условия. Закутавшись в шаль и прикрыв нос платочком, я двинулась по Дарк-Хаус-лейн к кабаку «Антигалликан».

Я осторожно пробираюсь по улице, между рыбными прилавками и громадными, пышущими жаром и паром котлами с кипящей водой, куда безжалостно бросают живых омаров и крабов. Я испытываю почти облегчение, когда наконец подхожу к приземистому убогому домишке неподалеку от реки, куда недавно зашел мистер Вайс, — там размещается пивной кабак под названием «Антигалликан».

Я открываю дверь и несколько секунд стою на пороге, озираясь по сторонам.

Сквозь плотную пелену табачного дыма я наконец различаю фигуру мистера Вайса, сидящего в одиночестве за столом в дальнем углу зала. Он сменил цилиндр на старую фуражку и сейчас одет в засаленную, латаную-перелатаную куртку, а лицо прикрывает черным шерстяным шарфом — все эти вещи, надо полагать, он принес с собой в парусиновой сумке.

В зале с усыпанным опилками полом — битком набитом все теми же уличными разносчиками да лоточниками, а вдобавок еще и рыбаками — стоит страшная духота, потому что здесь низкий потолок и нет окон. Освещается помещение лишь несколькими сальными свечами на стойке да тремя тусклыми фонарями, свисающими на ржавых цепях с потолочных балок. При моем появлении несколько мужчин поворачиваются и подозрительно смотрят на меня, и я начинаю жалеть, что безрассудно отказалась от услуг мистера Пилгрима.

Когда я робко вступаю в задымленную залу, не зная толком, что делать дальше, ко мне пошатываясь подходит неопрятная краснолицая женщина, грубо отдергивает платок от моего лица и кричит всему сборищу: «Эй, гляньте, какая красотка!» Под хриплые вопли, свист и улюлюканье, раздавшиеся в ответ, она исполняет короткий танец собственного пьяного изобретения, а потом, воспользовавшись по назначению ближайшей плевательницей, нетвердой поступью направляется обратно к стойке, гнусно хихикая себе под нос.

Мистер Вайс по-прежнему сидит один в темному углу, не обращая внимания на происходящее вокруг. От духоты у меня кружится голова, но я заставляю себя наблюдать за ним, поскольку он явно пришел сюда с определенной целью, и я намерена выяснить, с какой именно. Текут минуты, и он все сидит там со сгорбленной спиной, нетерпеливо барабаня пальцами по столу.

Дверь позади меня со скрипом отворяется. Я поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с мертвенно-бледным молодым человеком в кожаной фуражке, из-под которой торчат несколько длинных прядей сальных черных волос, похожих на крысиные хвосты.

Пару-другую секунд мы стоим лицом к лицу, глаза в глаза; потом молодой человек с самым злобным видом проходит мимо, задевая меня плечом, и направляется к столу, где сидит мистер Вайс.

Я трясусь от страха, ибо понимаю: только сейчас я смотрела в глаза жестокого убийцы, не ведающего ни стыда, ни совести. Не спрашивайте меня, каким образом я тогда интуитивно угадала то, что впоследствии подтвердили мне другие. Могу лишь поклясться: я сразу все поняла про него. То, что увидела в черных прорезях глаз, исполнило меня цепенящего ужаса.

Вновь прибывший усаживается напротив мистера Вайса. Подавшись друг к другу, они начинают разговаривать.

Поскольку расслышать, о чем ведется речь там, в темном задымленном углу, не представляется возможным и поскольку мне боязно, как бы мистер Вайс не заметил и не узнал меня, я уже собираюсь удалиться прочь, но тут вижу, что адвокат запускает руку в карман и передает своему собеседнику несколько монет. В следующий миг молодой человек смотрит в мою сторону, наши взгляды снова встречаются, и кровь стынет у меня в жилах.

Не произнося ни слова, по-прежнему не сводя с меня глаз, он начинает подниматься на ноги. Вот теперь мне грозит настоящая опасность! Пока мистер Вайс не обернулся посмотреть, куда направляется молодой человек, я бросаюсь к двери, выбегаю на шумную Дарк-Хаус-лейн и попадаю прямо в объятья мистера Соломона Пилгрима.

— Тпру, мисси! — восклицает он, отпуская меня. — Что стряслось?

Прежде чем я успеваю ответить, знакомый мистера Вайса выходит наружу и уставляется на нас с видом, не сулящим ничего хорошего. Мистер Пилгрим тотчас хватает меня за руку и торопливо тащит по улице, обратно к своему кебу.

— Билли Япп, — встревоженно кричит он мне, проталкиваясь сквозь оглушительно гомонящую толпу. — Известный в округе под прозвищем Суини.

— Суини? — кричу я.

— Брадобрейного дела мастер.

Он выразительно чиркает пальцем по горлу, и тогда я улавливаю отсылку к легенде о печально известном брадобрее с Флит-стрит по имени Суини Тодд, которую в детстве мне рассказывал мистер Торнхау.

— Молодой Билли родную бабушку нашинкует на мелкие кусочки да скормит рыбам, не моргнув глазом, — поясняет мистер Пилгрим. — Насквозь гнилой тип. Интересно знать, какие могут быть дела у вашего лощеного джентльмена с отпетым мерзавцем навроде Билли Яппа.

Вскинув кустистые брови, он вопросительно смотрит на меня, явно призывая довериться и рассказать, кто такой мистер Вайс и почему я слежу за ним, но я притворяюсь, что не понимаю намека. Впрочем, я тоже ума не приложу, какие причины могут заставить состоятельного респектабельного джентльмена вроде мистера Армитиджа Вайса явиться переодетым в столь опасное злачное место для встречи с таким человеком, как Билли Япп, — причем сделать это сразу же после визита миледи к нему на квартиру в Линкольнз-Инн. Задаваясь вопросом, знала ли моя госпожа, где и с кем собирался встретиться мистер Вайс, я невольно испытываю легкое удовлетворение: вот наконец что-то, что она определенно хочет скрыть, — секрет, который нужно раскрыть и разоблачить.

Ближе к концу улицы я оборачиваюсь, но Яппа нигде не видно. Минуту спустя мы достигаем Лоуэр-Темз-стрит, где я возвращаю мистеру Пилгриму шаль и забираюсь в кеб, все еще дрожа всем телом. Резкий щелчок кнута — и мы трогаемся с места, оставляя Дарк-Хаус-лейн и «Антигалликан» позади, и катим обратно на запад.

Когда мы проезжаем мимо церкви Сент-Брайд, куранты бьют пять раз, и сердце у меня заходится от новой тревоги.

Я опоздала к назначенному часу и теперь не успею одеть миледи к ужину.

11

ОБЪЯВЛЕНИЯ В «ТАЙМС»

I

Отвергнутое приглашение

Я высадилась на Брук-стрит, чтобы никто не увидел, что я вернулась в кебе, и кратчайшим путем побежала на Гросвенор-сквер.

— Здесь вам уже ничего не грозит, мисси, — сказал мой новый друг, когда я сошла на тротуар.

— Я тоже так полагаю, — ответила я.

— Ну, тогда ступайте с богом, — промолвил он, пытаясь (совершенно, впрочем, безуспешно) принять по-отечески строгий вид. — Мне нужно зарабатывать на хлеб. Но ежели впредь вам опять вздумается поразгуливать там, куда вам соваться не след, мисси, я надеюсь, вы воспользуетесь перевозочными услугами Эс Пилгрима, которого, когда он не обслуживает платных клиентов, всегда можно найти на стоянке на Флит-стрит, где вам повезло встретиться с ним сегодня. А проживает он, на случай срочной надобности, неподалеку оттуда: Шу-лейн, четыре. Постучать и спросить Сола.

Засим он взмахнул кнутом и укатил прочь.

Добравшись до дома, я сбежала по подвальной лестнице в кухню, где застала мистера Покока и Баррингтона за разговором.

— Добрый вечер, мисс Горст, — сказал дворецкий. — Мы уже забеспокоились, куда вы подевались. Ее светлость справлялась о вас.

Он предостерегающе подмигнул мне, давая понять, что миледи недовольна мной, опять опоздавшей к назначенному часу. Я торопливо поблагодарила мистера Покока за путеводитель и карту, после чего поспешила наверх в свою комнату, провожаемая бесстрастным взглядом Баррингтона.

Поскольку мое платье намокло под дождем и пропиталось запахом табака в пивной, я быстро переоделась в единственное сменное, а затем сбежала на третий этаж к покоям миледи.

Ответа на мой стук не последовало, поэтому я постучала еще раз и тихонько вошла.

В первой комнате госпожи не оказалось, но дверь в смежную спальню была чуть приотворена. Я подошла к ней и снова постучала.

— Кто там?

Голос звучал взволнованно, и я услышала шелест бумаги.

— Алиса, миледи.

— Подождите. Я скоро выйду.

Я отступила прочь, улыбнувшись при виде черной вуали, брошенной на подлокотник дивана.

Когда миледи вышла из спальни, я обратила внимание, что обычно бледные щеки у нее слегка раскраснелись и что она в очках, как если бы сейчас читала.

— Где вы были? — осведомилась она, садясь спиной к окну на улицу.

— Прошу прощения, миледи. Мне пришлось на время укрыться от дождя. А потом…

— Довольно! — сердито вскричала она, прерывая меня. — Так дело не пойдет, Алиса. Сейчас половина шестого, а вам было велено вернуться к пяти. Вы же знаете, я не выношу непунктуальности, но вы уже в третий раз разочаровываете меня. В прошлый раз я проявила к вам снисходительность, но заработной платы за сегодняшний день вы не получите. А теперь извольте ответить, где вы были.

Я ожидала подобного допроса, а потому, пока ехала назад в кебе мистера Пилгрима, основательно подготовилась к нему, прочитав в путеводителе мистера Покока несколько статей о самых знаменитых достопримечательностях столицы.

— В соборе Святого Павла, миледи.

— Неужели? Но до него путь неблизкий. Вы ходили пешком?

— Да, миледи.

— Это стоило затраченных усилий?

— О да, миледи. Очень даже стоило.

— В последний раз я была там много лет назад, — с задумчивым вздохом проговорила она, медленно снимая очки. — Вы поднимались в Галерею Шепотов?

— Да, миледи.

— А дальше?

— Нет, миледи.

— Там можно подняться и выше, знаете ли. Гораздо выше. До самых облаков — по крайней мере, такое ощущение.

Она уставилась на огонь в камине и несколько секунд сидела молча, небрежно держа очки за дужку.

— Сегодня у нас ужинают мисс Лукаста Блай и ее сестра, мисс Сирина Блай, мои пожилые родственницы с материнской стороны, — наконец промолвила она бесстрастным тоном, продолжая смотреть на языки пламени. — А также мистер Родерик Шиллито, школьный друг мистера Феба Даунта, — мы с ним уже несколько лет не виделись. Еще к нам присоединится мистер Вайс.

При упоминании о мистере Вайсе я на миг потеряла присутствие духа, и у меня запылали щеки.

— Что с вами, Алиса? — спросила леди Тансор. — Вы как будто покраснели.

— Со мной все в порядке, миледи. Это просто от бега.

От дальнейших конфузных вопросов меня избавил стук в дверь. В комнату вошел мистер Персей Дюпор с газетой в руке.

— Спасибо, милый, — сказала леди Тансор, беря у него газету.

Мистер Персей повернулся ко мне и после секундной паузы кашлянул.

— Хорошо ли вы провели день, мисс Горст?

Миледи, внезапно оживившись, ответила за меня:

— Алиса была в соборе Святого Павла и еще бог знает где — в такой ненастный день! Я забыла спросить вас, дорогая Алиса, что еще вы видели, гуляя под дождем?

Мне показалось, вопрос задан с подвохом, хотя сейчас она мило улыбалась. Я быстро вспомнила несколько достопримечательностей, описанных в мюрреевском «Путеводителе».

— Проходя через Трафальгарскую площадь по пути к собору Святого Павла, я видела колонну Нельсона и, конечно же, Национальную галерею — правда, я туда не заходила. А на обратном пути я прошла по Стрэнду к Темпл-Гарденс.

— О, я обожаю Темпл-Гарденс! — воскликнула леди Тансор. — Такое романтическое место! Вы знаете, что именно там началась Война Алой и Белой розы? Впрочем, по вашему лицу видно, что знаете. Я иногда забываю, насколько вы образованны.

— Темпл-Гарденс действительно романтичное место, миледи, — согласилась я. — Но думаю, старинные Судебные Инны — место не менее романтичное. Мне бы очень хотелось осмотреть Линкольнз-Инн — я читала, там очень красиво.

К великому моему удовольствию, госпожа залилась краской и, пытаясь скрыть замешательство, резко отвернулась прочь, якобы затем, чтобы положить газету на столик рядом. Однако она быстро совладала с собой, хлопнула в ладоши и попросила мистера Персея оставить нас, поскольку ей надо переодеться к ужину.

— Возможно, мисс Горст, — медленно проговорил молодой человек уже у двери, тщательно подбирая слова, — если матушка еще как-нибудь отпустит вас на несколько часов, пока мы в городе, вы позволите мне сопроводить вас в Национальную галерею, куда вы не заглянули сегодня? Вам непременно нужно посмотреть выставленные там полотна. Среди них есть поистине великолепные. Вы увлекаетесь живописью?

Мне безумно хотелось ответить согласием, но я понимала, что миледи не понравится, если ее горничная примет подобное приглашение от ее сына, а потому почтительно отказалась, объяснив, что служебные обязанности не позволят мне еще раз надолго отлучиться из дома.

— Алиса совершенно права, — заметила леди Тансор, пристально взглядывая на сына. — На самом деле я намерена вернуться в Эвенвуд при первой же возможности. Я постепенно начинаю ненавидеть Лондон. Ума не приложу, как здесь можно жить дольше трех-четырех дней. Мы приехали сюда всего несколько часов назад, а меня уже с души воротит от этого города. Завтрашний день мы, разумеется, проведем здесь, чтобы уладить все дела с мистером Фритом, но в четверг я возвращусь в поместье. Ты можешь остаться, коли хочешь, Персей. Пойдемте, Алиса.

Она знаком велела мне следовать за ней и удалилась в спальню, оставив мистера Персея стоящим у двери, с непроницаемым выражением лица.

Закончив туалет к полному своему удовлетворению, миледи отдала мне распоряжения на вечер.

— Позже вечером можете поужинать с Пококом и остальными, — сказала она. — А пока займитесь штопкой. Я заметила прореху на рукаве платья, в котором на прошлой неделе ездила с визитом к мисс Бристоу. Помните его? Однако я неприятно удивлена, что мне приходится обращать ваше внимание на такие вещи. Вы должны были сами заметить дырку, когда упаковывали платье. Впрочем, не будем об этом.

— Благодарю вас, миледи. — Я покаянно опустила голову, хотя выговор привел меня в страшное раздражение.

— Можете также наваксить башмачки, что я надевала сегодня, — продолжала она. — Они сильно испачкались в грязи под дождем.

— Это все, миледи?

— Да… нет, подождите. Я обратила внимание, что все мои гребни и щетки здесь находятся в ужасном состоянии — мне так и не удалось растолковать мисс Пламптр, насколько важно содержать в чистоте принадлежности для ухода за волосами. Будьте добры хорошенько все вымыть, Алиса.

Такого рода работы входят в обязанности любой горничной, но я ясно понимала: поручая мне столько дел сегодня вечером, леди Тансор хочет утвердить свою власть надо мной и указать мне на мое место. Несмотря на все предостережения и наставления опекунши, я постепенно проникалась к своей госпоже теплым чувством; но в подобных ситуациях, когда настроение миледи вдруг резко менялось с сердечного на презрительно-высокомерное, в душе моей начинала шевелиться неприязнь, какую мадам призывала меня испытывать к ней. Вот и сейчас, когда она в очередной раз проявила свой надменный нрав, я почувствовала укол раздражения, хотя и помнила, что мне надлежит играть роль безропотной горничной.

— И пожалуйста, разожгите камин в спальне, прежде чем пойдете ужинать, — говорила теперь миледи. — Мисс Лукаста и мисс Сирина не задержатся долго, а потому я лягу спать рано, оставив джентльменов наедине с сигарами и бренди. О, звонят в переднюю дверь. Кто-то прибыл.

II

Открытие

Наваксив обувь и вымыв гребни со щетками, я, усталая и голодная, сидела у камина в богато обставленном будуаре миледи и зашивала прореху на платье, размышляя о событиях минувшего дня.

Отложив в сторону иголку с ниткой, я откинулась на спинку кресла, сбросила туфли и положила ноги в чулках на каминную решетку, чтобы согреть замерзшие ступни.

На площади под окнами царило безмолвие. Тишину в комнате нарушали лишь тиканье напольных часов в углу да смех гостей, изредка доносившийся снизу. Наслаждаясь теплом и покоем, я обратилась мыслями ко второму письму мадам.

Пускай секреты миледи жаждут разглашения (как и любые секреты; во всяком случае, я где-то читала такое), но ведь и мне не следует сидеть сложа руки. Я должна стать настоящей шпионкой: лазить по комодам и шкафам, обшаривать карманы, исследовать содержимое сумок, шкатулок и портмоне. Так почему бы не начать прямо сейчас и здесь, в городском доме леди Тансор?

В течение получаса, краем глаза поглядывая на дверь и настороженно прислушиваясь на случай неожиданного возвращения госпожи, я ходила туда-сюда по комнате, поочередно обследуя все предметы мебели. Затем я проделала то же самое в спальне: открыла все шкапчики, выдвинула все ящички и обыскала оные с превеликим усердием. Но не нашла ничего интересного.

Еле живая от усталости и разочарования, я рухнула на господскую кровать. Ну как мадам могла рассчитывать, что я раздобуду доказательства преступлений миледи, если не сказала мне, в чем последние заключаются? Как я могу найти то, что требуется, если не знаю, что искать?

Несколько минут я оставалась в таком вот растерянном и беспомощном состоянии. Потом внимание мое привлек некий предмет, торчащий из-под подушки всего дюймах в шести от моей головы.

Это оказался сложенный вчетверо лист бумаги с несколькими написанными на нем строками.

Слава богу, что Вы скоро возвращаетесь в поместье. Лондон — опасное место. Кажется, я упоминал Вам сегодня, что только в прошлое воскресенье (нет чтобы в другой день) из Темзы выловили женский труп с тяжкими телесными повреждениями. Просто ужасно. Заметку об этом преступлении, коли Вы еще ее не видели, найдете во вчерашней «Таймс» на шестой странице. В каком мире мы живем!

Когда я перечитала записку, она показалась мне своего рода шифрованным посланием. В ней явно крылся еще какой-то смысл, недоступный моему пониманию. Засунув листок обратно под подушку, я вернулась в гостиную.

Газета, принесенная мистером Персеем, по-прежнему лежала на столике у окна. Натурально, это оказался вчерашний номер «Таймс», причем раскрытый на шестой странице. В самом низу страницы я тотчас увидела следующую заметку:

ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО

Как коротко сообщалось в предыдущем номере, в минувшее воскресенье, 17 сентября, в Темзе, близ Николсоновских причалов, было найдено тело женщины с перерезанным горлом. В убитой опознали миссис Барбарину Краус, шестидесяти четырех лет от роду, проживавшую на Чалмерс-стрит в Боро.

В прошлую пятницу миссис Краус видели выходящей из пивного кабака «Антигалликан» в квартале Биллингсгейт, куда она, согласно показаниям сына, отправилась утром для встречи с неким старым другом.

Ее сын, Конрад Краус, обеспокоился, когда она не вернулась домой вечером, и утром следующего дня попросил миссис Джесси Териппер — владелицу меблированных комнат, где они с матерью проживали, — обратиться в полицию.

Полицейским пока еще не удалось установить личность друга, с которым собиралась встретиться жертва; судя по всему, нападение на нее было совершено не с целью ограбления. Последние несколько лет миссис Краус с сыном жили в крайне стесненных обстоятельствах, и в роковой день денег при ней не имелось.

По мнению полицейского медика, обследовавшего тело, оно было брошено в воду не более чем за сутки до его обнаружения.

Следствие по делу продолжается, под руководством инспектора Альфреда Галли из сыскного бюро Скотленд-Ярда.

Две вещи в заметке тотчас привлекли мое внимание. Во-первых, упоминание о пивной «Антигалликан», где я недавно видела мистера Армитиджа Вайса за конфиденциальным разговором с Билли Яппом. Во-вторых, инициалы жертвы: «Б. К.».

В случайное совпадение мало верилось. У миссис Барбарины Краус, которую в последний раз видели живой, когда она выходила из кабака «Антигалликан», такие же инициалы, как у старухи, которую миледи отрекомендовала мне своей бывшей няней, Бертой Кеннеди. А если Барбарина Краус и Берта Кеннеди одна и та же особа — значит, моя госпожа и мистер Вайс замешаны в ее убийстве.

Я не успела толком обдумать это ужасное умозаключение, ибо в следующий миг заслышала шаги на лестничной площадке и бегом бросилась к каминному креслу. Схватив платье и иголку с ниткой, я едва успела принять позу невинного прилежания, когда в комнату вошел мистер Персей Дюпор.

III

Уязвленная гордость

Он бесшумно закрывает за собой дверь и несколько мгновений стоит на месте, глядя на меня с пугающе непроницаемым выражением лица — в точности как у своей матери.

— А, мисс Горст! Я зашел за номером «Таймс», что принес сюда перед ужином.

Потом, заметив в моей руке иголку с ниткой, он добавляет:

— Боюсь, моя матушка очень требовательная работодательница.

Как мило я, должно быть, выгляжу в своем строгом черном платье, с работой в руках, вся такая послушная и услужливая! Мистер Персей и близко не догадывается ни об истинном характере почтительной горничной мисс Горст, ни о подозрениях — самого ужасного свойства, — которые она теперь питает насчет его матери.

Наступает минутное молчание, и я в очередной раз сознаю, до чего же он хорош собой, ну необычайно хорош: высокий, стройный, с горделивой осанкой, похожий — благодаря длинным волосам и аккуратно подстриженной черной бородке — на ассирийского царя, чудом перенесшегося из древнего прошлого в наш суетный девятнадцатый век.

Да, он бесспорно красив. А если учесть, что в дополнение к красоте он обладает еще и литературным талантом, полагаю, мне следует поставить мистера Персея в один ряд со всеми героями легенд и романов, о которых я когда-либо читала или грезила. Возможно, в глубине души я и вправду вижу в нем такого героя, хотя стараюсь не показывать своих чувств и не намерена потерять от него голову, как сделали бы многие барышни моего возраста. Тем не менее он вызывает у меня восхищение, несмотря на свои сдержанные и зачастую высокомерные манеры, и я льщу себе мыслью, что он относится ко мне с несвойственной для него благосклонностью.

— Помните наш разговор о Критском лабиринте? — спрашивает он.

— Да, сэр, — отвечаю я, озадаченная вопросом. — Прекрасно помню. Еще вы тогда любезно предложили стать моим проводником в Эвенвудском лабиринте.

— Точно. Было такое дело. — Он снова умолкает и, хмуря лоб, смотрит на меня пронзительными черными глазами — совсем как у матери. — Но вы так и не отыскали меня, чтобы я исполнил свое предложение.

— Боюсь, сэр, я сочла себя не вправе посягать на ваше время.

— Похоже, вы остро сознаете свое место, мисс Горст.

— Иначе и быть не может, сэр. Горничная должна постоянно помнить, что у нее есть лишь одна обязанность: выполнять приказания госпожи. У нее нет собственной личности, покуда она состоит в услужении.

— Весьма суровый принцип, мисс Горст, но мне кажется, в действительности вы ему не следуете.

— О, поверьте, сэр, очень даже следую: у меня нет иной цели, кроме как усердно служить вашей матери. Мои собственные желания не имеют значения.

— И все же — как вы отнеслись к моему предложению показать вам Эвенвуд?

Мистер Персей, теперь присевший на диван, прикладывает указательный палец к носу сбоку и слегка наклоняет голову к плечу в ожидании ответа.

— Безусловно, мне было бы очень приятно обследовать усадьбу в вашем обществе, сэр, но это было бы негоже. Уверена, по здравом размышлении вы со мной согласитесь.

— Негоже! — восклицает он с безрадостным смехом. — Да уж, мне было бы совсем негоже устраивать новой горничной экскурсию по дому своей матери. Но с другой стороны, я ведь предложил свои услуги не простой домашней служанке, правда? Я предложил их вам, мисс Горст, in propria persona. Вы знаете, что это значит?

— Да, сэр.

— Разумеется, знаете. И что же?

— Собственной персоной.

— Совершенно верно. И, правильно ответив на этот вопрос, как и на вопрос о лабиринте Минотавра, вы приоткрываете свое истинное лицо. Горничная, ну конечно!

— Но я действительно горничная, сэр.

— Нет, вы ею прикидываетесь.

В первый момент я пугаюсь, но потом понимаю, что таким образом мистер Персей всего лишь выражает мысль, уже пришедшую в голову его матери, его брату и мистеру Роксоллу: что я служу горничной лишь в силу жизненных обстоятельств.

— Вы молчите, мисс Горст, — продолжает он. — Ну же, признайтесь. Вы скрываете от нас свое подлинное лицо, хотя время от времени оно весьма интригующе проглядывает из-под маски. Вы не такая, какой хотите казаться.

— Это ровным счетом ничего не значит, сэр, — возражаю я. — Моя прежняя жизнь навсегда осталась в прошлом, и я вполне довольна новой жизнью. А теперь, с вашего позволения, сэр, мне нужно закончить работу до возвращения миледи.

После короткой паузы мистер Персей вновь заговаривает. Уже на совершенно другую тему.

— Вы ничего не спросили насчет моей поэмы, — произносит он. — Вам интересно знать, чем закончилась наша с мистером Фритом беседа? И не говорите, что вам не пристало задавать подобные вопросы. Это лишь раздражит меня — ведь я знаю, что вам любопытно.

— Миледи упоминала, что вы встретитесь с мистером Фритом завтра, чтобы заключить соглашение. Полагаю, отсюда следует, что ваша сегодняшняя встреча прошла удачно.

— Вот именно, удачно. По мнению мистера Фрита, «Мерлин и Нимуэ» снищет огромный успех и мгновенно прославит меня. Что вы думаете по этому поводу?

— А мистер Фрит разбирается в поэзии, чтобы судить о ней?

Молодой человек недоверчиво смотрит на меня, потрясенный моим дерзким вопросом, хотя я постаралась задать оный с предельно простодушным видом.

— Разбирается ли? Это Фрит-то? Ну конечно разбирается. Что за вопрос!

— Но мне кажется, миледи говорила, что предприятие Фрита и Хоара основано совсем недавно. Впрочем, надо думать, мистер Фрит и мистер Хоар уже имели опыт издательской деятельности, прежде чем учредили свою собственную фирму.

У него темнеет лицо.

— Видимо, мисс Горст, вы считаете себя знатоком в подобных вопросах, — говорит он, подымаясь с дивана и подходя к столику за номером «Таймс». — По словам матушки, вы тонкий ценитель поэзии.

— О нет, сэр, — отвечаю я, искренне сожалея о своем необдуманном замечании, рассердившем мистера Персея. — Я читаю только для своего удовольствия и знаю, что мой вкус зауряден и неразвит. В любом случае я уверена, что мнение простой горничной ничего не значит.

Мои слова призваны умиротворить молодого человека. Однако, к моему расстройству, он явно обиделся на них и на мое уничижительное высказывание по поводу поэмы.

— Ну что ж, мисс Горст, — уязвленным тоном произносит он, складывая газету, — не стану вас долее задерживать.

Уже у самой двери он поворачивается.

— Ах да, чуть не забыл. На завтра у меня назначено несколько встреч, так что я в любом случае не смог бы сводить вас в Национальную галерею. Извините, что отвлек вас от штопки.

12

МИССИС ПРАУТ ВСПОМИНАЕТ

I

Мистер Торнхау обдумывает возможности

В день нашего возвращения в Эвенвуд миледи с утра пораньше уехала в карете, сказав мне, что перед отъездом из города должна нанести короткий визит занедужившей старой подруге. Про подругу она явно выдумала, но поскольку мне надлежало упаковать вещи и прибраться в комнатах, я при всем своем страстном желании не имела возможности проследить за ней.

Вернулась она в самом дурном расположении духа и всю дорогу домой пребывала попеременно в раздражительном и необщительном настроении: то жаловалась, что в карете слишком жарко или слишком холодно, то сетовала, что ее укачивает в поезде, то вдруг погружалась в мрачное нервозное молчание и пыталась читать книгу или безучастно смотреть в окно, но не могла надолго предаться ни одному, ни другому занятию.

На подъезде к Питерборо, однако, лицо у нее внезапно прояснилось.

— Ну вот мы почти и дома! — воскликнула она, отбрасывая в сторону книгу и плед, накрывавший колени. — В жизни больше не поеду в Лондон без крайней необходимости, — объявила она далее. — Отныне вместо меня по всем финансовым делам будет ездить Персей. Или заинтересованным лицам придется приезжать ко мне в Эвенвуд.

— Неужели Лондон не нравится вам, миледи? — спросила я.

Она сняла очки и посмотрела в окно.

— Возможно, когда-то и нравился, но давно разонравился. Грязный и опасный город, вдобавок у меня с ним связаны воспоминания, далекие от приятных. Спору нет, там много красот и чудес, пленяющих воображение, но я все уже видела и не жажду увидеть снова. Теперь мой мир — Эвенвуд. Он никогда не прискучит мне.

Миледи опять повернулась ко мне.

— О, Алиса, я не говорила вам? Мистер Фрит пришел в восторг — в положительный восторг — от поэмы Персея. Он прочитал первые шесть страниц рукописи и сказал, что ему нет никакой необходимости читать дальше, чтобы с полной уверенностью заявить: это поистине гениальное произведение, которое издательство просто обязано опубликовать в числе первых. Сегодня утром был составлен договор. Мистер Фрит посоветовался со своим компаньоном, мистером Хоаром, и они предполагают выпустить поэму в декабре, в роскошном издании тиражом двести пятьдесят экземпляров. Будучи новичками в книгопечатном деле, они, к сожалению, не могут понести издательские расходы сами, поскольку, по словам мистера Фрита, со спросом на поэтические сочинения такого масштаба сейчас довольно туго. Но он твердо убежден: как только рецензенты сообщат читающей публике об исключительных достоинствах поэмы, сразу же возникнет потребность в издании оной значительно большим тиражом. Ну вот, наконец-то приехали! Скоро будем дома.

Имея много чего рассказать о своем приключении на Дарк-Хаус-лейн и о записке, найденной под подушкой миледи, я просидела далеко за полночь, сочиняя длинное письмо к мадам. Я рассчитывала получить ответ незамедлительно и через несколько дней бесплодного ожидания начала испытывать раздражение и тревогу. Минула неделя, полторы. И только в первых числах октября наконец пришло письмо — но не от мадам, а от мистера Торнхау, сообщавшего, что мадам пришлось уехать в Пуатье к тяжело заболевшей сестре. Сам мистер Торнхау, похоже, тоже отсутствовал на авеню д’Уриш, хотя он и не объяснил почему.

Твой рассказ о визите мистера Вайса в биллингсгейтскую пивную премного заинтересовал мадам. Какой же замечательный сыщик из тебя получился, маленькая принцесса! Какую смелость и находчивость проявила ты в ходе слежки за мистером В. Но ты не должна рисковать без необходимости. Это следует уяснить себе строго-настрого. И позволь твоему старому учителю добавить суровое предостережение к совету твоего нового знакомого, мистера Пилгрима (коему мне очень хочется сердечно пожать руку): никогда впредь не заходи одна в заведения, подобные «Антигалликану».

Касательно же мистера В. мадам держится одного с тобой мнения: отношения поименованного джентльмена с леди Т. составляют еще одну тайну, разгадка которой может оказаться полезной в нашем деле.

Никакими сведениями о миссис Краус мадам пока еще не располагает — она тоже читала только заметку в «Таймс», а потому не вполне уверена, что данная особа и «Б. К.» одно и то же лицо. Но она согласна с тобой, что совпадение инициалов прямо наводит на такое предположение.

А коли оно верно, получается, что зверски убитая женщина была неким образом связана с твоей госпожой. Можно ли на основании сих немногочисленных, но весьма красноречивых фактов прийти к выводу, что леди Т. и мистер В. прямо повинны в убийстве этой самой Краус, совершенном руками Суини Яппа? Мы с мадам считаем, что можно. Но вот зачем понадобилось предавать смерти столь ничтожную по всем видимым меркам особу — мы оба, признаться, в настоящее время даже близко не догадываемся.

Мадам просила передать, что помнит, что ты с нетерпением ждешь ее третьего и последнего Разъяснительного Письма, где она изложит настоящую причину твоего пребывания в Эвенвуде. А также просила снова заверить тебя, что к концу года ты все узнаешь, как она и обещала.

Пока же она наказывает тебе наблюдать за леди Т. еще пристальнее.

Если наши умозаключения верны, смерть миссис Краус почти наверняка повлечет за собой последствия, которых даже она не сумеет избежать, невзирая на все усилия (коли таковые будут приложены) мистера А. В.

Мадам также выразила удивление по поводу того, что ты в своих письмах мало рассказываешь про братьев Дюпор. Ей интересно знать, о чем ты разговаривала с ними и какое мнение о них составила.

Твой любящий

Б. Торнхау.

II

Появление наследника

Одним темным морозным утром, вскоре после получения письма от мистера Торнхау, я очнулась от сна, в котором мне виделся снег.

Со времени приезда в Англию мне часто снился снег. Во сне я убегаю от кого-то сквозь круговерть пушистых жгучих снежинок — не от кошмарного монстра, преследовавшего меня в образе маленького Энтони Дюпора, а от кого-то, кого я невесть откуда знаю. Хотя я уверена, что этот «кто-то» не причинит мне зла, я все равно убегаю от него со всех ног, и к моему страстному желанию спастись от преследователя добавляется равно страстное желание уразуметь, почему я отчаянно стараюсь скрыться от того, в чьих добрых намерениях нисколько не сомневаюсь.

Наконец я понимаю, что ушла от погони, и испытываю блаженное облегчение, словно с плеч моих свалилось тяжкое бремя. Я бессильно опускаюсь в снег и смотрю на серые тучи высоко в небе — сердце мое исполнено странного ликования, и белые хлопья мягко падают мне на лицо и волосы.

От сна меня пробудил тихий стук в дверь. Когда я открыла, взору моему явилось конопатое личико Сьюки.

— Я разбудила вас, мисс Алиса?

— Вообще-то разбудила, — ответила я, — но мне все равно пора вставать. Заходи, милая.

Она поставила на пол ведро со шваброй и опасливо огляделась по сторонам.

— Миссис Баттерсби? — спросила я.

Она кивнула и быстро протараторила:

— Мне нужно спешить. Ее светлость приказала перенести все свои старые платья в северное крыло. Боится, они придут в негодность, коли крыша снова протечет. Ну и работенка, доложу я вам! Сдается мне, у нее в шкафах хранятся все до единого платья, что она носила когда-либо за последние лет эдак сорок, даже совсем новые, которые ей надоели, а еще туфли и всякая прочая всячина, и нам надобно перенести все в другое место, а потом вымыть гардеробную. Меган Бейтс уже там, а я забежала, чтобы сказать вам кое-что.

— И что же именно, голубушка?

— Да что матушке моей сильно полегчало! Доктор Пордейдж говорит, что в жизни своей не видел столь чудесного исцеления, — ну и, конечно, он ставит все себе в заслугу. Но с другой стороны, она ведь из Гарлендов, а все Гарленды на диво живучи, это вам любой здесь скажет.

Разумеется, добрая новость обрадовала меня, и мы со Сьюки еще немного поболтали, а потом она сказала, что должна бежать, поскольку миссис Баттерсби наверняка скоро явится проверить, как обстоят дела с переноской платьев леди Тансор.

— Ой, ведь Чарли сказал, вы хотели поговорить со мной, мисс Алиса, — спохватилась она, уже взяв ведро и швабру.

Я объяснила, что мне хотелось, чтобы она поподробнее рассказала мне о браке леди Тансор с полковником Залуски, если может.

— Могу, конечно, — ответила она. — Но моя матушка знает об этом гораздо больше и, я уверена, расскажет вам с превеликим удовольствием.

Таким образом мы условились, что я зайду к Сьюки и миссис Праут в следующее воскресенье, после утреннего богослужения.

Наступило воскресенье. Проповедь мистера Триппа (на тему стиха «Он уловляет мудрецов их же лукавством»[6]) продолжалась час без малого — к плохо скрываемому раздражению миледи, не раз просившей пастора ограничивать свои выступления приемлемыми двадцатью минутами. Выйдя из церкви после службы, я увидела, как он смертельно побледнел, когда баронесса, с лицом мрачнее тучи, сказала ему несколько слов, прежде чем сесть в карету с помощью мистера Персея.

Позже днем Сьюки, согласно договоренности, встретила меня в самом конце Скул-стрит. Доктор Пордейдж велел миссис Праут оставаться в постели, но по прибытии в коттедж мы застали ее в кресле-качалке у кухонной плиты, с толстым полосатым котом на коленях. Она умиротворенно напевала что-то себе под нос и вид имела самый цветущий. Я сразу поняла, что означали слова Сьюки насчет живучести представителей клана Гарлендов. Миссис Праут — низенькая плотная женщина с ясными живыми глазами — вовсе не казалась ослабленной недавней болезнью, но всем своим обликом выражала беспечное пренебрежение ко всяческим телесным недугам.

— Да не полошись так, Сьюки, — сказала она, когда дочь мягко выговорила ей за то, что она встала с постели. — Этот болван Пордейдж ничего не понимает. Придумал тоже — постельный режим, когда картошка не начищена!

Сьюки тотчас взглянула на буфет, где стояла миска начищенной картошки, и сердито потрясла головой.

— Ну а теперь, Сьюки, — продолжала миссис Праут, пропуская мимо ушей дальнейшие упреки дочери, — представь мне нашу гостью, и я позволю тебе приготовить нам чаю — ведь ты наверняка думаешь, что я прямо тут же и помру, коли попытаюсь сама сделать это.

— Это мисс Горст, матушка, — сказала Сьюки, прежде чем поставить чайник на плиту. — Новая горничная ее светлости.

Миссис Праут выразила удовольствие от знакомства со мной, и уже через считаные минуты мы самым милым и непринужденным образом беседовали, прихлебывая чай.

При первой же возможности я свернула разговор на леди Тансор и ее покойного мужа.

— О да, мисс, — промолвила миссис Праут. — Я знала полковника. Тогда я работала помощницей домоправительницы в усадьбе, а мой покойный супруг служил там кучером. Мы все любили полковника — в высшей степени приятный господин. Хотя, натурально, для всех нас стало большим сюрпризом, когда мисс Картерет — так она тогда звалась — однажды воротилась в Эвенвуд с ним.

Теперь, когда речь на данную тему уже зашла, мне не составило труда побудить миссис Праут к обстоятельному и подробному рассказу о браке миледи с полковником Залуски. Ниже я излагаю поведанную мне историю — вкратце и своими словами, но опираясь на стенографические записи, тогда же и сделанные.

В январе 1855 года, всего через месяц после смерти Феба Даунта от руки Эдварда Глайвера, мисс Картерет (так нам надлежит называть ее здесь), все еще пребывавшая в трауре, уехала из Англии на Континент, неизвестно куда именно. Похоже, она поступила так с полного благословения своего родственника, лорда Тансора, с которым у нее после смерти назначенного им наследника быстро сложились новые, очень близкие отношения.

По единодушному мнению окружающих, столь внезапная и разительная перемена в отношениях между ними была вызвана общим горем, тесно их сблизившим. Если раньше лорд Тансор в обращении со своей двоюродной племянницей выказывал явную холодность, то теперь он постоянно выражал заботу о ее здоровье. Миссис Праут неоднократно слышала, как он самым обеспокоенным тоном просил мисс Картерет отойти от раскрытого окна, чтобы не продуло, или сесть чуть подальше от камина, чтобы кровь не перегрелась. «Умеренность, дорогая моя, вот самое главное, — часто повторял он. — Никаких крайностей. Так и только так».

По словам миссис Праут, мисс Картерет, со своей стороны, проявляла ответную, почти дочернюю заботу о знатном родственнике, почитая своей обязанностью оберегать его от всяких домашних неурядиц, даже самых мелких.

Потом, ко всеобщему изумлению, мисс Картерет вдруг взяла да уехала на Континент и вернулась в Эвенвуд лишь весной 1856-го, спустя пятнадцать месяцев.

— А воротилась она, — сказала мисс Праут, — с обручальным кольцом на пальце, с полковником под руку и с младенчиком — мистером Персеем, — завернутым в большущую шаль.

Встречать их вышли все обитатели маленького мира под названием Эвенвуд — горничные, уборщицы, кухарки, доярки, садовники, егеря, лакеи, конюхи и представители всех прочих видов и подвидов обслуги, необходимой для удобства лорда Тансора. Все они, снедаемые любопытством, выстроились на парадном дворе усадьбы, наряженные в лучшие свои платья.

Сам лорд Тансор, по воспоминаниям миссис Праут, просто млел и сиял — точно гордый родитель, каковым он практически и являлся, — когда плод союза его двоюродной племянницы и полковника Залуски пронесли вдоль рядов рукоплещущих, приветственно восклицающих людей, которым предстояло служить ему.

День стоял теплый, но будущий наследник был плотно закутан в огромную белую шаль, и видны были только глазки да носик пуговкой — к громогласному разочарованию многочисленных женщин, изо всех сил старавшихся (как свойственно нам, женщинам, в таких случаях) разглядеть чудесного малыша.

Полковнику с женой выделили анфиладу заново отделанных и обставленных комнат с окнами на пруд, расположенную в южном крыле усадьбы. А для маленького принца наняли кормилицу.

— Нам всем страшно хотелось увидеть дитятко, — вспоминала миссис Праут, — но миссис Залуски почерпнула у какого-то иностранного врача, пользовавшего ее за границей, странное мнение, что ребенка нужно прятать от посторонних глаз и тепло кутать, даже летом, по крайней мере до восьми месяцев. Она души не чаяла в малютке и так свято верила в теорию своего врача, что категорически отказывалась внимать любым другим советам.

Но как-то раз, через неделю или две после их возвращения, я проходила мимо открытой двери детской и, заглянув в нее, увидела кормилицу, миссис Барбрахэм, державшую на руках маленького господина Персея в одной рубашоночке. Тогда я впервые смогла хорошенько рассмотреть его — и боже мой! Какой же он был здоровый крепыш — в жизни не видела такого крупного трехмесячного младенца! С огромными глазищами, как у матери, и шапкой густых черных волос. Почему госпожа так нежила своего сыночка, я не могла взять в толк, но, разумеется, никто не смел ничего сказать ей.

А спустя пару дней я разговаривала со старым профессором Слейком, тоже мельком видевшим малыша. Я по сей день помню слова милого джентльмена: «Они выбрали мальчику неверное имя, мисс Праут, — сказал он. — Его следовало наречь Нимродом, ибо вскоре он, несомненно, будет охотиться по всему парку, десятками убивая львов и пардов, а добычу складывая к ногам лорда Тансора». Потом профессор объяснил мне, кто такой Нимрод и что пардами в старину называли леопардов, и тогда я поняла, что он имел в виду. Я навсегда запомнила эти слова, такими верными и уместными они мне показались.

Полковник и миссис Залуски производили на всех впечатление супружеской четы, вполне довольной жизнью. По словам миссис Праут, полковник был исключительно приятным джентльменом, хотя здоровье имел слабое и часто ходил со страдальческим выражением лица. По-английски он говорил превосходно, без малейшего акцента, и ко всем без изъятья, независимо от рода и звания, относился с природной учтивостью. В общем и целом представлялось бесспорным, что он обладает многими достоинствами, способными привлечь женщину — но такую женщину, как бывшая мисс Эмили Картерет, и так скоро после смерти ее возлюбленного жениха? Этот вопрос много обсуждался на половине слуг в Эвенвуде и других домах.

Однако жена полковника казалась довольной своим выбором, даром что ее супруг ни в чем не походил на покойного жениха. Миссис Праут помнила, как она умиротворенно улыбалась полковнику и ласково клала ладонь ему на руку, когда они по вечерам сидели вместе, читая вслух и беседуя, или когда миссис Барбрахэм приносила вниз маленького господина Персея, чтобы мама и папа покачали его на коленях перед сном.

В течение всего лета 1856 года миссис Залуски — при полном одобрении лорда Тансора — продолжала в точности следовать строгим медицинским рекомендациям иностранного врача: постоянно кутала своего обожаемого сына в толстые шали и не подпускала к нему никого, помимо миссис Барбрахэм, чтобы он, не дай бог, не подхватил какую заразу. Ближе к осени, однако, ребенка стали все чаще выносить из детской — и до чего же он всем пришелся по сердцу!

— Ах, мисс Горст! — воскликнула миссис Праут. — Вы в жизни не видели такого красивого мальчонки, как юный господин Персей, — не по возрасту крупный, такой сильный и подвижный. И вылитая мать вдобавок, ничего общего с полковником. По этой причине, ясное дело, лорд Тансор любил ребенка тем сильнее: ведь хотя его светлость неплохо относился к полковнику — а кто относился к нему плохо? — он всегда обращался с ним, как с гостем, но не как с членом своей семьи. А вот миссис Залуски стала милорду что дочь родная, и это отодвинуло бедного полковника еще дальше на задний план… Что же касается до его светлости, на свете не нашлось бы человека более гордого и счастливого. Не скажу, что он сильно изменился, он всегда был суровым стариканом и остался таким до скончания своих дней. Но я бы сказала, милорд стал малость помягче, ведь после гибели своего родного сына, бедного господина Генри, а потом мистера Даунта он страшно ожесточился сердцем. И вот теперь появился юный господин Персей, заменивший ему обоих!

Лорд Тансор исполнился еще глубочайшего удовлетворения, когда в следующем году появился на свет мистер Рандольф — правда, он всегда оставался в тени своего старшего брата, окруженного неусыпной заботой матери и человека, который во всех отношениях, кроме имени, сделался для него дедом. От прежнего отвращения лорда Тансора к боковой ветви своего семейства, представленной Картеретами, не осталось и следа. Род Дюпоров получил продолжение, и сбылось самое заветное желание милорда — страстное желание передать по наследству фамильное состояние и титул, столь долго правившее его жизнью. Лорд Тансор наконец был доволен.

III

Незабытая смерть

Покинув миссис Праут и Сьюки, я прошла деревней и вошла в парк через Южные ворота.

Снедаемая желанием получше рассмотреть вдовий особняк, столь сильно мне понравившийся, я свернула с подъездной аллеи и, пройдя через рощу, остановилась на краю лужайки, разглядывая дом, где миледи провела детство.

Через минуту-другую калитка в стене справа от дома отворилась, и оттуда вышел мистер Монтегю Роксолл с саквояжем. Увидев меня, он помахал рукой и направился ко мне через лужайку.

— Мисс Горст, какая приятная встреча! — промолвил он, низко кланяясь. — Недавно обнаружилось изрядное количество писем моего покойного дяди к мистеру Полу Картерету, который, как вам наверняка известно, жил здесь, и я зашел забрать их, хотя в настоящее время у меня нет недостатка в документах, требующих прочтения. Мой дорогой дядюшка оставил после себя целое море бумаг. Но что привело вас сюда?

Я сказала что вдовий особняк напоминает мне кукольный домик, подаренный мне в детстве мистером Торнхау, и что мне очень хотелось бы однажды поселиться в таком вот доме.

— Даже после всего случившегося здесь? — спросил он, оглядываясь на краснокирпичное нарядное здание, словно источающее теплое сияние в лучах полуденного солнца.

— Да, он поистине очарователен, хотя и омрачен трагедией.

— Мистер Картерет был давним и близким другом моего покойного дядюшки, — продолжал мистер Роксолл. — Милейший, добрейший человек, каких свет не видывал. И убит ни за что. Ни за что.

— Прошу прощения, мистер Роксолл, — сказала я, — но, насколько я поняла, мистера Картерета ограбили на обратном пути из банка.

— Нет-нет, — ответил он, тряся головой, — я не говорю, что на него напали без всякой причины, но напали не из-за денег, если вы об этом. У него почти ничего при себе не было.

Я осмелилась высказать мнение мистера Маггза, что грабители могли считать иначе.

— Не исключено, — с сомнением сказал мистер Роксолл, — хотя я так не думаю. Я уверен, что они — если, конечно, нападающих было больше одного, в чем я тоже сомневаюсь, — точно знали, что мистер Картерет везет с собой, и это были не деньги. Не угодно ли пройтись?

Мы двинулись обратно через рощу и пару минут спустя вышли на подъездную аллею у Южных ворот. Вскоре мы поднялись по длинному отлогому склону на вершину холма, так называемой Горки, откуда открывался чудесный вид на усадьбу, стоявшую во всем своем великолепии на другом берегу Эвенбрука.

Пока мы спускались к мосту, мистер Роксолл молчал, погруженный в свои мысли.

— Позвольте спросить, сэр, — сказала я наконец, когда молчание стало неловким, — что же, по-вашему, вез с собой мистер Картерет, если не деньги?

— О, это большой вопрос, так и оставшийся без ответа, — произнес он с многозначительной улыбкой.

— Что-нибудь ценное, конечно же?

— Ценное? Да, вне всяких сомнений. Но мне кажется, вы сейчас прикидываетесь простушкой, мисс Горст. Уверен, вы уже кое-что знаете об этом деле. Если хотите, чтобы я поделился известными мне сведениями, вам нужно только попросить.

Он смотрел на меня ясными серыми глазами, но в них не было укора, только кристальная искренность.

— Мне очень хотелось бы этого, сэр.

— Мне тоже, мисс Горст, мне тоже. Но вероятно, сейчас не время и не место для подобных разговоров. Я вынужден вернуться в Лондон завтра вечером, а потом должен уехать в Шотландию по семейным делам. Вы всегда свободны по воскресеньям днем? Да? В таком случае, может, вы зайдете на чай в Норт-Лодж по моем возвращении? Надеюсь, вы не считаете подобный визит неприличным?

— Ни в коей мере.

— Я тоже. Значит, договорились. Я извещу вас, когда приеду обратно в Нортгемптоншир.

Мы расстались у моста: мистер Роксолл направился через парк к Норт-Лоджу, где собирался еще несколько часов поработать с бумагами своего дяди, а я воротилась в свою комнату, где меня ждал мистер Уилки Коллинз.

Той ночью, перед тем как задуть свечу и улечься спать, я поглядела из окна в сторону Норт-Лоджа и с трудом различила слабый огонек вдали за парком. Было уже за полночь, но мистер Роксолл, очевидно, продолжал работать.

На следующее утро я встала задолго до рассвета, чтобы дочитать роман, прежде чем приступить к своим ежедневным обязанностям.

Над парком по-прежнему лежала густая тьма, хотя местами сквозь нее уже бледно проступала узкая дуга серебристо-серого света, медленно подымавшаяся над восточным горизонтом, и петухи на птичьем дворе еще не пропели. Я распахнула окно, впуская в комнату поток восхитительно свежего воздуха, какой вдыхаешь на исходе ночи, когда заря еще не занялась.

Огонек, что я видела перед сном, все так и горел в Норт-Лодже. Похоже, сегодня ночью мистер Монтегю Роксолл вообще не ложился.

13

В ОБИТЕЛИ СМЕРТИ

I

Засада

Хотя миссис Баттерсби сумела создать у меня впечатление, будто хочет подружиться со мной, я больше не получала от нее приглашений на чай. На самом деле я с ней почти не виделась — разве изредка, за трапезами в комнате старшего дворецкого, которые я часто пропускала, либо предпочитая наскоро перекусить у себя наверху, либо выполняя какие-нибудь поручения миледи. Да и тогда она больше молчала, сидя во главе стола, и ни разу не задерживалась долее необходимого. Такое положение вещей меня вполне устраивало: у меня было полно других дел, требующих внимания. Тем не менее я по-прежнему сгорала от желания удовлетворить свое любопытство касательно домоправительницы, ибо теперь не сомневалась, что ее враждебное отношение ко мне, пусть и искусно замаскированное, объясняется более вескими причинами, нежели простая инстинктивная неприязнь или надуманный страх соперничества.

Только через два с лишним месяца миссис Баттерсби снова пригласила меня в свою комнату. Она приняла меня со всевозможными изъявлениями дружелюбия и учтивости, весьма убедительно выразив сожаление, что многочисленные обязанности столь долго не позволяли ей «вновь насладиться моим приятным обществом».

Полчаса проходит за болтовней о всяких пустяках, потом миссис Баттерсби спрашивает, соответствует ли нынешнее мое положение моим ожиданиям или же я — будучи девицей молодой и образованной, у которой еще вся жизнь впереди, — подумываю оставить место горничной и найти занятие, более достойное «особы моих дарований», как она с улыбкой выражается. Мне кажется, что задавать такой вопрос человеку, совсем недавно поступившему на работу, в высшей степени странно, но я не показываю своего недоумения, а отвечаю лишь, что я очень довольна своим местом у миледи и в настоящее время не предвижу никаких обстоятельств, могущих заставить меня пуститься на поиски иной должности или способа заработка.

— Очень рада слышать это, — говорит миссис Баттерсби с такой горячностью, что я почти ей верю. — Я уверена, ее светлость не желает расставаться с вами, — и, конечно же, для всех слуг ваш уход стал бы большой утратой. Вы произвели здесь сильное впечатление, мисс Горст, очень сильное — как вы наверняка сами сознаете, невзирая на свою скромность. Но с другой стороны, мы ведь никогда не знаем — верно? — что уготовано нам судьбой. Наши обстоятельства могут в два счета измениться, к лучшему или худшему.

Эту банальность, изреченную с самым сердечным видом, я оставляю без ответа за неимением такового, и с минуту мы потягиваем чай в молчании, одинаково хорошо понимая, что сказано было одно, а подразумевалось совсем другое.

Потом, к моему облегчению, раздается стук в дверь, и в комнату заглядывает румяная физиономия Чарли Скиннера.

— Прошу прощения, миссис Баттерсби, — говорит он. — Кухарка хочет уточнить насчет завтрашних мясных блюд. Она получила недостаточно точные распоряжения.

— Спасибо, Скиннер, — отвечает домоправительница. — Скажи миссис Мейсон, что я сейчас приду.

Передав сообщение, Чарли убирает прочь свою большую вихрастую голову и закрывает дверь, тайком подмигнув мне.

— Ну вот опять, мисс Горст, — смиренно вздыхает миссис Баттерсби. — В прошлый раз наш короткий час драгоценного отдыха прервали, насколько я помню, крысы в сухой кладовой. Теперь — мясные блюда к завтрашнему ужину! Весьма прискорбно, ведь обе мы заслуживаем небольшого отдыха от трудов. Но — увы! — ничего не попишешь. Негоже, чтобы сливки местного общества остались голодными, да еще в такой праздник.

Она смотрит на меня многозначительно, словно желая выразить нечто несказанное, некий скрытый смысл этих заурядных слов. Вот очередной пример странной двусмысленности, свойственной всему поведению миссис Баттерсби, — двусмысленности, не поддающейся моему пониманию и потому вызывающей у меня страшное раздражение, какое я неизменно испытывала, когда при всем старании не могла вникнуть в какой-нибудь тонкий момент философии или математики, который мистер Торнхау пытался растолковать мне.

Говоря о празднике, миссис Баттерсби имела в виду роскошный званый ужин, устраивавшийся завтрашним вечером по случаю двадцатого дня рождения мистера Рандольфа Дюпора. Я узнала о нем еще на прошлой неделе, когда миледи как-то днем сказала мне, что следующие пару часов она будет занята со своим секретарем и я ей не понадоблюсь.

— Нужно составить список приглашенных на ужин в честь Рандольфа, — промолвила она с бесконечно усталым вздохом. — А потом надо будет ознакомиться с меню, выбрать вина и не знаю что еще. Я нахожу подобные мероприятия невыносимо утомительными, но он мой сын, и раз уж их положено проводить, никуда не денешься. Разумеется, совершеннолетие Персея, приходящееся на Рождество, — совсем другое дело. Это действительно знаменательное событие, и подготовке к нему я отдамся всем сердцем. Да, кстати, Алиса, — добавила она, — я хочу, чтобы вы тоже присутствовали на праздничном ужине. Вы мне очень поможете, коли будете находиться рядом, да и вам самой это пойдет на пользу, ибо я намерена понемногу выводить вас в свет. Больше я вам ничего пока не скажу, но если вы и впредь будете исправно выполнять свои обязанности, возможно, ваше положение здесь переменится к лучшему… Итак, Алиса, вы должны присутствовать на ужине в честь Рандольфа — хотя, разумеется, не в качестве гостьи, это вам надлежит ясно понять. Любой другой своей горничной я бы никогда не дозволила присоединиться к обществу, собравшемуся по такому торжественному поводу, но в вашем случае готова сделать исключение, поскольку желаю познакомить вас с высшим светом и не сомневаюсь в вашем умении держаться должным образом.

Миссис Баттерсби, продолжавшая говорить о приготовлениях к званому ужину и многочисленных приглашенных на него именитых гостях из города и ближайшей округи, поднимается с кресла.

— Какая досада, мисс Горст, — произносит она далее, — что особы вроде нас с вами не допущены в круг приглашенных на завтрашний вечер — особенно после всех хлопот и трудов, предстоящих нам обоим, каждой по своей части. Видимо, ее светлость полагает, что мы скомпрометировали бы себя дурными манерами.

Несмотря на шутливый тон, в глазах у нее горит негодование, хотя она наверняка прекрасно понимает, что ни одна домоправительница — даже получившая хорошее воспитание — ни при каких обстоятельствах не удостоится чести сидеть среди гостей леди Тансор на званом ужине. Несомненно, она также считает, что горничная миледи находится в одном с ней положении, но у меня есть для нее сюрприз.

— О, — говорю я с простодушным недоумением, — разве миледи не сообщила вам?

— О чем?

— Что мне велено присутствовать с ней на ужине. Я бы не упомянула об этом, когда бы не думала, что вы и без меня знаете.

Я тотчас вижу, со смешанным чувством вины и удовольствия, что мои слова попали в цель. Признаки, выдающие чувства миссис Баттерсби, едва заметны — чуть сведенные брови, слегка прищуренные глаза, слабый румянец смущения, — но они красноречиво свидетельствуют об удивлении и досаде, вызванных известием, что я в очередной раз удостоилась столь существенного знака благосклонности.

— Ну и ну, — говорит она, опуская глаза и составляя посуду на чайный поднос в тщетной попытке изобразить полное спокойствие. — Это поистине редкая честь для горничной миледи! Еще раз поздравляю вас, мисс Горст, и задаюсь вопросом, чем же все это кончится.

Больше миссис Баттерсби ничего не добавляет, хотя совершенно очевидно, что она по-прежнему напряженно обдумывает сообщенную мной новость. Наконец, извинившись и довольно холодно пожелав мне доброго вечера, она провожает меня за дверь и с плохо скрываемой неохотой торопливо удаляется прочь, чтобы заняться неотложной проблемой мясных блюд.

Предстоящий ужин по случаю дня рождения мистера Рандольфа рисовался в воображении событием в высшей степени восхитительным и стал предметом многих моих праздных мечтаний — связанных, как ни странно, не с мистером Рандольфом, а со старшим братом. Я сразу же принялась гадать, понравлюсь ли я мистеру Персею в нарядном платье, которое его мать обещала дать мне на вечер; где меня посадят за столом и не рядом ли с мистером Персеем; о чем я стану беседовать с ним, в смысле с мистером Персеем — и так далее и тому подобное, в еще более невероятном и фантастическом духе.

Впрочем, пожалуй, не приходится удивляться, что мои мысли с приятной частотой обращались к подобным предметам. Позвольте мне сейчас признаться в том, в чем я прежде не признавалась читателям — и в чем себе самой едва признавалась в описываемое время.

Когда мадам через мистера Торнхау спросила меня, почему я в своих письмах не упоминаю про двух братьев, она невольно задела чувствительную струнку. Дело в том, что старший Дюпор все сильнее и сильнее нравился мне, хотя его высокомерие и болезненное самолюбие порой производили очень неприятное впечатление. О более глубоких чувствах, натурально, не могло идти и речи, даже если бы я верила, что симпатия, которую мистер Персей явно питал ко мне, может перерасти в нечто большее. Тем не менее я давала волю своей фантазии, не видя никакого вреда в заведомо несбыточных мечтах. Но вот мадам наверняка не одобрила бы подобный посторонний интерес, отвлекающий меня от Великого Предприятия, а потому я сочла благоразумным помалкивать на сей счет.

Я не знала, как назвать чувства к мистеру Персею, зарождавшиеся в моем сердце. Они были мне совершенно в новинку: весь мой опыт в делах такого рода ограничивался коротким увлечением юношей по имени Феликс, племянником мадам. Что значит, гадала я, если мысли о мистере Персее закрадываются мне в голову в самые неожиданные моменты, в любое время суток? Что значит, если я все время ищу случая увидеться с ним, пусть даже мимолетно — на парадной лестнице утром, или в библиотеке, или в любом другом месте, где предполагаю его застать? Я изобретала самые разные ухищрения, чтобы устраивать такие вот якобы случайные встречи, пускай за все свои усилия получала лишь короткое «Доброго утра, мисс Горст» или «Здравствуйте, мисс Горст». Но эти с трудом добытые крохи служили для меня достаточной наградой, и вскоре я уже не могла жить без них, испытывая постоянную в них потребность.

Я точно помню, когда произошла перемена в моих чувствах к мистеру Персею: как-то утром вскоре после нашего возвращения из Лондона, когда случилось одно маленькое приключение, о котором я сейчас расскажу.

Миледи, плохо спавшая ночью и решившая не вставать с постели, отправила меня в двуколке в Истон за какими-то мелочами, заказанными у модисток (она предпочитала по возможности пользоваться услугами местных мастериц).

Стояло свежее, бодрящее утро, когда в воздухе уже пахнет осенью и солнце ослепительно сияет, придавая яркость краскам природы, хотя пригревает слабее прежнего. Я решила вернуться в Эвенвуд пешком и, отослав назад двуколку с разнообразными пакетами и свертками, двинулась в путь.

На развилке двух дорог, где одна поворачивает к Торп-Лакстону, а другая к деревушке Дак-Энд и Эвенвуду, из-за деревьев у обочины вдруг вышел мужчина грубой наружности и преградил мне путь.

Он невысокого роста и худощавого телосложения, но в глазах у него горит угрожающий огонек. С непокрытой головой и щетинистым подбородком, одетый в грязную рабочую одежду и облепленные засохшей грязью башмаки, он производит впечатление человека, проведшего ночь — или даже несколько ночей — под открытым небом.

— Так-так, — рычит он самым зловещим образом. — Кто это у нас тут?

Я не могу повернуться кругом и побежать вверх по склону холма, находящегося позади, ибо мужчина мигом меня догонит; но я не могу и спокойно пройти мимо, поскольку дорога узкая, а по обеим сторонам от нее глубокие канавы. Мне остается лишь пойти прямо на него, и я — к великому своему изумлению — исполнена решимости так и сделать, настолько я возмущена бесцеремонным поведением незнакомца. Собрав все свое мужество, хотя и сознавая грозящую мне опасность, я смотрю малому в глаза.

— Прошу прощения, — говорю я, готовясь сильно пнуть его в голень, если он не посторонится.

Но когда я пытаюсь обойти наглеца, он грубо хватает меня за запястье.

— Да ты у нас красотка, как я погляжу, — хрипит он, мерзко облизываясь.

А потом замечает расшитый блестками ридикюль (подарок мадам), висящий на другом моем запястье.

— Ого! — восклицает он с гнусной ухмылкой. — Здесь есть кое-что получше хорошенького личика.

Отпустив мою руку, он собирается сорвать ридикюль с ремешка, но потом вдруг изрыгает проклятие, круто поворачивается и убегает обратно в лес.

В следующий миг я слышу топот копыт на дороге позади и, обернувшись, вижу всадника, скачущего вниз по склону холма. Когда он подъезжает ближе, я с удивлением и облегчением узнаю мистера Персея.

Несомненно, всем любительницам романов больше понравилось бы, если бы мистер Персей, подобно некоему странствующему рыцарю, слетел галопом с холма на своей серой кобылице (заменяющей белого коня) с поднятым хлыстом (вместо меча) и поверг негодяя наземь. Но и такое чудесное спасение было ничем не хуже и преисполнило меня невыразимой благодарности.

— Мисс Горст! — восклицает мистер Персей, осаживая лошадь и спешиваясь. — Я так и подумал, что это вы. Я заметил вас в Истоне, у модной лавки Киппинга. Я зашел по делу к аукционисту, а когда вышел, двуколка уже уехала. Вы исполняли какое-то поручение моей матери, полагаю?

— Покупала ленты, сэр.

— Ах, ленты. Ну да.

Он смотрит в сторону леса, где скрылся несостоявшийся грабитель.

— Кажется, я сейчас видел с вами кого-то?

— Нет, сэр, — отвечаю я, не видя причины рассказывать о случившемся и не желая выглядеть в его глазах слабой, беззащитной девицей. — Просто местный житель переходил дорогу, направляясь в Олдсток.

Он с сомнением смотрит на меня и спрашивает:

— Что-нибудь стряслось, мисс Горст? Вы очень бледны.

Тронутая его участием, я заверяю, что все в порядке, и мы продолжаем путь. Свою серую кобылицу мистер Персей ведет в поводу.

Я плохо помню, о чем мы разговаривали, пока шли бок о бок через деревню Эвенвуд. Сразу за воротами парка мистер Персей привязал лошадь, чтобы один из конюхов забрал ее позже, и мы неспешно зашагали мимо вдовьего особняка, вверх по склону Горки, а потом вниз к мосту через Эвенбрук. Беседа наша носила довольно бессвязный характер, во всяком случае с моей стороны, и вертелась вокруг разных пустяков. Тем не менее к моменту возвращения в усадьбу я чувствовала, что за последние полчаса в моей жизни произошла крутая перемена.

Всего полчаса! Такой короткий промежуток времени, но окружающий мир казался теперь совсем другим. Это премного меня озадачило. Все в моей мансардной комнатке было по-прежнему, все находилось на своих обычных местах. Вид из окон — терраса внизу, регулярные сады, парковые угодья за ними, темная полоса леса в отдалении — оставался точно таким, как я помнила. Чувства восприятия говорили мне, что с утра ничего не изменилось, но сердце говорило обратное.

Час или дольше — пока не настало время идти к миледи — я лежала на кровати, думая о мистере Персее Дюпоре и со счастливой душой странствуя в Царстве Фантазии, где все возможно.

В ближайшее воскресенье после моего маленького приключения на Истонской дороге, когда мы выходили из церкви, мистер Рандольф объявил о своем намерении вернуться домой пешком, а не в карете. Затем он спросил, не угодно ли мне пройтись с ним. Предложение казалось в высшей степени неразумным, и я вопросительно посмотрела на госпожу, не сомневаясь, что она такого не дозволит. Мистер Персей, стоявший в пределах слышимости от нас, отнесся к нему с явным неодобрением: он запахнул пальто и сердито зашагал к воротам и ждущему за ними экипажу, с лицом мрачнее тучи.

— Думаю, сэр, миледи желает, чтобы я вернулась с ней, — сказала я мистеру Рандольфу.

— Нет-нет, — промолвила леди Тансор, не выказавшая, к крайнему моему удивлению, ни малейших признаков недовольства. — Ступайте с Рандольфом, коли хотите. Мне нужно написать несколько писем по возвращении, потом мистер Трипп подъедет обсудить приходские дела, так что в ближайшие час-полтора вы мне не понадобитесь. Вдобавок прогулка по свежему воздуху пойдет вам на пользу. Вы неважно выглядите в последние дни.

Минуту спустя карета с миледи и мистером Персеем укатила, а мы с мистером Рандольфом зашагали по улочке, куда свернули в прошлый раз на обратном пути из Истона, и вскоре вошли в парк.

Мы говорим о проповеди мистера Триппа, о прискорбной неспособности сего многословного джентльмена научиться искусству краткости, о враждебном отношении миссис Трипп к мужу и о всяких разных пустяках, перечень которых утомил бы моих читателей.

Мистер Рандольф пребывает в обычном своем жизнерадостном настроении, но когда мы достигаем моста, с ним вдруг происходит перемена. Он серьезнеет, прекращает веселую болтовню — такое ощущение, будто он хочет что-то сказать, но не решается. С минуту молодой человек молчит, пока мы стоим на мосту, глядя на усадьбу за рекой, мерцающей в бледном свете осеннего солнца. Потом, словно собравшись с духом, он спрашивает, много ли друзей оставила я в Париже.

— Не очень много, — отвечаю я, озадаченная вопросом.

— Вы по ним скучаете?

— По нескольким из них — безусловно. Но у меня было одинокое детство, и я привыкла довольствоваться обществом себя самой. Умение полагаться единственно на свои силы — необходимое качество для особы с моим положением, вынужденной самой пробивать себе дорогу в жизни.

— Разве у вас не было особенно близкого друга, чьего общества вам недостает сейчас?

— Нет, такого не было — разве только в детстве, — говорю я, думая об Амели и продолжая недоумевать, что за странные вопросы он задает.

Мистер Рандольф на мгновение задумывается.

— Значит, у вас нет никого, кому вы могли бы довериться? Я имею в виду — ни одного друга?

Я отвечаю, что за неимением особых секретов я не испытываю надобности в наперснике. Потом спрашиваю:

— А у вас есть друг, с кем вы делитесь своими секретами?

— Думаю — да, — отвечает мистер Рандольф. — Мой закадычный товарищ по школе доктора Сэвиджа, Рис Пейджет — замечательный малый. Конечно, у меня хватает добрых знакомых в округе, но Пейджет мне скорее… ну, скорее как второй брат. Но это вовсе не значит, что я не могу или не хочу доверяться Персею… Знаете, мисс Горст, — продолжает он после очередной неловкой паузы, — мне кажется, вам нужен друг для доверительного общения. Уверен, вы… и он… нашли бы великое облегчение в возможности свободно говорить о… ну, о разных вещах, которые вы не можете обсуждать с другими. В жизни каждого человека есть такие вещи, и держать их в себе негоже. Как говорится, поведанный секрет… ну, я не помню толком, как там дальше, если такой афоризм вообще существует. Я лишь хочу сказать, что иметь доверенного друга в любом случае здорово.

— Полагаю, вы правы, сэр, — говорю я, думая о своих тайных чувствах к брату мистера Рандольфа. — Трудность в том, чтобы найти такого человека. Мой круг общения весьма ограничен.

— О да, конечно, — кивает он, улыбаясь мне в ответ. — Но в принципе вы со мной согласны?

— Да, — со смехом отвечаю я. — В принципе согласна.

Тут с Горки неспешной рысью съезжает мистер Трипп, направляющийся на встречу с леди Тансор; его терьер носится кругами вокруг лошади.

Проезжая через мост, он перекидывается с нами несколькими словами, а потом мы с мистером Рандольфом продолжаем путь, снова болтая о разных пустяках, и расстаемся у ворот Парадного двора.

II

Всем дням день

Наконец наступил вечер званого ужина по случаю двадцатого дня рождения мистера Рандольфа Дюпора. Миледи с превеликим удовольствием нарядила меня в одно из своих ненужных платьев прошлого сезона и сказала, что я выгляжу великолепно и вообще замечательно хороша собой, а потом лукаво добавила, что она нисколько не удивится, если нынче вечером я разобью пару-другую сердец.

Меня усадили в нижнем конце длинного стола в Красно-золотой зале, рядом с мисс Арабеллой Пентлоу, анемичной девицей моего возраста, обиженно надутой и крайне неразговорчивой. С другой стороны от меня помещался — ну надо же! — смехотворный мистер Морис Фицморис, который на протяжении всего ужина односложно отвечал на все мои попытки завязать беседу, а во время многочисленных пауз бросал тоскующие взоры на миледи, царственно восседавшую между двумя своими сыновьями.

Мисс Пентлоу, наследница громадного состояния, являлась одной из нескольких присутствовавших там (в сопровождении своих скрыто воинственных матерей) молодых барышень, которых миледи рассматривала как возможные партии для мистера Рандольфа, — она горела желанием женить младшего сына и «сбыть с рук» (так она однажды выразилась при мне), едва лишь он достигнет совершеннолетия.

Имея таких малоприятных соседей, я была благодарна миледи, занимавшей меня разными поручениями во все время ужина. Распоряжения, следовавшие одно за другим, передавались через Баррингтона, то и дело бесшумно возникавшего за моей спиной и шептавшего мне на ухо. Ее светлость почувствовала сквозняк — и я отправилась за шалью. Ее светлости стало жарко — и я отнесла шаль в соседнюю комнату и принесла ей любимый японский веер. Ее светлость обеспокоилась, не слишком ли близко к камину посадили епископа, — и я тотчас поспешила к нему, чтобы спросить от лица миледи, вполне ли удобно ему сидеть здесь (оказалось — вполне). А госпожа все продолжала передавать мне разнообразные приказания, изобретательно придуманные и призванные, вне всяких сомнений, напомнить мне, что я присутствую здесь в качестве ее горничной и доверенной представительницы, но никак не гостьи.

Было провозглашено несколько тостов за здоровье мистера Рандольфа, затем проживавший по соседству лорд Тингден, пухлый джентльмен с рыбьими глазами, произнес речь — способную соперничать с проповедями мистера Триппа в занудной многословности, — в которой льстиво восхвалил непревзойденные добродетели и достижения рода Дюпоров, начиная со дней первого барона, и проклял на вечные муки всех современников, выступающих против института наследственных привилегий, доказавшего свое совершенство за многие века существования.

Мистер Рандольф принимал поздравления и славословия с явным удовольствием. Его брат, провозгласивший первый тост, сидел с обычным своим непроницаемым видом, лишь изредка скучающе улыбался, а миледи вся так и сияла, воплощенная любезность и радушие, — наверное, только я одна заметила следы напряжения и усталости на ее лице.

Вечер подошел к концу. Мои надежды не оправдались. Мистер Персей все время пребывал в рассеянности, и мы с ним едва перемолвились словом. Вскоре после того, как все гости переместились в Китайскую гостиную, он ушел в бильярдную с компанией молодых джентльменов, нетвердо стоящих на ногах, и больше я его не видела. Я всячески прислуживала госпоже, покуда в час ночи не подали экипажи, а после отбытия последнего гостя мне еще пришлось раздеть ее и уложить в постель, хотя у меня к тому времени уже слипались глаза.

— Вы хорошо показали себя сегодня, Алиса, — сказала она, когда я уже вознамерилась удалиться. — Как я и предполагала, все остались в восхищении от вас. Теперь ступайте. Вы мне понадобитесь завтра в обычное время — и без опозданий.

Было без малого два часа, когда я закрыла за собой дверь господских покоев и двинулась по галерее. В следующий миг из густой тени на лестничной площадке навстречу мне выступила женская фигура.

— По словам мистера Покока, ужин удался на славу, — произносит миссис Баттерсби.

— Мне тоже так кажется, — отвечаю я.

Несколько мгновений мы стоим глаза в глаза.

— Доброй ночи, мисс Горст, — наконец говорит она. — Мне еще нужно сделать много дел, прежде чем лечь спать, но ваши обязанности на сегодня выполнены, полагаю. Так что приятных вам снов.

Засим она поворачивается и исчезает так же внезапно, как появилась.

Вскоре после своего дня рождения мистер Рандольф покинул Эвенвуд, чтобы провести несколько недель в Уэльсе со своим другом мистером Рисом Пейджетом — последний не смог присутствовать на званом ужине по семейным обстоятельствам. К моему разочарованию, мистер Персей тоже уехал, в Лондон, и дни потянулись томительной чередой, пока я ждала, когда он вернется и моя скучная жизнь озарится новыми мечтами.

Вдобавок ко всему у меня не было новостей для мадам. Мистер Армитидж Вайс в Эвенвуд больше не наведывался, а я при всем своем старании так и не обнаружила в покоях госпожи никаких обличительных или подозрительных документов и никаких улик, свидетельствующих о ее причастности к убийству миссис Краус, — я располагала лишь копией записки, найденной у нее под подушкой на Гросвенор-сквер. Однако я ждала третьего Разъяснительного Письма мадам. Похоже, мне не оставалось ничего другого, как продолжать штопать, мыть, чистить, убираться в комнатах и наряжать миледи, пока не придет долгожданный день, когда я наконец узнаю цель Великого Предприятия.

Наступил декабрь и с ним годовщина смерти Феба Даунта, которую, по словам мистера Рандольфа, миледи ежегодно отмечала посещением фамильного мавзолея.

Утром одиннадцатого числа, по завершении туалета, госпожа тихим, напряженным голосом сообщила мне, что я не понадоблюсь ей до двух пополудни, к каковому времени должна буду явиться, чтобы час-полтора почитать ей вслух.

— Вы знаете, что за день сегодня, Алиса? — спросила она.

— Да, миледи, — без колебаний ответила я.

— Ну конечно знаете, — промолвила она, дотрагиваясь до медальона с локоном умершего возлюбленного.

Я удалилась, но не стала возвращаться в свою комнату, ибо у меня созрел смелый план.

Мавзолей Дюпоров — увенчанное куполом сооружение в стиле египетского храма — стояло в мрачном уединении на юго-восточной окраине парка, посреди лужайки, окруженной частыми высокими соснами и зарослями тиса и бузины. К металлической двойной двери, украшенной рельефным изображением перевернутых факелов, вела скользкая слякотная тропинка, густо усыпанная сосновой хвоей и гнилой листвой, нанесенной ветром с обсаженной деревьями подъездной дороги. Дверь — охраняемая двумя суровыми каменными ангелами-меченосцами, выщербленными и покрытыми лишайником, — оказалась запертой, а потому я отошла в сторонку, спряталась за мокрым деревом и стала ждать прибытия миледи.

Минутой позже миледи вышла из подъехавшей кареты, с большим ключом в руке, и начала медленно подниматься по усыпанной листьями тропе. Карета укатила прочь, оставив нас одних в этом печальном месте.

Когда она вошла в мавзолей, я покинула свое укрытие и подбежала к двери. Один ее створ остался приоткрытым, и в щель проникало достаточно света, чтобы в общих чертах разглядеть прямоугольный вестибюль, а за ним — просторный центральный зал с несколькими внушительными гробницами, от которого расходились три крыла здания.

Леди Тансор торжественно-медлительной поступью направилась в крыло, расположенное прямо напротив входа. Едва она скрылась из виду, я вступила под сумрачные своды.

В слабом свете, сочившемся сквозь грязный фонарь в куполе, я тихонько прокралась через центральный зал к арочному проему, куда вошла миледи, и там остановилась.

В стенах полукруглого сводчатого помещения, явившегося моему взору, я разглядела ряд погребальных камер, забранных решетками. Перед одной из них неподвижно, как статуя, стояла миледи. Глубокую тишину нарушал лишь шорох сухих листьев, гонимых по каменному полу сквозняком.

Только сейчас я начала сознавать, в какой опасности нахожусь. Если госпожа обнаружит меня здесь — пиши пропало. И даже если мое присутствие останется незамеченным, мне еще надо ухитриться первой выбраться отсюда, чтобы не оказаться запертой в жуткой обители мертвых. Однако теперь у меня настолько разыгралось любопытство, что я безрассудно отмела прочь все опасения и на цыпочках двинулась вперед.

Едва смея дышать, я притаилась в густой тени арки, всего в пяти-шести футах от миледи. Она еще с минуту стояла неподвижно, потом медленно опустилась на колени и прижалась щекой к решетчатым воротам, запертым на висячий замок.

Испустив страдальческий стон, она воздела обе руки, с неожиданной яростью вцепилась в железные прутья и на несколько мгновений замерла в такой позе. Потом принялась дергать, трясти решетку, все сильнее и сильнее — словно в отчаянной, но, увы, тщетной попытке вырвать ее, дабы присоединиться к своему возлюбленному, спящему вечным сном.

Горестно мотая головой, она зарыдала — я в жизни не слышала таких душераздирающих, безутешных рыданий. Есть ли на земле или на небесах утешение, способное облегчить столь жестокие муки? До чего же странно видеть мою гордую госпожу униженной, сломленной горем, от которого даже она, двадцать шестая баронесса Тансор, никогда не сумеет оправиться. Смерть навеки забрала у нее Феба Даунта.

Сколь усердно стараемся мы скрывать от всех, каковы мы на самом деле! Но что бы она ни предпринимала, как бы ни сопротивлялась, Время неумолимо накрывает своей тенью некогда лучезарную мисс Эмили Картерет, как накрывает всех нас, оставляя свои неизгладимые следы. Она не хотела бы, чтобы кто-нибудь видел ее в таком вот раздавленном, беспомощном состоянии, как не хотела бы, чтобы кто-нибудь видел ее без маски из косметических кремов, лосьонов и пудры, каковым ничтожным оружием она изо дня в день пытается бороться с возрастом. Но я-то видела все, что миледи старалась скрыть, и сейчас вижу, сколь немощна она перед порабощающей властью прошлого.

В падшем мире за стенами сей обители смерти она персона чрезвычайно важная — завидно состоятельная, по-прежнему желанная, неприступная, — но здесь все иначе. Кто бы узнал сейчас надменную леди Тансор в этой беспомощной женщине с воспаленными от слез глазами? Она сильна своим богатством, унаследованным общественным положением и влиянием; но она слаба и беззащитна в своем вечном рабском служении памяти Феба Даунта.

Вид несчастного, потерянного создания, безудержно рыдающего на коленях перед гробницей давно умершего возлюбленного, вызывает у меня глубокое сострадание. Но я не могу проявить к ней душевное участие, поддержать и утешить, как сделала бы в случае с любым другим человеком. Со слезами на глазах я отворачиваюсь.

Проходит минута за минутой, а миледи все стоит на коленях и трясет, трясет решетку самым жалостным образом. Потом она внезапно подымается на ноги, поворачивается и направляется к арке, в чьей тени я прячусь.

III

Я размышляю о бренности жизни

Я допустила роковое промедление, и теперь мне не удастся покинуть мавзолей незаметно. С бешено стучащим сердцем я по возможности тише отступаю на несколько шагов от арки и присаживаюсь на корточки за ближайшим саркофагом. Я едва успеваю спрятаться, когда миледи выходит в зал и проходит с другой стороны гробницы, шурша шлейфом платья по разметанным на полу хрустким сухим листьям. Медленно, точно призрак, она проплывает мимо и через считаные секунды достигает вестибюля.

Меня охватывает паника. Я должна выбраться отсюда — но как это сделать, не выдав своего присутствия?

Словно во сне, я смотрю, как высокая прямая фигура миледи пересекает вестибюль и выходит на туманный свет дня. Потом она поворачивается и с гулким лязгом закрывает металлическую дверь. Мгновение спустя я слышу скрежет ключа в замке.

С выпрыгивающим из груди сердцем я подбегаю к двери и приникаю глазом к замочной скважине.

Миледи стоит спиной ко мне на тропе, сразу за портиком с колоннами. Издалека доносится приглушенный туманом колокольный звон: куранты церкви Святого Михаила и Всех Ангелов отбивают одиннадцать. С последним ударом я слышу стук возвращающегося экипажа.

Сквозь замочную скважину я вижу, как возница помогает леди Тансор сесть в карету. У меня не остается выбора.

Я начинаю колотить в дверь кулаками и истошно кричать о помощи, но когда я останавливаюсь, снаружи не доносится ни звука. Я снова приникаю глазом к скважине.

Карета укатила прочь.

Я сажусь на холодный пол, спиной к двери, ошеломленно размышляя о своей участи. Я снова и снова невольно задаюсь вопросом, каково это — медленно умирать, минута за минутой, час за часом, день за днем, как, похоже, суждено умереть мне. Поначалу я уверена, что меня скоро хватятся и пошлют людей на мои поиски, но время идет, и надежда постепенно тает. Даже если меня уже разыскивают, кому придет в голову заглянуть в мавзолей? А если сюда явятся слишком поздно, что обнаружат здесь? Жутко оскаленное иссохшее существо, из которого алчная Смерть выпила все жизненные соки.

Тщетно пытаясь отвлечься от ужасных мыслей, я решаю сделать несколько записей касательно своего окружения — насколько получится при столь слабом освещении.

Сперва я заношу в блокнот имена обитателей всех гробниц в центральном зале; последним в списке значится Джулиус Верней Дюпор, двадцать пятый барон Тансор, двоюродный дядя миледи, передавший ей в наследство титул и состояние, — человек, некогда обладавший несметным богатством и огромным политическим влиянием, а ныне превратившийся в иссохший труп, в какой скоро превращусь и я, если никто не придет на помощь.

Затем я перехожу в смежное помещение и останавливаюсь перед погребальной нишей с прахом Феба Даунта, чтобы переписать в блокнот выбитые на плите слова:

Здесь покоится

Феб Рейнсфорд Даунт,

ПОЭТ И ПИСАТЕЛЬ,

любимый сын преподобного Ахилла Б. Даунта,

пастора Эвенвудского прихода.

Родился в 1820 г.

Жестоко убит 11 декабря 1854 г.,

на тридцать пятом году от рождения.

Ибо Смерть есть смысл ночи,

Вечная тьма,

Поглощающая все жизни,

Гасящая все надежды.

Ф. Р. Д.

Надпись на соседней погребальной нише, напротив, совсем короткая, но тотчас привлекает мое внимание:

Лаура Роуз Дюпор

1796–1824

Sursum Corda

Так значит, здесь покоятся бренные останки первой жены лорда Тансора, бесподобной красавицы, чей портрет, висящий в переднем холле усадьбы, пленил мое воображение с первого взгляда и впоследствии продолжал оказывать на меня сильнейшее магнетическое действие. Когда я стояла перед ним, порой мне казалось, будто я вижу себя саму в какой-то прошлой жизни, а порой я вдруг исполнялась странной уверенности, что знала эту женщину — знала живую, во плоти и крови, хотя воспоминания о ней были смутными, расплывчатыми, как о чем-то, оставшемся в далеком прошлом. Разумеется, такого быть не могло, ибо она упокоилась здесь за тридцать с лишним лет до моего рождения; и все же, глядя на ее прекрасное лицо, я всякий раз испытывала острое чувство родства, совершенно необъяснимое, которое влекло меня к портрету снова и снова. Теперь она тоже, как и ее муж, обратилась в кости и прах.

Нет, все без толку. Мне никак не отделаться от тягостных мыслей, неизбежно приходящих на ум при созерцании подобных памятников бренности человеческой. Захлопнув блокнот, я возвращаюсь к двери мавзолея и бессильно опускаюсь на пол, снова объятая диким страхом. Не в силах сдержаться, я начинаю плакать и плачу, плачу, покуда у меня не иссякают слезы.

Сколько времени прошло с тех пор, как миледи вернулась в усадьбу? Час? Даже больше, наверное. Я опоздаю к двум пополудни, когда она велела явиться к ней, потом пройдет еще час, и еще один. Станет смеркаться, и мавзолей, где и сейчас мало света, погрузится в кромешную тьму. Вот тогда-то начнется настоящий ужас.

Должно быть, я заснула, но сколько времени проспала — не знаю. Вздрогнув, я просыпаюсь от резкого звука, раздавшегося всего в нескольких дюймах над моей головой.

В первый момент я решаю, что это мне приснилось, но потом звук повторяется. Скрежет ключа в замочной скважине.

Я вскакиваю на ноги и поворачиваюсь к двери, но она не открывается. Я замираю в нерешительности: вдруг то миледи вернулась? Лихорадочно соображаю, не укрыться ли мне в тени в глубине вестибюля, чтобы потом попробовать незаметно выскользнуть прочь. Но никто так и не входит.

Я протягиваю вперед руку и осторожно отворяю дверь.

За ней никого. На лужайке ни души, на дороге — тоже.

Дикий голубь, испуганный моим внезапным появлением, срывается с головы каменного ангела и улетает в лесные сумерки, шумно хлопая крыльями, но в остальном вокруг тишина. Я выхожу наружу, потом поворачиваюсь и смотрю на дверь.

Ключ исчез, а вместе с ним и мой неизвестный спаситель.

14

ПОДАРОК ОТ МИСТЕРА ТОРНХАУ

I

Я принимаю извинения

С бешено колотящимся сердцем я неслась во весь дух по изрезанной колеями дороге, опоясывающей парк, — вне себя от счастья, что избежала ужасной участи, но в крайней тревоге, что давно опоздала к назначенному миледи часу.

Я почти ожидала нагнать своего спасителя, но добежала до Южных ворот, так никого и не увидев по пути; подъездная аллея, вьющаяся по склону Горки, тоже была пустынна.

Достигнув Парадного двора, я, разгоряченная и запыхавшаяся, взглянула на часовенные часы. Без десяти два. Я не опоздаю к назначенному миледи времени.

— Чем вы занимались нынче утром, Алиса? — спросила она при моем появлении, беря со столика книгу Феба Даунта «Эпиметей»,{5} ставшую у нее особо любимой в последние дни.

— Я провела утро за чтением, миледи.

— И что же вы читали?

— Мистера Уилки Коллинза, «Без имени», миледи.

Она кисло поморщилась и заявила в самой своей напыщенной манере:

— Я не знакома с сочинениями мистера Коллинза… Мне кажется странным, Алиса, — продолжала она, — что вы не проводите время с большей пользой для себя. Ведь вы наверняка не читали великого множества книг, дающих гораздо больше пищи уму и сердцу, чем подобные пошлые сочинения. Уверена, ваш мистер Торнхау согласился бы со мной.

Мне страшно хотелось отпарировать, что иная проза дает уму и сердцу ничуть не меньше, чем поэзия, и что мой учитель очень любит мистера Коллинза и подобную литературу, но я благоразумно воздержалась.

— Кстати, вы спросили мистера Торнхау, не желает ли он навестить вас здесь? — осведомилась она.

Разумеется, я ответила утвердительно, но сказала, что он сейчас отсутствует в Париже в связи со своими научными разысканиями.

— Ах да, научные разыскания, — промолвила госпожа. — Очень жаль, однако. Я уже нахожу вашего мистера Торнхау человеком положительно очаровательным и в своем роде загадочным, хотя мне еще только предстоит с ним познакомиться. Ну не странно ли? Итак — начнем?

Она вручила мне книгу.

— Погодите-ка…

Миледи, нахмурившись, смотрела на подол моей юбки.

— Что это? Паутина?

Я опустила глаза и с легким испугом увидела, что подол и впрямь изукрашен серыми нитями пыльной паутины, налипшими во время моего краткосрочного заключения в мавзолее.

— Полагаю — да, миледи.

— Но откуда она?

Я напрягла ум, лихорадочно соображая.

— Я завела обыкновение исследовать усадьбу по утрам, прежде чем прихожу к вам, миледи, — сказала я. — Надеюсь, вы ничего не имеете против. История — еще одна моя страсть, а здесь так много всего интересного. Сегодня с утра пораньше я спускалась в подвал часовни, там очень пыльно и темно, а я не прихватила с собой фонарь. Видимо, там я и испачкала платье. Прошу прощения, миледи, что я не заметила этого раньше.

— А что еще у вас на подоле — не грязь ли? И на туфлях тоже.

— Извините, миледи. Я сейчас гуляла в розовом саду. Мне следовало быть внимательнее.

— Ладно, неважно. Несомненно, вы были слишком поглощены мистером Коллинзом, чтобы обращать внимание на состояние вашего платья и обуви. Вам достаточно светло там? Хорошо. Мне хотелось бы послушать «Песнь пленных израильтян» и последующий цикл сонетов.

Госпожа откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

— Страница девяносто шесть, — сказала она, эта женщина, совсем недавно в жестокой душевной муке стоявшая на коленях перед гробницей своего мертвого возлюбленного.

Сейчас ничто в ней не напоминало то жалкое потерянное создание; бесследно исчезло то искаженное безмерным страданием лицо, на котором столь явственно проступало тайное горе — вместо него теперь была обычная маска холодного, высокомерного самообладания. Но я видела то, что видела. И со странным чувством торжества начала читать:

Может ли кто противостоять

Гневу ангелов

Или праведному негодованию

Благочестивцев?

Стоявшие в последние дни морозы пошли на убыль, но вместо них начались затяжные проливные дожди, и миледи пришлось на время отказаться от утренних и вечерних прогулок на Библиотечной террасе. Вынужденная безвылазно сидеть в своих покоях (откуда она выходила только к трапезам и на утренние совещания с секретарем), она стала капризной, раздражительной и часто сердито отсылала меня прочь, если мне не удавалось угодить ей. Потом, когда я снова являлась к ней по вызову, она всякий раз пыталась как-нибудь загладить свою грубость — порой раскрывала свежий альбом парижской моды и спрашивала мое мнение о том или ином наряде, а порой предлагала полюбоваться новым ювелирным украшением от Джулиано или еще какой-нибудь ценной безделушкой, присланной из Лондона.

За день до того, как погода начала наконец исправляться, мы с ней сидели у камина, и госпожа попросила меня почитать вслух. Однако, едва я принялась читать, она вдруг остановила меня, пожаловавшись на головную боль. Потом она выразила желание обсудить какой-то злободневный вопрос, но быстро потеряла интерес к разговору, с раздраженным вздохом упала на приоконный диванчик, и мне пришлось полчаса ждать от нее дальнейших распоряжений, пока она задумчиво смотрела за мокнущий под дождем парк, на расплывчатую серую полосу западного леса вдали.

Я взяла иголку с ниткой и принялась за работу, отложенную немногим раньше, но краем глаза поминутно поглядывала на миледи, погруженную в безрадостные раздумья. Какие муки вины и страха скрывались за этим бесстрастным фасадом? Я привыкла к резким перепадам ее настроения, но сейчас представлялось очевидным, что она пребывает в необычайно сильном смятении.

Незадолго до четырех часов госпожа внезапно встала и изъявила желание прилечь.

— Будьте добры, Алиса, выньте у меня шпильки из прически, — сказала она, направляясь к спальне.

Я отложила работу, проследовала за ней к туалетному столику и начала распускать ее длинные черные волосы.

— Ах, Алиса, — вздохнула она. — В каком ужасном мире мы живем!

По лицу миледи я поняла, что она не ждет ответа на свое замечание, а потому молча продолжала расшпиливать и расчесывать ей волосы.

— Как долго вы уже служите здесь, Алиса? — спросила она.

— Три месяца и шесть дней, миледи.

— Три месяца и шесть дней! До чего же вы любите точность! Несомненно, часы и минуты вы тоже сочли.

— Нет, миледи. Но я педантична в подобных вопросах.

Наши взгляды встречаются в зеркале, и на кратчайший миг мне кажется, что она меня раскусила. Но потом она отводит глаза, берет серебряное зеркальце и с безразличным видом принимается разглядывать свои брови.

— Вы настоящее сокровище, Алиса, невзирая на отдельные погрешности в части пунктуальности.

Она слегка улыбается мне, и я с напускной скромностью улыбаюсь в ответ.

— Найти хороших слуг становится все труднее. Они теперь не те, что раньше, — особенно женщины. Когда я еще жила во вдовьем особняке, у меня была горничная по имени Элизабет Брайн, исправно служившая мне на протяжении многих лет. Но потом она изменилась к худшему, и мне пришлось ее уволить. И ни одна особа, впоследствии поступавшая ко мне горничной, не оправдала моих ожиданий — кроме вас, моя милая. Надеюсь, вам здесь нравится. Мне не хотелось бы потерять вас.

— О нет, миледи, не потеряете, — весело ответила я. — Мне здесь очень нравится, и я польщена, что вы столь хорошего мнения обо мне. Для меня великое удовольствие служить вам, да еще в такой чудесной усадьбе, как Эвенвуд. Лучшего места или другого дома я и пожелать не могу.

— Вы очень любезны, Алиса. Хорошо бы все слуги считали так же — я уверена, в Англии найдется очень и очень немного столь живописных поместий, и здешние красоты, мне кажется, должны возмещать все тяготы труда. Надеюсь, вы останетесь у нас надолго, Алиса, — возможно, даже состаритесь здесь. Моя усердная и преданная служанка!

— Я бы хотела этого, миледи, и хотела бы занять такое же место в вашем сердце, как ваша старая няня, миссис Кеннеди.

С этими словами я наклонилась вперед, чтобы положить одну из шпилек на туалетный столик. В тот же момент миледи тихо вскрикнула и уронила на пол зеркальце, разбившееся вдребезги. Резко встав с кресла, она повернулась ко мне.

Мертвенная бледность залила ее лицо, и черные глаза расширились до предела, словно при виде некоего невыразимо ужасного зрелища. Но через несколько мгновений краска вернулась к ее щекам, и она принялась бранить меня самым несдержанным образом:

— Ах вы, глупая, неуклюжая девица! Посмотрите, что вы натворили! Это зеркальце досталось мне от моей любимой матушки, а теперь оно разбилось по вашей вине. А ведь я только-только подумала, что вы не похожи на прочих моих глупых горничных! Но нет, вы так же глупы, как все они. Оставьте меня! Подите прочь!

Миледи стремительно направилась к огромной резной кровати с кроваво-красными пологами; спутанные волосы рассыпались у нее по спине и плечам. Упав на покрывало, она подтянула к себе одну из подушек и прижала к груди, словно младенца.

Я вернулась в свою комнату, но уже минут через десять колокольчик над камином начал настойчиво звенеть.

Когда я снова вошла в спальню госпожи, она стояла с простертыми ко мне руками — в черном шелковом халате и с шелковым же темно-красным шарфом на голове, повязанным на манер тюрбана, из-под которого ниспадали на плечи распущенные волосы. Она улыбалась, но такой напряженной, непонятной улыбкой, что я тотчас насторожилась.

— Милая Алиса!

Голос у нее тихий и мягкий, улыбка становится шире — призывная, примирительная, но опасная, как у коварной колдуньи.

Она стоит в прежней позе, манит меня, медленно шевеля длинными пальцами, призывает взяться за руки.

Несколько мгновений я не в силах сдвинуться с места, зачарованная этим зрелищем; потом, овладев собой, я затворяю дверь и медленно иду к миледи. Она не Цирцея и не горгона Медуза, но простая смертная женщина, тщеславная и капризная, постоянно одолеваемая неведомыми страхами и ведущая отчаянную схватку с неумолимым Временем. Она хотела показать свою силу, представ передо мной в таком виде, но я вижу лишь слабость и уязвимость.

Наши пальцы встречаются и легко переплетаются.

— Милая Алиса, — шепчет миледи. — Представляю, что вы обо мне думаете. Давайте присядем.

Она влечет меня к приоконному диванчику, по-прежнему улыбаясь.

— Можете ли вы простить меня?

— Простить вас, миледи?

— За мое отвратительное поведение. Не ваша вина, что зеркальце разбилось. С моей стороны было непростительно бранить вас. Вы принимаете мои извинения?

Разумеется, я говорю, что никаких извинений не требуется и не ожидается, после чего госпожа, к великому моему изумлению, подается вперед и нежно целует меня в щеку.

— Какое же вы чудо! — восклицает она. — Так терпеливы и мягкосердечны! Воображаю, что вы обо мне думаете. Забудьте мои ужасные речи, я не хотела вас обидеть. Но у меня есть оправдание, дорогая моя, которое вы должны выслушать.

— Коли вам угодно, миледи.

Она протягивает руку и легко дотрагивается до моей щеки. От прикосновения длинных острых ногтей к коже у меня по спине бегут мурашки, и я невольно отшатываюсь.

— О, Алиса! — вскрикивает она, отдергивая руку. — Вы меня боитесь?

— Нет-нет, миледи, уверяю вас.

— Но я вижу, вы все еще расстроены — впрочем, оно и понятно. Ужасно глупо! Как я могла обойтись с вами столь жестоко? Но милая моя, когда вы упомянули имя миссис Кеннеди, мне словно нож вонзился в сердце.

Госпожа умолкает, словно ожидая от меня каких-то слов. Но я храню молчание, и немного погодя она поднимается с диванчика и подходит к камину.

— Недавно я получила в высшей степени ужасное известие, — тихо произносит она, стоя ко мне спиной, с низко опущенной головой. — Бедная дорогая миссис Кеннеди… умерла.

— Умерла, миледи?

Она молча кивает.

— Эта новость, как вы понимаете, стала для меня страшным ударом, и именно поэтому, когда вы случайно упомянули ее имя, я сорвалась на оскорбительную грубость, за которую, надеюсь, вы теперь простили меня.

Натурально, я выражаю потрясение в связи со смертью «дорогой миссис Кеннеди», и миледи горячо благодарит меня.

— Вы прочитали о нападении в газете, миледи? — спрашиваю я.

Она на миг теряется и снова отворачивает прочь лицо.

— Нет-нет. Мне сообщил мистер Вайс.

— Полагаю, миледи, вы пожелаете присутствовать на похоронах?

— Увы, — вздыхает она, — новость дошла до меня с опозданием. Мою бедную старую няню похоронили много недель назад… Ну а теперь, Алиса, — говорит она после минутного раздумья, — когда мы снова стали друзьями, я должна сказать вам одну вещь.

— Да, миледи?

Томная, снисходительная улыбка исчезает с лица баронессы. На нем появляется непонятное выражение, повергающее меня в смятение и тревогу.

— Я не хочу, чтобы вы служили у меня горничной.

Я с ужасом понимаю, что мы с ней поменялись ролями. Я разоблачена.

— Вам нечего мне сказать?

Несколько секунд миледи пристально смотрит на меня немигающим взглядом. Потом улыбка вновь вспыхивает — так же неожиданно, как погасла.

Подступив ко мне, госпожа опять целует меня в щеку и сжимает мою руку в ладонях.

— Милая Алиса! Неужели вы подумали, что я вас увольняю? Вот глупенькая! Да как вам такое могло прийти в голову?

— Не знаю, миледи. У вас было такое лицо…

— Нет-нет. Я не имела в виду ничего подобного. Разумеется, я не собираюсь вас увольнять, но я приняла решение, важное для вашего будущего здесь. Я уже давно обдумывала этот вопрос, чуть ли не со дня вашего приезда в Эвенвуд. Итак, Алиса, вот мое решение. Я не хочу, чтобы вы были моей горничной, я хочу, чтобы вы стали моей компаньонкой. Ну? Что вы на это скажете?

Компаньонкой!

Я не могла мечтать ни о чем большем, нежели об установлении более близких и доверительных отношений с госпожой, благодаря которым я получу возможность пристальнее наблюдать за ней и проникнуть в сферы ее жизни, ныне закрытые для меня. Посему я с неподдельной радостью поблагодарила миледи, за что удостоилась еще одного поцелуя и многословных изъявлений удовольствия и приязни.

— Конечно, я назначу вам щедрое содержание — я не допущу, чтобы моя компаньонка ходила в скучных черных платьях. И надобно подыскать вам другие комнаты — этажом выше есть очаровательные апартаменты с уютной маленькой гостиной. Безусловно, вы займете очень высокое положение в доме — правда, пока я не найду новую горничную, все должно оставаться по-прежнему…

Она продолжала говорить без умолку, но я едва ее слышала. Я уже мысленно представляла, как удивится и обрадуется мадам, узнав добрые новости, и с нетерпением предвкушала, как я всерьез приступлю к Великому Предприятию сразу по получении третьего Разъяснительного Письма.

Когда миледи наконец отпустила меня, я побежала в свою комнату и настрочила краткое письмецо опекунше, а потом с ликующим сердцем спустилась вниз, чтобы поужинать — возможно, в последний раз — в столовой для слуг.

II

На пороге

Сегодня 23 декабря. Миледи пребывает в раздраженном настроении и по завершении утреннего туалета резким тоном отсылает меня прочь. Прогулявшись по саду, я возвращаюсь на Парадный двор и вижу подкатившую карету, откуда выходит мистер Армитидж Вайс — первый из приглашенных на Рождество гостей и для меня самый неприятный.

Следующий час я провожу в своей комнате, ожидая звонка Эмили. Не дождавшись, я спускаюсь вниз и спрашиваю мистера Покока, по-прежнему ли леди Тансор занимается утренней корреспонденцией.

— Нет, мисс, — отвечает он. — Ее светлость уехала в ландо с мистером Вайсом. Боюсь, я не знаю, куда они отправились и когда вернутся.

Озадаченная поведением госпожи, ни о чем меня не предупредившей, но обрадованная возможностью провести время в свое удовольствие, я уединяюсь с книгой в одном из своих любимых уголков отдыха — на приоконном диванчике в выходящей на Парадный двор башне, откуда открывается восхитительный вид на парк и извилистую реку, — и там жду возвращения миледи.

Близился полдень. Куда же они уехали? Что затевается? В какой-то момент я случайно бросила взгляд в сторону Эвенбрука и заметила мужчину, неподвижно стоявшего на мосту и смотревшего на дом. С такого расстояния лица было не разглядеть, но высокая широкоплечая фигура тотчас вызвала у меня отчетливое воспоминание о виденном раньше человеке, стоявшем в тумане и глядевшем на окна моей комнаты. Однако сейчас, при ярком утреннем свете, я различила еще одну, в высшей степени характерную особенность странного незнакомца. Правый рукав сюртука у него вяло свисал вдоль тела. Я напрягла зрение, чтобы убедиться, что не ошиблась. Нет, теперь я уверена. У него нет одной руки.

В следующий миг на вершине Горки показался экипаж, и через считаные секунды я признала в нем ландо миледи.

Заслышав стук копыт и колес, мужчина на мосту тотчас повернулся, а потом отступил в сторону, пропуская экипаж. Проехав мимо, баронесса оглянулась на него — он пристально смотрел вслед ландо, которое свернуло в огромные железные ворота и остановилось у крыльца. Прикрывая ладонью глаза от солнца, он с явным интересом наблюдал, как мистер Вайс помогает миледи выйти из экипажа и, поддерживая под руку, поднимается с ней по ступенькам. У самой двери она обернулась и взглянула на мост, но мужчина уже размашисто шагал вверх по склону Горки, направляясь к Южным воротам.

Полагая, что миледи вскоре вызовет меня, я быстро вернулась в свою комнату, но колокольчик молчал. Прошел час, но он все не звенел. Потом раздался стук в дверь. Отворив, я увидела Баррингтона.

— Это пришло вам, мисс. — Он вручил мне коричневый пакет.

В первый момент я решила, что наконец пришло третье письмо мадам, и сердце мое часто забилось от нетерпеливого предвкушения. Потом я увидела, что на пакете стоит лондонский штемпель и адрес написан незнакомым почерком.

Когда Баррингтон ушел, я села за стол и торопливо вскрыла пакет.

Внутри я обнаружила короткую записку; конверт, надписанный почерком мистера Торнхау и адресованный «Мисс Э. А. Горст, лично в руки»; маленький томик ин-октаво в темно-синем матерчатом переплете.

Записка была от миссис Ридпат.

Девоншир-стрит, 12

22 декабря 1876 г.

Дорогая Эсперанца! По просьбе мистера Торнхау я раздобыла и сейчас высылаю Вам приложенную к сему книгу, найти которую в Париже не удалось. Он и мадам настоятельно просят Вас внимательно ознакомиться с ней после того, как Вы прочитаете письмо от него, тоже к сему приложенное.

Едва ли нужно говорить, что вместе с книжкой я шлю Вам наилучшие рождественские пожелания от мистера Торнхау и мадам, а также, разумеется, от себя лично.

Мадам просила передать, что во избежание подозрений она рекомендует Вам в дальнейшем всю корреспонденцию отправлять на мой адрес. Письма из Парижа к Вам в Эвенвуд впредь будут пересылаться через меня, и с Вашими посланиями надлежит поступить так же. Удобный и безопасный адрес до востребования в ближайшей округе, куда я смогла бы отправлять письма, стал бы дополнительным преимуществом.

Хочется верить, Вы довольны своей жизнью в Эвенвуде, слывущем одним из красивейших поместий в стране. Красиво оно или нет, я надеюсь, Вы не забудете, что до Девоншир-стрит от Вас не особо далеко и здесь Вы всегда найдете убежище в случае необходимости.

Засим остаюсь Ваша любящая

Э. Ридпат.

Сгорая от нетерпения, я вскрыла конверт с письмом мистера Торнхау в надежде, что там окажется также какая-нибудь весточка от мадам. Но ожидания мои не оправдались. Вот что я прочитала.

Авеню д’Уриш

Париж

20 декабря 1876 г.

Маленькая принцесса! Мадам просит сообщить тебе, что по тщательном размышлении она сочла нужным повременить с отправкой третьего Разъяснительного Письма, которое твердо намеревалась отослать на этой неделе. Последние два дня она сочиняла его, забыв обо всех прочих делах, но задача оказалась сложнее, чем ей казалось поначалу.

Тебе необходимо узнать и понять столь многое — особенно касательно твоей собственной биографии, — что мадам сейчас усомнилась в своей способности обстоятельно изложить все в одном письме. И в настоящее время она, разумеется, лишена возможности поговорить с тобой лично, дабы удовлетворить твое любопытство по многим вопросам, подробного разъяснения которых ты, несомненно, потребуешь.

Однако недавно мы наткнулись — по странной случайности — на неожиданный источник информации, экземпляр коего мадам попросила меня передать тебе через миссис Ридпат. А обнаружили мы его при следующих обстоятельствах.

Несколько недель назад старинная подруга мадам, ныне проживающая в Лондоне, прислала ей объявление, вырезанное из «Иллюстрейтед Лондон ньюс». В нем некий мистер Лазарь просил мистера Эдвина Горста, коли он жив, — либо любого его родственника или знакомого, коли он уже умер, — снестись с ним при первой же возможности.

Легко представить, сколь острый интерес возбудило это в нас с мадам. Я тотчас написал к миссис Ридпат, и она наведалась к поименованному джентльмену, дабы сообщить, что Эдвин Горст давно умер, но что она, миссис Ридпат, уполномочена давним и доверенным другом мистера Горста откликнуться на объявление. Похоже, мистер Лазарь хотел не только передать твоему отцу экземпляр своих мемуаров, где о нем много говорится, но и возобновить дружбу, завязавшуюся между ними в далеком прошлом. Мадам убеждена, что из воспоминаний сего джентльмена ты почерпнешь много интересующих тебя сведений о своих отце и матери, особенно о первом. Я взял на себя смелость отметить две самые важные главы, призванные подготовить тебя к третьему письму мадам — оно придет до конца года, как обещано.

В дополнение к книге мистера Лазаря через несколько дней ты получишь выписки из дневника, который твоя мать вела в тот период жизни, когда познакомилась с твоим отцом, и который мадам хранит у себя после смерти последнего.

Мадам просит прощения, что скрывала от тебя дневник, но твой отец взял с нее слово не показывать тебе сей документ до твоего совершеннолетия. Сейчас же она полагает необходимым нарушить обещание — ради нашего Великого Предприятия и поскольку утаивать от тебя содержание дневника долее никак нельзя.

Мадам попросила меня сделать выписки стенографическим способом, для пущей безопасности. Нам следует остерегаться любопытных глаз.

Засим остаюсь твой преданный друг

Б. Торнхау.

Разумеется, я испытала сильное разочарование, не получив третьего письма от мадам. Но любопытство, возбужденное письмом мистера Торнхау, было еще сильнее и породило во мне острейшее чувство предвкушения — ведь в самом скором времени мне предстояло узнать ответ на самый настоятельный и мучительный вопрос из всех одолевавших меня.

Кто же я такая?

Конец второго акта

Акт третий

ПРОБУЖДЕНИЕ ПРОШЛОГО

Коль разных мнений столько, что не счесть,

За ними точно где-то правда есть.

Уильям Каупер. Надежда (1782)

15

ВОСКРЕСЕНИЕ ЭДВИНА ГОРСТА

I

Мистер Лазарь

Присланная мистером Торнхау книга представляла собой изданные в частном порядке мемуары лондонского судового агента, вышеупомянутого мистера Лазаря, более десяти лет занимавшегося виноторговлей на островах Атлантического океана.

Господина этого я не знала и даже близко не представляла, какая могла существовать связь между ремеслом виноторговца и тем немногим, что мадам рассказывала мне о моем родителе. Меня начали одолевать вопросы и сомнения, но когда я раскрыла книгу на первой главе из двух, отмеченных для меня мистером Торнхау, она тотчас завладела моим вниманием.

Там, на первой же странице, я обнаружила имя своего отца: Эдвин Горст.

При виде этого имени, напечатанного в книге на обозрение всем читателям, у меня сердце зашлось от волнения. Я ни разу прежде не видела его написанным нигде, кроме как на каменной плите на кладбище Сен-Винсен. В детстве у меня порой возникало странное ощущение, что только три человека из ныне живущих — мадам, мистер Торнхау и я — помнят, что мой отец вообще существовал на свете. Но ведь когда-то он жил в мире людей и играл свою роль, большую или малую, в жизнях ближних, у него были друзья и знакомые, возможно даже враги — и вот передо мной свидетельство мистера Джона Лазаря, подтверждающее это.

Я находилась на пороге великого открытия — ибо сейчас мне предстояло узнать то, что втайне я давно хотела узнать о себе самой и людях, давших мне жизнь, — и я всей душой прочувствовала торжественность момента. Несколько минут я сидела с бешено стучащим сердцем, не решаясь приступить к чтению, страшась знания, что мне откроется.

Последние полчаса за окнами завывал порывистый ветер, но теперь он улегся, и вокруг воцарилась мертвая тишина — словно огромный, беспорядочно выстроенный дом и широкий внешний мир, о котором я почти ничего не знала, затаили дыхание вместе со мной.

Как странно подслушивать чужой рассказ о собственной жизни. За неимением своих воспоминаний об отце я вынуждена обращаться к воспоминаниям совершенно незнакомого человека. Не лучше ли остаться в неведении? Воспоминания мистера Лазаря — неизбежно неполные и фрагментарные — дадут лишь самое смутное, самое бледное представление о живом человеке по имени Эдвин Горст, некогда ходившем по земле. Можно ли им доверять?

Я долго тянула время таким образом, но наконец собралась с духом, заперла дверь от незваных гостей, деловито откашлялась, словно собираясь зубрить заданный учителем урок, и принялась читать.

Читать? Нет. Вскоре я пожирала страницу за страницей, словно страшно голодный зверь, которому бросили несколько жалких крох съестного. Так посидите же рядом со мной, покуда мистер Джон Лазарь рассказывает своими словами о том, чего я не знала до описываемого декабрьского дня: об обстоятельствах, позволивших моему отцу — с помощью мистера Лазаря — избежать неминуемого угасания и смерти, о его знакомстве с моей матерью на острове Мадейра в 1856 году и о последствиях их брака.

II

Из книги мистера Дж. С. Лазаря «Моя жизнь в Атлантике с 1846 по 1859 год. Воспоминания о Португалии, Канарах, Азорах и острове Мадейра»{6}

После похорон матушки, описанных в предыдущей главе, я в последнюю неделю июля 1856 года снова покинул берега Англии, чтобы сначала провести небольшую коммерческую операцию на Мадейре, а затем отплыть на Канары, где в Тегизе на острове Лансароте я вел дела со своим старым другом, сеньором X***.

Всего через три дня, однако, обстоятельства вынудили меня воротиться обратно на Мадейру. Но я не желал покидать Канары, не нанеся визита английскому джентльмену по имени Эдвин Горст, с кем меня познакомили годом раньше и кому, как рассказывалось выше, я сумел оказать небольшую услугу, отвезя в Англию шкатулку с бумагами, дабы отдать на хранение его поверенному.

Возможно, узкому кругу моих родственников, друзей и бывших коллег, для которых предназначена данная книга, покажется странным, что я посвящаю поименованному джентльмену столько много слов, но знакомство с ним, хотя и короткое, стало одним из ярчайших событий в моей жизни. Я никогда не забывал этого незаурядного человека и никогда не забуду. Таким образом, я не извиняюсь за представленный ниже подробный рассказ о нашем знакомстве (о нем я прежде не рассказывал никому, помимо моей дорогой супруги, ныне покойной), поскольку с уверенностью полагаю, что он может показаться моим читателям во многих отношениях интересным.

Издавна имея обыкновение вести обстоятельные дневники, я совершенно уверен в точности своего письменного свидетельства; хотя во многих случаях мне пришлось излагать наши с мистером Горстом беседы своими словами, за фактами я неизменно обращался к своим дневниковым записям.

После того как я оказал мистеру Горсту упомянутую выше услугу, я один раз уже возвращался на Канары и тогда заезжал к нему в деревню Й***, но не застал дома. Натурально, я хотел уведомить мистера Горста, что бумаги благополучно доставлены по назначению, а также сообщить, что поверенный, в свою очередь, передал мне письмо для него с просьбой вручить лично в руки. За нехваткой времени я не мог ждать долее пяти минут, а потому открыл дверь крохотного домика на улице Э***, положил письмо со своей сопроводительной запиской на столик в прихожей и уехал.

Уже на другой день, однако, взойдя на борт корабля, отплывающего к Мадейре, я начал жалеть, что не дождался возвращения мистера Горста и не отдал письмо лично в руки во исполнение просьбы поверенного. Посему я решил в следующий свой приезд на Канары, через три месяца, непременно наведаться в дом на улице Э*** и удостовериться, что он нашел оставленное мной письмо.

Мистер Горст положительно очаровал меня с первой же нашей короткой встречи, когда нас представили друг другу в небольшом собрании англичан, проживавших на острове. Я ничего не знал о прошлом своего нового знакомца или о причинах, вынудивших его поселиться в такой глуши, по всей видимости — до скончания дней. Но из нашего общения я вынес уверенность, что с ним стряслось какое-то великое несчастье, заставившее его навсегда покинуть родину.

Ко времени, когда мистер Горст пожелал передать в мои руки шкатулку с бумагами, он прожил в Й*** всего несколько месяцев. Он обладал замечательной наружностью — необычайно высокого роста и хорошо сложенный, с роскошными усами и ясными карими глазами — и вид имел самый внушительный. (Местные жители, как я узнал позже, называли его «Il emperador inglés».) Вдобавок мистер Горст был в высшей степени занимательным собеседником, обнаруживавшим поразительно широкие познания во многих трудных для понимания предметах.

Хотя держался он с беспечной веселостью, я сразу понял, что это лишь маска, призванная скрыть глубоко страдающую душу. Иногда он проявлял признаки крайней нервозности, неожиданной в человеке такой физической силы. Руки у него дрожали, когда он наливал вино в бокал или ерошил пятерней длинные волосы — уже заметно поредевшие на висках, хотя на вид ему было не более тридцати пяти — тридцати шести лет.

В ходе вечера, проведенного в гостях у мистера Горста, мой интерес к нему — вместе с непонятным мне самому сочувствием — неуклонно возрастал и особенно усилился после слов, произнесенных хозяином при вручении мне шкатулки с бумагами, что надлежало отвезти в Англию.

Мистер Горст с чувством и упоением говорил о былых временах в Лондоне, к которому явно питал безграничную любовь.

— На земле нет города прекрасней, — горячо сказал он. — Вы не представляете, как я тоскую по дням, когда выходил ранним утром — ясным, морозным лондонским утром, подернутым туманной дымкой, — и шел по Стрэнду куда глаза глядят, без всякой цели, движимый единственно желанием ощущать на своем лице дыхание огромного старого города.

— Вы романтизируете столицу, — с улыбкой заметил я. — Вы говорите о Лондоне скорее как о живом существе, нежели о творении рук человеческих.

— Но он и вправду живое существо! — воскликнул мистер Горст с неожиданной страстью. — Именно поэтому он не похож ни на один другой город на свете. У него есть сердце, которое бьется, и есть душа. Впрочем, наверное, вы правы.

Он умолк, в очередной раз взъерошил волосы дрожащей рукой и взглянул в окно, на клочок пыльной земли, отделявший дом от обширной угрюмой пустыни из черного вулканического пепла.

— У меня действительно довольно необычное представление о Лондоне, — согласился он. — И в разлуке с ним оно, видимо, усугубилось.

Затем он подошел к буфету и достал оттуда деревянную шкатулку с приклеенным к ней листком, где значились имя и адрес его поверенного.

— Я вверяю в ваши руки свою жизнь, мистер Лазарь, — промолвил он, поставив шкатулку на стол. — Я знаю, вы ее сбережете и доставите в целости и сохранности по назначению. То, что остается здесь, никакая не жизнь, а жалкое существование, о скорейшем прекращении коего я молю небо. Я устал от бренного мира и хочу поскорее его покинуть.

Слова эти мистер Горст произнес с такой искренней печалью и горечью, что у меня сжалось сердце.

— Вы не можете говорить такое, — запротестовал я. — Вы молодой человек — во всяком случае моложе меня, а я отнюдь не считаю свою жизнь законченной. Я не знаю, что привело вас сюда или почему вы решили поселиться в столь безотрадном краю, и не осмелюсь вас спрашивать. Но вы говорите так, словно вас держит здесь некая неодолимая сила. Почему вы не найдете более благоприятное пристанище, коли уж решили жить в уединении от мира?

— Потому что я здесь узник, хотя и кажусь свободным, — отвечал он со странным огнем в глазах. — И я все сильнее тоскую и падаю духом, как любой узник, изо дня в день размышляющий об утрате простых, но бесконечно ценных прав и возможностей, которые некогда он считал само собой разумеющимися, но которыми никогда уже не воспользуется. Однако я не вправе жаловаться и не жалуюсь. Я сам себе тюремщик, видите ли, и буду держать себя здесь в заключении постоянным усилием воли.

С этими странными и для меня непонятными словами мистер Горст вручил мне шкатулку, мы обменялись рукопожатием, и я удалился.

Я не виделся с мистером Горстом, покуда коммерческие дела с сеньором X*** не вынудили меня снова вернуться на Канары, как упоминалось выше. За прошедшие три месяца с ним произошла разительная перемена: он чудовищно исхудал, ссутулился и запавшие глаза, редеющие ломкие волосы, землистый цвет лица и прочие признаки явственно свидетельствовали об угасании здоровья.

Сидя вместе с ним на пыльном заднем дворе дома, я сообщил, что шкатулка в целости и сохранности доставлена поверенному. К моему облегчению, он подтвердил, что нашел оставленное мной письмо от последнего.

В ходе дальнейшего разговора мистер Горст признался, что скудный запас денежных средств у него почти полностью истощился и он вынужден кормиться уроками английского и — поскольку учеников в этой вулканической пустыне мало — разной поденной работой. Слабо улыбаясь, он сказал, что, к своему удивлению, открыл в себе талант к починке заборов и покраске окон, ранее никак не проявлявшийся. По его словам, подобными нехитрыми трудами он зарабатывал достаточно, чтобы платить за аренду дома и держать немного съестного в буфете, но я-то ясно видел, что состояние здоровья у него плачевное, даже отчаянное.

Несмотря на краткость нашего знакомства и хотя я решительно не понимал, какая сила — муки ли совести или опустошившее душу горе — удерживает мистера Горста в добровольной ссылке вдали от родины, я посчитал невозможным бросить его в столь бедственном положении. Представлялось совершенно очевидным, что долго он не протянет, коли не оставит нынешний беспросветный образ жизни, а потому перед уходом я сделал ему одно предложение, пусть и не особо рассчитывая, что оно будет принято.

Торговые дела снова вынуждали меня провести длительный период времени на Мадейре — острове, чей благотворный ровный климат немедленно оказал бы целительное действие на мистера Горста. Если мне удастся уговорить его присоединиться ко мне на срок моего пребывания там, возможно, в конечном счете он захочет поселиться на Мадейре постоянно. А если не захочет, я отправлю его обратно на Лансароте за свой счет.

Такое вот предложение я изложил мистеру Горсту, когда мы стояли у двери, пожимая друг другу руки.

— Вы обещаете хорошенько подумать? — спросил я. — Я вижу, ваши обстоятельства здесь сложились нелучшим образом и вы, извините за бестактность, несколько стеснены в средствах. Разумеется, я не вправе отговаривать вас от твердо принятого решения остаться здесь. Я прошу лишь не отвергать мое предложение с ходу. Вы сделаете мне такое одолжение, как своему соотечественнику?

Мистер Горст улыбнулся, но промолчал. Тогда я вручил ему карточку с адресом сеньора X*** и настойчиво попросил к завтрашнему вечеру сообщить мне, принимает ли он мое предложение.

— У меня в Фуншале очаровательная маленькая вилла с видом на залив, — сказал я, — где вы устроитесь со всеми удобствами и будете вольны заниматься, чем душе угодно.

Он по-прежнему хранил молчание, рассматривая карточку со странным, напряженным выражением. Руки у него заметно дрожали.

— Вы очень добры ко мне, сэр, — наконец промолвил он. — Добрее, чем я заслуживаю.

— Пустое, — ответил я. — Вы меня премного обяжете своим согласием. Я устал в одиночестве путешествовать по Атлантике. И хотя на Мадейре у меня много хороших друзей, среди тамошних моих знакомых нет ни одного англичанина, с кем я мог бы проводить длинные вечера. Одним словом, я буду глубоко признателен вам, если вы составите мне общество до моего возвращения в Англию. Так вы дадите знать до завтрашнего вечера, коли надумаете присоединиться ко мне?

Мистер Горст кивнул, и на том мы расстались.

Честно говоря, я совершенно не надеялся получить от него весточку, но около шести часов следующего вечера в дом сеньора X*** в Тегизе доставили письмо, которое я сохранил по сей день и дословно привожу ниже.

Глубокоуважаемый мистер Лазарь!

Во исполнение Вашей любезной просьбы я пишу к Вам, дабы сообщить, что принимаю Ваше великодушное предложение отправиться с Вами на Мадейру.

Нынешние мои обстоятельства и впрямь оказывают пагубное воздействие на мое здоровье; и вот, обдумав положение вещей в свете Вашего предложения, я с немалым удивлением понял, что, хотя аппетит к жизни у меня пропал, мысль о смерти все еще внушает мне отвращение, естественное для человека.

Посему я с удовольствием и благодарностью предвкушаю провести на Мадейре несколько недель в Вашем обществе — за каковой срок надеюсь хотя бы отчасти восстановить свои силы, чтобы продолжить свое тяжелое существование здесь после Вашего возвращения в добрую старую Англию. Ибо в настоящее время, признаться, я слаб, как ребенок, и перспектива нескончаемого физического труда — пусть честного и единственного, каким я могу кормиться, — невыразимо страшит меня.

Итак — на Мадейру! (Этот остров римляне называли Пурпурария, как я сейчас вспомнил, чрезвычайно довольный, что память моя все еще хранит подобные сведения.) Пускай это будет короткая передышка, но зато в высшей степени желанная.

Я должен, однако, попросить у Вас прощения, что осмеливаюсь поставить Вам одно условие. Я не могу и не стану говорить ни о моей прошлой жизни в Англии, ни о причинах, по которым решил погубить себя в ссылке. Это навсегда закрытая книга. В наших беседах нам придется довольствоваться общими материями, представляющими отвлеченный интерес. Если такое условие для Вас приемлемо, я буду ждать от Вас обещанных указаний касательно приготовлений к нашему путешествию.

Засим остаюсь, глубокоуважаемый сэр, искренне Ваш

Э. Горст.

Хотя мне очень хотелось узнать побольше о моем новом спутнике и госте, я не мог не принять его условие. Что бы ни мешало мистеру Горсту вернуться на родные берега и ко всем, кого он покинул там, мне приходилось смириться, что это навсегда останется для меня непостижимой тайной.

III

Продолжение воспоминаний мистера Лазаря

Двумя днями позже, после всех необходимых приготовлений, мы с мистером Горстом отплыли на север, к Мадейре, на бригантине «Белстар».

В первой половине путешествия мой новый товарищ пребывал в задумчивом, молчаливом настроении. Он часами сидел в одиночестве на палубе, уставившись вдаль, но таким странным невидящим взглядом, словно был зачарован совсем другой картиной неба и моря, явленной одному ему.

Ближе к месту назначения мистер Горст внезапно стал оживлен, общителен и снова начал воодушевленно говорить о поразительной мощи Лондона и о том, как он скучает по грязной старой Темзе и мокрым от дождя, шумным улицам. Он спросил, поднимался ли я когда-нибудь на Золотую галерею собора Святого Павла, и я признался, что ни разу, хотя много лет жил рядом с собором.

— Оттуда, даже в пасмурный день, открывается головокружительный вид, — сказал он. — Только не ходите туда один, возьмите с собой кого-нибудь, с кем разделите наслаждение.

Потом мистер Горст с восторгом заговорил о книжных палатках на Лестер-сквер, где он однажды купил знаменитый перевод Плутарха, выполненный Томасом Нортом, от какового счастливого воспоминания он перешел к другому, и к следующему, и к следующему…

Нельзя было не понять, что для человека, столь страстно любившего свою былую столичную жизнь, разлука с ней поистине невыносима. И опять невольно напрашивался вопрос о характере непреодолимых обстоятельств, столь крепко приковывавших моего нового товарища — цепями его собственного изобретения — к образу жизни, разительно отличному от прежнего. Но поскольку я обещал мистеру Горсту не расспрашивать о прошлом, мне приходилось обуздывать свое любопытство — вернее, не столько любопытство, сколько острый интерес, порожденный искренним участием.

Наконец погожим августовским днем, незадолго до полудня, мы при слабом зюйд-весте вошли в фуншалский порт и встали на якорь неподалеку от пристани.

Высоко над городом начинали собираться темные тучи, выплывавшие из-за скалистых гор, и длинные щупальца темносерого тумана расползались по глубоким лесистым ущельям, расходящимся от зубчатых вершин. Но в гавани солнце припекало нам спины, весело сверкали пляшущие волны, и белые домики ослепительно сияли отраженным светом. Ослепительными казались и краски, явившиеся нашим уставшим от моря глазам: яркие цвета олеандров, гортензий, гелиотропов и белоснежное цветение кофейных деревьев; а на востоке — за старыми городскими стенами, ближе к Маунту и Палейро{7} — широкая полоса золотистых зарослей ракитника.

Повернувшись к своему товарищу, стоявшему рядом со мной на баке, я увидел, что он улыбается. Натурально, я поинтересовался, что его развеселило.

— Да так, ничего особенного, — ответил он. — Я просто думал о том, что ваше имя Лазарь, но тем не менее вы воскресили меня, привезя на Мадейру, где, возможно, я снова почувствую себя живым и счастливым, хотя бы ненадолго.

— Что ж, я очень рад способствовать вашему выздоровлению, — сказал я, — ибо вы действительно больны, а здесь всенепременно поправитесь. Местный климат исключительно благотворен, как вы сами убедитесь, и я надеюсь в самом скором времени увидеть вас в добром здравии.

Я говорил весьма уверенно, потому что множество раз наблюдал случаи, когда тяжело больные иностранцы, поселившиеся на острове, навсегда исцелялись от страшных недугов и немощи. Брат моей дорогой жены, мистер Арчибальд Фрейзер, приехал сюда в самом плачевном физическом состоянии после дипломатической миссии в Индии, и по прошествии двух лет вернулся на родину совершенно здоровым.

Пока я рассказывал историю о чудесном исцелении своего шурина благодаря здешнему климату, к бригантине подплыла шлюпка с весело трепещущим на носу португальским двуцветным флагом, где сидели начальник порта, офицер санитарной службы и врач — в обязанности двух последних джентльменов входило выяснять, можно ли выпустить на берег людей с зашедшего в порт судна или же их надлежит поместить под карантин. За ними следом подошла таможенная лодка, а когда все формальности были улажены к удовлетворению всех заинтересованных сторон, мы с мистером Горстом заняли места в ялике, который переправил нас с «Белстара» на сушу.

Мы высадились на берегу, покрытом галькой вперемешку с тонким черным песком, и мой товарищ с минуту стоял неподвижно, глядя на лесистые горные склоны, вздымавшиеся за городком — вернее, полноценным городом, поскольку одним из предметов гордости Фуншала является кафедральный собор Се. Потом он опустился на колени, зачерпнул горсть песка и медленно пропустил его сквозь пальцы.

— Так и моя жизнь, — тихо произнес он, — утекает сквозь пальцы и развеивается ветрами со всех сторон света.

Не знаю, обращался ли он ко мне или разговаривал сам с собой, но я притворился, будто ничего не услышал и, весело похлопав его по спине, воскликнул:

— Добро пожаловать на Мадейру!

Carro de bois{8} уже ждала нас, чтобы отвезти по крутым улочкам и переулкам на нижние склоны Серры. Там, среди густых сосновых и каштановых лесов, стояла скромная quinta, или вилла «Квинтала Пинейро», купленная мной в 1849 году, как рассказывалось в одной из предыдущих глав.

По нашем прибытии я распорядился подать чаю, и в ожидании, когда наш багаж доставят из таможни, мы с моим гостем сидели за беседой на балконе, защищенном от палящего солнца гигантскими листьями древней пальмы.

— Как вы полагаете, вам здесь будет хорошо? — спросил я.

Мистер Горст ответил не сразу, но продолжал задумчиво смотреть в сторону Дезертас, трех необитаемых безводных островов, вздымавшихся над сине-зеленым морем к юго-востоку от Фуншала. Наконец он повернул ко мне узкое загорелое лицо и промолвил с печальной улыбкой:

— Лучше, чем я заслуживаю.

— Бросьте, — возразил я. — Все мы заслуживаем немного удовольствия.

— С вашего позволения, я считаю иначе, — только и ответил он.

Сейчас было бы самое время начать исподволь расспрашивать мистера Горста о прежней жизни и попробовать выяснить, по каким причинам он осудил себя на ссылку в глухом краю, порвав все связи с прошлым; но я дал слово не заводить подобных разговоров, а потому ограничился замечанием общего характера — мол, зачастую мы судим наши поступки суровее, чем они заслуживают, и в любом случае неискупимых грехов нет.

— Хотелось бы мне разделять ваше мнение, — вздохнул он, а потом, не дав мне вставить слово, резко переменил тему, поинтересовавшись, нет ли у меня в доме каких-нибудь английских газет. — Я уже давно не держал в руках английской газеты, — продолжал он. — Единственное развлечение, которое я изредка позволяю себе, когда представляется такая возможность, это чтение устаревших новостей с родины.

Я быстро принес старый номер «Иллюстрейтед Лондон ньюс», случайно прихваченный из Лондона. Мой гость с нетерпением взял газету, сказав, что всегда отдавал предпочтение этому периодическому изданию, поудобнее устроился в кресле и принялся читать с превеликим вниманием.

В следующий момент стук в переднюю дверь и голоса в прихожей возвестили о прибытии нашего багажа, и я оставил мистера Горста, погруженного в чтение. Вернувшись через десять минут, я не обнаружил гостя на балконе.

Газета валялась на полу. Две первые страницы были выдраны, разорваны пополам и явно истоптаны, хотя нарочно или случайно, я не понял. Удивленный, я поднял изорванные страницы, чтобы посмотреть, нет ли там какой-нибудь подсказки на вопрос, почему мистер Горст выместил на них свой гнев.

На поверхностный взгляд они не содержали ничего необычного: статья по поводу американского вопроса; заметка о бале-маскараде в Королевской музыкальной академии и еще одна об открытии новой верфи в Хартлпуле. Неужели моего гостя привела в ярость одна из них или нижеследующие сообщения о ходе Гражданской войны в Канзасе и о заговоре с целью убийства королевы Испании? Я так не думал.

Потом я взглянул на сводку иностранных и отечественных новостей на второй странице.

В первой и самой длинной заметке говорилось о некой миссис Тадеуш Залуски, в девичестве мисс Эмили Картерет, которая вместе со своим мужем и новорожденным ребенком вернулась с Континента в Эвенвуд, поместье своего высокопоставленного родственника лорда Тансора. Я бегло просмотрел все прочие, гораздо более короткие сообщения, но они казались совершенно несущественными. Тогда я вернулся к первой заметке. Случайно ли на ней остался четкий отпечаток башмака? Или мистер Горст пытался вытоптать, уничтожить информацию, в ней содержавшуюся?

Я отнес порванные газетные страницы в кабинет и спрятал в ящик стола, хотя сам не понимаю, почему я счел нужным сохранить то, значение чего оставалось для меня полной загадкой. Потом я отправился на поиски мистера Горста.

В конце концов я нашел своего гостя в дальнем углу сада, где он неподвижно стоял, уставившись на замшелый комель старого дурманного дерева. Услышав мои шаги, он повернул ко мне искаженное отчаянием лицо.

— Мистер Горст… дорогой сэр! Что стряслось?

— Вот видите, — страдальчески прошептал он, — прошлое и здесь настигло меня. Даже здесь, в этом земном раю. От него нет спасения.

Я не знал, что сказать в ответ на эти странные слова, явно отсылающие к чему-то, что он прочитал в «Иллюстрейтед Лондон ньюс». Мистер Горст заметил мое замешательство, но не попытался выручить меня из неловкого положения и не стал объяснять свое поведение. Я же, со своей стороны, воздержался от упоминания о порванных газетных страницах, найденных на балконе.

— Ну довольно, — сказал я по возможности веселее. — Вы утомлены путешествием. Ступайте в дом и отдохните хорошенько. Мне нужно в город по делам, но я вернусь к шести часам, к ужину.

Мистер Горст кивнул, и мы в молчании прошли по тенистой тропинке на мощенный булыжником задний двор. Там мы попрощались до вечера, и он отправился в приготовленную для него комнату.

16

МИСС БЛАНТАЙР ВСТРЕЧАЕТ СВОЮ СУДЬБУ

I

Продолжение авторского повествования

Я отвлеклась от мемуаров мистера Лазаря, когда начали бить каминные часы. Четыре пополудни, а от миледи по-прежнему ни звука. Ну и слава богу. Сейчас я была решительно не расположена разыгрывать из себя горничную или компаньонку и даже не представляла, что бы я стала делать, зазвени вдруг колокольчик в углу комнаты. Разве сумела бы я выступить в привычной роли, когда мое сердце пылало огнем?

Отец! Мой дорогой отец! Теперь я видела его словно воочию — и трепетала от радости узнавания, будто при встрече с давним и близким другом после многолетней разлуки. Именно таким, как описывал мистер Лазарь, он и рисовался мне в воображении: человек, обладающий незаурядным интеллектом и ярким, самобытным характером, благодаря которым выделялся в любом обществе. Подобные личности не забываются, они оставляют неизгладимый след в жизнях окружающих людей. Таким был мистер Торнхау. Таким же, несомненно, был и мой отец.

Однако по-прежнему оставались тайны, секреты и вопросы, на которые мемуары мистера Лазаря не проливали света. Мой отец, как теперь выяснилось, жил в Лондоне — но каким родом деятельности он занимался там? В столице ли он родился? И какого он происхождения? А самое главное — почему он покинул Англию и жил в добровольном изгнании на негостеприимном острове Лансароте?

Однако даже нечто большее, чем жгучее любопытство касательно подобных моментов, воспламенило мое сердце и взволновало ум.

Причиной великого моего возбуждения стал рассказ мистера Лазаря о происшествии, связанном с номером «Иллюстрейтед Лондон ньюс», где содержалось сообщение о прибытии в Англию полковника Тадеуша Залуски с супругой, в девичестве мисс Эмили Картерет, — женщиной, ныне являвшейся моей госпожой. Представлялось несомненным, что между моим отцом и мисс Картерет существовала некая связь, причем достаточно близкая, чтобы он впал в приступ ярости, прочитав о ее браке с польским полковником.

Данное обстоятельство — подтверждавшее намеки мадам, что леди Тансор сыграла существенную роль в моей жизни, — разожгло во мне безумное желание узнать больше. Но мог ли мистер Лазарь рассказать мне то, что я хотела знать?

Молясь, чтобы колокольчик не звенел подольше, я вернулась к чтению.

II

Продолжение воспоминаний мистера Лазаря

На следующее утро я встал рано и, не тревожа сна своего гостя, отправился в порт, где у меня были дела, требующие внимания. Они заняли у меня два или три часа, а затем я взял carro de bois и поехал к своему старому приятелю, мистеру Дэнверу Прайсу.

Для визита к нему у меня имелась особая причина, никак не связанная с нашими общими деловыми интересами, через которые мы познакомились, когда я впервые прибыл на остров. Как я и надеялся, миссис Прайс тоже оказалась дома — именно с ней мне хотелось поговорить в первую очередь.

Эта дама живо интересовалась жизнью той части общества, которую наши деды обычно называли «haut ton».[7] Она не расставалась с «Придворным циркуляром» и наверняка знала поименно не только всех лордов и леди в Англии, но и всех их отпрысков; знала, у кого какие поместья, городские особняки и ежегодные доходы; знала в мельчайших подробностях обо всех их делах либо из прессы, либо из сплетен. Поэтому, упоминая имя лорда Тансора, я почти не сомневался, что мое любопытство касательно сей важной персоны будет в полной мере удовлетворено.

— Лорд Тансор! — вскричала миссис Прайс, отбрасывая в сторону свое шитье. — Ах, мой дорогой Джон, вы должны помнить!

— Что помнить? — спросил я.

— Но это же была поистине ужасная история, — возбужденно проговорила она. — Неужто вы забыли?

Мне снова пришлось признаться в своей неосведомленности.

— Убийство его наследника, дорогой мой, мистера Феба Даунта, поэта. Ну теперь-то припоминаете?

Имя мистера Феба Даунта, чьими знаменитыми сочинениями восхищалась моя любимая жена, разумеется, было мне хорошо знакомо. Я вспомнил, что в декабре 1854 года, когда он умер, я находился на Азорах, и до нас, кочевников Атлантики, известие об этой национальной трагедии дошло лишь через несколько недель. В скором времени я отплыл по делам в Лиссабон и потому остался в неведении о подробностях и последствиях прискорбного события.

Сейчас от миссис Прайс я узнал, что незадолго до смерти мистер Даунт был назначен наследником огромного состояния лорда Тансора, а вдобавок еще и помолвился с родственницей его светлости, мисс Эмили Картерет. Натурально, я тотчас вспомнил, что так в девичестве звалась дама, упомянутая на странице, вырванной мистером Горстом из «Иллюстрейтед Лондон ньюс», и с напряженным интересом выслушал миссис Прайс, поведавшую мне, что впоследствии мисс Картерет стала наследницей лорда Тансора вместо убитого жениха. Но с одним отличием: кровное родство с милордом позволяло ей унаследовать не только баснословное состояние и родовое поместье Эвенвуд, но и древний титул Тансоров — и она сделалась двадцать шестой баронессой.

— Случившееся стало тяжелым ударом для старикана, так и оставшегося бездетным после смерти своего единственного сына, — заметил мистер Прайс и моментально получил от супруги выговор за употребление «непочтительного эпитета», как она выразилась.

— Но послушай, — возразил он, — ведь у лорда Тансора две руки и две ноги, и передвигается он, видимо, на двух нижних конечностях, а значит, он такой же человек, как все прочие. А раз он человек уже немолодой, почему бы не называть его стариканом?

Он отпустил еще несколько добродушных шуток в таком же духе, а потом миссис Прайс, воодушевленная предметом разговора, обстоятельно рассказала о горе лорда Тансора, потерявшего горячо любимого наследника, и о женщине, занявшей место последнего.

— По общим отзывам, мисс Картерет — в замужестве миссис Залуски — особа надменная и холодная. — Миссис Прайс доверительно подалась ко мне. — Однако она очень образованна и бесподобно красива. Смерть мистера Даунта разбила ей сердце. Ее отец тоже погиб, при нападении грабителей. Подумать только! И жених, и отец — оба убиты!

— Но сейчас-то она замужем, — заметил я.

— Ну да, — выразительно произнесла миссис Прайс, явно неодобрительным тоном. — За иностранцем без гроша за душой. Причем выскочила за него, когда бедный мистер Даунт еще не остыл в своей могиле!

Мистер Прайс скептически хмыкнул.

— Так уж и не остыл! За полгода-то! Вполне остыл, полагаю.

— Вот именно, всего полгода, — отпарировала его жена. — Непристойная поспешность, как сказали бы иные.

Мистер Прайс снова хмыкнул.

— Ты волен изъясняться подобным раздражающим образом, мистер Прайс, — продолжала она, тряхнув головой, — но это не меняет дела. Она нарушила приличия. Настроила против себя общественное мнение.

— Приличия! Общественное мнение! — вскричал мистер Прайс. — Да что до них наследнице лорда Тансора? Она вольна смеяться над ними. И подумай вот о чем, любезная миссис Прайс: ведь она, насколько мне известно, вступила в брак с полного одобрения лорда Тансора. Что ты на это скажешь, а?

Последние слова, похоже, попали в цель, ибо ответила миссис Прайс уже примирительным тоном.

— Вполне возможно, она и вправду поступила так из естественного стремления угодить желаниям своего знатного родственника. В таком случае надо признать, у нее имелась веская побудительная причина.

— Миссис Прайс хочет сказать, — пояснил мистер Прайс, обращаясь ко мне, — что у старикана… — здесь он бросил на свою половину выразительный взгляд, — не больше шансов обзавестись другим наследником, чем пересечь вплавь Английский канал. Вы можете хмуриться сколько угодно, миссис Прайс, но это чистая правда. Его худосочная жена…

— Вторая жена, — вставила миссис Прайс.

— Совершенно верно, — согласился мистер Прайс. — Его худосочная вторая жена никогда не родит, ясное дело. А он, как всем известно, больше всего на свете мечтает о наследнике. Конечно, он предпочел бы сына или кого-нибудь, кого мог назвать сыном, но и бывшая мисс Картерет, в чьих жилах течет славная древняя кровь Дюпоров, тоже вполне сойдет. А теперь у нее есть сын, а значит, в жизни лорда Тансора все уладилось.

Какое отношение имеет все это к мистеру Горсту, я совершенно не представлял, а потому спросил миссис Прайс, не знает ли она кого-нибудь с таким именем.

— Горст? — Она помотала головой с самым уверенным видом. — Ни водном из газетных сообщений, касающихся семейства Дюпоров, я не встречала упоминаний о человеке по имени Горст и никогда не слышала о таковом в разговорах.

— Вы уверены? — спросил я.

Мистер Прайс в очередной раз громко хмыкнул, словно я проявил вопиющую глупость, усомнившись в исчерпывающей осведомленности его супруги в данном предмете.

— Абсолютно.

— Может, бывший поклонник мисс Картерет?

— Конечно, здесь я не могу поручиться, — признала она, — но я не помню, чтобы когда-нибудь слышала о некоем господине Горсте. Сообщалось, что убийца мистера Феба Даунта питал нежные чувства к мисс Картерет, но он звался не Горстом.

Я поблагодарил своих старых друзей за гостеприимство и отправился домой, по-прежнему снедаемый любопытством насчет мистера Эдвина Горста.

III

Окончание воспоминаний мистера Джона Лазаря

До конца августа 1856 года и весь следующий месяц мистер Горст жил в Quinta da Pinheiro.

Здоровье его, как я и надеялся, в последние дни лета постепенно поправлялось. Он совершал долгие прогулки по окрестным сосновым лесам, а чаще поднимался в Маунт, где любил сидеть у дверей церкви Пресвятой Богородицы, задумчиво глядя на далекую линию горизонта. В иные разы, возвратившись из Фуншала после делового дня, я находил своего гостя в саду, где он спал в подвешенном между двумя яблонями гамаке, накрыв лицо соломенной шляпой, или на балконе, где он сидел с сигарой, закинув ноги на перила, и читал.

Я позволил мистеру Горсту пользоваться своей скромной библиотекой, что премного его обрадовало, ибо он оказался страстным библиофилом и, похоже, не знал большего наслаждения, чем рассуждать о колофонах, переплетах, шрифтах и тому подобном, причем с самым очаровательным энтузиазмом. Конечно, в моей коллекции было мало книг, способных удовлетворить взыскательному библиофильскому вкусу, но мой гость вполне довольствовался возможностью провести вечер за непритязательным изданием Смоллетта или Филдинга, и я прекрасно помню, какую радость он испытал при виде потрепанного экземпляра «Приключений Гулливера».

— Я не перечитывал «Гулливера» с детства! — воскликнул он, и на его отмеченном печатью страданий лице, к великому моему удовольствию, появилось выражение совершенного восторга.

Так все продолжалось до третьей недели сентября.

Скоро мне предстояло покинуть Мадейру и снова отправиться в Англию. Здоровье моего товарища если не полностью восстановилось, то заметно поправилось, и он говорил, что чувствует в себе достаточно сил, чтобы вернуться к своей жизни на Лансароте. Однако я не хотел отпускать мистера Горста, опасаясь, что там он быстро впадет в прежнюю немощь.

— Почему бы вам не остаться до моего возвращения, а уж тогда и принять решение? — спросил я. — Если вы уедете слишком скоро и снова захвораете, благотворный эффект, оказанный на вас здешним климатом, сойдет на нет. Кроме того, мне было бы очень приятно знать, что в мое отсутствие мой дом не пустует и находится в хороших руках.

— У меня и вправду нет причин возвращаться на Лансароте, — ответил он, — если не считать остатков прежней решимости закончить там свои дни. И разумеется, мне будет тяжело покинуть этот райский уголок. Тем не менее мне кажется, я должен уехать.

За все время, проведенное нами вместе, мой товарищ ни словом не обмолвился о своем прошлом, а я, верный данному обещанию, не предпринимал никаких попыток затронуть сей предмет. Но что-то переменилось в нем: желание остаться в самозаточении на Лансароте ослабло. Я ясно видел это на протяжении всех сентябрьских дней и услышал сейчас в неуверенных словах, им произнесенных. Жизнь и надежда возвращались к Эдвину Горсту.

Коротко говоря, после еще нескольких продолжительных бесед он наконец согласился остаться в Quinta da Pinheiro до моего приезда из Англии, а уже потом решить, вернуться ли ему на Канары, поселиться ли на Мадейре или отправиться еще куда-нибудь.

За неделю до отъезда я получил письмо от моего старого друга Джорджа Мерчисона, английского консула. Он приглашал меня и мистера Горста на прием, устраивавшийся следующим вечером у него на вилле по случаю прибытия на остров очередных гостей.

Ко времени нашего появления в главной гостиной уже собралось многолюдное общество. Мерчисон, шумливый весельчак, поприветствовал нас энергичным рукопожатием и тотчас повел знакомиться с почетными гостями.

— Мистер Блантайр, разрешите отрекомендовать вам моего давнего друга, мистера Джона Лазаря. Джон, это мистер Джеймс Блантайр, директор «Блантайр и Калдер».

Имя Джеймса Блантайра было мне хорошо знакомо: возглавляемая им фирма являлась ведущим импортером мадейрского вина, хотя я пока еще ни разу с ней не сотрудничал. С ним был старший брат, мистер Александр Блантайр, второй директор фирмы. Помимо них присутствовали сын вдового мистера Джеймса Блантайра по имени Фергюс; миссис Александр Блантайр и ее дочери, мисс Маргарита и мисс Сюзанна; а также миссис Блантайр-старшая, мать мистера Александра и мистера Джеймса, — немощного вида старая дама с белоснежными волосами, для поправки чьего здоровья семейство и предприняло путешествие на Мадейру.

Мерчисон представил нас поочередно всем присутствующим и напоследок подвел к старшей дочери мистера Александра Блантайра, мисс Маргарите Блантайр. Знакомясь со всеми остальными, Горст лишь слегка кланялся и сдержанно произносил «добрый вечер», но к мисс Блантайр обратился с весьма учтивой приветственной речью, заверяя молодую леди, что Мадейра сущий рай, и выражая надежду, что она замечательно проведет зиму на острове и что здешний климат окажет на ее бабушку такое же целительное действие, какое оказал на него.

— Значит, вы здесь уже давно, мистер Горст? — спросила мисс Блантайр.

— Всего несколько недель, — ответил он, — но даже за столь короткий срок мое здоровье значительно поправилось, и я надеюсь на дальнейшее улучшение, ибо мистер Лазарь любезно позволил мне пожить у него в доме до его возвращения из Англии.

Далее мы с ней обменялись несколькими фразами по поводу моего скорого отъезда, а потом к нам подошел мистер Джеймс Блантайр, чтобы отрекомендовать нас другу своего сына, некоему мистеру Родерику Шиллито, собиравшемуся провести с Блантайрами зиму на арендованной ими вилле.

Должен признаться, сей джентльмен, на вид ровесник Горста, не произвел на меня приятного впечатления — еще сильнее он не понравился Горсту, который сразу после процедуры представления извинился и отошел в противоположный конец комнаты, где присоединился к группе гостей, включавшей моего друга доктора Ричарда Принса, одного из лучших английских врачей в Фуншале. Мне мистер Шиллито сказал, что очень рад со мной познакомиться, но Горсту просто кивнул, воздержавшись от обычных любезностей, и при этом прищурился и слегка нахмурил брови, словно напряженно стараясь что-то вспомнить.

Когда Горст отошел, я с минуту стоял, украдкой разглядывая мисс Маргариту Блантайр — прелестную барышню лет двадцати, невысокого роста и изящно сложенную, со светло-каштановыми волосами, ямочкой на подбородке и милым открытым выражением лица. Чуть позже от ее матери, невесть почему возжелавшей довериться мне, совершенно незнакомому человеку, я узнал, что сразу по достижении совершеннолетия Маргарита помолвится со своим кузеном Фергюсом.

— До чего же приятно видеть двух молодых людей, столь нежно привязанных друг к другу, — сказала миссис Блантайр. — Вы не находите, мистер Лазарь?

Разумеется, из вежливости я согласился с данным утверждением, но сугубо теоретически, поскольку не заметил признаков особой любви между двоюродными братом и сестрой. Фергюс, одутловатый малый с короткой шеей и низким лбом, едва ли мог внушить страсть женщине — тем паче такой явно благоразумной и бесспорно привлекательной девушке, как мисс Блантайр.

С другой стороны, отец Фергюса, мистер Джеймс Блантайр, произвел на меня впечатление исключительно целеустремленного человека — чисто выбритый, дородный, с волевым подбородком, он совершенно не походил на своего старшего брата, сухопарого длиннолицего господина с узким ртом и пышными седыми бакенбардами, который весь вечер держался несколько в стороне от родственников и лишь изредка вступал в разговор.

Мне показалось странным, что мистер Александр Блантайр, хотя и старший из братьев, заметно тушевался перед мистером Джеймсом, тотчас ставшим центром всеобщего внимания. Именно мистер Джеймс направлял разговор на интересующие всех темы; именно он позаботился о том, чтобы миссис Блантайр-старшая устроилась удобно и ни в чем не нуждалась; именно он сделал своим племянницам комплимент по поводу красивых букетиков; и именно на него все выжидательно посмотрели, когда Мерчисон спросил, не желают ли гости прогуляться по террасе и полюбоваться китайскими фонариками, развешанными среди величественных древних деревьев, составлявших главную особенность сада.

Все это время Горст продолжал беседовать с доктором Принсом в дальнем конце гостиной; однако, заметив, что Блантайры вместе с мистером Шиллито выходят en masse на террасу, он вернулся туда, где стояли мы с хозяином дома.

— Как вам наши новые соседи, мистер Горст? — спросил Мерчисон.

Мой товарищ промолчал, и мне пришлось ответить за него.

— Очень приятное и интересное семейство, — сказал я. — Ну и разумеется, фирма «Блантайр и Калдер» имеет превосходную репутацию.

— Здесь вы правы, — откликнулся Мерчисон, — и я скажу вам еще одно. Мистеру Фергюсу Блантайру придется приглядывать за своим сокровищем нынешней зимой. На Мадейре много молодых людей, которые были бы рады занять его место рядом с его хорошенькой кузиной, — верно, Горст?

К моему удивлению, ответ последовал незамедлительно.

— Мисс Блантайр совершенно очаровательна и, безусловно, способна стать украшением любого общества.

Мы с Мерчисоном оба заметили, как Горст быстро бросил взгляд на террасу, где молодая барышня стояла со своей матерью, восторгаясь китайскими фонариками.

— Ого! — воскликнул Мерчисон, многозначительно подмигнув. — Вот, значит, как обстоят дела! Я оказался ближе к истине, чем предполагал. Что вы об этом думаете, Лазарь?

Я толком не знал, что и думать. Я нисколько не винил Горста — мужчину, в конце концов, неженатого — в том, что он восхищен мисс Блантайр; просто я не ожидал столь откровенного проявления чувств от своего товарища, в обычных обстоятельствах не обнаруживавшего ни малейшего желания раскрываться перед окружающими. Я вспомнил свою первую встречу с ним — сломленным духом изгнанником, невероятным усилием воли отказавшимся от обычного человеческого общения и участия, ждущим лишь смерти, дабы освободиться от тяжкой ноши, о которой он никогда не говорил. Вспомнил — и от души порадовался, что именно благодаря моему скромному содействию он встал на путь исцеления.

К концу вечера я принялся обходить гостиную, прощаясь с многочисленными знакомыми, пришедшими по приглашению Мерчисона, чтобы сердечно принять семейство Блантайров на Мадейре. Мистер Шиллито с мистером Фергюсом Блантайром большую часть вечера провели на террасе, куря сигары и оживленно разговаривая. Я был рад, что они держались в стороне от общества в гостиной, ведь в таком случае исключалась вероятность каких-либо неприятных ситуаций с участием Горста, с первого взгляда проникшегося (по крайней мере, так казалось) необъяснимым отвращением к мистеру Шиллито. Бывает, конечно, что незнакомые люди вызывают у нас безотчетную неприязнь; но все же меня не покидало ощущение, что здесь кроется нечто большее, хотя что именно — оставалось загадкой, как и многое другое, имеющее отношение к моему новому другу.

Скоро я покончил со светскими обязанностями, и мы с Горстом собрались уходить. Мерчисон стоял в вестибюле, прощаясь с отбывающими гостями. Когда он пожимал руку Горсту, из гостиной вышли Блантайры, предшествуемые мистером Шиллито.

— А, вот вы где, Горст, — промолвил последний резким, бесцеремонным тоном. — Я хотел вас спросить — вы уверены, что мы с вами не встречались прежде? Я весь вечер ломал голову, где я мог вас видеть раньше, — а я, знаете ли, уверен, что видел.

В следующий миг наглядно проявилась перемена, произошедшая в моем госте за недели, что он провел в Quinta da Pinheiro, отдыхая и восстанавливая здоровье.

При словах мистера Шиллито в нем, казалось, внезапно вскипела темная, грозная сила. Стиснув кулаки, расправив плечи, твердо расставив ноги на каменных плитах, словно перед прыжком, он ответил на пристальный наглый взгляд мистера Шиллито самым решительным и вызывающим образом.

Признаться, в течение нескольких секунд, пока длился инцидент, я едва узнавал Горста, ибо в нем не осталось ничего от меланхоличного, уставшего от жизни человека, которого я знал со времени нашего прибытия на Мадейру. Хотя он выпрямился во весь свой внушительный рост, поза его больше всего напомнила мне позу терьера, почуявшего запах добычи и присевшего перед броском вперед.

Мистер Шиллито тоже заметил разительную перемену в нем — и, видимо, еще что-то, ускользнувшее от моего внимания. Он вдруг смертельно побледнел и нервно отступил на шаг назад, словно Горст вызвал у него какое-то страшное, но долго подавлявшееся воспоминание. Потом подошел Мерчисон, принялся со смехом жать руки джентльменам, кланяться дамам, галантно спрашивать у миссис Блантайр-старшей позволения проводить ее до паланкина.{9} Пока они прощались, Горст повернулся и вышел в темноту.

Я нагнал своего товарища на улочке рядом с виллой Мерчисона. Он стоял, глядя на озаренные луной горные вершины, и курил сигару.

— Что-нибудь случилось, Горст? — спросил я.

— Ровным счетом ничего. Не желаете сигару?

Я отклонил предложение, и мы в молчании немного прошлись по крутой улочке.

— Воловья повозка ждет, — наконец сказал я. — Поедем?

— Пожалуй, я прогуляюсь пешком, если вы не против, — ответил Горст. — Я знаю дорогу.

— Я с вами…

— Нет, — перебил он довольно грубо. — Пожалуйста, не беспокойтесь. Я пойду один. — Потом добавил помягче: — Если вы не возражаете.

Будучи усталым, я ничуть не возражал и спросил лишь, точно ли он найдет дорогу до виллы, находившейся примерно в миле оттуда. Горст с уверенностью ответил утвердительно, и на том мы расстались.

Стояла тихая, ясная ночь. С минуту я смотрел, как мой товарищ шагает вверх по узкой улочке, вдоль высоких каменных стен, через которые свешивались пальмовые листья, плети жимолости и отягощенные плодами ветви фруктовых деревьев. У поворота он остановился и обернулся. Над дверью маленького домика с башенкой горел фонарь, освещая бледно-желтым светом булыжную мостовую. Несколько секунд Горст стоял под фонарем, затягиваясь сигарой. Потом помахал мне рукой и скрылся за поворотом.

Настал день моего отъезда с Мадейры в Англию. Я отправил в порт дорожные сундуки и чемоданы и отдал последние распоряжения трем своим слугам, строго-настрого наказав до моего возвращения относиться к мистеру Горсту как к хозяину.

Когда я вышел из кабинета, направляясь к поджидавшей на улице воловьей повозке, Горст стоял в вестибюле со шляпой в руке — он только что вернулся с прогулки по лесу.

— До свидания, Горст, — сказал я. — Я напишу вам обо всем, что творится нынче в доброй старой Англии. И вы тоже напишете мне, как поживаете и чем занимаетесь, правда ведь?

— Конечно, — ответил он, — с превеликим удовольствием.

Он немного помолчал, а потом протянул мне руку — не дрожащую, как раньше, но сильную и крепкую.

— Спасибо вам, Лазарь, — только и промолвил он, но слова эти глубоко тронули меня, ибо я знал, что они идут от самого сердца.

То были последние слова, услышанные мной от мистера Эдвина Горста.

17

ЛЕДИ ТАНСОР ОТКРЫВАЕТ ДУШУ

I

Я получаю выговор

Я закрыла мемуары мистера Джона Лазаря в самом безрадостном расположении духа. Теперь я знала кое-что о своем отце, но это знание не принесло утешения, а лишь породило во мне безумное, неосуществимое желание увидеть его живого, каким он был на самом деле, а не каким остался в моих смутных воспоминаниях.

Мистер Лазарь (о нем у меня сложилось самое высокое мнение) также дал мне поверхностное впечатление о моей матери и моих родственниках Блантайрах, о которых я никогда прежде не слышала.

Маргарита. Замшелое надгробье на кладбище Сен-Винсен всплыло перед моим умственным взором, когда я вспомнила свои отчаянные попытки вообразить, как выглядела при жизни особа, носившая столь благозвучное имя, — высокого роста она была или малого и имела ли такой добрый и милый нрав, с каким связывалось в моем детском воображении имя Маргарита. Судя по рассказу мистера Лазаря, она действительно была милой и доброй, даром что в памяти моей сохранился лишь туманный, призрачный образ. Уже скоро, надо надеяться, выписки из ее дневника, прислать которые обещал мистер Торнхау, помогут мне составить более отчетливое представление о наружности и характере моей матери. Пока же мне остается довольствоваться тем, что есть, — маленьким фрагментом воспоминаний славного мистера Лазаря.

Я бросилась на кровать, расстроенная и удрученная множеством вопросов, теснившихся в уме. Особенно меня занимал упомянутый мистером Лазарем господин — мистер Родерик Шиллито, чье имя я моментально вспомнила. Он присутствовал на званом ужине, устраивавшемся в доме миледи на Гросвенор-стрит во время нашей поездки в Лондон, — «школьный друг моего покойного жениха», так его отрекомендовала госпожа. Вполне возможно, тот факт, что двадцать лет назад на Мадейре он познакомился с обоими моими родителями, объяснялся необычным стечением обстоятельств, как и совпадение инициалов «Б. К.». Однако, хотя случайных совпадений, порой самых немыслимых, в нашей жизни гораздо больше, чем мы обычно полагаем, нынешнее общение мистера Шиллито с леди Тансор не казалось мне случайным. Может статься, откровенная неприязнь моего отца к упомянутому господину брала начало в их предыдущем знакомстве? Может даже, существовала некая связь между моим отцом и школьным другом мистера Шиллито, Фебом Даунтом?

От этих мыслей меня отвлек звон колокольчика в углу комнаты. Наконец-то миледи вызывала меня.

— Мисс Горст! — с широкой улыбкой воскликнул мистер Армитидж Вайс. — Входите, входите!

Он открыл дверь на мой стук и стоял передо мной, опираясь на трость. Миледи, с запечатанным конвертом в руке, сидела у камина, безучастно уставившись на огонь.

— Как поживаете, мисс Горст? — сердечно спросил мистер Вайс.

— Благодарю вас, сэр, хорошо, — ответила я, делая почтительный реверанс.

— Замечательно! Замечательно! Проходите же, присаживайтесь у камина, пожалуйста.

Он провел меня к диванчику напротив леди Тансор, затем сел рядом со мной, слишком близко, по-прежнему улыбаясь обычной своей странной, зловеще-любезной улыбкой. Миледи не шелохнулась, но продолжала пристально смотреть на языки пламени.

Наконец она повернулась ко мне. Лицо у нее осунулось, под глазами темнели круги.

— Это вам, — сухо промолвила она, взглянув на конверт. — От мистера Роксолла.

— От мистера Монтегю Роксолла, — добавил мистер Вайс, вытягивая длинные ноги и закладывая руки за голову с самым непринужденным и самодовольным видом. — Отличный малый! Легенда среди представителей нашего ремесла. Умен, чертовски умен.

Он говорил теплым, доверительным тоном, но от его холодно поблескивающего взгляда у меня по спине побежали мурашки и возникло ощущение, будто я ненароком ступила на тонкий лед. Мне оставалось лишь предположить, что мистер Вайс и миледи хотели воспрепятствовать моему общению с мистером Роксоллом, ибо оно представляло для них какую-то угрозу.

— Нам сегодня случилось заглянуть в Норт-Лодж, — произнесла миледи ровным, бесстрастным тоном, тем не менее встревожившим меня, — и мистер Роксолл попросил нас передать вам письмо. Он также справился о вашем самочувствии и выразил сожаление, что дела задержали его в отъезде дольше, чем он предполагал. Признаться, я понятия не имела, что вы с ним состоите в столь коротких отношениях.

— О нет, миледи! — поспешно сказала я, услышав обвинительные нотки в ее голосе. — Ничего подобного.

— Прошу прощения, Алиса. У меня сложилось впечатление, что вы впервые встретились с мистером Роксоллом на похоронах профессора Слейка.

— Так и есть, миледи.

— Но похоже, вы продолжили знакомство с ним без моего ведома.

Почему она допрашивает меня таким образом? Я лично не видела ничего предосудительного в общении с мистером Роксоллом, но представлялось очевидным, что миледи и мистеру Вайсу оно очень не по душе. Потом мне вдруг пришло в голову, что, возможно, все дело в убийстве мистера Пола Картерета, столь сильно интересовавшем покойного профессора Слей-ка. Посему я решила не упоминать о своем разговоре с мистером Роксоллом на данную тему.

Глядя миледи прямо в глаза, я объяснила, что совершенно случайно встретилась с мистером Роксоллом у вдовьего особняка и, пока мы шли через парк вместе, он выразил желание пригласить меня на чай в Норт-Лодж.

— Ого! — воскликнул мистер Вайс с циничным смешком. — На чай, значит? Ну и ну!

— В таком случае, — холодно сказала миледи, протягивая мне конверт, — можете взять письмо.

Несколько мгновений все молчали.

— Так вы говорите, у вдовьего особняка? — потом спросила миледи, судя по всему напряженно обдумывавшая какой-то вопрос.

— Прошу прощения, миледи?

— Вы сказали, что случайно встретили мистера Роксолла у вдовьего особняка.

— Да, миледи. Он забирал там письма, написанные профессором Слейком к…

Я замялась и тотчас поняла, что делать этого не следовало. Миледи встрепенулась и впилась в меня огромными черными глазами.

— Да, Алиса?

— К вашему покойному отцу, — закончила я по возможности спокойнее.

— Письма к моему отцу?

— Да, миледи.

— Мистер Роксолл сообщил вам о содержании писем?

— Нет, миледи. Он тогда еще не ознакомился с ними. Я знаю только, что писем много.

Баронесса встала и подошла к окну. Мистер Вайс кашлянул и добродушно улыбнулся.

— Насколько я понял, мисс Горст, вам предстоит повышение. Компаньонка ее светлости, да?

— Да, сэр.

Я с напускной скромностью потупила голову, исполненная решимости говорить как можно меньше, но мистер Вайс определенно не собирался молчать.

— Уверен, вы вполне этого заслуживаете. Но все же некогда, надо полагать, вы ждали от жизни большего — будучи особой знатного происхождения, я имею в виду.

— Я росла сиротой, сэр, — ответила я, — как вам наверняка известно. И хотя получила хорошее образование, я не могу притязать — и не притязаю — ни на какие особые привилегии по праву рождения. Я совершенно довольна нынешним своим положением, намного превзошедшим самые смелые мои ожидания, и я благодарна миледи за благосклонность, которую она продолжает выказывать мне и которую я постараюсь заслуживать и впредь.

Милая речь, подумала я, предназначенная столько же для миледи, сколько для мистера Вайса — последний уже собирался ответить, когда заговорила первая.

— Я не уверена, Алиса, что вы поступили правильно, согласившись выпить чаю с мистером Монтегю Роксоллом. Однако я не стану запрещать вам визит к нему. Надеюсь лишь, что теперь вы понимаете, что с вашей стороны было неблагоразумно — и даже отчасти неприлично — принимать приглашение мистера Роксолла, предварительно не посоветовавшись со мной. Вы должны признать, что я многажды проявляла к вам снисходительность — снисходительность, какой прежде не выказывала ни одной своей горничной. Но мое терпение не безгранично.

— Не безгранично, — повторил мистер Вайс, глубокомысленно кивая.

— Я надеялась, — добавила миледи, — что между нами больше не будет секретов.

Я подивилась ее лицемерию. Не будет секретов, ну конечно! Она жила и дышала секретами, но при этом бранила меня за то, что я не обо всем рассказываю.

— Возможно, — подал голос мистер Вайс, — если бы мисс Горст позволила вам прочитать письмо мистера Роксолла, вы бы убедились, что ничего непристойного не умышляется, и все стало бы на свои места. Вы же не против, мисс Горст, правда? На самом деле я уверен, что вы сами намеревались показать письмо ее светлости сразу по получении. Разве я не прав?

Он припер меня к стенке — и знал это. Он сидел там, широко улыбаясь, такой самоуверенный, нарочито любезный, до странного непринужденный, и отблески огня сверкали на его часовой цепочке и запонках.

Не имея выбора, я подошла к леди и вернула ей нераспечатанный конверт.

— И больше никаких секретов, Алиса, — прошептала она.

— Да, миледи.

Письмо она прочитала за несколько секунд и отдала мне с сердитым видом. Не промолвив ни слова, она быстро прошла в смежную спальню и с грохотом захлопнула за собой дверь.

Я взглянула на листок с несколькими написанными на нем строками.

Уважаемая мисс Горст!

Наконец-то я вернулся в Эвенвуд. Уже на носу Рождество, но если Вы все еще готовы принять мое приглашение, я буду рад приветствовать Вас в Норт-Лодже в следующее воскресенье, 31-го числа, в три часа пополудни.

У меня будет еще один гость, один мой молодой друг, приехавший из Лондона провести праздники с больным отцом. Его жена тоже будет, так что Вы не останетесь без дуэньи.

Искренне Ваш

мистер Р. Дж. Роксолл.

— Ну что ж, — услышала я голос мистера Вайса, когда засовывала прочитанное письмо в карман, — все сделано и улажено. И завтра сочельник! Что может быть прекрасней?

Теперь он стоял спиной к камину, опираясь на трость, и смотрел на меня с очередной своей нервирующей улыбкой. Он казался воплощением доброты, очарования и заботы, но я знала, что все это только видимость. И знала также, какую опасность он для меня представляет, ибо живо помнила, как он сидел переодетый в пивном кабаке, нос к носу с гнусным Билли Яппом.

Пока я обдумывала, следует ли мне подождать, когда миледи выйдет из спальни, или лучше вернуться в свою комнату и ждать очередного призывного звонка, раздался короткий стук в дверь, и в следующий миг она отворилась, явив взору мистера Персея — он неподвижно стоял на пороге с обычным бесстрастным выражением лица. Потом я заметила, что он начал сжимать и разжимать кулак, когда перевел взгляд с меня на щеголеватого мистера Вайса. Мелочь, конечно, но все же этот непроизвольный жест свидетельствовал, что молодой человек возмущен, застав в покоях своей матери мистера Вайса стоящим у камина в такой развязной позе, словно он здесь хозяин.

— А, Вайс, вы здесь, — с холодной учтивостью промолвил он. — И мисс Горст тоже.

— Я действительно здесь, — нимало не смутившись, ответствовал мистер Вайс и отвесил преувеличенно любезный поклон. — Не угодно ли войти?

Слова прозвучали нарочито оскорбительно. Как будто мистер Персей Дюпор нуждался в приглашении из уст гостя, чтобы войти в покои собственной родительницы!

Закрыв за собой дверь, мистер Персей вошел в комнату и осмотрелся по сторонам.

— Где моя мать?

— Увы, сегодня утром она проснулась с головной болью, — произнес мистер Вайс, томно растягивая слоги. — По моему совету мы с ней совершили прогулку в ландо — одевшись потеплее, разумеется. Я давно убедился, что изрядная доза свежего деревенского воздуха — лучшее средство от головной боли. Я рад доложить, что ее светлость одобрила мою рекомендацию и вернулась с прогулки в гораздо лучшем самочувствии, хотя и немного уставшая. Сейчас она отдыхает.

«А вы лжете легко и непринужденно, сэр», — подумала я, поймав хитрый, заговорщицкий взгляд мистера Вайса.

— Тогда я не стану ее беспокоить, — сказал мистер Персей. — Я просто хотел сообщить, что брат вернулся из Уэльса и что Шиллито тоже прибыл. Он в Китайской гостиной и спрашивает вас. Полагаю, вы можете спуститься к нему?

Он не скрывал своей неприязни к мистеру Вайсу, хотя последний оставался непоколебимым в своем лучезарном самодовольстве.

— Безусловно, — живо откликнулся он, а потом добавил, поворачиваясь ко мне: — Думаю, вы можете быть свободны, мисс Горст. Ее светлость позвонит к вам, если вы понадобитесь.

Я сделала книксен и направилась к двери, а он вновь обратился к мистеру Персею:

— Я поздравлял мисс Горст с успехом. Скоро дни тяжкого труда закончатся для нее. Она станет компаньонкой миледи! В общем и целом — замечательный пример торжества благородного происхождения над обстоятельствами. Кровь всегда дает о себе знать!

Проигнорировав эту бойкую тираду, мистер Персей отворил передо мной дверь и слегка наклонил голову, когда я проходила мимо. Потом наши взгляды встретились, буквально на мгновение, и за эту долю секунды я увидела в его глазах нечто такое, от чего мое сердце забилось учащенно. Что это было? Тогда я не поняла толком, но я покинула покои миледи в гораздо лучшем настроении против прежнего.

Мемуары мистера Лазаря по-прежнему лежали у меня на столе. Засветив свечу и лениво раскрыв книгу, я случайно наткнулась взглядом на строки, повествующие об устроенном в честь Блантайров приеме, где познакомились мои родители, и описывающие мистера Родерика Шиллито — который в данный момент, несомненно, наслаждался досугом в Китайской гостиной в обществе мистера Вайса.

Что будет, когда меня представят (а меня непременно представят) этому джентльмену? Пробудит ли в нем фамилия Горст воспоминания о человеке, случайно встреченном на Мадейре двадцать лет назад? Я могу оказаться под подозрением, даже в опасности. Но я, по крайней мере, предупреждена, хотя это мало утешает.

Тут зазвенел колокольчик, и я вновь спустилась в покои миледи.

II

Я снова вхожу в милость

Госпожа сидела у камина, созерцая ярко горящие дрова. Ни мистера Персея, ни мистера Вайса в комнате не было.

Когда я вошла, она повернула ко мне бледное, изнуренное лицо и ласково промолвила:

— Подойдите, Алиса, и сядьте здесь. Я хочу кое-что сказать вам.

Я снова села на диванчик напротив нее. К моему изумлению, миледи подалась вперед и нежно взяла мои руки.

— Давным-давно у меня была подруга, — начала она, — самая близкая подруга на свете, единственная в жизни верная подруга. Мы с ней были неразлучны, как любящие сестры.

Она на мгновение отвела взгляд. Я заметила слезы у нее в глазах и хотела заговорить, но она подняла ладонь, останавливая меня.

— Нет, Алиса, не говорите ничего. Даже сейчас воспоминания о ней причиняют мне боль — тем более острую, что моя собственная обожаемая сестра покинула нас, когда я была совсем еще маленькой, — вам наверняка рассказывали, что бедняжка упала с моста в Эвенбрук и утонула. Годы спустя, на несколько счастливых лет, о которых я навсегда сохраню самые теплые воспоминания, эта подруга заполнила пустоту в моей жизни, образовавшуюся со смертью моей любимой сестры. Мы с ней делились всеми секретами, всеми надеждами и мечтами; и вот так, связанные узами глубочайшей любви и доверия, мы с ней вступили в пору женской зрелости. Она каждое лето приезжала в Эвенвуд и стала любимицей моего отца. Но потом некие… обстоятельства… разрушили соединявшие нас узы, лишив нас возможности продолжать прежние близкие отношения.

— Вы виделись с ней с тех пор?

— Ни разу, — вздохнула миледи. — Вот уже двадцать лет о ней ни слуху ни духу — и никто так и не сумел занять ее место. Конечно, у меня много знакомых, здесь и в городе, но такой, как она, я никогда больше не встречала. Между нами было редкое взаимопонимание, видите ли, хотя во многих отношениях мы были совершенно разные. Моя подруга порой вела себя легкомысленно и безответственно — она словно беззаботно порхала по жизни, а я выросла серьезной во взглядах и осторожной во всех поступках. Полагаю, мы с ней дополняли друг друга и составляли единое целое благодаря нашим различиям. Мы и внешне не имели ничего общего. Она — миниатюрная куколка с чудесными белокурыми волосами и светло-голубыми глазами, ну а я черноволосая, темноглазая и высокая, как мужчина. Верно, мы представляли собой странную пару!

С печальным смешком она отпустила мои руки и откинулась на спинку кресла, погруженная в отрадные воспоминания.

Несколько минут мы сидели молча, прислушиваясь к треску горящих поленьев. Потом госпожа снова подалась вперед, взяла мои руки и заглянула мне в глаза.

— Вот что я хотела сказать вам, милая Алиса. Я с первого взгляда поняла, что однажды мы с вами станем друзьями — настоящими друзьями, какими некогда были мы с той девушкой. Вы явились ко мне простой служанкой, но я сразу вас раскусила. Я сразу поняла, кто вы такая на самом деле.

О, эти пронзительные глаза — темные, как фиалковые лепестки, как очи византийской иконы, устремленные в вечность! Такие прекрасные, такие пленительные, такие непостижимо загадочные! Мне казалось, будто я тону в их мерцающей, коварной глубине, безвольно поддаваясь их магнетической силе, как до меня поддавались многие другие. В первый момент слова миледи испугали меня, но тотчас стало ясно, что в них нет ни намека на угрозу. Напротив, в них прозвучала искренняя нежность — чарующая нежность, какой я не слышала никогда прежде.

— Мои речи покажутся вам странными, — продолжала миледи, — ведь, в конце концов, я знакома с вами совсем недавно. Признаться, меня и саму удивляет необъяснимая духовная близость, существующая между нами. Я пыталась бороться со своей глубокой симпатией к вам, ясно сознавая неравенство нашего общественного положения; я старалась — отчаянно старалась! — держаться с вами так, как подобает держаться госпоже со своей служанкой, чему примером служит мое поведение в случае с приглашением мистера Роксолла. Но я не могу долее противиться сердцу… Возможно, вы не поверите, но моя жизнь полна невзгод, и у меня нет никого, с кем я могла бы поделиться своими печалями. Я вижу недоверие в ваших глазах, но я говорю чистую правду. Конечно, у меня есть мой любимый сын Персей, но иные вещи мать не может рассказывать своим детям, а другие вынуждена утаивать от них ради их же блага. Как следствие, я чувствую себя бесконечно одинокой. Признаюсь, меня страшит перспектива доживать свои дни без нежной привязанности к представительнице моего пола — привязанности, какую я в далеком прошлом питала к своей бывшей подруге и о какой каждодневно мечтаю… Итак, Алиса, согласны ли вы стать для меня такой подругой, а не только компаньонкой на жалованье? Моей верной, преданной подругой?

— Даже не знаю, что и сказать, миледи, — пролепетала я, принимая благодарно-смущенный вид, но внутренне ликуя. — Это так… неожиданно… так незаслуженно…

— О, Алиса, милая глупышка! — рассмеялась она. — Вы должны сказать «да, конечно» и перестать называть меня «миледи» — я имею в виду, когда мы с вами наедине, как сейчас. Мое имя Эмили Грейс Дюпор, и отныне вы должны всегда называть меня просто Эмили — за исключением тех случаев, когда мы с вами будем находиться в обществе посторонних лиц или моих сыновей.

— Но ведь вы с вашей подругой были ровесницами, — возразила я. — А я так молода, так неопытна. Наверно, вам нужна подруга вашего возраста?

— Чепуха! — воскликнула миледи. — Конечно, вы молоды летами, но у вас необычайно умная голова на плечах. И почему бы мне не иметь подругу младше меня, особенно если мы с ней сходимся во взглядах на жизнь? Я знаю, вы тоже чувствуете, что нашим судьбам было суждено переплестись. Ведь правда, чувствуете?

Я не могла отрицать этого, ибо так оно и было на самом деле — собственно, именно поэтому меня и прислали сюда. Едва я прошептала утвердительный ответ, миледи упала передо мной на колени, обняла меня за шею и поцеловала.

— Вот так! — воскликнула она. — Скреплено поцелуем!

Нетрудно представить, как я изумилась, когда госпожа преклонила колени, словно в молитвенном экстазе, и заговорила столь страстным тоном. Мне невольно вспомнилось, как она стояла на коленях перед гробницей Феба Даунта, охваченная горем. Но сейчас глаза миледи сияли, полные мольбы и надежды, и я, к дальнейшему своему изумлению, ответила на объятие и погрузилась в странное состояние добровольной покорности, из которого вышла лишь с великим трудом.

Я не понимала, что вызвало в ней такую удивительную перемену — метаморфозу столь внезапную и разительную, что даже мой подозрительный взгляд не увидел в ней ни намека на притворство. Признаюсь, у меня просто голова шла кругом: я знала, что мне нельзя доверять леди Тансор, но все же была польщена и тронута пылким предложением дружбы от единственного в мире человека, которого ни при каких обстоятельствах не могла назвать своим другом.

С удовлетворенным вздохом миледи села обратно в кресло и сказала:

— Помните, в первую нашу встречу вы стояли передо мной и я спросила, как по-вашему, станем ли мы друзьями?

Я ответила, что прекрасно помню, но что я не смела даже надеяться, что такое случится когда-нибудь. «Хотя, конечно, — добавила я, — мне очень этого хотелось».

— Это судьба. Я в этом уверена — уверена, как ни в чем другом, — и я искренне этому рада.

— Я тоже, — говорю я и беру госпожу за руку. — Я тоже искренне рада.

Несколько мгновений мы сидим, погруженные каждая в свои мысли.

— Разумеется, вам придется непросто, Алиса, — немного погодя произносит госпожа. — На первых порах вы будете чувствовать неловкость и скованность из-за столь резкой перемены в наших отношениях. Но я хочу, чтобы вы находили такое же удовольствие в моем обществе, какое я буду находить в вашем, а потому вам нужно преодолеть свою природную деликатность, делающую вам честь, и постараться держаться со мной как с ровней — я имею в виду, когда мы наедине, вдали от посторонних глаз, но ни в коем случае не в присутствии слуг. На людях нам следует проявлять осмотрительность. Вы будете выступать в роли моей компаньонки, и нам придется вести себя соответственно.

— Ну конечно, — с готовностью подхватываю я, — ведь надобно соблюдать приличия. Наедине — подруги, на людях — госпожа и компаньонка.

— Вот именно! — восклицает она. — Вы всегда все понимаете, милая Алиса!

«О да, миледи, — думаю я. — Я прекрасно все понимаю».

Мы проговорили целых полчаса или дольше. Вернее, я предоставила своей новой подруге болтать без умолку, что она делала с превеликой охотой, а сама только кивала с самым любезным видом. Наконец начали сгущаться сумерки, и настало время зажигать лампы.

— Знаете, Алиса, — сказала миледи, подымаясь с кресла и протягивая руки к камину, — пожалуй, мне все-таки хотелось бы снова немного пожить в Лондоне. Все будет совсем иначе теперь, когда вы станете повсюду сопровождать меня. Уверена, город не вызовет у меня прежнего отвращения, если вы постоянно будете рядом. Мы станем ходить в театр, на концерты. О да, на концерты! В последний раз я была на концерте… ах, очень, очень давно. Вам хочется этого, дорогая?

Сейчас по оконным стеклам хлестали дождевые струи, гонимые воющим ветром.

— А потом, — продолжала миледи восторженно-мечтательным тоном, не дожидаясь моего ответа, но подходя к окну и глядя на омываемый дождем парк, — мы сможем сходить в Зоологический сад или в Тауэр. Ну и конечно, я представлю вас разным знатным особам и введу вас в высший свет — я уже говорила вам о таком своем намерении.

Она выглядела величественно в своем темно-сером платье со шлейфом, ладно сидящем на высокой, статной фигуре и великолепно оттеняющем ее матово-бледную кожу. Мог ли кто-нибудь не восхищаться ею и не желать дружбы с ней?

Глядя на стоящую у окна миледи, обворожительно прекрасную в свете камина, я поняла, что никогда не признаюсь мадам в том, в чем едва признавалась себе: я начинала подпадать под чары этой женщины, чьи злодеяния собиралась разоблачить. Насколько же противоречиво и непостижимо сердце человеческое, если оно может питать одновременно влечение и отвращение к одному и тому же предмету и противно своей воле тянуться к тому, что стремится уничтожить!

Таким вот образом, всего через три месяца после моего прибытия в огромную усадьбу Эвенвуд, я оставила должность горничной двадцать шестой баронессы Тансор и сделалась избранным другом Эмили Грейс Дюпор, урожденной Картерет, которая, по заверению моего ангела-хранителя мадам Делорм, была моим заклятым врагом.

18

ТРИДЦАТЬ ЗА СТОЛОМ И ПОСЛЕДУЮЩИЕ СОБЫТИЯ

I

Переодевание к ужину

Мы с миледи разговаривали у камина, покуда не настало время наряжаться к ужину.

— Вы не против помочь мне одеться, Алиса? — спросила она. — Я имею в виду — как подруга, разумеется, а не как горничная. На следующей неделе у меня собеседование с одной девушкой, родственницей Покока. Если она подойдет, мои поиски горничной на том и прекратятся. А до того времени…

Я горячо заверила миледи, что буду рада прислуживать ей до найма новой горничной, и она захлопала в ладоши и снова поцеловала меня.

Потом она снова принялась вспоминать, с превеликим воодушевлением, свою бывшую подругу и счастливые времена, проведенные вместе.

— Как печально, что такие времена всегда кончаются, — заметила я. — Вы упомянули о неких обстоятельствах…

— Извините меня, Алиса. — Миледи внезапно посерьезнела. — Я не могу обсуждать этот вопрос.

— В таком случае не стану настаивать, — ответила я, решив изобразить легкое раздражение. — Я думала, вы нуждаетесь в близком человеке, которому могли бы доверять. Но полагаю, даже у друзей должны быть секреты друг от друга.

— Это не мой секрет, Алиса. Упомянутые мной обстоятельства включают в себя чужие тайны, а их я не вправе открыть даже лучшей подруге.

В голосе миледи послышались резкие нотки, в глазах полыхнул прежний властный огонь, и я испугалась, уж не слишком ли много я себе позволила, но в следующий миг она овладела собой.

— Все это осталось в прошлом. Давайте не будем ворошить его. Для нас с вами все только начинается, и я надеюсь, мы с вами сможем делиться друг с другом секретами, как настоящие друзья.

Поразительное лицемерие! Я ведь прекрасно понимала, что она никогда не откроет передо мной тайные уголки своего сердца.

Когда мы закончили туалет, миледи выразила желание, чтобы сегодня я присоединилась к званому обществу за ужином, и сказала, что отныне я буду трапезничать за одним столом с семьей.

— Полагаю, пойдут пересуды, с закатываньем глаз да вскидываньем бровей, — вздохнула она, — и все решат, что я повредилась рассудком, раз возвышаю свою бывшую горничную таким образом, но это совершенно не должно беспокоить нас, дорогая Алиса. Все скоро поймут, что вы рождены не для услужения, и тогда восхвалят за здравомыслие меня, освободившую вас от низкой работы.

Она продолжала болтать без умолку, пока я не уложила ей волосы и не подала шкатулку с драгоценным медальоном на бархотке, где она хранила локон, срезанный с головы Феба Даунта.

— Ах да, — сказала она, надевая медальон, — я велела Баррингтону завтра утром перенести ваши вещи в Башенную комнату, чтобы в рождественское утро вы проснулись в новой кровати. Итак, что вы наденете к ужину? Вы должны произвести хорошее впечатление на гостей, знаете ли. И в Рождество дорогой Персей достигнет совершеннолетия. Ах, какой это будет день!

Вскочив с кресла, миледи подбегает к одному из огромных гардеробов, словно возбужденная юная барышня накануне своего первого бала, и начинает вынимать одно за другим наряды, которые сначала придирчиво разглядывает, а потом досадливо бросает в растущую кучу на полу.

— О! — восклицает она наконец, вынимая изысканное шелковое платье серебристо-серого цвета, с открытыми плечами и с юбкой, украшенной оборками из темно-серого шелка с нашитыми на них красными розочками. — Вот то, что надо! Думаю, оно прекрасно подойдет. Подите сюда, примерьте. Я помогу вам.

Она принимается нетерпеливо расстегивать скучное черное платье, которое я ношу повседневно, а потом помогает мне облачиться в роскошный наряд.

Мне страшно неловко, что миледи одевает меня, словно она служанка, а я госпожа. Но она, похоже, не чувствует несуразности ситуации и даже наслаждается происходящим. Продолжая весело болтать, она застегивает на мне платье, закрепляет в моих волосах жемчужную диадему с бумажными цветами, а потом подводит меня к зеркалу и восхищенно восклицает:

— Ну вот! Полное преображение!

Она стояла позади меня, покровительственно положив руки на мои обнаженные плечи, и вместе со мной разглядывала мое отражение.

Платье пришлось мне в самую пору, поскольку мы с миледи были примерно одного роста и, несмотря на возраст, она сохранила стройную фигуру, почти как у меня. Меня поразило наше с ней внешнее сходство — обе темноволосые, с одним складом лица; нас вполне можно было принять за мать и дочь. Вероятно, такая же мысль пришла в голову и миледи: она вдруг вздрогнула и быстро убрала руки с моих плеч.

— Боже мой! — тихо вскрикнула она, обращаясь больше к себе самой, нежели ко мне. А потом еще тише добавила: — Мне не показалось!

— Что-нибудь не так, миледи? — спросила я, озадаченная ее словами.

— Не так? Что может быть не так? Просто сейчас… при этом освещении… вы очень похожи на одного человека, которого я знала когда-то. Вы всегда напоминали мне этого человека, но сегодня… здесь и сейчас… сходство поистине поразительное. Оно меня немножко ошарашило.

— Тоже друг? — спросила я.

На сей раз миледи не ответила, но повернулась, подошла к туалетному столику и открыла костяную шкатулку с драгоценностями.

— И еще одно, для полноты картины. — Она извлекла из шкатулки изящное ожерелье с бриллиантами и опалами и подступила ко мне с ним.

— О нет! — запротестовала я, отпрядывая в сторону. — Я не могу… правда не могу!

— Глупости! — Она защелкнула застежку у меня на шее и отступила назад, любуясь результатом. — Вы рождены, чтобы носить такие украшения. Взгляните, как естественно оно на вас смотрится.

Это была правда. В зеркале отражалось истинное воплощение высокородной леди, привычной к роскоши и дорогим вещам. «Ну и где теперь прежняя скромная горничная?» — подумала я.

Потом я случайно бросила взгляд в шкатулку, по-прежнему стоявшую открытой на туалетном столике. Среди россыпи колец и браслетов на темно-красной плюшевой подкладке я заметила ключик на черной шелковой тесемке. Это сразу возбудило во мне любопытство: если есть ключ, значит, где-то должен быть и замок.

— Пойдемте, Алиса, — сказала миледи, беря меня за руку. — Пора спускаться вниз. Гости уже ждут.

II

Слабая память мистера Шиллито

Рождественские гости, числом тридцать человек, уже собрались в Китайской гостиной. При нашем с миледи появлении все головы поворачиваются к нам.

Во внезапно водворившейся тишине мы медленно обходим всю экстравагантно обставленную комнату, и миледи рекомендует меня всем гостям по очереди: «Мисс Горст, моя новая компаньонка».

Я с радостью вижу среди приглашенных мистера Роксолла, и, когда миледи отворачивается и заговаривает с сэром Лайонеллом Войси, мы с ним перекидываемся парой слов насчет моего предстоящего визита в Норт-Лодж.

Когда меня представляют кузену миледи, майору Хант-Грэму, к нам подходит мистер Рандольф.

— Добрый вечер, мисс Горст. Надеюсь, вы в добром здравии, — таковы первые его слова, обращенные ко мне.

Потом мистер Рандольф делает мне комплимент по поводу моего очаровательного вида и спрашивает, как я поживала и чем занималась, пока он был в Уэльсе. Он задает обычные вежливые вопросы и получает обычные вежливые ответы, но глаза его словно говорят на другом языке. Похоже, разлука сделала свое дело в полном согласии с пословицей: стоя здесь, среди занятых светской болтовней гостей и снующих взад-вперед слуг, я вдруг ясно понимаю, что мистер Рандольф Дюпор в меня влюблен.

Я польщена, но одновременно встревожена, ибо удовольствие, которое я позволяю себе испытать, тотчас умеряется сознанием, что я никогда не отвечу ему взаимностью. Мистер Рандольф нравится мне почти как никто другой, но я не люблю его и не полюблю никогда.

Мой будущий муж может быть красивым или не очень, молодым или старым; он должен возвращать мне любовь в полной мере, быть добрым, заботливым и всегда и во всем обращаться со мной как с ровней (смелое желание, но я верила, что на свете есть такие мужчины). А прежде всего он должен быть человеком, способным многому научить меня, как научил мистер Торнхау, и иметь близкие мне интеллектуальные интересы. Мистер Рандольф добросердечен, внимателен к другим и пользуется всеобщей приязнью, но у него нет тех умственных качеств, какими обязательно должен обладать мой возлюбленный.

Мистер Персей, напротив, гораздо больше похож на мой идеал: поэт, человек образованный, с тонким вкусом и пониманием прекрасного, имеющий дополнительное материальное преимущество как наследник древнего титула и баснословного состояния. Помимо всего прочего, он окружен ореолом таинственности, неизменно пленяющим воображение романтически настроенных барышень вроде меня. С первой же нашей встречи он возбудил во мне острый интерес. Я почувствовала в нем скрытую глубину, которую хотелось исследовать. Младший брат живет с душой нараспашку, он всегда такой, какой есть, — открытый, искренний и незатейливый. Мистер Персей замкнут, молчалив, постоянно настороже. Какие тайны он стережет? Свидетельствует ли этот невозмутимо-самодовольный вид всего лишь о надменном и скрытном характере или все-таки в груди его бьется уязвимое и чувствительное человеческое сердце?

От этих мыслей, беспорядочно проносящихся в голове, меня отвлекает появление самого мистера Персея — он чопорно кланяется и желает мне доброго вечера.

— Я вижу, мисс Горст, вы сбросили старую кожу, — затем произносит он, окидывая взглядом мой позаимствованный наряд и останавливая глаза на ожерелье, чуть не насильственно надетое на меня его матерью. — Вы предстали перед нами словно заново рожденной.

— Ну-ну, милый, оставь свои шутки, — укоризненно говорит миледи, ласково похлопывая старшего сына по руке.

— О, я вовсе не шучу, уверяю вас, — возражает мистер Персей. — Я никогда не шучу, как многажды повторял вам. Я совершенно серьезен. Перемена во всех отношениях к лучшему. Вы расцвели самым замечательным образом, мисс Горст, за какие-то несколько часов. Что дальше, интересно знать? Скоро вы станете королевой, властвующей над всеми нами.

— Как я уже говорила, сэр, — отвечаю я, все еще не понимая, шутит он или нет, — у меня нет иных желаний, кроме как служить миледи — и в качестве компаньонки я стану служить ей с таким же усердием, с каким служила в качестве горничной. Красивое платье ничего не меняет. Я осталась прежней мисс Горст.

— Вы ошибаетесь, — произносит он тихим, но настойчивым голосом. — Вы очень изменились — вернее, стали собой настоящей. Разве нет так, Рандольф?

Он смотрит на брата с явным вызовом, словно подначивая возразить, но, прежде чем кто-либо из нас успевает открыть рот, к нам подходят мистер Вайс и незнакомый мне тучный потный господин — в нем я тотчас предполагаю мистера Родерика Шиллито.

Вот затруднительная ситуация, которой я опасалась. Сейчас меня представят мистеру Шиллито. Вызовет ли в нем мое имя воспоминания о моем отце?

Мистер Вайс, опираясь на трость с серебряным набалдашником и улыбаясь своей обычной волчьей улыбкой, приветствует миледи легким поклоном, а потом указывает ладонью на меня.

— Шиллито, позвольте отрекомендовать вам мисс Эсперанцу Горст, новую компаньонку ее светлости. Мисс Горст стала прекрасным украшением эвенвудского общества и, помяните мое слово, станет еще прекраснейшим.

Затем он отступает на шаг назад, чтобы лучше видеть, какое действие оказали эти слова на друга, — последнего я сейчас представлю читателям, приведя запись из своего Секретного дневника:

МИСТЕР РОДЕРИК ШИЛЛИТО

Возраст и наружность: Около пятидесяти лет. Высокий — ростом почти с мистера Вайса, — но толстый и неуклюжий в движениях. Большое круглое лицо с туго натянутой розовой кожей. Неприятный узкий рот; близко посаженные влажные свинячьи глазки с белесыми ресницами. На макушке широкая веснушчатая плешь, окаймленная зачесанными назад жесткими грязно-желтыми волосами, похожими на сухую траву. В общем и целом производит впечатление пожилого порочного херувима.

Характер: Воплощает собой образ отъявленного своекорыстника. Вечное выражение низкого коварства на физиономии никогда не смягчается никакими искупительными движениями души вроде непроизвольных приступов великодушия или сочувствия. Я бы сказала, бессовестный приживал — и даже хуже, вне всяких сомнений. Странный приятель для мистера Вайса (которому он всегда и во всем подчиняется), начисто лишенный блистательной изысканности последнего и, безусловно, далеко уступающий ему в уме.

Заключение: Отвратительный фигляр, а также, я уверена, наглец и трус.

Когда мистер Вайс произносит мое имя, мистер Шиллито чешет жирный затылок и поджимает жирные влажные губы.

— Горст, — медленно повторяет он. — Кажется, я знаю это имя, но разрази меня гром, если помню, откуда оно мне знакомо. Вы бывали в Дублине, мисс Горст?

— Нет, сэр, ни разу.

Он погружается в дальнейшие напряженные размышления, потом в его бледных глазах начинает брезжить смутный свет воспоминания.

— Вспомнил! Много лет назад я встречал человека по имени Горст на Мадейре. Точно! Ну-ка, мисс Горст, скажите, я правильно угадал? Вам доводилось бывать на Мадейре?

— Никогда в жизни, сэр. — Я чувствую, как кровь приливает к моим щекам, и вижу, что миледи и мистер Вайс премного заинтересовались новым поворотом разговора.

— Странное дело, — насмешливо фыркает мистер Шиллито и обводит взглядом всех остальных, явно ожидая от них поддержки. — Горст — редкое имя, не правда ли? Я совершенно уверен, что раньше знал лишь одного человека с таким именем. Теперь вот встретил второго, но оказывается, между ним и господином с Мадейры нет никакой связи. Оч-чень странно. — Он снова скептически фыркает, словно отказываясь допустить такую возможность.

Я решаю, что мне лучше хранить молчание, но тут в разговор вступает миледи.

— Когда вы познакомились с упомянутым джентльменом, мистер Шиллито?

— Так… дайте вспомнить. Где-то в пятьдесят пятом году — нет, в пятьдесят шестом. Да, точно, в пятьдесят шестом.

— То есть примерно за год до вашего рождения, Алиса, — замечает миледи. — Как думаете, мог ли данный джентльмен быть вашим родственником — даже отцом? Вы не знаете, ваш отец бывал на Мадейре?

Натурально, я заявляю, что не располагаю подобными сведениями, а потом неожиданное спасительное вмешательство мистера Персея, все время предыдущего разговора сурово наблюдавшего за мистером Шиллито, избавляет меня от дальнейших расспросов. Вперив в мистера Шиллито ледяной взгляд, он с плохо скрываемым презрением высказывает мнение, что джентльмену (слово произносится с особым упором) неприлично подвергать даму нежелательному допросу.

Мистер Шиллито безразлично пожимает плечами, но ничего не отвечает. Неловкое молчание нарушает мистер Вайс.

— Хорошо сказано, сэр. Нынче праздник, давайте же веселиться! О, Покок уже открыл двери. Пройдемте?

Он подставляет миледи локоть и ведет ее через гостиную, улыбаясь и кланяясь налево-направо, точно бесспорный хозяин дома. Остальные гости парами тянутся за ними в украшенную зеркалами столовую залу и начинают рассаживаться по местам.

При виде мистера Вайса, по-хозяйски сопровождающего миледи к длинному столу, ее старший сын выражает свои чувства самым недвусмысленным образом. Я явственно слышу, как он шепчет: «Черт бы побрал этого прощелыгу!», прежде чем сердито выйти из гостиной.

Меня ведет в столовую залу мистер Рандольф Дюпор, а мистеру Шиллито выпадает сопровождать дочь пастора, конопатую, костлявую мисс Джемайму Трипп, что он делает с явно недовольным видом.

— Чертовски неприлично со стороны Шиллито столь назойливо допытывать вас, — говорит мистер Рандольф, когда мы вступаем в громадную красно-золотую залу. — И меня удивляет, что матушка присоединилась к нему.

— А какого вы мнения о его друге, мистере Вайсе?

— Умный малый, — довольно осторожно отвечает он. — После смерти отца матушка стала очень зависеть от него — в смысле советов по деловым вопросам и всего такого прочего. Разумеется, Персей настроен против Вайса. Думает, что он имеет какую-то власть над ней.

Последнее замечание заставляет меня навострить уши.

— Власть? Как вас понимать?

— Ну, оказывает на нее сильное влияние. Персей убежден в этом. Конечно, Вайс близко приятельствовал с мистером Фебом Даунтом — оборотистым господином, по общим отзывам, — а Шиллито учился с Даунтом в школе, что дает обоим право притязать на особое расположение матушки.

— Но не может же миледи питать симпатию к мистеру Шиллито!

— Безусловно, но она терпит его из своего рода чувства долга перед мистером Даунтом. Так, где же вам определили место?

Мы приблизились к роскошно убранному столу, и я вдруг испугалась, уж не рядом ли с мистером Шиллито меня посадят, но мистер Рандольф, отошедший переговорить с мистером Пококом, скоро вернулся и сообщил, что миледи распорядилась посадить меня возле нее. Я с облегчением увидела, что мистеру Шиллито отвели место ближе к середине длинного стола, откуда он не мог побеспокоить меня.

Таким вот образом я оказалась за праздничным обедом в обществе рождественских гостей в Красно-золотой столовой зале Эвенвуда, где сидела во главе стола рядом с леди Тансор и двумя ее сыновьями, ослепленная блеском столового золота и хрусталя, окруженная бессчетными изменчивыми отражениями, множившимися в высоких зеркалах по стенам.

Подняв взгляд на галерею, откуда я еще недавно смотрела вниз на такое же изысканное общество, я вдруг увидела, как пыльные портьеры в одной из арок раздвинулись и в проеме появилось лицо миссис Баттерсби. Несколько секунд она пристально смотрела мне в глаза, но потом мистер Рандольф отвлек меня каким-то замечанием, а когда я снова вскинула взгляд, домоправительница уже исчезла.

Ах, как ослепительно выглядела миледи тем вечером! Какие величественные манеры, какая грация! Какая уверенность в себе, какое безмятежное спокойствие! Взоры всех мужчин невольно приковывались к ней всякий раз, когда она вставала и, как подобает благовоспитанной хозяйке, обходила гостей в нижнем конце стола — одним задавая любезные вопросы, с другими перешептываясь, лучезарно улыбаясь и порой заливаясь веселым смехом, — а потом, раздав царственные милости, плавной поступью возвращалась на свое место.

Мне же миледи продолжала оказывать самые лестные знаки благосклонности, вследствие чего я тоже стала предметом самого пристального внимания — особенно со стороны присутствующих дам. Но с каждой ее ласковой улыбкой, обращенной ко мне, с каждым нежным прикосновением ее руки к моей, с каждым ее любящим взглядом, устремленным на меня, мне становилось все труднее верить, что она мой враг, которого я должна уничтожить. Я уже подпадала под власть ее тонких чар, хотя ясно сознавала, что мне нужно отчаянно противиться им, иначе все пропало.

III

Приглашение на экскурсию

После третьей перемены блюд мистер Персей, почти не разговаривавший с начала обеда, наклонился к своей матери и тихо сказал на ухо несколько слов. Потом, извинившись перед своими ближайшими соседями по столу, он покинул залу.

— Персею нездоровится, — со вздохом пояснила леди Тансор. — Боюсь, он слишком много курит. Я постоянно убеждаю его отказаться от сигар и питаться более регулярно, но он меня не слушает.

— А вы, мисс Горст? — спросил мистер Рандольф. — Вы тоже считаете, что мой брат слишком много курит?

— Право, не знаю. Полагаю, многие молодые джентльмены находят удовольствие в этой привычке.

— У молодых джентльменов должны быть свои радости, — заметил майор Хант-Грэм. — Курение не такая уж и скверная штука, знаете ли. У многих молодых джентльменов привычки куда хуже. А в случае с моим юным родственником, думаю, курение сильно способствует поэтическому творчеству.

Майор был чрезвычайно привлекательным господином. Высокий и хорошо сложенный, с гладкими седыми волосами и бронзовым после многолетнего пребывания в Индии лицом, он смотрел спокойным и уверенным взглядом, который, в сочетании с аристократической утонченностью черт, придавал ему величественный вид, наводивший меня на мысль о бюсте Юлия Цезаря в кабинете мистера Торнхау на авеню д’Уриш.

— Мой сын тоже заядлый курильщик сигар, — продолжал он. — Моей покойной супруге так и не удалось уговорить его бросить курение. Но с другой стороны, для матерей так же естественно волноваться из-за подобных вещей, как для сыновей — увлекаться ими.

— Я сам большой любитель сигар, — вставил мистер Вайс, сидевший рядом с майором. — Но в моем случае курение способствует скорее пищеварению, нежели поэтическому творчеству, и я крепче сплю, если выкурю сигару на ночь глядя, — только сигары должны быть высшего качества, разумеется. Мой вкус сложился под влиянием одного моего старого друга — он всегда курил марку «Рамон Аллонес», и я, последовав его примеру, никогда не курил других сигар. Да и коробки из-под них замечательные: красочные и пригодные для разных надобностей.

Он лучезарно улыбнулся.

— Насколько я понял, вы ездили в Уэльс, — обратился майор к мистеру Рандольфу.

— Да, сэр. Навещал друга. А еще я очень люблю горы.

Он звучно хохотнул и отпил очередной глоток вина. У меня возникло четкое — и удивительное — впечатление, что молодой человек слегка захмелел.

— Друга? По школе доктора Сэвиджа? — спросил майор, как мне показалось, многозначительно.

— Именно так. Мистер Рис Пейджет. Отличный малый. Лучший в мире, — ответил мистер Рандольф, а потом задумчиво добавил: — Славное было время.

В следующий миг миледи внезапно подымается с кресла, тем самым давая понять, что дамам пора перейти в Китайскую гостиную. С высоко вскинутой головой, она стремительно направляется к дверям, и мне приходится чуть не бежать за ней. Когда я торопливо прохожу под галереей и выхожу в коридор, меня нагоняет мистер Рандольф.

— Я должен извиниться, мисс Горст.

— Извиниться? — восклицаю я. — За что?

— Нынче вечером я сам не свой. Мне бы не хотелось, чтобы вы думали… то есть меня страшно расстроит, если вы станете плохо обо мне думать.

— Я вас не понимаю, сэр. С чего бы мне плохо о вас думать?

Мистер Рандольф немного колеблется; мимо нас проходит группа оживленно щебечущих дам.

— Боюсь, я слишком много выпил сегодня, а я… льщу себе надеждой, что вам это известно, мисс Горст… я очень высоко ценю вас. Надеюсь, вы не переменили своего мнения обо мне и по-прежнему считаете меня настоящим другом, какого я вижу в вас.

И снова мне показалось, что глаза молодого человека говорят о чем-то другом, более важном. Вот что он пытался сказать мне, когда мы возвращались вместе из церкви. Он не хочет быть просто моим другом. Он любит меня — и ошибочно полагает, что я могу ответить взаимностью.

Мистер Рандольф долго молчит, нервно ероша волосы. Наконец он собирается с духом и спрашивает:

— Вы ходили к Храму Ветров, мисс Горст? Он сейчас в запущенном состоянии, но оттуда открывается чудесный вид на усадьбу.

Я отвечаю, что еще не исследовала ту часть парка и мне чрезвычайно хотелось бы увидеть Храм.

— Отлично! — восклицает он. — Тогда, может, мы с вами как-нибудь прогуляемся вокруг озера, а потом поднимемся к Храму? Если вам угодно?

Таким образом, мы условились после рождественских праздников совершить экскурсию по парку, когда у меня выдастся свободное время.

Мистер Рандольф уже собирается вернуться в столовую залу, но вдруг выражение лица у него неуловимо меняется — становится слегка отстраненным, словно он смотрит не на меня, а сквозь меня, на что-то за моей спиной.

Заслышав шорох позади, я оборачиваюсь.

У подножья лестницы, ведущей с галереи, я вижу миссис Баттерсби. Несколько мгновений мы трое неподвижно стоим в пустом коридоре, выжидательно глядя друг на друга, словно танцоры, занявшие исходные позиции, чтобы начать некий диковинный беззвучный танец.

— Вы что-нибудь хотели, миссис Баттерсби? — наконец осведомляюсь я, сознавая свою вновь приобретенную власть над ней и страстно желая ее продемонстрировать.

— Нет, мисс Горст, — отвечает она и идет дальше своим путем; быстрые шаги отдаются эхом от выложенного черно-белыми плитками пола.

Мистер Рандольф провожает взглядом домоправительницу, которая скрывается за дверью в конце коридора, а потом, обменявшись со мной еще несколькими словами, извиняется и возвращается в столовую залу. Я же торопливо направляюсь в Китайскую гостиную, чтобы присоединиться к миледи.

— Где вы были, дорогая? — спрашивает она.

— Зов природы, — шепчу я.

Карточные столы уже отодвинуты от стен, и сейчас составляются группы игроков. Решено играть в вист. Я не люблю вист, но мне ничего не остается, как согласиться играть в паре с миледи. К моему облегчению, однако, когда мы уже собираемся сесть за стол, к нам подходит миссис Бедмор — в девичестве мисс Сюзанна Лоример, старая приятельница леди Тансор, — и спрашивает последнюю, не сыграет ли она с ней в паре. Таким образом, я получаю возможность уступить свое место, всем своим видом изобразив глубокое разочарование.

Минут десять я сижу у камина. А незадолго до десяти часов, удостоверившись, что миледи поглощена игрой, я тихонько выскальзываю из гостиной.

Мне нужно кое-что сделать.

19

ГОЛОС ИЗ ПРОШЛОГО

I

Потайной шкапчик

Костяная шкатулка с драгоценностями по-прежнему стояла на туалетном столике миледи. Достав оттуда ключик на черной шелковой тесемке, я обвела глазами комнату.

Все предметы обстановки здесь были мне хорошо знакомы: я уже успела заглянуть в каждый выдвижной ящик, в каждый шкапчик, сунуть нос во все горки и комоды. Сейчас, с ключом в руке, я вновь принялась обследовать их, но без всякого успеха. Понимая, что времени у меня мало и скоро надо вернуться вниз, я торопливо обошла другие комнаты, но так и не нашла подходящего запертого замка.

Возможно, невзирая на столь малые размеры, ключ был от кабинета миледи на первом этаже, куда никому не разрешалось заходить. Но все же меня не покидала уверенность, что я проглядела какой-то тайник здесь, в личных покоях миледи, — иначе зачем ей держать ключ под рукой, в шкатулке с драгоценностями? Пока я стояла, соображая, не лучше ли мне отложить поиски до более удобного момента, взгляд мой ненароком упал на портрет прелестного мальчика в костюме кавалера — маленького Энтони Дюпора.

Он висел чуть косо, словно кто-то сдвинул его с места, случайно задев. Поскольку совсем еще недавно в мои обязанности входило поддерживать чистоту и порядок в господских покоях, я по привычке подошла к стене, чтобы поправить картину. Уже в следующее мгновение я обругала себя за глупость, ибо тотчас увидела, что искала: выступающий из-за рамы контур вделанного в стену шкапчика, обычно скрытого от взоров за портретом юного господина Дюпора в голубых бриджах. Натурально, шкапчик оказался запертым.

Сняв картину со стены, я вставила ключ в медную замочную скважину. Он легко повернулся, маленькая квадратная дверца отворилась, и я, задыхаясь от волнения, заглянула внутрь.

Письма — пять или шесть толстых пачек, перевязанных такими же шелковыми черными тесемками, к какой крепится ключ. И прислоненный к стенке в глубине тайника фотографический портрет в изысканной золотой рамке, окаймленный траурной бархатной лентой.

Часы над камином отбивают четверть часа. Я слишком долго задержалась здесь. Меня хватятся, и я не сумею придумать правдоподобного объяснения своему отсутствию. С письмами я решила подождать, а вот фотографию, не утерпев, вынула из шкапчика.

На ней запечатлен джентльмен лет тридцати, среднего роста и широкоплечий, одетый дорого и изысканно: пальто с шелковыми лацканами, светло-серые панталоны и до блеска начищенные тупоносые башмаки. Повернувшись в три четверти, он сидит в кресле с высокой спинкой на фоне задника с изображением летнего сада. Рядом с ним на задрапированном пьедестале стоит мраморный бюст — голова прекрасного юноши, возможно, античного бога.

Строением черт красивое чернобородое лицо джентльмена немного напоминает лицо мистера Персея, но вот характером, судя по фотографии, он нисколько не походил на гордого и замкнутого старшего сына миледи. Твердый холодный взгляд позирующего свидетельствует одновременно о незаурядном интеллекте и физическом бесстрашии, а равно о способности активно и безжалостно применять эти качества. Одним словом, человек, которому лучше не перечить.

У меня возникает ощущение, будто я с ним знакома, и на краткий счастливый миг меня посещает невероятная мысль, что это мой отец, некогда водивший знакомство с миледи, как я теперь знала. Потом я замечаю инициалы «Ф. Р. Д.» и дату «август 1853», написанные на обороте фотографии. Конечно же, здесь запечатлен не кто иной, как предмет неугасимой страсти миледи, — Феб Рейнсфорд Даунт собственной персоной.

Внешне Феб Даунт оказался гораздо привлекательнее и интереснее, чем малоприятный образ, сложившийся в моем воображении. Мне почему-то представлялся тщедушный, хлипкий господинчик, кичливый и смехотворно напыщенный. Вместо этого я увидела бесспорную силу характера, ума и тела, зримо проявлявшуюся в выражении лица и осанке. Ах, какую великолепную, завидную пару они составляли — обворожительная мисс Эмили Картерет и ее возлюбленный, поэт и красавец!

Прошла минута, другая, а я все не могла отвести зачарованных глаз от сосредоточенного, недоброго лица Феба Даунта. Пускай он был бездарным поэтом, но теперь, кажется, я поняла, почему лорд Тансор пожелал сделать его своим наследником и почему он навсегда завладел сердцем бывшей мисс Картерет, не оставив в нем места для других мужчин.

Я поставила фотографию обратно и уже собиралась закрыть дверцу тайника, но в последний момент все-таки не удержалась и достала оттуда одну пачку писем — все они были написаны твердым, четким почерком, в котором я тотчас узнала руку Даунта, знакомую мне по дарственным надписям в поэтических сборниках, что я читала вслух госпоже. И все были адресованы миледи.

Довольная своим важным открытием, я положила пачку на прежнее место, заперла дверцу и повесила на крюк портрет прелестного Энтони.

Я понимала, что забирать письма из тайника нельзя: слишком велик риск, что миледи как-нибудь — возможно, в одну из своих бессонных ночей — заглянет в секретный шкапчик, чтобы посмотреть на лицо умершего возлюбленного. Мне придется читать и копировать послания поштучно — либо in situ,[8] когда я буду уверена, что меня не застанут здесь врасплох, либо в своей комнате, унося их туда по одному.

Воротившись в Китайскую гостиную, я с облегчением обнаружила, что миледи продолжает увлеченно играть в вист с миссис Бедмор и остальными и что мое отсутствие, похоже, осталось незамеченным.

Дальнейший вечер прошел без происшествий, хотя мне пришлось постоянно избегать пристальных взглядов мистера Шиллито. Башенные часы огромной усадьбы отбивали полночь, когда я наконец поднялась наверх, чтобы провести последнюю ночь в своей маленькой мансардной комнатке.

Утро сочельника я провела за упаковкой своих вещей. Мое новое жилье состояло из очаровательной гостиной, спальни и смежной с ней комнатки, сейчас пустой, а прежде использовавшейся в качестве чулана. Гостиная — с потолком, украшенным восхитительной лепниной в виде геральдических орнаментов, относящейся к елизаветинскому периоду, — занимала угол башни в восточном конце Библиотечной террасы. Из высоких створчатых окон (таких же, как в апартаментах леди Тансор этажом ниже) открывался вид на сад с гравиевыми дорожками и Молсийский лес в отдалении. В комнате имелись массивный каменный камин, большой диван и превосходные толстые ковры на полу. В общем и целом обстановка здесь наглядно свидетельствовала о моем новом положении в доме.

Настал рождественский день — вдвойне праздничный, ибо сегодня мистер Персей вступал в совершеннолетие.

Утром мы расселись по своим местам в церкви Святого Михаила и Всех Ангелов, где нам пришлось терпеливо выслушать одну из скучных проповедей мистера Триппа, которую, впрочем, он — под грозным взором леди Тансор — благоразумно сократил до двадцати минут. Вечером празднества завершились грандиозным, бесподобно роскошным ужином, где в честь наследника провозглашались тосты и воспевались почти неприличные в своей восторженности хвалы.

Последующие дни прошли за обычными рождественскими развлечениями и увеселениями. Все поглощали пудинг и шампанское в гораздо больших количествах, чем следовало; был сыгран любительский спектакль, где мистер Морис Фицморис — в смехотворных потугах поразить леди Тансор своим актерским даром — блистал в одной из главных ролей; в Парадной бальной зале состоялся великолепный концерт с приглашенными из Лондона музыкантами и певцами. Мы танцевали и пели, играли в бильярд и карты и сплетничали вволю.

Когда джентльмены отправлялись на охоту, дамы проводили долгие хмурые дни у камина, читая романы, задумчиво глядя сквозь разузоренные морозом окна на скованный льдом Эвенбрук или просто зевая и клюя носом, покуда не наставало время снова переодеваться к ужину.

На следующее утро после дня рождественских подарков мистер Шиллито, к великому моему облегчению, получил письмо, вызывавшее его в Лондон по срочному семейному делу. Я смотрела в окно, как сей господин развалистой поступью идет через Парадный двор к своей карете, сопровождаемый мистером Вайсом — с ним он шепотом обменялся несколькими словами, многозначительно кивая и поглядывая на дом. Потом мистер Шиллито уехал, избавив меня от дальнейших нежелательных вопросов касательно моей фамилии и моей предполагаемой связи с человеком, встреченным им на Мадейре двадцать лет назад.

Мистер Персей почти весь тот день оставался в своей комнате, а когда наконец спустился вниз, чтобы присоединиться к обществу, он выглядел отстраненным, поглощенным своими мыслями и говорил мало. Короткое замечание по поводу погоды, несколько едва заметных улыбок и брошенный искоса взгляд, когда я покидала комнату, — вот и все, что я получила от него. Однако я не чувствовала себя обделенной вниманием или отвергнутой; напротив, мной владела странная уверенность, что мистер Персей думал обо мне, пускай и казался глубоко погруженным в себя.

Поскольку я постоянно держалась рядом с миледи и часто находилась в обществе гостей, мистер Рандольф не имел возможности поговорить со мной наедине. Но красноречивые взгляды молодого человека убеждали меня, что я не ошиблась относительно его чувств ко мне и что он с нетерпением ждет удобного момента, чтобы отправиться со мной на прогулку к Храму Ветров и там объясниться в любви. Что я тогда стану делать, я плохо представляла, а потому решила пока не предаваться размышлениям на сей счет.

Со мной миледи по-прежнему держалась предупредительно, весело, доверительно (в мелочах) и во всех отношениях мило. На людях она не отпускала меня от себя ни на шаг, а в своих покоях, наедине со мной, проявляла самое пленительное природное обаяние. Мы нашли много общих тем для разговоров, иногда хихикали, как школярки, бессовестно перемывали косточки рождественским гостям и внимательно изучали модные альбомы. Я даже осознала вдруг, что каждый день с виноватым удовольствием жду, когда мы сможем уединиться от посторонних глаз в личной гостиной миледи, где будем болтать и смеяться, сидя на большом диване или приоконном диванчике, и вообще вести себя как настоящие подруги. Однако, когда я случайно заставала миледи одну, неподвижно сидящей у камина или печально бродящей по террасе, мне становилось ясно, что ее по-прежнему гложет какая-то страшная, застарелая душевная боль, от которой она находит лишь временное спасение в часы нашего приятного общения.

Я продолжала помогать миледи с одеванием и прочим туалетом, как обещала делать до найма новой горничной, но всю черную работу, прежде вменявшуюся мне в обязанность, госпожа перепоручила Сьюки (по моей рекомендации).

Согласно переданному через миссис Ридпат предложению, все письма с авеню д’Уриш и от самой миссис Ридпат теперь приходили на адрес мисс С. Праут, проживающей в Уиллоу-коттедже, Эвенвуд, а мои послания к мадам Сьюки относила на почту в Истон. Милая девчушка, признательная мне за дружбу с ней и ее матерью, так трогательно стремилась услужить мне, что даже ни на миг не задалась вопросом, зачем нужны такие предосторожности.

Новый способ сообщения я опробовала на письме к мадам, где докладывала, что наши дела продвигаются успешно и что я снискала доверительную дружбу леди Тансор и теперь готова приступить к следующей стадии нашего предприятия.

Однажды вечером, когда миледи сидела в своем кабинете, а я читала у камина в своей комнате, ко мне вдруг явилась Сьюки с небольшим пакетом.

— Это пришло к вам, мисс Алиса, — прошептала она. — От дамы из Лондона.

Взяв пакет и взглянув на адрес, я увидела, что он действительно от миссис Ридпат.

— Спасибо, милая Сьюки. Как здоровье твоей матушки?

— Хорошо, мисс, благодарю вас, и она шлет вам наилучшие пожелания. Еще Баррингтон передал для вас вот это, — добавила она, протягивая мне другой пакет, поменьше.

Типографская наклейка на нем гласила:

Дж. М. Праудфут и сыновья

Компетентные аптекари и фармацевты

Маркет-сквер, Истон

Я знала, что в этом коричневом бумажном пакете содержится недавно заказанная мной у Праудфутов бутылка с каплями Бэттли{10} — наркотическим препаратом, который мой учитель часто принимал от бессонницы, а я собиралась использовать для своих целей, — а потому, не открывая, сунула его в ящик письменного стола. После ухода Сьюки я распечатала первый пакет.

Там я нашла короткую записку от миссис Ридпат и письмо от мистера Торнхау, прикрепленное булавкой к пачке страниц, испещренных стенографическими знаками.

Маленькая принцесса! В спешке посылаю тебе застенографированные выдержки из дневника твоей матери, которые ты должна письменно расшифровать, прочитать, а затем уничтожить, вместе с исходными стенографическими записями. Не стану ничего говорить по поводу того, что тебе предстоит прочитать. Скажу лишь одно: мадам очень рада, что наконец-то может представить твоему вниманию слова, вышедшие из-под пера твоей матери.

Последнее твое письмо привело мадам в прекрасное расположение духа. Теперь, когда ты снискала любовь и уважение миледи — столь успешно и за столь короткое время! — она исполнилась уверенности, что наше дело увенчается полным успехом и, возможно, даже раньше, чем она предполагала.

Но заклинаю тебя, маленькая принцесса, не рискуй без необходимости. Леди Т. остается крайне опасным и коварным врагом, а ее близкое общение с мистером Вайсом продолжает беспокоить нас обоих. Мне удалось навести кой-какие справки о последнем через лондонских знакомых, и полученные сведения утвердили меня в мысли, что тебе надобно держаться от него подальше; а поскольку представляется очевидным, что он связан с леди Т. какими-то общими делами, тебе следует видеть в нем еще одного деятельного врага своих интересов.

В ответ на твой постскриптум спешу сообщить, что последнее Разъяснительное Письмо уже написано и к последнему дню года будет тебе доставлено, как мадам и обещала. Тогда ты все узнаешь.

Береги себя.

Твой любящий учитель

Б. Торнхау.

Замкнув дверь на ключ, я принялась расшифровывать стенографические записи. Когда я наконец закончила — через несколько часов после того, как уложила миледи почивать, — я упала на кровать, еле живая от усталости, но с ликующим сердцем.

Итак, ниже приводятся две выдержки из дневника моей матери. Сами судите, какие чувства владели мной, когда стенографические записи мистера Торнхау слово за словом превращались в живой голос Маргариты Алисы Блантайр, впоследствии миссис Эдвин Горст, чей прах покоился рядом с прахом моего отца на кладбище Сен-Винсен.

II

Первая выдержка из дневника мисс Маргариты Блантайр: знакомство с мистером Горстом

Quinta dos Alecrins{11}

Фуншал

17 сентября 1856 г.

Нынче вечером мистер Джордж Мерчисон, служащий английского консульства, радушнейше принимал нас на своей очаровательной вилле, расположенной неподалеку от города.

Папенька, пребывая в смятенном и раздраженном настроении, не желал ехать в гости, что вызвало сильное недовольство у маменьки и стало причиной небольшой перепалки между ними; но, разумеется, он не мог наотрез отказаться от приглашения, поскольку торжественный прием устраивался по случаю нашего прибытия на Мадейру. Мне больно видеть, как папенька переменился и как теперь он постоянно держится в тени дяди Джеймса. Он не мог предвидеть нашего банкротства в Вест-Индии, но дядя Джеймс никогда не простит его. Боюсь, он заставляет бедного папеньку каждодневно чувствовать вину за свою неудачу.

Тем не менее сегодняшний вечер прошел очень приятно. Наш хозяин, мистер Мерчисон, способен украсить собой любое общество, будучи по натуре веселым, жизнерадостным и чрезвычайно гостеприимным.

Он представил нас многим известным жителям острова, в том числе мистеру Джону Лазарю, одному из главных торговых агентов в Фуншале, и его товарищу, мистеру Эдвину Горсту, поразительной наружности господину, который выглядит лет на тридцать пять — тридцать шесть, но производит впечатление человека вдвое старше, много видавшего на своем веку. Он гостит у мистера Лазаря на вилле, купленной последним несколько лет назад.

Сам мистер Лазарь — открытый, искренний человек с добрыми голубыми глазами, дочерна загорелый. Такого нельзя не полюбить — по крайней мере, я не представляю, как он может не нравиться. Моя сестра, разумеется, сочла его страшно скучным, но ведь Сюзанна еще очень молода и держится юношеского убеждения, что от людей уравновешенных, здравомыслящих и надежных на свете один вред.

Там был мистер Шиллито. В глазах Фергюса он превратился в полубога, ибо самозабвенно утоляет все свои прихоти и желания, как Фергюс утоляет свои, пока еще более скромные. Порой мне просто невыносимо думать, что ради папеньки я должна стать женой своего недалекого, эгоистичного кузена. Но именно такую цену — вместе с передачей моих наследственных прав по бабушкиному завещанию — назначил дядя Джеймс за материальную поддержку, позволяющую нам вести привычный удобный образ жизни, а равно за согласие оставить папеньку на прежней должности в фирме. И ради своих любимых родителей я должна навсегда забыть о собственных чувствах. Мы с Фергюсом оба несчастные, беспомощные пленники, лишенные возможности жить своим умом, но вынужденные подчиняться воле старших.

Возвращаясь домой после приема, мы обогнали мистера Горста, подымавшегося по склону холма неподалеку от виллы Мерчисона. Когда наш паланкин проносили мимо, он остановился, и я, повинуясь внезапному порыву, выглянула наружу и пожелала ему доброй ночи. Сюзанна тотчас принялась безжалостно дразнить меня, снова и снова спрашивая в обычной своей ехидной манере, что бы сказал кузен Фергюс. Наконец мне пришлось ответить, что меня не особенно волнует, что бы сказал или подумал кузен Фергюсон о простом проявлении любезности. Тогда Сюзанна издала один из своих презрительных смешков, которые раньше приводили папеньку в ярость, но на которые теперь он не обращает внимания, будучи постоянно поглощен невеселыми мыслями.

И все же, вероятно, Сюзанна сразу увидела в моем поступке нечто, тогда еще неочевидное для меня: ведь действительно, в мистере Горсте есть что-то такое, что интригует и завораживает меня; что-то такое, что заставило бы ревновать любого жениха, помимо Фергюса Блантайра (признать это я могу лишь в своем дневнике).

Мистер Горст весь вечер выказывал мне внимание, но в такой спокойной, естественной манере, что я тотчас же почувствовала себя с ним легко и свободно. Он высокого роста, гораздо выше Фергюса, и во взгляде его больших темных глаз читается застарелая боль, но нет ни тени негодования или жалости к себе. Глаза у него красивые, чарующие, и я противно своей воле постоянно думаю о них. Дурно ли это с моей стороны? Наверное — да. И наверное, мое «доброй ночи» в конце концов и вправду значило нечто большее, нежели простая любезность.

Однако я едва ли еще когда-нибудь встречусь с мистером Горстом. Мистер Лазарь, у которого он гостит, вскоре отбывает в Англию и вернется только через месяц или два. В его отсутствие мистер Горст будет жить у него на вилле, но поскольку он мало с кем знаком здесь и (как сказал мне мистер Лазарь) по натуре и привычкам человек замкнутый, скорее всего, он будет безвылазно сидеть в Quinta da Pinheiro, избегая всякого общества. Надеюсь, впрочем, что я ошибаюсь в таком своем предположении.

С этой греховной мыслью я откладываю перо и ложусь спать.

III

Вторая выдержка из дневника мисс Маргариты Блантайр: встреча в Маунте

Quinta dos Alecrins

Фуншал

19 сентября 1856 г.

Мы только что вернулись из поездки в Маунт, и я спешу записать свои впечатления, покуда они еще свежи.

Мы выехали при ярком солнце и чистом небе, но ко времени, когда мы достигли пункта назначения, на землю спустился густой туман. Вскоре хлынул ливень, и нам пришлось укрыться в портике церкви Богоматери, к которой мы со всей поспешностью поднялись по крутой базальтовой лестнице (слава богу, не на коленях, как кающиеся католики).{12}

Несколько времени мы стояли, вглядываясь в серую пелену дождя, сокрывшую от нас город далеко внизу. Папенька сидел один в церкви, а дядя Джеймс раздраженно расхаживал взад-вперед по портику.

Там же нашли укрытие еще с полдюжины человек, они стояли группой в дальнем конце портика. Когда дождь пошел на убыль, двое или трое из них переместились ближе к колоннам, открыв взорам высокую фигуру, сидящую на каменной скамье у стены. Я мгновенно узнала мистера Горста — в накидке с капюшоном, в соломенной шляпе и с длинной тростью в левой руке. Признаюсь, при виде его сердце мое так и подпрыгнуло, хотя я тотчас овладела собой и, повернувшись к маменьке, спокойно заметила, что, похоже, скоро мы сможем двинуться обратно в город. Потом я все-таки не сдержалась и обернулась посмотреть, увидел ли меня мистер Горст. Однако он, казалось, был глубоко погружен в свои мысли и не замечал ни моего присутствия, ни еще чьего-либо.

Через несколько минут дождь почти перестал, даром что небо все еще заволакивали темные тучи. Дядя Джеймс резко хлопнул в ладони, послал Сюзанну за папенькой и решительно заявил, что нам следует воспользоваться случаем и вернуться в Фуншал, покуда снова не полило. Когда мы пошли прочь, переступая через лужи, образовавшиеся на мощеной площадке перед портиком, я оглянулась. Мистер Горст уже встал со скамьи и собирался спуститься по ступенькам за нами следом, но он, похоже, по-прежнему не узнавал нас.

Мне совестно признаться в своем бесстыдстве, но я нарочно отстала от остальных и уже через минуту услышала позади постукиванье трости мистера Горста.

Когда он поравнялся со мной, я продолжала глупейшим образом притворяться, будто не замечаю его; но когда он начал обгонять меня, я неуверенно произнесла приветствие, как если бы не вполне его признала. Услышав меня, мистер Горст остановился и повернулся ко мне.

Он поприветствовал меня с видимым удовольствием, улыбаясь сердечной, обаятельной улыбкой, и легко дотронулся до шляпы. Дядя Джеймс и прочие остановились поодаль от подножья лестницы и обернулись. Я сказала мистеру Горсту какие-то дурацкие, ничего не значащие слова, которые сейчас даже и вспомнить не могу, и собралась спускаться по ступенькам дальше. Сюзанна, я видела, безудержно хихикала, а маменька, переводившая глаза с меня на Сюзанну, имела довольно раздраженный вид.

Дядя Джеймс, подозрительно поглядывая на ползущие по небу тучи, крикнул, чтобы я поторопилась, иначе мы все промокнем до нитки — наша воловья повозка ждала на дороге чуть дальше (Сюзанна хотела совершить головокружительный спуск в Фуншал на деревянных санях, но дядя Джеймс категорически воспротивился). Я поспешно попрощалась с мистером Горстом, но еще не успела сделать и шага, как он остановил меня и спросил, намечаем ли мы еще какие-нибудь поездки по окрестностям. Я ответила, что завтра мы едем в Камачу.

Мистер Горст сказал, что Камача прекрасное место и он часто ходит туда пешком. Затем он пожелал мне доброго дня и быстро зашагал вниз по ступенькам; проходя мимо дяди Джеймса и остальных, он поклонился, а потом исчез в тумане.

Я с испугом сознаю, что это событие — пусть самое обычное и незначительное — весь день не шло у меня из головы. Сейчас, когда я записываю впечатления о нем в своем дневнике, оно кажется мне ну совсем уже пустяшным. Случайная встреча. Обмен традиционными любезностями. Ничего больше. Он определенно не питает ко мне такого интереса, какой я питаю к нему. Да и чем, собственно, могу я заинтересовать мистера Эдвина Горста? Ничто в его лице — в его глазах — не говорит о подобном чувстве, и, конечно же, я этому рада. Ведь я обещана кузену Фергюсу — и конец делу.

20

МИСТЕР ВАЙС ПОКАЗЫВАЕТ ЗУБЫ

I

Мистер Вайс говорит откровенно

На следующее утро после получения пакета от мистера Торнхау я разыскала Чарли Скиннера.

— Окажете мне услугу, Чарли?

Он вскочил со стула, расправил плечи и козырнул.

— Жду приказов, мисс.

Через пять минут Чарли вернулся, размахивая связкой ключей. Он отдал мне ключи, снова козырнул и, насвистывая, пошел восвояси.

В ходе одной из своих утренних экспедиций по дому я обнаружила узкую каменную лесенку, ведущую с нижнего этажа в обшитый досками коридор за покоями миледи. Темный и сводчатый, он выходил через маленькую, занавешенную портьерой арку в Картинную галерею. Примерно посередине коридора находилась низенькая дверь в смежный с гостиной чулан, где хранились дорожные сундуки, шляпные картонки и тому подобное.

По словам Сьюки, дверь из чулана в коридор уже несколько лет оставалась запертой. Где ключ от нее, девушка не имела понятия, но высказала предположение, что Чарли Скиннер — источник всяческого знания подобного рода — располагает такими сведениями, и оказалась права.

Расставшись с Чарли, я поднялась в коридор и скоро нашла в связке ржавый ключ, подходивший к замку. Не без труда провернув ключ в замочной скважине, я отворила дверь, протяжно скрипнувшую петлями, вошла в чулан и замкнула дверь за собой.

По обе стороны от внутренней двери размещались маленькие круглые оконца с бледно-желтыми стеклами, через которые была хорошо видна гостиная. Чуть приоткрыв дверь, я поняла, что из чулана можно запросто подслушивать происходящие там разговоры.

Я уже собиралась выйти прочь, когда дверь в гостиную распахнулась и вошла миледи, а за ней следом мистер Вайс.

Поначалу они оставались вне пределов слышимости: стояли у дальнего окна спиной ко мне и тихо разговаривали. Но потом миледи, с выражением чрезвычайной тревоги на лице, прошла через всю комнату и села в каминное кресло, всего в нескольких футах от чуланной двери. Немного погодя мистер Вайс тоже проследовал к камину.

А сейчас встаньте рядом со мной, чтобы подсмотреть и подслушать, что происходило между леди Тансор и мистером Армитиджем Вайсом тем морозным зимним утром.

Сперва обратите внимание на безумное выражение, застывшее в глазах баронессы. Я многажды видела такое, когда ночные кошмары лишали ее сна.

— Но почему он все еще здесь? — жалобно спрашивает она, когда мистер Вайс — в кои-то веки мрачный лицом — устало опускается на диван напротив нее.

— Прошу вас, не волнуйтесь, — с растяжкой произносит мистер Вайс. — Он не знает. Вам совершенно не о чем беспокоиться.

— Не о чем беспокоиться! — восклицает миледи. — Да как вы можете говорить такое?

— То, что он оказался здесь именно сейчас, чистая случайность. Не больше и не меньше.

— Но почему вы так уверены?

— У него отец тяжело болен и начальство разрешило ему задержаться в Нортгемптоншире чуть дольше. Вам следует положиться на мое суждение и ничего не домысливать. Вы же верите мне, миледи, правда?

— Ну разумеется, — отвечает она. — После смерти полковника вы постоянно оказывали мне помощь и поддержку, и, конечно же, я вечно буду обязана вам за вашу неизменную преданность памяти моего дорогого Феба. Я просто хочу знать наверное, что нам не грозит разоблачение. Галли, насколько я понимаю, имеет определенную репутацию.

— Фи! Репутация! Король пигмеев! — отвечает мистер Вайс со страстным презрением. — Зеленый юнец!

— Но он заодно с Роксоллом, тоже имеющим известную репутацию в подобных делах. Вы же знаете, его дядя никогда не верил… ну, мне нет нужды продолжать. А теперь выясняется, что у него находятся письма, написанные Слейком к моему отцу. Возможно, в них содержатся вещи, способные навести на мысль о…

Мистер Вайс нетерпеливо перебивает:

— Письма Слейка могут содержать что-то важное, а могут и не содержать — последнее вероятнее, коли хотите знать мое мнение. Ведь если бы в них содержалось что-то важное — почему Слейк так и не представил их общественному вниманию? Успокойтесь, миледи. Все хорошо. И все будет хорошо.

— Если бы только я могла…

— Послушайте меня. — Он подается вперед, положив ладони на набалдашник трости. — Вы должны отбросить все тревоги и сомнения. Я здесь для того, чтобы все уладить. Я забочусь в первую очередь о ваших интересах, и вы можете не сомневаться в полной моей готовности принять меры — любые меры — при необходимости. Надеюсь, я уже доказал вам такую свою готовность в случае с недавней нашей небольшой проблемой.

Она не отвечает, но опускает глаза на свои сложенные на коленях руки.

— Вы слишком одержимы прошлым, миледи, — продолжает мистер Вайс укоризненным тоном. — Что касается Роксолла и его дяди, я и прежде настоятельно советовал вам поменьше думать об обстоятельствах… гм… прискорбной смерти вашего отца. Помните: вся правда о ней известна только нам двоим. Слейк был неисправимым любопытцем, вечно сующим нос в чужие дела; но он умер и унес с собой в могилу все, что могло послужить к разоблачению. Подумайте сами: он так и не сумел найти никаких фактов в подтверждение своих подозрений. Ибо где они? Где веские улики, связывающие вас со смертью вашего отца? Таковых не имеется. Слова на бумаге порой становятся роковыми в подобных историях, миледи, но ведь вы неоднократно говорили мне, что не поверили бумаге ни единого слова, способного изобличить вас. Что же касается до старухи, могу лишь еще раз заверить вас, что вы — мы — в безопасности. У Галли нет против нас ничего. Он скоро забудет о ней, если еще не забыл. В Темзе всегда будет довольно трупов, требующих его внимания, — прошу прощения за прямоту. Кроме того, след давно остыл, наш малый недалек умом, а Япп знает, что меня лучше не злить. — Он на миг умолкает и шумно переводит дыхание. — Но вот девушка — совсем другое дело.

— О чем вы? — с неподдельным удивлением спрашивает миледи. — Вы имеете в виду Алису?

При упоминании моего имени у меня мучительно защемило под ложечкой. Неужто мистер Вайс раскусил меня?

— Я наблюдаю… как бы поточнее выразиться?.. удивительную близость, с недавних пор установившуюся между вами и мисс Эсперанцей Горст, — говорит мистер Вайс, со зловещим удовольствием растягивая слоги моего имени. — Я согласился, хотя и вопреки голосу здравого смысла, чтобы девушка стала вашей компаньонкой, но я против дальнейшего вашего сближения. Это крайне опасно. Неизвестно, что может случайно сорваться у вас с языка. Вы меня понимаете?

— Послушайте, Армитидж, — довольно раздраженно отвечает она, — ведь я написала к мисс Гейнсборо по вашему совету и получила от нее удовлетворительный отзыв об Алисе. Вдобавок мы сами имели возможность убедиться, что она говорит правду о своем происхождении и воспитании. Я абсолютно уверена, что она именно та, кем представляется, и у меня нет никаких причин сомневаться в ней.

— Право слово, миледи, до чего же вы наивны! — восклицает мистер Вайс с циничным смешком. — Ужели, по-вашему, подобный обман нельзя устроить?

— Но зачем? Если она солгала насчет своей истинной личности, тогда кто она такая на самом деле и с какой целью приехала сюда?

Мистер Вайс не отвечает, но откидывается назад и часто постукивает концом трости по диванной ножке — так бил бы хвостом разозленный кот.

— Признаюсь, этого я не знаю, — наконец произносит он и многозначительно добавляет: — Пока.

— Значит, вы просто-напросто пугаете меня беспочвенными подозрениями?

Страх на лице миледи сменяется гневом.

— Нет, не совсем беспочвенными. Шиллито уверен, что она как-то связана с человеком, которого он встречал на Мадейре. Собственно, он считает, что мисс Горст может быть его дочерью.

Миледи запрокидывает голову и разражается презрительным смехом.

— Серьезное обвинение, ничего не скажешь! Связана с человеком, с которым ваш приятель мельком виделся двадцать лет назад! Или вы забыли, что она сирота, никогда не знавшая своих родителей? И даже если мистер Шиллито прав — в чем беда-то?

— Пока еще неясно, — отвечает он. — Но нам надлежит всерьез учесть возможную угрозу, оценить степень опасности и принять все необходимые меры. Я говорю, основываясь на личном опыте.

— Но я все равно не понимаю…

— Тогда позвольте объяснить вам. Шиллито уверен, что он знал Горста еще прежде, чем познакомился с ним на Мадейре. К сожалению, он по-прежнему не может вспомнить, при каких обстоятельствах они встречались раньше, но убежден — и это главное, миледи! — что тогда Горст звался иначе.

— Право слово, Армитидж, это нелепо! Мистер Шиллито может ошибаться — да и вообще, какое нам дело, если этот человек некогда носил другое имя или если Алиса и вправду его дочь?

— Ну, — говорит мистер Вайс зловеще многозначительным тоном, — все зависит от того, кем являлся Горст в действительности.

Миледи энергично трясет головой.

— Нет-нет, вы меня не убедили. У меня острое чутье на такие вещи. Оно еще ни разу меня не подводило. Алиса не представляет для нас никакой угрозы, ровным счетом никакой. Она простодушная, милая девушка, показавшая себя преданной и заботливой служанкой. В ней нет хитрости, нет лукавства.

— А приглашение Роксолла? Разве она не умолчала о нем?

Миледи на мгновение теряется, но тотчас овладевает собой.

— Простительное упущение. Алиса не имела никакого умысла. Здесь вы ошибаетесь, Армитидж, хотя не стану отрицать, я действительно очень привязалась к ней — до такой степени, что теперь считаю ее самой настоящей подругой. Да, подругой… и не злите меня своими гнусными ухмылочками… хотя, конечно, я никогда не смогу свободно обсуждать с ней известные дела — о чем я сожалею, но здесь уж ничего не попишешь. И прошу вас, Армитидж, впредь не заводить разговоров на эту тему. Надеюсь, вы меня поняли?

Она вперяет в него властный взор — прежняя леди Тансор.

— Вполне, — говорит мистер Вайс, снова постукивая тростью по диванной ножке. Я не вижу его лица, но с уверенностью предполагаю, что он сопроводил свой ответ самой чарующей улыбкой.

Несколько мгновений они молчат, потом мистер Вайс опять подается вперед и кладет ухоженную длиннопалую руку на руку собеседницы.

— Позвольте спросить, миледи, вы обдумали вопрос, что мы с вами обсуждали во время прогулки в ландо?

— Пожалуйста, не торопите меня, Армитидж. Я пока не могу дать вам ответ — во всяком случае, такой ответ, какой вы хотите услышать.

Она отнимает руку, подымается с кресла и возвращается к окну, где стоит неподвижно, глядя на припорошенный снегом парк. Мистер Вайс сидит на диване, вытянув длинные ноги к камину, и небрежно помахивает тростью.

— Позвольте вам заметить, — произносит он чуть ли не с угрозой, — что вы оказывали мне поощрение, без которого я не поднял бы вопрос столь скоро. Уверен, вы также не станете отрицать, что я проявил образцовое терпение.

Теперь он стоит прямо за спиной миледи, полностью загораживая ее от меня. Хотя она женщина высокая, мистер Вайс на голову выше ее, и сейчас, когда он выпрямился во весь рост, вид у него весьма зловещий — но миледи по-прежнему хранит молчание.

— Тогда я выражусь иначе. — От его ледяного тона по телу у меня пробегает дрожь. Волк скалит зубы. — За вами долг. Большой долг.

— Я вам ничего не обещала.

Миледи немного отступает в сторону, но по-прежнему не смотрит на него.

— Верно. Однако долг остается долгом. Вы очень многим мне обязаны, и я должен получить — и получу — вознаграждение. Видите, каким терпеливым я могу быть! Ваше желание удовлетворено. Я не стану настаивать — пока. Только давайте поймем друг друга. Благодаря мне вы сохранили свое богатство и положение, причем я рисковал жизнью. Мне будет чрезвычайно больно, если… известные дела, как вы изящно выразились… получат огласку и вы лишитесь всего, чем обладаете ныне. Вам много чего терять, миледи, очень много. Но довольно, станемте снова друзьями. Не будем ссориться. Атмосфера разряжена, и теперь я оставлю вас наедине с вашими мыслями.

Он направляется к двери, тихонько напевая себе под нос, потом поворачивается и слегка кланяется.

— До вечера.

Когда мистер Вайс выходит прочь, миледи убегает в спальню и с грохотом захлопывает за собой дверь.

Воротившись в свою комнату, я перечитала сделанную мной стенографическую запись разговора мистера Вайса с леди Тансор.

Услышанное укрепило меня в уверенности, что они оба причастны к убийству миссис Краус, хотя я по-прежнему не понимала, зачем потребовалось совершать столь ужасное деяние. Мне стало ясно также, какие муки терпит миледи, снедаемая чувством вины, постоянным страхом разоблачения и (что подтверждало подозрения мистера Персея относительно мистера Вайса) мыслью о катастрофе, которая постигнет ее, если она не уступит воле своего сообщника, явно требующего выйти за него замуж в обмен за оказанные услуги.

Еще во мне начинала крепнуть уверенность, что смерть отца миледи, произошедшая двадцать лет назад, каким-то образом связана с убийством миссис Краус. «Вся правда о ней известна только нам двоим», — заверил мистер Вайс. Но в чем заключается правда и какую роль в деле сыграла моя госпожа?

Почему так важно, что в далеком прошлом мистер Шиллито знал моего отца под другим именем, тоже ускользало от моего понимания. Мистер Шиллито может и ошибаться, но если он прав — какое значение это имеет? Не знаю почему, но этот вопрос очень встревожил меня и возбудил во мне еще острейшее желание узнать побольше о своем отце.

Тем вечером после ужина я рано удалилась в свои комнаты, чтобы хорошенько обо всем поразмыслить и сделать запись в Секретном дневнике. Я также написала письмо мадам с подробным отчетом о подслушанном разговоре, которое намеревалась отнести в Уиллоу-коттедж завтра днем.

Когда я наконец отложила перо, было уже поздно, но спать я еще не собиралась: мне не терпелось поскорее дочитать расшифрованные выписки из дневника своей матери.

Давайте же перенесемся вместе со мной в прошлое и в более теплые края, сменив английскую зиму 1876 года на солнечную осень на острове Мадейра двадцатью годами ранее.

II

Скандал на Мадейре

Через несколько дней после знакомства с Эдвином Горстом на приеме у Мерчисона моя мать, ее сестра и дядя поехали в Камачу с визитом к мистеру Уильяму Лэмбтону, одному из главных виноделов Мадейры.

Они покинули Фуншал рано утром и прибыли в Камачу к завтраку, после которого моя мать устроилась с книжкой в деревянной беседке в обширном саду при вилле мистера Лэмбтона. Она еще не успела приступить к чтению, когда услышала стук трости по кремнистой тропе за оградой: мимо шел прохожий. Потом вдруг наступила тишина. Кто бы там ни был, он остановился возле калитки.

Моя мать каждую секунду ожидала услышать, как путник двинется дальше, но из-за ограды не доносилось ни звука. Повинуясь безотчетному порыву, она тихо подкралась к калитке, выглянула за нее — и увидела перед собой улыбающееся лицо мистера Эдвина Горста.

Позже она записала в своем дневнике:

Мы обменялись приветствиями, и я спросила, зачем он столь знойным утром совершил долгое восхождение в Камачу.

Он вообще много ходит пешком, отвечал мистер Горст, поскольку физические упражнения успокаивают нервы. Потом он сказал, что надеялся также снова увидеться со мной, и добавил следующие глубоко взволновавшие меня слова: «Должен признаться, мисс Блантайр, что я проделал путь до Камачи по такой жаре единственно из-за вас».

В точности так и сказал; и сейчас, записывая эти слова, я опять испытываю тот же трепет, какой охватил меня, когда они прозвучали из его уст, — тогда мистер Горст перестал улыбаться и сменил добродушно-шутливый тон на самый серьезный и многозначительный.

То был восхитительный для меня момент — потому что он стал для меня совершенной неожиданностью, да такой приятной, а равно потому, что я — да, признаюсь! — в глубине души страстно о нем мечтала. Однако он и испугал меня, по-настоящему испугал, ибо я почувствовала — как чувствую сейчас — опасное, сладкое томление, которое, подобно шелковому многоволоконному шнуру, красивому на вид, но смертельно опасному, медленно обвивается вокруг моего сердца. Ведь мы с мистером Горстом едва знакомы. Откуда же это внезапное смятение чувств и мыслей, приводящее меня в состояние беспокойства и неудовлетворенности, но одновременно исполняющее страстного желания переживать тот упоительный момент снова и снова, выбросив из головы всякие мысли о долге перед самой собой?

Мой отец поинтересовался, была ли она уже в соборе Се — и она ответила отрицательно. Он сказал, что там много всего интересного и что там, как и во всех храмах, мы отрешаемся от суетного мира и вспоминаем, кто мы есть на самом деле. Она спросила, католик ли он. Он ответил, что не исповедует никакой официально принятой религии, но полагает себя язычником по духу. Они еще немного поговорили, а потом он пошел своей дорогой.

По возвращении из Камачи моя мать записала в дневнике следующие слова: «Что мне думать о прошедшем дне? Считать ли его поворотным моментом в моей жизни или ничего не значащим мимолетным эпизодом? Нет! То, чего я столь страстно желаю, не может — не должно — сбыться. Через полгода я сделаюсь миссис Фергюс Блантайр, моя жизнь закончится, и все это останется в памяти лишь бесплодной мечтой».

Но пророчество оказалось неверным. В ближайшее воскресенье после богослужения она ухитрилась отправиться в собор одна, но не нашла там моего отца. Следующее воскресенье принесло такое же разочарование. «Когда бы мистер Горст чувствовал хотя бы малую долю того, что чувствовала я памятным утром в Камаче, — написала она в дневнике, — он пришел бы в собор, как я от него ожидала. Но он так и не появился там. И не нанес нам визита. С моей стороны было глупо надеяться на иное».

Минуло три недели. Потом, ясным и ветреным утром понедельника, моя мать решила наведаться в собор Се в последний раз. Если мистера Горста и сегодня там не будет, значит, не судьба.

Встав у самой двери, она пристально оглядывала входящих, выходящих и молящихся людей, потом обратила внимание на группу англичан в центральном нефе, поодаль от нее.

Она сразу узнала моего отца: он что-то говорил одному из джентльменов, держа шляпу и трость в одной руке, а другой указывая на темный деревянный потолок с завитковым орнаментом из слоновой кости.

Моя мать наблюдала за ним несколько минут, потом он обменялся рукопожатием со своим собеседником, отвесил общий поклон всем остальным и медленно двинулся по нефу к выходу.

Я стояла, словно прикованная к месту, с бешено стучащим сердцем, пока он приближался ко мне.

В приотворенную дверь за моей спиной лился золотой солнечный свет и ложился широкой полосой на каменный пол. И вот мистер Горст вступил в нее — с опущенными долу глазами, погруженный в такое же глубокое раздумье, в каком пребывал в день нашей случайной встречи в Маунте. Потом он вдруг поднял взор и наконец увидел меня.

Мистер Горст не сделал попытки поприветствовать меня, но я не расстроилась, ибо чудесной своей красноречивой улыбкой и просиявшими глазами он снова со всей ясностью дал мне понять, что я единственный на всем Божьем свете человек, кого он хотел увидеть.

Я говорю это вовсе не из желания польстить себе или обмануть себя. Просто в тот момент я поняла без тени сомнения, что так оно и есть; а еще окончательно и бесповоротно поняла, что я люблю Эдвина Горста, невзирая на любые последствия и какую бы цену ни пришлось мне заплатить за свое чувство.

Они обменялись несколькими словами, а затем мой отец спросил, не желает ли она спуститься к морю на полчаса, ибо погода обещает проясниться. Далее я привожу полное описание той прогулки, сделанное позже моей матерью.

В полуобморочном состоянии я вышла с ним на улицу. Помнится, мы беседовали, но о чем шла речь, сейчас и не вспомню, — наверняка о разных пустяках.

Наконец мы подошли к остаткам волнолома, сооруженного несколько лет назад, но впоследствии разрушенного зимним штормом, — теперь он достигает лишь кромки воды. Здесь излюбленное место отдыха приезжих, и несколько человек сидели там и сям на огромных камнях, не снесенных прочь свирепым штормом.

Мы с мистером Горстом нашли удобное место, где сесть, поодаль от остальных. Оттуда открывался вид на далекий Дезертас, бледно мерцавший в лучах солнца, что поминутно проглядывало в разрывах облаков.

С моря дул свежий, но не холодный ветер — правда, мистер Горст все равно беспокоился, как бы я не простудилась, и несколько раз спрашивал, не угодно ли мне вернуться обратно. Но я решительно не желала возвращаться, хотя и боялась, что кто-нибудь увидит нас вместе и доложит дяде Джеймсу и Фергюсу. Но пока я сидела рядом с мистером Горстом, слушая глухой рокот волн и подставляя лицо ветрам бескрайней Атлантики, какое мне было дело до возможных неприятных последствий? У меня будет довольно времени подумать о них, когда и если они наступят.

Мы говорили мало: изредка обменивались словом-другим да безмолвными блаженными улыбками, и ничего больше. А потом вдруг солнце вышло из-за темной облачной гряды во всем своем блистательном великолепии, и в этот лучезарный миг мистер Горст повернулся и устремил на меня глаза — подобные глубоким бездонным озерам, в коих я жаждала утонуть.

— Я хочу, чтобы вы знали, мисс Блантайр, — тихо промолвил он, — что восхищаюсь вами с самого момента, как впервые увидел вас в доме мистера Мерчисона.

Он не вправе говорить такие вещи, продолжал мистер Горст, и он боролся с собой все последние недели и дни, но сейчас понял, что не в силах доле молчать о своих чувствах.

Я не могу и не хочу писать дальше, хотя сердце мое переполнено и мысли теснятся в голове. Просто я не помню точно все слова и фразы, прозвучавшие из милых уст; помню лишь чувство всепоглощающей радости, овладевшее мной тогда — оно владеет мной и сейчас, когда я сижу за своим маленьким письменным столом у открытого окна, глядя на луну, озаряющую монастырь Санта Клара.

Так он начался, новый путь, которым я отныне должна идти, забыв о долге перед своей семьей.

Мы сидели час или дольше, наперебой поверяя друг другу сердечные тайны, приведшие нас — столь внезапно, столь неожиданно — к этому счастливому моменту.

Я не чувствовала — и не чувствую — никакого стыда, никаких угрызений совести. Еще недавно я приходила в ужас от одной мысли о подобном поступке и полагала должным любой ценой избежать его из соображений приличия и чести, а теперь шла на него со всем пылом добровольной мученицы. Слова, священные слова любви не были произнесены. Но что слова? Я знала, что люблю мистера Горста, и знала, что он любит меня. Ему не нужно было говорить мне о любви и никогда не будет нужно, покуда я буду видеть в его глазах то, что видела сегодня.

На обратном пути мы остановились перед церковью Колледжа и с минуту стояли, глядя на четыре фасадные ниши с изваяниями иезуитских святых. Мистер Горст попросил разрешения проводить меня до нашей quinta, но я сказала, что предпочитаю вернуться одна.

— А позволите ли вы зайти к вам завтра? — спросил он.

Он увидел, что я колеблюсь, и не стал настаивать на ответе. Мы еще не заводили разговора о моей помолвке с Фергюсом, но теперь она встала между нами, точно темное облако, омрачившее ясный день. Да, судьба моя решена, и отныне мне нет дороги назад.

Еще несколько слов — и мы расстались.

Жребий был брошен. В ходе последующих тайных свиданий были приняты важные решения и составлены планы. В начале декабря 1856 года был наконец совершен судьбоносный шаг. В дополнение к рассказу моей матери о последних неделях, проведенных на Мадейре, я привожу ниже — без комментариев — письмо моего отца к мистеру Джону Лазарю, опубликованное в воспоминаниях последнего.

Quinta da Pinheiro

Фуншал

21 декабря 1856 г.

Мой дорогой Лазарь!

Сейчас, когда Вы читаете сии строки, Вам уже наверняка известно, что мы с мисс Блантайр покинули Мадейру. Вам следует знать также (коли Вы еще не знаете), что мы собираемся пожениться.

Мне нетрудно представить, что Вы думаете обо мне. Человек, которого Вы спасли от неминуемого угасания и смерти, радушно приняли в своем доме, познакомили со своими друзьями и который, следовательно, в бесконечном долгу перед вами, отплатил Вам подлейшим проявлением неуважения.

Поверьте мне, дорогой сэр, я как никто ясно сознаю, что заслуживаю всех оскорбительных, бранных эпитетов, какие только может измыслить человеческий ум. И у меня, что равно прискорбно, нет никаких оправданий содеянному мной, кроме одного — впрочем, на самом деле это и не оправдание вовсе, а констатация простого факта: Вы преуспели сверх всяких ожиданий, привезя меня на Мадейру. Ибо тем самым Вы не только поспособствовали исцелению моего тела, но также воскресили в моей душе нечто, что я считал умершим навеки.

Я по-прежнему не имею возможности поведать Вам правду о своих обстоятельствах, но могу твердо заверить Вас в следующем: я всегда буду питать глубочайшее чувство к мисс Блантайр и приложу все усилия к тому, чтобы она обрела со мной все счастье, какого заслуживает; она уехала со мной по доброй воле, связанная со мной узами подлинного взаимного уважения, и ничем не запятнала свою добродетель; мои намерения по отношению к ней всегда были самыми благородными и всегда такими останутся.

И наконец знайте еще одно, мой дорогой друг, знайте и радуйтесь. Вернув меня к жизни, Вы — волею Бога ли, Судьбы ли — стали невольным пособником еще одного возрождения, гораздо более важного и бесконечно более достойного Ваших усилий, чем Вы в силах себе представить.

С заверениями в своем сожалении о нанесенной Вам обиде, а равно в своем неизменном к Вам почтении и благодарности за все, что Вы для меня сделали,

Э. Горст.

III

Мистер Персей обижается

На следующий день ближе к вечеру я, поскальзываясь на подернувшем лужи хрустком ледке, направилась через парк к Уиллоу-коттеджу с письмом к мадам. Трогательный рассказ моей матери о тайном побеге с моим отцом по-прежнему не выходил у меня из головы.

Когда мы пили чай у кухонной плиты, я спросила миссис Праут, известно ли вообще, почему леди Тансор забрала мистера Рандольфа из школы доктора Сэвиджа.

— Скажу прямо, мисс, для всех это осталось загадкой, — ответила она, ставя чашку на стол. — Натуральной шарадой, по выражению мистера Покока. Ведь у доктора Сэвиджа молодой человек был счастлив как никогда. Разумеется, ходили толки, — добавила она с таинственным видом.

— Какие?

— Ну посудите сами, мисс, что еще могут сказать люди, когда красивый молодой джентльмен с завидным будущим впервые оказывается на воле, вдали от родного дома и строгого материнского надзора, а потом вдруг его велят срочно доставить домой, обратно под строгий надзор, да еще и встречают гневным выговором?

— Право, не знаю.

— Дело не обошлось без женщины, милочка моя, таково было общее мнение. Но похоже, на том история и закончилась. Мистер Рандольф потосковал, похандрил маленько, а потом взял да укатил на несколько недель к другу в Уэльс. Все проходит, слава богу, и это великое счастье, даром что мы этого не понимаем.

— А кто была та женщина — если она действительно была? — спросила я, в то время как Сьюки подлила кипятку в заварочный чайник.

— Этого мы так и не узнали, мисс, и уже вряд ли когда-нибудь узнаем. Наверное известно лишь, что ее светлость спешно забрала мистера Рандольфа из школы, поскольку он тоже, хотя и младший сын, должен жениться выгодно, и она твердо намерена об этом позаботиться. Видит Бог, он славный мальчик. Надеюсь, он будет счастлив.

На обратном пути я сворачиваю к церкви и присаживаюсь посидеть на скамью в портике.

Вскоре я слышу шаги: кто-то приближается по гравиевой дорожке. Очнувшись от задумчивости, я поднимаю глаза и вижу мистера Персея, стоящего на верхней ступеньке портика с книгой в руке и пристально глядящего на меня.

— Доброго вам вечера, мисс Горст, — говорит он с неловкой, неуверенной улыбкой. — Я увидел, как вы выходите из коттеджа Праутов, и подумал, может, вы не против прогуляться в моем обществе.

Предложение вызывает во мне трепет восторга, но, подумав о возможном недовольстве миледи, я заставляю себя вежливо от него отказаться и говорю, что мне хотелось бы еще немного посидеть здесь. Я искренне полагаю, что ответила с подобающей учтивостью, хотя мне тяжело отказывать мистеру Персею. Однако, к моему изумлению, он темнеет лицом.

— Честное слово, мисс Горст, — восклицает он, внезапно раздражаясь, — вы крайне нелюбезны с человеком, который всего лишь хочет угодить вам!

Обида мистера Персея на мой вежливый отказ кажется совершенно несоразмерной поводу, и я чувствую себя уязвленной резкими словами.

— Надеюсь, сэр, — говорю я, заливаясь краской, — я никогда не выказывала вам ничего, помимо уважения и почтения, с какими особе моего звания надлежит относиться к джентльмену с вашим положением.

— Уважение! Почтение!

Мистер Персей топает ногой, точно капризный ребенок, и круто поворачивается прочь, но в следующую секунду опять резко поворачивается ко мне.

— Вы лукавите, мисс Горст, — говорит он, спускаясь по ступенькам в портик. — Сильно лукавите. Надеюсь, вы не станете отрицать, что с первого момента знакомства я изо всех сил старался протянуть вам руку дружбы?

Все еще не понимая, на что он так обиделся, я затрудняюсь с ответом, и мое молчание приводит мистера Персея в еще сильнейшее раздражение.

— Вижу, вы не желаете разговаривать, — произносит он с самым оскорбленным видом. — Вы со мной в игры играете, мисс Горст?

Сочтя благоразумным не отвечать на столь несправедливое обвинение, я подымаюсь с каменной скамьи с намерением удалиться, но мистер Персей вытягивает руку в сторону, преграждая мне путь.

— Прошу вас удовлетворить мое любопытство, мисс Горст, — говорит он, — и объяснить, что в моем обхождении с вами приводит вас в такое негодование? Иные сказали бы, что я роняю свое достоинство, проявляя расположение к бывшей служанке, пусть и имеющей, судя по всему, знатное происхождение.

Тут я понимаю, что возмущение мистера Персея лишь отчасти вызвано моим отказом от предложения прогуляться вместе и на самом деле причина кроется в другом. Что еще более странно — когда я смотрю молодому человеку в глаза, моя досада на него бесследно проходит.

— Прошу прощения, сэр, — отвечаю я, — но мне кажется, чем меньше говорить на эту тему, тем лучше.

Справедливо заключив, что я твердо намерена закончить разговор, он отступает в сторону, пропуская меня.

Оставив мистера Персея в портике, я торопливо направляюсь к воротам и уже собираюсь выйти за них, когда он нагоняет меня.

— Это вам, — говорит он, уже без всякого раздражения, и протягивает мне книгу. — Я надписал ее, так что можете взять. Делайте с ней, что хотите.

Я беру книгу, и он уходит прочь по Скул-лейн, обратно к главной дороге.

Мистер Персей дал мне экземпляр «Мерлина и Нимуэ», роскошное издание, выпущенное издательским домом «Фрит и Хоар». На переднем форзаце изящным беглым почерком написано: «Мисс Эсперанце Горст с глубокой симпатией от автора. Декабрь, MDCCCLXXVI».

21

РОЖДЕНИЕ РЕБЕНКА

I

Миледи ищет утешения

Вечером мистер Персей не спустился к ужину — тем самым он избавил меня от неловкости, которой я опасалась, но я все равно сожалела о его отсутствии. Мистер Рандольф был молчалив, задумчив и скоро вышел из-за стола. Миледи тоже казалась не в духе.

Позже, когда мы сидели с шитьем у камина в ее гостиной, она вдруг подняла глаза от иголки с ниткой и спросила:

— Кстати, Алиса, что пишет ваш очаровательный мистер Торнхау? Он все еще корпит над своим magnum opus?

— Работа над ним отнимает у него все время, — ответила я, — как и должно быть в случае с любым монументальным и достойным трудом.

— Да, пожалуй. А вы говорили мне, каков предмет этого монументального труда?

— История алхимии, с древнейших времен.

— Алхимия? Превращение простых металлов в золото?

— Не только. Это доктрина мистической философии — философии духовного перерождения.

— Духовного перерождения, — задумчиво повторила миледи. — Ну и ну. Действительно возвышенный предмет. А когда сей труд будет закончен? Пожалуй, мне хотелось бы ознакомиться с ним.

— Насколько мне известно, мистер Торнхау не намечает никаких определенных сроков.

— С этими учеными всегда так, — вздохнула она. — Они ничего не доводят до завершения, но все копаются, копаются в своих предметах, покуда вдруг не умирают, а дело так и остается незаконченным. Мой отец был подлинным ученым, причем самого систематического склада, но даже он потратил слишком много времени на написание истории нашего рода — собственно говоря, он так и не довершил свою работу, хотя я оказывала всю посильную помощь, собирая и приводя в порядок необходимые документы.

Миледи снова взялась за шитье. Потрескивал огонь в камине, размеренно тикали часы; в гостиной царили тепло и уют, и лишь дробный стук дождя по окнам нарушал мирную тишину.

— Алиса, милая…

Я вопросительно подняла глаза.

— Я должна задать вам один вопрос. Надеюсь, вы не обидитесь и ответите честно. Вы обещаете мне это, дорогая моя? Как друг?

Что мне оставалось сказать? Только что я постараюсь удовлетворить ее любопытство.

— Но разумеется, — из вредности добавляю я, намекая на ее недавний отказ открыть мне, почему она порвала величайшую в своей жизни дружбу, — я не могу выдать вам никакие секреты, хранить которые обещала в прошлом.

— Само собой.

— Тогда скажите, что вас интересует.

— Ну… вот что. Вполне ли правдивы вы были со мной во всем, что касается вас, полученного вами воспитания и всех прочих обстоятельств вашей жизни, поведанных мне вами за время вашего пребывания в Эвенвуде? Ведь с вашей стороны не было никакого обмана, дорогая? Никакого умышленного притворства или двуличности? Вы можете поклясться мне в этом всем самым святым для вас?

Я выражаю обиду, недоумение и спрашиваю, имеются ли у нее причины ставить под сомнение мои рассказы о себе.

— Нет, нет! — восклицает миледи, спеша меня успокоить. — Вы меня неверно поняли. Конечно же, я доверяю вам и не имею ни малейших причин сомневаться в вашей честности.

— Видимо, кто-то настраивает вас против меня, — предполагаю я, принимая уязвленный тон.

— Никто меня против вас не настраивает, Алиса. Я просто хотела убедиться, что отдаю доверие и любовь особе, которая не отвергнет их, как сделала… ах, прошу прощения…

Она откладывает шитье и патетическим жестом прижимает ладонь ко лбу.

Похоже, здесь требуется немного участия — и вот я ласково беру миледи за руку, сочувственно заглядываю в глаза и спрашиваю, не о бывшей ли своей подруге она говорит.

Она кивает, отводя взгляд.

— Я вижу, рана все еще не затянулась.

— Простите меня, Алиса, милая. Мне не следовало ставить вас в неловкое положение. И не стоило задавать вам такой вопрос, как если бы вы хоть раз дали мне повод заподозрить вас в лукавстве. Но я должна быть уверена, полностью уверена, что наша дружба зиждется на прочном фундаменте взаимного доверия и искренности. Я не хочу, чтобы меня постигло еще одно разочарование из-за болезненного разрыва нежной привязанности, очень много для меня значившей. Мы должны быть честны друг с другом.

— Никаких секретов, — говорю я, со значением улыбаясь.

— Никаких секретов.

— В таком случае, — продолжаю я отрывистым, но примирительным тоном, — я отвечу на ваш вопрос. Я рассказала вам о себе всю правду без утайки. Я именно та, кем вы меня считаете, и никто другая: Эсперанца Алиса Горст, родившаяся месяцем раньше срока в Париже, первого сентября тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года. Хотите, я вкратце повторю ее историю? Сирота, не знавшая своих родителей, она выросла под опекой мадам Берто, давней подруги своей матери. По приезде в Англию в октябре семьдесят пятого она поселилась у другой подруги своей матери, миссис Эммы Пойнтер, и спустя два месяца получила первое свое место в услужении, став горничной мисс Элен Гейнсборо. Затем она приняла участие в собеседовании на должность вашей горничной, миледи, и успешно его прошла — вопреки своим ожиданиям, но к великой своей радости. Вот — в двух словах — вся правда и ничего, кроме правды, об Эсперанце Алисе Горст.

— Браво, Алиса! — вскричала миледи. — Вы проявили настоящую силу духа под огнем и храбро выдержали испытание — ничего другого я от вас и не ожидала. Но кое-что вы все-таки скрыли от меня, знаете ли.

— Что же именно?

— Свой подлинный характер. В вас не осталось прежней покорности — я остро чувствую это, хотя вы и продолжаете притворяться, будто по природе своей покорны. Не принимайте удивленный вид! Такой вы мне нравитесь еще больше. Это только подтверждает то, что я всегда знала: мы с вами родственные души. Лишь внешние ваши обстоятельства мешают распознать, кем вы являетесь на самом деле. Но теперь я избавила вас от необходимости угодничать, и вы наконец можете стать самой собой!

Прислушайтесь! Слышите? Стук трости — тук, тук, тук — отдается эхом в студеном вечернем воздухе. Мистер Армитидж Вайс спускается по ступенькам парадного крыльца к своей карете — его рождественский визит в Эвенвуд завершен.

Перед тем как сесть в экипаж, он оборачивается и поднимает взгляд; лицо мистера Вайса освещено фонарем, что высоко держит его слуга Диггз. Наши глаза встречаются.

Он улыбается — и какой улыбкой! Широкой, долгой, одновременно обворожительной и угрожающей, которая словно говорит: «Ведите себя хорошо, мисс Горст, ибо я за вами присматриваю». Если он хочет испугать меня, у него это получается. Я стараюсь сохранить самообладание, но сердце у меня начинает стучать учащенно — ведь мне известно, на что он способен. Потом мистер Армитидж слегка кланяется, медленно приподнимает шляпу и садится в карету.

Я стою одна у окна в Картинной галерее и смотрю, как прыгающие каретные фонари постепенно исчезают во мраке. У миледи разыгралась мигрень, и она легла спать рано. Когда я уже выходила от нее, она сообщила о своем решении провести несколько дней в Лондоне — мол, она преодолела свое прежнее отвращение к столице и желает снова вывести меня в свет. Мы отбудем на Гросвенор-сквер в первый день нового года, наступление которого миледи никогда не празднует. На сердце у меня тревожно, ведь в Лондоне мистер Вайс постоянно будет рядом, но все равно я буду рада переменить обстановку, а при случае и проведать миссис Ридпат.

Проводив взглядом экипаж мистера Вайса, я собралась подняться в свою комнату и повстречала на лестничной площадке запыхавшуюся Сьюки с пакетом в руке.

— Простите бога ради, мисс Алиса, мне следовало принести это еще утром, но я сегодня проспала и напрочь про него забыла.

В пакете содержалась следующая пачка страниц с застенографированными выдержками из дневника моей матери. Двумя часами позже, незадолго до полуночи, я закончила расшифровку новых записей.

Я налила в тазик воды, чтобы ополоснуть перепачканные в чернилах пальцы. А потом расплакалась.

II

Во Франции (из дневника мисс Маргариты Блантайр)

Мои родители тайно отплыли с Мадейры на Майорку, издержав на дорогу скромную сумму, имевшуюся в распоряжении моей матери, и часть денег, вырученных от продажи ее драгоценностей. В городе Пальма они сняли комнаты неподалеку от собора Ла-Сео, назвавшись Эдвардом и Мэри Грей, братом и сестрой. На Майорке они прожили совсем недолго, поскольку мой отец опасался погони, и вскоре отбыли с острова в Марсель.

15 января 1857 года, после тяжелого кружного путешествия на север, они наконец сочетались браком в Каоре. Вот размышления моей матери о сем знаменательном событии, записанные на следующий день в отеле «Амбассадор».

Впервые в жизни я беру перо и пишу в своем дневнике как миссис Эдвин Горст, а не Маргарита Блантайр или Мэри Грей!

Мы с Эдвином обвенчались вчера, 15 января, в церкви Сакре-Кер. Потребовалось всего несколько минут, чтобы я стала другим человеком — женой моего любимого Эдвина, которого я буду любить, пока смерть не разлучит нас. Отныне я принадлежу ему, целиком и полностью, как положено жене, и не представляю своей жизни без него.

Гостиница не очень чистая, но кухня здесь превосходная, и город (где учился Фенелон{13}) поистине восхитителен. Нынче утром, когда я спустилась к завтраку, один из официантов обратился ко мне «мадам Горст» — в первый раз! Поначалу мне было в диковинку, что теперь меня считают почтенной дамой и именуют «мадам», а не «мадемуазель». Но в течение дня я постепенно привыкла к новому обращению и к вечеру уже хотела, чтобы каждый встречный-поперечный называл меня так — столь сладостно звучали эти слова для моего слуха. Мадам Горст! Миссис Горст!

Эдвин, бывший задумчивым и молчаливым последнюю часть нашего пути в Каор из Монтабана, разительно переменился — он жизнерадостен, нежен, заботлив и замечательно красноречив в своих рассказах о различных старинных зданиях и памятниках древности, окружающих нас здесь.

Когда сегодня утром мы гуляли по городу, держась под руку, отзываясь улыбками и смехом на сотни незначительных, но бесконечно милых мелочей, наполняющих жизнь всех влюбленных, я осознала вдруг, что никогда больше не буду так счастлива, однако нисколько не расстроилась по данному поводу.

В те благодатные часы я ощущала неведомую мне доселе полноту жизни и не могла представить ни малейшего приращения сей чудесной полноты, ни в здешнем мире, ни в ином. Что бы ни случилось, какие бы испытания ни выпали на мою долю, меня всегда будет спасать от отчаяния — и даже от страха смерти — воспоминание о кратком миге совершенного счастья, когда я гуляла в земном раю рука об руку с моим дорогим Эдвином.

III

Авеню д’Уриш (на основании дневника Маргариты Горст)

В последнюю неделю января 1857 года мои родители наконец прибыли в Париж и наняли комнаты над художественной лавкой на набережной Монтебелло, с видом на остров Сите. Здесь они решили поселиться до времени, покуда не смогут спокойно вернуться в Англию, не опасаясь преследования со стороны дяди моей матушки или его помощников: ее кузена и бывшего жениха Фергюса Блантайра и друга последнего, мистера Родерика Шиллито.

Владелец лавки, мсье Альфонс Ламбер, был тихим, чрезвычайно добрым стариком лет шестидесяти, с тяжело больной женой на руках. По доброте души он сделал моим родителям, почти полностью истратившим свои скромные средства ко времени прибытия в Париж, значительные послабления в части арендной платы.

Как-то моя мать предложила домовладельцу свою помощь в лавке, чтобы хоть частично отработать долг за жилье, покуда они не раздобудут денег. Она очень скоро освоилась среди мольбертов, палитр, холстов, кистей, гипсовых слепков и прочих товаров месье Ламбера, а последний равно скоро стал считать ее незаменимой подспорщицей в своем деле.

Моя мать не только очаровала клиентов мсье Ламбера, но также в два счета выучилась приготавливать краски и — поскольку она с детства рисовала карандашом и кистью — обнаружила незаурядный художественный дар в своих эскизах и картинах с городскими пейзажами, которые она застенчиво представляла на профессиональный суд мсье Ламбера.

Однажды погожим весенним утром некий господин, зашедший в лавку со своей дочерью за красками и кистями для нее, заметил одну из таких работ, пришел в восхищение и — к изумлению и радости мсье Ламбера — спросил, продается ли она. Вскоре домовладелец освободил мою матушку от работы в лавке и выделил ей мансардную комнату, где она с превеликим удовольствием изображала виды собора и набережной, пользовавшиеся большим спросом среди посетителей той живописной части города.

Мой отец между тем занимался случайной литературной работой и выступал в роли импресарио своей жены. Он проводил много времени, ища новых покупателей, доставляя им рисунки и полотна, выбирая новые виды и объекты для изображения.

В один прекрасный день, по возвращении с рю де Сен-Антуан, куда он отвозил заказчику картину с видом Консьержери, мой отец внезапно объявил, что через несколько дней они покинут набережную Монтебелло.

Моя матушка, натурально, очень удивилась такой новости, а отец пояснил, что столкнулся на улице со своей давней приятельницей — некой мадам Делорм, с которой познакомился через общего друга, когда жил в Лондоне несколькими годами ранее. Упомянутая дама, примерно одного возраста с моим отцом, теперь вдовствовала, но имела полный достаток, ибо покойный супруг оставил изрядное наследство. Она жила одна в большом особняке на авеню д’Уриш и, узнав о положении моих родителей, предложила им поселиться у нее, без арендной платы. Они вольны занять весь второй этаж, состоящий из полудюжины уютных, хорошо обставленных комнат, одну из которых — просторную и светлую угловую гостиную — можно оборудовать под мастерскую для моей матери.

Отец принял предложение, не заставив долго себя упрашивать. Моя матушка, не горевшая желанием оставить набережную Монтебелло и скромную, но вполне обеспеченную жизнь у мсье Ламбера, после долгих уговоров неохотно согласилась на переезд. И вот, в июне 1857 года они перевезли свой немудреный скарб и матушкины художественные принадлежности в дом мадам де Делорм на авеню д’Уриш.

Брак моих родителей, пока они жили на набережной Монтебелло, оставался в общем и целом счастливым, хотя они нередко испытывали денежные затруднения, даром что матушкины работы исправно продавались. Посему они отказались от намерения перебраться в Англию и по обоюдному согласию решили навсегда поселиться в Париже.

Однако вскоре после переезда на авеню д’Уриш, как явствует из дневника, их прежде счастливый брак дал трещину — чему причиной стало одно обстоятельство (не упомянутое в записях открытым текстом), причинявшее моей матушке глубокие страдания. Похоже, расхождения и разногласия между ними отчасти были вызваны категоричным требованием моего отца, чтобы она навсегда отказалась от всякого общения со своими родственниками — в высшей степени неразумное требование (здесь я с ней согласна), премного удручавшее мою матушку, поскольку она любила своих родителей и сестру и надеялась после замужества примириться с ними, если не с дядей.

Мне больно говорить это, но из записей я поняла также, что между моей матушкой и мадам Делорм существовала известная неприязнь; вдобавок следует упомянуть о двух-трех туманных намеках на некие события, имевшие место в прежней жизни отца в Англии, последствия которых, похоже, немало способствовали погружению моей матушки в еще глубочайшее уныние.

В чем бы ни заключалась причина семейных неладов, мой отец стал отчужденным и непредсказуемым, часто надолго запирался в своем кабинете или уходил из дома после наступления темноты, чтобы бесцельно бродить по улицам. Я не знаю, сколько времени продолжалось такое печальное положение дел и разрешилось ли оно, ибо на первых числах августа 1857 года дневниковые записи, присланные мне мистером Торнхау, обрываются. Они возобновляются, совсем ненадолго, только в декабре — в шестнадцатый день какового месяца, в три часа пополудни, я появилась на свет в комнате, выходящей в обнесенный высокой стеной сад перед особняком мадам Делорм на авеню д’Уриш.

IV

Последние слова Маргариты Горст

Усилия, потребовавшиеся для моего рождения, непоправимо подорвали здоровье моей дорогой матушки. Она скончалась 9 января 1858 года и была похоронена на кладбище Сен-Винсен, под гранитной плитой, впоследствии столь хорошо мне знакомой.

В последней дневниковой записи, сделанной всего за три дня до смерти, она говорит о радости, принесенной моим появлением на свет, и надеждах, связанных с моим будущим. А также выражает горькое сожаление, что родители по-прежнему остаются в неведении о ее замужестве, а теперь и о существовании крепкой и здоровой внучки. Вот последние слова, написанные моей матушкой, которыми я и закончу:

6 января 1858 г.

Дни мои сочтены, хотя доктор Жирар по доброте своей упорно делает вид, будто все в порядке. Я никогда уже не увижу любимых папеньку с маменькой и милую несносную сестрицу, такую порывистую и непоседливую; а они не увидят свою прелестную внучку и племянницу. Это самое ужасное и противоестественное лишение из всех мыслимых, причиняющее мне неописуемую боль; но таково категорическое требование Эдвина, а я по-прежнему так сильно люблю его — невзирая на наши глубокие разногласия, — что не могу пойти и не пойду поперек его воли, даже перед лицом неминуемой кончины. Ибо я знаю, что Смерть уже расставила кругом свои сети и скоро уловит меня в них.

Я покидала Мадейру, полная радужных надежд на долгое счастье; и одно время я действительно была очень счастлива с Эдвином, счастлива, как никогда в жизни. Но все изменилось — он изменился — после нашего переезда от славного мсье Ламбера, а особенно после рождения нашей милой доченьки, в которой он души не чает.

Когда им не владеет нервное возбуждение, мой муж отчужден и погружен в себя, словно не в силах отделаться от назойливых мыслей о некоем неприятном предмете, не дающем ему покоя. Запираясь в кабинете, он лихорадочно строчит в своем дневнике или пишет письма, не знаю кому; он часами кряду бродит по саду в тяжелом раздумье и часто уходит из дома на ночь глядя, а возвращается перед самым рассветом.

За обеденным столом Эдвин всегда молчалив, даже с мадам; он забросил работу и с недавних пор стал жаловаться на головные боли, от которых, по его словам, помогают только опиумные капли.

Любит ли он меня? Любил ли когда-нибудь по-настоящему? Он был моим самым дорогим, самым добрым другом и товарищем, моей поддержкой и опорой; даже в последние безрадостные месяцы он не раз возвращался ко мне прежним Эдвином, любить которого я не перестану даже по смерти. Но любовь? Чувствовал ли он когда-нибудь любовь ко мне? Истинную, совершенную любовь — в точности такую, какую я питаю к нему с первого момента знакомства? Снова и снова я задаю себе этот вопрос, но не нахожу ответа.

Мадам настояла на том, чтобы остаться со мной до возвращения Эдвина. Пока я пишу сии строки, она сидит у окна, глядя в сад. Мы с ней говорим мало, поскольку нам больше нечего сказать друг другу; но ради спокойствия Эдвина мы достигли известного взаимопонимания, устраивающего нас обеих.

Со своей кровати я вижу голые ветви каштана и высокую серую стену, утыканную поверху железными остриями, которая отделяет нас от нашего соседа, месье Веррона. Скоро эти ветви пустят почки, пробуждаясь к новой жизни, и моя любимая девочка, моя маленькая Эсперанца, моя бесценная надежда будет лежать, суча ножками или видя неведомые сны, под их узорчатой зеленой сенью, пронизанной мягким солнечным светом. Я смирилась с тем, что моя доченька вырастет здесь, в доме мадам, но нахожу утешение в мысли, что она ни в чем не будет нуждаться и получит воспитание, подобающее истинной леди.

Боль возобновилась, а Эдвин с доктором Жираром все не идут. О, скорее бы он пришел!

22

ТРЕТЬЕ ПИСЬМО МАДАМ

I

У озера

Итак, моя матушка умерла, и приведенная выше запись стала последним письменным свидетельством касательно начальной поры моей жизни на авеню д’Уриш. Из дневниковых выдержек, присланных мистером Торнхау, и мемуаров мистера Лазаря я узнала о своих родителях все, что могла, но, к моему горькому разочарованию, многое по-прежнему оставалось неизвестным.

Меня интересовал, в частности, период после матушкиной смерти, когда у меня остался один только отец, а также обстоятельства его собственной смерти, наступившей в 1862 году, когда мне было пять лет.

Со слов мадам я знала лишь, что через год после кончины жены Эдвин Горст покинул авеню д’Уриш, временно поручив меня ее заботам. Издавна питая интерес к древним цивилизациям Ближнего Востока, он решил попутешествовать там, чтобы собрать материал для популярного труда о Вавилонском царстве — по заказу маленькой издательской фирмы, для которой он делал переводы. Он собирался провести на Ближнем Востоке не более полугода, но уже через два месяца мадам перестала получать от него письма и несколько лет ничего о нем не слышала. Наконец, в апреле 1862 года, пришло письмо из Британского посольства в Константинополе, где сообщалось, что около недели назад мистер Эдвин Горст умер от скарлатины.

Мадам приняла все необходимые меры, и в должный срок тело моего отца было привезено обратно в Париж и погребено рядом с могилой моей матери.

Странно, но я совершенно не помню похорон отца, хотя припоминаю, как мадам сказала мне, что папа никогда не вернется домой. У меня остались лишь воспоминания о том, как через несколько дней меня привели — в первый раз — к двум гранитным плитам, под которыми лежали бренные останки Эдвина и Маргариты Горст.

Уверена, я не горевала о смерти своих родителей, ведь я не помнила ровным счетом ничего ни об одном из них. Они были просто именами, выбитыми на двух невыразительных гранитных плитах. Единственным моим родителем стала мадам, а вскоре к ней присоединился славный, добрый мистер Торнхау. Вот если бы мадам зарыли в холодную землю, а сверху положили камень, я бы горько по ней убивалась, но по Эдвину и Маргарите Горст я не плакала, ибо тогда они были для меня совершенно незнакомыми людьми, вытесненными из моей реальности вседостаточной опекой мадам. Только с возрастом жгучая боль утраты начала просачиваться в мою душу медленным ядом; и лишь сейчас, в огромной усадьбе Эвенвуд, я впервые заплакала по ним.

Той ночью я заснула быстро и утром проснулась на полчаса позже обычного. Но было воскресенье, последнее в году, и церковная служба начиналась только в десять.

Мистер Рандольф сидел один в утренней гостиной, прихлебывая кофе, и при моем появлении выжидательно поднял глаза.

— Мисс Горст! — воскликнул он, расплываясь в сердечнейшей улыбке. — Вот и вы. Я ждал вас. Не желаете ли сегодня после службы прогуляться со мной к Храму? Если это удобно для вас?

Вполне удобно — и позже утром, терпеливо выслушав последнюю в уходящем году проповедь мистера Триппа, мы направляемся к озеру, на дальнем берегу которого, на террасированном холме, стоит Храм Ветров.

День выдался пасмурный, но там и сям в разрывы серых кучевых облаков пробивается бледный солнечный свет. У нас завязывается разговор о различных мероприятиях и происшествиях, имевших место в рождественскую неделю. Мы снова смеемся над неумышленно комичным сценическим выступлением мистера Мориса Фицмориса; сходимся во мнении, что сэр Эдгар Фоукс стал еще краснее лицом и толще станом: задаемся вопросом, нашла ли сестра мисс Марчпейн пропавшие перчатки (мистер Рандольф подозревает, что они похищены в качестве любовного трофея галантным капитаном Вильером).

Мы осматриваем Храм, некогда бывший изящным добавлением к красотам парка, но теперь ветшающий на глазах, и медленно идем по тропе обратно к проезжей аллее. Мы болтаем о разных пустяках, потом вдруг мистер Рандольф умолкает. После долгой паузы он, заметно волнуясь, спрашивает, позволю ли я ему обращаться ко мне по имени.

— Ну конечно, — говорю я, не видя в этом никакого вреда. — Ваша матушка всегда называла меня Алисой, но у меня, как вам наверняка известно, есть и другое имя — может, оно нравится вам больше.

— А знаете, — улыбается он, — здесь вы угадали. Оно такое необычное, загадочное и подходит вам гораздо больше, чем Алиса. Да, пусть будет Эсперанца. Кажется, это означает «надежда».

— Совершенно верно.

— Ну, в таком случае оно точно выражает мои чувства — я имею в виду давно владеющую мной надежду стать для вас близким другом и обрести в вас друга равно близкого.

Затем, не дав мне открыть рта, мистер Рандольф спрашивает, может ли он встретиться со мной наедине в удобное для меня время и в удобном для меня месте, чтобы поговорить со мной по вопросу чрезвычайной важности.

— У меня к вам очень, очень серьезный разговор, — продолжает он с горящими решимостью глазами. — Я хотел поговорить с вами… то есть спросить вас… еще со дня, когда мы вдвоем возвращались из «Дюпор-армз». На самом деле я с первого момента нашего знакомства понял, как все сложится между нами. Вы не находите это странным? Мне лично кажется крайне странным, что я в один миг исполнился такой уверенности. Но тем не менее именно так оно и было. Я тотчас понял, что вы станете… ох, черт! Я совершенный болван в подобных делах. Мой брат сумел бы изложить все складно и внятно, но у меня не получается. Так вы позволите встретиться с вами… когда будете готовы выслушать меня… чтобы я попросил вас о… ну, о том, о чем очень хочу попросить?

Была ли эта сбивчивая тирада прелюдией к брачному предложению? Верится с трудом, но именно на такую мысль наводят меня неловкие пылкие слова и огненные взоры молодого человека. Со дня моего приезда в Эвенвуд мистер Рандольф нравился мне все сильнее и сильнее. Меня глубоко трогает, что он с первой нашей встречи проникся ко мне приязнью и открыто проявил желание подружиться со мной. Похоже, однако, я права в своей догадке, что сейчас он руководствуется более глубокими побуждениями и в его речах о дружбе кроется другой, более важный смысл.

Мысль, что я пленила сердце мистера Рандольфа, доставляет мне чрезвычайное удовольствие, и я почти сержусь на себя и устыжаюсь, что мне придется отвергнуть предложение, которое он явно намерен сделать мне. Я откажу с изъявлениями сердечной благодарности за оказанную мне честь и с немалым сожалением, но между нами не может существовать иных уз, помимо искренней и крепкой дружбы. А сколь бы высоко я ни ценила дружбу, этого недостаточно. Я выйду замуж только по любви, не меньше.

— Вы выражаетесь вполне ясно, — говорю я, — и, конечно же, я с великой охотой выслушаю все, что вы желаете сказать мне. Но я не вольна распоряжаться своим временем, будучи обязанной постоянно находиться при вашей матушке.

— В таком случае, — весело отвечает он, — нам придется постараться, чтобы найти время для встречи.

Я готова пуститься в дальнейшие отговорки, но слова замирают у меня на губах.

Мы подходим к сараю для лодок, крашенному зеленым. С одной стороны от тропы мерцающая гладь озера простирается вдаль, к террасированному холму, увенчанному Храмом Ветров, а с другой тянется широкая полоса вновь насаженных деревец, за которыми проблескивает Эвенбрук.

— Эй, вы! — внезапно выкрикивает мистер Рандольф. — Какого черта вы здесь делаете?

Я прослеживаю направление его взгляда.

Там, за низкими кустами сразу позади сарая, сидит на корточках мужчина — в кожаной фуражке, со свисающими до плеч черными сальными волосами. Я тотчас узнаю его, ведь он часто являлся мне во снах после нашего возвращения из Лондона.

Это Билли Япп, известный всем под прозвищем Суини (как сказал мне мистер Соломон Пилгрим на Дарк-Хаус-лейн).

Сперва я решаю, что обозналась. Но когда мужчина выскакивает из укрытия и бегом бросается к реке, я успеваю хорошо разглядеть мерзкое костлявое лицо, внушившее мне такой ужас в пивной «Антигалликан». Нет, я не ошиблась.

В следующий миг мистер Рандольф пускается в погоню, но при всей своей силе и ловкости он не может сравниться в скорости с Яппом, который быстро достигает леса, подступающего к северному берегу Эвенбрука, и скрывается из виду.

Я жду возвращения мистера Рандольфа, охваченная леденящим страхом: надо полагать, Яппа прислал в Эвенвуд мистер Армитидж Вайс. Но с какой целью? Следить за мной? Или сделать со мной то же, что он сделал с миссис Барбариной Краус?

Минут через пять, к великому моему облегчению, мистер Рандольф, со шляпой в руке, выходит из-за деревьев, запыхавшись от бега.

— Упустил, — отдуваясь, говорит он. — Чертов малый лихо бегает.

— Как по-вашему, что он здесь делал? — спрашиваю я.

— Держу пари, ничего полезного для общего блага. Судя по виду, он не из местных. Но не волнуйтесь. Сейчас мы вернемся, и я пошлю слуг обойти парк, хотя бьюсь об заклад, он здесь не задержится.

Мы выходим на проезжую аллею, я вижу высокого всадника, едущего к нам со стороны западных ворот, и через несколько секунд опознаю в нем мистера Персея.

Поравнявшись с нами, он натягивает поводья, бросает на меня в высшей степени неприязненный взгляд, а потом, не проронив ни слова, пришпоривает лошадь и галопом скачет к усадьбе.

Когда я вхожу в вестибюль, мистер Персей, с хлыстом в руке, расхаживает взад-вперед под портретом турецкого корсара, разительно похожего на него.

— Вижу, вы снова гуляли, мисс Горст, — произносит он холодным, неодобрительным тоном, раздраженно похлопывая себя по ноге хлыстом.

Я знаю, что не нарушила никаких приличий, а потому спокойно подтверждаю сей факт и, вежливо извинившись, направляюсь к лестнице.

— Позвольте вам заметить, — говорит мистер Персей, останавливая меня, — вы обнаруживаете явное пристрастие к моему брату. Я не уверен, что подобное поведение пристало компаньонке моей матери, но, вероятно, ее светлость смотрит на дело иначе. Несомненно, она знает о вашей… — Он на миг умолкает, словно подыскивая нужное слово, а потом заканчивает с видом человека, бросающего словесную перчатку: — Нежной привязанности.

— Прошу прощения, сэр, — ответствую я, уязвленная намеком, — но вы заблуждаетесь. Между мной и мистером Рандольфом Дюпором не существует никакой, как вы выражаетесь, нежной привязанности, а следовательно, у миледи нет повода так или иначе оценивать наши с ним отношения.

— Ваши прогулки с моим братом не остались незамеченными, знаете ли.

Я совершенно не расположена входить в обсуждение данного вопроса, ибо все еще не успокоилась после встречи с Билли Яппом и хочу поскорее вернуться в свою комнату. Посему со словами «прошу прощения, сэр» я снова поворачиваюсь прочь, но внезапно мистер Персей хватает меня за кисть. Увидев мое ошеломленное лицо, он тотчас разжимает хватку, но не извиняется за грубость.

— Ваше положение в доме изменилось к лучшему, мисс Горст, — тихим, но напряженным голосом произносит он далее, — и помяните мое слово, будет меняться и впредь. Поверьте, я рад этому. Ее светлость любит вас, и я нахожу замечательным, что теперь вы занимаете должность, гораздо более подходящую особе вашего происхождения и воспитания. Однако я полагаю своим долгом разъяснить вам одну вещь касательно моего брата, хотя вы наверняка и без меня все понимаете.

Я опять пытаюсь заверить мистера Персея, что он ошибается, принимая мое уважение к мистеру Рандольфу за нечто большее, чем мне в силу моего скромного положения позволительно испытывать, но он перебивает меня.

— Выслушайте меня, мисс Горст. Я просто хочу избавить вас от разочарования и огорчения. У моего брата есть неотменимые обязательства перед нашей аристократической семьей и перед нашими предками, чьими стараниями она возвысилась. Возможно, вы не знаете, но у Дюпоров всегда было принято, чтобы и младшие сыновья тоже делали хорошие партии. Мой брат не исключение. А значит, он обязан найти жену, которая упрочит и увеличит влияние семьи, и леди Тансор не потерпит, чтобы он пренебрег своим долгом. Вы меня понимаете?

Сейчас мистер Персей проявляет худшие свои качества — напыщенный, высокомерный, властный наследник Дюпоров во всей своей гордыне. Меня приводит в бешенство взгляд, каким он смотрит на меня, ведь я прекрасно понимаю, что он хочет сказать им. Хотя я занимаю в доме необычайно благоприятное положение, сей надменный взор призван напомнить мне, что я должна знать свое место. Я явилась в Эвенвуд в качестве простой служанки. Я бедна. Я сирота, не знавшая своих родителей. Какую выгоду могу я принести могущественному семейству Дюпоров? Это и многое другое я читаю в холодных глазах мистера Персея.

Разумеется, я не могу взять да заявить, что его брат влюблен в меня и собирается сделать мне предложение, но, принужденная наконец ответить, я с должным почтением высказываю предположение, что даже если бы мне посчастливилось снискать любовь мистера Рандольфа и я ответила бы взаимностью, иные сочли бы это нашим с ним личным делом.

— Здесь вы ошибаетесь, мисс Горст, — говорит мистер Персей. — Как я постарался довести до вашего понимания, это дело прямо затрагивает интересы других людей — в частности, леди Тансор, — и они всенепременно составят и выразят свое мнение о нем, и оно будет весьма неблагоприятным для вас, уж поверьте мне. Похоже, вы очень быстро возомнили, что ваше новое положение дает вам право поступать, как заблагорассудится. Осадите, мисс Горст, осадите ради собственного своего блага.

Несколько мгновений мы стоим в молчании, пока я соображаю, что сказать. Наконец я говорю, что мне нужно выполнить одно поручение миледи, и в третий раз заверяю молодого человека, что мои чувства к его брату носят совершенно непредосудительный характер.

— Я рад слышать это, мисс Горст. Надеюсь, вы простите меня за столь откровенные речи. Я хочу лишь избежать возможных неприятностей.

Он чопорно кланяется, и я начинаю подниматься по лестнице, спиной чувствуя его пристальный взгляд.

У меня нет от миледи никаких секретов касательно моего отношения к ее младшему сыну, и я по-прежнему пользуюсь полным ее расположением. Так не все ли равно, что думает обо мне мистер Персей Дюпор?

Однако, хотя я старательно убеждаю себя в обратном, мне не все равно, что думает обо мне мистер Персей Дюпор, и не все равно, что он подозревает меня в нежных чувствах к его брату. Далеко не все равно.

II

От мадам Делорм к мисс Эсперанце Горст

Письмо третье

Едва я закрываю за собой дверь своей комнаты, раздается стук и появляется Сьюки с письмом для меня. Я тотчас понимаю, от кого оно и что в нем содержится.

Настал долгожданный день, когда я наконец узнаю, кто я такая на самом деле и зачем меня отправили в Эвенвуд, — ведь сейчас я держу в дрожащих руках третье Разъяснительное Письмо мадам.

Такого потрясения, как в тот день, я не испытывала никогда прежде и, надеюсь, не испытаю никогда впредь. Слова мадам вонзались мне в душу пылающими стрелами. Огонь, зажженный ими, горит по сей день и не погаснет до последней минуты моей жизни.

Итак, вот что я прочитала, сидя за столом в Башенной комнате Эвенвуда, в памятный день в самом конце 1876 года.

Авеню д’Уриш

Париж

Милое дитя!

Наконец пришло время внятно и ясно объяснить тебе цель нашего Великого Предприятия, что я постараюсь сделать по возможности короче.

Повествование свое я предварю сообщением, которое, боюсь, причинит тебе острую, возможно, непреходящую боль — мне и самой больно писать сии строки. А посему, ангел мой, собери все свое мужество и прими окончательную правду о себе с той же восхитительной отвагой, какую ты выказывала, выступая в отведенной тебе роли в Эвенвуде.

В детстве ты часто видела имя своего отца на могильной плите на кладбище Сен-Винсен. Как тебе известно, там значится имя Эдвина Горста, покинувшего бренный мир в 1862 году.

Однако это не настоящее имя твоего отца, но принятое им после ужаснейших событий, последствия которых заставили его навсегда покинуть родину.

Знай же, что твой отец — урожденный Эдвард Чарльз Дюпор, законный сын Джулиуса Вернея Дюпора, двадцать пятого барона Тансора и его первой жены, в девичестве Лауры Фэйрмайл. Несомненно, ты видела в вестибюле Эвенвуда портрет лорда и леди Тансор с их вторым сыном, Генри Херевардом. Они — твои бабушка и дедушка, а маленький мальчик — твой бедный покойный дядя.

Но хотя твой отец родился законным и бесспорным наследником баронства Тансоров, его мать утаила сей факт и от него, и от его отца. Таким образом он вырос в неведении о своем подлинном происхождении и наследственных правах. Он, а не твоя госпожа, должен был стать преемником двадцать пятого барона.

Это длинная печальная история, повествовать которую в подробностях я сейчас не стану. Но если в двух словах, твоя бабушка — даже не поставив мужа в известность о существовании сына — отдала твоего отца на воспитание другой женщине, дабы наказать лорда Тансора за то, что он разорил ее собственного обожаемого родителя и тем самым, как она твердо считала, свел последнего в безвременную могилу. Сей безрассудный поступок повлек за собой цепь событий, спустя пятьдесят лет приведших тебя в Эвенвуд.

Оставив мужа в полном неведении о сыне, леди Тансор причинила ему величайшее зло из всех мыслимых, хотя он и не знал о своей утрате. Правда, впоследствии она раскаялась в своем преступлении и под конец жизни жестоко мучилась угрызениями совести, но к тому времени уже ничего нельзя было исправить, и последствия содеянного оказались более серьезными и далеко идущими, нежели она могла представить.

Как тебе уже известно, лорд Тансор, так и не обзаведшийся наследником во втором браке, решил оставить все свое огромное состояние сыну эвенвудского пастора, Фебу Даунту, — при единственном условии, что он примет имя Дюпор, на каковое условие молодой человек с великой охотой согласился. Мне нет необходимости пересказывать все, что ты прочитала в мемориальной статье мистера Вайса о гибели Даунта от руки бывшего однокашника и друга Эдварда Глайвера. А сейчас, милое дитя, прошу тебя укрепиться сердцем, ибо я должна открыть тебе страшную тайну.

Женщина, которой Лаура Тансор отдала своего первенца Эдварда Дюпора, чтобы она вырастила его как родного сына, была ее давней и самой близкой подругой. Натурально, мальчик получил брачную фамилию своей мачехи. А она носила фамилию Глайвер. Теперь ты понимаешь?

Эдвард Глайвер — человек, убивший Феба Даунта, — был твоим отцом.

О, дорогая моя! Я легко представляю, как потрясут тебя эти слова. Возможно ли смягчить удар, если это сущая правда и правда ужасная? С твоего позволения я попытаюсь.

Никогда, никогда не думай, милая девочка, что твой отец был обыкновенным убийцей или что в поступках своих он руководствовался простой завистью или жаждой мести. Да, действительно, только из-за Даунта он был исключен из Итона по ложному обвинению в краже ценной книги из тамошней библиотеки; верно и то, что обвинение это, хотя и ложное, не позволило твоему отцу осуществить самую заветную мечту — получить должность научного сотрудника в университете и посвятить жизнь науке. Воспоминания о сей злонамеренной несправедливости не давали покоя твоему отцу много лет, и все эти годы в нем горело неугасимое желание, чтобы Даунт познал такую же горечь крушения надежд. Но он не желал Даунту смерти; о такой крайности он стал помышлять, лишь пережив столь коварное предательство и столь великую потерю, что у него не осталось иного выбора.

К моменту совершения убийства твой отец находился в состоянии временного помешательства, напрочь лишенный способности дать моральную оценку своим поступкам, доведенный до последней грани отчаяния.

От потрясения он на время утратил прежнее самообладание и все благородные качества, упомянутые мистером Хизерингтоном в ответе на пристрастную статью мистера Вайса. Одна лишь грозная воля осталась в нем.

Таким образом, он ненадолго погрузился в пучину безумия, где для него ничего не имело значения, помимо страстного желания уничтожить врага — не за то, что по навету Даунта он был исключен из школы; и не за то, что Даунт сделался наследником лорда Тансора (твой отец не сомневался, что сумеет успешно доказать в суде свои наследственные права с помощью собранных свидетельств, удостоверяющих его подлинную личность).

Феб Даунт умер потому, что в сообщничестве с женщиной, которую твой отец любил больше всех на свете, составил и осуществил гнуснейший заговор против него. Путем жесточайшего обмана из всех мыслимых Даунт и упомянутая женщина завладели документами, с великим трудом добытыми твоим отцом в подтверждение того, что он является законным наследником лорда Тансора. Затем они уничтожили бумаги, таким образом навсегда лишив твоего отца возможности восстановиться в правах.

Как же звали бессовестную лживую женщину, которая сначала сделала вид, будто отвечает Эдварду Глайверу взаимностью, а потом разрушила все его радужные надежды на грядущее счастье, прямо в лицо заявив ему, что всегда любила одного только Феба Даунта и собирается выйти за него замуж и что все письменные свидетельства, удостоверяющие личность твоего отца — свидетельства, которые он в слепоте любви доверил ей на хранение, — переданы в руки его злейшего врага для последующего уничтожения?

Этим вероломным созданием была не кто иная, как нынешняя леди Тансор, в девичестве мисс Эмили Картерет, — женщина, чьи волосы ты расчесывала и укладывала в прическу по утрам, чьи платья чистила и чинила; женщина, сделавшая тебя своей компаньонкой и сейчас называющая себя твоим другом.

Теперь ты понимаешь, милое дитя, почему леди Тансор твой враг и всегда таковым останется? Она украла у тебя твои права по рождению, как в свое время украла оные у твоего отца.

Однако честности ради следует признать, что твой отец по-настоящему любил эту женщину и продолжал любить даже после ее коварного предательства. Ты должна понять еще одно: в глубине своей черной души она, вероятно, тоже питала к нему нежные чувства, пусть слабые и бледные по сравнению с пламенной страстью к Фебу Даунту.

На первых порах твой отец отказывался винить мисс Картерет в катастрофе, обрушившейся на него при прямом ее соучастии, ибо не чувствовал себя вправе осуждать ее за содеянное во имя Любви, когда и сам он ради нее пошел бы на все, на любое преступление.

С течением времени, однако, в своем одиноком изгнании на острове Лансароте, где он жил под именем Эдвина Горста, лишенный всех прежних радостей жизни, разлученный с родной страной и любимым городом, он начал видеть вещи в ином свете, прозрев за несправедливостью, совершенной по отношению к нему, много большую несправедливость. Ведь отняв у него все, принадлежащее ему по праву рождения и крови (однажды уже отнятое родной матерью), мисс Картерет и Феб Даунт лишили также законного наследия и его потомков. Твой отец решил исправить зло, причиненное будущим поколениям. Но что он мог сделать?

Наконец судьба (как он считал) предоставила ему шанс осуществить задуманное. Он освободился из добровольной ссылки, как тебе уже известно, с помощью мистера Джона Лазаря. Восстановив силы и возродившись к жизни, твой отец задумал план — отчаянный, безрассудный, почти неосуществимый, но все же могущий в случае удачи привести к восстановлению если не его собственного положения (своим преступлением он навсегда перечеркнул такую возможность), то прав его законнорожденных потомков на баронство Тансоров.

План был очень прост, даром что чреват неопределенностью и даже опасностью; но чувство долга перед своим древним родом перевесило в твоем отце все разумные сомнения.

Вскоре после своего прибытия на Мадейру, как ты помнишь из мемуаров мистера Лазаря, он по чистой случайности узнал, что мисс Картерет вышла замуж за полковника Залуски и родила в браке сына. Данное обстоятельство — вкупе с известием, что мисс Картерет теперь стала законной наследницей лорда Тансора, а следовательно, в должный срок передаст титул и состояние Тансоров своему сыну, — подвигло твоего отца на решительные действия.

Перво-наперво требовалось найти подходящую жену, к которой он сможет относиться с искренней, нежной приязнью. И вновь он увидел в происходящем руку судьбы, когда вскоре по своем прибытии на Мадейру познакомился с твоей матерью, в девичестве мисс Маргаритой Блантайр.

Как ты уже знаешь, твой отец и мисс Блантайр тайно бежали, сочетались браком и спустя время произвели на свет ребенка. Этот ребенок — ты, дитя мое! — стал средством вернуть все утраченное, коли судьба позволит.

Ведь ты тоже урожденная Дюпор, зачатая в законном браке, как и твой отец. Таким образом, и ты, и он от рождения были связаны высшим долгом — долгом перед длинной, непрерывной линией предков и перед грядущими потомками. Предательство и злой умысел воспрепятствовали твоему отцу исполнить свой долг, но ты, его обожаемая дочь, сможешь наконец поправить вопиющую несправедливость.

Итак, я подхожу к плану, который он хотел осуществить через твое посредство.

Перед отъездом твоего отца на Восток я торжественно поклялась ему, что выращу тебя, как родную дочь, и в должное время приведу в исполнение придуманный им план: приблизить тебя к женщине, лишившей законной собственности вас обоих.

Дабы вернуть все утраченное и таким образом восстановить прямую наследственную линию Тансоров, твой отец наложил на тебя, свое единственное и нежно любимое дитя, обязательство снискать сердечное расположение — а при возможности и любовь — нынешнего наследника рода Дюпоров.

Вот к чему он призывает тебя из-за врат Смерти, заклиная всем святым.

ТЫ ДОЛЖНА ВЫЙТИ ЗАМУЖ ЗА ПЕРСЕЯ ДЮПОРА.

Конец третьего акта

Акт четвертый

ДОЛГ И ЖЕЛАНИЕ

Наши грехи подобны теням: когда солнце нашей жизни в зените, они едва видны, но сколь огромны они и уродливы на закате наших дней!

Сэр Джон Саклинг. Аглаура (1638)

23

В НОРТ-ЛОДЖЕ

I

С новой решимостью

Прочитав письмо мадам, я словно низверглась в ад, откуда, казалось мне, я никогда уже не восстану. Все основы прежней моей жизни рухнули, и я осталась в глубочайшем отчаянии и душевном смятении, словно выброшенная вдруг неведомой силой на безотрадный пустынный берег, без всякой надежды на спасение. Снова и снова перечитывала я письмо опекунши, покуда каждое слово не врезалось намертво мне в память; я то бегала по комнате, безудержно рыдая, то в оцепенении лежала на кровати, тупо уставившись в потолок, украшенный затейливой лепниной.

Я безуспешно силилась осознать новость, поведанную мне мадам: что я Эсперанца Дюпор, законная наследница покойного лорда Тансора через своего отца, лишенного наследственных прав; что мои права по рождению были украдены у меня нынешней леди Тансор и ее возлюбленным; и что цель Великого Предприятия — восстановление отнятых у меня прав ради собственного моего блага и блага будущих моих потомков — будет достигнута, когда я заставлю леди Тансор поплатиться наконец за содеянное, выйдя замуж за ее старшего сына.

Постичь и понять все это было весьма непросто, но узнать вдобавок, что мой отец повинен в смерти Феба Даунта… нет, такое уже в голове не укладывалось.

Неужто это правда? Мой дорогой отец, сотворенный воображением, и есть гнусный убийца Эдвард Глайвер?! Поначалу, невзирая на инстинктивное желание защитить родителя, совесть не позволяла мне принять доводы, приведенные мадам в оправдание его преступления. Она утверждала, что после предательства любимой женщины он недолгое время находился на грани безумия, но может ли что-нибудь, даже временное помешательство, оправдать столь чудовищное деяние?

Я жалела отца, плакала о нем, но я не находила оправданий содеянному им. Идеальный образ, созданный в моем воображении, словно перечеркнуло жестокое преступление, тень которого теперь лежала на мне, невинной дочери, — мое вечное наследие греха.

Однако постепенно чувство дочерней преданности начало брать верх над всеми прочими соображениями. Что бы он ни сделал, какое бы имя ни носил — Глайвер, Горст или любое другое, — он все равно оставался моим отцом, незаурядным человеком, описанным в мемуарах мистера Лазаря и матушкином дневнике, о чьем сильном характере я составила столь живое представление из рассказов этих двоих, близко его знавших. Да, он совершил ужасный, непростительный поступок, но если бы сейчас он вошел в комнату — отвернулась бы я от него с отвращением или бросилась бы к нему в объятия?

В конце концов, после долгих, мучительных раздумий, сопровождавшихся обильными слезами, я пришла к хрупкому компромиссу с совестью и вновь обратилась мыслями к настоящему.

Теперь я знала, что я должна сделать для восстановления наследственных прав, несправедливо отнятых у моего отца. Мистер Персей никогда не сочтет меня подходящей партией при нынешнем моем положении. Он полагает, что я недостаточно хороша и для его брата — так неужто же он решит, что я достойна стать женой следующего лорда Тансора? Как теперь выяснилось, мы с ним состоим в дальнем родстве, но пока у меня нет доказательств, подтверждающих мою подлинную личность, и, возможно, никогда не появится. Для мистера Персея я по-прежнему останусь Эсперанцей Горст, бывшей горничной его матери.

Однако поставленная передо мной задача не обескураживает меня, хотя и кажется невыполнимой. На самом деле, поразмыслив над словами мадам, я вдруг испытываю странное, радостное воодушевление. В мистере Персее много качеств, вызывающих у меня неприязнь, даже презрение, но гораздо больше свойств привлекательных. Я не раз замечала в нем черты — мимолетные, но мучительно притягательные — совсем другого Персея Дюпора и потому пришла к заключению, что он постоянно подавляет свою истинную натуру. Он представляется мне подобием скованного льдом океана — холодного и невыразительного на поверхности, но кипящего незримой жизнью в глубине. Такое впечатление, будто он не может допустить, чтобы в нем видели кого-то другого, помимо гордого, несгибаемого наследника Дюпоров, обязанного оправдать все возложенные на него ожидания и однажды посвятить себя — по примеру грозного родственника своей матери, двадцать пятого барона, — делу сохранения и упрочения многовековой репутации семейства Дюпоров, одного из влиятельнейших в стране. На нем лежит огромная ответственность, и очевидно, что он ясно сознает это.

Я впервые начинаю видеть положительную сторону в его гордыне, эгоцентричности и неколебимой преданности интересам, стоящим выше личных. Что же касается моих собственных чувств, скажу лишь, что перспектива выйти замуж за мистера Персея (если вдруг каким-то чудом такое случится) мне далеко, очень далеко не неприятна.

Наконец я падаю на кровать и тотчас погружаюсь в глубокий сон. Спустя час я пробуждаюсь, на удивление спокойная душой и умом, исполненная новой решимости.

Я выполню свой долг перед отцом, перед мадам, перед старинным семейством, которое теперь мне следует называть родным, перед грядущими моими потомками — и я сделаю это с радостным сердцем, поскольку награда за труды поистине велика. Я встаю с постели, уставшая телом, но воспрянувшая духом, и клянусь себе невинной душой Амели Веррон, самой своей любимой и верной подруги.

Я не отступлю. Я буду идти к цели, покуда силы не оставят меня — даром что надежда на успех мала. Ибо я услышала призыв отца из мира иного. Пускай он убийца, но я не подведу его.

II

Триумвират

— Подобно пророку, — торжественно промолвил мистер Монтегю Роксолл, — мы стоим среди поля, полного костей.{14} Наш долг — облечь сии останки жилами и плотью правды и снова вдохнуть в них жизнь, дабы восстановить наконец справедливость.

Мы трое — мистер Роксолл, я и молодой человек примечательной наружности — сидели в тесной, заваленной бумагами гостиной Норт-Лоджа, едва не касаясь друг друга коленями, и пили чай.

Молодой человек был отрекомендован мне как инспектор Альфред Т. Галли из сыскного отдела лондонской полиции — именно о нем упоминал мистер Вайс в разговоре с леди Тансор, недавно мной подслушанном, и именно он возглавлял следствие по делу об убийстве миссис Барбарины Краус. Ничего удивительного, что миледи встревожило его появление.

Четвертой в комнате присутствовала миссис Галли — миниатюрная, опрятно одетая молодая женщина со сдержанными, но непринужденными манерами; она сидела поодаль от нас у камина, читая сборник эссе мистера Мэтью Арнольда и изредка с нежностью поглядывая на мужа.

Последний, как я уже отметила, являл собой личность в высшей степени незаурядную, и внешне, и внутренне. Позже в своем Секретном дневнике я описала инспектора следующим образом:

МИСТЕР АЛЬФРЕД Т. ГАЛЛИ

Возраст: около двадцати пяти. Родом из Истона, сын местного полицейского инспектора.

Наружность: мальчишеская. Румяные щеки, широкий полногубый рот и забавный вздернутый нос, словно подцепленный за ноздри крючком незримой удочки. Одет в темно-синий сюртук (с прискорбно обтрепанными обшлагами) и клетчатые панталоны (заметно лоснящиеся на коленях). От шляпы, маловатой для крупной головы, на лбу у него осталась красная полоска.

Дополнительные впечатления: голос резковатый, с выраженными интонационными особенностями, свойственными местному говору. Однако речь у него плавная и уверенная, как у человека образованного и начитанного, хотя и получившего образование не в обычных учебных заведениях вроде школы и университета.

Заключение: весьма незаурядный человек, который, хочется верить, полностью заслуживает своей репутации чрезвычайно способного сыщика. Дружелюбный, но в то же время неуловимо опасный — в этом отношении похож на мистера Роксолла.

Обменявшись предварительными любезностями, мы устроились поудобнее на трех шатких стульях с овальными спинками перед эркерным окном, выходящим на запад, на Олдстокскую дорогу. Мистер Роксолл звякнул в медный колокольчик, и почти сразу миссис Уопшот, его кухарка и домработница, принесла поднос с чаем и свежеиспеченным коричным кексом.

— Как вы поживаете, мисс Горст? — спросил хозяин дома, передавая мне кусочек кекса.

— Прекрасно, сэр. Мне очень нравится моя новая должность.

— Мисс Горст недавно получила повышение. Теперь она компаньонка миледи, — пояснил мистер Роксолл сыщику, молча кивнувшему в ответ с таким видом, словно он уже знает.

— Полагаю, обязанности компаньонки сильно отличаются от обязанностей горничной, — заметил мистер Роксолл после небольшой паузы, — и дают много возможностей для наблюдения за характером и привычками работодательницы. Человеческая природа интереснейший предмет исследований — вы не находите, мисс Горст?

— О, человеческая природа! — воскликнул мистер Галли, прежде чем я успела ответить. — Бескрайнее поле, на котором мы с вами, мистер Роксолл, постоянно трудимся!

Он достал грязноватый носовой платок и шумно высморкался, потом покачал головой и страдальчески вздохнул.

— Вероятно, вы не знаете, мисс Горст, — вновь заговорил мистер Роксолл, — но мой молодой друг уже слывет одним из лучших сотрудников Лондонской сыскной полиции, хотя и родился в Истоне — собственно, его отец много лет служил здесь полицейским инспектором. В ходе моего последнего громкого процесса мне посчастливилось извлечь пользу из выдающихся талантов моего молодого друга. С тех пор мы стали, если так можно выразиться, братьями по оружию.

— Вы очень любезны, мистер Роксолл, очень любезны, — сказал сыщик, явно польщенный комплиментами знаменитого юриста.

— В настоящее время мистер Галли занимается очень любопытным делом, — продолжал мистер Роксолл, — вызывающим живой интерес у меня тоже — сугубо любительский. Возможно, вы читали о нем в газетах? Особо жестокое убийство… а подобные происшествия, увы, не редкость в опасных районах города, которые нам с мистером Галли привелось хорошо узнать по роду нашей службы… так вот, жестокое убийство некой женщины по имени миссис Барбарина Краус. Дело это интересное в нескольких отношениях.

— Интересное, мистер Роксолл? — подхватил инспектор. — Истинно так. И оно наводит на интересные размышления.

— Безусловно, — согласился мистер Роксолл и умолк. — Довольно, впрочем! — потом вдруг вскричал он, притопнув ногой и со стуком поставив чашку на стол. — Я оскорбляю вас, мисс Горст, ходя вокруг да около столь нелепым образом. Приношу вам самые искренние извинения. Я увидел в вас друга и союзника с первого момента нашего знакомства и льщусь надеждой, что вы составили обо мне такое же суждение — и правильно сделали. Так позвольте же мне загладить свою оплошность и обращаться с вами именно как с другом и союзником. Я пригласил вас сюда, мисс Горст, поскольку вы, похоже, выразили согласие с моим мнением по поводу смерти давнего друга моего дядюшки, мистера Пола Картерета. Я прав?

Я посетовала на свою недостаточную осведомленность, а затем добавила:

— Хотя из воспоминаний других людей и вашего собственного рассказа у меня сложилось впечатление, что официальное заключение… гм… вызывает известные сомнения.

Мистер Галли вновь сокрушенно вздохнул.

Мистер Роксолл наклонил ко мне блестящую лысую голову и нарочито громким шепотом, явно рассчитанным на уши мистера Галли, сообщил мне, что инспектор Галли-старший возглавлял следствие по данному делу и до конца жизни разделял официальное мнение, что нападение на мистера Картерета являлось обычным случаем разбоя.

— Присутствующий здесь мистер Галли в ту пору был совсем еще ребенком, но с течением лет он, как и я, начал смотреть на эту историю иначе. Она стала, можно сказать, нашим личным делом, которое мы часто обсуждали с ним, а также с моим дядюшкой, изрядно раздражавшим многих своим упорным нежеланием согласиться с выводами следствия, что мистер Картерет стал жертвой бродячей шайки грабителей, подстерегавших на дороге фермеров, возвращавшихся домой с вырученными на рынке деньгами. Я израсходовал целое море лампового масла, просматривая по ночам оставленные дядюшкой бумаги, вплоть до ничтожных клочков, в поисках хоть какого-нибудь свидетельства, способного пролить свет на трагедию, — но без всякого успеха. Мы с мистером Галли надеемся в конце концов выяснить с полной определенностью, что же на самом деле произошло в тот роковой день и — каковой вопрос интересует нас больше всего в настоящее время — почему это произошло… Теперь здесь вы, мисс Горст, а посему позвольте мне — если, конечно, вы желаете присоединиться к нам — поздравить вас со вступлением в наш союз, теперь ставший триумвиратом искателей истины.

Он протянул мне руку, и я с готовностью ее пожала, сказав, что я с радостью примкну к ним, коли они не против, хотя и не представляю, какая от меня может быть польза.

— О нет, мисс Горст, — горячо возразил мистер Роксолл. — Вы себя недооцениваете. Я совершенно убежден, что вы окажетесь самым полезным членом нашего маленького сообщества.

— Самым полезным, — промычал мистер Галли с набитым кексом ртом.

— Вы занимаете особенное положение в Эвенвуде, — продолжал мистер Роксолл. — И в силу вашего положения вам, возможно… нет, наверняка не раз представится случай узнать сведения, способные помочь нашему делу самым непредсказуемым образом. Вы должны понимать, однако, что наш интерес к убийству мистера Пола Картерета, произошедшему свыше двадцати лет назад, носит отнюдь не… как бы поточнее выразиться, мистер Галли?

— Не отвлеченный характер, мистер Роксолл? — предположил сыщик.

— Точно. — Мистер Роксолл согласно кивнул. — Я вот что хочу сказать, мисс Горст. Мы с мистером Галли сходимся во взгляде на некие весьма подозрительные события, связанные со знатной дамой, чьей компаньонкой вы служите в настоящее время. Наш взгляд в общем можно определить как скептический — иными словами, мы далеко не уверены, что миледи так или иначе не замешана в той истории. И мне кажется, вы разделяете такое мнение, мисс Горст. Я прав?

Несколько мгновений я молчала, ибо успела развить привычку отвечать с осторожностью на все вопросы, касающиеся меня; но не верить этим умным серым глазам было невозможно, а потому я поблагодарила мистера Роксолла за прямоту, вселившую в меня доверие.

— Вы правы, — признала я затем. — Занимаемая мной должность приблизила меня к леди Тансор, и меня действительно заинтересовали кое-какие темные моменты ее жизни, прошлой и настоящей.

— Ага! — воскликнул мистер Галли. — Темные моменты! Прошлой и настоящей жизни! В самую точку, мисс Горст.

— Превосходно! — вскричал мистер Роксолл, хлопая себя по колену. — Одним из таких моментов представляется нападение на мистера Пола Картерета, имевшее место в октябре пятьдесят третьего. А другим — уже упомянутое мной дело, расследуемое ныне мистером Галли: жестокое убийство женщины, чье тело менее трех месяцев назад нашли в Темзе близ Биллингсгейтского рыбного рынка… Я хочу задать вам следующий вопрос, мисс Горст: не являются ли два этих с виду никак не связанных преступления — произошедших одно в давнем прошлом, другое в совсем недавнем — на самом деле частями одной долгой истории? По моему профессиональному мнению, дело обстоит именно так, и мистер Галли со мной согласен. Если бы только нам раздобыть доказательства! Иначе кто поверит, что зверское убийство миссис Барбарины Краус, низкородной женщины со знакомствами в преступных кругах, связано одной цепью обстоятельств со смертельным нападением на мистера Пола Картерета, секретаря и библиотекаря своего родственника, покойного лорда Тансора, и отца нынешней баронессы? Нет, поверить в такое решительно невозможно. Самая мысль кажется смехотворной, не правда ли? Но тем не менее факт остается фактом, мисс Горст, странным, но несомненным фактом: когда мистер Галли впервые стал обдумывать такую вероятность, у него зазудели ноги.

Очевидно, на лице моем явственно отразилось недоумение, ибо сыщик поспешил пояснить последние слова мистера Роксолла:

— Не знаю, отчего так, мисс Горст, но всякий раз, стоит мне напасть на верный след в деле, у меня начинают зудеть ноги. Марта подтвердит вам.

Миссис Галли в очередной раз отвлеклась от сосредоточенного чтения мистера Мэтью Арнольда и утвердительно кивнула.

— Они и сейчас зудят, — сообщил мистер Галли, уставившись на свои башмаки.

— Я видела ее, — сказала я, внезапно решив взять инициативу в свои руки. — Ту старую женщину. И разговаривала с ней, в «Дюпор-армз».

— Ага! — воскликнул инспектор, доставая блокнот и принимаясь писать.

— Вы имеете в виду покойную миссис Краус? — весь встрепенувшись, спросил мистер Роксолл.

— Да.

— Как по-вашему, что она делала в Истоне?

— Думаю, она приезжала, чтобы встретиться с леди Тансор.

— Почему вы так считаете?

Я рассказала, как миледи отправила меня в «Дюпор-армз» с запиской для некой «Б. К.», которую она впоследствии отрекомендовала мне своей бывшей служанкой, ныне впавшей в нужду, но которая, я уверена, на самом деле была не кем иным, как миссис Краус.

— Бывшая служанка! — весело воскликнул мистер Роксолл, со значением взглянув на мистера Галли, а потом таинственно добавил: — Возможно, это не так уж далеко от истины. Значит, кое-что мы уже имеем, Галли.

— Правда ваша, мистер Роксолл, — согласился сыщик.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом одновременно кивнули, и мистер Роксолл опять обратился ко мне, понизив голос и вновь посерьезнев:

— Если в двух словах, мисс Горст, тут дело такое. Мы с мистером Галли твердо убеждены, что единственной нитью, связывающей смерть Пола Картерета и убийство миссис Краус, является наследопреемство Дюпоров. Согласно нашей гипотезе — а в отсутствие веских доказательств она таковой и останется, — мистер Картерет обладал некой информацией, в случае огласки которой мистер Феб Даунт лишился бы своего статуса приемного наследника лорда Тансора… Далее мы полагаем — хотя здесь мы исходим из совсем уже умозрительных оснований, — что миссис Краус была убита, поскольку знала нечто такое, что угрожало благополучию, достигнутому в результате первого преступления… Коротко говоря, мы пришли к заключению, что нападение на мистера Картерета, произошедшее двадцать лет назад, было лишь первым актом некой более обширной драмы, приведшей сначала к смерти мистера Картерета, потом к смерти мистера Феба Даунта, а теперь к смерти миссис Барбарины Краус. Вы желаете что-нибудь добавить, мистер Галли?

— Вы замечательно все изложили, мистер Роксолл, — откликнулся молодой человек, закрывая блокнот, — «Благополучие, достигнутое в результате первого преступления» — превосходная фраза! Мне нечего добавить, ну разве только небольшое примечание, которое я облеку в форму вопроса: cui bono? Или, другими словами, кто потеряет все, если вдруг выявятся некие обстоятельства, долгое время державшиеся в тайне?

— Вы намекаете на леди Тансор? — спросила я.

— Именно так.

— То есть вы обвиняете ее в убийстве собственного отца?

Сыщик вопросительно взглянул на юриста.

— У нас нет доказательств, чтобы выдвинуть столь серьезное обвинение, — сказал последний. — Но мы не исключаем возможность, даже вероятность, что миледи, действуя в сговоре с мистером Фебом Даунтом, дала ход событиям, приведшим к трагедии, хотя не исключено, что она не предвидела такого прискорбного исхода.

— А миссис Краус? — спросила я.

— Шантаж, — уверенно ответил за него мистер Галли. — Не что иное, как шантаж. Это яснее ясного. Зачем еще миссис Краус приезжать в Эвенвуд, если не затем, чтобы предъявить леди Тансор требование: деньги в обмен на молчание о неком деле, имеющем чрезвычайную важность для ее светлости? Что же касается характера данного дела… ну, в этом-то и заключается главная тайна. Но теперь благодаря вам, мисс Горст, мы точно знаем, что между миледи и убитой женщиной существовала связь… Баронесса либо сразу отвергла требование шантажистки, либо притворилась, будто готова его выполнить, — продолжал мистер Роксолл. — Так или иначе, тайно были предприняты шаги, имевшие крайне неприятные последствия для миссис Краус. Натурально, леди Тансор не могла самолично все устроить, а значит, у нее был сообщник.

— Мистер Армитидж Вайс.

— Отлично, мисс Горст! Его-то мы и подозреваем. — Мистер Роксолл так и сиял от удовольствия. — Вот видите, Галли, какого замечательного союзника мы приобрели в лице мисс Горст? Теперь, когда она с нами, мы непременно докопаемся до правды, помяните мое слово.

Напольные часы в углу комнаты пробили пять, и мистер Галли достал хронометр, чтобы сверить время.

— Мне пора откланяться, если я хочу успеть на поезд, — сказал он, вскакивая со стула и смахивая несколько крошек с сюртука. — Итак, до свидания, мисс Горст. — Он энергично пожал мне руку. — Уверен, в самом ближайшем будущем мы с вами снова увидимся. До свидания, до свидания!

III

Мистер Роксолл проявляет чутье

После ухода мистера Галли с женой (промолвившей на прощанье лишь: «Всего доброго, мисс Горст, приятно было с вами познакомиться») мы с мистером Роксоллом вышли в обнесенный стеной садик позади Норт-Лоджа.

— Похоже, вам нравится мистер Галли, — заметила я.

Мы уже вышли за калитку, на маленький выгул при конюшне. За изгородью, вдоль опушки частого леса, пролегала гужевая дорога, что вела к парковым воротам, выходящим на Олдостокскую дорогу.

— Там убили порядочного человека, — задумчиво произнес мистер Роксолл, устремив взор на темнеющую стену леса. — Время не стерло и никогда не сотрет память о том злодеянии.

Вспугнутая стайка грачей взлетела над нами, хрипло крича и шумно хлопая крыльями. Я остановилась посмотреть на беспорядочно кружащих в воздухе птиц, а мистер Роксолл немного прошел вперед, по-прежнему отрешенно глядя вдаль, на западный горизонт. Потом он повернулся ко мне.

— Прошу прощения, мисс Горст. Вы говорили о мистере Галли. Да, он мне очень нравится. У него широкий и весьма оригинальный ум, хотя по его виду не скажешь. Немногие молодые люди его происхождения и воспитания читают за завтраком Платона — а среди его сослуживцев по сыскному отделу уж точно никто не читает! У меня никогда уже не будет сына, но имейся у меня таковой, я был бы счастлив, если бы он походил на инспектора Альфреда Галли из сыскного отдела.

— Жаль, что мне не удалось толком побеседовать с миссис Галли, — сказала я, когда мы шли обратно к дому. — Она из разряда людей, с которыми хочется сойтись поближе.

— А, Марта Тихоня, — рассмеялся мистер Роксолл. — В высшей степени умная и рассудительная молодая женщина. Она неофициальная «правая рука» Галли, знаете ли. Он полностью на нее полагается, и она не раз подсказывала мужу последний важный шаг в расследованиях, приводивший к успеху. История ее жизни наглядно свидетельствует о преимуществах самосовершенствования. Ее отец был мясным торговцем в Бермондси, но юная Марта возымела похвальное желание стать врачом. Разумеется, финансовые обстоятельства были против нее — впрочем, они нас не интересуют… А интересует нас — во всяком случае, должен интересовать — мистер Армитидж Вайс. Вам следует остерегаться этого господина, моя дорогая. Он не является украшением нашей профессии, и про него ходят слухи, вызывающие у меня серьезное беспокойство. В последнее время мистер Вайс приобрел очень большое влияние на леди Тансор, и это заставляет меня предположить, что он задумал какой-то план, в случае разоблачения которого разоблачитель подвергнется смертельной опасности.

Под пристальным взглядом мистера Роксолла я слегка смешалась: казалось, он безмолвно призывал меня открыться. Я была более чем готова присоединиться к ним с мистером Галли в их попытках установить степень причастности леди Тансор к смерти отца и миссис Краус — ведь если наши подозрения подтвердятся, и мое собственное дело тоже сильно продвинется. Но я пока еще не была готова полностью довериться даже мистеру Роксоллу. А посему решила до поры до времени помалкивать.

Перед задней дверью Норт-Лоджа мистер Роксолл остановился, положив ладонь на дверную ручку.

— Я хочу сказать вам одну вещь, мисс Горст, и буду с вами откровенен, как подобает другу. Вы прибыли в Эвенвуд с некой целью. Пускай остальные верят, что юная леди с вашими способностями и образованием может довольствоваться положением простой горничной, но я не верю. Это большой недостаток моей профессии: привычка сомневаться во всем, что мне говорят, покуда я не найду подтверждения, что говорят правду. В данном случае я не знаю, кто вы такая на самом деле и почему вы здесь, хотя и могу строить разные догадки на сей счет. Я уверен лишь, что прав в следующем своем предположении: вы, мисс Горст, не так просты, далеко не так просты, как кажетесь.

Я уже собралась ответить какой-нибудь уклончивой фразой, но мистер Роксолл поднял ладонь, останавливая меня.

— Нет, выслушайте меня, пожалуйста, дорогая моя. Чутье подсказывает мне, что вы здесь не с бесчестной целью, но, на мой профессиональный взгляд, не подлежит ни малейшему сомнению, что у вас имеется некая тайная причина выдавать себя не за ту, кем вы являетесь на самом деле… Только не пугайтесь. Я льщусь мыслью, что у меня чутье гораздо выше среднего — на протяжении многих лет оно неплохо меня кормило, — и я уверен, что вам не грозит разоблачение. Я также ясно вижу, что вы пока не желаете довериться мне, хотя и надеюсь, что такое положение вещей переменится. Ничего не говорите сейчас, дорогая. В этом нет необходимости. Думаю, мы с вами прекрасно понимаем друг друга. Я же скажу лишь одно: вы можете полностью рассчитывать на мою посильную помощь в вашем деле, ибо я не сомневаюсь, что оно чрезвычайно важное и что в свое время вы посвятите меня в него… А теперь пойдемте в дом. Становится свежо, и мы еще не доели кекс.

Оказалось, однако, что у меня есть что сказать.

Когда мы уселись у камина с полными чашками чаю, я, ободренная речами мистера Роксолла, решила поведать своему новому другу и союзнику все, что мне известно о мистере Армитидже Вайсе, в том числе о встрече последнего с Билли Яппом в «Антигалликане» и недавнем появлении Яппа в Эвенвуде.

Он выслушал меня с превеликим вниманием, а когда я умолкла, поднялся с кресла, подошел к окну и с минуту стоял там, погруженный в раздумье.

— Суини Япп. Так-так. Галли был прав.

Значит, сыщик уже подозревал Яппа (хорошо известного полиции) в убийстве миссис Краус, и следующие слова мистера Роксолла подтвердили такое мое умозаключение.

— Галли не сомневался, что это дело рук Яппа, — сказал он, снова усаживаясь в кресло. — Люди все выкладывают, если найти к ним правильный подход. Но у него не было и по-прежнему нет доказательств. Теперь, по крайней мере, мы знаем, кто подвигнул Яппа на преступление и от чьего лица он действовал. Вижу, мистеру Галли придется изрядно постараться, чтобы сохранить свое первенство. Вы обнаруживаете задатки блестящего сыщика, причем необычайно смелого — чтобы отважиться сунуться в злачное заведение вроде «Антигалликана»! Только я настоятельно прошу вас никогда впредь не делать ничего подобного… Но похоже, у мистера Вайса тоже с чутьем все в порядке. Он питает подозрения на ваш счет, что чревато для вас опасностью. Вы правильно считаете, что Яппа прислал сюда Вайс и что нам следует премного встревожиться по этому поводу. Я должен срочно телеграфировать Галли.

— Завтра мы уезжаем в Лондон, — сказала я.

— Вот как? — откликнулся мистер Роксолл. — Тогда я прошу вас соблюдать крайнюю осторожность, пока вы находитесь там. При необходимости вы в любое время найдете меня в доме номер четырнадцать по Кингз-Бенч-уок, и, пожалуйста, без крайней надобности не выходите на улицу одна. Вы обещаете мне?

— Боюсь, этого я не могу обещать, — ответила я, сокрушенно качая головой, ибо я уже планировала совершить различные экскурсии, если миледи предоставит мне известную свободу действий.

— В таком случае я попрошу Галли обеспечить вас охраной. В сыскном отделе есть один славный малый, сержант Свон. Посмотрим, что здесь можно сделать.

На том мы и порешили: мистер Роксолл посоветуется с инспектором Галли и примет все необходимые меры.

— Вы проявили исключительную деликатность, сэр, — сказала я напоследок, подымаясь с кресла, — когда не стали настаивать, чтобы я рассказала вам о себе больше, чем могу рассказать при существующем положении вещей, — хотя я вовсе не утверждаю, что ваше знаменитое чутье не подвело вас на сей раз.

— Ну разумеется, — с улыбкой промолвил он, устремляя на меня свои чудесные серые глаза. — Я ведь не говорил, что никогда не ошибаюсь.

— Но у меня есть один вопрос… если вы позволите.

— Спрашивайте.

— Почему вы заподозрили леди Тансор в причастности к убийству миссис Краус?

— Хороший вопрос, дорогая моя, просто отличный. И вполне достойный миссис Галли, обладающей замечательной способностью всегда попадать в самую точку. Такой намек — всего лишь намек и не более — содержался в короткой записке, присланной инспектору Галли неким анонимом. В настоящее время у нас нет никаких догадок насчет личности осведомителя, а потому на том пока дело и кончается… Что ж, было очень приятно, мисс Горст, — сказал мистер Роксолл, подавая мне шляпку и перчатки, — чрезвычайно приятно. О господи!

— Что такое? — встревоженно спросила я.

— Да ведь я только сейчас вспомнил, какой нынче день!

— Тридцать первое декабря?

— Вот именно. Посему я желаю вам всего наилучшего в новом тысяча восемьсот семьдесят седьмом году — в твердой надежде, что все наши усилия увенчаются успехом и сухие кости облекутся наконец плотью Правды. А теперь, дорогая моя, позвольте мне проводить вас до усадьбы. Уже смеркается, и вам лучше не ходить одной.

24

СНЕГ И ТАЙНЫ

I

Ночной гость

Мы с мистером Роксоллом расстались у ворот Парадного двора. По дороге от Норт-Лоджа у нас продолжался разговор об обстоятельствах, так или иначе связанных со смертью отца леди Тансор.

— Кажется, вы сказали, что мистер Картерет был давним другом профессора Слейка, — заметила я.

— Да, оба настоящие ученые, но с разными интересами. Мистер Картерет увлекался историей и литературой, а главной страстью моего дядюшки была филология и религиозные практики древних народов, хотя он посвятил много лет своему монументальному труду по истории языческих племен.

Я спросила мистера Роксолла, успешно ли идет работа над бумагами профессора.

— Ну, успешно — это слишком громко сказано, — рассмеялся он. — Но да, полагаю, я потихоньку продвигаюсь вперед, хотя еще многое предстоит сделать.

— Позвольте спросить, представляли ли особый интерес письма вашего дядюшки к мистеру Картерету, забранные вами из вдовьего особняка?

Мистер Роксолл, поняв мой намек, снова похвалил меня за правильный вопрос.

— Я с самого вашего прихода ждал, когда вы спросите насчет них, — сказал он. — Писем оказалось очень много, и я почти всю ночь просидел, просматривая и разбирая их. Большинство касается предметов общенаучного интереса. Однако два привлекли мое внимание. Одно из них имеет странную связь с убийством Феба Даунта.

У меня похолодело под ложечкой, и я в смятении отвела глаза в сторону.

Мистер Роксолл обеспокоенно спросил, все ли со мной хорошо.

— Я в полном порядке, благодарю вас, — заверила я, хотя и понимала, что мое лицо говорит об обратном.

От мадам я уже знала, что отец поэта, преподобный Ахилл Даунт, получил назначение в Эвенвудский приход через ходатайство своей второй жены, мачехи Феба Даунта, состоявшей в родстве с покойным лордом Тансором.{15} Теперь от мистера Роксолла я узнала, что он был также довольно известным ученым-классиком и библиографом, прославившимся как составитель «Bibliotheka Duportiana» — полного каталога Эвенвудской библиотеки, в который мистер Картерет внес вклад в виде комментариев к собранию манускриптов.

Оказалось, незадолго до нападения на мистера Картерета доктор Даунт подготовил к публикации перевод Ямвлиха — древнегреческого писателя, чье имя иногда упоминал мистер Торнхау в ходе наших занятий, но чьих сочинений я не читала.

Гранки перевода пастор отправил профессору Слейку, желая получить мнение специалиста о проделанной работе, но вскоре написал еще одно письмо с просьбой переслать гранки некоему Эдварду Глэпторну, сотруднику юридической фирмы «Тредголд, Тредголд и Орр», тоже обладавшему глубокими познаниями о творчестве Ямвлиха. Об этой-то просьбе и шла речь в одном из писем, забранных мистером Роксоллом из вдовьего особняка.

— А упомянутая мной связь, мисс Горст, — сказал адвокат, — заключается в следующем: под именем Глэпторн скрывался Эдвард Глайвер, убийца Феба Даунта.

Этот факт был мне уже известен из статьи мистера Вайса в «Лондонском ежемесячном обозрении», присланной моей опекуншей, но я выразила подобающее удивление.

— Еще более интересным, пожалуй, — продолжал мистер Роксолл, — представляется мнение моего дядюшки о названном джентльмене (а он был истинным джентльменом), выраженное в нескольких письмах к доктору Даунту. Хотя лично они не встречались, между ними состоялась короткая переписка на предмет перевода Ямвлиха, и мистер Глайвер — или Глэпторн, или как там его звали по-настоящему — произвел на моего дядюшку самое благоприятное впечатление и как человек, и как ученый, каковое впечатление подтвердил доктор Даунт, несколько раз с ним встречавшийся. Дядюшка испытал тяжелейшее потрясение, когда всего через год узнал, что сей приятный во всех отношениях господин повинен в убийстве сына его друга.

В словах мистера Роксолла не содержалось ни намека на то, что он оправдывает преступление, совершенное моим отцом; тем не менее они доставили мне глубокое удовлетворение, поскольку прибавили весу благоприятному отзыву мистера Хизерингтона о характере моего родителя.

— Вы упомянули и о втором письме, — сказала я, когда мы уже собирались разойтись в разные стороны.

— Да, — ответил мистер Роксолл. — Мне показалось, оно… наводит на определенные мысли.

— То есть?

— Из ответа моего дядюшки на одно из писем друга явствует, что мистер Картерет пользовался помощью дочери, свободно владевшей французским языком, в ходе работы над историей семейства Дюпоров, каковой монументальный труд моего дядюшку попросили завершить после смерти мистера Картерета.

Я недоуменно спросила, почему это представляется существенным.

— Да вот почему. Мой дядюшка упоминает о том, что мистер Картерет с дочерью приводили в порядок бумаги, имевшие отношение к первой жене лорда Тансора, леди Лауре, которая, уже состоя в браке с милордом, провела довольно долгое время за границей, словно предвосхищая длительное пребывание мисс Картерет на Континенте после смерти Феба Даунта.

— За границей? — переспросила я.

— Похоже, главным образом она проживала в бретонском городе Ренн. Странный эпизод. Очень странный.

— Боюсь, я по-прежнему не понимаю, — сказала я.

— Я тоже, дорогая моя, — улыбнулся мистер Роксолл. — Но чутье подсказывает мне, что сей факт имеет важное значение, хотя мы, увы, не сможем сделать никаких выводов ни из него, ни из прочих интересных обстоятельств, обсуждавшихся в разговоре с инспектором Галли, покуда туман не начнет рассеиваться, а я надеюсь и верю, что такое рано или поздно произойдет.

По давней традиции, установившейся еще в XIV веке — после того, как 31 декабря Черная смерть унесла старшего сына семейства, — Дюпоры не праздновали Новый год, и миледи с удовольствием соблюдала эту традицию. В любом случае ужин в канун нового, 1877 года получился на редкость скучным.

Никаких гостей, разумеется, не было, и я не особо старалась произвести приятное впечатление. Миледи же, напротив, находилась в превеселом расположении духа и, вопреки своему обыкновению, щебетала без умолку, перескакивая с одной пустяковой темы на другую, снова и снова перечисляя места, где намеревалась побывать со мной, и людей, с которыми хотела меня познакомить. Она настолько утомила меня своей болтовней, что под конец я чуть не выла от досады.

Мистер Рандольф отсутствовал неизвестно где, а его брат сидел погруженный в угрюмое раздумье, лишь изредка отпускал колкие замечания и бросал на нас с миледи мрачные взгляды.

После ознакомления с третьим Разъяснительным Письмом мистер Персей стал предметом моего повышенного внимания, хотя я старалась не выдавать своего интереса. Незаметно наблюдая за ним, молча поглощающим ужин, я вспоминала нашу недавнюю встречу в церковном портике, когда молодой человек рассердился на меня, что я пресекаю все его попытки «протянуть мне руку дружбы», как он выразился. Я сожалела, что не выказала большей готовности к сближению, но здесь уже ничего не могла поправить. Впрочем, его вспышки раздражения и его подозрения относительно моих чувств к мистеру Рандольфу вселяли в меня известную надежду, ибо могли свидетельствовать не столько об уязвленной гордости, сколько об огорчении, вызванном моей холодностью. Я думала также о надписанном экземпляре «Мерлина и Нимуэ», преподнесенном мне мистером Персеем, — сейчас, по прошествии времени, я допускала, что сей жест имеет больше значения, чем мне показалось поначалу. Возможно, завоевать любовь мистера Персея Дюпора будет не так трудно, как я думала, хотя брак с ним по-прежнему представлялся делом неосуществимым. Все же теперь у меня появилась надежда, что он обладает чувствительным сердцем и я занимаю в нем хоть какое-то место.

— Как поживает мистер Роксолл? — спросила миледи после ужина, когда мы с ней перешли в гостиную.

— Обыкновенно поживает, — раздраженно буркнула я, не отвлекаясь от изучения ковра под ногами.

— Право слово, Алиса, — расстроенным тоном промолвила она, — вы сегодня весь вечер чем-то недовольны. Что могло испортить вам настроение сейчас, когда нам с вами предстоит столько интересного? Или вы не хотите ехать в Лондон?

— Хочу, конечно.

— Надеюсь. Поездка пойдет вам на пользу.

Ничего не отвечая, я хватаю с ближайшего столика книгу с последней пьесой мистера Теннисона «Королева Мария» и делаю вид, будто читаю; но почти сразу строчки начинают расплываться перед моими утомленными глазами, книга выпадает из моих рук, и я бессильно откидываюсь на спинку кресла.

— Алиса! — испуганно вскрикивает леди Тансор. — Вам дурно?

Услышав тревогу в голосе матери, мистер Персей, сидевший в дальнем углу комнаты с нераскрытым «Тинсли мэгэзин» на коленях, вскакивает с места и быстро подходит к нам.

— Успокойтесь, матушка, — слышу я его голос, — я обо всем позабочусь. Как вы себя чувствуете, мисс Горст?

— Голова немножко кружится, — лепечу я, — но прошу вас, не волнуйтесь. Ничего страшного, правда. Легкое переутомление, вот и все. Я плохо спала прошлой ночью.

— Тем не менее, — настойчиво говорит он, — нам нужно отвести вас в вашу комнату, а затем послать за Пордейджем.

Я пытаюсь заверить, что в этом нет необходимости, но мистер Персей грубовато и взволнованно пресекает мои возражения и зовет одного из лакеев, стоящих за дверью. Только тогда я осознаю, что он взял мои руки — осторожно, но решительно — и теперь легонько растирает. Конечно, мне следовало бы тотчас же отстраниться от него, но я этого не делаю, ибо испытываю восхитительное чувство покоя и безопасности от прикосновений теплых белых пальцев наследника Дюпоров.

Меня уложили в постель, и вскоре после ухода доктора Пордейджа (который заставил меня содрогнуться от отвращения, потрогав мой лоб холодной влажной ладонью, но правильно указал на необходимость хорошенько выспаться) я погрузилась в глубокий сон.

Я проснулась среди ночи от легкого шевеления под боком и рывком села в постели.

Из щели между оконными портьерами на кровать падала полоса бледного лунного света, и в ней я увидела спящую рядом женщину.

Я окликаю ее по имени. Она открывает глаза, сонно смотрит на меня и бормочет:

— Алиса, дорогая… Я разбудила вас?

Я встаю с постели и зажигаю свечу. Миледи садится, с распущенными по плечам и спине длинными волосами. Она кажется какой-то маленькой, и в следующий миг я понимаю почему.

На ней мужская ночная сорочка. Из свободно ниспадающих рукавов видны только самые кончики тонких пальцев, просторные складки полностью скрывают фигуру, на груди слева вышит герб Дюпоров и под ним инициалы «Ф. Р. Д.».

Это ночная рубашка ее покойного возлюбленного.

Я застыла со свечой в руке, ошеломленно уставившись на миледи, на чьем лице — белом, как надетая на ней сорочка, — плясали тени от трепещущего свечного пламени.

Где же она хранила эту сокровенную реликвию? У нее поистине поразительная способность к сокрытию и утаиванию всего и вся. Потом она заговорила:

— Мне плохо спалось. Меня беспокоили сны, до странного яркие сны, в которых мне являлись вы, милая Алиса, но одновременно будто бы и не вы. Вот я и поднялась к вам удостовериться, что все в порядке. Но вы спали — так мирно спали! Я решила прилечь рядышком с вами, буквально на минутку, но потом и сама заснула. Ну не чудесно ли? Чтобы мигом погрузиться в блаженный сон! У вас такая удобная кровать, гораздо удобнее моей.

Миледи издала тихий, безрадостный смешок и медленно откинулась обратно на подушки.

— Вам надобно вернуться в свои покои, — ласково промолвила я, ставя свечу на столик и присаживаясь на край постели. — Пойдемте, я отведу вас вниз. Или вы забыли, что завтра мы едем в Лондон? Вам следует выспаться.

— Выспаться? О, если бы я могла! Но у меня не получается, никогда не получается.

Я протягиваю миледи руку, но она не шевелится.

— Ну же, пойдемте, — сказала я. — Сегодня ночью вы выспитесь, поверьте мне.

Она наконец дает мне руку, и мы выходим за дверь и спускаемся вниз — но прежде я кладу в карман халата синий флакончик с каплями Бэттли, присланными мне из аптеки «Дж. М. Праудфут и сыновья», что на Маркет-сквер в Истоне.

Миледи без возражений принимает капли, поверив на слово, что они совершенно безвредные и просто помогут ей заснуть.

— Ну вот, — шепчу я, накрывая ее одеялом и гладя по волосам. — А теперь спите.

— Милая Алиса, — сонно бормочет она, смыкая веки.

С полчаса я сижу там у камина с дотлевающими углями. Убедившись наконец, что госпожа крепко спит, я беру свечу и на цыпочках выхожу в гостиную.

II

Письменная улика

Ключ повернулся в маленькой замочной скважине с такой же легкостью, как и в прошлый раз, когда я впервые отперла потайной шкапчик за портретом Энтони Дюпора. Заглянув в него, я увидела недоброе чернобородое лицо Феба Даунта, пристально смотрящее на меня с фотографического портрета в темной глубине тайника.

Нервно прислушиваясь, не раздастся ли какой звук в смежной спальне, я дрожащими руками торопливо развязала тесемку на первой пачке писем, поставила свечу на стол и принялась читать.

Письма были разложены в хронологическом порядке. В первом, написанном в ноябре 1852 года из лондонского дома Даунта на Мекленбург-сквер, содержался пространный рассказ о похоронах герцога Веллингтона. Во всех последующих я тоже не нашла ничего интересного или важного, помимо свидетельств страстной взаимной любви между автором посланий и мисс Картерет, которую он постоянно называл самыми нежными словами.

Во второй пачке тоже не оказалось ничего достойного внимания: страница за страницей Даунт подробно описывал, как он проводит время в столице без возлюбленной, с кем встречался, где обедал, что сказал имярек в клубе, каких лестных отзывов от критиков удостоились его поэмы. Еще он длинно рассказывал о различных деловых поручениях лорда Тансора (всегда выполнявшихся к полному удовлетворению последнего), и с равно утомительной обстоятельностью описывал разные мелкие происшествия, случавшиеся с ним во время разъездов.

Потом, в письме из четвертой пачки, я нашла нижеследующий короткий постскриптум, который тотчас переписала стенографическими знаками на лист почтовой бумаги:

Любимая моя! Пишу в спешке. П. только что был здесь. Он готов и, похоже, понимает, что от него требуется, — но не надумала ли ты отказаться от своего плана? Зная, на что П. способен, я по-прежнему сомневаюсь насчет твоей затеи — хотя я очень постарался втолковать малому, что П. С. К. не должен пострадать и что нам нужны только бумаги. Надеюсь, я преуспел в своих стараниях, но полной уверенности нет, а значит, доля риска остается. Напиши немедленно — собственно говоря, достаточно одного слова: «да» или «нет». Прошу тебя, непременно уничтожь письмо.

Письмо было датировано 21 октября 1853 года — за четыре дня до смертельного нападения на мистера Пола Стивена Картерета (безусловно, именно он подразумевался под инициалами «П. С. К.») в лесу у западных ворот парка.

Я торжествовала. Наконец-то я раздобыла доказательство — неоспоримое письменное доказательство — непосредственной причастности миледи к нападению на ее отца и последовавшей трагедии. Она заверяла мистера Вайса, что не осталось ни единой улики, связывающей ее со смертью отца, но она солгала. Вот они, слова на бумаге, которые, как предупреждал мистер Вайс, порой имеют роковые последствия.

Из постскриптума явствовало также, что нападение на мистера Картерета совершил один человек, загадочный «П.», очевидно нанятый Фебом Даунтом по поручению мисс Картерет — точно таким же образом мистер Вайс по распоряжению миледи нанял Билли Яппа для убийства миссис Краус.

Несколько прояснилась и цель заговора: заполучить некие бумаги, находившиеся у мистера Картерета. Потом меня осенило.

Видимо, мистер Картерет обнаружил документы, свидетельствующие о существовании законного наследника, способного лишить Феба Даунта радужных перспектив. Возможно даже, он наткнулся на них в ходе работы над историей рода Дюпоров, в которой ему помогала дочь. А если так — значит, смерти мистера Картерета, Феба Даунта и миссис Краус действительно связаны с наследопреемством Дюпоров, как и предполагают инспектор Галли с мистером Роксоллом.

III

Встреча в тумане

На следующее утро миледи позавтракала одна в своих покоях, как она порой делала. Я тоже поела в одиночестве, в утренней гостиной внизу — к моему разочарованию, мистер Персей откушал рано и уехал в Истон по делам поместья.

В самом начале одиннадцатого, под обложенным снеговыми облаками небом, мы с миледи торопливо спустились по ступенькам крыльца, ежась от пронизывающего ветра, уселись в карету, накрыли пледом колени и отправились на железнодорожную станцию.

С нами ехала новая горничная, Виолетта Аллардайс — туповатая толстушка, трепетавшая и перед госпожой, и передо мной, но довольно исправно выполнявшая свои обязанности, хотя и не всегда к полному моему удовлетворению.

Эмили (я уже привыкала мысленно и в общении наедине называть миледи по имени, как она просила) поначалу казалась подавленной, но решительного нежелания разговаривать не выказывала. Ни одна из нас ни словом не обмолвилась о ночном происшествии, и по прибытии поезда на вокзал настроение у нее стало улучшаться. На подъезде к Гросвенор-сквер она уже снова с энтузиазмом говорила о своих планах на ближайшие дни.

Когда карета остановилась у дома, снег валил крупными хлопьями, устилая мостовые, крыши и крыльца белым покровом, пока еще незапятнанным. Пряча лицо от ветра в палантин, усеянный тающими снежинками, Эмили сразу же прошла в дом. А я немного задержалась у кареты, с наслаждением подставляя лицо летящему снегу и прислушиваясь к восторженному визгу детей, доносящемуся из-за соседнего дома.

В первый день мы ужинали у лорда и леди Бенефилд на Парк-лейн — неподалеку от бывшего особняка покойного лорда Тансора, в саду которого мой отец убил Феба Даунта. Я внимательно наблюдала за Эмили, когда мы подъезжали, но если она и испытывала душевную боль, оказавшись рядом с местом смерти своего жениха, то никак не выдала своих чувств.

Рассказывать о вечере в подробностях нет необходимости. Достаточно сказать, что меня представили примерно дюжине чрезвычайно непримечательных особ высокого звания; что мы ели с тончайшего фарфора, пили из чистейшего хрусталя и вели пустые светские беседы, а в начале второго ночи вернулись на Гросвенор-сквер.

По пробуждении утром мы обнаружили, что снегопад прекратился и улицы сплошь покрыты грязной снежной кашей, изрядно затрудняющей движение по ним. Это, однако, не ослабило решимости Эмили выполнить все намеченные планы, и потому, невзирая на сложности, мы умудрились нанести визиты нескольким изысканно одетым, беззаботно-праздным дамам в Мэйфере, единодушно выразившим радость от знакомства со мной. Затем мы обозрели Королевскую коллекцию в Букингемском дворце, осмотрели полотна голландских художников в резиденции герцога Бедфорда на Белгрейв-сквер, посетили дневной концерт в Филармоническом обществе, сходили на вечернее представление в театр и уже ближе к ночи поужинали вдвоем в гостинице Грийона, где Эмили, похоже, хорошо знали.

На второй день, прошедший в том же духе, мы среди всего прочего посетили собор Святого Павла, где по настоянию Эмили поднялись в знаменитую Галерею Шепотов. Перед уходом оттуда она пожелала продемонстрировать мне акустические особенности Галереи и велела пройти в другой ее конец и приложить ухо к стене.

— Вы слышали меня? — возбужденно спрашивает она, когда я возвращаюсь.

— Нет, — отвечаю я. — А что вы прошептали?

— Да так, ничего особенного. Один маленький секрет, которым я думала поделиться с вами, — говорит она с разочарованным вздохом. — Интересно, почему вы меня не услышали? Наверное, сегодня здесь слишком много народа. Ну ладно, пойдемте отсюда.

Мы спустились вниз, сели в заляпанную грязью карету и покатили по сумеречным слякотным улицам в Тауэр, а потом, под зарядившим ледяным дождем, на выставку восковых фигур мадам Тюссо, где по настоятельному желанию Эмили заплатили дополнительные шесть пенсов, чтобы осмотреть Комнату Ужасов. День завершился великолепным ужином в роскошном особняке банкира Дюпоров, мистера Джаспера Дайнвера, где присутствовали известные персоны из финансовых и политических кругов.

Полагаю, я хорошо справилась со своими обязанностями в тот вечер и превосходно сыграла отведенную мне роль. Сообразно с требованиями ситуации, я была то застенчива, то мило кокетлива, то беспечна, то серьезна. Разодетая в позаимствованный пышный наряд, я слушала внимательно и сочувственно, льстила и восхищалась, поддразнивала и шутила — в зависимости от пола, возраста и характера собеседника. К своему удивлению, я вдруг начала понимать, что тоже обладаю обаянием, с помощью которого умудряюсь пленять мужчин, одновременно производя наилучшее впечатление на их жен. Одним словом, я блистала — к явному удовольствию Эмили.

Господи, как она гордилась мной! Словно творением рук своих! Но в действительности, конечно же, дело обстояло ровно наоборот. Я переделала ее. Она была моим творением, хотя еще не понимала этого.

День за днем я наблюдала медленное, но неотвратимое превращение Эмили Тансор из холодной, надменной баронессы, неуязвимой в своей красоте и власти, в снисходительную, отзывчивую и ранимую женщину, обнаружившую — передо мной одной — неожиданную способность к импульсивной любви.

С другими она по-прежнему держалась высокомерно и сурово, но не со мной. Куда подевалось каменное сердце, надежно защищенное от всяких посягательств? Казалось, я нашла ключ от этих неприступных врат — точно так же, как нашла ключ от потайного шкапчика, где хранились письма покойного возлюбленного миледи.

Покинув Музей мадам Тюссо, мы вернулись на Гросвенор-сквер, чтобы отдохнуть часок перед званым ужином.

Я теперь занимала просторную и уютную комнату на третьем этаже, с окнами в сад позади дома; она была во всех отношениях лучше мансардной каморки, где меня разместили в прошлый раз.

Сняв плащ, шляпу и сапожки, я уселась в кресло и вытянула гудящие ноги к камину, с удовольствием предвкушая час одиночества, но тут в дверь постучали.

Это оказался сияющий Чарли Скиннер — он вместе с мистером Пококом сопровождал нас в поездке.

— Письмо, мисс, — доложил он, по-солдатски козыряя и вручая мне нефранкированный конверт.

— Спасибо, Чарли, — поблагодарила я, шутливо отдавая честь. — Как вам Лондон?

— Жутко грязный, мисс. — Он снова козырнул и зашагал прочь.

В конверте, адресованном просто «мисс Горст», содержался голубой листочек с несколькими строчками, написанными петлистым почерком с наклоном влево.

Глубокоуважаемая мисс Горст!

Смею сообщить Вам, что мой начальник, инспектор Альфред Галли, беспокоясь о Вашей безопасности, предписал мне повсюду сопровождать Вас, следуя за Вами на почтительном расстоянии, всякий раз, когда Вы пожелаете выйти из дома одна. Я почту за великую честь охранять Вас и посылаю сию записку, дабы попросить Вас оказать мне любезность и по возможности скорее выйти на улицу, чтобы я знал в лицо Вас, а Вы меня.

Я стою на углу Брук-стрит и не уйду отсюда, покуда не встречусь с Вами.

Засим остаюсь, мисс Горст, Ваш покорный слуга

Виффен Свонн (сержант).

Мистер Роксолл сдержал слово. С усталым вздохом я снова натянула сапожки, надела плащ и шляпу и спустилась вниз, чтобы познакомиться с моим новым защитником.

На углу Брук-стрит я огляделась по сторонам в поисках сержанта Свонна, но не увидела никого похожего на образ, рисовавшийся в моем воображении.

Сыщик в штатском представлялся мне человеком внешне непримечательным: худым, гибким, одетым во все темное, каковые атрибуты, полагала я, позволяют незаметно проникать во все закоулки жизни. Но я не видела поблизости никого, кто отвечал бы моему представлению о сержанте Свонне. Собственно говоря, там вообще никого не было, ибо стоял крепкий мороз, сгущался туман и все здравомыслящие люди сидели по домам у каминов, как следовало бы и мне.

Я расхаживала взад-вперед еще несколько минут, все сильнее досадуя, что меня вытащили на улицу в такую собачью погоду, и уже собиралась вернуться домой, когда из сумеречного тумана выступил низенький, плотный господин в очках, в ярко-желтом клетчатом плаще свободного покроя и светло-коричневом котелке.

— Мисс Горст, полагаю?

У него был самый низкий и самый хриплый голос из всех, какие мне доводилось слышать, похожий на рычание огромного злого пса.

— Да, — ответила я. — А вы?..

— Сержант Виффен Свонн из сыскного отдела, к вашим услугам, мисс. Надеюсь, вы здоровы и благополучны.

— Вполне, благодарю вас, сержант Свонн, — ответила я, — только замерзла немножко.

— В отличие от меня вы не привыкли к такому, мисс, вот и все.

— Вы правы, сержант, — выразительно произнесла я, все еще сердясь, что он заставил меня ждать. — К такому я действительно не привыкла.

— У меня была причина, чтобы не подходить к вам сразу, мисс.

Его предостерегающий взгляд не на шутку встревожил меня и заставил полностью переменить изначальное мнение о характере и способностях сержанта. Со своей жидкой светлой бородкой и маленькими блеклыми глазками он на первый взгляд производил впечатление человека бесцветного и безобидного; но сейчас за затуманенными стеклами очков горело ровное пламя грозной решимости.

— За вами следили от самого дома, мисс. Высокий тощий тип лет сорока, чисто выбритый, лопоухий, на указательном пальце левой руки нет одной фаланги, слегка прихрамывает. Знаете такого?

— Уверена, что нет, — ответила я, нервно озираясь.

— Я так и думал, — фыркнул сержант Свонн.

— Вы говорите, он следил за мной?

— Вне всякого сомнения.

— А где он сейчас?

Сержант поманил меня от фонаря, под которым я стояла в круге света, подальше в тень.

— Он вон там, мисс. Он хотел бы перемолвиться с вами словечком, коли вы не возражаете.

От удивления я на миг лишилась дара речи. Потом, разумеется, я твердо заявила, что ни при каких обстоятельствах не стану разговаривать с незнакомцем, и попросила сержанта Свонна немедленно проводить меня до дома.

— Конечно, я провожу вас, мисс, — сказал он, — сообразно с приказом инспектора Галли. Но, прошу прощения за смелость, я бы посоветовал вам переменить свое решение и сообщить мне, когда и где вам будет удобно встретиться с ним. Вы будете не одна, вы же знаете. Я не оставлю вас ни на секунду. Не бойтесь, я ручаюсь за вашу безопасность. В ответственные моменты со мной шутки плохи.

— Но с какой стати мне встречаться с совершенно незнакомым человеком? — спросила я, озадаченная и испуганная пуще прежнего.

— Полагаю, это в ваших интересах, мисс, — ответил сержант Свонн. — Я несколько раз разговаривал с инспектором Галли о разных делах, имеющих отношение к вам. Кроме того, я знаю этого малого.

— Знаете?

— Безусловно. Его зовут Конрад Краус.

25

СЛАБЫЙ ЗАПАХ ФИАЛОК

I

Сержант Свонн записывает

Назавтра в девять часов утра я, согласно договоренности, явилась в гостиницу «Замок и сокол» на Сент-Мартинз-ле-Гранд, Олдерсгейт.

Когда я спускалась к завтраку, Чарли Скиннер вручил мне два письма.

Одно было от мистера Роксолла, извещенного инспектором Галли о моей встрече с сержантом Свонном накануне вечером.

«Это неожиданный и, несомненно, очень важный поворот событий, — писал он, — и я рад, хотя и нисколько не удивлен, что Вы отважно согласились встретиться с мистером К. Под присмотром сержанта Свонна Вы будете в полной безопасности — он один из лучших людей Галли. Бог Вам в помощь, дорогая моя. С нетерпением жду вестей от Вас».

Во втором, от миссис Ридпат, сообщалось, что она с радостью примет меня нынче утром на Девоншир-стрит, как я просила.

Эмили собиралась сегодня с утра посетить своего адвоката, мистера Дональда Орра, по какой-то надобности, и все наши намеченные мероприятия были перенесены на вторую половину дня. Около половины девятого я незаметно выскользнула из дома.

Сержант Свонн ждал меня на углу. Он сделал вид, будто не знаком со мной, и пошел следом на расстоянии нескольких ярдов, когда я направилась к гостинице на Олдерсгейт, которую он сам и предложил для моей встречи с сыном убитой миссис Краус.

Последний сидел в углу пустого столового зала, безучастно уставившись в грязное окно. Высокий и сухощавый, с желтоватым лицом, он производил впечатление вечно недоедающего человека; судя по развороту плеч и крупным рукам, некогда он обладал здоровым, крепким телосложением, но за многие годы лишений и невзгод приобрел почти болезненную худобу.

Сержант Свонн предполагал или даже знал наверное, что мистеру Краусу около сорока лет, но выглядел он на удивление моложаво и легко сошел бы за двадцатилетнего, если бы помылся, подстригся, несколько раз плотно поел и переоделся в чистое.

Сержант вошел в зал первым, перекинулся с мистером Краусом парой слов, а потом подал мне знак подойти к столу.

— Не желаете ли перекусить, мисс Горст? — спросил он.

Я поблагодарила его, но сказала, что предпочла бы поскорее покончить с нашим делом.

— Хорошо, мисс, — кивнул сержант. — Уверен, вы не станете возражать, если я буду делать записи.

Засим он положил на стол блокнот в черном кожаном переплете, раскрыв на чистой странице, достал из внутреннего кармана плаща огрызок карандаша и выжидательно посмотрел сначала на меня, потом на мистера Крауса. Через несколько мгновений он нетерпеливо опустил карандаш и недовольно воззрился на последнего.

— Эй, Конрад, — прорычал он, — мы явились сюда по твоей просьбе, так что тебе лучше сообщить нам, зачем мы тут. У мисс Горст в распоряжении не весь день, да и у меня тоже.

Проигнорировав слова сержанта, Конрад положил на стол нечистую руку и принялся чертить пальцем невидимые завитушки на столешнице.

— Пожалуйста, мистер Краус, — мягко промолвила я.

Он поднял глаза и посмотрел на меня несчастным, жалобным взглядом, словно испуганный ребенок, которого принуждают сделать что-то, что он страшно не хочет делать, поскольку боится наказания. У меня сердце сжалось от жалости.

— Вы очень похожи на нее, мисс.

Он снова уставился в окно. Сеял мелкий дождь, и по грязному стеклу ползли мутные извилистые струйки.

— На кого я похожа, мистер Краус? — спросила я, а сержант принялся писать в блокноте.

— На ту даму. Мисс Картерет.

— Вы говорите о леди Тансор, Конрад… можно мне называть вас по имени?

Несколько мгновений он смотрел на меня, словно силясь что-то вспомнить, потом кивнул.

— Откуда вы знаете мисс Картерет, нынешнюю леди Тансор? Можете рассказать мне?

Сердце у меня забилось учащенно: ведь возможно, этот косноязычный бедолага располагал сведениями, способными пролить свет на причину убийства его матери.

— Мы с ма плыли с ней на корабле, — сказал он. — Корабль мне понравился, но вот дилижансы нисколько. Мы долго ехали на дилижансах. Меня в них тошнило.

— А куда вы ехали на дилижансах, Конрад? — спросила я.

— Ма сказала, в город Карлсбад. Там жил дедушка.

Не переставая писать, сержант Свонн слегка подтолкнул меня локтем, видимо давая понять, что считает эту информацию отправной точкой в новой многообещающей линии расследования.

Далее я спросила, зачем они поехали в Карлсбад. Он ответил, что не знает, а знает только, что мисс Картерет заплатила ма, чтобы она за ней ухаживала.

— И еще дала красивое платье, — добавил он. — Ма любила красивые платья. У вас красивое платье, мисс. Ма понравилось бы.

— Что вы делали в Карлсбаде, Конрад? — спросила я потом, но он лишь потряс головой и снова принялся водить пальцем по столу.

Тогда мне пришел в голову другой вопрос:

— А полковник? Полковник Залуски. Он был с вами в Карлсбаде?

Конрад поднял взгляд и кивнул:

— Полковник — да. Мы там и нашли его. В Карлсбаде.

— Что значит «нашли»? Мисс Картерет разыскивала его?

— Ма говорила, она ищет кого-то… не знаю зачем. И вот однажды вечером она нашла полковника, а потом мы с ней снова долго ехали на дилижансах. Только тогда она уже была не мисс Картерет.

— То есть она вышла замуж за полковника? — спросила я.

Снова кивок.

— Но это нам и так известно, Конрад. Вы наверняка хотели сообщить мне что-то другое. Что именно?

Он молчал, упершись взглядом в стол.

Сержант Свонн уже обнаруживал явные признаки нетерпения: ерзал на стуле и притопывал башмаком по деревянному полу.

— Ну же, Конрад, — грозно пророкотал он голосом, похожим на далекие раскаты грома. — Давай выкладывай. Что ты хотел сказать мисс Горст?

— Я ничего не хочу сказать. Просто хочу получить свое обратно, — с неожиданной горячностью выпалил он.

— Что ты хочешь получить обратно? — спросил сержант. — Ну говори же.

— Довольно, сержант, — вмешалась я. — Что вы хотите вернуть себе, Конрад? Я постараюсь помочь вам.

— Бумажный листок, где она писала.

— А куда, по-вашему, он делся? Вы знаете?

— Его забрал тот мужчина, — ответил Конрад. — Высокий мужчина, что в мой день рождения приходил к ма, и они еще долго разговаривали — он взял листок у ма, когда она ушла из дома и не вернулась. Но листок-то был мой, только мой и больше ничейный, хотя я и не мог прочитать ни слова. От него пахло ею, всегда пахло ею. Она велела мне отнести его в почтовую контору, но я не отнес, уж больно хороший дух от него шел. Я положил его в карман и ничего никому не сказал, даже ма. А когда мы воротились домой, я спрятал его в своей комнате и доставал каждую ночь, чтобы вспоминать миссис Залуски, ведь она была такая красивая, как королева из сказок, что рассказывал дедушка, пускай и обошлась с нами плохо. Они думали, я хотел обидеть ту девочку во Франценбаде, а я и не думал никого обижать — просто хотел подружиться с ней. И вот, нам с ма пришлось бежать из города среди ночи, а денег на дилижанс у нас не было, и мы шли пешком, покуда ма не раздобыла денег, чтобы добраться до дома.

— Значит, ты очень долго хранил тот исписанный листок, да? — спросила я. — Пока не стал совсем взрослым?

— Да, мисс, — ответил Конрад. — А потом ма нашла его. Сперва она страшно осерчала, но после похвалила, что я его сохранил: мол, от него нам будет большая польза и теперь мы сможем заплатить миссис Туриппер за жилье. Я не понял, о чем она, ведь то ж были не деньги, а просто исписанный бумажный листок с запахом как от миссис Залуски. Но ма сказала, для нас он все одно что деньги… А потом пришел мужчина, высокий мужчина с тростью, и она отдала мой листок ему, а он сбросил ма в реку. Я точно знаю. Ма сказала, он старый друг, но я-то знаю, никакой он не друг. Я ненавижу мужчину с тростью. Ненавижу! Ненавижу! Он забрал мою бумагу, а после убил ма.

Наступило напряженное молчание, Конрад снова поводил пальцем по столу, потом жалобно поднял на меня печальные глаза, полные мольбы.

— В общем, я хочу свое обратно, мисс. Листок с ейным запахом, таким чудесным запахом. Ма говорила, это фиалки. Больше мне ничего не надо. Думаю, мужчина с тростью забрал бумагу, чтобы отдать обратно миссис Залуски. Так я думаю. Вы ейная дочь, мисс? Вы ведь можете вернуть мне мой листок, раз вы ейная дочь, хотя у вас другое имя. А почему, кстати? Или можете дать мне другой с таким же запахом. Он непременно должен пахнуть так же. Вы обещаете, мисс?

Он откинулся на спинку стула и устало закрыл глаза, словно ему стоило огромных усилий произнести столько много слов.

— Конрад, посмотрите на меня. Прошу вас.

Он медленно поднял веки и обратил взгляд на меня. И тогда я увидела, какие у него красивые глаза. Теплые, темно-карие, как у мистера Рандольфа, с длинными черными ресницами, и такая в них стояла тоска, что к собственным моим глазам подступили слезы.

— Я не ее дочь, Конрад, — сказала я, — и не знаю, где находится ваша бумага. Но если найду, обязательно отдам вам.

— Спасибо, мисс. Только теперь я не понимаю, кто вы такая. Ну почему я всегда так плохо соображаю?

— Еще один вопрос, Конрад, — сказала я, уже собираясь уходить. — Вы говорили, ваша матушка пошла на встречу с мужчиной, забравшим исписанный листок, в ваш день рождения. Когда это было? Вы знаете дату?

Сержант Свонн снова поспешно достал блокнот.

— Через пятнадцать дней от начала сентября, — с трогательной уверенностью ответил Конрад. — Это я всегда помню. Ма всякий раз говорила мне, когда пора начинать счет, ведь я умею считать аж до пятидесяти, хотя не знаю грамоте.

— И дело было в ваш последний день рождения?

Он утвердительно кивнул.

— Пожалуйста, повторите еще раз, Конрад, — с ободряющей улыбкой попросила я. — Кому ваша матушка отдала листок?

— Ну я ж говорил, — сказал он, опять отворачиваясь к окну. — Высокому мужчине с тростью. И с большими усами.

Сержант Свонн во второй раз захлопнул блокнот.

— Думаю, здесь мы больше ничего не узнаем, — отрывисто произнес он, вставая и нахлобучивая котелок. — Если вы не против, мисс, сейчас мы втроем вернемся в кебе на Гросвенор-сквер, высадим вас там, а потом я и наш друг прокатимся в отдел, для короткого разговора. Кажется, вы сказали, что я вам больше не понадоблюсь сегодня?

— Совершенно верно, сержант. Весь остаток дня я буду сопровождать леди Тансор.

— Вот и славно. Ну, Конрад, пойдем. Инспектор хочет повидаться с тобой. Ты ведь помнишь инспектора?

Конрад кивнул.

Мы вышли из гостиницы и быстро нашли кеб, доставивший нас на Гросвенор-сквер.

Дверь на мой стук открыл Чарли.

— Доброго утра, мисс, — поприветствовал он меня, вытягиваясь в струнку и козыряя.

Потом он бросил взгляд на кеб, в окошке которого маячили физиономии сержанта Виффена Свонна и Конрада Крауса.

— Никому ни слова, Чарли, — прошептала я, быстро проходя мимо него.

— Никому ни слова, мисс, — откликнулся он, затворяя за мной дверь.

II

Однорукий военный

Получасом позже я опять незаметно выскользнула на улицу и на сей раз направилась пешком к дому миссис Ридпат на Девоншир-стрит.

Конечно, мне следовало сообщить моему охраннику, куда я собираюсь пойти, но я решила, что на сегодня с меня уже довольно общения с сержантом Виффеном Свонном, да и шла я к миссис Ридпат по сугубо личному делу, о котором не хотела ставить в известность инспектора Галли, а через него и мистера Роксолла.

Я достигла Девоншир-стрит за пятнадцать минут до условленного времени, но, чувствуя легкую усталость, все же постучалась в переднюю дверь.

Горничная впустила меня и, взяв мои плащ и зонтик, проводила до гостиной.

Уже собираясь доложить о моем приходе, она повернулась ко мне и прошептала:

— Хозяйка ожидает вас, мисс, но джентльмен еще не ушел.

— Джентльмен?

— Он не назвал свое имя, мисс.

Затем она тихонько постучалась, и мы вошли.

Миссис Ридпат, сидевшая на оттоманке у камина в глубине комнаты, встрепенулась и уставилась на меня со смятением в лице. Ее гость сидел спиной ко мне.

Рослый и широкоплечий, с шапкой густых золотистых волос, завивавшихся колечками на мускулистой шее, он как раз подносил к губам бокал левой рукой. Пустой правый рукав твидового норфолкского сюртука свешивался с подлокотника кресла.

— Эсперанца, дорогая моя! — воскликнула миссис Ридпат, явно еще не оправившаяся от неожиданности. — Кажется, вы пришли немного раньше, чем мы договаривались?

Она быстро подошла ко мне, поцеловала в щеку, а потом провела к оттоманке и усадила рядом с собой. Только тогда я получила возможность посмотреть в лицо ее гостю.

А лицо у него оказалось поразительной красоты, ну в точности как у какого-нибудь великого саксонского короля или доблестного викинга, какими они рисуются в воображении: обветренное, чисто выбритое, если не считать роскошных висячих усов, со светло-голубыми глазами, яснее и прозрачнее которых мне не доводилось видеть.

— Дорогая, позвольте представить вам капитана…

— Уиллоби, — перебил джентльмен, подымаясь с кресла, чтобы обменяться со мной рукопожатием. — Джон Уиллоби.

Теперь сомнений не оставалось: у него нет одной руки. Я тотчас вспомнила мужчину, которого видела на мосту через Эвенбрук в день, когда миледи и мистер Армитидж Вайс выезжали на прогулку в ландо.

— Да, — сказала миссис Ридпат, невесть почему избегая моего вопросительного взгляда. — Капитан Джон Уиллоби. А это… Джон… мисс Эсперанца Горст, я вам часто о ней рассказывала.

— Для меня большая радость и честь познакомиться с вами, мисс Горст, — промолвил капитан Уиллоби, отпуская мою руку и садясь.

Наступило неловкое молчание: капитан Уиллоби постукивал пальцами своей единственной руки по подлокотнику кресла, а миссис Ридпат натянуто улыбалась с самым сконфуженным видом.

Потом мы обменялись замечаниями по поводу недавнего снегопада и еще несколькими ничего не значащими фразами. Наконец я не выдержала.

— Думаю, я вас знаю, сэр, — заявила я, собравшись с духом и посмотрев капитану Уиллоби прямо в глаза.

— Вряд ли, дорогая моя… — начала миссис Ридпат, но капитан Уиллоби не дал ей договорить.

— Не надо, Лиззи, — сказал он. — Мисс Горст права. Полагаю, она действительно меня знает, по крайней мере в лицо, а потому вправе узнать обо мне побольше.

— Как вам угодно. — Миссис Ридпат сложила руки на коленях, всем своим видом являя неохотное смирение.

— Ничего не поделаешь, Лиззи. Глупо отрицать очевидное, вы же понимаете. Да, мисс Горст, вы и вправду видели меня прежде, хотя только издали, а раз такое дело — выложу вам все начистоту.

Он откашлялся, скрестил ноги и откинулся на спинку кресла.

— Вам надлежит знать обо мне следующее. Я являюсь… прошу прощения, являлся… одним из старейших друзей вашего отца. Мы с ним были очень разные во всех отношениях — смею сказать, на свете не нашлось бы двух людей, более непохожих друг на друга. Я считался неплохим спортсменом и легко обгонял на скачках любого лестерширца, пока русские не отстрелили мне руку, а ваш уважаемый батюшка и в седле-то едва держался. Тем не менее мы с ним крепко сдружились с первой же встречи и оставались закадычными друзьями, даже когда обстоятельства разлучали нас.

— А где вы познакомились с моим отцом, капитан Уиллоби? — спросила я.

— В школе, в Итоне. Он был колледжером, разумеется, королевским стипендиатом. Мы, оппиданы, квартировали в городе, но я сразу тесно сошелся с вашим батюшкой, и уже скоро он ходил ко мне завтракать и хранил кое-какие вещи в моей комнате — Длинная Палата, где жили колледжеры, была мрачноватым местом. Она частенько вспоминалась мне в Скутари…{16} Ваш батюшка был очень умным — умнее умного. Провалиться мне на месте, если я понимаю, как у него все умещалось в голове. «Всезнайка» — так мы прозвали его, когда он поступил в школу. Учился он просто блестяще, лучше всех. Порой даже учителям было трудно тягаться с ним в знаниях, не говоря уже о нас. Я-то всегда был болваном каких поискать, но для Глайвера это не имело значения.

— Глайвер? Вы знали моего отца под этим именем?

— В школе — да. Эдвард Глайвер.

— Не Глэпторн?

— Нет, — ответил капитан Уиллоби после короткого раздумья. — Глэпторном он стал позже, когда поселился здесь, в Лондоне.

— Видимо, в школе вы знали также и Феба Даунта, — предположила я.

Капитан Уиллоби слегка поменял позу и достал трубку.

— Вы не возражаете, если я закурю, мисс Горст?

— Нисколько.

Прошла еще минута, пока он извлек из кармана кисет, набил трубку и поднес к чашечке зажженную спичку. Потом он снова откинулся на спинку кресла, выпустив сизый клуб ароматного дыма.

— Так о чем мы говорили? — спросил он.

— О Фебе Даунте, — ответила я. — Я высказала предположение, что в школе вы знали и его тоже.

— Немного.

Представлялось совершенно очевидным, что вдаваться в данную тему капитан не намерен, а потому я задала другой вопрос:

— Капитан Уиллоби, не вы ли тот самый таинственный друг, о котором мне говорили мадам Делорм и мистер Торнхау?

На сей раз ответ последовал незамедлительно.

— Вы можете считать меня таковым.

— Тот самый человек, с кем я должна связаться, поставив на окно две зажженные свечи в случае, если мне понадобится помощь?

— Опять-таки можете считать меня тем самым человеком.

— А как вы вообще оказались вовлечены в эту историю?

— Все очень просто, — сказал капитан, попыхав трубкой. — После вашего рождения и перед самым своим отъездом из Парижа на Восток ваш батюшка написал мне письмо с просьбой присмотреть за вами, если меня когда-нибудь попросят о такой услуге, ну и я, разумеется, немедленно ответил своему дорогому старому другу согласием.

— Но потом он умер, — заметила я.

— Совершенно верно, — промолвил капитан Уиллоби, окутанный клубами дыма.

— А потом?

— В прошлом году мадам Делорм письменно сообщила мне, что сейчас сложились удобные обстоятельства для того, чтобы приступить к исполнению плана вашего батюшки. Разумеется, я тотчас пришел в состояние боевой готовности и поспешил принять все необходимые меры. Все шло гладко, и ко времени вашего прибытия в Эвенвуд я уже нанял в деревне дом. Возможно, вы знаете — дом викария.

Да, я знала — маленький двухэтажный домик неподалеку от церкви. И теперь я вспомнила, как Сьюки однажды обмолвилась, что там поселился новый жилец, отставной военный, страшно нелюдимый.

— С тех пор каждый божий день, — продолжал капитан, — утром, в полдень, ранним вечером и на ночь глядя, по любой погоде, я совершаю обход парка и непременно останавливаюсь на минуту перед западным фасадом усадьбы, чтобы поглядеть на некое окно. Не увидев в нем горящих свечей, я продолжаю путь с облегченным сердцем. Кажется, однажды туманным утром вы видели меня там?

— А в другой раз на мосту, — сказала я, — когда мимо вас проехала в ландо леди Тансор со спутником.

— А, значит, вы меня и тогда видели?

— Так то были вы! — вскричала я, внезапно осененная догадкой. — Вы выпустили меня из мавзолея!

Капитан Уиллоби кивнул.

— Счастливое стечение обстоятельств, моя дорогая. Никаких тебе горящих свечей, просто солдатское чутье — и немного везения.

Оказалось, во время полуденного обхода он случайно заметил меня на тропе, ведущей к мавзолею, и решил на обратном пути сделать крюк, чтобы удостовериться, что со мной все в порядке.

Явившись к мавзолею вскоре после ухода миледи и услышав мои отчаянные вопли, доносящиеся из мрачной усыпальницы, капитан поначалу впал в смятение, не зная, как меня оттуда вызволить. Потом он припомнил, как его сосед, словоохотливый мистер Трипп, обмолвился однажды, что ключ от мавзолея хранится в пасторате. Преодолев быстрым шагом немалое расстояние, он взял у священника ключ, сославшись на желание утолить архитектурный интерес к интерьеру здания.

— Чертовски повезло, конечно, что старик оказался дома, — признал капитан. — Но я бы так или иначе вытащил вас оттуда, даже если бы мне пришлось прибегнуть к артиллерии, чтобы снести двери.

Натурально, мне захотелось расцеловать своего спасителя, что я и сделала, к великому его смущению.

— Ну, ну, довольно телячьих нежностей, — проворчал он, тщетно пытаясь принять суровый вид. — Я просто выполнял свой долг, знаете ли.

Прежде чем продолжить расспросы, я позволила капитану сделать еще несколько глубоких затяжек из трубки.

— А теперь, капитан Уиллоби, скажите мне одну вещь, — промолвила я затем. — Вы что, действуете строго по приказу?

— По приказу? Как вас понимать?

— У меня скопилось много важных вопросов насчет моего отца, на которые я жажду получить ответы. У меня сильное впечатление, капитан Уиллоби, что вы знаете о нем гораздо больше, чем полагаете возможным рассказать мне, и что вы охотно поведали бы все, что знаете, когда бы не были связаны неким образом. Я просто подумала, может, вы выполняете чьи-то приказы, как, впрочем, и подобает солдату?

В продолжение всего нашего разговора с капитаном Уиллоби миссис Ридпат хранила молчание, хотя по-прежнему находилась в явном замешательстве. Однако сейчас, прежде чем капитан успел ответить, она порывисто встала и позвонила в колокольчик, вызывая служанку.

— Какой же неучтивой вы меня, верно, считаете, дорогая моя! — воскликнула она. — Вы уже добрую четверть часа в доме, я еще не предложила вам перекусить. Вы ведь не прочь подкрепиться, правда?

Через минуту явилась служанка за приказаниями. Когда она удалилась, миссис Ридпат снова села и ласково взяла мою руку.

— Вы должны знать, дорогая моя, что мы с капитаном Уиллоби не вольны в своих действиях. Как вы уже поняли, мы во всем следуем распоряжениям мадам Делорм, в свою очередь связанной обязательствами перед вашим дорогим отцом. Вы можете называть распоряжения мадам «приказами», коли вам угодно, но мы не вправе ни отменять, ни игнорировать их. Так будет не всегда. Наступит день…

— Непременно наступит, — перебила я, желая избавить славную женщину от неловкости, — а потому я не стану более докучать вам, миссис Ридпат, но буду терпеливо ждать дня, когда все наконец разъяснится. Только прошу вас ответить еще на один вопрос: каким образом вы оказались вовлечены в планы моего отца?

— Это длинная история, моя дорогая, — сказала она, — и поверьте мне, сейчас не время ее рассказывать. Впрочем, полагаю, мадам не сочла бы необходимым скрывать от вас следующее обстоятельство: я была одной из ваших предшественниц в Эвенвуде. Тогда меня звали Лиззи Брайн.

Лиззи Брайн. Я вспомнила, как Эмили однажды сказала: «У меня была горничная по имени Элизабет Брайн, исправно служившая мне». Мистер Покок тоже мельком упоминал про нее, а также про ее брата, Джона Брайна, работавшего у мистера Пола Картерета во вдовьем особняке.

Миссис Ридпат поняла по моему лицу, что я что-то вспомнила.

— Вижу, вы слышали обо мне, — промолвила она.

— Да.

— Тогда я расскажу вам еще кое-что, дорогая моя, и буду считать, что пока я сказала достаточно… Когда после смерти мистера Феба Даунта стало известно, что мисс Картерет — как она тогда именовалась — собирается отбыть на Континент, я, разумеется, подумала, что она возьмет меня с собой. Однако мисс Картерет заявила мне, что ей нужна служанка, владеющая французским и немецким, а потому она собирается нанять новую горничную. После ее отъезда из Эвенвуда покойный лорд Тансор уволил меня и моего брата. Я не говорю, что с нами обошлись дурно: мы получили превосходные рекомендации и достаточно денег, чтобы покинуть Англию, где у нас не было будущего, и начать новую жизнь в Америке. Джон купил в Коннектикуте участок земли под ферму, а я поступила домоправительницей к мистеру Натану Ридпату, бостонскому банкиру… Об остальном можете догадаться сами. Я вышла замуж за мистера Ридпата и начала заниматься самосовершенствованием, ибо всегда тянулась к знаниям и зачитывала до дыр все немногочисленные книги, какие умудрялась раздобыть. Натурально, перво-наперво я выучила французский и немецкий — не столько назло моей бывшей госпоже (хотя не стану отрицать, я испытывала известное удовлетворение, с легкостью овладевая языками, из-за незнания которых меня в свое время уволили), сколько из желания угодить мужу, превратившись из простой деревенской девушки в особу образованную… Но всего через полгода после свадьбы мистер Ридпат скончался. Он оставил мне изрядное состояние, и я возвратилась в Англию при деньгах. Я купила этот дом и с тех пор живу здесь.

Я слушала миссис Ридпат с превеликим вниманием, ведь меня живо интересовали любые, даже самые незначительные сведения, касающиеся прошлого Эмили, а в истории Лиззи Брайн угадывались туманные намеки на некие чрезвычайно важные, хотя пока неявные, факты.

— Каким же образом вы познакомились с моим отцом? — спросила я.

— Еще в мою бытность горничной мисс Картерет мы — мой брат Джон и я — заключили с вашим отцом соглашение.

Она умолкла.

— Соглашение?

— Проживая в Лондоне, ваш отец — известный нам тогда под именем мистер Глэпторн — нуждался в осведомителях обо всех происходящих в Эвенвуде событиях, особенно с участием мисс Картерет и мистера Феба Даунта.

— Понимаю, — сказала я. — Но как вы опять встретились после вашего возвращения из Америки?

— Я приехала сюда в пятьдесят седьмом году, — сказала миссис Ридпат. — Устроившись здесь наилучшим образом, я предприняла поездку в Париж — я давно мечтала побывать там, а теперь у меня были не только деньги и время на подобное путешествие, а еще знание языка… Однажды, совершенно случайно, я увидела в витрине художественной лавки на набережной Монтебелло восхитительные акварели, выставленные на продажу. Внутри я застала некоего англичанина, разговаривавшего с дамой за прилавком, судя по всему приходившейся ему женой. Я тотчас узнала вашего отца, хотя он сильно изменился со времени последней нашей встречи, и он тоже меня узнал — но мы оба не подали виду, что знакомы. Я купила одну из акварелей и вышла прочь, но через минуту он догнал меня, и таким образом наше знакомство возобновилось… Вскоре после моего возвращения в Лондон он и его жена, представлявшиеся мистером и миссис Эдвин Горст, перебрались на авеню д’Уриш по приглашению мадам Делорм. Мы продолжали переписываться, и спустя время он обратился ко мне — как и к капитану Уиллоби — с просьбой поучаствовать в грандиозном плане по возвращению своего законного наследства через вас, его единственного ребенка. На каковую просьбу я с превеликой охотой согласилась, дабы исправить чудовищную несправедливость, причиненную вашему отцу и вам моей бывшей госпожой.

Свет, благословенный свет правды теперь пробивался сквозь туман неведения и сомнений. Я поцеловала миссис Ридпат и поблагодарила, что она открылась мне — пускай далеко не полностью, как мы обе понимали.

— Итак, мисс Горст, — сказал капитан Уиллоби, вставая с кресла и выпрямляясь во весь свой могучий рост, — теперь вы знаете немножко больше, чем знали по пробуждении нынче утром. Наконец-то нас с вами представили друг другу, чему я сердечно рад.

— Я тоже рада, капитан Уиллоби, — откликнулась я. — Искренне рада.

— Конечно же, я снова буду на страже, когда вы вернетесь в Эвенвуд, — продолжал он, — и надеюсь, свечи в вашем окне так и не загорятся. Но вот Лондон — совсем другое дело. Лондон город немаленький. Везде и не поспеешь, знаете ли. А потому я настоятельно прошу вас соблюдать осторожность, особенно когда вы выходите из дома одна. Вы должны немедленно послать весточку Лиззи, если вдруг почувствуете, что вам угрожает опасность со стороны некоего юриста — вы понимаете, о ком я, — и она призовет на подмогу кавалерию. Вы ведь так и сделаете, верно?

После ухода капитана Уиллоби миссис Ридпат дала мне записку от мистера Торнхау, разошедшуюся с посланием к мадам, только что ею отправленным.

Мы с мадам очень тревожимся, маленькая принцесса, что ты глубоко расстроена сведениями о твоем отце, которые ей пришлось сообщить тебе. Посему напиши по возможности скорее, чтобы заверить нас обоих, что с тобой все в порядке. Уже пришло время перейти к заключительной стадии нашего Великого Предприятия. Это станет, как прекрасно понимает мадам, тяжелейшим испытанием даже для твоего незаурядного ума и силы духа. Не буду ничего больше писать сейчас, повторю лишь: мы с мадам по-прежнему нисколько не сомневаемся, что твои усилия увенчаются полным успехом и все, несправедливо отнятое у твоего отца, будет возвращено тобой.

Прочитав записку мистера Торнхау, я допила чай и собралась уходить.

— До свидания, милая Эсперанца, — сказала миссис Ридпат у двери. — Я рада, что теперь мы с вами немного лучше понимаем друг друга, у меня просто камень с души свалился. Мне было крайне неприятно скрывать от вас, кто я такая на самом деле. Не знаю, что скажет мадам, когда я доложу, что открылась вам, но лично я, право слово, не вижу в этом никакого вреда. Итак, еще раз до свидания, милое дитя. Ваш отец премного гордился бы вами.

На улице меня уже ждал кеб, нанятый по распоряжению миссис Ридпат. Когда он тронулся с места и покатил на Гросвенор-сквер, я откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза.

Еще несколько маленьких, но важных шагов было сделано на пути к моей великой цели и к долгожданному восстановлению моего отца в правах. Но что еще ждало меня впереди?

26

СТАРИК С БИЛЛИТЕР-СТРИТ

I

Первая и последняя встреча

Я должна была явиться к обеду в половине второго, и до назначенного времени оставалось всего десять минут, когда Чарли открыл дверь на мой настойчивый стук.

— Леди Тансор уже вернулась от мистера Орра? — спросила я.

— Да, мисс, — ответил он, лихо козыряя. — Полчаса назад.

Я бегом бросилась в свою комнату, переоделась, заново причесалась и торопливо спустилась в столовую залу ровно в тот момент, когда прозвенел колокольчик к обеду.

— Чем вы занимались утром, дорогая? — спросила Эмили, принимаясь за суп.

Я сказала, что гуляла.

— Гуляли? Сегодня погода не располагает к прогулкам.

— О, мне все равно, — беспечно говорю я. — По-моему, Лондон очарователен при любой погоде.

— Весьма оригинальное мнение, — отвечает она, промокая салфеткой губы. — И куда же вы ходили?

Ответ у меня уже готов.

— В Риджентс-парк, а потом в «Пантеон-базар».{17}

— «Пантеон-базар»! Как интересно! Сама я ни разу там не была, разумеется. «Пантеон» предназначен для народа попроще, вам не кажется? Не забывайте, дорогая, вам теперь следует посещать только самые респектабельные заведения.

— О, это вполне респектабельное заведение, — весело отвечаю я, не показывая виду, что уязвлена презрительным тоном Эмили.

— Ну конечно. Я не имела в виду ничего такого, дорогая.

Она кладет салфетку на стол и пригубливает бокал с ликером.

— Но мне не хотелось бы, чтобы мою компаньонку — и подругу — видели в заведениях подобного сорта. Одно дело магазины, знаете ли, и совсем другое — торговые ряды. Вам следует посещать только лучшие из первых. Вы никогда не встретите в торговых рядах мисс Миранду Фокс-Мор или мисс Элеонору де Фрейтас. Они ни при каких обстоятельствах не пойдут туда. Вы купили что-нибудь?

— Нет, — ответила я. — Я хотела купить вам подарок в благодарность за вашу доброту, что вы взяли меня с собой в Лондон, но там такой огромный выбор! Я так и не решила, что вам может прийтись по вкусу.

— В любом случае, я ценю ваше доброе намерение, — промолвила она с холодным облегчением. — К слову о добрых намерениях, дорогая: вы прекрасно выглядите в моих старых платьях, но вам пора обзавестись собственным гардеробом. На следующей неделе, перед отъездом, мы с вами отправимся на Риджент-стрит и посмотрим, что здесь можно сделать.

После обеда, во исполнение нерушимых планов Эмили, мы в свежевымытой карете поехали в Музей практической геологии, вызвавший у нее бурный восторг, а меня повергший в смертельную скуку. Оттуда мы покатили в Вестминстерское аббатство, где мне понравилось гораздо больше и где я с удовольствием задержалась бы на несколько часов, но уже скоро Эмили потащила меня обозревать следующую достопримечательность — после посещения каждой из них она ставила галочку в заранее составленном списке всех мест, которые считала нужным показать мне, новому человеку в столице.

День пролетел быстро, и вскоре нам настало время ехать на Сент-Джеймс-стрит, на торжественный ужин в доме сэра Маркуса Леверета, нашего бывшего посла в Португалии, — и ужин оказался поистине торжественным.

У меня голова шла кругом от множества известных и привилегированных особ, коим меня представляли: герцоги и графы, послы и почетные члены, иностранные принцы и набобы, судьи и банкиры, генералы и адмиралы, жены, дочери, матери и титулованные вдовы, все в великолепных нарядах, с изысканными прическами, в ослепительно сверкающих драгоценностях. Немало было там и красивых молодых холостяков — все завидные женихи, но ни один не вызвал у меня ни малейшего интереса.

Наступила пятница, и еще одно тягостное утро с утомительными разъездами в тряской карете по слякотным улицам, окутанным грязной пеленой тумана с копотью. После обеда, однако, Эмили пожаловалась на недомогание и послала за своим лондонским врачом, доктором Мэнли.

— Мне очень жаль, Алиса, — сказала она после ухода доктора, — но боюсь, нам придется отказаться от наших планов на сегодня. Я понимаю, вы разочарованы, как и я, но ничего не попишешь. Доктор Мэнли настоятельно рекомендует мне отдохнуть, так что вам придется развлекать себя самой. Вы же не возражаете, дорогая, правда? Пока мне не станет лучше.

Натурально, я удручена сверх всякой меры: ну как же, ведь я лишилась счастливой перспективы трястись в карете по грязным шумным улицам, чтобы полчаса потаращиться на какую-нибудь очередную городскую достопримечательность, а потом провести весь вечер, стараясь понравиться виднейшим представителям английского высшего света.

Здесь, пожалуй, мне следует сделать одно признание, свидетельствующее о не всегда удобной сговорчивости моей совести. Испытывала ли я нравственные угрызения, когда мне столь щедро расточала милости двадцать шестая баронесса Тансор, одна из самых красивых и богатых женщин в Лондоне, вызывающая всеобщее восхищение? Да. Но находила ли я, невзирая на укоры совести, тайное удовольствие в привилегиях, проистекающих из моей дружбы с этой незаурядной особой? Безусловно. Какая девятнадцатилетняя барышня, с малым знанием светского общества, не почувствовала бы себя польщенной подобными знаками внимания? Как и любая другая неискушенная молодая девица, я была подвержена соблазнам суетного мира, пленяющего взор мишурным блеском, и исполнена желания отдаться им при случае.

Да, мне не хватало воли оставаться самой собой, когда меня всячески баловали, ублажали, обихаживали, и я позволяла себе от души наслаждаться происходящим — лишь одно омрачало удовольствие: подобно второй тени, суровый призрак Долга неотступно следовал за мной по золоченым залам, сидел рядом со мной за ломящимися от яств столами, и проникал в мои сны, настойчиво призывая отказаться от тщеславия и эгоизма в пользу прежней целеустремленной решимости, заставляющей забывать обо всем, помимо миссии, возложенной на меня судьбой.

Оставив Эмили в спальне, я удалилась к себе, чтобы поразмыслить, как бы получше распорядиться своей неожиданной свободой.

Я понимала: куда бы я ни решила отправиться, мне следует поставить в известность сержанта Свонна. Однако, не питая особой симпатии к своему защитнику, я в конечном счете рассудила, что не подвергнусь никакой опасности, коли буду держаться людных улиц.

Пока я листала путеводитель Мюррея, меня вдруг осенила оригинальная мысль, приведшая меня в возбуждение.

Я разыщу мистера Джона Лазаря, если он еще жив.

Воодушевленная внезапной идеей, я накинула плащ, сбежала вниз по лестнице и, задыхаясь, попросила Чарли нанять для меня кеб.

— Докуда, мисс? — осведомился он.

— Биллитер-стрит, Сити. Будьте так добры, Чарли, — ответила я, прикладывая палец к губам.

Он подмигнул, козырнул и вышел прочь.

Дом стоял неподалеку от перекрестка с Леденхолл-стрит — наполовину деревянное покосившееся здание с грязными мутными окнами и обитой гвоздями дверью устрашающего вида, над которой болталась облупленная вывеска с изображением парусного корабля и намалеванной краской надписью «Дж. С. Лазарь, судовой агент».

Я постучала, подождала немного, потом постучала еще раз, но никто так и не отозвался. Я подумала, что мистер Лазарь все-таки умер, а дом пустует, и уже собралась уходить, но тут дверная ручка медленно повернулась.

На пороге передо мной стоял хилый, сгорбленный старик, о чьи ноги ласково терся молодой бело-рыжий кот.

— Добрый день, мисс. Чем могу быть полезен?

Вопросительное выражение его лица внезапно изменилось.

— Прошу прощения, мисс, — сказал он, убирая со лба жидкую прядь седых волос. — Не имел ли я чести встречать вас прежде?

— Полагаю, нет, сэр, — ответила я. — Но вы мистер Джон Лазарь, верно?

— Да, он самый.

Так он жив! Он стоит передо мной — человек, которому мой отец был обязан жизнью.

— Не обессудьте, мисс, — промолвил старик, — если я поинтересуюсь, какое у вас ко мне дело.

— Я здесь потому, что вы некогда знали моего отца, — ответила я. — Я Эсперанца Горст, дочь Эдвина Горста.

— Дочь Эдвина Горста! — вскричал он. — Ужели такое возможно? Входите, входите, пожалуйста!

С многословными изъявлениями радушия мистер Лазарь провел меня в низкую комнату, пыльную и темную. Все стены там от пола до потолка были увешаны картинами с изображением кораблей, сухопутными и морскими картами, выцветшими рисунками экзотических птиц и цветов, разнообразными топографическими видами атлантических островов, где мистер Лазарь побывал за долгие годы профессиональной жизни.

Он предложил испить чаю, я согласилась, и мы беседовали целый час или даже дольше. Мистер Лазарь рассказал множество мелких, но чрезвычайно интересных для меня подробностей о времени, проведенном с моим отцом на Мадейре. Он сохранил самые живые воспоминания о тех далеких днях, но они не добавили почти ничего нового к сведениям, почерпнутым мной из его мемуаров. Я в свою очередь поведала старику все, что знала о жизни моих родителей после бегства с Мадейры и о смерти моего отца в Константинополе в 1862 году.

Один вопрос занимал меня больше всего.

— Мистер Лазарь, — наконец решилась я, — вы, случайно, не знаете, что за бумаги содержались в шкатулке, которую мой отец попросил вас отвезти в Англию и отдать на хранение своему поверенному?

— Они носили конфиденциальный характер, и потому я, разумеется, не расспрашивал, — ответил старик. — Но из однажды оброненного вашим батюшкой замечания я понял, что в шкатулке содержались своего рода мемуары — возможно, дневниковые записи или более пространное повествование о его жизни.

Сердце так и подпрыгнуло у меня в груди.

— А не помните ли вы имя поверенного?

Я говорила спокойным голосом, но вся обмерла в ожидании ответа.

— Мистер Кристофер Тредголд, — без малейшего колебания сказал старик. — Кажется, бывший работодатель вашего отца. Он вышел из фирмы после того, как с ним приключился удар. Однако у меня сложилось впечатление, что он выступал скорее в качестве друга, нежели юридического представителя.

— В таком случае следует предположить, — заметила я, — что бумаги остались на хранении у мистера Тредголда.

— Этого я не могу знать, понятное дело, — промолвил мистер Лазарь.

— И вы больше не общались с мистером Тредголдом?

— Боюсь, нет. Не желаете ли еще чаю, дорогая?

Я понимала, что наш разговор очень утомил мистера Лазаря и что последний вопрос он задал единственно из врожденной учтивости, а посему вежливо отказалась и встала, собираясь откланяться.

— Теперь я вижу, что вы похожи на него не только внешне, — сказал славный старик, когда я вышла на холодную грязную улицу. — Вы и характером пошли в отца — человека в высшей степени незаурядного, знакомство с которым, пусть и короткое, я считаю одним из знаменательнейших событий в своей жизни. Я никогда больше не встречал такого, как он, и никогда уже не встречу, конечно же. Да хранит вас Бог, дорогая. Заходите еще при случае, коли желаете. Гости нынче редкость в моем доме.

Я твердо намеревалась еще не раз наведаться на Биллитер-стрит — не только для того, чтобы попробовать выпытать еще какие-нибудь сведения у человека, знавшего Эдвина Горста, но и потому, что я прониклась искренней приязнью к немощному престарелому джентльмену, некогда вернувшему моему отцу волю к жизни, надежду и целеустремленность. Однако, как мне стало известно впоследствии, вскоре после моего визита он скончался, и, таким образом, первая наша встреча оказалась и последней.

II

Преследование

Я покинула дом на Биллитер-стрит в глубокой задумчивости и, поглощенная своими мыслями, даже не заметила слежки за собой.

Только на Фенчерч-стрит, случайно оглянувшись на часы церкви Святого Дионисия, я увидела своего преследователя — коренастого мужчину лет сорока, с круглой красной физиономией, не по возрасту седыми волосами и совершенно прямыми густо-черными бровями. Я сразу его узнала: Диггз, слуга мистера Армитиджа Вайса, приезжавший с ним на Рождество в Эвенвуд.

Я прибавила шагу, но мой преследователь не отставал.

Что ему нужно? Грозит ли мне опасность от него? Во всяком случае не здесь, на полной народа улице.

Как и при встрече с грабителем на дороге из Истона, я вдруг исполнилась негодования. Да как смеют Диггз и его хозяин запугивать меня, столь нагло преследуя на людных улицах! Мгновенно осмелев, я решила было повернуться и встретиться с Диггзом лицом к лицу — даже начала искать взглядом какое-нибудь орудие, но потом, к счастью, здравый смысл возобладал.

Кеб — нужно найти кеб.

Опять шел дождь, сгущались сумерки, по тротуарам текли толпы людей, возвращавшихся со службы из Сити, и свободных кебов нигде поблизости не наблюдалось. Поначалу мне казалось, что я иду правильно, ведь я постаралась хорошенько запомнить путь по карте в Мюрреевском справочнике. Однако вскоре я углубилась в кварталы убогих доходных домов и тогда поняла, что заблудилась.

Помню удары кузнечного молота по наковальне и громкое шипение пара, доносившиеся из мануфактурной мастерской поблизости; крики и площадную брань у дверей кабака; враждебные подозрительные взгляды встречных.

Где я? Где искать безопасности? Медленно наползающий мрак, глухие стены и зловещие темные переулки, ледяные струи дождя в лицо и мучительное чувство беспомощности.

Наконец я все же вышла на Флит-стрит и пустилась бегом. Диггз по-прежнему не отставал, но я уже приближалась к спасительному — как я надеялась — месту.

Еще не достигнув стоянки кебов, я увидела, что там нет ни одного экипажа. Следует ли мне разыскать мистера Пилгрима на Шу-лейн, как он настойчиво советовал сделать в случае, если мне вдруг снова понадобится помощь? Безусловно, сейчас именно такой случай. Но где же находится Шу-лейн?

В следующий миг из тумана выплыли два кеба и остановились на стоянке. Возница второго экипажа, с кнутом в руке, начал спускаться с козел.

— Пожалуйста! — задыхаясь, выпалила я. — Помогите мне! Меня преследуют.

Кучер стянул с лица шарф.

— Ба, снова вы, мисси. И что же стряслось на сей раз? — спросил не кто иной, как мистер Соломон Пилгрим собственной персоной.

Испытывая огромное облегчение, но все еще трепеща от страха, я боязливо оглянулась на Диггза.

— Вон тот седой мужчина…

— А ну-ка, забирайтесь в кеб, — промолвил мистер Пилгрим, открывая передо мной дверцу.

Я так и сделала. Через несколько секунд Диггз подошел и враждебно уставился на моего спасителя.

— Занято, — прорычал дородный кучер, закрывая дверцу и с самым угрожающим видом сжимая в кулаке рукоять кнута.

Ничего не сказав, лишь метнув напоследок воинственный взгляд, Диггз неторопливо зашагал прочь. Я высунулась из окошка и смотрела ему вслед, покуда он не растворился в текущей по тротуару толпе.

— Опять попали в неприятности, мисси? — спросил мистер Пилгрим, качая крупной круглой головой. — Похоже, он и вправду шел за вами.

— Я не знаю, кто он такой и почему преследовал меня, — сказала я, стараясь сохранять самообладание, хотя у меня ныло под ложечкой от страха. — Но я страшно рада видеть вас, мистер Пилгрим, и снова благодарю вас за доброту.

— Всегда к вашим услугам, мисси, и вы в любое время найдете меня здесь, как я говорил. Вы пойдете дальше пешком — чего я вам не советую делать — или Солу Пилгриму отвезти куда-нибудь?

Я на мгновение задумалась. Нет, на Гросвенор-сквер я пока не поеду.

— Кингз-Бенч-уок, Темпл, — сказала я. — Дом номер четырнадцать.

III

Разговор на Кингз-Бенч-уок

До дома мистера Роксолла мы доехали за считаные минуты.

Я тепло попрощалась с мистером Пилгримом и уже скоро сидела в кабинете мистера Роксолла, рассказывая о своем недавнем приключении, — правда, я не обмолвилась, почему я покинула Гросвенор-сквер одна, не поставив в известность сержанта Свонна. И не упомянула, что и впредь намерена поступать так же в случае необходимости.

— Надеюсь, вы простите меня, дорогая, — сказал мистер Роксолл, когда я закончила, — если я осмелюсь заметить, что вы несколько разочаровали меня, снова безрассудно подвергнув себя опасности. Но сделанного не воротишь, и, слава богу, на сей раз все обошлось.

Он держался доброжелательно, но я ясно видела, что он недоволен.

— Разумеется, я не могу — и не стану — требовать, чтобы вы заблаговременно предупреждали сержанта Свонна о любых ваших одиночных вылазках. Я лишь настоятельно прошу вас — ради собственного своего спокойствия, если не ради вашего — принять в соображение, что этого требует благоразумие. А теперь давайте закончим этот неприятный разговор и перейдем к делу. Насколько я понимаю, нам есть что обсудить?

Обрадованная возможностью приступить наконец к цели своего визита, я сказала, что меня интересует, удалось ли узнать у Конрада Крауса еще что-нибудь существенное, но прежде чем мистер Роксолл успел ответить, раздался стук в дверь и вошел инспектор Галли.

— Вот кто нам все и расскажет, — промолвил отставной юрист, подымаясь с кресла, чтобы поприветствовать гостя.

— Мисс Горст совершила сегодня маленькую эскападу, — сообщил он инспектору. — Не так ли, мисс Горст?

Натурально, мне пришлось рассказать мистеру Галли, как меня преследовал слуга мистера Вайса.

— Артур Диггз? — спросил инспектор.

Мистер Роксолл поинтересовался, известно ли что-нибудь про Диггза в сыскном отделе.

— Самую малость, — ответил инспектор. — Бывший моряк. Последние три года служит у Вайса. Больше ничего.

— Но почему он преследовал меня? — спросила я.

— Гадать не имеет смысла, — сказал мистер Роксолл, — так давайте и не будем. Хотя я лично предполагаю, что таким образом мистер Вайс хотел дать вам понять, что не спускает с вас глаз. — Яппа он присылал в Эвенвуд с той же целью.

Потом разговор перешел на Конрада Крауса.

— Мне удалось прояснить еще кое-какие моменты, связанные с прошлыми делами леди Тансор и миссис Краус, — доложил мистер Галли. — Вероятно, вам любопытно узнать, что мы имеем к настоящему времени? Отлично, значит, так… Постараюсь покороче.

Он достал блокнот и откашлялся.

— Первое. Мисс Картерет отбывает на Континент, с полного одобрения своего знатного родича; дата отъезда — девятнадцатое января тысяча восемьсот пятьдесят пятого года или около того; знакомый знатного родича рекомендует в спутницы немецкоговорящую горничную, недавно овдовевшую; имя немецкоговорящей особы — миссис Барбарина Краус; вместе с ними едет сын миссис К., Конрад, девятнадцать лет, здоровый рослый парень, но с умственными недостатками.

Второе. Пункт назначения мисс Э. К. — Карлсбад, где проживает свекор миссис К.; дата прибытия — начало февраля пятьдесят пятого; заявленная цель визита — принимать воды; настоящая цель визита — найти мужа; подходящая партия вскоре найдена в лице полковника Тадеуша Залуски, отставного офицера польской армии, неимущего.

Третье. Мисс Э. К. и полковник З. сочетаются браком; дата бракосочетания — двадцать третьего марта пятьдесят пятого года, согласно информации, полученной из местных источников; в самом скором времени брачному союзу ниспосылается счастливый дар (шутейный вопрос: уж не действие ли богемских вод?): в городе Осек рождается сын, нареченный Персеем; дата рождения — Рождество пятьдесят пятого года.

Четвертое. Семейство Залуски возвращается в Англию с трехмесячным наследником; знатный родич, премного довольный, встречает их в Эвенвуде седьмого апреля пятьдесят шестого года; миссис З. купается в милостях знатного родича; в ноябре того же года рождается второй сын, Рандольф; окончательный триумф миссис З. — преемственность рода Дюпоров обеспечена.

Пятое. Мисс Э. К., ставшая миссис З., по королевской лицензии становится миссис З.-Д. (Залуски-Дюпор), законно назначается преемницей своего знатного родича; по смерти последнего (в ноябре шестьдесят третьего) мужнина фамилия отсекается, бывшая мисс Э. К. становится Эмили Грейс Дюпор, двадцать шестой баронессой Тансор, владелицей Эвенвуда.

— Еще что-нибудь? — спросил мистер Роксолл.

— Неприятности в городе Франценбаде, связанные с Конрадом и — прошу прощения, мисс Горст, — одной местной девушкой, — ответил инспектор. — Ситуация накаляется. Обращение в полицию. Бегство миссис К. с отпрыском. Миссис З. остается без горничной. Вот вкратце и все — больше Конрад ничего не может или не хочет рассказать нам.

— А бумага — драгоценная бумага Конрада, пахнущая фиалками? — спросила я. — О ней мы знаем что-нибудь?

Послюнив пальцы, инспектор Галли снова полистал блокнот.

— Письмо, надо полагать. Содержание неизвестно. Адресат? Тоже неизвестен, но можно предположить, что знатный родич, лорд Тансор.

Соединив воедино все сведения, вытянутые из Конрада, инспектор изложил нам следующую версию событий.

Конрад ждет, чтобы взять письмо и отнести в почтовую контору; но, запечатывая конверт, миссис Залуски случайно опрокидывает на него флакончик духов, и Конраду приходится ждать, когда он высохнет.

Парень отправляется в почтовую контору, но письмо так и не уходит по адресу, поскольку он безумно влюблен в прекрасную и недосягаемую миссис Залуски и в простодушной своей любви оставляет пропитанное духами письмо у себя. Читать он не умеет, но бумага исписана ее рукой и пахнет ею, а все остальное не важно.

В конце концов миссис Краус и сын — видимо, оставленные своей госпожой на произвол судьбы после происшествия во Франценбаде — после многих тягот возвращаются в Англию. Конрад прячет письмо в своей комнате, но каждый день достает из тайника, потому что исходящий от него запах фиалок напоминает о прекрасной сказочной королеве.

Так все и продолжалось бы, если бы мать однажды не обнаружила драгоценный листок бумаги.

— По всей видимости, помимо слабого запаха фиалок, — сказал мистер Росксолл, — в письме содержалось нечто такое, что миссис Краус смогла использовать в качестве сильного оружия против своей бывшей работодательницы, на которую она явно затаила зло. Вне всяких сомнений, содержание письма является ключом ко всему нашему делу — ключом, отмыкающим все тайны. Но оно стало также и смертным приговором для миссис Краус. Сколь бы неприятной особой она ни была, она не заслуживала такой участи. С ней поступили чудовищно, друзья мои, просто чудовищно.

Он потряс головой.

— А что за человек была миссис Краус? — спросила я, вспомнив противную старуху в гостинице «Дюпор-армз».

— По словам инспектора, — ответил мистер Роксолл, — в своих стараниях выбиться в люди она не брезговала никакими средствами. Ее отец, как вы, кажется, упомянули, Галли, был немецким иммигрантом, часовщиком по профессии. Она получила начальное образование, таким образом освоив кое-какие навыки, необходимые для благовоспитанной девицы, и вышла замуж за Манфреда Крауса, подмастерье своего отца. Но после смерти мужа она сошлась с неким Лемюэлем Берлапом, мелким мошенником и жуликом, хорошо известным полиции. Затем она поступила в услужение в дом герцога Исткаслского, в силу чего и была впоследствии рекомендована мисс Картерет в спутницы в путешествие на Континент. По возвращении в Англию миссис К. с сыном одно время жили у Берлапа, но после отправки последнего на каторгу… в каком году было дело, Галли?

— В шестьдесят седьмом, — не задумываясь, ответил инспектор.

— Точно, в шестьдесят седьмом. Когда Берлапа отправили на каторгу, миссис К. снова пришлось самой зарабатывать на хлеб разными не слишком честными способами. Время идет, жизнь становится все тяжелее, но потом она находит письмо.

— Ага, письмо, — повторил инспектор. — Мы опять вернулись к письму, мистер Роксолл.

— Совершенно верно, Галли, — сказал юрист. — К сожалению, мы вынуждены предположить, что оно уже уничтожено. Однако, хотя начертанные на бумаге слова, скорее всего, навсегда утрачены для нас, я уверен, что где-то остался незримый след правды, которую мы по-прежнему можем угадать или вывести логически. Да, я по опыту знаю, что всегда что-то остается — как тонкий аромат фиалок, пленявший Конрада на протяжении многих лет. Нам нужно вынюхать эту правду и поименовать словами. И мы это сделаем, непременно сделаем. Это всего лишь вопрос времени.

Мужчины умолкли, но я почувствовала, что оба они пытаются нащупать некую важную мысль, еще не обретшую отчетливости.

— Время, — произнес мистер Роксолл после значительной паузы.

Он поднес к губам сложенные ладони и закрыл глаза, словно чтобы получше обдумать смысл слова.

— Имеет решающее значение? — предположил инспектор.

Мистер Роксолл не ответил, но по-прежнему сидел с закрытыми глазами, постукивая пальцами друг о друга.

— О чем задумались, мистер Роксолл?

Старый юрист открыл глаза и добродушно взглянул на инспектора.

— Я просто задался вопросом, почему мисс Эмили Картерет пустилась на поиски мужа чуть ли не сразу после смерти своего возлюбленного жениха. Странно, вы не находите?

IV

Неприятная перспектива

Вплоть до последнего дня наше пребывание в Лондоне протекало без особых событий. Эмили, по предписанию врача все еще сидевшая дома, требовала, чтобы я составляла ей компанию; и мне, к великому моему огорчению, приходилось тоже сидеть на Гросвенор-стрит, часами читая вслух или обсуждая книги, новости общественной жизни, скучные дела леди или мисс Имярек и прочая, и прочая.

Порой, однако, Эмили впадала в меланхолию и апатию и тогда просто просила меня посидеть рядом, с моим незаконченным шитьем, пока она лежала на диване под пледами, молча глядя на хмурое лондонское небо за окном.

После обеда она обычно засыпала на час-полтора, а я откладывала работу и пристально разглядывала ее спящее лицо. Временами мне казалось, будто она умерла — таким спокойным, бледным и безжизненным оно было. Один раз я даже взяла зеркальце и поднесла к ее губам, дабы убедиться по запотевшему стеклу, что она еще дышит.

Несмотря на признаки надвигающейся старости, которые Эмили искусно скрывала и которых никто, кроме меня, даже не замечал, поразительная красота ее черт — полные рельефные губы, длинный тонкий нос, изящно изогнутые брови и точеные скулы, все в обрамлении роскошных черных волос — не переставала восхищать меня. Однажды я достала блокнот и попыталась запечатлеть на бумаге ее облик, пока она спала, — ведь мадам и мистер Торнхау всегда считали, что у меня незаурядные способности к рисованию, каковой талант, как я теперь знала, достался мне от матери; но получившийся портрет столь сильно уступал оригиналу, что я вырвала страницу и бросила в камин.

Я невольно задумалась, какие же образы витают за этими сомкнутыми веками с длинными ресницами. Похоже, дневной сон Эмили не тревожили кошмары, одолевавшие ее по ночам. Может статься, ей грезились озаренные солнцем дни далекого прошлого, когда она еще не омрачила свою жизнь преступными деяниями, не стала соучастницей предательства и убийства — когда она была просто мисс Эмили Картерет, очаровательной дочерью мистера Пола Картерета из вдовьего особняка в Эвенвуде, еще не ведающей ни мук нечистой совести, ни губительного яда дурных предчувствий.

Перечитав сейчас написанное выше, я в очередной раз поражаюсь двойственности и переменчивости тогдашних своих чувств к леди Тансор. Ведь я уже знала, что она разрушила жизнь моего отца, и должна была ненавидеть ее за это, как велела мадам, мой обожаемый ангел-хранитель. Конечно, я хотела, чтобы она понесла наказание за все содеянное. Когда я сидела там и смотрела на спящую женщину, своим вероломным предательством толкнувшую моего отца на убийство и лишившую меня всех благ, на какие я имела право по рождению, я опять исполнялась решимости и ожесточалась сердцем; но когда она просыпалась и сонно улыбалась мне, лениво шевелясь под грудой пледов, весь мой праведный гнев мигом улетучивался.

Иногда (как в описываемый день) я даже начинала всерьез сомневаться, что мне по плечу затеянное Великое Предприятие. Ведь я так молода, так неопытна, так мало подготовлена к опасному заданию, с которым меня прислали в Эвенвуд. Я обмирала от ужаса при мысли о предстоящих испытаниях и изнывала под бременем ответственности, возложенным на меня мадам и моим отцом.

Такие вот тягостные мысли проносились в моей голове в последний день нашего пребывания на Гросвенор-сквер. Я сидела возле спящей Эмили с нераскрытой книгой на коленях, размышляя о последних событиях, и в своей глубокой задумчивости не заметила, как она проснулась.

— Алиса, милая, вы здесь, — сонно пролепетала она с томной улыбкой, — как всегда, когда я пробуждаюсь. Словно памятник Терпению. Такая замечательная девушка… такая замечательная подруга.

Эмили сказала еще несколько добрых слов, с нежностью и неподдельной искренностью. И снова, как я ни противилась, решимость моя начала таять под действием ее колдовских чар. Да неужто же она и вправду виновна в преступлениях, в которых ее обвиняют и мадам, и мистер Роксолл? Возможно, она совершила их вопреки своей воле и совести, движимая сначала слепой любовью к Фебу Даунту, а потом отчаянным страхом разоблачения?

Она до сих пор терзается угрызениями совести, о чем со всей очевидностью свидетельствуют ночные кошмары, постоянно одолевающие ее, а значит, заслуживает снисхождения. Так рассуждала я, завороженная сонным взглядом Эмили; но потом в мгновение ока чары рассеялись.

— Да, кстати, — вдруг промолвила она небрежно-властным тоном, — доктор Мэнли посоветовал мне уехать из Англии до конца зимы. Он полагает, перемена климата пойдет мне на пользу. Я займусь приготовлениями к отъезду сразу по нашем возвращении в Эвенвуд. Пожалуйста, позвоните, чтобы подали чаю. У меня во рту пересохло.

Не промолвив боле ни слова, она взяла журнал, раскрыла и принялась читать.

Я чуть не лишилась дара речи от неожиданности.

— Уехать из Англии? На какой срок?

Эмили подняла на меня глаза и сняла очки.

— Полагаю, это мне решать.

— Вы сейчас говорите со мной как с подругой или как с платной компаньонкой? — спросила я по возможности спокойно.

Ответ последовал незамедлительно.

— Вы забываетесь, Алиса, — резко произнесла она, посуровев лицом. — Наша дружба здесь ни при чем. Я намерена внять совету доктора Мэнли, вот и весь разговор.

Я поняла, что протестовать не имеет смысла. Она не сочла нужным посоветоваться со мной, но приняла решение, руководствуясь единственно своими желаниями, — снова как моя госпожа, а не как настоящая подруга, какой хотела казаться. Так вот, значит, что такое дружеское равноправие в ее понимании.

Господи, какая же я легковерная дурочка! Ведь мадам предупреждала, чтобы я не рассчитывала на неизменную благосклонность леди Тансор, даже когда между нами установятся близкие отношения, ибо нашу дружбу всегда будет отравлять ее гордыня, эгоизм и постоянное желание сохранить превосходство надо мной.

— Складывается впечатление, будто вы не хотите ехать со мной, — сказала она, вперив в меня ледяной взгляд. — Это так?

— Вовсе нет. — Я заставила себя примирительно улыбнуться и, подавшись вперед, взяла ее руку. — Ничего приятнее для меня и быть не может — и уж, конечно, я хочу этого больше всего на свете, если речь идет о пользе для вашего здоровья.

Хотя Эмили промолчала, было заметно, что она несколько смягчилась, услышав мои почтительные слова, и потому я, всем своим видом изобразив воодушевленный интерес, спросила, куда мы отправимся.

— Я еще не решила окончательно, — ответила она. — Но доктор Мэнли посоветовал поехать на Мадейру.

27

ИСКУШЕНИЕ МИСТЕРА ПЕРСЕЯ

I

Мистер Персей принимает мою сторону

— На Мадейру!

В один момент все мои планы пошли кувырком. События принимали не просто совершенно непредвиденный, а и крайне нежелательный оборот. Великое Предприятие требовало, чтобы я отбросила все личные соображения и изыскала способ выйти замуж за мистера Персея, пусть я по-прежнему считала, что такое мне не под силу. Отсрочка могла оказаться роковой — сейчас объясню почему.

Эмили недавно сообщила мне, что старший сын намерен в скором будущем поселиться в одном из многочисленных лондонских домов, принадлежащих семейству Дюпоров, поскольку в столице ему будет удобнее заниматься своей литературной карьерой. Персей Дюпор в Лондоне! Наследник баронства Тансоров — и поэт вдобавок! Да все богатые и знатные одинокие девицы тотчас начнут виться вокруг него, точно мухи вокруг горшка с медом, — как мистер Морис Фицморис и другие поклонники вьются вокруг его матери.

Эмили связывала с любимым сыном много честолюбивых надежд, но сильнее всего хотела, чтобы он рано женился и произвел на свет наследника, ибо она не меньше своего предшественника жаждала продления рода Дюпоров. А вдруг по возвращении с Мадейры я обнаружу, что он попался в сети какой-нибудь хитролукавой красавицы или — упаси боже! — влюбился, тем самым поставив крест на мечте моего отца о восстановлении своих законных прав через меня? Почувствовала ли я укол ревности при мысли, что он может отдать свое сердце другой, пускай сама почти не надеялась выйти за него замуж? Не стану скрывать — да. Вдобавок ко всему меня премного обеспокоило упоминание о Мадейре. Действительно ли доктор Мэнли порекомендовал своей пациентке отправиться туда — или здесь кроется какой-то опасный подвох?

Приведенная в замешательство неожиданным поворотом событий, я начала склоняться к предположению, что Эмили стало известно, кто я такая на самом деле, и что она вовсе не собирается ехать на Мадейру, а просто ведет со мной какую-то тонкую игру, чтобы сперва помучить, а потом разоблачить меня.

Услышав в моем невольном восклицании тревогу, вызванную подобными мыслями, Эмили снова уставилась на меня пронзительным взглядом.

— Почему вас так удивляет мое желание отправиться на Мадейру? — раздраженно осведомилась она. — По словам доктора Мэнли, лучшего места для поправки здоровья не найти и там приятное английское сообщество. Многие мои знакомые тоже рассказывали мне о благотворном влиянии тамошнего климата, но вам, похоже, совсем не хочется туда ехать. Почему?

— Просто я плохо переношу качку — а до Мадейры плыть долго.

Я рассчитывала, что Эмили отнесется к такому объяснению сочувственно, но она, напротив, возмутилась еще сильнее.

— Право слово, Алиса, до чего же вы эгоистичны! Разве мое здоровье для вас не важнее незначительных временных неудобств? Меня удивляет, очень удивляет, что вы говорите такое.

Эмили продолжает сурово выговаривать мне, и я осознаю всю нелепость моих недавних страхов: ведь она просто-напросто остается самой собой — испорченным ребенком, каким всегда была и всегда будет, тщеславным, эгоистичным и нетерпимым даже к малейшим проявлениям своеволия со стороны тех, кого она считает ниже себя, то есть почти всех на свете. Теперь, когда ко мне вернулась уверенность, что она по-прежнему пребывает в неведении относительно моей подлинной личности, я решаю подчиниться со смиренными извинениями — тем более что прекрасно понимаю: отговорить Эмили от намерения отправиться на Мадейру все равно не удастся сейчас, пока она кипит негодованием и обидой.

Мои покаянные слова оказывают мгновенное действие: ее взгляд смягчается. Я звоню, чтобы подали чаю, и вскоре спокойствие восстанавливается.

— Итак, дорогая, нам нужно продумать наши планы, — говорит она, когда входит служанка, чтобы зажечь лампы. — Мне понадобятся новые наряды, разумеется, и вам тоже, а посему мы отложим отъезд в Эвенвуд до завтрашнего вечера и совершим поход на Риджент-стрит, как я вам обещала. Боже мой, я уже чувствую прилив сил! Доктор Мэнли прав: я слишком долго не выезжала из Англии. Перемена места и благословенное солнце — вот что мне необходимо для поднятия духа.

Затем Эмили осеняет мысль написать сэру Маркусу Леверету — спросить, не может ли он договориться о приличном жилье для нас в Лиссабоне, нашем первом порту захода по пути на Мадейру.

— Бумагу мне… скорее, дорогая моя!.. и что-нибудь, чем писать!

Охваченная возбуждением, она нетерпеливо указывает на бюро.

— Нам надо все записывать по ходу дела, знаете ли, — говорит она, когда я возвращаюсь к дивану с несколькими листами почтовой бумаги и карандашом. — Всего ведь и не упомнишь.

До самого вечера Эмили лихорадочно составляет списки вещей, которые нам понадобятся в путешествии, и делает различные заметки на память. На следующее утро мы едем в карете на Риджент-стрит. Эмили бледна, она явно плохо спала ночью, хотя и не вызывала меня посидеть с ней. Но по прибытии к месту назначения она оживляется, и мы проводим добрых три часа в роскошных магазинах с огромными витринами, где Эмили обслуживают с величайшим подобострастием, покуда она не помечает галочками все пункты в своих списках. Наконец мы возвращаемся на Гросвенор-сквер, чтобы отдохнуть перед отъездом на вокзал.

Когда наша карета трогается прочь от дома, я бросаю рассеянный взгляд в окошко.

На углу Норт-Одли-стрит стоит мужчина. Седоволосый, с густыми черными бровями.

На следующий вечер мы с Эмили ужинали вдвоем в Красно-золотой столовой зале.

Мистер Рандольф все еще не вернулся из Уэльса, где опять гостил у своего друга мистера Риса Пейджета, а мистер Персей работал над новой поэмой, уединившись наверху. Позже, однако, он спустился в гостиную, где мы с Эмили читали у камина.

— Персей, милый, вот и ты, — проворковала она, когда он вошел. — Иди сюда, посиди с нами. Нам недоставало тебя за ужином.

В присутствии матери он, само собой, был вынужден держаться со мной любезно, тем более что после нашего возвращения из города мы с ним увиделись впервые. Усевшись на диван рядом с матерью, он принялся скучающим тоном задавать вполне предсказуемые вопросы. Хорошо ли я провела время в Лондоне? Какие достопримечательности показались мне наиболее интересными? Не правда ли, набережная Виктории — одно из величайших чудес нашего времени? На эти и прочие вопросы я отвечала учтиво, но коротко, чувствуя на себе проницательный взгляд Эмили.

— А теперь, насколько я понимаю, — продолжал он с едва заметным раздражением, — вы собираетесь в более далекое путешествие. На Мадейру, я слышал.

Эмили закрыла книгу и отложила в сторону. Мистер Персей поинтересовался, что она читала.

— Да так, — небрежно промолвила она, — путеводитель по Мадейре, составленный мистером Харкортом.{18}

Мистер Персей взял книгу, бегло полистал и уже собирался закрыть и положить на место, когда вдруг недоуменно нахмурился.

— Откуда у вас эта книга? — спросил он, пролистывая страницы назад, к самому началу. — Она не из нашей библиотеки — здесь нет экслибриса.

К моему изумлению, его мать залилась краской.

— Она принадлежит мистеру Шиллито.

— Шиллито? А как она у вас оказалась?

Эмили при всем своем старании не сумела скрыть смущение. На моей памяти она впервые столь явно смешалась, и мне до смерти захотелось узнать, в чем же причина. Однако, даже под пытливым взглядом сына, она быстро овладела собой.

— Ну, если это тебя интересует, — сказала она, — мистер Вайс попросил ее для меня у мистера Шиллито и затем любезно прислал на Гросвенор-стрит.

Похоже, объяснение не понравилось наследнику.

— Ах, мистер Вайс! — воскликнул он с иронической улыбкой. — Я мог бы и сам догадаться. Похоже, он сделался для вас совершенно незаменимым, матушка.

Эмили слегка напряглась, но, похоже, никакие высказывания обожаемого сына не могли вывести ее из себя.

— Вовсе нет, милый, — произнесла она спокойным тоном, — но после смерти твоего отца, как тебе известно, мистер Вайс стал добрым другом мне и нашей семье, и я по-прежнему ценю его советы.

— Не мистер ли Вайс посоветовал вам, куда поехать, чтобы поправить здоровье?

— Нет. Он просто одобрил рекомендацию доктора Мэнли.

— Понятно. А сам-то мистер Вайс бывал на Мадейре?

— Не думаю. Но вот его друг, мистер Шиллито, хорошо знает остров, ибо в свое время прожил там несколько месяцев. Разве ты не помнишь, милый? Удивительное дело, но он припомнил, что встречал там некоего господина по имени Горст. Любопытное совпадение, правда?

— По-моему, ничего странного, — ответил мистер Персей. — На свете наверняка много людей с такой фамилией, и, вполне возможно, один из них гостил на острове тогда же, когда там находился Шиллито. В любом случае — какое это имеет значение?

Я исполнилась признательности к молодому человеку, принявшему мою сторону, и он понял мои чувства. На мой благодарный взгляд он ответил легким наклоном головы, и между нами пробежала искра симпатии. Даром что мимолетное, ощущение это премного взволновало и воодушевило меня.

— Ну как какое? — теперь говорила Эмили сыну. — Ведь возможно, упомянутый мистером Шиллито господин приходится родственником Алисе.

— Кажется, мисс Горст сказала, что не знает ни о каких связях своей семьи с Мадейрой, — я прав, мисс Горст?

Я подняла глаза от книги, которую с показным вниманием читала, и ответила утвердительно.

— Но это ничего не значит, — возразила Эмили. — Ваша опекунша, мадам Берто, могла и не знать, что ваш отец посещал Мадейру.

Мистер Персей во второй раз отвечает за меня.

— Право слово, матушка. Мисс Горст с полной определенностью заявила, что не знает ни о каких семейных связях с Мадейрой, и этого вполне достаточно. Даже если встреченный Шиллито господин по имени Горст является ее отцом, я повторяю: какое это имеет значение?

— Мне просто кажется, что Алисе было бы интересно узнать что-нибудь новое о своем родителе — особенно сейчас, когда она сама собирается посетить Мадейру.

— Полагаю, это мисс Горст самой решать, — замечает мистер Персей, и они оба вопросительно смотрят на меня.

— Если вы не против, — говорю я, — я бы предпочла переменить тему. Я никогда не знала отца и всегда находила в своем неведении известного рода утешение, которого не хотела бы лишиться.

— Вот видите, матушка? — говорит мой новый защитник. — Мисс Горст неприятна эта тема, так что давайте покончим с ней.

— Хорошо, милый. — Эмили снисходительно улыбается. — Вижу, ты сегодня не в духе. Думаю, ты слишком усердно работал и слишком много курил. Но если вам угодно — ради бога, оставим разговоры про Мадейру. В любом случае я уже устала. Пожалуй, лягу сегодня пораньше.

Засим она берет книгу, позаимствованную у мистера Шиллито, целует сына и покидает комнату, даже не взглянув на меня.

II

Я надеваю новую маску

Когда Эмили выходит и дежурный лакей тихо затворяет за ней дверь, я остаюсь наедине с мистером Персеем.

После неловкого молчания, так и не придумав, что сказать, я встаю и собираюсь удалиться, но мистер Персей тотчас вскакивает с дивана.

— Прежде чем вы уйдете, мисс Горст, я хочу сказать вам одну вещь. Вы меня выслушаете? Это касается нашего разговора, произошедшего после вашей прогулки с моим братом у озера.

Немного поколебавшись, он прочищает горло и продолжает:

— Мне не следовало говорить с вами в таком тоне, и я надеюсь, вы простите меня. Я обещаю впредь вести себя лучше.

Его слова дышат простодушной искренностью, трогающей мое сердце; я ведь понимаю, чего стоило такому гордецу обратиться ко мне в столь непривычной для него манере.

Я отвечаю, что никогда не посмела бы ждать извинений от старшего сына миледи, в каком бы тоне он ни счел нужным разговаривать со мной, и мистер Персей слегка наклоняет голову, давая понять, что оценил мои слова. Затем я благодарю, что он взял мою сторону в вопросе предполагаемого путешествия на Мадейру.

— О, здесь благодарности не требуется, — откликается он. — Похоже, у вас есть свои причины не хотеть ехать туда, а у меня имеются свои основания желать, чтобы матушка восстанавливала здоровье в любом другом месте.

— Но похоже, она уже приняла решение, — замечаю я, — и мне, разумеется, придется ехать с ней, куда она прикажет.

— Посмотрим, что тут можно сделать. Вообще-то матушка должна учитывать ваши пожелания в данном вопросе, ведь вы явно стали для нее чем-то большим, нежели просто платная компаньонка. Она осталась совсем одна после смерти отца и, скажем так, попала под сомнительное влияние. Но общение с вами пошло ей на пользу, мисс Горст, за что я вам глубоко признателен.

— Могу вас заверить, сэр, я всегда буду служить вашей матушке со всем усердием, как она того заслуживает.

Он в свою очередь заверяет меня, что нисколько в этом не сомневается. Пожелав доброй ночи, я двигаюсь к двери, но он заступает мне путь.

— С вашего позволения, мисс Горст, я хочу сказать вам еще одно.

В прекрасных темных глазах мистера Персея — столь похожих на глаза матери! — отражаются языки пламени, горящего в камине за моей спиной. Внезапно у меня пересыхает в горле, и сердце начинает биться учащенно.

— Помнится, в ходе нашего предыдущего разговора вы любезно дали мне пояснения касательно вашего отношения к моему брату. Вы заявили, что ваши чувства к нему носят непредосудительный характер — кажется, вы именно так выразились?

Да, подтверждаю я, он все правильно помнит.

— В таком случае, мисс Горст, не скажете ли вы, какого рода чувства питает мой брат к вам?

— Вероятно, сэр, — отвечаю я, слегка растерявшись, — с этим вопросом вам следует обратиться к мистеру Рандольфу Дюпору.

— У нас с братом нет обыкновения откровенничать друг с другом. — Его голос теперь звучит чуть холоднее, и красивое лицо становится чуть суровее. — Как вы уже поняли, мисс Горст, у нас с Рандольфом нет ничего общего, решительно ничего. Даже в детстве мы жили каждый своей жизнью, и так продолжается поныне. Известная дистанция между нами объясняется также и моим положением в семье. Мой брат, обладая веселым компанейским нравом, пользуется всеобщим расположением. Он метко стреляет, слывет знатоком верховой охоты с собаками, и я открыто признаю его превосходство в бильярде. Но в нем нет ни честолюбия, ни упорства, ни прочих черт характера, свойственных Дюпорам. Если вдруг со мной приключится несчастье и он унаследует матери вместо меня — какая тогда будет польза в бильярде? Самые важные вещи — я говорю, разумеется, о семейных интересах и прежде всего о нашем долге перед предками, от которых мы унаследовали все, чем сейчас владеем… так вот, самые важные вещи не имеют для моего брата ни малейшего значения. А для меня они значат все.

Мистер Персей снова говорит в обычной своей манере, и я снова вижу перед собой будущего двадцать седьмого лорда Тансора, надменного и холодного.

— Мы с братом давно уже стали совсем чужими людьми, — продолжает он. — Вот почему я осмелился спросить вас, мисс Горст, считаете ли вы, что он питает к вам столь же непредосудительные чувства, какие, по вашему заверению, вы питаете к нему.

Как мне ответить? Я не сомневаюсь, что мистер Рандольф любит меня и хочет на мне жениться; но, даже невзирая на свое твердое намерение отвергнуть его брачное предложение, я решаю не открывать правды его брату, ибо уверена, что из этого не выйдет ничего хорошего ни для мистера Рандольфа, ни для меня. Возможно, мне и не помешало бы возбудить немного ревности в мистере Персее, но существует опасность, что она непоправимо повредит делу, а мне нельзя так рисковать.

Посему я смело встречаю выжидающий взгляд мистера Персея и отвечаю, что я не вправе говорить за мистера Рандольфа Дюпора, но что у меня нет никаких оснований считать, что его отношение ко мне отличается от моего отношения к нему. Я сожалею о своей лжи, но при виде просветлевшего лица молодого человека тотчас понимаю, что поступила правильно, сказав неправду.

— Так значит, я ошибался? — спрашивает он после короткого раздумья.

— Ошибались в чем?

— В своем предположении, что между вами и моим братом существует взаимный интерес сугубо личного характера?

— Он вам так сказал? — спрашиваю я, хотя уверена, что ничего подобного он не говорил.

— Повторяю, у нас с Рандольфом нет обыкновения откровенничать друг с другом.

— Мистер Рандольф очень добр ко мне, — признаю я. — Но, как вы сами изволили заметить, у него веселый компанейский нрав, и не стану скрывать, мне приятно его общество, а ему — мое. Но что касается до взаимного интереса сугубо личного характера, если употребить ваше выражение, так ни о чем подобном не идет и речи.

— Рад это слышать, — только и говорит мистер Персей, но я вижу в его глазах облегчение, которое даже он не в силах скрыть.

Он направляется следом за мной к двери, мы молча спускаемся в вестибюль, где опять останавливаемся под портретом турецкого корсара.

— Вы упомянули о неком сомнительном влиянии на ее светлость… — нерешительно замечаю я.

— Думаю, вы поняли, какого… гм… джентльмена я имел в виду.

— Позвольте спросить, считаете ли вы, что он причастен к решению вашей матушки отправиться на Мадейру?

— Не исключено, — отвечает мистер Персей, — хотя его мотивы мне пока непонятны. Но одного того, что такая вероятность существует, вполне достаточно. Завтра я поговорю с матушкой на эту тему. Итак, мисс Горст, желаю вам доброй ночи.

Он без улыбки кланяется мне и переводит взгляд на застекленную парадную дверь.

— Вижу, дождь уже кончился. Пожалуй, я прогуляюсь по террасе. Мне нужно многое обдумать. Еще раз доброй ночи, мисс Горст.

III

Возвращение мистера Рандольфа

По пути наверх я сталкиваюсь с миссис Баттерсби, выходящей из комнаты мистера Рандольфа. Мы с ней не виделись уже несколько недель — никаких приглашений на чай от нее больше не поступало.

Я приветствую домоправительницу и спрашиваю, вернулся ли мистер Рандольф. Я совершенно не ожидала встретить ее здесь в десять часов вечера — ведь она давно уже должна была закончить все приготовления к приезду мистера Рандольфа, коли таковые требовались.

— Полагаю, он прибудет завтра утром, вместе с мистером Рисом Пейджетом, — следует ответ. Затем миссис Баттерсби слегка приседает, улыбается загадочной улыбкой, исполненной непонятного превосходства, и удаляется.

Вернувшись к себе, я сажусь за стол с намерением написать мадам обо всех событиях последних дней, проведенных в Лондоне, и о нашем сегодняшнем разговоре с мистером Персеем, но вскоре бросаю перо и укладываюсь спать.

Я страшно устала, но заснуть никак не получается. Я ворочаюсь в постели, покуда часовенные куранты не бьют шесть. С шумящей головой я встаю, одеваюсь и спускаюсь вниз, чтобы подышать холодным утренним воздухом.

Несколько времени я хожу взад-вперед по Библиотечной террасе, но головокружение все не проходит. Над Эвенбруком стелется тонкий туман, но день обещает быть ясным, и, хотя сейчас только январь, уже чувствуется, что зима медленно разжимает свою хватку.

Немного погодя я иду на Парадный двор. Отсюда хорошо видна подъездная аллея, по которой шагает какой-то человек. Вскоре я признаю в нем капитана Уиллоби, совершающего утренний обход. Подойдя ближе, он останавливается и приветственно приподнимает шляпу; я машу рукой в ответ, и он продолжает путь.

При виде капитана мой измученный ум слегка успокаивается. Я уже собираюсь вернуться в дом, когда замечаю еще двух человек, спускающихся с Горки к мосту.

Я стою и смотрю на них, покуда они не достигают Парадного двора. Один из них — смуглый молодой мужчина аскетического вида, другой — мистер Рандольф.

— Мисс Горст! Какая же вы ранняя пташка! — восклицает последний.

Затем он с обычной сердечностью представляет мне своего спутника, мистера Риса Пейджета, а меня рекомендует как компаньонку своей матери. Однако ничто в его поведении не свидетельствует о том, что я значу для него нечто большее, чем просто матушкина компаньонка, да и по виду мистера Пейджета никак не скажешь, что он осведомлен о нежных чувствах своего друга ко мне. Я предполагала, что мистер Рандольф откроется лучшему другу, но он явно еще не сделал этого.

— Мы приехали вчера поздно вечером, — сообщает мистер Рандольф, — и заночевали в «Дюпор-армз». Но Пейджету позарез захотелось встать пораньше, чтобы пройтись пешком и позавтракать здесь.

— Надолго ли вы в Эвенвуд, мистер Пейджет? — спрашиваю я.

Он бросает вопросительный взгляд на товарища.

— Мы с Пейджетом уедем до полудня, — отвечает за него последний. — Нам надо в город. Мы уже вдоволь насладились дикой природой. Теперь нам подавай кирпич, известку да дым — по крайней мере, в ближайшие дни. Пейджету нужно уладить одно дело, а я буду его проводником в столице.

— Видите ли, какое дело, мисс Горст, — говорит мистер Пейджет с очаровательным певучим акцентом. — Я бедная деревенская мышь. Ни разу в жизни не был в Лондоне — странно, конечно, но так уж сложилось.

— А когда вы вернетесь в Эвенвуд? — спрашиваю я.

— У нас нет определенных планов, — отвечает мистер Рандольф. — Возможно, через несколько дней. А если вдруг загуляем — через неделю.

— Значит, вы не знаете о намерении леди Тансор отправиться на Мадейру?

Он удивлен, но воспринимает новость с непонятным облегчением.

Еще несколько минут мы беседуем на предмет предстоящего путешествия. Мистер Рандольф начинает заметно нервничать и бросать многозначительные взгляды на друга, который молча изучает песок под ногами с почти виноватым видом, приводящим меня в еще сильнейшее недоумение.

— Ну, пойдем, Пейджет, — наконец говорит мистер Рандольф. — Прогулка по свежему воздуху сделала свое дело. Я готов съесть целую лошадь. Вы позавтракаете с нами, мисс Горст?

Я отказываюсь, сославшись на необходимость дописать письмо.

Мы заходим в дом вместе.

— Ступай туда, — говорит мистер Рандольф другу, указывая на дверь утренней гостиной. — Мне нужно перемолвиться парой слов с мисс Горст.

Когда мистер Пейджет уходит, он поворачивается ко мне.

— Ну что ж, Эсперанца, похоже, обстоятельства опередили нас. Я надеялся поговорить с вами о… ну… о том, о чем у нас шла речь на прогулке. Но теперь, видимо, придется подождать до вашего возвращения с Мадейры. Сегодня, к сожалению, никак не получится. У нас с Пейджетом много дел, а заночуем мы в гостинице «Георг» в Стамфорде — боюсь, нам нужно уехать ранним поездом. Но возможно, оно и к лучшему. Уверен, матушка не даст вам ни минуты свободного времени. Полагаю, она уже вовсю составляет списки! Мадейра, а? По словам Шиллито, там здорово.

Он умолкает, явно не зная, что еще сказать. Потом вдруг светлеет лицом и восклицает:

— Ох, меня ведь ждет тарелка котлет, если Пейджет еще не умял все!

С натянутой улыбкой он желает мне всего доброго и быстро удаляется в утреннюю гостиную. Я озадачена нервным и неловким поведением мистера Рандольфа, но очень рада, что наш с ним конфиденциальный разговор отложился до моего возвращения с Мадейры.

Вторую половину утра я провела с Эмили в ее покоях. Перед самым обедом в дверь постучали, и вошел мистер Персей.

— Прошу прощения, мисс Горст, — промолвил он. — Вы не оставите нас наедине? Мне нужно поговорить с матушкой по личному делу.

Эмили вызвала меня только к часу чаепития. Она сидела в гостиной у камина, с раскрытым географическим атласом на коленях.

— Подите сюда и сядьте, дорогая Алиса, — возбужденно сказала она. — Наши планы изменились. Мы не едем на Мадейру. Персей убедил меня, что лучше в Италию.

— В Италию?

— Он предложил отправиться во Флоренцию. Персей поедет с нами — у него появился замысел восхитительной поэмы о Данте и Беатриче. Ну не чудесно ли?

28

НА ЮГ

I

Нежданный гость

Таким образом, было решено: мы едем во Флоренцию.

Мистер Персей немедленно сам занялся всеми приготовлениями, и мы покинули Эвенвуд в конце января 1877 года, переночевали на Гросвенор-сквер, а утром сели на ранний поезд до порта отплытия. Я страшно радовалась, что путешествие на Мадейру отменилось, и собиралась в полной мере использовать представившуюся возможность уловить в брачные сети мистера Персея, как мне было велено.

Мистер Рандольф с товарищем приехали на Гросвенор-сквер раньше нас. В утро нашего отъезда они оба вышли на крыльцо проводить нас. Мистер Рандольф, против обыкновения молчаливый и внутренне напряженный (как и мистер Пейджет), поцеловал мать и холодно пожал руку мистеру Персею. Мы неловко обменялись несколькими прощальными словами, и два друга вернулись в дом.

Когда мы отъезжали, я мельком увидела обоих — они стояли, сдвинув головы, сразу за дверью. Мистер Рандольф даже не соизволил помахать мне рукой на прощанье.

До вокзала мы доехали в гробовом молчании, в высшей степени унылое трио. Мистер Персей пребывал в сумрачно-молчаливом настроении, я размышляла о странной перемене, произошедшей в мистере Рандольфе, а Эмили, полагаю, думала совсем о другом.

Тремя днями раньше, около десяти утра, спускаясь по лестнице из Картинной галереи, я услышала хруст гравия под колесами экипажа, въезжающего на Парадный двор, а спустя несколько минут узнала от Баррингтона о прибытии нежданного гостя.

— Мистер Армитидж Вайс, мисс. Он изъявил желание — весьма настойчиво — повидаться с ее светлостью по срочному делу.

Я тотчас побежала обратно наверх, чтобы взять ключ от чулана, откуда ранее подсматривала за двумя конспираторами. Заняв позицию в своем укрытии, я достала блокнот и карандаш, чтобы застенографировать их разговор.

Через одно из желтых круглых окошек я видела Эмили, сидевшую на приоконном диванчике и смотревшую на мистера Вайса раскрытыми до предела глазами — черными, непроницаемыми. Последний размашистым шагом расхаживал перед ней взад-вперед, со вздернутыми плечами, с выражением ярости на волчьем лице. Высокий, долговязый, в бутылочного цвета бархатном сюртуке, узких темно-красных панталонах со штрипками поверх блестящих штиблет, он представлял собой гипнотическое зрелище. Единственное, что пришло мне в голову при виде его, это жуткая картинка с красноштанным господином, вооруженным огромными ножницами, из книжки Гофмана,{19} которую мистер Торнхау часто читал мне в детстве.

— Не едете! — в бешенстве рычит он. — Не едете! Когда я велел вам — то есть посоветовал — ехать! Как еще мы сможем выяснить, кто такая на самом деле ваша новая подруга? Уверяю вас, она знает, что господин по имени Горст, встреченный там Шиллито, приходится ей отцом, — просто не признаётся. На острове наверняка остались люди, помнящие Горста, а теперь вы заявляете, что не едете! Сколько раз я повторял вам: ваша драгоценная компаньонка не та, за кого себя выдает, и она представляет для нас опасность. Однако вы по-прежнему доверяете ей! Теперь мы упустили великолепный шанс докопаться до правды о мисс Эсперанце Горст. Я недоволен, миледи, крайне недоволен!

Для пущей выразительности он сильно ударяет тростью по полу, с самым угрожающим видом.

— Персей возражал против моей поездки на Мадейру, — со спокойным вызовом говорит Эмили.

— Персей! Вы предпочитаете следовать советам вашего самовлюбленного сыночка? Да что он знает о нашем деле или о наилучшем способе все уладить? Вы с таким же успехом могли посоветоваться с его тупоумным братцем!

Человек послабее духом оробел бы под презрительно-оскорбленным взглядом Эмили, но мистер Вайс продолжает яростно сверкать на нее глазами.

— Я не спрашивала мнения сына по данному вопросу, — хладнокровно произносит она, демонстрируя замечательное самообладание. — Персей заподозрил, что решение насчет Мадейры — пускай доктор Мэнли первый порекомендовал мне лечиться там — я приняла под вашим влиянием, а вы прекрасно знаете, как он к вам относится, Армитидж. Одного этого подозрения для него оказалось достаточно: он явился ко мне и в самых настойчивых выражениях попросил, чтобы я поехала в любое другое место. Я поняла, что он прав. Я совершенно не хотела на Мадейру. Утомительное морское путешествие, потом скучное прозябание на острове, где практически не с кем общаться, — нет, такое меня не устраивает. Помимо тепла мне нужны простор и свобода. Сын предложил поехать в Италию, а его намерение сопровождать нас полностью совпало с моими желаниями. Так что все решено и улажено. Мы едем во Флоренцию.

Упрямство Эмили приводит мистера Вайса в еще сильнейшую ярость. Он нависает над ней, похожий теперь на громадное хищное насекомое.

— Идиотка! — шипит он, отбросив напускную учтивость. — Почему вы меня не слушаете? Она здесь, чтобы навредить вам. Неужели вы не видите этого? Я еще не выяснил, зачем она здесь и кто ее прислал, но глупо думать, что она не дочь Горста — таких совпадений не бывает. Чутье подсказывает мне: мы начнем понимать, какую тайную цель преследует она, как только установим, кем являлся он.

— Я уже спрашивала вас и спрошу еще раз, — бесстрастно говорит Эмили. — Почему вы так уверены, что Алиса обманывает нас? Каким своим поступком она вызвала у вас подозрения?

Мистер Вайс со вздохом усаживается на диванчик рядом с ней и, взяв за руку, вкрадчиво спрашивает:

— Скажите, миледи, знакомы ли вы с неким мистером Джоном Лазарем?

Она отвечает, что никогда о таком не слышала.

— Мистер Джон Лазарь — бывший судовой агент, проживающий на Биллитер-стрит в Сити. Так вот: по-вашему, какие у вашей обожаемой компаньонки могут быть причины для визита к этому джентльмену?

Не дождавшись ответа, он отпускает руку Эмили и принимается с самым многозначительным видом изучать свои тщательно наманикюренные ногти.

— Вероятно, мне следовало упомянуть, — произносит он знающим тоном, от которого у меня все холодеет внутри, — что большую часть своей профессиональной жизни мистер Джон Лазарь занимался виноторговлей на атлантических островах и обретался на Мадейре.

На лице Эмили отражается легкое беспокойство, хотя оно не идет ни в какое сравнение с ужасом, охватывающим меня при словах мистера Вайса. Ну и тупица же я! Разумеется, он осведомлен о моем визите на Биллитер-стрит — ведь его слуга Диггз следил за мной.

— Подумайте сами, — настойчиво продолжает мистер Вайс. — Откуда, по-вашему, мисс Горст узнала, кто он такой и где живет? Шиллито ей точно не говорил. Значит, кто-то другой.

— Кто-то другой? Но кто?

— Если мы это узнаем, — отвечает он, теперь совершенно спокойно, — мы узнаем все.

Эмили встает с диванчика и начинает расхаживать по комнате, прижав ладони к вискам.

— Это уже слишком! — восклицает она. — У меня сейчас голова лопнет от всех ваших инсинуаций. Я должна слушать голос сердца, а сердце говорит мне, что Алисе нечего скрывать и всему этому есть самое невинное объяснение. Чтобы я переменила свое мнение, вам нужно предъявить доказательства, Армитидж, веские доказательства. Они у вас имеются? Нет. Во всем виноват Шиллито. А что сам он думает на сей счет? Он по-прежнему полагает, что задолго до встречи на Мадейре знал мистера Горста под другим именем?

— Увы! — вздыхает мистер Вайс. — Шиллито едва ли сможет подтвердить свое мнение.

— Я так и знала! — торжествующе восклицает Эмили.

— Что вы знали, миледи?

Он медленно поднимается на ноги и становится лицом к лицу с ней.

— Знаете ли вы, к примеру, — продолжает мистер Вайс, — что вчера вечером на Финсбери-сквер на мистера Шиллито напали два головореза, зверски избили и бросили умирать.

Пораженная новостью, Эмили невольно ахает.

— На мистера Шиллито напали! Да что вы такое говорите?

— Я говорю, миледи, что мой старый друг Шиллито, изувеченный самым чудовищным образом и в настоящее время лишенный речевой и двигательной способностей, по прогнозам врачей, не протянет и недели. Любой другой человек уже скончался бы от столь тяжких телесных повреждений, но Шиллито всегда славился крепким черепом.

— Алиса здесь совершенно ни при чем, — настаивает Эмили. — Разумеется, я страшно потрясена, но это обычное уличное нападение, вне всяких сомнений. Он был ограблен?

Мистер Вайс вынужден признать, что преступники действительно забрали у Шиллито кошелек и золотые часы, но тут же добавляет:

— Конечно же, было очень умно представить дело случайным уличным нападением. Но свидетель происшествия, кофейный лоточник, немногим ранее видел, как эти два мерзавца разговаривали — в фамильярной манере, по его выражению, — с неким высоким, хорошо сложенным, закутанным в шарф господином. Отсюда я заключаю, что ни о какой случайности здесь не идет речи и что ограбление являлось не основной целью, а всего лишь вознаграждением за работу.

Эмили слегка теряется, но быстро овладевает собой и снова спрашивает, какое я могу иметь отношение к нападению на мистера Шиллито.

— Ну, возможно, не прямое, — неохотно признает мистер Вайс. — Но если косвенное, о котором она сама не догадывается? Я бы сказал, что мисс Горст безусловно причастна к делу. Ибо здесь, как в случае с мистером Джоном Лазарем, я угадываю направляющую руку Призрака.

— Призрака? — Эмили иронически усмехается.

— Так я называю неведомую нам силу, руководящую ходом событий, — поясняет мистер Вайс. — Проще говоря — человека, стоящего за мисс Горст подобием бесплотного призрака.

— Вы городите чушь, — с презрительным смехом отвечает Эмили. — Я сыта по горло вашими дикими обвинениями и беспочвенными подозрениями. Сначала мы имеем господина, с которым Шиллито мельком встречался двадцать лет назад и который может быть, а может и не быть отцом Алисы. А теперь еще и вашего таинственного Призрака. Безусловно, они не могут являться одним и тем же лицом — ведь вы наводили справки в Париже и доподлинно узнали, что отец Алисы, Эдвин Горст, умер и похоронен на кладбище Сен-Винсен. А если ваш Призрак не Эдвин Горст, тогда кто он и зачем — если даже он действительно существует — прислал Алису сюда? Нет, Армитидж, увольте меня от необходимости выслушивать подобный вздор.

Поняв наконец, что она непреклонна в своей решимости защищать меня, мистер Вайс слегка кланяется в знак неохотного повиновения.

— Хорошо, миледи. — Он примирительно улыбается, хотя явно уязвлен ее своеволием. — Мы не станем говорить о мисс Горст, покуда я не предъявлю вам доказательства, каких вы требуете. Дабы показать вам свое великодушие — пожалуйста, езжайте во Флоренцию, коли хотите. Но только при одном условии, на котором я решительно настаиваю. — Он вытягивает руку и самым бесцеремонным образом берет Эмили за подбородок. — Думаю, вы знаете, в чем оно заключается.

Она стоит неподвижно и холодно молчит.

— Вы должны будете дать мне ответ, когда вернетесь.

Наступает долгая пауза.

— Не бойтесь, вы получите ответ, — наконец бросает Эмили, резко отстраняясь от него. Потом она снова садится на приоконный диванчик и прижимается щекой к стеклу — ее излюбленная поза.

— В таком случае я желаю вам доброго пути, миледи, — с притворной любезностью говорит мистер Вайс, после чего берет шляпу с тростью и покидает комнату, тихонько напевая себе под нос.

После ухода мистера Вайса Эмили не шелохнулась, но продолжала задумчиво смотреть в окно. Я на цыпочках вышла из чулана, заперла дверь и побежала в свою комнату.

Представлялось совершенно очевидным: я нахожусь в опасной ситуации. Похоже, в настоящее время Эмили не придает значения подозрениям мистера Вайса, но сомнения — пусть сколь угодно малые — наверняка посеяны в ее душе. А он явно исполнен решимости предоставить доказательства моей двуличности, которых она потребовала. Что же касается нападения на мистера Шиллито, здесь мистер Вайс определенно ошибается — конечно же, оно не имеет отношения ко мне или к Великому Предприятию.

Следует упомянуть еще об одном происшествии, случившемся в тот день, сколь бы несущественным оно ни показалось мне поначалу.

Погода стояла холодная, и я замерзла, пока переписывала в Секретный дневник подслушанный разговор, а когда решила растопить камин, обнаружила, что он не заправлен. Я позвонила миссис Баттерсби, чтобы спросить, почему в камине нет угля, но на звонок явился Баррингтон.

— Где миссис Баттерсби? — спросила я.

— С вашего позволения, мисс, — отвечал дворецкий по обыкновению заупокойным тоном, — она испросила у ее светлости небольшой отпуск, чтобы навестить больную родственницу в Лондоне — кажется, тетушку. Она уехала вчера вечером.

Меня немного уязвило, что Эмили мне ничего не сказала, но поскольку событие это представлялось совершенно незначительным, я скоро о нем забыла.

После того как одна из служанок заправила и разожгла камин, я до самого ужина просидела за письмом к мадам, где сообщала о нашем скором отъезде и обещала часто писать из Италии. Я также отослала в Норт-Лодж короткую записку, где просила мистера Роксолла в случае надобности писать мне во Флоренцию poste restante,[9] в постскриптуме добавляла несколько слов о нападении на мистера Шиллито. Ответ пришел очень скоро.

Дорогая мисс Горст!

Ваша просьба будет выполнена.

История с Шиллито — весьма странный и неожиданный поворот событий. Я пока не вижу в ней смысла, хотя она премного меня заинтересовала, ибо наверняка как-то связана с нашими делами. Но не думайте ни о ней, ни о мистере Вайсе. Во Флоренции Вы будете в безопасности, а когда вернетесь, я и другие станем присматривать за Вами.

Засим остаюсь искренне Ваш

М. Р. Дж. Роксолл.

II

Палаццо Риччони

До Флоренции мы добрались без происшествий. Мистер Персей не пожелал задерживаться во Франции дольше необходимого, поскольку относился с явной неприязнью — и я бы сказала, с необъяснимым предубеждением — к стране и ее обитателям. Мы сразу же со всей возможной скоростью устремились на юг, в Лион и Авиньон, потом в Канны, где остановились на прекрасной вилле покойного лорда Брума,{20} а оттуда в Ниццу.

Путешествие в Италию, вдоль гористого и лесистого Лигурийского побережья было восхитительным, даже когда с неспокойного Средиземного моря налетали обычные для января дожди — на мой взгляд, они лишь придавали дополнительное романтическое очарование и живописность маленьким рыбацким деревушкам, лимонным рощам и сосновым лесам, мимо которых мы проезжали.

Вдали от Англии настроение Эмили быстро исправилось, да и у мистера Персея расположение духа заметно улучшилось. Хотя он часто надолго погружался в безмолвное раздумье, по мере нашего приближения к месту назначения он держался со мной все любезнее, а утром, когда мы пересекли границу Италию, его поведение разительно переменилось.

— Италия! — воскликнул он, опуская окошко кареты и полной грудью вдыхая свежий теплый воздух. — Самая прекрасная и восхитительная страна в мире! Безмерно превосходящая Францию во всех отношениях.

Со столь нелепым утверждением я решительно не могла согласиться, о чем и сообщила мистеру Персею, собрав все свое мужество. Последовал шутливый словесный поединок: он превозносил природные красоты Италии и достоинства итальянского характера, а я равно страстно защищала страну своего рождения. Вскоре в ход пошли самые дурацкие доводы и заявления, и в конце концов мы дружно рассмеялись и обратились к Эмили с просьбой рассудить, кто из нас взял верх в споре.

— Я не приму ничью сторону, — промолвила она, улыбаясь нам обоим по-матерински снисходительной улыбкой. — И Франция, и Италия великие страны, хотя обеим далеко до старой доброй Англии. Но верно, мой сын просто подшучивает над вами, Алиса, зная, что вы росли во Франции.

— Вы же знаете, я никогда не шучу, — сказал мистер Персей. — Я всегда совершенно серьезен. Уверяю вас.

Проведя три замечательных дня в Пизе, где мы устроились со всеми удобствами в гостинице «Гран Бретанья», мы наконец совершили последний переезд до Флоренции.

Ровно в два часа пополудни, под звон колоколов, мы высадились под безоблачным лазурным небом у великолепного палаццо Риччони, рядом с церковью Санта-Мария Новелла.

Мистер Персей приобрел палаццо у своего крестного отца, лорда Инверавона; еще он владел домом в сельской местности — виллой Кампези, расположенной неподалеку от монастыря Валломброза.

Палаццо имело значительные размеры: четыре этажа, тридцать с лишним комнат — гораздо больше, чем нам требовалось. Разумеется, нас сопровождала новая горничная Эмили, мисс Аллардайс, а также один из эвенвудских лакеев, крепко сложенный парень примерно моего возраста (выбранный мистером Пококом предпочтительно перед Чарли Скиннером, к великому недовольству последнего). Они двое, вместе с угрюмым итальянским поваром, его женой и дочерью, составляли весь наш маленький штат слуг.

Заняв просторную комнату на втором этаже под кабинет, мистер Персей немедленно приступил к работе над новой поэмой и собранием сонетов, начатым еще в Англии. Литературному труду он ежедневно посвящал по много часов, и первые две недели мы с ним практически не виделись — разве только изредка, когда он присоединялся к нам с Эмили за ужином.

Горя желанием показать мне все городские достопримечательности, Эмили вставала ни свет ни заря, чтобы составить список всех дворцов, церквей и прочих архитектурных памятников, которые хотела осмотреть вместе со мной утром. Однако днем она, утомленная утренними экскурсиями, отдыхала в своих покоях, предоставив меня самой себе.

Вечером нас ждали светские мероприятия — скучные ужины с самыми видными обитателями города из числа итальянцев и англичан, приемы, маскарады, опера или театр. Когда даже Эмили уставала от всех этих развлечений, мы на несколько дней перебирались на виллу Кампези, чтобы подышать свежим воздухом и вдоволь нагуляться по лесистым долинам. Иногда мы ездили в деревушку Този с ее знаменитым каменным крестом, великолепными горными видами, бурными речками и глубокими темными лощинами, густо заросшими где сосновым лесом, где буково-каштановым. Хотя листва с деревьев уже облетела, они в бессчетном множестве своем свидетельствовали об уместности превосходного сравнения, употребленного Мильтоном при описании несметного воинства мятежных ангелов.[10]

Я не собираюсь давать здесь подневный отчет о нашем времяпрепровождении во Флоренции. О трех событиях, однако, я должна поведать вам, что сейчас и сделаю, приведя выдержки — при необходимости дополненные и расширенные — из Секретного дневника, который я, разумеется, взяла с собой в Италию.

Итак, начнем.

29

ИТАЛЬЯНСКАЯ ВЕСНА

Флоренция, февраль — апрель 1877 г.

I

Сан-Миниато

14 февраля 1877 г.

В День святого Валентина мистер Персей довольно рано вернулся с Понте Веккьо, где работал над пейзажными описаниями для новой поэмы о Данте и Беатриче. Обычно после таких вылазок он запирался в своем кабинете, но сегодня заявил, что ему надоело работать. Не желаю ли я пройтись с ним до Сан-Миниато-аль-Монте — после того, как он перекусит? Польщенная приглашением, сделанным в самой сердечной манере, я с радостью согласилась, ибо со времени прибытия во Флоренцию мне еще ни разу не представлялась возможность побыть наедине с мистером Персеем.

Ниже следует рассказ о первом из трех событий, взятый из моего Секретного дневника.

Наша первая прогулка

Мы выходим из города через Порта Сан-Миниато. Обсаженная кипарисами дорога круто поднимается к церкви Сан-Сальваторе-аль-Монте; от нее открывается чудесный вид на город — панорама, приводившая в восторг Микеланджело, по словам м-ра П.

Спокойная беседа общего характера, покуда мы не двигаемся в обратный путь.

М-р П. (внезапно меняя тему): Вы довольны вашим нынешним положением, мисс Горст?

Э. Г. (изрядно удивленная): Вполне, благодарю вас.

М-р П.: И вам не хочется получить от жизни больше, чем вы имеете сейчас?

Э. Г. (не вполне понимая, к чему он клонит): Зачем мне менять то, что меня полностью устраивает?

М-р П.: Каждый человек должен стремиться преуспеть в жизни.

Э. Г.: Большинство людей считают подобное желание непозволительной роскошью. Они слишком заняты борьбой за выживание.

Похоже, мистер Персей несколько сбит с толку моими якобинскими речами. Следует пауза. Потом он спрашивает, разве мне не хочется избавиться от состояния рабской зависимости — ведь именно в таком состоянии я нахожусь, пускай оно и дает мне известные выгоды.

Я спрашиваю, как бы я смогла избавиться от зависимости, даже если бы хотела, если у меня нет возможности избрать другой жизненный путь, нет за душой ничего, помимо моих скромных дарований, и нет никаких перспектив, кроме созданных собственными силами.

М-р П. (после недолгого раздумья): Существуют иные виды зависимости, гораздо более приятные и почетные, чем нынешнее ваше подчиненное положение. Вы никогда не думали, что однажды выйдете замуж?

Натурально, у меня сердце так и подпрыгивает от этого вопроса, пусть и заданного совершенно безразличным тоном.

Я спрашиваю (приняв слегка обиженный вид), разве может особа в моем положении рассчитывать на брак, который избавит ее от необходимости самой пробивать себе дорогу в жизни. Намек довольно прозрачный, но мистер Персей на него не отзывается, лишь кивает и говорит: «Пожалуй, вы правы».

На обратном пути у Порта Сан-Миниато мы попадаем в большую толпу и в давке ненадолго теряем друг друга.

Когда мы снова встречаемся, мистер Персей спрашивает, подумываю ли я о возвращении во Францию или теперь я считаю своей родиной Англию.

Я говорю, что всегда буду вспоминать свою прошлую жизнь с любовью и благодарностью, но что теперь я не вижу причин, способных заставить меня покинуть Англию. Похоже, мой ответ нравится мистеру Персею, хотя он произносит лишь одно слово «Прекрасно!», а потом добавляет, что нам надо поторопиться, если мы не хотим опоздать к чаю.

По возвращении в палаццо Р. он благодарит меня за приятную компанию. Ничто в голосе и поведении молодого человека не свидетельствует ни о чем, помимо обычной вежливости, но все же я замечаю напряженность в его взгляде — словно он находится во власти некой непривычной сильной эмоции, которую не может ни сдержать, ни подавить.

Он поднимается по лестнице, направляясь в свой кабинет. На верхней ступеньке он на секунду оборачивается и смотрит на меня. И тогда я убеждаюсь, что не ошиблась: в сердце мистера Персея Дюпора крепнет некое чувство, как и в моем.

Так у нас с мистером Персеем установилось обыкновение почти каждый день ближе к вечеру совершать совместные прогулки — либо по городу (он хорошо знал Флоренцию, где не раз уже бывал), либо по окрестностям виллы Кампези.

С течением времени я находила все больше удовольствия в обществе мистера Персея, хотя он по-прежнему часто обнаруживал неприятную надменность и бессознательную склонность судить о вещах со своей высокой колокольни. Огонь искренней симпатии, если еще не любви, уже занялся в нем — в этом я все сильнее убеждалась по разным мелким признакам, проявлявшимся в его обхождении со мной, хотя природная сдержанность не позволяла ему открыто показывать свои чувства. Но поскольку я успела досконально изучить капризный, переменчивый нрав его матери и научилась верно истолковывать все хитрые приемы, с помощью которых она прятала свои подлинные чувства, я начала применять свои знания в случае с ним, унаследовавшим от родительницы скрытный характер.

Принимая во внимание ранимую гордость и болезненное самолюбие мистера Персея, я стала вести себя с ним столь же покорно и покладисто, как с его матерью. Хотя он частенько надолго погружался в мрачное молчание, я скоро обнаружила, что о ряде предметов он всегда готов говорить много и с большим воодушевлением: о поэзии Мильтона и Данте, теории мистера Дарвина, творчестве Боккаччо, органных сочинениях Баха-старшего (к ним питал страсть и мистер Торнхау, как ни странно) и прежде всего обо всем, что имело отношение к древнему роду, наследником которого он являлся. Когда мистер Персей, с моей подсказки, принимался рассуждать на одну из своих любимых тем, обычно наставительным менторским тоном, я всякий раз играла роль восхищенной, благодарной ученицы, жаждущей припасть к источнику глубоких знаний. Хитрость, прямо скажем, старая, но по-прежнему действенная: больше всего на свете мужчине нравится сознавать свое умственное превосходство над женщиной. В части знаний — как общего, так и специального характера — мистер Персей не мог сравниться с мистером Торнхау, но он был хорошо сведущ в нескольких интересных предметах, помимо перечисленных выше, а я умела и любила слушать. Я видела, какое удовольствие доставляет молодому человеку мое притворное преклонение перед его умом, и благодаря такой моей скрытой лести наше общение с каждым днем становилось все непринужденнее.

II

Письмо из Англии

Со дня нашего отъезда из Англии минуло два с лишним месяца. Долгое время Эмили оставалась в добром расположении духа; благотворный флорентийский климат и перемена окружения определенно пошли ей на пользу — а также, безусловно, временное избавление от нежелательных ухаживаний мистера Вайса и от мучительной тревоги, неотступно терзавшей ее в Англии.

Потом, в первой половине апреля, у нее появились признаки ухудшения здоровья. Лицо осунулось; волосы, которые я по-прежнему иногда расчесывала, стали ломкими и безжизненными; природная мраморная бледность кожи сменилась мертвенной белизной; и даже огромные глаза — совсем недавно пленявшие всех и каждого своей лучезарной красотой — ввалились и потускнели.

Теперь Эмили вставала поздно, без аппетита съедала легчайший завтрак, а потом апатично сидела в гостиной — часто с нераскрытой книгой на коленях — до самого обеда, после которого возвращалась в свою комнату и не выходила до чаепития. С экскурсиями по городу и светскими мероприятиями было покончено, и теперь она редко просила меня побыть с ней. Как-то утром, однако, она вызвала меня звонком.

Когда я постучала и вошла, Эмили с закрытыми глазами лежала на кушетке под клетчатым пледом. Несколько мгновений она не шевелилась и не произносила ни слова, потом открыла глаза и вгляделась в меня с недоверчивым удивлением, словно видела перед собой совершенно незнакомого человека. В правой руке она держала измятое письмо.

Ниже приводится запись из моего Дневника, сделанная позже.

Разговор с леди Т.

Я сажусь рядом с ней и беру за левую руку. Она слабо улыбается, откашливается и говорит, что хочет сказать мне одну вещь: мы должны вернуться в Англию — раньше, чем предполагалось. К моему удивлению, она признается, что ее дела пришли в критическое состояние, но в подробности не вдается. Я бросаю короткий взгляд вниз, показывая Эмили, что заметила письмо у нее в руке, и смело спрашиваю, от кого оно.

Леди Т.: От мистера Вайса. Вы, конечно же, помните мистера Родерика Шиллито, приезжавшего с мистером Вайсом в Эвенвуд на Рождество. Увы, мистер Вайс сообщает мне, что он умер.

Разумеется, я делаю вид, будто потрясена ужасной новостью, и спрашиваю: «От болезни?»

Леди Т.: Нет. Мистер Шиллито стал жертвой жестокого нападения, и врачи говорили, что он не протянет и недели. Но он прожил еще почти два месяца, хотя и утратил способность речи и движения.

Э. Г.: Мы поэтому должны вернуться в Лондон?

Леди Т.: Нет. Есть другие причины — дела, требующие внимания. Я слишком долго отсутствовала. Время летит быстро.

Она не пытается подробнее объяснить свое желание покинуть Флоренцию. Мы встречаемся взглядами; глаза у нее усталые и испуганные. Она явно хочет сказать мне о чем-то, что ее мучает. Совершив над собой усилие, она отнимает руку и с трудом садится на кушетке.

Леди Т.: Настало время поговорить начистоту, Алиса. Во имя нашей дружбы. Я должна сказать вам, что мистер Вайс подозревает вас в обмане. Он считает, что вы не та, за кого себя выдаете, и что вы приехали в Эвенвуд с целью навредить мне. Готовы ли вы еще раз поклясться мне, дорогая Алиса, что он ошибается?

Я многословно и со всем пылом оскорбленной невинности, какой только могу изобразить, даю Эмили необходимые заверения. Я снова и снова повторяю, что по гроб жизни благодарна ей за все, что она сделала для меня, бедной сироты, повысив от горничной до компаньонки и своей подруги — подруги любящей, преданной. К собственному своему удивлению, я даже умудряюсь выдавить несколько слезинок, которые не пытаюсь смахнуть со щек. Похоже, мои горячие речи удовлетворяют Эмили: она снова ложится и натягивает плед до подбородка, жалуясь на холод, хотя сегодня тепло и солнечно.

Потом она говорит, что хочет задать мне еще один вопрос.

Леди Т.: Это касается вашего визита к некоему мистеру Джону Лазарю. Можете ли вы сказать, откуда вы знаете этого джентльмена и зачем ходили к нему?

Э. Г. (изображая невинное изумление): Неоткуда… если мне позволительно спросить… откуда вы знаете, что я навещала мистера Лазаря?

Леди Т.: Пожалуйста, не сердитесь, дорогая. Вас видел один человек — друг мистера Вайса.

Э. Г.: Друг мистера Вайса? Понятно. Какая удивительная случайность! Разумеется, я охотно объясню вам, почему я разыскала мистера Лазаря, ибо мне нечего скрывать от вас. Я просто хотела убедиться, что мистер Шиллито ошибался насчет личности своего случайного знакомого с Мадейры, а потому отправила мистеру Торнхау письмо с просьбой навести для меня справки. Именно он через общих знакомых выяснил, что мистер Лазарь много лет провел на Мадейре и постоянно вращался в кругу проживавших там англичан. Вот и я пошла к нему, чтобы спросить, знал ли он кого-нибудь по имени Горст.

Леди Т.: И что же вы выяснили?

Э. Г.: Что упомянутый господин никак не может быть моим отцом, который в то время был гораздо старше и, судя по известному мне описанию его наружности, нисколько не походил на знакомого мистера Шиллито.

Успокоенная моим придуманным на ходу объяснением, Эмили с облегчением улыбается, снова откидывается на подушку и закрывает глаза.

Я с минуту сижу молча, думая, что она заснула, но потом она, к полной моей неожиданности, вдруг открывает глаза и смотрит перед собой диким взглядом.

По бедному, изрезанному морщинами лицу начинают течь слезы, и она испускает глухой звериный стон отчаяния. Я беру Эмили за руку и спрашиваю, чем она так расстроена, но она лишь мотает головой. Я говорю, что ей надо поспать, но она отвечает, что не может заснуть и уже три ночи не спала.

Э. Г.: Почему же вы не вызывали меня? Я бы вам почитала.

Не дождавшись ответа, я спрашиваю, не стоит ли ей принять капель Бэттли.

Леди Т. (встрепенувшись): Так они у вас есть?

Я приношу пузырек и даю ей дозу снотворного. Она с облегченным вздохом откидывается на спину.

— А теперь спите, дорогая, — говорю я. — Я скажу, чтобы вас не беспокоили.

Через пять минут Эмили крепко спит. Я осторожно вынимаю письмо из ее холодной руки. К моему разочарованию, в нем нет ничего существенного, помимо короткого сообщения о смерти мистера Шиллито. Я вкладываю письмо обратно в руку и на цыпочках выхожу из комнаты, оставив Эмили в объятиях опиумного сна.

III

На Понте Веккьо

27 апреля 1877 г.

Мы начали готовиться к возвращению в Англию, но потом по совету итальянского доктора отложили отъезд, пока Эмили не наберется сил для долгого путешествия домой. Мистер Персей воспользовался задержкой, чтобы съездить в Рим и нанести визит известному дантоведу, профессору Стефано Ломбарди, с целью обсудить с ним свою поэму. На следующий день после его возвращения во Флоренцию мы снова отправились на прогулку. Она оказалась последней.

Мистер Персей воодушевленно рассказывал о своей беседе с профессором Ломбарди и о быстром продвижении работы над поэмой. Мы также поговорили о нашем скором отъезде из Италии, и оба выразили сожаление, что здешний климат, вопреки ожиданиям, не оказал на Эмили целительного действия.

На обратном пути от крепости Бельведере мистер Персей спросил меня, не пройдусь ли я с ним до Понте Веккьо, прежде чем вернуться в палаццо Риччони.

Мост-улица Понте Веккьо, как и Риальто в Венеции, сплошь застроен лавками златокузнецов, ювелиров и прочих мастеров по работе с драгоценными камнями и металлами. Перед одним из таких заведений мы остановились.

В окне я увидела владельца — синьора Сильваджо, как гласила вывеска над дверью, — который выжидательно выглянул из-за прилавка, заметив представительного и привлекательного мистера Персея.

Разговор с м-ром П.

М-р П.: Вы позволите ненадолго оставить вас? Мне нужно кое-что забрать здесь.

Я несколько минут прогуливаюсь взад-вперед по тротуару, потом мистер Персей выходит из лавки, с маленькой бархатной коробочкой в руке.

М-р П.: Это вам.

Я беру коробочку и открываю.

Там лежит изысканнейшее кольцо с бриллиантами и рубинами, которые ослепительно сверкают в лучах предзакатного солнца, золотящих воды Арно и льющихся сквозь арки древнего моста.

Э. Г.: О, оно поистине прекрасно! Но я не понимаю… Нет, я не могу принять такой подарок.

М-р П.: Это не подарок, мисс Горст… Эсперанца. А нечто гораздо большее. Ужели вы не догадались?

Он вынимает кольцо из коробочки, потом берет мою руку и надевает его мне на палец. Я потрясена чуть не до обморока.

М-р П.: Вижу, вы ошеломлены. Но ведь вы должны понимать.

Э. Г. (в восхитительном смятении чувств): Что я должна понимать?

М-р П. (теперь улыбаясь): Что, преподнося вам кольцо, я хочу сказать, какие чувства испытываю к вам и кем хочу стать для вас. Вы его примете?

Недвусмысленные слова признания он произносит таким ровным, обыденным тоном, словно предлагает бокал вина; но в его глазах я вижу и пылкое, искреннее чувство, и страстную надежду, что я приму подразумеваемое предложение о браке. Вопреки всем ожиданиям, вопреки всякой вероятности, огонь любви разгорелся вовсю и, похоже, теперь не погаснет. Я исполняюсь ликования при мысли, что невыполнимая на первый взгляд цель, поставленная передо мной опекуншей, оказалась достигнута без особого труда и за столь краткий срок. Я выйду замуж за Персея Дюпора, будущего лорда Тансора, и через наш брачный союз кровные права моего отца восстановятся и Великое Предприятие увенчается полным успехом. Однако отрадное сознание выполненного долга не идет ни в какое сравнение с охватившей меня безмерной радостью, от которой я едва не плачу. Когда кольцо плотно охватывает мой дрожащий палец, я с полной ясностью понимаю, что люблю Персея Дюпора, что никогда в жизни не полюблю другого мужчину и что Персей Дюпор — хотя он еще не произнес заветных слов — тоже любит меня.

Произошедшее настолько неожиданно, но настолько отвечает желанию моего сердца (хотя прежде я сама не сознавала всей глубины своих чувств к Персею), что я онемеваю от потрясения. Потом я все-таки обретаю дар речи и начинаю для вида ломаться, как подобает девицам в такой ситуации — по крайней мере, как они часто делали в читанных мною романах. Я опускаю голову и заливаюсь краской; я отвожу взгляд в сторону; я снимаю кольцо и пытаюсь отдать Персею, но он настойчиво надевает его обратно мне на палец. Затем, проверяя решимость молодого человека, я высказываю все очевидные возражения — а их немало. Что скажет леди Тансор? Вне всяких сомнений, она будет против такого брака. Что скажут в свете? Скандал! Сплетни! Позор! Возможно ли поверить, что он хочет жениться на бывшей горничной своей матери? Мне нечего ему предложить — у меня нет ни денег, ни видов на будущее, ни семейных связей. Нет-нет, я совсем не пара наследнику Тансоров.

Потом я замечаю Персею, что его отношение ко мне, похоже, претерпело значительные изменения.

Э. Г.: Еще совсем недавно — когда вам казалось, что я отдаю предпочтение вашему брату, — вы относились ко мне с явной неприязнью.

М-р П. (с горячностью): Нет! Совсем наоборот, уверяю вас. Я вел себя так единственно из симпатии и пристрастия к вам. С первого взгляда на вас я понял, к чему приведет наше знакомство, если желания вообще сбываются. Но я замкнут по природе своей и не умею открыто изъявлять чувства. Однако я твердо решил измениться — я уже изменился, вы наверняка заметили это. Я слишком долго носил маску безразличия и больше не намерен этого делать. Видите, как чувство к вам развязало мне язык?

Я напоминаю Персею, как однажды он обмолвился, что наследник Дюпоров обязан выгодно жениться. Он отмахивается и говорит, что прекрасно знает все возможные доводы против нашего брака, но не придает им ни малейшего значения; что раньше он и помыслить не мог, что однажды окажется в таком положении, как сейчас, но он уже совершеннолетний и в состоянии сам принимать решения касательно своего будущего; что с момента первой нашей встречи мир для него переменился и уже никогда не станет прежним.

М-р П.: Вы сирота и приехали в Эвенвуд в качестве прислуги. Но вы рождены для иной доли; вы особа благородного происхождения, любому понятно. Я знаю это, моя мать знает и скоро узнает весь свет. Да, вы бедны, но у меня достаточно денег, и вы, дорогая Эсперанца, во всех отношениях достойны стать женой следующего лорда Тансора. Никто не станет отрицать, что я в самом деле нашел удачную партию.

Он продолжает в таком же духе. Он снова и снова повторяет, что благодаря мне стал совсем другим человеком, но это не так. Он все тот же Персей Дюпор, что экзаменовал меня на предмет Критского лабиринта в первое утро моего пребывания в Эвенвуде, просто теперь Любовь раскрыла в нем те стороны натуры, которые воспитание приучило его скрывать. Я знаю, он всегда останется гордецом, остро сознающим свое превосходство над окружающими. Он никогда не научится снисходительно относиться к людской глупости или непосредственно высказывать свои сокровенные мысли и чувства, никогда не освободится полностью от пут эгоизма. Но подобные проявления самозащитного инстинкта теперь не вызывают у меня прежнего отвращения, ибо они дают лишь самое поверхностное представление о Персее. По природе своей он гораздо лучше, чем кажется, просто изъяны характера не позволяют ему обнаруживать лучшие свои качества. Я поняла это из нашего общения в последние месяцы — из бесед и прогулок, улыбок и смеха, обоюдного доверительного молчания. Мне открылось то, что наверняка не видел еще никто на свете: потаенная душа Персея Дюпора.

В конце концов, взяв меня за обе руки, он с очаровательной церемонной любезностью задает мне вопрос, услышать который я не смела и надеяться. Изумление мое достигает предела, когда он целует мою руку, заглядывает мне в глаза и медленно произносит слова Данте, написанные после первой встречи с юной Беатриче (я позже проверила цитату): Ессе deus fortior те, qui veniens dominabitur michi.{21}

Мы покидаем Понте Веккьо и стоим рука в руке, перед палаццо Питти. Ласточки чертят круги и зигзаги высоко в небе. Церковные колокола по всему городу отбивают время.

Я ответила Персею «да».

Персей попросил держать нашу помолвку в тайне до возвращения в Англию, чтобы он смог сообщить о ней матери в «должной обстановке», как он выразился. Кроме того, предстояло решить много вопросов юридического характера. Под конец он спросил, изрядно смущаясь, не стану ли я возражать, если он подержит кольцо у себя, покуда все не уладится. Не видя никакого вреда в подобной мере и имея собственные причины до поры скрывать нашу помолвку, я с готовностью согласилась и по возвращении домой немедленно написала мадам письмо, где сообщала потрясающую новость.

Мы покинули палаццо Риччони в начале мая. Обратное путешествие получилось долгим, ибо по дороге нам приходилось часто останавливаться, чтобы Эмили отдохнула и немного набралась сил.

Мы с Персеем сохраняли видимость обоюдного доброжелательного безразличия, лишь изредка обменивались заговорщицкими взглядами и многозначительными нежными улыбками, как и положено влюбленным в наших обстоятельствах. Порой, когда мы стояли в ожидании кареты, он ласково дотрагивался до моей руки, но при этом не произносил ни слова и часто смотрел вдаль, словно и не замечая моего присутствия рядом. Я же принимала подобные проявления чувства с наружной невозмутимостью, хотя и старалась незаметно дать понять, что отвечаю полной взаимностью.

Персей не поехал с нами в Эвенвуд из Лондона, но остался еще на несколько дней на Гросвенор-сквер — якобы… да собственно и не якобы, а на самом деле для того, чтобы сообщить мистеру Фриту, как продвигается работа над новой поэмой, и узнать его профессиональное мнение о шести-восьми песнях, сочиненных в Италии. В первую очередь, однако, он хотел проконсультироваться со своими адвокатами по различным юридическим вопросам, связанным с предстоящим браком.

Примерно за час до нашего с Эмили отъезда в Нортгемптоншир Персей пришел в мою комнату. Он выразил надежду, что уже в ближайшем будущем сможет поговорить с матерью, и добавил, что тогда мы и решим, когда лучше сделать официальное объявление о предстоящем браке. Разумеется, он получил от меня все самые уместные ответы и в награду нежно поцеловал в щеку, после чего мы расстались.

Стоял не по-весеннему ненастный день с сильным ветром и перемежающимся проливным дождем, когда наконец наша карета снова подкатила к парадным дверям огромной усадьбы Эвенвуд. Как только Эмили вышла из экипажа с помощью Джеймса Холта, героически пытавшегося держать над ней зонт, яростный порыв ветра сорвал с ее шляпы букетик бумажных цветов и стремительно унес ввысь, к башенным куполам и темным тучам, бегущим по небу высоко над ними.

Эмили вскрикнула, почти страдальчески, и проводила взглядом хрупкие бледные цветы, которые в считаные секунды исчезли без следа — словно горестный символ обреченной надежды.

— Букетик достался мне от матушки, — вздохнула она. — А теперь не видать мне его больше.

Потом она с печальной, смиренной улыбкой повернулась ко мне:

— Пойдемте, дорогая. Полагаю, уже время пить чай.

Конец четвертого акта

Акт пятый

ВРЕМЯ МЕСТИ

Вот так-то круговорот времен несет с собой отмщенье.

У. Шекспир. Двенадцатая ночь (1601)

30

ЧЕРНАЯ ШКАТУЛКА МИСТЕРА БАРЛИ

I

Секрет Сьюки

События начали развиваться с головокружительной скоростью.

Через день после нашего с Эмили возвращения в Эвенвуд Сьюки принесла мне письмо от мадам. Уже уходя, она вдруг нерешительно остановилась у двери, а потом повернулась ко мне, заливаясь густой краской, и жалобно проговорила:

— Пожалуйста, мисс Алиса, можно спросить вас кой о чем.

— Ну конечно! — Меня не на шутку встревожило расстроенное личико Сьюки, обычно веселой и улыбчивой. — Что стряслось? Поди сюда, милая, и расскажи, в чем дело.

— Я хочу знать, дурно ли я поступила, взяв вот это.

Она вынула из кармана фартука замусоленный листок бумаги и протянула мне.

— Я нашла это в платье, которое миледи велела мне убрать к другим нарядам, что мы перенесли из старой гардеробной в южном крыле, когда там протекла крыша, — пояснила девушка. — Оно красивое и почти ненадеванное, но госпожа сказала, мол, ей цвет не нравится и она больше не станет его носить. Я, значит, платье-то забрала, а потом из одного кармана выпал гребень — красивый такой черепаховый гребень с перламутровой инкрустацией. Понятно, я решила обыскать остальные карманы, не осталось ли и в них чего. Ну и нашла письмо. О, мисс Алиса, я его прочитала, хотя и понимала, что не следует. Я нехорошо поступила, конечно, ведь я сразу увидела, что оно адресовано ее светлости. Но когда я начала, мне уже было не остановиться. Оно такое чудное, хотя и непонятное… А потом, когда на святки сюда наведывался Альф Галли — для меня он так и остался Альфом Галли, даром что теперь заделался важной птицей в сыскном бюро, мы ведь с ним росли вместе… так вот, Альф Галли велел примечать, не появляются ли здесь какие чужаки, и я тотчас вспомнила, как Чарли Скиннер говорил, что однажды вечером видел незнакомую старуху, она прохаживалась по Библиотечной террасе вместе с миледи… В общем, я тогда сразу подумала, что эта-то старуха, верно, и написала письмо. Не знаю почему, но я ничего не сказала Альфу Галли. Я боялась, у меня выйдут неприятности из-за письма, ну и спрятала его обратно под матрас. Но оно все не давало мне покоя, мисс Алиса, и наконец я не выдержала и рассказала про него матушке, а она велела отдать письмо вам, дескать, вы сумеете правильно им распорядиться. Вот оно. Я дурно поступила, да? Пожалуйста, скажите мне.

— Нет, Сьюки. — Я ласково взяла славную девушку за руку, чтобы успокоить. — Ты не сделала ничего плохого. А если и провинилась, то самую малость и уже загладила свою вину. А теперь беги, голубушка, и не переживай больше. Я решу, как лучше поступить.

Сьюки поблагодарила меня самым трогательным образом и удалилась, оставив мне засаленный, измятый лист бумаги, местами надорванный, на котором — корявым почерком, с грубыми ошибками, несуразным полуграмотным слогом, с многочисленными жирными подчеркиваниями — было написано нижеследующее любопытное послание:

Миледи!

Много минуло годов и много воды утекло под множеством мостов с той поры, когда я имела честь прислуживать вашей светлости — как вы виличаетесь нынче, хотя тогда звались иначе. Но я ласкаюсь надеждой, что вы помните меня и мою справную службу вам.

Мы с вами плохо растались тогда во Франценбаде. Это дорого встало мне и — коли вы не знаете — довело меня и моего бедного славного мальчика до бедственого положения через многие страданья и тяготы.

Может, вы и забыли то времечко (хотя наврядли), но я-то не забыла, уверяю вас. И сейчас вам на конец явился случай искупить свою вину за то, что вы безсердечно бросили в беде нас с сыночком.

В добавок ко всем моим воспоминаньям о той поре, кои я сохраню по гроб, пускай и не могу ни чего доказать, теперь в моем владении оказалось нечто, проливающее свет на причину всей истории, и я уверена, вы возимеете желание тайно хранить это у себя до скончанья дней.

Не буду ходить вокруг да около, миледи: я говорю о письме к некой ныне покойной знатной персоне, из которого все становиться ясней ясного — и написавши которое, вы поступили опрометчиво, миледи, но к выгоде для меня, как теперь получается. Оно, ежели помните, было написано в один очень важный для вас день, когда, видать, чуства в вас возпреобладали над здравоумием. Вы еще пролили на него духи — препоминаете? Однако посланьице ваше так и не было отправлено: мой сынок оставил его у себя, по своим причинам, а мне не сказал. Но теперь оно найдено и находиться в моих руках.

Я бы хотела воротить вам письмо — ведь оно поправу ваше, а я женщина чесная. Но мне надо както жить, а потому я охотно отдам его вам за вознагражденье за все лишения, притерпенные мной за минувшие двадцать годов, а это очень долгий срок, миледи.

Я имею охоту свидеться с вами да подышать свежим деревенским воздухом, а посиму прошу вас написать возможно скорей на адрес миссис Туриппер… [здесь бумага измята и порвана]… тогда я принесу… [неразборчиво вдоль истертого сгиба бумаги: «письмо, дабы вы убедились»?]… в его подлиности. Но вы не получите его в руки, покуда вы или ваше довереное лицо не выдаст мне то, что причитаеться, — сумму я назову при встрече с вами в вашей усадьбе.

Напишите поскорей, миледи. И не вздумайте шутить со мной.

С совершеным почтением

Б. К. (миссис).

Я отложила письмо. Вкупе с моим собственным свидетельством о встрече с некой Б. К. в «Дюпор-армз» оно служило веским доказательством, что Эмили встречалась здесь, в Эвенвуде, с покойной миссис Барбариной Краус незадолго до того, как тело несчастной выловили из мутных вод Темзы рядом с Николсоновской пристанью.

Я словно воочию увидела эту картину: гнусная старуха в изношенных грязных башмаках ковыляет по террасе — сгорбленная уродливая ведьма рядом со своей высокой и статной жертвой, почти открыто злорадствующая, что надменная леди Тансор наконец оказалась в ее власти и теперь поплатится за причиненную ей обиду; а миледи изо всех сил старается сохранять достоинство и самообладание перед своей мучительницей.

Я живо представила ледяной ужас, охвативший Эмили при виде своего давнего письма, в котором она опрометчиво выдала какую-то страшную тайну и огласку которого теперь должна была предотвратить любой ценой.

Инспектор Галли не ошибался. Здесь имел место самый обычный шантаж. Миссис Краус встретила безвременную смерть из-за давно забытого письма, все еще хранившего слабый запах фиалок, над которым ее бедный, до беспамятства влюбленный сын свыше двадцати лет предавался грезам.

Замыслила ли Эмили убийство миссис Краус с самого начала? Нет, я решительно не могла поверить в такое, пускай она и предала моего отца в свое время. Вероятно, ее распоряжения, отданные мистеру Вайсу, были превышены — как произошло в случае с нападением на мистера Картерета, совершенным по приказу Феба Даунта. Я вдруг словно наяву увидела жестокие глаза мистера Вайса, выслушивающего Эмили. Я даже представила, что он мог сказать в ответ: никаких полумер, миледи, никаких полумер… А потом вкрадчивые речи с экивоками, такие успокоительные, такие утешительные. И понимающие взгляды: к чему слова, когда все и так понятно? Не беспокойтесь, миледи. Все будет улажено, если вы предоставите дело мне…

Теперь ясно, почему мистер Вайс возымел такую власть над ней. Подвергшись шантажу, Эмили настолько растерялась, что не сообразила, насколько глупо доверяться подобному человеку. Вырвавшись из хватки миссис Краус, она попалась в когти гораздо более опасному хищнику.

Положив письмо миссис Краус в карман, я принялась читать послание от мадам.

В первых строках она горячо и многословно поздравляла меня с помолвкой и признавалась, что даже не смела надеяться на столь скорое достижение нужного результата. Она также задавалась вопросом, не подвергнется ли наше предприятие опасности, если мы доверимся мистеру Роксоллу. К моему облегчению, никаких оснований для беспокойства она не увидела, а посему позволила мне рассказать ему о цели своего приезда в Эвенвуд все, что я сочту нужным, и тогда, когда я сочту нужным, — правда, она запретила мне открывать свою подлинную личность мистеру Роксоллу или еще кому-либо. Одной только леди Тансор и никому другому я могла сообщить правду, когда все доказательства ее преступлений будут наконец собраны.

К письму мадам прилагалась записка от мистера Торнхау.

Маленькая принцесса!

Великое Предприятие уже близится к концу. Сохраняй присутствие духа, и все будет хорошо.

Я полностью согласен с мадам в том, что касается мистера Роксолла. Он слывет человеком исключительно честным и рассудительным, который вдобавок ко всему обладает в высшей степени проницательным, острым умом. О лучшем союзнике и мечтать нельзя.

Мы с мадам очень гордимся тобой, маленькая принцесса, как гордился бы твой отец, вне всяких сомнений. Ты делаешь великое дело, пускай тебе приходится трудно. Ты доказала, что ты поистине достойна и возложенной на тебя огромной ответственности, и древней крови Дюпоров, текущей в твоих юных жилах. Поверь, ты будешь щедро вознаграждена за все свои старания.

Твой любящий учитель

Б. Торнхау.

P. S. Известие о прискорбной кончине Р. Шиллито глубоко потрясло нас с мадам. Но Лондон даже в наше время остается опасным городом, и было бы весьма некстати, если бы Р. Ш. в конце концов вспомнил, кем являлся на самом деле «Эдвин Горст». Печально, конечно, но нет худа без добра…

Я уже выяснила, что мистер Роксолл вернулся в Норт-Лодж несколько дней назад, и теперь написала ему записку с вопросом, можно ли мне заглянуть к нему в ближайшее, удобное для него время.

Потом мне пришло в голову, что надо бы разыскать Чарли Скиннера и расспросить насчет встречи Эмили с миссис Краус, очевидцем которой он стал. Я проворно сбежала по задней лестнице в побеленный коридор и, к своему удивлению, столкнулась там с мистером Рандольфом Дюпором.

Он быстро идет по коридору мне навстречу, и я краем глаза замечаю, как кто-то — кто именно, мне не видно — тихо закрывает изнутри дверь столовой для слуг. Но я не обращаю на это внимания, ибо мистер Рандольф уже спрашивает меня, как я поживаю, понравилась ли мне Флоренция, что я там видела да чем занималась, а потом говорит, что я прекрасно выгляжу, и прочая, и прочая, — в общем, так и сыпет разными вопросами и замечаниями, не давая мне вставить слово. Потом он вдруг берет меня за руку и довольно бесцеремонно ведет обратно к задней лестнице.

Погода сегодня ясная и теплая. По предложению мистера Рандольфа мы выходим из дома. Скоро мы сидим на каменной скамье у глубокого темного пруда, окруженного высокой серой стеной.

— Как мой брат вел себя во Флоренции? — спрашивает мистер Рандольф. — Надеюсь, норова не показывал?

Не имея возможности сказать правду, я говорю, что мистер Персей был очень занят новой поэмой, а потому мы мало виделись.

— А, новое великое сочинение! — восклицает он с деланым смехом. — Просто чудо что за человек мой брат!

Умолкнув, мистер Рандольф задумчиво наблюдает за косяком крупных серебристо-золотых рыб, лениво скользящих к освещенному солнцем участку пруда.

— Вы же знаете, Эсперанца, как я восхищаюсь вами? — внезапно произносит он, нервно ероша пятерней волосы, как делает всегда в минуты волнения.

— Восхищаетесь мной?

— Да, именно так. Меня восхищает, что вы — сирота, лишенная дружеского участия и поддержки, — приехали сюда и стали практически членом нашей семьи, а для моей матери сделались совершенно незаменимой, как мне хорошо известно. Надеюсь, вы счастливы. Вы ведь счастливы, правда? Мне… нам… очень не хотелось бы потерять вас, знаете ли.

Я отвечаю, что не собираюсь покидать Эвенвуд, покуда могу быть полезна его матери.

— Полагаю, лишь немногим из нас даруется благо знать, что делает нас счастливыми, по-настоящему счастливыми, — после недолгой паузы говорит он задумчивым тоном, словно размышляя вслух, — а потом дается возможность сохранить это.

— А вы знаете, что делает вас счастливым? — спрашиваю я.

— О да! — с неожиданной горячностью восклицает он. — Без малейшей тени сомнения!

Мне кажется, что сейчас мистер Рандольф наконец признается мне в своих чувствах, но в следующий миг эвенвудские куранты начинают бить одиннадцать, и он вскакивает на ноги и объявляет, что у него срочные дела в Истоне.

— Я не забыл наш последний разговор, — заверяет он меня напоследок, когда мы уже попрощались. — Я постоянно помню, что обещал поговорить с вами по чрезвычайно важному для меня вопросу. Но в силу некоторых обстоятельств я пока не могу сказать вам то, что должен сказать, и непременно скажу в свой срок, а потому надеюсь, вы потерпите еще немного.

Премного обрадованная, что я опять избавлена (пускай только на время) от неприятной необходимости отказать мистеру Рандольфу и сообщить о своей помолвке с Персеем, я говорю, что охотно выслушаю его, когда он будет готов к разговору.

Он уходит прочь, через скрипучие железные ворота в дальней стене и по гравиевой дорожке, ведущей к конюшне; а я сижу одна на ярком майском солнце, задаваясь вопросом, как же я скажу мистеру Рандольфу, что никогда не стану его женой.

II

Возвращение в Норт-Лодж

Мистер Роксолл незамедлительно прислал мне ответную записку, где сообщал, что будет рад видеть меня в Норт-Лодже в воскресенье днем.

— Прошу вас, прошу вас, дорогая, — весело промолвил он, открыв дверь на мой стук. — Вы как раз вовремя. Надеюсь, вы выпьете чаю? Со знаменитым кексом миссис Уопшотт?

— С удовольствием, — ответила я, заходя в маленькую темную прихожую.

Вскоре я снова сидела — с чашкой в руке — в тесной, но уютной гостиной с видом на западный лес.

— Итак, моя дорогая, — начал мистер Роксолл, — я должен принести вам извинения. Верно, вы сердитесь на меня, что я не писал вам во Флоренцию.

— Вовсе нет, — возразила я. — Я знала, что вы непременно напишете, если у вас появятся какие-нибудь важные новости для меня.

— Ну, таковые на самом деле имелись, теперь можно признаться, — ответил он. — Но я посчитал неблагоразумным доверять какие-либо сведения бумаге в этот решающий момент. Но вот вы здесь, и теперь я могу рассказать вам обо всем, что произошло за время вашего отсутствия. Мы далеко продвинулись в нашем деле, очень далеко!

Я между прочим спросила, зудят ли ноги у инспектора Галли, и мистер Роксолл расхохотался.

— Да! Зудят! И не без оснований. Итак, моя дорогая, если вы допили чай и насытились превосходным кексом миссис Уопшотт, я начну.

Он говорил полчаса или дольше. Вот вкратце, что он поведал мне.

В 1851 году мистер Армитидж Вайс через общего друга познакомился с приобретающим известность молодым поэтом по имени Феб Даунт.

Общим другом являлся не кто иной, как мистер Родерик Шиллито, старый товарищ Даунта по Итону. Вайс и Даунт тотчас нашли общий язык и вскоре стали близкими приятелями. Они сблизились еще теснее, когда выяснили, что оба играют на скачках и имеют склонность к «деятельности криминального характера», по выражению мистера Роксолла.

Юридические знания мистера Вайса, недавно принятого в адвокатское сословье, оказались исключительно полезными для Даунта при проведении различных финансовых махинаций, главным вдохновителем которых стал его новый друг. В результате такого сотрудничества оба джентльмена сколотили немалые состояния, хотя в обществе никто не подозревал об их двойной жизни.

Эти невероятные разоблачительные сведения (которым я, признаться, не поверила бы, не исходи они из непогрешимых уст мистера Роксолла) инспектор Галли получил от некоего Льюиса Петтингейла, тоже юриста и тоже пособника Даунта, — сей господин недавно вернулся из Австралии, где проживал длительное время, а узнали о нем мистер Роксолл и инспектор из письма за подписью «Доброжелатель», доставленного на Кингз-Бенч-уок посыльным.

— Благослови Господь нашего таинственного доброжелателя, — сказал мистер Роксолл. — Мы не перестаем гадать, кто же это может быть. Во всяком случае, от него — или от нее — мы узнали немало чрезвычайно полезной информации и о Вайсе, и о Даунте, причем о последнем он или она знает очень и очень многое. Однако вернемся к нашему другу Вайсу… Он продолжал заниматься адвокатской практикой в конторе на Олд-сквер, и в свое время Даунт представил его своему покровителю, покойному лорду Тансору, и мисс Эмили Картерет. Умный и честолюбивый молодой адвокат произвел самое приятное впечатление на его светлость, чьи юридические консультанты, Тредголды, в скором времени стали поручать мистеру Вайсу представлять интересы лорда Тансора в разнообразных коммерческих делах. Позже, после смерти Даунта, мистер Вайс занимался юридическими вопросами, связанными с принятием мисс Картерет имени Дюпор и ее назначением преемницей его светлости… В начале января пятьдесят пятого, как нам уже известно, мисс Картерет уехала из Англии на Континент, с полного благословения и одобрения лорда Тансора. Ее внезапный отъезд в Европу, цель которого оставалась тогда неясной, послужил поводом для самых разных догадок и сплетен.

Здесь мистер Роксолл принял самый серьезный вид, выдержал значительную паузу, а затем промолвил:

— Дальнейшие сведения носят столь важный характер, что я вынужден попросить вас поклясться, что вы не скажете ни слова, ни даже полслова ни единой живой душе. Вы можете поклясться своей жизнью, дорогая?

Я клятвенно пообещала мистеру Роксоллу сохранить в тайне всю информацию, какую он соизволит доверить мне. Разумеется, я несколько погрешила против совести, ибо знала, что непременно нарушу клятву, доложив обо всем мадам.

— Спасибо, дорогая.

Мистер Роксолл с благодарностью похлопал меня по руке, а потом продолжил рассказ.

Чтобы снизить, если не вовсе устранить вероятность доступа посторонних лиц к своей корреспонденции, лорд Тансор и мисс Картерет условились, что станут отправлять все письма на адрес конторы мистера Вайса, который будет вкладывать каждое письмо — в нераспечатанном виде — в новый конверт и отсылать уже непосредственно адресату.

— Зачем же понадобились столь тщательные меры предосторожности? — спросила я.

— Все в свое время, дорогая, — ответил мистер Роксолл, после чего стал рассказывать дальше.

Сразу по достижении такой договоренности доверенный посредник мистер Вайс принялся строить собственные планы. Применяя практически навыки, приобретенные за годы криминальной деятельности, он ловко удалял сургучные печати с писем, проходящих через контору на Олд-сквер, и ставил новые после того, как снимал копию с каждого послания. Он поступил даже еще умнее: стал делать фотографические снимки оригиналов, дабы иметь на руках неопровержимые доказательства точности и достоверности рукописных копий.

Сразу после смерти Феба Даунта мистер Вайс начал исподволь обхаживать невесту покойного друга, исполненный решимости снискать благосклонность и признательность будущей двадцать шестой баронессы Тансор. Теперь он располагал действенным оружием против нее на случай, если возникнет необходимость в принуждении: из нескольких писем Эмили к лорду Тансору (как я вскоре узнала) становилось ясно, по какой причине она покинула Англию в период траура по Фебу Даунту и почему эта причина столь тщательно скрывалась.

Мистер Роксолл снова умолк и после непродолжительной паузы произнес:

— Вот мы и подошли наконец к самому главному. Но прежде чем я продолжу, не угодно ли вам испить еще чаю?

— Благодарю вас, мне уже довольно, — ответила я, сгорая от нетерпения узнать, что дальше. — Пожалуйста, продолжайте.

— Хорошо. Возможно, вам любопытно, откуда мы узнали столько всего о мистере Армитидже Вайсе и его планах. Сейчас вы все поймете. Итак, если вы не желаете больше чаю, полагаю, настало время познакомить вас с мистером Титусом Барли.

III

Что знал мистер Барли

Поднявшись с кресла, мистер Роксолл прошел к двери в смежную комнату, заглянул в нее и промолвил несколько слов. Секунду спустя в гостиную вошел мужчина с черной шкатулкой в руках — мужчина очень маленького роста, не более четырех футов и нескольких дюймов; лет пятидесяти на вид, но стройный, подтянутый и довольно привлекательный в своем роде, с широкими развернутыми плечами и крупной головой с шапкой густых белоснежных волос.

Одетый в облегающий темно-синий фрак с блестящими медными пуговицами и стоячим бархатным воротником, старомодные короткие бриджи, темные чулки и бальные туфли, он походил на придворного эльфа, только что прислуживавшего самой Королеве фей.

— Позвольте представить вам мисс Эсперанцу Горст, — сказал мистер Роксолл коротышке, и тот без улыбки низко поклонился мне, но не промолвил ни слова и даже не протянул руки для приветственного рукопожатия.

— Мистер Барли был клерком у мистера Вайса, — пояснил мистер Роксолл, похоже нисколько не удивленный грубыми манерами своего гостя. — Он служил ему долгие годы…

— С юных лет, — вставил мистер Барли звучным баритоном, даже более глубоким, чем у Персея, и до смешного не вязавшимся с миниатюрной фигурой своего обладателя.

— Совершенно верно, — улыбнулся мистер Роксолл, — с юных лет. Так вот, за долгие годы службы мистер Барли узнал очень многое о характере и делах — профессиональных и личных — своего работодателя. Вы желаете взять слово, мистер Барли?

— Нисколько, — ответствовал тот самым выразительным тоном. — Но я выпью чаю с кусочком кекса, если позволите.

Поставив черную шкатулку на пол у своих ног, мистер Барли уселся и принялся за чай, а мистер Роксолл, снисходительно улыбнувшись своему эксцентричному гостю, повернулся ко мне и снова заговорил.

— Если вы помните, мисс Горст, на последнем военном совете нашего триумвирата вы спросили, почему мы заподозрили некую знатную особу в причастности к убийству несчастной миссис Барбарины Краус. Я тогда ответил, что мы получили информацию от некоего анонимного осведомителя. Мистер Барли любезно разрешил мне сегодня сказать вам, что он и был тем осведомителем.

Мистер Барли, с набитым кексом ртом, кивком подтвердил данное сообщение.

— Разумеется, на протяжении многих лет девизом мистера Барли было слово «благоразумие», — продолжал мистер Роксолл. — Но сейчас появились обстоятельства, побудившие его предъявить властям кое-какие документы и прочие свидетельства, имеющие прямое отношение к расследованию убийства миссис Краус. Пока все правильно, мистер Барли?

Снова кивок.

— Я могу продолжать? Отлично. Мистер Барли холост. Всю жизнь он прожил в Соммерс-Тауне со своей матерью, почтенной дамой, которой он посвятил жизнь. Однако с глубоким прискорбием должен сказать вам, мисс Горст, что миссис Барли недавно скончалась.

При этих словах мистер Барли поставил свою тарелку на крышку черной шкатулки, достал из кармана большой носовой платок и, по-прежнему молча, принялся промокать слезы, исторгнутые из глаз сообщением мистера Роксолла.

— Пока его мать, овдовевшая еще в молодости, была жива, мистер Барли, как подобает хорошему сыну, неустанно заботился о ней, оберегая ее душевное и телесное здоровье. К несчастью, несколько лет назад он — не по своей вине, я уверен — оказался замешан…

— Вовлечен, — поправил мистер Барли.

— То есть вовлечен в историю весьма деликатного, чтобы не сказать опасного характера, которая в случае огласки навлекла бы позор и много худшие неприятности на него и его близких. Миссис Барли нужно было избавить от этого любой ценой.

Мистер Роксолл наклонил голову набок и, вопросительно приподняв брови, взглянул на своего гостя, а тот в очередной раз кивнул, разрешая продолжать.

— Я не стану входить в подробности… гм… упомянутой истории. Достаточно сказать, что мистер Вайс прознал о ней через одного из своих многочисленных лондонских осведомителей… Мистер Барли, как я уже заметил, человек в высшей степени благоразумный и честный. Я также намекнул, что в ходе службы ему стало известно о разных отступлениях от закона, допускавшихся мистером Вайсом при ведении дел. Будучи профессионалом до мозга костей и преданным работником, мистер Барли долго не находил в себе сил открыто заявить о них, но с течением времени, поскольку беззакония множились и становились все серьезнее, он начал преодолевать сомнения. В конце концов он пришел к мистеру Вайсу и сказал, что по совести не может больше работать на него, что намерен подать заявление об уходе и немедленно отправиться к властям, дабы сообщить о различных преступных махинациях, совершенных мистером Вайсом. Все так, мистер Барли?

— Именно так, — подтвердил гость, а потом осведомился, глядя в свою пустую тарелку: — У вас, часом, нет еще кекса?

Миссис Уопшотт, вызванная из глубины дома, через минуту принесла второй кекс, и мистер Барли отрезал себе толстенный кусок.

— Пожалуйста, продолжайте, сэр, — промолвил он мистеру Роксоллу с величественно-снисходительным видом.

Реакция мистера Вайса на заявление клерка была вполне предсказуемой. Он усадил мистера Барли перед собой и сказал (несомненно, с обычной своей зловещей улыбкой), что тому лучше пересмотреть свою позицию, ради любимой матушки.

Тогда мистер Барли понял, что работодатель знает об «истории», немногим ранее упомянутой мистером Роксоллом, и без колебаний доведет ее до сведения общественности и миссис Барли (вот уж чего ее сын никак не мог допустить), если клерк выполнит свою угрозу.

В ходе дальнейшего разговора мистер Вайс убедил мистера Барли отказаться от намерения уволиться, и последний, с величайшей неохотой, прослужил на прежнем месте еще несколько лет, покуда смерть матери не позволила ему наконец освободиться от зависимости от своего работодателя.

Получив возможность последовать голосу совести, столь долго заглушавшемуся, мистер Барли приступил к осуществлению давно задуманного плана.

Он тайно собрал все рукописные копии с посланий, написанных мисс Эмили Картерет к лорду Тансору с Континента в 1855–1856 годах, и все фотографические снимки с оригиналов. Их, вместе с рядом других документов, он положил в черную жестяную шкатулку — ту самую, которую принес с собой в Норт-Лодж и поставил на пол у своих ног, когда сел пить чай с кексом.

— Я собирался вкратце изложить вам содержание писем, — сказал мне мистер Роксолл. — Однако по размышлении решил, что вам лучше самой с ними ознакомиться — если вы не возражаете, мистер Барли. Не возражаете? Вот и славно… А теперь, прежде чем вы приступите к чтению, я быстро доскажу историю: перевезя шкатулку с Олд-сквер в безопасное место, мистер Барли покинул как контору мистера Армитиджа Вайса, так и свое жилище в Соммерс-Тауне и перебрался в равно безопасное место, а именно в маленькую, но удобную мансардную комнату над моей квартирой на Кингз-Бенч-уок… Что еще? Ах да. Господин Япп. Он арестован и уже дал показания против мистера Вайса. Мы были уверены, что миссис Краус убил Япп — Галли нашел двух уличных торговцев, готовых показать под присягой, что она встречалась с ним в «Антигалликане». Несомненно, Вайс послал Яппа, чтобы забрать у нее письмо, найденное в комнате сына, и расплатиться с ней. Торговцы видели, как Япп пошел за миссис Краус по Дарк-Хаус-лейн в сторону реки. Нам нет нужды гадать, что произошло дальше… Все это, однако, лишь косвенно свидетельствовало против Яппа, а нам требовались веские доказательства его вины. Теперь они появились… Галли приставил к нему соглядатая, но Япп, похоже, все-таки покинул город и какое-то время не давал о себе знать. Неделю назад, однако, Галли сообщили, что Япп снова объявился в одном из своих старых лондонских логовищ, ну и инспектор поручил следить за ним опытному сотруднику, вашему другу сержанту Свонну… В прошлый четверг, во второй половине дня, Свонн проследил за Яппом до Дептфорда, где последний пытался заложить часы с выгравированным на крышке именем отца миссис Краус, которые, по словам двух наших свидетелей, она вынимала из кармана в тот день, когда встречалась с Яппом в «Антигалликане». Часы были ее единственной ценной вещью, и горемычная старуха чрезвычайно ими гордилась… Свонн задержал Яппа на выходе из лавки ростовщика — и как раз вовремя. Малый намеревался доехать до Ливерпуля и сесть там на корабль до Америки. Похоже, он возвращался в Лондон, чтобы уладить кое-какие дела и потребовать у мистера Вайса деньги на дорогу и за свое молчание насчет убийства миссис Краус. Чтобы вздорить с Билли Яппом, нужна немалая смелость, но мистер Вайс, не пришедший в восторг от Япповых угроз, решительно отказал вымогателю, и между ними вышла неприятная ссора. Как следствие, Япп без колебаний выложил полицейским все, что им требовалось знать о причастности его бывшего нанимателя к убийству миссис Краус. С признанием Яппа в кармане, инспектор Галли собирается заглянуть к мистеру Вайсу, дабы засвидетельствовать свое почтение и предложить прогуляться до сыскного отдела. Итак, дорогая, у вас есть какие-нибудь вопросы?

— Только один, — сказала я. — Вы представили мистера Барли как анонимного корреспондента, снабдившего вас информацией относительно мистера Вайса. Но являлся ли он также и человеком, приславшим письмо за подписью «Доброжелатель»?

— Великолепно! — воскликнул мистер Роксолл. — Ответ: «Нет, не являлся». Похоже, у нас имеется еще один невидимый помощник в деле. Получим ли мы от него еще какие-нибудь сведения — неизвестно; но теперь мы располагаем достаточными доказательствами, чтобы обвинить Билли Яппа, мистера Армитиджа Вайса и, разумеется, леди Тансор в убийстве миссис Барбарины Краус.

Решительное заявление мистера Роксолла поразило меня в самое сердце. На мистера Вайса и Билли Яппа мне было наплевать, но меня больно задело, что Эмили ставят в один ряд со столь гнусными субъектами. Я мысленно выбранила себя за слабодушное сострадание к ней и после минутного колебания достала из кармана письмо от миссис Краус, отданное мне Сьюки, и объяснила, откуда оно у меня.

— Так-так, — промолвил мистер Роксолл, прочитав письмо. — Полагаю, это решает дело. Теперь все кристально ясно. Шантаж и убийство. Шантаж и убийство. Как мы и предполагали.

— А кроме признания Яппа, у вас есть еще какие-нибудь доказательства причастности мистера Вайса к убийству?

— Безусловно, — ответил мистер Роксолл.

— Безусловно, — повторил мистер Барли, довольно раздраженно. — У меня есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. Так вот, я слышал то, что слышал, одним дождливым днем, когда некая знатная дама явилась в контору на Олд-сквер. Мистер Ви отправил меня к Блэкетту, писчебумажному торговцу, но я пошел не сразу, а немного задержался.

Он посмотрел сначала на меня, потом на мистера Роксолла, а затем подался вперед с несколько вызывающим видом и сказал:

— Я навострил уши. Я все записал, стенографическими знаками. Слово в слово. Тотчас же расшифровал, поставил подпись и дату. Потом — еще чернила не успели высохнуть — бросился за угол к Блэкетту, чтобы заверить бумагу. Примут ее в суде или нет — неизвестно, но любое свидетельство имеет вес в глазах присяжных.

Изрекши сию премудрость, он отрезал себе еще кусок кекса.

— А леди Тансор? — спросила я мистера Роксолла. — У вас достаточно доказательств, чтобы… ну…

— Обвинить ее в причастности к преступлению? Безусловно. Осудить? Вполне вероятно. Давайте посмотрим, что мы имеем.

Первое. Письмо жертвы, найденное в одном из платьев леди Тансор служанкой Сьюки Праут, — в нем миссис Краус требует денег в обмен на письмо, написанное двадцать лет назад, где содержатся некие сведения, по сей день представляющие опасность для интересов миледи, и просит о скорейшей встрече, несомненно, с намерением настоять на вышеупомянутом требовании.

Второе. Свидетельство мисс Эсперанцы Горст, тогда горничной леди Тансор, что шестого сентября прошлого года она по поручению ее светлости относила в гостиницу «Дюпор-армз» в Истоне письмо для вручения некой «Б. К.», которая не могла быть никем иным, кроме как Барбариной Краус, приехавшей в Нортгемптоншир, согласно предварительной договоренности с леди Тансор, — смотри предыдущий пункт.

Третье. Подписанное и засвидетельствованное заявление Т. Барли, эскв., юридического клерка из Линкольнз-Инн, Олд-сквер, где говорится, что в тот же день, шестого сентября прошлого года, он услышал и застенографировал разговор между леди Тансор и своим работодателем мистером Армитиджем Вайсом, в ходе которого стороны сошлись во мнении, что живая миссис Барбарина Краус будет представлять для миледи постоянную угрозу. В конце разговора леди Тансор дала согласие на «любые необходимые меры» (ее точные слова) для устранения, как она выразилась, «этой ужасной тени, омрачающей мою жизнь». Последними словами мистера Вайса были: «Так значит, вы предоставляете дело мне?» На что ее светлость ответила: «Да, с радостью». Кроме того, мистер Барли покажет под присягой, что отчетливо слышал имя «Япп», произнесенное мистером Вайсом, когда речь зашла о «подходящем для такой работы человеке».

Мистер Барли покажет также, что вскоре после убийства миссис Краус леди Тансор снова нанесла визит на Олд-сквер. Хотя на сей раз ему не удалось услышать весь ее разговор с мистером Вайсом, он явственно слышал, как последний саркастическим тоном упомянул о «покойной миссис Кей», на что ее светлость ответила «слава богу!».

Четвертое. Показания миссис Джесси Туриппер, домовладелицы с Чалмерс-стрит, что утром пятнадцатого сентября прошлого года некий господин, похожий по описанию на мистера Армитиджа Вайса, приходил к миссис Краус и что она, десятью минутами позже проходя мимо двери своей жилицы, отчетливо расслышала слова «по поручению леди Тансор», произнесенные означенным господином.

Все перечисленные свидетельства станут фундаментом, на котором инспектор Галли построит обвинение против леди Тансор. Полагаю, этого более чем достаточно для данной цели.

— Что с ней будет? — спросила я, нарушив мрачное молчание, повисшее в комнате.

— Присяжные решат, — сурово ответил мистер Роксолл и снова умолк.

— А кто будет представлять сторону обвинения? — спросила я.

— Сэр Патрик Давенпорт. Опытнейший прокурор. Лучший в своем деле. Он позаботится о том, чтобы виновные получили по заслугам.

Тогда я поняла, что у Эмили нет надежды на спасение, и содрогнулась при мысли, какую страшную цену ей придется заплатить за безрассудный поступок, продиктованный отчаянием.

— Однако, моя дорогая, — продолжил мистер Роксолл, чьи серые глаза теперь оживленно заблестели, — вы по-прежнему не знаете, что именно леди Тансор столь сильно хотела скрыть — что именно стало причиной убийства миссис Краус. Неужели вам совсем не интересно?

И верно. Ужасное видение кары, уготованной Эмили, настолько потрясло мое воображение, что я напрочь забыла спросить, почему же она решилась на роковой шаг.

— Мистер Барли, будьте добры, — промолвил мистер Роксолл, кивая эльфообразному клерку, который с блаженным видом слизывал крошки кекса с кончиков пальцев, развалившись в кресле.

Поставив тарелку на стол, мистер Барли наклонился, поднял с пола жестяную шкатулку и отдал хозяину дома.

— Полагаю, моя дорогая, — обратился ко мне мистер Роксолл, — в задней гостиной вам будет удобно ознакомиться с содержимым шкатулки мистера Барли. Вас никто не побеспокоит, и оттуда открывается чудесный вид на усадьбу.

31

РОКОВЫЕ ПИСЬМА

I

Письма от мисс Эмили Картерет к покойному лорду Тансору

январь — март 1855 г.

В задней гостиной я ставлю черную шкатулку мистера Барли на столик у окна и открываю крышку.

В ней находятся две пачки писем, перевязанные обтрепанной грязной бечевкой. К каждому из них прилагается фотография оригинала, а на дне лежат еще три разрозненных документа.

Все письма написаны изящным почерком Эмили. В первой пачке я не нахожу ничего интересного — здесь главным образом короткие отчеты о путешествии, рассказы об увиденных местах и встреченных людях, условиях проживания в гостиницах et cetera. Отложив ее в сторону, я беру вторую пачку, поменьше.

Вот эти десять-двенадцать исписанных листов бумаги, видимо, окончательно решат судьбу женщины, в чьем доме я жила последние месяцы и которая, несмотря на свой капризный нрав, выказывала ко мне искреннюю приязнь и просила меня — с трогательной серьезностью — стать ей верным другом. Однако я прислана сюда, чтобы уничтожить ее, ради моего покойного отца.

Несколько минут я сижу неподвижно, глядя в окно на густой парк, подернутый блестящей патиной измороси, и на тонкие шпили и увенчанные куполами башни громадной усадьбы. Наконец я выпрямляюсь в кресле, глубоко вздыхаю и, развернув первое письмо, начинаю читать.

Ниже приводятся десять писем, написанных с Континента мисс Эмили Картерет к своему двоюродному дяде, покровителю и защитнику лорду Тансору в 1855 и 1856 годах. В них содержится опасная тайна, которую она отчаянно пыталась скрыть и которая теперь наконец раскроется, что будет иметь для меня самые невероятные последствия.

Слова на бумаге, предостерегал мистер Вайс, порой становятся роковыми. Он был прав. Если бы она вняла его совету, все могло бы сложиться иначе — и для нее, и для меня.

Так сядьте же рядом, прочитайте вместе со мной письма Эмили и узнайте все, что узнала я тем унылым пасмурным днем в задней гостиной Норт-Лоджа, под шорох дождя за окнами.

Письмо 1

Гостиница Грийона

Албемарл-стрит

Лондон

18 января 1855 г.

Милорд!

Со вчерашнего дня, с самого своего приезда из Эвенвуда, я не перестаю думать о бесконечной доброте и сочувственном понимании, проявленных ко мне Вашей светлостью, и еще не перестаю плакать от радости! Я боялась — о, безумно боялась! — что Вы осудите меня, как сделал бы человек заурядный, когда я во всем признаюсь Вам. Но Вы не осудили! Вы поняли, сколь необходимо было в ужасных обстоятельствах тех последних дней отбросить все жалкие условности ради великой цели. Я так и поступила, с полной готовностью, не ожидая от Вас ни милости, ни награды — лишь суровое порицание. Однако Ваше сочувствие стало для меня чудом, о каком я и мечтать не смела, и я даже не представляю, смогу ли я отблагодарить Вас когда-нибудь. Вечная любовь к моему дорогому, навек потерянному Фебу — блистательному средоточию надежд Вашей светлости — и чувство долга, священного для меня долга перед древним и благородным родом, к коему я имею честь принадлежать, служат нерушимым залогом моей преданности интересам Вашей светлости и нашего семейства.

Краус приходила ко мне сегодня со своим сыном. Думаю, она подойдет, и ее знание немецкого очень пригодится. Насчет сына, признаться, у меня есть сомнения, но обожающая мамаша решительно заявляет, что никуда без него не поедет. Он не промолвил ни слова и ни разу не посмотрел мне в глаза; но он, невзирая на умственную отсталость, парень рослый и крепкий, а для того, чтобы охранять меня в путешествии, большего и не требуется.

Поезд отбывает завтра в одиннадцать. Я извещу Вас письмом — отправленным оговоренным способом — о нашем благополучном прибытии во Францию и дальнейшем пути следования.

Засим остаюсь, милорд, — и молю Вас позволить мне зваться так — Ваша любящая дочь, исполненная благодарности и доверия

Э. Картерет.

Письмо 2

Отель «Балтазар»

Карлсбад

3 февраля 1855 г.

Милорд!

Мы прибыли в Карлсбад вчера вечером, и я удобно устроилась в респектабельном номере, снятом для меня герром Краусом, чрезвычайно любезным господином, похоже питающем глубокое уважение к своей невестке.

Последняя, с сожалением вынуждена сообщить, не вполне оправдала мои ожидания. Безусловно, ее беглое владение немецким оказалось полезным (мои собственные познания в этом языке весьма ограниченны), и она неплохо справляется со своими обязанностями. Но миссис К. часто обнаруживает прискорбный недостаток манер, явно полагая при этом, что у нее есть все основания считать себя особой благовоспитанной! Однако, хотя она получила поверхностное образование, она таковой не является ни в малой мере, будучи на самом деле женщиной невежественной и неотесанной. Мелкорослая, смуглая, с низким обезьяньим лбом, она представляется мне мартышкой в нарядном платье (моем платье, следует добавить, хотя и укороченном под ее рост).

Приведу пример, свидетельствующий о наглости миссис К.: в Баден-Бадене я случайно услышала, как она в разговоре с горничной одной русской дамы отрекомендовалась моей компаньонкой! За столь непозволительную дерзость мне пришлось сделать ей суровый выговор, на что она ответила сердитым и даже угрожающим взглядом. Такого я от служанки терпеть не намерена, ясное дело. Посему я резко высказалась в том духе, что она должна немедленно изменить свое поведение, иначе отправится обратно в Англию. Все это время мастер К. стоял в стороне, по обыкновению молча. Я удивлюсь, если за время нашего путешествия из Бадена он произнес хотя бы дюжину слов.

Сегодня, однако, миссис К. непрерывно расточает улыбки, и в глазах у нее уже нет мятежного огня. Она с самым покаянным видом извинилась, что вышла так далеко за рамки приличий, и пообещала впредь помнить о своем месте — к великому моему удовольствию.

Сегодня вечером мы пойдем на представление с участием огнеглотателей, чревовещателя и тирольских менестрелей! Осмелюсь предположить, Вы в нашем славном, мирном Эвенвуде проведете вечер совсем иначе.

В общем, все идет так хорошо, как только можно желать.

Я здесь, целая и невредимая, и никуда не уеду, пока не доведу наше дело до успешного завершения.

Засим остаюсь, сэр, Ваша любящая

Э. Г. К.

P. S. В Бадене я сняла траур. Как ни тяжело мне было сделать это, я посчитала, что так оно лучше. Но медальон (любезно подаренный мне Вами) с прядью волос моего возлюбленного всегда будет храниться у моего сердца, даже когда меня положат в могилу.

Письмо 3

Отель «Балтазар»

Карлсбад

10 февраля 1855 г.

Милорд!

Он найден, я уверена. Некий Тадеуш Залуски, отставной полковник прусской армии, младший сын польского аристократа из Лодзя. Он прибыл в Карлсбад несколько дней назад из Графенберга, где собирался лечиться водами; но тамошний курорт пришел в упадок после смерти герра Призница,{22} и потому он приехал сюда.

Он прекрасно говорит по-английски, имеет сорок лет от роду, слаб здоровьем и несколько лет назад лишен своим отцом наследства. Причины разрыва мне пока неизвестны, но он явно окончательный, и, как следствие, финансовое положение полковника Залуски неуклонно ухудшается. Все это я знала уже через четверть часа после нашего с ним знакомства.

Потом миссис К. из разговоров слуг узнала, что он постоянно переезжает с места на место, спасаясь от кредиторов. Значит, он и здесь долго не задержится, поскольку наверняка успел наделать долгов. Все это вселяет в меня надежду, ибо свидетельствует об отчаянных обстоятельствах — а именно это нам и нужно. Кроме того, полковник образован, довольно привлекателен и — невзирая на все свои неприятности — жизнерадостен. В общем, мне кажется, он подойдет наилучшим образом, если я сумею договориться с ним.

Миссис К. по-прежнему послушна и услужлива. По Вашему совету я повысила ей жалованье, и это вкупе с еще одним подаренным платьем (она необычайно гордится своей внешностью и прилагает самые смехотворные усилия, чтобы выглядеть á la mode) значительно укрепило ее преданность. Конечно, мы рискуем с ней, но одной мне с делом не справиться, а мнение Вашей светлости относительно ее надежности должно устранить все мои сомнения на сей счет.

Завтра вечером полковник Залуски будет на Большом балу — я тоже приглашена на него приятным в обхождении французским дипломатом и его супругой, в обществе которых я совершила несколько вечерних прогулок в последние дни. Надеюсь в самом скором времени сообщить вам дальнейшие новости.

Пока же остаюсь, дорогой сэр, исполненная уважения и дочерней любви к Вам

Э. Картерет.

Письмо 4

Отель «Балтазар»

Карлсбад

12 февраля 1855 г.

Милорд!

После бала польский полковник проводил меня до гостиницы, и я воспользовалась первой же возможностью, чтобы в самых общих чертах изложить свое предложение. Не стану скрывать, сердце так и выпрыгивало у меня из груди, ибо я очень боялась, что он будет шокирован моей бесцеремонной прямотой и дерзостью самой затеи. Однако страхи мои оказались столь же напрасными, сколько верным оказалось первое впечатление, что он полностью подходит на роль, которую я намеревалась предложить ему.

Мы условились, что он навестит меня в гостинице сегодня утром. Полковник только сейчас ушел, после двухчасовой беседы, и я спешу сообщить Вам о достигнутой договоренности, дабы Вы поскорее порадовались вместе со мной, узнав, что первая и самая важная часть нашего плана успешно выполнена, причем через столь короткий срок после моего прибытия сюда.

Во все время разговора полковник держался с очаровательной учтивостью, не потребовал от меня никаких лишних объяснений и, сам будучи человеком знатного происхождения, выразил искреннее сочувствие — глубокое и трогательное — к великому делу, которому преданы мы с Вами. Он не проявил интереса к денежной стороне вопроса, тем самым укрепив превосходное впечатление, сложившееся у меня о нем, и сказал единственно, что все частности подобного рода можно обсудить впоследствии. Завтра он вернется и снимет номер в гостинице.

Итак, дело сделано. У наследника будет отец.

Засим остаюсь, дорогой сэр, Ваша любящая

Э. Картерет.

Письмо 5

Отель «Балтазар»

Карлсбад

8 марта 1855 г.

Милорд!

Пишу в крайней спешке.

Мы с полковником Залуски завтра рано утром уезжаем во Франценбад. Миссис К. узнала про одного тамошнего юриста, готового составить все необходимые документы, удостоверяющие положение полковника Залуски, и проконсультировать нас по поводу дальнейших наших действий. Миссис К. говорит, что он больше не занимается профессиональной деятельностью, ибо несколько лет назад оказался замешан в финансовом скандале в своем родном городе (хотя так и не был осужден); но она заверяет, что он сможет нам помочь — за умеренное вознаграждение, разумеется. С ее слов я поняла, что этот человек и до скандала не отличался особой щепетильностью в своих профессиональных делах и что еще одно прегрешение нимало не обременит его совесть.

Вечно преданная Вам

Э.

Письмо 6

Отель «Адлер»

Франценбад

18 марта 1855 г.

Милорд!

Случилось ужасное.

Вчера утром, пока мы консультировались с герром Дрекслером у него дома, сын миссис К. был арестован за приставания к местной девушке (так звучит обвинение). Однако он сбежал и теперь скрывается в городке Эгра, куда миссис К., по всей видимости, отправилась его разыскивать.

Когда по нашем выходе из дома юриста нам сообщили о происшествии, мы вернулись в гостиницу и стали ждать дальнейших событий. Наступило время ужина, но о Конраде по-прежнему не было ни слуху ни духу. От герра Адлера, владельца гостиницы, мы узнали, что девушка серьезно не пострадала и не подверглась никаким непристойным действиям, каковое известие премного нас обрадовало. К счастью, пока никто не установил связь Конрада с нами — он и миссис К. жили в доме неподалеку от гостиницы, и нас редко видели вместе с ним за время нашего пребывания здесь.

Миссис К. обегала город в поисках сына и вернулась в гостиницу только в двенадцатом часу ночи. Она умоляла нас отнестись к случившемуся снисходительно, настойчиво утверждая, что Конрад, в сущности, хороший мальчик и не хотел причинить вреда молодой женщине. Она также клятвенно обещала, что ничего подобного впредь не повторится, поскольку она никогда больше не оставит сына без присмотра, и горячо заверяла нас, что он будет горько раскаиваться в содеянном.

Донельзя испуганная неожиданным поворотом событий, грозящим расстроить все наши тщательно продуманные планы, я сказала миссис К., что нахожу невозможным принять ее заверения. В этот момент появился посыльный с запиской для миссис К., написанной посторонним лицом от имени Конрада, не знающего грамоте. В ней содержалось всего три слова: «Мама. Эгра. Конрад» — таким образом парень давал знать матери о нынешнем своем местонахождении.

Полковник согласился со мной, что нам следует немедленно поставить в известность полицию; но, услышав о нашем намерении, миссис К. испустила сдавленный вопль и с искаженным от ярости лицом выбежала прочь из комнаты, на ходу выдернув из дверной скважины ключ и захлопнув дверь за собой. В следующий миг мы услышали скрежет ключа в замке! Пока мы дождались коридорного, прошло пять минут, а пока он разыскивал другой ключ от двери, миссис К. получила еще больше времени, чтобы скрыться.

Сегодня утром мы узнали, что полицейские начали обыскивать меблированные комнаты в Эгре, но почти без надежды найти беглецов. Таким образом, нам с полковником Залуски придется впредь обходиться без миссис К., чьи услуги весьма пригодились нам. К счастью, полковник свободно говорит по-немецки, и мы уже познакомились с герром Дрекслером — пускай он имеет не лучшие манеры и явное пристрастие к спиртному, но он знает, как здесь делаются дела, и готов помочь нам.

Пусть эти новости не тревожат Вас, дорогой сэр. Поначалу ситуация действительно внушала тревогу, но сейчас, несомненно, опасность уже миновала, и мы твердо решили, что ничто не помешает нам успешно завершить следующий этап нашего предприятия.

Мы покидаем Франценбад и едем через Карлсбад в Топлиц. Церемония состоится там в следующую субботу. Герр Дрекслер уверен, что за деньги, заплаченные нами, все будет сделано в полном соответствии с нашими желаниями.

Что касается другого предстоящего события, мы думаем нанять дом в Осеке до конца лета, потом перебраться еще куда-нибудь, а спустя время отправиться в Прагу, где обретается дядя полковника.

Перспектива прожить так долго вдали от милого сердцу Эвенвуда и Вашей светлости повергает меня в уныние, но я должна смириться с сей тягостной необходимостью, и я готова выдержать любые испытания, претерпеть любые лишения ради Вас и ради великого дела, которое я поклялась выполнить.

Вечно любящая Вас

Э. Картерет.

II

Письма от полковника и миссис Тадеуш Залуски к покойному лорду Тансору

март 1855 г. — март 1856 г.

Письмо 7

От миссис Эмили Залуски к лорду Тансору

Отель де ла Пост

Лангештрассе

Топлиц

24 марта 1855 г.

Милорд!

Дело сделано. Вчера я вышла замуж.

Герр Дрекслер сдержал свое слово. Документы были составлены в соответствии со всеми требованиями, чиновники остались удовлетворены, священник (пастор) ждал в условленном месте, чтобы провести церемонию в назначенное время.

Кольцо, что я привезла с собой, смотрелось прекрасно и привело в восхищение случайных зрителей из местного люда. Потом, чтобы отметить это событие, мы устроили небольшой праздничный ужин в гостинице, на который пригласили пастора и бельгийского сукноторговца с женой, по нашей просьбе присутствовавших на бракосочетании в качестве свидетелей. (Для них я сочинила трогательную историю о том, как я бежала из Англии и от гнева предвзято настроенного отца, чтобы выйти замуж за моего блистательного полковника, сохранившего, надо заметить, известный лоск в свои годы. Мадам Сукноторговец пришла в совершенный восторг от такого романтического безумства.)

В общем, у нас все в порядке, и мы готовы к следующей и самой важной части нашего приключения.

Лишь одно обстоятельство мешает мне вздохнуть с полным облегчением.

Перед нашим отъездом из Франценбада, уже после исчезновения Конрада и его ужасной матери, мы получили следующую эпистолу, которую я привожу здесь во всем ее дословном великолепии:

«Мадам! Вы показали свое истиное лицо, пытаясь погубить тех, от кого не видели ничего, кроме добра и верной службы с самого отъезда из Англии. Девушка ни сколько не пострадала, а Конрад, как я и говорила, глубоко сожалеет о своем поступке — но вам это безразлично, вы ведь никогда не любили Конрада и не отдавали мне должного за все, что я для вас делала.

Вам ничего не стоило оставить Конрада в покое и помалкивать, а я бы позаботилась, чтобы подобного не повторилось, покуда мы служим у вас; но вы, я вижу, давно хотели от нас избавится и только искали предлог, а потому решили выдать полиции моего бедного мальчика, который заслуживает жалости, а вовсе не того, что вы в гордыне своей склонны выказывать к нему, тоесть призрения.

Знайте, мадам, полицейские не найдут Конрада, я раньше их разыщу его, можете не сомневатся, и уже завтра мы будем в безопастности от них — и от вас тоже.

Но не думайте, мадам, я не забуду вам обиды — я знаю ваши секреты и держу все в голове, в полной сохраности. Думаете, вы навсегда избавились от меня? Какбы не так. Время играет на меня. Мы еще свидимся.

До встречи,

Б. К.»

Очаровательное послание — думаю, Вы согласитесь. Я никогда не доверяла миссис К., и она обнаружила нрав низкий и злобный. Мне очень жаль, что мнение высокопоставленного друга, порекомендовавшего ее Вам, оказалось совершенно ошибочным — но, разумеется, на Вас не лежит никакой ответственности за недостойное поведение сей особы по отношению к нам.

Однако меня немало встревожила угроза, весьма недвусмысленно высказанная в письме. Я старалась не раскрывать миссис К. суть нашего предприятия, но она успела узнать достаточно (а о многом, вероятно, догадывается), чтобы представлять для нас опасность. Ваша светлость лучше меня рассудит, какие нам принять меры для защиты от нее. Возможно, нам следует посоветоваться с мистером А. В., уже оказавшимся весьма полезным нам в нашем предприятии.

Теперь о другом деле. Моему мужу… вот, я впервые написала это слово!.. рассказали о доме в Осеке, по описанию вполне подходящем для нашей цели. Мы надеемся снять его на полгода, потом перебраться в Дукс, а под Рождество отправиться в Прагу. Признаться, мне радостно думать, что наконец-то у меня, пускай на короткое время, появится жилище, которое я смогу называть своим домом, хотя оно никогда не станет для меня домом в подлинном смысле — таковым для меня всегда будет Эвенвуд, благословенное убежище от суетного мира.

Нам надобно срочно найти новых слуг — Тадеуш буквально минуту назад ушел по этому делу. Я сообщу наш новый адрес, как только он станет мне известен.

Пока же остаюсь, дорогой сэр, Ваша любящая и впервые подписывающаяся новым именем

Э. Залуски.

Письмо 8

От полковника Залуски к лорду Тансору

[Проштемпелевано в Осеке 16 сентября 1855 года]

Милорд!

Я сердечнейше рад сообщить Вашей светлости, что вчера в половине пятого утра, на самом восходе солнца, моя дорогая супруга родила чудесного, крепкого мальчика. Мы намереваемся наречь его Персеем Вернеем и надеемся, что Ваша светлость одобрит такое наше решение.

Эмили сейчас отдыхает, как рекомендовал врач и как она заслуживает, а я по ее настоятельной просьбе спустился вниз, дабы написать Вашей светлости письмо и отправить с ближайшей почтовой каретой.

Ее сын — вернее сказать, наш сын — сейчас находится под заботливой опекой фрау Штейнманн, нанятой нами еще в Топлице. Она вдова лет шестидесяти и почти не говорит по-английски, что дает нам возможность свободно беседовать на любые темы в ее присутствии. Мы также нашли здесь кормилицу, вообще не знающую английского, и очень толкового паренька по имени Герхарт — он сильно привязался к нам обоим, но особенно к моей жене, и пока что показывает себя усердным и достойным доверия слугой. Он немного знает английский, поскольку одно время работал в мариенбадской гостинице, и при нем мы следим за нашими речами. Вообще же мы взяли за правило обсуждать конфиденциальные вопросы вне дома, еп plein air,[11] ибо, конечно же, после истории с миссис Краус мы с Эмили стали вдвойне осмотрительнее. Но без слуг нам не обойтись, а эти двое, по моему твердому мнению, отвечают всем нашим требованиям, и лучше их найти нелегко.

Крестины состоятся на следующей неделе в понедельник. Дрекслер и здесь обо всем договорился, хотя я с сожалением вынужден сообщить Вам, что моей жене пришлось взять значительную сумму из имеющихся у нас средств, чтобы возместить Дрекслеру, как он выразился, «непредвиденные расходы», связанные с церемонией.

Наш дом стоит на отшибе от Осека, и со времени нашего приезда мы в городе ни разу не показывались. Мы уверены, что помимо доктора Вайсса (привезенного Дрекслером из другого городка милях в тридцати отсюда, каковая услуга тоже обошлась нам недешево), нескольких лавочников, ну и, разумеется, фрау Штейнманн и Герхарта не более полудюжины человек знают о нашем пребывании здесь и о рождении нашего сына.

Полагаю, мне нет нужды добавлять, что я остро сознаю свой долг перед Вашей светлостью и твердо намерен в точности выполнить его, как некогда выполнял свой воинский долг.

Моя жена надеется написать вам завтра, коли у нее хватит сил.

Засим остаюсь, милорд, ваш покорный слуга

Т. Залуски (полковник).

P. S. Едва я закончил писать, Эмили позвала меня из спальни и велела принести ей письмо, чтобы она исправила ошибки в моем английском и чтобы вы знали, что и она тоже приложила руку к сему посланию. Таким образом, мне пришлось переписать все заново!

Т. З.

Письмо 9

От миссис Тадеуш Залуски к лорду Тансору

[Проштемпелевано в Дуксе 25 сентября 1855 года]

Милорд!

Мы прибыли в Дукс. Мой сын здоров и полон сил! Я тоже.

Согласно договоренности, Дрекслер подготовил все необходимые документы, датированные нужным числом, и Тадеуш уже получил их на руки. Теперь наша задача — держаться по возможности дальше от любопытных глаз, покуда не придет пора возвращаться в Англию.

Какое скучное время ждет нас впереди! Но Тадеуш превосходный собеседник, и у нас большой запас книг (среди них, разумеется, несколько поэтических сборников дорогого Феба, перечитывать которые мне никогда не надоест). Дом имеет прекрасное расположение с видом на дворец вдали, и я с нетерпением предвкушаю долгие оздоровительные прогулки по живописной местности и возможность насладиться горными и лесными пейзажами, веселящими сердце.

Малютка просто чудо — я в жизни не видела такого спокойного младенца. И хотя он еще совсем крохотный, я уже вижу в нем поразительное сходство с отцом! Порой я так и обмираю от изумления. Тадеуш стал мне надежной опорой, и, признаться, я к нему привязалась, хотя, конечно, никогда не испытаю к нему ничего даже отдаленно похожего на мою безмерную любовь к Фебу, о ком я не переставала думать все эти недели и месяцы и не перестану до скончания своих дней.

Сейчас меня волнует, как мое замужество и рождение П. будут восприняты не самыми милосердными представителями света, когда мы вернемся. Думаю, в иных кругах меня заклеймят позором за поспешность, с какой я вступила в брак после смерти Ф. Р. Д. Впрочем, что мне за дело до подобных людей? В моих жилах течет кровь Дюпоров, а значит, мне нет нужды обращать внимание на мелочные сплетни.

Другие, надеюсь, скажут: зачем же противиться неожиданному чувству, пусть и вспыхнувшему столь скоро после тяжелой утраты? Безусловно, они не станут осуждать меня. Люди увидят, что мы с Тадеушем счастливы, а мы ведь и вправду счастливы; и мои друзья — мои настоящие друзья — искренне обрадуются, когда я вернусь в Англию счастливой матерью и привезу с собой прелестного сына, чтобы представить знатному родственнику.

Вот видите, я сама себя уговорила не беспокоиться на сей счет — только Вам одному я могу признаться, что в последние дни, когда все или почти все уже было достигнуто, я сильнее прежнего боялась, что нас в конце концов разоблачат.

Мне пора вынести малютку на прогулку — на яркое солнце, какое, надеюсь, сияет и над Эвенвудом, куда я стремлюсь всем сердцем.

Вечно любящая Вас

Э. Залуски.

Письмо 10

[Проштемпелевано в Карлсбаде 11 марта 1856 года]

Милорд!

Мы прибыли сюда из Праги вчера поздно вечером.

Нам кажется, настало время обнародовать новость о нашем возвращении. Полагаю, Вы намерены дать объявления в «Таймс» и «Иллюстрейтед Лондон ньюс». Этого вполне достаточно — остальное сделают досужие языки.

Мы выезжаем из Карлсбада в пятницу, предполагаем провести несколько дней в Париже — а потом наконец домой!

О, как я хочу снова увидеть Эвенвуд, а главное — передать в Ваши руки прелестного наследника!

Вечно Ваша

Э.

32

ПОСЛЕДСТВИЯ ЛЖИ

I

Великая тайна раскрыта

Спокойно сложив последнее письмо, я откинулась на спинку кресла и задумчиво уставилась сквозь завесу припустившего дождя на подъездную аллею, что извилисто тянулась к серой громаде усадьбы, раскинувшейся подобием сказочного дворца в туманно-зеленой чаше лощины.

Потом я перечитала все десять писем, с карандашом в руке, и составила следующую последовательность событий:

1. Десять писем подтверждают сведения, выпытанные инспектором Галли у Конрада: в январе 1855 года, несмотря на свое горе, мисс Эмили Картерет с благословения лорда Тансора уезжает в Богемию с единственной тайной целью найти мужа. Удача улыбается ей, и вскоре после прибытия в Карлсбад она находит подходящего кандидата в лице неимущего полковника Залуски.

2. Улаживаются все необходимые вопросы, и в конце марта мисс Картерет выходит замуж за польского полковника.

3. В сентябре 1855-го миссис Залуски, как теперь именуется Эмили, производит на свет сына, нареченного при крещении Персеем Вернеем Залуски.

4. В апреле 1856-го, через пятнадцать месяцев после отъезда из Англии, Эмили с торжеством возвращается в Эвенвуд с мужем и сыном.

С виду безобидные факты, но за ними скрывается далеко не безобидная правда.

По словам мистера Роксолла, нам необходимо учитывать время во всех наших попытках проникнуть в тайну, ради сохранения которой леди Тансор пошла на столь страшные меры. Сейчас, глядя на омываемые дождем деревья в неухоженном садике Норт-Лоджа, я наконец понимаю, что он имел в виду.

Слова на бумаге. Изобличающие слова. Но числа тоже порой изобличают — числа, обозначающие даты.

Мисс Эмили Картерет прибывает в Карлсбад 2 февраля 1855 года. Она знакомится с полковником Залуски 9 февраля, спустя всего неделю. Какие-то вопросы (неуточненного характера, но явно связанные с некой денежной компенсацией) быстро улаживаются с ним 11 и 12 числа.

Мисс Картерет и полковник Залуски сочетаются браком в Топлице 23 марта 1855 года. Их первый сын, Персей, появляется на свет — как следует из даты на штемпеле восьмого письма — 15 сентября 1855 года в Осеке, куда супруги приехали из Топлица полугодом ранее.

Полковник и миссис Залуски с сыном возвращаются в Карлсбад из Праги 10 марта 1856 года. Через четыре дня они покидают Карлсбад и наконец прибывают в Эвенвуд 7 апреля 1856 года — что подтверждается объявлением в «Иллюстрейтед Лондон ньюс», упомянутым в мемуарах мистера Лазаря.

Правда кроется здесь — в загадочной хронологической несообразности. Почему недавнее совершеннолетие Персея отмечалось в Рождество, если из писем явствует, что он родился в сентябре?

Потом я вспоминаю, как во время чаепития у Сьюки дома миссис Праут обмолвилась о странном поведении тогдашней миссис Залуски-Дюпор, по совету иностранного врача постоянно скрывавшей сына от посторонних глаз и кутавшей младенца в толстые шали даже летом. Да, и еще миссис Праут сказала тогда, что профессор Слейк, мельком увидевший юного наследника, шутливо заметил, что мальчику дали неверное имя. «Его следовало наречь Нимродом» — процитировала миссис Праут слова профессора. Нимрод: зверолов пред Господом, обладающий огромной физической силой. А как сама миссис Праут отозвалась о ребенке? «В жизни не видала такого крупного трехмесячного младенца». Тогда я не обратила внимания на эти слова, но теперь они казались исполненными значения.

Время. Даты.

Теперь я понимаю. Теперь все ясно.

Персею было не три месяца от роду, когда полковник и миссис Залуски вернулись в Эвенвуд в апреле 1856 года, чтобы передать будущего наследника в радостные руки гордого лорда Тансора. Не три, а чуть больше шести. Для трехмесячного младенца он, надо полагать, действительно был очень крупным; и неудивительно, что мать сочинила историю про рекомендацию иностранного врача, дабы скрывать сына от любопытных глаз, кутая в толстые шали, пока не настанет время, когда его можно будет предъявить на всеобщее обозрение, не опасаясь, что богатырские размеры ребенка вызовут подозрения.

В чем заключалось участие в деле беспринципного немецкого юриста, герра Дрекслера, теперь тоже стало понятно: видимо, он за денежное вознаграждение подготовил все необходимые документы, где была указана фиктивная дата рождения наследника — 25 декабря. Таким образом в последующих исчислениях возраста младенца все исходили из этой подложной даты. С недоброй усмешкой я думаю о наглости, с какой выбран день рождения — великий день, когда и Сын Божий, и наследник Дюпоров явились в мир людей.

Мне остается сделать последнее, исключительно важное умозаключение.

Мисс Эмили Картерет была в тягости, когда в январе 1855 года покинула Англию незамужней дамой в трауре по недавно убитому жениху. Ей требовалось срочно найти мужа, чтобы он выступил в роли отца ребенка, которого она носила под сердцем. Этим мужем стал полковник Тадеуш Залуски. А ребенком был Персей Дюпор, нынешний наследник Дюпоров, автор поэмы «Мерлин и Нимуэ», недавно сделавший мне предложение на Понте Веккьо. Мой возлюбленный.

Но кто же настоящий отец?

Кто еще, как не человек, которого мать Персея назвала в письме «блистательным средоточием надежд» лорда Тансора? Кто еще, как не человек, в сговоре с которым она предала моего отца?

Кто еще, как не Феб Рейнсфорд Даунт?

Мадам ошиблась самым роковым образом, когда велела мне выйти замуж за Персея, чтобы вернуть все отнятое у моего отца. Персей не является законным наследником, как полагают все на свете и он сам — в силу своей незаконнорожденности он теперь лишается права наследования. А настоящий наследник — это мистер Рандольф, презираемый младший сын, плод законного брака племянницы лорда Тансора, мисс Эмили Картерет, и полковника Залуски. Именно за мистера Рандольфа я должна выйти замуж.

Возможно ли описать словами безумное отчаяние, накатившее на меня с осознанием истинного положения вещей? Заветная мечта отнята у меня, отнята столь жестоко, столь неожиданно, вместе со всеми надеждами на счастливую супружескую жизнь с Персеем — тяжелее потрясения не представить; и мне приходится сдерживать слезы, чтобы обследовать дальше содержимое черной шкатулки.

Два из трех оставшихся документов — это одинарные листы бумаги, где содержатся короткие показания мистера Барли относительно визитов леди Тансор к мистеру Вайсу на Олд-сквер и расшифрованные записи подслушанных разговоров, происходивших между ними.

Третий и последний документ — еще одно письмо, в конверте, не приложенное ни к одной из двух пачек скопированных посланий. За окном уже смеркается, и потому я подношу письмо поближе к глазам.

И в следующий миг вздрагиваю. Что это?

Тончайший аромат, едва уловимый, но безошибочно узнаваемый; слабый аромат давнего прошлого.

Запах фиалок.

Из черной шкатулки мистера Барли я извлекла то самое письмо, что свыше двадцати лет тайно хранил Конрад Краус; драгоценную реликвию, память о прекрасной даме, которую он сопровождал в Богемию в далекой юности, но продолжал почитать — или даже любить — на свой трогательный и жалкий манер по сей день; письмо, которым его мстительная мать решила шантажировать предмет безответной страсти сына, чем и навлекла на себя погибель.

Сама автор думала, что письмо давно уничтожено; но когда оно попало в руки человека, к чьей помощи она опрометчиво прибегла, он сразу понял, какую ценность представляет сей документ, как до него поняла обреченная миссис Краус.

Желаете ли узнать наконец, что содержалось в роковом послании, написанном во Франценбаде мисс Эмили Картерет к лорду Тансору за двенадцать дней до ее бракосочетания с полковником Тадеушем Залуски?

Вот же оно, в дословном виде, в каком я переписала его в блокнот, бывший моим постоянным спутником с первого дня моей работы в услужении у двадцать шестой баронессы Тансор.

II

Письмо с ароматом духов

От мисс Эмили Картерет к покойному лорду Тансору

1 марта 1855 г.

Отель «Адлер»

Франценбад

Милорд!

За неимением важных новостей я не собиралась писать Вашей светлости сегодня; но, пробудившись на холодном сером рассвете, я испытала жестокую душевную муку и, не зная, как еще облегчить боль и отчаяние, владеющие мной в эту страшную дату, взялась за перо, дабы записать свои мысли в нескольких словах и отослать единственному на свете человеку, способному меня понять.

Ровно три месяца прошло! Три коротких месяца — и все же какими долгими, какими бесконечно долгими были — и остаются — для меня каждая неделя, каждый день, каждый час, каждая секунда без моего дорогого возлюбленного! Но рана, нанесенная невосполнимой утратой, кровоточит денно и нощно, и думаю, она никогда не затянется.

Я постоянно вижу его во сне… Его бедное мертвенно-бледное лицо на снегу, таком же белом; его открытые незрячие глаза, устремленные в холодное звездное небо; его драгоценная кровь, разлитая вокруг… И все равно даже в смерти он прекрасен, он остается моим обожаемым Фебом!

А потом я вижу зажатый в окоченелых пальцах листок бумаги, где убийца написал восхитительные строки, навек связанные с именем Феба Рейнсфорда Даунта.

Но мучительнее всего — и это покажется вам странным и необъяснимым, — мучительнее всего воспоминание о его последней в жизни сигаре, чей кончик все еще рдел в морозном сумраке, ибо она выпала из его губ на низкий парапет, покрытый более тонким слоем снега. Такая, казалось бы, несущественная мелочь, но она не дает мне покоя ни днем ни ночью.

И бесконечно больно сознавать, что я знала, чем все кончится, знала, что он погибнет от руки одержимого безумца Глайвера и мне останется горевать о нем до самой моей смерти.

Пробуждаясь утро за утром от ужасных пророческих снов о скорой трагедии и не видя никакой возможности отвратить беду, я измыслила план, который в случае успеха помог бы выжившим в страшной катастрофе — то есть Вам и мне, милорд, — вынести все предначертанное судьбой.

Убежденная, что сумасшедший Г. не успокоится, пока не отомстит смертью своему сопернику за воображаемые обиды, я пришла к моему возлюбленному Фебу на следующий день после нашего званого ужина в столице у лорда и леди Коттерсток — Вы помните? Разумеется, Феб посмеялся над моими страхами и сказал, что у Г. нет ни малейшей возможности причинить ему вред, поскольку он имеет полное преимущество над ним. Но здесь мой дорогой возлюбленный пагубно ошибался, не принимая в соображение жестокую и непреклонную решимость Г. доказать свои ложные притязания на звание сына и наследника Вашей светлости. В действительности дело обстояло совсем иначе, как теперь знаем мы с Вами, к нашему вечному горю.

Настоятельно попросив Феба принять все возможные меры для своей защиты, я затем стала убеждать его, что нам надо подготовиться к худшему, придумав способ расстроить планы самозванца и отнять у него иллюзию победы.

Выслушав меня, Феб долго молчал, а потом попытался отговорить меня от моего плана. Он привел много возражений — морального (как и следовало ожидать от него) и практического характера, — причем высказал оные с величайшей горячностью.

Главные из них касались репутации Вашей светлости — ведь он всегда прилагал все усилия, чтобы уберечь Ваше имя от бесчестья. Тогда я не представляла, как Ваша светлость отнесется к последствиям, естественным образом проистекающим из моего плана, но всем сердцем надеялась и верила, что в конечном счете снищу у Вас понимание и поддержку.

Наконец мой возлюбленный согласился, что я права. С каким мужеством он признал, что этот безумец действительно может преуспеть в своих попытках отнять у него жизнь, невзирая на все меры предосторожности. Но он не дрогнул перед лицом столь ужасной перспективы и не обратился в малодушное бегство. Да, он был настоящий мужчина!

С того дня, как Вам теперь известно, мы стали мужем и женой во всех отношениях, кроме юридического. А потом, со смешанным чувством радости и горя, я поняла, что понесла дитя! Его дитя! Сына или дочь назначенного наследника Вашей светлости, плод любви, в котором — подтвердятся ли мои страхи или окажутся напрасными — теперь продолжится жизнь моего дорогого возлюбленного и увековечится память о нем.

Случилось худшее. Безумец осуществил свою злую волю, как я и предвидела. И все же милосердная Судьба скоро даровала мне утешение (признаюсь, вопреки всем моим ожиданиям).

Я понимаю, что мне не следует писать Вашей светлости открытым текстом. Вы скажете, и справедливо, что я проявляю опасное безрассудство, ибо раньше уже изложила все Вашей светлости гораздо обстоятельнее и обещала по возможности соблюдать осмотрительность в переписке с Вами. Но я ничего не могу с собой поделать. Я должна дать выход обуревающим меня чувствам — и непроизвольно обращаюсь к Вам, Ваша светлость. Кроме того, я точно знаю: получив письмо через нашего доверенного посредника, Вы сразу по прочтении уничтожите его, как мы договаривались и как Вы, несомненно, уничтожили все прочие мои послания.

Верно, это проклятая дата — одиннадцатое число каждого месяца — вызывает такое смятение чувств во мне. Я не в силах описать ужас, охватывающий меня всякий раз при ее приближении, и безмерное отчаяние, овладевающее мной при пробуждении в саму роковую дату, как произошло и сегодня утром. Оно поглощает меня целиком, вытесняя все прочие мысли и чувства. Однако это также и священная дата, которую я буду отмечать до скончания жизни в каждом месяце года, а особливо в декабре, воздавая дань памяти тому, кто навсегда воцарился в моем сердце и лишил меня всякой возможности когда-нибудь полюбить другого мужчину.

Миссис Краус пришла одеть меня, а посему я должна поставить точку и в очередной раз собраться с силами, чтобы жить дальше и довести наше предприятие до успешного завершения — ради моего возлюбленного и ради Вас, дорогой сэр. Я сейчас же отправлю в почтовую контору Конрада (он стоит у двери, уставившись на меня обычным своим пустым взглядом), чтобы это письмо ушло с первой почтовой каретой.

Надеюсь, ко времени написания следующего послания я буду больше похожа на себя, а пока же остаюсь, милорд, ваша любящая и благодарная названая дочь

Э. Картерет.

III

Портрет

— Итак, моя дорогая, — промолвил мистер Роксолл, когда я вернулась в гостиную с черной шкатулкой мистера Барли в руках, — теперь вам все ясно?

— А где мистер Барли? — спросила я, увидев пустое кресло.

— У него нынче вечером важные дела в Лондоне, — ответил мистер Роксолл. — Сын миссис Уопшотт повез его в Истон на двуколке. Ну так как? Теперь вы поняли?

Он выжидательно смотрел на меня.

— Да, я все поняла.

Я села; он придвинул свое кресло поближе к моему, и мы пустились в разговор, продолжавшийся почти час. Уже сгустились сумерки, и миссис Уопшотт пришла зажечь лампы, а мы все говорили, говорили, покуда не утомились.

Несколько времени мы сидели молча, прислушиваясь к зловещему рокоту далекого грома. Потом снаружи донесся стук двуколки, возвращающейся из Истона.

— А когда она будет?..

Мистер Роксолл вскинул ладонь, останавливая меня.

— На сегодня довольно, моя дорогая, — спокойно произнес он. — Это зависит от Галли, но думаю — скоро. А теперь я с вашего позволения велю Джону отвезти вас домой.

Ко времени моего возвращения ужин уже закончился. Войдя в гостиную, я увидела Эмили, в задумчивости сидящую у камина, и сразу поняла, что она сердита.

— Где вы были? — раздраженно осведомилась она.

Обманывать ее не было причины, и я ответила с долей язвительного вызова:

— В Норт-Лодже.

Впалые щеки Эмили слегка порозовели от тревоги, но она по обыкновению быстро совладала с собой и приняла беззаботный вид.

— Ну и как поживает наш замечательный мистер Монтегю Роксолл? — спросила она делано саркастичным тоном. — Надо полагать, скоро он закончит свои дела здесь? Лансинг нашел новых жильцов в Норт-Лодж, и мистер Роксолл доставит нам известные неудобства, если задержится здесь дольше необходимого. Мы и так проявили крайнее великодушие, позволив ему столько времени жить в Эвенвуде, где он явно чувствует себя как дома.

— Мистер Роксолл еще не завершил работу с бумагами своего покойного дяди, — ответила я. — Но он в добром здравии, благодарю вас, и свидетельствует вам свое почтение.

— Очень мило с его стороны, — пренебрежительно хмыкнула Эмили. — Но мне интересно знать, дорогая, о чем вы с ним разговариваете? Думаю, вы согласитесь, что значительная разница в возрасте и жизненном опыте между вами не предполагает родства мнений и интересов.

— О, мистер Роксолл человек широких взглядов, — ответила я, смело глядя ей в глаза. — Вы бы удивились, когда бы узнали, как много у нас с ним общих интересов.

На это она ничего не сказала, но разгладила платье с нарочито равнодушным видом, потом взяла кофейную чашечку и отпила глоточек.

Я села напротив нее и, напустив на себя такое же безразличие, взяла номер «Таймс» со стоявшего между нами низкого столика и начала лениво листать его.

Через несколько минут молчания я спросила, вернулся ли мистер Персей из Лондона.

— Да, — промолвила она, глядя в камин отсутствующим взглядом. — Сегодня после обеда.

— Какого мнения мистер Фрит о новой поэме? Несомненно, благоприятного?

Она устало вздохнула.

— Кажется, да.

От ее недавней раздражительности не осталось и следа, теперь ею владела странная апатия.

— Хорошо ли вы себя чувствуете, дорогая? — спросила я, откладывая газету.

— Что вы сказали?

— Я спросила, хорошо ли вы себя чувствуете.

— О да, вполне, — обронила она, по-прежнему рассеянно глядя на угасающий огонь.

— Наверно, вам следует лечь, — предположила я, посмотрев на часы. — Вы все еще не оправились после тягот путешествия и должны беречь свои силы, чтобы вам не стало хуже. Пойдемте, я провожу вас наверх.

Эмили вяло согласилась и взяла мою протянутую руку. Плечом к плечу мы медленно вышли в вестибюль.

У подножья лестницы мы на минутку остановились, чтобы она перевела дыхание — в последнее время необходимость в таких передышках, даже после самого незначительного напряжения сил, возникала все чаще.

— Он здесь совсем как живой, — заметила она, увидев, что я бросила взгляд на портрет турецкого корсара.

— Как живой? — переспросила я. — Кто — он?

Она недоверчиво рассмеялась.

— Ну разумеется Феб, глупенькая! Все в доме знают. Кто еще, если не он?

Какая же я идиотка, что не догадалась раньше! Портрет, как теперь сообщила мне Эмили, был написан летом 1853 года, после публикации трагедии Даунта «Пенелопа», когда поэт находился на вершине славы. После его смерти лорд Тансор повесил картину здесь, в память о своем избранном наследнике. Несомненно, позирующий умышленно принял такую байроническую позу, давая понять, что в части таланта он является преемником великого поэта.

Я неосмотрительно заметила, что всегда видела в портрете сходство с мистером Персеем, и выразила удивление, что другим оно не бросается в глаза.

Эмили сжала губы, явно выведенная из равновесия моими словами, но по обыкновению быстро восстановила самообладание.

— Да, действительно, некоторое поверхностное сходство имеется, — согласилась она. — Все дело в бороде, полагаю, и я охотно признаю, что у Персея не менее эффектная внешность, чем у человека на портрете. Но если приглядеться внимательнее, они не так уж и похожи, знаете ли… Ну же, дорогая, помогите мне взойти по лестнице, пожалуйста. Теперь у вас в подругах старая дама.

Поскольку вызвать мисс Аллардайс она не пожелала, я помогла ей раздеться и улечься в постель, как в прежние, не столь отдаленные времена.

— Выпьете настойки, дорогая? — спросила я. — Всего несколько капель, чтобы успокоить нервы.

— Да, пожалуй. — Она откинулась на подушку и закрыла глаза. — Я не хочу…

Она оставила фразу незаконченной, и я отвернулась к прикроватному шкафчику, где теперь хранилась бутылочка с лекарством.

Приняв капли, Эмили попросила меня почитать вслух, пока она не заснет. Когда же она погрузилась в сон, я поставила обратно на полку книгу (авторства ее покойного возлюбленного, разумеется), тихо вышла из спальни, затворив за собой дверь, и направилась в южное крыло, задыхаясь от волнения при мысли о том, что мне предстоит сделать.

33

ОДНА ИЗ ТАЙН НАКОНЕЦ ОТКРЫВАЕТСЯ

I

Отвергнутая любовь

Стоя перед дверью в кабинет Персея, я гадаю, не обратиться ли мне за советом к мадам в неожиданно переменившихся обстоятельствах. Однако я быстро принимаю решение. Я знаю, как следует поступить во имя Великого Предприятия, и я должна сделать это без промедления, пока мне не отказало мужество.

Я смахиваю слезы с глаз, глубоко вздыхаю и уже собираюсь постучать, когда дверь вдруг открывается.

Он стоит на пороге, с книгой в руке, в темно-фиолетовом халате до пят и черной бархатной феске. Ворот сорочки у него расстегнут, в зубах зажата горящая сигара. На краткий миг лицо Феба Даунта с портрета, где он изображен в обличье турецкого пирата, и с фотографии, найденной мной в тайном шкапчике Эмили, словно сливается с живым лицом его сына, и я завороженно застываю на месте, с нескрываемым восхищением глядя на высокого красавца в дверном проеме.

— Я направляюсь в библиотеку, — сообщает он мне с сердечной приветственной улыбкой. — Почему вас не было за ужином?

Я говорю, что была в Норт-Лодже.

— У Роксолла?

— Да. Надеюсь, он вам нравится?

— Роксолл-то? Ну да, конечно, нравится. У нас с ним мало общего, но я слышал о нем только самые хорошие отзывы, ну и, разумеется, его профессиональная репутация всем известна. Я рад, что он взял вас под свое крыло.

Внезапно охваченная желанием обратиться в бегство, отказавшись от принятого намерения, я извиняюсь за беспокойство и собираюсь удалиться, но Персей ласково берет меня за руку.

— Нет-нет. Прошу вас, входите, — настаивает он. — Сегодня я уже достаточно поработал.

В комнате с каменным сводчатым потолком горит камин, а поскольку Персей считает, что полумрак способствует поэтическому вдохновению, все остальное освещение здесь состоит из единственной свечи на письменном столе и маленькой лампы на столике у камина.

Не зная, как приступить к мучительному разговору, я начинаю издалека и довольно неуклюже выражаю надежду, что он благополучно уладил все дела в Лондоне.

— Вполне благополучно, — отвечает он, подводя меня к креслу у камина. — Мистер Орр говорит, с юридической стороны никаких сложностей не будет.

— А что мистер Фрит? — спрашиваю я, стараясь сохранять веселый тон. — Расскажите же скорее, как он отозвался о «Данте и Беатриче». Мне не терпится узнать.

— О, разве матушка не говорила вам? Он считает, что с точки зрения поэтического мастерства новая поэма — на данный момент — значительно превосходит все прежние мои сочинения. По профессиональному мнению мистера Фрита, она удастся на славу.

Я говорю, что очень рада это слышать, а потом умолкаю, собираясь с духом перед следующим своим вопросом.

— Могу ли я спросить, когда вы намерены поговорить с леди Тансор о нашей помолвке?

— Так вы пришли, чтобы задать мне этот вопрос? — Персей снова улыбается, но теперь очаровательной поддразнивающей улыбкой. И отвечает, не дожидаясь моего ответа. — Завтра. Я сообщу ей завтра после обеда.

Персей подается ко мне и снова берет мою руку.

— Прошу вас, не беспокойтесь, — говорит он, с нежностью глядя на меня. — Матушка не станет возражать, я уверен. У меня есть ответ на каждое ее возможное возражение. Самое главное для нее, чтобы я был счастлив, а никто не сделает меня счастливее, чем вы. Она знает, что такое любовь.

Персей никак не поясняет последнее свое замечание, но он, конечно же, имеет в виду любовь своей матери к Фебу Даунту, а не к полковнику Залуски, которого считает своим отцом.

— Так значит, вы меня любите? — спрашиваю я.

Он недоуменно взглядывает на меня.

— Разве я не говорил вам? — Тон у него почти оскорбленный.

— Вы наговорили мне много всего о ваших чувствах ко мне, — отвечаю я, — но вы не сказали, что любите меня, — сказали только, что хотите на мне жениться. А это далеко не одно и то же.

— То есть вам угодно, чтобы я без всяких обиняков сказал вам, что люблю вас? Я правильно понял? — Он говорит шутливым голосом, но в глазах у него мелькает беспокойство.

— Только если вам самому угодно и если это правда.

— Вы знаете, что я не умею проявлять свои чувства, — говорит он, не насмешливо, не хвастливо, а скорее с сожалением. Потом задумчиво добавляет: — Странно, конечно. Я умею писать о любви и пишу неплохо, мне кажется. Но к несчастью, я от природы наделен исключительно сдержанным нравом и, боюсь, не в силах изменить его. Так что вы не дождетесь от меня ни billets-doux,[12] ни потоков слез, ни пылких признаний. Вас это не устраивает, милая Эсперанца? Не устраивает жизнь с поэтом, который не станет ежечасно говорить вам о своей любви, покуда вы не попросите?

Персей отпускает мою руку и наклоняется, чтобы взять из корзины полено и бросить в камин.

— Нет, я ничего не имею против, — отвечаю я. — Разумеется, значение имеет лишь искренность чувств. Вы могли бы сказать, что любите меня, но на самом деле говорить не всерьез. Я не придаю большой важности словам — только тому, что скрыто за ними.

Он снова берет мою руку, и мое сердце начинает биться учащенно от страха при мысли о предстоящем разговоре.

— И правильно делаете, — тихо произносит он. — Слова сами по себе ничего не значат, вот почему они ненадежны… и опасны.

— Даже слово «любовь»?

— Особенно слово «любовь» — оно таит в себе опасность и обман, как и страсть, им обозначаемая.

— Вы считаете любовь опасной страстью?

— Безусловно. Каждый поэт так считает.

— Но она бывает и другой. Будучи поэтом, вы наверняка знаете это.

— Разумеется — собственно, именно такой любви и посвящена моя новая поэма. Но факт остается фактом: слова могут лгать и лицемерить, а могут говорить правду. Любовь может возвышать душу до святости; любовь может смягчать и облагораживать; но любовь может также развращать и уничтожать.

С минуту мы оба молчим, тишину нарушает лишь треск занявшегося огнем полена. Потом Персей нежно дотрагивается до моей щеки.

— Но я с радостью скажу вам эти слова, моя милая девочка, и скажу совершенно искренно. Вот они: я вас…

— Нет! — вскрикиваю я, подаваясь вперед и прикладывая палец к его губам. — Пожалуйста, не надо. Мне не следовало просить вас подтвердить то, что я и сама в сердце своем знаю, единственно ради удовольствия услышать слова признания. Мне не нужно, чтобы вы их произносили, — правда, не нужно.

— Придумал! — восклицает он. — Я поведаю о своих чувствах в стихотворении. Как вам такое решение?

Я говорю, что оно меня вполне устроит.

— Значит, договорились. Сразу после вашего ухода я возьмусь за перо и завтра же вручу вам лично в руки плоды своих усилий — вероятно, в форме сонета.

Когда он умолкает, я испытываю нестерпимую боль отчаяния при мысли о том, что должна сейчас сделать, и отворачиваю лицо, устремляя невидящий взгляд на полено в камине, теперь горящее вовсю.

— Что-нибудь не так? — спрашивает Персей, заметив мое смятение.

Вот он и настал, страшный момент, когда я должна вонзить нож в сердце Персея Дюпора — и в свое собственное сердце.

Не дождавшись ответа, он снова спрашивает, более настойчиво, все ли в порядке; а потом, поскольку я продолжаю молчать, говорит:

— Вы по-прежнему беспокоитесь, как моя матушка воспримет новость о нашей помолвке? Будьте уверены, она…

— Нет! — перебиваю я его, наконец собравшись с духом. — Дело в другом.

— В чем же?

— Я не могу выйти за вас замуж.

Слова повисают в воздухе, словно эхо погребального колокола. Я жду, когда Персей заговорит, но он не издает ни звука. Каминный огонь тускло озаряет комнату зловещим оранжевым светом. За окнами многобашенной усадьбы начинает завывать ветер, а он все молчит и молчит.

Наконец он поднимается с кресла, берет сигару, ранее положенную на столик рядом, и длинно затягивается. Потом он устремляет на меня огромные темные глаза.

— У вас имеется причина, полагаю?

Голос у него теперь холодный и угрожающий, ни следа прежней мягкости не осталось в нем.

— Я не люблю вас, Персей. Никогда не любила и никогда не полюблю.

Каждое слово рвет мне сердце на части. В моей жизни не было и не будет тяжелее момента, чем сейчас, когда говорю самому любимому на свете человеку, что он мне безразличен.

Он снова затягивается и после короткого раздумья произносит:

— Прошу прощения, конечно, но во Флоренции вы не однажды давали мне понять ровно обратное. Мне кажется, что сейчас вы… как бы получше выразиться? Какое бы le mot juste[13] употребить? Ах да, вспомнил! Лжете.

Больно уязвленная его сарказмом, я делаю слабую попытку смягчить сказанное дальнейшей ложью.

— Надеюсь, вы помните, что я ни разу не говорила, что люблю вас. Со временем я прониклась к вам теплым чувством, и, конечно же, мне приятно, очень приятно, что вы оказали мне исключительную честь, попросив…

— Честь! Вот именно! Брачное предложение от наследника одного из самых славных и древних семейств в Англии! Поистине великая честь для сироты без роду без племени.

Теперь Персей кипит гневом, но я понимаю: он говорит мне такие оскорбительные вещи потому только, что его гордость, всю жизнь служившая ему опорой, жестоко ранена — возможно, даже смертельно.

— Что ж, мисс Горст, — продолжает он, давая волю всем худшим чертам своего характера, — вы провели меня за нос. Вы действительно не честолюбивы, раз отвергаете предложение, приняв которое заняли бы самое завидное положение в английском высшем обществе. Похоже, я ошибался. Вам на роду написано быть горничной — и только.

Что я могу сказать в ответ? Персей имеет все основания чувствовать себя огорченным и оскорбленным, когда я отвергла предложение, сделанное со всей искренностью и прямотой. Наконец, опустив голову и пряча глаза, я говорю, что не виню его за резкие слова, поскольку понимаю, что он очень обижен.

— Я всегда буду уважать вас, но я вас не люблю, — повторяю я, внутренне содрогаясь от своей лжи. — И лучше признаться в этом сейчас. Я не могу связать свою судьбу с вами — да и любым другим мужчиной — без любви, пусть я и прослыву сумасшедшей из-за того, что отказалась от столь многого.

— Но может, вы сумеете полюбить меня со временем?

Лицо Персея совершенно бесстрастно, но вопрос звучит почти умоляюще, однако я уже зашла слишком далеко и теперь настроена решительно.

— Я так не думаю.

Не произнося ни слова, Персей бросает все еще горящую сигару в металлическую чашу, полную окурков и холодного пепла, и несколько мгновений сидит неподвижно, барабаня пальцами по подлокотнику кресла, — сейчас он очень похож на свою мать.

— Вы говорите, что не можете выйти за меня, — после раздумья говорит он, — поскольку не любите меня. А я сейчас понял, что не могу любить женщину, не отвечающую мне взаимностью. Ну и за кем осталось преимущество? — Потом он добавляет более примирительным тоном: — Впрочем, вам нет необходимости отвечать. Похоже, мы с вами прискорбно ошиблись друг в друге.

Мне нечего ответить, и я сижу в неловком молчании, а Персей встает и подходит к письменному столу. Выдвинув один из ящиков, он достает оттуда какой-то небольшой предмет и возвращается к камину.

В руке у него бархатный футляр с кольцом, купленным в лавке синьора Силваджо на Понте Веккьо.

— Это пробуждает в вас какие-нибудь воспоминания? — осведомляется он язвительнейшим тоном.

— Конечно, — отвечаю я. — Самые теплые воспоминания.

Он открывает футляр. Бриллианты блестят и сверкают в свете каминного огня.

— Хм. Прелестная вещица. Лучшее, что было у синьора Силваджо. Но раз вам она больше не нужна…

Персей поворачивается и бросает футляр с кольцом в камин.

— С кольцом ничего не сделается, температура пламени недостаточно высока, — говорит он, глядя на занимающийся огнем бархатный футляр. — Но я распоряжусь, чтобы его не убирали из камина. Оно останется лежать там в золе — как напоминание об очаровательном эпизоде в моей жизни и предостережение, чтобы я никогда впредь не доверял женщине.

Поступок Персея повергает меня в ужас и горе, но я по-прежнему сижу неподвижно, в безмолвном отчаянии, а он усаживается обратно в кресло, берет сигару и затягивается.

— Разумеется, я все прекрасно понимаю, — произносит он затем. — Несмотря на ваши заверения в обратном, в деле замешано еще одно лицо. В кои-то веки мой братец взял верх надо мной. Но я не желаю продолжать этот разговор. Вы сказали и сделали достаточно.

Очередная глубокая затяжка.

Я даже не нахожу сил отрицать, что люблю Рандольфа, ибо понимаю всю бесполезность подобных возражений.

— Само собой, я ничего не скажу матери, — говорит Персей далее. — Однако я решительно потребую у нее, чтобы вы покинули Эвенвуд при первой же возможности.

Стараясь сохранять спокойный вид, я спрашиваю, как он объяснит свое желание лишить леди Тансор общения с человеком, ставшим для нее задушевным другом.

— О, я что-нибудь придумаю, не беспокойтесь, — с уверенностью отвечает он. — А если не придумаю, просто скажу, что вы должны уехать — и все. Ничего не объясняя. Моя мать ни в чем не может отказать мне. Очень выгодно, знаете ли, быть любимым старшим сыном.

Совершив над собой усилие, я начинаю уговаривать Персея позволить мне немного погодя самой сообщить миледи о своем решении покинуть Эвенвуд, чтобы отправиться во Францию в поисках новой жизни. На этот мой на ходу придуманный план он в конце концов нехотя соглашается.

Несколько мгновений мы оба сидим, уставившись в огонь и прислушиваясь к шуму ветра. Мы молчим, потому что нам больше нечего сказать друг другу. Он любит меня, и я люблю его, но я навеки его потеряла. Великое Предприятие оказалось важнее.

II

Неожиданный поворот событий

Ночью я спала плохо и встала рано, с мучительно щемящим сердцем и гудящей головой. День предстоял чрезвычайно важный: я решила, что не могу ждать, когда мистер Рандольф соберется сделать мне предложение, но должна пойти к нему и быстро покончить с делом. Мысль о браке с ним отнюдь не вызывала у меня отвращения: безусловно, многие счастливые браки заключались на основании много слабейших взаимных чувств, чем питали мы с ним. Он любил меня, вне всяких сомнений, а я относилась к нему достаточно тепло, чтобы выйти за него замуж, если это послужит делу моего отца. Однако все подобные соображения не приносили никакого утешения, ибо сердце мое было разбито из-за великой жертвы, на которую мне пришлось пойти. Став женой Рандольфа Дюпора — и теперь будущего лорда Тансора (хотя сам он еще не знает этого), — я заживу обеспеченной и благополучной жизнью, достойной всяческой зависти; но это не возместит мне горькой потери.

Когда я завтракала, явился Баррингтон с запиской от мистера Роксолла, где спрашивалось, удобно ли будет мне прийти в Норт-Лодж попозже утром.

«Я ожидаю инспектора Галли, — писал он. — У него есть новости, которые Вам следует знать. Посему я надеюсь, что Вы изыщете возможность принять участие в очередном совещании нашего триумвирата».

По совету доктора Пордейджа Эмили в тот день осталась в постели, но не позвала меня посидеть с ней; и потому я, быстро выпив чашечку кофе, прошла в гостиную, чтобы черкнуть ответ, а затем велела одному из лакеев отнести записку в Норт-Лодж.

Возвращаясь наверх, я нагнала на лестничной площадке Чарли Скиннера, несшего поднос с кофе и утренней закуской. Он — вот удача-то! — направлялся к мистеру Рандольфу, который, пожаловавшись на головную боль, велел подать завтрак в постель.

— Если вы не против, Чарли, я сама отнесу поднос мистеру Рандольфу, — сказала я.

— Пожалуйста, мисс, коли вам так угодно, — ухмыльнулся Чарли, явно одобряя столь вопиющее нарушение домашнего этикета.

— Да, кстати, Чарли, — сказала я, — вы помните старую женщину, навещавшую леди Тансор как-то вечером в прошлом сентябре, вскоре после моего прибытия в Эвенвуд?

Малый почесал в затылке.

— Старую женщину… — Он поджал губы и прищурился, напрягая память, а потом вдруг воскликнул: — Ах да! Та ведьма! Уродливая карга. Жарко, жарко, пламя ярко![14]

Продемонстрировав таким образом свое остроумие и литературную образованность, он испустил скрипучий смешок.

— Так значит, вы ее видели? — уточнила я.

— О да, мисс. Видел и кой-чего слышал. А потом рассказал Сьюки Праут.

— Говорите, вы что-то слышали?

— Ага, имя. Мужское имя.

— Чье имя, Чарли?

— Да джентльмена, что гостил здесь на Рождество. Мистера Вайса.

— Еще что-нибудь?

— Что-то насчет письма, которое у ней было с собой, в смысле у ведьмы — она все размахивала им перед носом миледи. Сказала, что оно станет для нее богатым… как там она выразилась? — Он снова поджал губы и почесал крупную круглую голову с торчащими в разные стороны соломенными волосами. — Источником дохода! Точно. Богатым источником дохода.

— Спасибо, Чарли, — поблагодарила я, беря у него поднос.

— Всегда к вашим услугам, мисс, — ответил он, отступая назад, подмигивая и залихватски козыряя мне.

У комнаты Рандольфа я ставлю поднос на столик и тихо стучусь.

— Кто там?

Придвинув лицо вплотную к двери, я негромко произношу свое имя.

— Эсперанца! Как?! Минуточку…

Немного погодя дверь открывается, и он стоит передо мной — не в ночной сорочке и халате, как я ожидала, но в сюртуке, замшевых лосинах и высоких сапогах с отворотами, явно готовый к выходу.

— Надеюсь, я не побеспокоила вас, — говорю я. — Можно мне войти — если вы не больны?

— Болен?

— Чарли Скиннер сказал, вы велели подать завтрак в постель, поскольку у вас болит голова, — вот, я принесла ваш поднос.

— Голова? А, ну да, — отвечает он, невесть почему нервничая. — Просто раскалывалась, когда я проснулся, но сейчас мне уже гораздо лучше, благодарю вас. И вы принесли мой завтрак? Вам не следовало этого делать, знаете ли. Это обязанность Скиннера, а уж никак не ваша.

— О, пустяки! — говорю я. — Я случайно встретила Чарли по пути наверх, вот и все. Мне внести поднос?

— Нет-нет! — восклицает он. — Ни в коем случае. Оставьте его здесь, хорошо? Знаете, я вдруг понял, что совсем не голоден. Пожалуй, перекушу позже.

Несколько секунд мы стоим в дверях, неловко улыбаясь, потом мистер Рандольф отступает в сторону, пропуская меня — не очень охотно, как мне кажется, хотя он весело говорит: «Милости прошу!»

Я вхожу в маленькую, скудно обставленную переднюю комнату; на полу здесь повсюду разбросаны рыболовные снасти и старые номера «Спортинг таймс». Через открытую дверь видна спальня, где царит такой же беспорядок. Мистер Рандольф явно чувствует себя не в своей тарелке и настроен только на самый пустяшный разговор; я же надеюсь, что он все-таки воспользуется моментом и сделает мне предложение, чтобы мы могли быстро покончить с делом. Однако, исчерпав все формальные вежливые вопросы, молодой человек бросает взгляд в окно и говорит: «Наконец-то выдался ясный день. Пожалуй, я пойду прогуляюсь часок».

Ничего себе! Где же огонь страстного нетерпения в глазах, свидетельствующий о пылкой надежде, что я приму предложение, сделать которое он так долго не решался? Или он не догадался, зачем я пришла?

Я на миг задаюсь вопросом, уж не ошиблась ли я, посчитав, что слова, произнесенные мистером Рандольфом во время нашей прогулки к Храму Ветров, допускают только одно толкование. Тогда мне показалось, что он высказался совершенно недвусмысленно, и в его глазах я увидела гораздо больше, чем могли выразить его неуклюжие речи. Заверив себя, что все в порядке и что его поведение объясняется единственно волнением и неискушенностью, я решаю немного помочь мистеру Рандольфу, дав понять, что у него нет причин бояться моего отказа.

— Я думала, — начинаю я, — вы пожелаете сказать мне что-то, как собирались. Заверяю вас, я готова выслушать все, что вы имеете сообщить мне. И выслушаю с великой охотой.

— Будь оно проклято! — внезапно восклицает он. — Ну и болван же я! Все последние месяцы я только и думаю, как бы найти удобный момент и сказать вам кое-что… то есть обсудить с вами один вопрос… э-э… личного характера. А теперь, когда вы сами даете мне такую возможность, я мнусь и колеблюсь, точно туповатый мужлан, и опять думаю отложить все на другой раз. Но я больше не стану праздновать труса.

Я ободрительно улыбаюсь и говорю, что я рада это слышать.

— Итак, — продолжаю я, воодушевленная вступительной речью молодого человека, — вам лучше поскорее задать мне ваш вопрос, пока вы снова не передумали — и пока я не передумала.

— О, теперь я не передумаю, — отвечает он. — Вы не представляете, как мне хотелось излить душу и открыться вам — вам одной, дорогая Эсперанца, ибо вы здесь единственный человек, способный… ладно, неважно. Мне было так трудно хранить свою тайну, не имея возможности ни с кем поделиться.

— Так откройтесь же мне, — снова призываю я, на сей раз понастойчивее, поскольку, хотя слова мистера Рандольфа звучат пылко, меня слегка тревожит чудное выражение его глаз.

Видимо, здесь требуется дальнейшее поощрение — и вот, я беру молодого человека за обе руки и начинаю притягивать к себе, не думая о приличиях. Мистер Рандольф, однако, явно встревожен и смущен моими действиями. Быстро высвободив руки, он отступает на шаг назад.

— Нет-нет! — восклицает он, заливаясь краской. — Вы не должны, право, не должны!

— Но в чем дело?

Я пристально вглядываюсь ему в лицо, стараясь понять причину столь неожиданной реакции. Потом я еще раз пробую подбодрить молодого человека, чтобы он наконец отважился признаться в своих чувствах, и говорю, что — если это придаст ему смелости — я и сама готова сейчас открыть маленький секрет, как сделал он во время нашей прогулки из Истона.

Он недоуменно хмурится.

— Секрет?

— Да. Вот он: я знаю — я догадалась, — о чем вы хотели просить меня.

На лице мистера Рандольфа отражается неподдельный ужас.

— Вы знаете?

— Ну конечно! — со смехом восклицаю я.

— Но как?..

— Да как же я могла не догадаться? — Я снова смеюсь, пытаясь его подбодрить, но на сей раз мой смех звучит натужно и неуместно. — Вы совершенно ясно дали мне все понять, когда мы гуляли у озера.

Мистер Рандольф в явном смятении ерошит пятерней волосы и принимается расхаживать взад-вперед, словно испытывая неожиданное и необъяснимое потрясение.

— И что же вы, по-вашему, знаете? — почти сердито спрашивает он. — Я не могу… я не скажу больше ни слова, покуда вы не ответите.

— Ну, раз вы меня вынуждаете, — говорю я, теперь охваченная смущением, — значит, мне придется сказать. Я полагаю, вы хотели сделать мне некое предложение — предложение, как вы сами выразились, личного характера. Короче говоря, я ожидала, что вы зададите мне вопрос, на который я могла бы ответить единственным словом: «да». Ну вот. Вы удовлетворены?

Несколько мгновений мистер Рандольф ошеломленно смотрит на меня. Потом до него вдруг доходит.

— Вы говорите о брачном предложении?

— Разумеется, — отвечаю я, уже утомленная его тупостью. — О чем же еще?

— Но, дорогая моя мисс Горст… Эсперанца… вы меня неправильно поняли… совершенно неправильно. Я не имел в виду… никак не мог иметь в виду… то есть…

В следующий миг я слышу шорох в смежной гостиной, потом скрип открываемой двери.

Я оборачиваюсь и вижу входящую в комнату миссис Баттерсби. Без единого слова мистер Рандольф подходит к ней и становится рядом.

— О, Эсперанца! — говорит он почти шепотом, и я внутренне содрогаюсь, услышав неприкрытую жалость в его голосе. — Я не могу… не мог… просить вашей руки и не имел в виду ничего подобного тогда на прогулке. Видите ли, я уже женат.

Он поворачивается и нежно берет миссис Баттерсби за руку.

— На моей любимой Джейн.

Я не в силах описать, что я испытываю, услышав эти слова. О жестокий мир! Жестокий падший мир! Что мне делать? Великое Предприятие потерпело крах, но сейчас это не имеет для меня ни малейшего значения. Что мне до него, когда я потеряла самое дорогое на свете?

Я отринула любовь моего обожаемого Персея, бывшего наследника Дюпоров, для того лишь, чтобы оказаться отвергнутой его братом, который скоро займет его место. Если мне не удастся доказать, что я наследую законные права своего отца, обманом отнятые у него, мистер Рандольф станет преемником своей матери, а миссис Баттерсби — подумать только, миссис Баттерсби! — получит титул леди Тансор. Переворот судьбы столь же поразительный, сколь непредвиденный.

Как же такое получилось? Вот что я узнала от младшего Дюпора и домоправительницы тем ужасным утром.

Начну с вечно улыбающейся миссис Джейн Баттерсби.

Как и я, она была не той, за кого себя выдавала, а сестрой товарища и друга Рандольфа, мистера Риса Пейджета. В семнадцатилетнем возрасте Рандольфа отослали в частную школу-пансион доктора Ланселота Сэвиджа в Саффолке, чтобы он завершил там свое образование под наставничеством упомянутого господина, чье учебное заведение леди Тансор считала своего рода заменой университету.

В первый же день своего пребывания в школе Рандольф подружился с Рисом Пейджетом, сыном вдового священника. Он получил приглашение провести часть летних вакаций в доме нового друга близ Лланбериса и там познакомился с мисс Пейджет, старшей единокровной сестрой своего друга, — красивой, благовоспитанной девицей с утонченным умом и изысканными манерами, которая вдобавок обладала замечательной практической сметкой, позволившей ей успешно вести домашнее хозяйство после смерти мачехи.

Молодой человек и дочь священника сразу же прониклись глубокой приязнью друг к другу. Несмотря на разницу в возрасте и неравенство в общественном положении, их взаимное уважение очень скоро переросло в настоящую любовь.

После кончины мистера Герберта Пейджета его дети унаследовали дом в Лланберисе, но больше почти ничего, ибо несколькими годами ранее мистер Пейджет потерял львиную долю своего состояния при печально известном крахе банка «Оверенд Гарни».{23} Как следствие, его дочери пришлось искать работу, чтобы не лишиться родного дома, который они с братом очень любили.

Взяв девичью фамилию покойной матери, Баттерсби, она сначала устроилась на должность гувернантки в Шрузбери, а потом нашла место помощницы домоправительницы в Лондоне. Набравшись опыта, она впоследствии стала домоправительницей в семействе одного баронета, проживавшем всего в нескольких милях от Бери-Сент-Эдмондс и неподалеку от школы доктора Сэвиджа.

Когда доктор Сэвидж узнал из анонимной записки о связи своего ученика со служанкой (чье имя, правда, не называлось), он почел своим долгом немедленно поставить в известность леди Тансор. Поскольку мистер Рандольф не стал ничего отрицать (хотя и отказался назвать имя возлюбленной), его мать, исполненная твердой решимости устранить всякую вероятность скандала, связанного со славным именем Дюпоров, тотчас попросила своего родственника, майора Хант-Грэхэма, проживавшего поблизости от школы доктора Сэвиджа, привезти заблудшего сына из Саффолка в Эвенвуд, где она обрушит на него всю силу своего гнева за опасное и безответственное поведение.

Таким образом был положен конец пребыванию мистера Рандольфа в школе доктора Сэвиджа, но не его любви к мисс Пейджет, которую со временем он полюбил еще сильнее и которая отвечала ему полной взаимностью.

Несколько месяцев влюбленные томились разлукой, но потом удача улыбнулась им.

Когда в Эвенвуде внезапно освободилось место домоправительницы после смерти пожилой дамы, на протяжении многих лет ведшей хозяйство, мистер Рандольф уговорил мать провести собеседование с некой Джейн Баттерсби, якобы настоятельно рекомендованной одним другом мистера Риса Пейджета. Другие претендентки на должность, к счастью, не подошли по разным причинам, а поскольку «миссис Баттерсби» произвела на леди Тансор благоприятное впечатление своим гордым нравом и незаурядными способностями, а вдобавок предъявила превосходные рекомендательные письма, она была взята на место и вскоре заняла высокое положение в домашней иерархии Эвенвуда.

Сразу после рождественских праздников влюбленные принялись планировать брак. Все сильнее тревожась, как бы их тайна не раскрылась, они решили совершить сей окончательный, необратимый шаг до совершеннолетия Рандольфа, а не после него, как собирались поначалу.

Церемония состоялась в Лондоне, вскоре после нашего отъезда в Италию. Это объясняло и отлучку из Эвенвуда домоправительницы, якобы навещавшей больную родственницу, и замеченные мной перемены в поведении мистера Рандольфа.

Все это проливало свет на многие обстоятельства, прежде вызывавшие непонимание и недоумение, но как же вышло, что я неверно истолковала намерения мистера Рандольфа в отношении меня?

Все очень просто. Он всего лишь хотел сделать меня сочувственной соучастницей своей тайны, надеясь использовать мои близкие отношения с леди Тансор, чтобы с моей помощью убедить последнюю отнестись благосклонно к его женитьбе. Он намеревался предложить мне не руку и сердце, а доверительную дружбу. Услышав это и вспомнив все прежние слова мистера Рандольфа, я с мучительной ясностью понимаю, что наделила их смыслом, какого он в них вовсе не вкладывал.

— Я очень хотел, чтобы вы стали нашим другом, — говорит мистер Рандольф, — нашим настоящим другом, достойным безоговорочного доверия. Вы не представляете, как нам было тяжело хранить нашу тайну от всех — кроме дорогого, преданного Пейджета, разумеется.

— Если дело обстоит так, — отвечаю я довольно раздраженно, — почему миссис… то есть ваша жена… с самого начала выказывала такую неприязнь ко мне?

— Милая, — обращается мистер Рандольф к женщине, которую я буду по-прежнему называть «миссис Баттерсби», — оставь нас наедине, пожалуйста.

Она не произнесла ни слова, пока Рандольф рассказывал вышеизложенную историю, но продолжала стоять рядом, время от времени ободряюще сжимая его руку.

— Хорошо, — кивает она, а потом поворачивается ко мне с обычной своей раздражающей улыбочкой: — Должно быть, вам очень неприятно, мисс Горст. Я сочувствую вам, поверьте. Надеюсь, однако, мы с Рандольфом можем рассчитывать на ваше молчание? Для всех нас будет лучше, если дело до поры останется втайне и не дойдет до сведения леди Тансор. Уверена, вы согласитесь, что нам не нужны лишние неприятности.

О, эта двусмысленная улыбка! «Видите, мы доверили вам нашу тайну, — словно говорит она. — Но если вы нас выдадите, худо придется не только нам, но и вам». Я явственно читаю угрозу в этой улыбке: при необходимости миссис Баттерсби без колебаний объявит меня пособницей в их тайных отношениях.

Не дожидаясь ответа, домоправительница одаряет меня очередной снисходительной улыбкой, от которой кровь вскипает в моих жилах, и покидает комнату.

— Я почел за лучшее ответить на ваш вопрос в отсутствие жены, — начинает мистер Рандольф, когда мы остаемся одни. — Тут дело деликатное.

— Деликатное? — презрительно переспрашиваю я. — В таком случае, сэр, подбирайте слова тщательнее. Я не желаю терпеть оскорбления, знаете ли.

— Вы сердитесь, — сокрушенно говорит он, — конечно сердитесь. Это стало для вас ударом, и я искренне сожалею, что по своему недоумию заставил вас подумать такое, чего вы ну никак не должны были подумать. Ну вот, видите? Я опять выражаюсь нескладно. Ну не умею я изъясняться ясным слогом, в отличие от моего дорогого брата, — а как хотелось бы! Будь я не таким косноязыким, ничего этого не случилось бы. Но это случилось, и теперь я…

— Довольно! — раздраженно перебиваю я. — Я выслушала слишком много объяснений для одного дня — не услышала только одного: почему ваша жена относилась ко мне с нескрываемой неприязнью, если вы оба, по вашему утверждению, хотели подружиться со мной и посвятить меня в свою тайну. Отвечайте же.

— Боюсь, все дело в обычной ревности, — вздыхает мистер Рандольф.

— В ревности?

— Да. Понимаете ли, с первого дня вашего пребывания здесь Джейн забрала себе в голову, что вы имеете… ну, виды на меня. Не спрашивайте, как такие мысли вообще возникают, но они возникают, ну и возникли у нее. Дело стало хуже, когда я встретил вас в «Дюпор-армз» и Джейн увидела, как мы возвращаемся вдвоем. Потом был мой день рождения и другие разы, когда она видела нас вместе. Она все не могла отделаться от беспочвенного подозрения, что вы… мы… ну, вы меня понимаете. Конечно, я полагал себя в полном праве уверять Джейн, что наши с вами отношения совершенно невинны и вы не обнаруживаете никакого предосудительного интереса, никаких намерений в отношении меня — ничего большего, чем допустимо между нами; но она не желала меня слушать и продолжала считать, что вы — извиняюсь за выражение — положили на меня глаз… Но она оказалась права, не так ли, дорогая Эсперанца? Можно мне по-прежнему называть вас Эсперанцей? Я ведь очень хочу, чтобы мы остались друзьями, если вы не против. Похоже, у вас и вправду сложилось ко мне особое отношение, из-за которого… ну, вы понимаете. Если бы я только знал о ваших подлинных чувствах! Но я полный болван в таких делах, да и во многих других тоже. Я говорил вам не то, что следовало, и не так, как следовало, — вот и все.

Я уже собираюсь вывести мистера Рандольфа из заблуждения и сказать, что в действительности он не ошибался, полагая, что я не питаю к нему никаких нежных чувств, но потом передумываю. Мной владеют усталость и отчаяние, и у меня нет ни малейшей охоты объяснять истинное положение вещей.

Он смотрит на меня жалобным взглядом, но мне больше нечего сказать, совершенно нечего. Я желаю доброго утра и напоследок выражаю радость, что головная боль у него прошла. Потом поворачиваюсь прочь и выхожу из комнаты под звонкое, мелодичное пение птиц, вплывающее на крыльях легкого ветра в открытое окно.

34

ВОЗМЕЗДИЕ

I

Второе заседание триумвирата

Вернувшись в свою комнату, я упала на кровать и долго лежала в оцепенении, не в силах ни о чем толком думать.

Великое Предприятие с треском провалилось. Персей не имеет права наследования, а мистер Рандольф, настоящий наследник, оказался уже женатым. Изобличение Эмили в причастности к убийству миссис Краус и своего отца послужит делу Справедливости, но никак не поспособствует ни собственным моим целям, ни возмещению утрат, понесенных моим отцом из-за коварного предательства. Мистер Рандольф с супругой в лице бывшей «миссис Баттерсби» наследует своей матери, а я останусь ни с чем. Как я скажу мадам, что ее грандиозный план потерпел крах?

Я села за стол и попробовала сочинить письмо на авеню д’Уриш, но слова не шли на ум. После нескольких попыток я сдалась, опять бросилась на кровать в приступе досады и ярости и колотила кулаками по подушке, пока жаркие слезы не иссякли.

Потом я лежала, безучастно наблюдая за игрой теней и солнечных бликов на потолке, покуда часы не пробили одиннадцать, напомнив мне об условленной встрече с мистером Роксоллом, на которую я уже опоздала на полчаса.

Я добралась до Норт-Лоджа, едва соображая, где я и что я, — в таком оглушенном, невменяемом состоянии я пребывала.

— Голубушка моя! — испуганно воскликнул мистер Роксолл, отворив дверь и увидев меня. — Что стряслось?

Только эти слова я и услышала. Когда я снова увидела яйцеобразный лысый череп и встревоженные глаза мистера Роксолла, я лежала на диване в гостиной, под одеялом, с холодным компрессом на лбу.

— Слава богу! — воскликнул он, когда я открыла глаза и обвела взглядом комнату — сейчас, к моему удивлению, аккуратно прибранную, а не заваленную сплошь бумагами, как прежде.

— Вы лишились чувств, моя дорогая, но теперь, слава богу, пришли в сознание. Надеюсь, вам уже лучше? Прекрасно. О, а вот и инспектор Галли — по обыкновению вовремя.

Молодой сыщик, приехавший рано и сейчас вернувшийся с прогулки по саду, придвинул к дивану табурет и вслед за мистером Роксоллом принялся обеспокоенно расспрашивать меня о моем самочувствии. Убедившись, что я достаточно оправилась, чтобы перейти к делу, инспектор достал блокнот и вопросительно взглянул на мистера Роксолла, а последний слегка кивнул, разрешая открыть второе заседание нашего следственного триумвирата.

— Итак, мисс Горст, — начал инспектор, — в первую очередь я хочу доложить о совершенно неожиданном повороте событий. Мистер Роксолл уже все знает, но он пожелал, чтобы я лично сообщил вам о случившемся.

Он в высшей степени многозначительно взглянул на нас, потом коротко сверился с блокнотом и прочистил горло.

— Два дня назад из Риджент-канала вытащили тело. Мужской труп с размозженной головой. По ряду находившихся при ней предметов жертва была опознана как мистер Армитидж Вайс, адвокат, Олд-сквер, Линкольнз-Инн, Риджент-Парк-террас.

— Мистер Вайс!

Мое исполненное ужаса восклицание было столь же невольным, сколь неожиданной была поразительная новость. Мистер Вайс убит! Свирепый волк умер!

— Но кто мог это сделать? — ошеломленно спросила я, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

— Сперва мы заподозрили Яппа, — ответил инспектор, — но, по мнению моей дорогой жены, с которым я полностью согласен, это сделал Конрад Краус. Ну вот, видите!

Он наклонился и, запустив пальцы в башмак, почесал левую ступню.

— Мужчину, по описанию похожего на Конрада, — продолжил он, проделав то же самое с правой ступней, — несколько раз видели у дома мистера Вайса на Риджент-Парк-террас. К тому же Конрад вот уже несколько дней не появлялся в своих комнатах, и представляется вероятным — практически несомненным, — что он скрылся из Лондона, возможно, навсегда… Сама жертва собиралась покинуть страну — саквояжи с вещами и бумагами стояли наготове. По словам служанки, мистер Вайс рано поужинал и вышел прогуляться на полчаса, пока для него нанимают кеб, — он намеревался переночевать в привокзальной гостинице и утром сесть на первый поезд. Но домой он так и не вернулся. Вообще мы следили за ним, но именно в тот вечер констебль, приставленный к нему, явился на свой пост с опозданием и потому не увидел, как он выходил из дома.

Конрад, слабоумный Конрад. Весьма правдоподобное предположение. Легко представить: бедный малый, лишенный всякого дружеского участия, теперь оставшийся один-одинешенек в жестоком мире, побужденный к ужасному шагу неотступными мыслями о господине с тростью, по чьей милости он потерял мать, опекавшую его всю жизнь, и продолжающий горевать (вполне уместное слово) об утрате письма, ставшего причиной ее смерти, — драгоценного письма, слабо пахнувшего фиалками, которое значило для него столь многое, но которое он никогда больше не увидит, как и свою обожаемую родительницу.

Я спросила, знает ли леди Тансор о смерти мистера Вайса.

— Не от нас, во всяком случае, — ответил инспектор. — Но сообщения появятся в газетах сегодня.

Я отчетливо сознавала, что эта новость станет для Эмили тяжелейшим ударом. Пускай она питала отвращение к мистеру Вайсу и отчаянно противилась его попыткам принудить ее к браку, но она видела в нем доверенного соучастника своих тайн и, несомненно, полагалась на него как на единственного человека, способного защитить ее от грозы, что медленно, но неумолимо собиралась вокруг нее. Теперь она лишилась своего защитника, пусть и преследовавшего лишь своекорыстные интересы, а гроза вот-вот разразится вовсю.

— Ну что ж, правосудие свершилось, — промолвил мистер Роксолл, — хотя и достойным всяческого сожаления образом. — Он вздохнул, а потом продолжил: — Очень жаль, что мистеру Армитиджу не доведется предстать перед судом за свои преступления. Признаться, я бы с удовольствием воспользовался возможностью допросить этого господина под присягой. Уверен, это был бы один из интереснейших перекрестных допросов в моей карьере.

— А теперь, — сказал инспектор Галли, переворачивая страницу блокнота, — несколько слов по поводу слуги покойного мистера Вайса, некоего Артура Диггза, ныне взятого под арест. Недавно он был уволен без всяких объяснений и без вознаграждения, которого он ожидал за свои услуги. Как и Япп, он сейчас настроен против своего бывшего хозяина. Мы не подозреваем Диггза в непосредственной причастности к убийству Краус, но он уже начал давать изобличающие показания и станет очень полезным свидетелем на суде.

В памяти моей всплыло тревожное воспоминание о том, как Диггз преследовал меня в Лондоне, а потом я заметила, что мистер Роксолл, откинувшийся на спинку кресла и державший сложенные домиком ладони у подбородка, смотрит на меня в высшей степени странным взглядом. Разумеется, в следующий миг я сообразила, что от инспектора, допрашивавшего Диггза, он узнал о моем визите к мистеру Лазарю на Биллитер-стрит. Но знает ли он, зачем я к нему ходила?

— Третье и последнее, — теперь говорил мистер Галли, — это дело леди Тансор…

— Так значит, она арестована? — перебила я.

Инспектор помотал головой.

— Пока нет, но сегодня вечером в Истон приедут мои люди. Мы намерены наведаться к миледи завтра утром.

— Завтра?

— Ровно в девять, минута в минуту, — сказал инспектор Галли, захлопывая блокнот.

Ровно в девять, минута в минуту. К такому же выразительному уточнению в свое время прибегла сама Эмили, чтобы внушить мне необходимость явиться к ней без малейшего опоздания в первый мой день в Эвенвуде. На меня вдруг нахлынули воспоминания о том дне — как я впервые обследовала огромный дом со всеми его богатствами; как познакомилась с Персеем и мистером Рандольфом; как впервые причесывала Эмили и увидела серебряный медальон с локоном покойного Феба Даунта. Казалось, все это было очень, очень давно, хотя на самом деле прошло всего лишь несколько коротких месяцев.

Завтра. В девять часов, минута в минуту. Они придут за ней.

Наш разговор продолжался, пока инспектору Галли не настало время возвращаться в Истон.

— Итак, моя дорогая, — сказал мистер Роксолл после его ухода, — похоже, одна из целей нашего триумвирата достигнута. Леди Тансор ответит перед судом за свое участие в убийстве миссис Краус. — Он вздохнул и покачал головой. — Это будет иметь ужасные последствия для семейства — особенно для мистера Персея Дюпора. Он человек властный и гордый, но именно поэтому мне страшно подумать, что с ним будет, когда истинные обстоятельства его рождения получат огласку. Безусловно, бедняге придется плохо. Характер у него, прямо скажем, не очень приятный, но он стал бы превосходным владельцем наследства, которое всегда считал своим по праву рождения. А оказывается, законным наследником все время был младший брат — какая злая ирония судьбы! Просто нож в сердце.

Он снова вздохнул. На глаза у меня навернулись слезы, и я отвела взгляд.

— Вам нехорошо, моя дорогая? — спросил славный старик.

Совладав с собой, я поблагодарила мистера Роксолла за беспокойство, но заверила, что со мной все в порядке, хотя это было очень далеко от правды.

— Жаль, однако, — продолжал мистер Роксолл, — что мы не можем поздравить себя с такими же успехами в другом нашем деле.

— В другом деле? — переспросила я.

— Я говорю о смерти мистера Пола Картерета.

Я достала свой блокнот и вынула из него листок с копией письма Феба Даунта к Эмили, найденного мной в тайнике за портретом Энтони Дюпора.

— Возможно, это вам поможет. — Я протянула листок мистеру Роксоллу.

Он молча прочитал письмо, а потом, с моего разрешения, положил в свой бумажник.

— Голубушка моя… — Он быстро смахнул подступившие к глазам слезы и договорил, отходя к окну: — Какое же вы чудо!

Несколько минут мистер Роксолл стоял спиной ко мне, устремив взгляд на лес, где мистер Пол Картерет встретил свою смерть.

— Сухие кости! Сухие кости! — тихо пробормотал он. Потом повернулся ко мне. — Я должен обсудить это с Галли. Странно, однако: я всегда считал, что зачинщиком нападения на бедного Картерета был Даунт, но оказывается, идея принадлежала леди Тансор. Даунт просто нашел исполнителя — под инициалом «П.», полагаю, подразумевается Джосая Плакроуз, сообщник Даунта по преступным делам, крайне опасный, беспринципный тип. Покушение на родного отца! Какое чудовищное злодеяние! — Он недоверчиво потряс головой. — Так вы говорите, там есть еще письма, которые вы не успели прочитать? А возможно ли… нет-нет, нельзя требовать от вас столь многого.

— Вы хотите, чтобы я принесла вам остальные письма? — спросила я.

— По-вашему, вы сможете — незаметно от миледи? Возможно, конечно, уже слишком поздно — возможно, она все уничтожила.

— Нет. Она слишком дорожит ими и, несомненно, по-прежнему считает, что их никто не найдет.

Мы договорились, что вечером я попытаюсь изъять письма из тайника и передам их мистеру Роксоллу при первой же возможности.

— Ах, если бы мой дорогой дядюшка был здесь сегодня! — вздохнул мистер Роксолл. — Он безмерно обрадовался бы, узнав, что с самого начала был прав. Да, все дело в наследстве, как мы и предполагали. Феб Даунт и мисс Картерет пошли на все, чтобы жить припеваючи… А теперь, дорогая моя, нам нужно доставить вас домой.

По-отечески похлопав меня по руке, он подошел к двери и крикнул Джону Уопшотту подать двуколку к передней двери.

Усадив меня в двуколку, мистер Роксолл заботливо укрыл мне колени пледом.

— Вы будете там утром — в девять часов, минута в минуту? — спросила я — и тотчас пожалела о своем легкомысленном тоне, ибо в действительности меня страшно тяготила мысль о предстоящих событиях.

— Нет, — ответил он. — Я не принимал официального участия в расследовании, и мое присутствие было бы… не совсем уместно. Я останусь здесь, в Норт-Лодже, и буду ждать сообщений от Галли. Не желаете присоединиться ко мне?

Я покачала головой.

— Не получится. Она потребует, чтобы я находилась при ней.

— Конечно, — кивнул мистер Роксолл. — Конечно. Ну, надеюсь, мы скоро увидимся… когда Галли выполнит свою работу. Ну что, ты готов, Джон?

Джон взмахнул кнутом, и двуколка тряско покатила по аллее, а несколько мгновений спустя до меня донесся голос мистера Роксолла:

— До свидания, мисс Эсперанца Горст!

II

Стук в дверь

Вечером я не спустилась к ужину. Как я могла? Сидеть между моим любимым Персеем, навек потерянным для меня, и мистером Рандольфом, в обществе их обреченной матери, и вести светскую беседу после всего, что произошло между нами! О таком было страшно даже подумать, а потому я сослалась на недомогание и позвонила вниз, чтобы мне принесли тарелку жидкого супа и несколько холодных картошин (моя любимая еда).

Ужин принес Баррингтон. Дворецкий выглядел по обыкновению хмурым и отчужденным, когда вошел и бесшумно двинулся через комнату с подносом в руке, но когда он приблизился, я увидела, что он смотрит на меня странным, внимательным взглядом, нисколько не похожим на всегдашний бесстрастный и непроницаемый.

— Позвольте спросить, не больны ли вы, мисс? — осведомился он мягким, тихим голосом, поставив поднос на столик. — Вы очень бледны, смею заметить.

Участие Баррингтона озадачило меня: вообще он был человек неразговорчивый — собственно, самый молчаливый из всех, кого я знала в жизни. Мы с ним не перемолвились и несколькими словами за все время моего пребывания в Эвенвуде, и он никогда не проявлял ни малейшего интереса к моему самочувствию.

Я ответила, что вполне здорова. Он поклонился и двинулся прочь, но у двери обернулся и произнес:

— Вам еще понадобится что-нибудь сегодня, мисс? Если да — пожалуйста, звоните немедленно.

Я сказала, что сегодня мне больше ничего не понадобится. Баррингтон снова поклонился и удалился, а я осталась горестно сидеть у окна, рассеянно поглощая скудный ужин.

Сколь бы измученной и подавленной я себя ни чувствовала, мне еще предстояло сделать одно дело, прежде чем лечь спать. Взяв из платяного шкафа маленький саквояж, я спустилась в покои Эмили и направилась прямиком к портрету Энтони Дюпора.

В тайнике все лежало на прежних местах. Я быстро достала шесть пачек писем и положила в саквояж, оставив в темной глубине шкапчика только неуловимо-зловещую фотографию Феба Даунта.

Незадолго до десяти часов, когда я писала в своем Секретном дневнике и собиралась с духом перед очередной попыткой написать мадам, раздался стук в дверь и, к великому моему удивлению, в комнату вошла Эмили.

Ее неожиданное появление и напряженное, смятенное выражение лица не на шутку встревожили меня. Неужели она обнаружила пропажу писем?

— Алиса, милая… — Эмили улыбнулась странной, натянутой улыбкой и нежно поцеловала меня в щеку. — Как вы себя чувствуете? Персей и Рандольф спрашивали о вас за ужином. Вам полегчало?

— Немного, благодарю вас.

Отстраняясь от меня, она бросила взгляд на стол, где лежал раскрытый Секретный дневник, который я не успела спрятать. Впрочем, она сразу же отвернулась, не сказав ни слова, прошла к кровати и села. Потом похлопала ладонью по покрывалу, приглашая меня сесть рядом.

— Что-нибудь случилось? — спросила я, обмирая от страха при мысли, что сейчас она прямо спросит меня насчет пропавших писем. Но я зря волновалась.

— Не знаю, — последовал нерешительный ответ. — То есть не знаю, что это значит… или может значить… для меня.

Она уставилась в пол и начала медленно покачиваться взад-вперед.

— Эмили, дорогая, — ласково сказала я, постепенно успокаиваясь. — Вам следует изъясняться внятно, если вы хотите, чтобы я помогла вам.

— О! — воскликнула она, словно вдруг выйдя из глубокой задумчивости. — Разве я не сказала? Как глупо с моей стороны! Мистер Дональд Орр телеграфировал, что мистер Вайс умер. — Она угрюмо усмехнулась. — Кто-то убил его и сбросил тело в Риджент-канал. Надо же! Что вы об этом думаете?

— Новость поистине ужасная, — сказала я, изображая сильнейшее потрясение. — Хотя мне кажется, вы недолюбливали мистера Вайса.

— Да. — Эмили снова уставилась в пол. — Он мне совсем не нравился, но я не желала ему смерти. Он всегда оставался настоящим другом Феба и решительно защищал его память от всякого рода очернителей. За это я должна быть ему благодарна.

Эмили обратила ко мне лицо, на котором переживания последнего времени оставили неизгладимые следы. Да и общий упадок сил заметно сказался на ее облике: сейчас она выглядела старше своих лет и безнадежно немощной.

— Ах, Алиса, — жалобно прошептала она. — Я так боюсь. Что мне делать?

— Боитесь? — переспросила я. — Но чего вам бояться?

Эмили потрясла головой и вновь отвернулась, мыслями пребывая в темном, безмолвном краю ужаса и отчаяния, в настоящем аду, куда она сама себя ввергла и откуда уже не могла вырваться.

— Скажите же мне, — настойчиво попросила я, чувствуя свою власть над ней, но почему-то не испытывая ни малейшего удовольствия.

И опять она лишь потрясла головой в ответ, но потом вдруг подняла на меня немного просветлевший взгляд и улыбнулась.

— Пожалуйста, расчешите мне волосы, как раньше. Аллардайс немилосердно дерет их, а у вас такая легкая рука. Вы исполните мою просьбу, дорогая?

Я сходила за гребнем и принялась вынимать шпильки из прически Эмили, распуская длинные черные волосы по плечам и спине.

Через приоткрытое окно доносились вздохи ночного ветра и уханье далекой совы. Я начала расчесывать волосы, плавно водя гребнем сверху вниз; Эмили неподвижно сидела, закрыв глаза и сложив руки на коленях.

Наконец она открыла глаза и взглянула на меня в упор. Я не отвела взгляда, и несколько мгновений мы пристально смотрели друг на друга, словно сойдясь в безмолвной схватке характеров, когда обе внезапно отбросили всякое притворство и каждая дала понять, что знает тайну другой. Но напряженный момент прошел также неожиданно, как возник: Эмили слабо улыбнулась и, ласково погладив меня по голове, выразила радость, что мне стало лучше, а затем изъявила желание удалиться ко сну.

— Позвольте мне проводить вас, — сказала я. — Вам нездоровится.

— О нет, я прекрасно себя чувствую, — почти весело откликнулась она. — Но если вы настаиваете…

Вернувшись в свои покои, она вызвала Аллардайс, чтобы та раздела ее и уложила в постель. После ухода горничной я села рядом с Эмили и взяла за руку. Мы не разговаривали.

Она лежала с сомкнутыми веками, но еще не спала. Немного погодя она открыла глаза, взглянула вниз и прошептала:

— Какие красивые руки! Первое, на что я обратила внимание при знакомстве с вами.

Улыбаясь своим мыслям, она нежно водила длинными ноготками по моей ладони — в точности как делала мадам, когда я просыпалась по ночам от кошмарных снов. Я хотела отстраниться от нее, но не смогла — и так мы провели несколько минут в доверительном молчании.

Когда часы пробили половину одиннадцатого, я осторожно отняла руку и убрала прядь волос с покрытого испариной лба Эмили.

— Эсперанца, — тихо произнесла она нараспев. — Это значит «надежда», так ведь? Родители дали вам хорошее имя — должно быть, они и вправду видели в вас свою надежду. Знаете, милая моя, чем дольше я повторяю это имя, тем больше оно мне нравится. Сейчас я жалею, что решила называть вас Алисой. Но увы… уже слишком поздно. Ничего уже не поправить. Ничего.

— Теперь я вас оставлю, — сказала я. — Принести вам ваши капли?

— Капли? — воскликнула она с неожиданным волнением. — Нет-нет, не сегодня! Ни в коем случае. Сегодня в каплях нет надобности.

III

Кабинет

Эмили по-прежнему мучилась кошмарами и частенько вызывала меня по ночам колокольчиком, проведенным в мою комнату по ее распоряжению, но сама я в последнее время спала бестревожно. Той ночью, однако, мне привиделся чрезвычайно странный, жуткий сон, впоследствии снившийся не раз.

Со свечой в руке я стою посреди огромной пустой безоконной комнаты, стены, потолок и пол которой сплошь покрыты налетом тонкого белого песка. Легкий ветер гоняет по полу маленькие песчаные смерчи.

По стенам комнаты — многочисленные закрытые двери, не меньше дюжины. На песке перед одной из них лежит золотой ключ. Я беру ключ и отпираю дверь.

Внезапный порыв соленого ветра задувает свечу, когда я вхожу в широкую и низкую пещеру, из чьего громадного зева открывается вид на полосу рокочущего прибоя и сверкающий бирюзовый океан.

Теперь я стою на узком выступе черной скалы, вокруг которой плещут, бьются волны. В пещеру льются жемчужные лучи раннего солнца, озаряя великое множество одинаковых каменных фигур, вырастающих из скального основания, — ряды длинноволосых морских дев, простирающих перепончатые руки к восходящему светилу. Головы и шеи у них увиты живыми водорослями, взоры обращены в морскую даль. Волны перекатываются через них, и темно-синие одеяния блестят в бледном свете, когда струи воды стекают по тонким складкам, искусно высеченным в камне.

Я поворачиваюсь и возвращаюсь в комнату, откуда пришла. Едва я закрываю за собой дверь, покрытые песком стены начинают сдвигаться, выгибаться, и уже через несколько мгновений меня засыпает с головой.

Объятая диким ужасом, я отчаянно пытаюсь выбраться из-под плотной песочной массы, но песок стремительно забивает мне глаза, нос, рот. Спустя считаные секунды я теряю всякую способность дышать и с благодарностью предаюсь в руки Смерти.

Отбросив покрывала, я рывком села на кровати, вся в холодном поту, с бешено стучащим сердцем.

Немного оправившись от страшного сна, я зажгла свечу на ночном столике. Часы показывали двадцать минут пятого.

Окно было по-прежнему открыто, но ветер стих, и царило гробовое безмолвие. У меня вдруг возникло острое желание подышать свежим воздухом, а потому я, невзирая на ранний час, оделась и спустилась на Библиотечную террасу. Небо на востоке уже начинало бледнеть, и я расхаживала по террасе взад-вперед, покуда сумятица в мыслях не улеглась.

По возвращении к себе я несколько времени сидела, размышляя, что бы мог значить мой странный сон, потом вдруг услышала, как этажом ниже закрывается дверь.

Хорошо знакомые звуки: протяжный скрип петель (несмотря на частую смазку) и глухой щелчок, когда дверь плотно затворялась. Из-за акустических особенностей лестничной клетки и коридора они явственно доносились до моей комнаты.

Внезапно исполнившись безотчетной уверенности, что мне непременно надо выяснить, что там происходит, я вышла в коридор, спустилась на второй этаж и скоро стояла перед дверью покоев Эмили. Однако я не вошла, ибо заметила на лестничной площадке неверные отблески тусклого света из вестибюля.

Я спустилась вниз и там увидела Эмили.

Зрелище было жутковатое. Она была в длинной белой ночной сорочке, некогда принадлежавшей Фебу Даунту, и в темноте походила в ней на неприкаянный призрак в саване, восставший из могилы.

Я находилась всего в нескольких футах позади нее и плотно прижималась к затененной стене лестницы, чтобы оставаться незамеченной.

С высоко поднятой свечой, мягко шлепая по каменному полу задниками комнатных тапочек, Эмили прошла мимо портрета турецкого корсара и быстро свернула в длинный сводчатый коридор, где на стенах висели выцветшие знамена, щиты, перекрещенные мечи и прочие предметы военного снаряжения.

Она шла, шла и наконец остановилась у двери одного помещения, куда я еще ни разу заглядывала в ходе своих прогулок по усадьбе: кабинета покойного лорда Тансора, а теперь неприкосновенного святилища Эмили, всегда стоявшего запертым.

Из затененной амбразуры узкого окна, выходящего в розовый сад, я увидела, как Эмили вынимает из кармана ночной сорочки ключ и отпирает дверь кабинета, потом заходит и тихо затворяет ее за собой.

Я напрягла слух, но не услышала, чтобы ключ снова повернулся в замке. Я на цыпочках подошла к двери, опустилась на колени и припала глазом к пустой замочной скважине.

Эмили, стоявшая спиной ко мне, ставила свечу на массивный письменный стол у окна в дальнем конце комнаты. Потом она вдруг обернулась, словно услышав что-то, снова взяла свечу и быстро направилась обратно к двери. Я едва успела добежать до своего прежнего укрытия, когда дверь открылась и Эмили вышла в коридор, беспокойно озираясь по сторонам. Через несколько секунд, очевидно убедившись, что за ней никто не следит, она снова вошла в кабинет. На сей раз, однако, дверь осталась незахлопнутой, и, вернувшись обратно, я смогла бесшумно приотворить ее, чтобы видеть внутренность кабинета — узкой комнаты с высоким потолком и единственным окном, выходящим на Парадный двор.

Стены и потолок там были обшиты темным деревом; вдоль правой стены тянулись застекленные стеллажи, на левой висели в ряд портреты.

Эмили зажгла маленькую масляную лампу на столе, а потом подошла к одному из портретов, где был изображен осанистый господин, одетый по моде прошлого века, с женой и собакой. Поначалу я подумала, что она собирается снять портрет, возможно, чтобы получить доступ к тайнику наподобие спрятанного за портретом Энтони Дюпора. Но вместо этого она принялась нажимать пальцем на разные точки в нижней части узорчатой золоченой рамы — похоже, в определенной последовательности. Внезапно соседняя картина — портрет суровой престарелой дамы — с тихим щелчком повернулась на петлях, явив взору темный проем в стене. Эмили извлекла из него кожаную сумку и какой-то ключ, а потом затворила секретную дверцу. Отперев один из ящиков письменного стола, она достала два конверта и положила в сумку.

С минуту просидев в задумчивости, она встала, открыла встроенный в стену шкаф и вынула оттуда длинный плащ с капюшоном и изящные серые туфли, расшитые черным бисером. Накинув плащ и сменив тапочки на туфли, она повесила кожаную сумку на грудь, погасила лампу и со свечой в руке двинулась к двери, вынудив меня опять броситься к своему укрытию.

Я услышала скрежет ключа в замке, а через несколько секунд закутанная в плащ фигура Эмили стремительно проскользила мимо.

Я медленно сосчитала до пяти и пошла следом за ней.

35

ПОСЛЕДНИЙ РАССВЕТ

I

Эвенбрук

29 мая 1877 г.

У двери в вестибюль Эмили остановилась и огляделась вокруг, проверяя, нет ли кого поблизости. Уже в вестибюле она на миг задержалась, чтобы взглянуть на портрет моего деда, лорда Тансора, и его красавицы жены с братом моего отца на руках, а потом стремительно пересекла огромное гулкое помещение и исчезла за крашенной зеленым дверью в дальнем углу.

Едва она скрылась из виду, я последовала за ней — за зеленую дверь, вниз по короткой лестнице, по коридорам и анфиладам темных тесных комнат — и в конце концов оказалась в полузаброшенной прихожей в южном крыле дома. Наполовину застекленная входная дверь была распахнута в холодный утренний сумрак.

Признаться, я пришла в недоумение: куда она могла направиться ни свет ни заря в ночной сорочке и нарядных туфлях? Но у меня не оставалось времени на догадки, если я хотела догнать Эмили, и потому я вышла наружу.

Слева гравиевая дорожка, по которой несколько дней назад уходил мистер Рандольф, распрощавшись со мной у пруда, тянулась вдоль южного фасада усадьбы к конюшням, а справа она вилась в сторону от дома, огибала обнесенный высокими стенами пруд, потом пролегала между рядами древних дубов и наконец смыкалась с главной подъездной аллеей. Представлялось очевидным, что Эмили повернула направо и пошла извилистым путем в парк, дабы остаться незамеченной. Донельзя заинтригованная, я двинулась по дорожке в сторону пруда.

Первый утренний свет постепенно набирал силу, и я различала темную фигуру впереди, торопливо шагавшую к дальнему углу припрудной стены, где дорожка резко поворачивала к стройным рядам деревьев.

Эмили шла быстрой, решительной поступью, не оглядываясь, словно спешила на условленную встречу, — шла между шеренгами могучих дубов, по подъездной аллее, через мост и вверх по длинному склону Горки, а я следовала за ней, держась близко, насколько хватало смелости.

Чтобы она меня не заметила, я жалась к деревьям, тесно насаженным вдоль аллеи; но там росла высокая трава, мокрая от росы и недавнего дождя, которая замедляла и затрудняла мое движение. Как только Эмили преодолела подъем и начала спуск, я выбежала на середину аллеи и во всю мочь припустила на вершину Горки, где остановилась перевести дыхание. Внизу в тающем сумраке я увидела темные очертания сторожевого дома, построенного в виде замка, а справа — дымовые трубы вдовьего особняка над деревьями и высокий шпиль церкви Святого Михаила и Всех Ангелов на фоне бледного неба. Но где же Эмили?

Поискав взглядом, я через несколько секунд увидела ее — она торопливо шагала по тропе, тянувшейся вдоль ограды вдовьего особняка и спускавшейся к Эвенбруку.

Подобрав мокрые юбки, я снова бросилась бегом и скоро достигла тропы, а еще через минуту оказалась на прогалине в зарослях березы и ивы у реки.

Здесь мне пришлось остановиться: сейчас Эмили находилась всего в нескольких футах от меня — неподвижно стояла на раскисшем берегу, с растрепанными от быстрой ходьбы волосами, в промокших насквозь, перепачканных грязью туфлях, безнадежно испорченных.

В первый момент я хотела отступить подальше за деревья, испугавшись, как бы она не обернулась и не увидела меня, но потом посчитала ненужным прятаться, ибо Эмили казалась полностью отрешенной от всего вокруг, глубоко поглощенной своими мыслями.

Шли минуты, а она все стояла, безучастно глядя на быстрый поток, вздувшийся от недавних дождей, покуда неожиданный шум не заставил нас обоих встрепенуться и поднять глаза.

Из тростниковых зарослей на противоположном берегу величественно взмывал лебедь, громко хлопая ослепительно белыми крыльями в рассветной тишине.

Очнувшись от задумчивости, Эмили сняла с себя кожаную сумку и бросила на траву, а потом медленно спустилась с мокрого откоса и ступила в воду.

Я стояла, оцепенев от ужаса, с выпрыгивающим из груди сердцем.

О боже! Не собирается же она закончить свою жизнь здесь, умышленно предав свое тело беспощадному Эвенбруку? Но когда вода сомкнулась вокруг ее ног, по-прежнему обутых в изящные серые туфельки, я поняла, что ничего иного и быть не может. Она пришла в это пустынное место в этот ранний час с одной-единственной ужасной целью.

Значит, Эмили знает, что для нее настало время заплатить сполна за все преступления. Но ведь она — гордая леди Тансор. Она не допустит, чтобы Судьба, а тем паче инспектор Галли из сыскного бюро диктовали ей свои условия. Она сама решит свою участь. Но — о, миледи! Какое же наказание понесете вы за это последнее и самое тяжелое преступление, когда предстанете наконец перед великим Жнецом Душ?

Все в полном соответствии с принципами ее жизни, с которой она сейчас собирается покончить. Превыше всего она всегда ставила свою волю; ее гордый, эгоистичный характер всегда был для нее единственной нормой нравственности — незыблемым мерилом, неизменным критерием, определявшим все ее поступки. Я могла и не стараться погубить Эмили: она сама себя погубила.

Возможно, вы проникнетесь ко мне презрением (и вполне заслуженно, как мне самой сейчас кажется), но тогда, стоя там среди деревьев, я испытала приступ безудержного ликования, наблюдая за актом самоуничтожения женщины, которую мадам велела мне считать своим врагом. Пускай Великое Предприятие не увенчалось триумфальным успехом, вопреки ожиданиям моей опекунши, но у меня на глазах свершалось справедливое возмездие за предательство моего дорогого отца и все прочие преступления, содеянные впоследствии.

Я должна думать о нем, моем бедном покойном отце, и о страданиях, претерпенных им из-за нее. Он должен стать моим мерилом, моим критерием. Ради него я должна позволить Эмили умереть. Ее судьба в любом случае решена, как бы она ни предпочла поступить. И не лучше ли, чтобы ее жизнь закончилась здесь, где журчит вода, трепещет листва и шелестит трава, под светлеющим утренним небом, а не при исполнении смертного приговора, вынесенного по обвинению в тяжком преступлении?

Так пусть же совершится ее воля. Я и пальцем не шевельну, чтобы помешать этому. Не все ли мне равно, как придет Смерть к двадцать шестой баронессе Тансор? Хотя в жилах у нас обеих текла кровь Дюпоров и хотя Эмили выказывала мне приязнь и называла меня своим другом, сейчас она ничего для меня не значила. Разве могла она быть мне настоящим другом? Разве могла я быть настоящим другом ей? Обе мы притворялись. Обе преследовали свои тайные цели, даже когда улыбались, мило беседовали, хихикали над мистером Морисом Фицморисом или дождливыми вечерами сидели голова к голове, точно школярки, над альбомом с новинками парижской моды.

Время лжи прошло, и мне больше не придется лицемерить. Теперь я смогу вернуться на авеню д’Уриш и начать новую жизнь, отправив в хранилище памяти все воспоминания о своем пребывании с тайной миссией под башнями и шпилями Эвенвуда.

Эмили входит глубже в поток, длинный плащ расстилается за ней по воде зыбким темным полукругом, и она становится похожа на какую-то диковинную русалку, заставляя меня с содроганием вспомнить каменных морских дев из недавнего сна.

В саду пастората, расположенного поодаль за деревьями, вдруг заливается возбужденным лаем собака, потом раздается строгий окрик. Мистер Трипп ранняя пташка, и сейчас он, несомненно, собирается на прогулку со своим постоянным спутником, жизнерадостным маленьким терьером. Возникшая перед моим мысленным взором картина — славный пастор, пусть чудаковатый и утомительно говорливый, шагает по обсаженной деревьями улочке к церкви, а его собачка носится перед ним кругами, повизгивая от беспричинного восторга, свойственного терьерам, — так вот, картина эта кажется сценой из какой-то другой жизни в другом мире, бесконечно далеком от места, где я нахожусь и где вот-вот произойдет самоутопление. Когда лай стихает, во мне просыпается совесть.

Неужто я буду спокойно смотреть, как эта женщина умирает, и не попытаюсь спасти ее? Я настойчиво повторяю себе, что так надо, так велит долг, исполнить который я поклялась. Я должна быть сурова и неумолима, как судья, выносящий приговор преступнику, и должна думать только о совершенных Эмили злодеяниях.

Однако моя решимость — решимость позволить ей осуществить намерение, с которым она пришла сюда, — начинает слабеть, а потом вдруг в голову мне приходит новая, ужасная мысль.

Не станет ли мое бездействие своего рода убийством? Не сделаюсь ли я в известном роде убийцей? У меня нет ножа или пистолета, чтобы пустить в ход против нее; нет и смертельного яда, чтобы тайно подсыпать ей; я не наложу на нее руки, чтобы удушить. Однако, если я ничего не предприму сейчас, я стану тихим соучастником ее смерти. Мысль нелепая, но она пробуждает во мне чувство вины, и оно начинает медленно подтачивать мою прежнюю решимость остаться безмолвным свидетелем сцены, происходящей перед моими глазами.

Казалось бы, я уже должна достаточно ожесточиться сердцем, чтобы не испытывать ни жалости, ни сострадания. Но нет, простое человеческое сочувствие переполняет меня, и слезы струятся по моим щекам.

Я все еще могу спасти Эмили. Я молода и сильна, а она ослаблена болезнью, измучена печалью и угрызениями совести. Я могу броситься к ней и вытащить обратно на берег, а потом уговорить бежать — неважно куда — от неизбежных последствий, ожидающих ее после того, как инспектор Галли явится к ней в девять часов, минута в минуту, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Время еще есть. Еще не поздно.

Вряд ли мадам или даже мой покойный отец предвидели, что все закончится таким вот ужасным образом, и вряд ли они хотели этого. Они хотели всего лишь наказать Эмили, отняв у нее и ее сыновей незаконно полученное наследство. Так почему бы не спасти несчастную — от себя самой и от наказания по всей строгости закона? Если она скроется из страны, как в свое время сделал мой отец, она ведь потеряет все, что старалась сохранить любыми мерами.

Я никогда не прощу Эмили, что она предала моего отца и довела практически до безумия. Но я знаю, что она действовала, находясь под чарами всепоглощающей любви к Фебу Даунту, который тогда заплатил своей жизнью за их общую вину. Уверена ли я, что не сделала бы того же самого ради Персея?

Я сыта по горло заговорами, тайнами и двурушничеством, мне смертельно надоело скрывать свое истинное лицо под маской. Великое Предприятие потерпело крах. Все потеряно, и я почти рада этому. А еще мне надоело выполнять чужие распоряжения, даже распоряжения дорогой мадам. У меня тоже есть своя воля. Я должна проявить ее — и непременно проявлю. Я стану наконец самой собой.

Мучительно медленно, таща за собой тяжелый от воды плащ, Эмили миновала отмель и теперь продвигалась по отлогому дну к середине потока.

В мгновение ока все мои сомнения рассеялись, точно туман под лучами восходящего солнца.

Я не позволю ей умереть.

Над восточным горизонтом уже разливается чистейший бледный свет, когда начинают звонить колокола церкви Святого Михаила. Я слышу звон, но не знаю, бьют ли куранты ровно час или полчаса. Такое ощущение, что время остановилось, сменившись вечным «сейчас», непреходящим мгновением между жизнью и смертью.

Эмили бредет все дальше и дальше, уже по пояс в воде. Я выступаю из укрытия на берег, чтобы крикнуть ее имя, но, прежде чем я успеваю открыть рот, она оборачивается и смотрит на меня, слегка покачиваясь под напором течения.

Только сейчас я замечаю, что на шее у нее черная бархотка с медальоном, где хранится прядь волос, которую она отрезала у Феба Даунта, когда он лежал в заснеженном саду лорда Тансора, убитый моим отцом.

Увидев, что я собираюсь обратиться к ней с какими-то словами, Эмили подносит палец к бескровным губам, призывая меня к молчанию. А другую руку простирает ко мне, по всей очевидности веля мне оставаться на месте. Разумеется, я подчиняюсь безмолвным приказам, ведь она по-прежнему остается моей госпожой.

Против ее вновь окрепшей воли не пойдешь. Теперь я понимаю, что не сумею спасти Эмили, ибо она не желает спасения.

Исхудалая, бледная, с растрепанными волосами, она все равно величественна — настоящая королева, неприступная, непобедимая, красивая уже не смертной, а потусторонней, неземной красотой. Да как я вообще могла думать, что мне удастся взять над ней верх?

Все яснее ясного.

Она взяла верх надо мной, несмотря на все мои хитрости, несмотря на все уловки, измысленные мной по наставлению мадам с целью погубить ее.

Но я не менее ясно читаю еще одно в улыбке, обращенной ко мне сейчас и приводящей меня в смятение, — улыбке печальной, нежной, но загадочно многозначительной, которой Эмили словно хочет сказать, что давно раскрыла все до единого мои секреты. Такого быть не может, но одно это маловероятное предположение укрепляет во мне ощущение полного ее превосходства надо мной.

Так мы стоим, глядя друг на друга в безмолвном соучастии, а вокруг все громче звучат звонкие птичьи голоса, приветствующие наступление нового дня, и легкий ветерок колеблет пушистые метелочки высокой травы на берегу и вздыхает, шепчет в ветвях плакучих ив.

Эмили снова улыбается, но теперь уже без всякой многозначительности, вселяющей тревогу, и снова сердце мое сжимается от жалости и сострадания.

Время идет, но по-прежнему ничего не происходит. Эмили стоит по пояс в воде, то и дело поглядывая вверх по течению, в сторону пастората, словно в ожидании какого-то важного события.

Потом, проливая в мир потоки новорожденного света, над лесистым горизонтом наконец появляется солнце, и сверкающий покров из дрожащих золотых звезд ложится на Эвенбрук. Повернувшись к восходящему солнцу, Эмили вынимает что-то из кармана ночной сорочки. Поначалу я не могу рассмотреть, что именно — а потом мое бедное сердце холодеет от ужаса.

Фотография Феба Даунта в траурной рамке. Фотография, которая должна находиться там, где я совсем недавно ее оставила, — в запертом потайном шкапчике за портретом Энтони Дюпора.

Выходит, Эмили знала о пропаже писем своего возлюбленного. Но знала ли она, догадывалась ли, кто взял их?

Она подносит фотографию к лицу, теперь озаренному ярким светом, и целует, а потом с экстатической нежностью прижимает к груди. Закрыв глаза и по-прежнему прижимая к груди портрет возлюбленного, она медленно падает вперед.

Несколько мгновений она тихо плывет лицом вниз по течению — распущенные волосы струятся по воде позади нее. А потом тяжелый намокший плащ начинает увлекать ее ко дну, и она безропотно отдается холодным объятиям Эвенбрука.

Не в силах больше смотреть, я отворачиваюсь, вся в слезах. Когда я набираюсь смелости, чтобы снова повернуться к реке, Эмили уже исчезла из виду, унесенная быстрым течением.

Так умерла Эмили Грейс Дюпор, двадцать шестая баронесса Тансор.

Мой враг.

Мой друг.

II

Сумка егеря

Прошло полчаса, как я вернулась в дом (никем не замеченная, я уверена) с потрепанной кожаной сумкой, оставленной Эмили в траве на берегу Эвенбрука.

Я решила не обследовать содержимое сумки, покуда не укроюсь в своей комнате. И вот, все еще дрожа всем телом от пережитого у реки потрясения, я запираю за собой дверь, ставлю сумку на стол у окна и расстегиваю.

В сумке я нахожу два запечатанных конверта — один адресован инспектору Галли, другой мне. Письмо, обращенное ко мне, я привожу здесь полностью.

Эвенвуд-Парк

Истон, Нортгемптоншир

28 мая 1877 г.

Моя дорогая Эсперанца (больше не Алиса)!

Сейчас, когда ты читаешь эти строки, ты уже знаешь, что я положила сделать.

Мне сообщили, что инспектор Галли и еще четверо полицейских приехали из Лондона и в настоящее время находятся в Истоне. Я прекрасно понимаю, зачем они здесь, а потому сейчас исполню намерение, взятое уже несколько недель назад.

Ничто не заставит меня отступиться от принятого решения, но я должна уладить кое-какие дела, прежде чем совершу последний, необратимый шаг. Отдельное письмо, предназначенное моему любимому старшему сыну, ранее было передано мистеру Дональду Орру с наказом вручить его Персею в случае моей смерти.

Я узнала тебя с первого взгляда, моя милая девочка, когда ты явилась на собеседование. Едва ты вошла в комнату, я мысленно перенеслась на двадцать с лишним лет назад, когда впервые встретилась с неким джентльменом в холле вдовьего особняка. Наверное, ты не знаешь, насколько ты на него похожа, но я сразу увидела сходство — я говорю даже не о сходстве черт и повадок, хотя оно поистине поразительное, а о менее уловимом, но даже более сильном сходстве по общему впечатлению. Впервые увидев тебя, я словно воочию увидела его, хотя передо мной стояла девятнадцатилетняя девушка.

Моя интуитивная догадка относительно твоей подлинной личности объяснила очень многое — и почему я сразу почувствовала родство душ с тобой, и почему молодая барышня, обладающая столь многими достоинствами, такая красивая, такая образованная и такая самоуверенная, несмотря на показную кротость, вдруг пожелала поступить в услужение горничной. Неужто тебе не показалось странным, что ты так быстро получила место, на которое претендовали гораздо более опытные и сведущие соискательницы?

История твоей жизни, поведанная тобой, казалась правдоподобной и вроде бы подтвердилась в ходе последующего наведения справок — но ведь она была вымышленной, не правда ли?

Таким образом, хотя утверждать с уверенностью я ничего не могла, в глубине души я знала, кто ты такая: дочь Эдварда Глайвера, человека, который сейчас должен был быть двадцать шестым лордом Тансором. Ну вот, я написала его имя — или точнее будет сказать «одно из имен»? Как же нам называть его? Эдвард Дюпор? Эдвард Глайвер? Эдвард Глэпторн? Или, может, Эдвин Горст? Наверное, лучше всего просто Эдвард — именно так я мысленно называю твоего отца. Пусть будет Эдвард.

Что же касается твоей нынешней фамилии, и мистер Вайс, и мистер Шиллито сильно подозревали, что ты скрываешь свою истинную личность, хотя ни одному из них не удалось установить, что Эсперанца Горст является дочерью убийцы моего возлюбленного.

Я не сомневаюсь, что мистер Вайс разоблачил бы тебя спустя время. Он уже догадался, к полному своему удовлетворению, что человек, встреченный мистером Шиллито на Мадейре, был твоим отцом; а мистер Шиллито непременно вспомнил бы рано или поздно, где и под каким именем он знал Эдвина Горста раньше — они вместе учились в школе, как тебе наверняка известно. Но не странно ли, что не кто-нибудь, а именно я решила не выдавать твою тайну мистеру Вайсу и всячески защищать тебя от него, хорошо зная, на что он способен?

С какой целью ты прибыла сюда? Вот вопрос, не дававший мне покоя. Чтобы убить меня или чтобы найти какой-нибудь другой способ наказать меня за зло, причиненное твоему отцу? Лишь одно я знала точно: твое появление в Эвенвуде не случайность и оно не сулит мне ничего хорошего.

Потом я задалась вопросом, кто же прислал тебя ко мне, ибо я (как и мистер Вайс) не сомневалась, что ты приехала в Эвенвуд не по собственной воле. Разумеется, это не мог быть твой отец: я знала, что он давно умер. Поначалу я подумала, что это какой-нибудь неизвестный мне друг или сослуживец Эдварда, посвященный в дело. Позже я исполнилась уверенности, что ты действуешь заодно с мистером Роксоллом, давно питавшим подозрения относительно меня. Ответ могло дать только время — и я решила оставить тебя при себе и ждать, когда ты раскроешь свои карты.

Потом произошли непредвиденные события, навлекшие на меня крайнюю опасность, теперь уже неотвратимую. Не знаю, поспособствовала ли ты, в осуществление своей цели, появлению в Эвенвуде инспектора Галли с подчиненными; но теперь для меня не имеет значения, зачем ты приехала сюда и по чьему наказу. На самом деле я даже рада, что подобные вопросы больше не волнуют меня и я покину бренный мир в неведении на сей счет, поскольку в последние часы жизни мне хочется думать, что тебе не совсем безразлична моя судьба.

Что же касается до покойного мистера Вайса, его верность памяти моего дорогого Феба наложила на меня нерушимые, хотя и нежеланные обязательства. Вдобавок он располагал несколькими моими письмами, содержавшими информацию, которую я хотела любой ценой сохранить в тайне. Через них он забрал еще большую власть надо мной и шантажом принуждал меня к браку.

В частности, одно письмо, послужившее причиной нынешних моих бед, мистер Вайс клятвенно обещал уничтожить, но вероломно сохранил, рассчитывая таким образом лишить меня возможности отвергнуть его ухаживания. Похоже, однако, он тоже стал жертвой предательства, и теперь это письмо — вкупе с другими — оказалось в руках полиции. Я по глупости всецело доверилась мистеру Вайсу, и теперь мне нет спасения.

Полагаю, ты и твой друг мистер Роксолл частично осведомлены об этих обстоятельствах. Причастна ли ты к смерти мистера Вайса и мистера Шиллито? Не думаю. Впрочем, какое это имеет значение? Они оба умерли, и мне теперь ни до чего нет дела.

Признаюсь еще раз: я предала твоего отца и отняла у него все, принадлежавшее ему по праву рождения, но, поступив так, я обрекла на смерть своего возлюбленного. Можешь ли ты представить, какие душевные муки мне пришлось претерпеть, как следствие?

Времени остается мало, и я хочу добавить лишь несколько слов, прежде чем перейти к главному предмету письма — моего первого и последнего письма к тебе.

Разумеется, тебе трудно понять, почему я, зная, кто ты такая на самом деле, искала дружбы с тобой. Поверь мне, дорогая Эсперанца, я искренне желала стать твоим другом — и вот почему.

Я полюбила твоего отца с первого момента нашего знакомства в холле вдовьего особняка — пусть и не так, как любила Феба. Ничто не могло сравниться с любовью, существовавшей между моим дорогим Фебом и мной, ибо она неразрывно связала нас с самого детства.

Однако я клятвенно заверяю, что любила Эдварда Глайвера, и мне кажется, он тоже любил меня. Хотя поначалу я, всегда ставившая превыше всего интересы своего возлюбленного, отчаянно противилась мысли, что могу испытывать даже самую слабую приязнь к твоему отцу, не говоря уже о более глубоком чувстве, — такое казалось за пределами всякого вероятия.

Тем не менее он вошел в мое сердце в роковой день нашего знакомства, и я оказалась не в силах изгнать его оттуда. С тех пор он всегда оставался там, вопреки моей воле.

На людях — особенно перед покойным лордом Тансором — я при каждой возможности проклинала память твоего отца. Наедине с собой я постоянно старалась вырвать Эдварда из своего сердца, но так и не сумела. Это непрошеное и крайне нежеланное чувство я называю любовью, поскольку у меня нет для него другого слова и даже несмотря на то, что оно стало источником постоянного горя и раскаяния, терзавших меня все сильнее с каждым днем.

Так ужели же странно, что я, питая любовь к отцу, невольно прониклась любовью и к дочери и возжелала дружбы с ней?

За последние месяцы моя привязанность к тебе усилилась и окрепла настолько, что стала сродни чувству, какое я испытывала к своей дорогой подруге мадам Буиссон, чье имя я часто упоминала и чью дружбу считала незаменимой до встречи с тобой. Однако я ошибалась. Ты сделалась мне настоящим другом, и я думаю, ты отвечала мне взаимной приязнью, хотя и обманывала меня, — мысль эта приносит мне величайшее утешение в последние часы жизни.

Я почти закончила. Осталось сказать только одну вещь — величайшей важности.

Документы, доказывающие, что Эдвард являлся законнорожденным сыном и наследником лорда Тансора, не были уничтожены, как думал он и мой дорогой Феб. Несколько лет они, вместе с прочими моими личными бумагами, хранились под замком у моих лондонских банкиров. Унаследовав лорду Тансору, я перевезла их обратно в Эвенвуд и спрятала в своем кабинете.

Теперь я возвращаю документы законному владельцу — тебе, дочери Эдварда. Ты найдешь их в моих покоях, в уже известном тебе месте. Где взять ключ, ты и без меня знаешь.

Почему я не избавилась раз и навсегда от бумаг, которые завещаю тебе ныне, если самым своим существованием они угрожали всему, ради чего мы с Фебом так рисковали и за что я уже заплатила страшную цену? Этого я не могла объяснить тогда и сейчас не сумею. Коли тебе нужна причина, отнеси это на счет простого голоса совести, на счет моего неизбывного, горького раскаяния в содеянном. Твой отец навсегда лишился документов, подтверждающих законность его притязаний, и этого было вполне достаточно для нашей цели. Это единственный раз, когда я обманула Феба, и я жестоко мучилась чувством вины перед ним. Но, однажды приняв такое решение, я уже не нашла в себе сил отказаться от него. Наверное, в глубине души я знала, что в один прекрасный день справедливость восторжествует, и вот теперь этот день настал.

Предоставляя тебе возможность восстановиться в своих правах, я от всей души надеюсь заслужить хотя бы частичное прощение за зло, причиненное мной Эдварду, тебе и другим. Если бы ты отпустила мне грехи своими устами, я отправилась бы в последний путь с легким сердцем. Но этого не случится, ибо час уже поздний, а мне еще многое надо успеть.

Все же честности ради должна сказать следующее: хотя я каждый божий день терзаюсь муками совести из-за преступлений, мной совершенных, я с готовностью запятнала бы свою душу новыми грехами, попроси меня о таком мой обожаемый Феб.

Вот и все, что я хотела сказать тебе перед вечной разлукой. В сумке — той самой сумке Джона Эрла, служившего здесь егерем при лорде Тансоре, которую вез с собой мой бедный отец в день своей смерти, — ты найдешь письмо к инспектору Галли с моим полным и чистосердечным признанием; прошу тебя передать его адресату, когда он здесь появится (а он непременно появится).

У меня осталось одно последнее желание: чтобы ты нашла в себе силы принять моего любимого сына Персея в качестве мужа и тем самым положила конец вражде, существовавшей между вашими отцами и оказавшейся столь губительной для всех нас. Из-за меня мой мальчик потерял все, и он не принимал никакого участия в событиях, приведших меня к столь прискорбному концу. Я знаю также, что Персей высоко ценит тебя: он сам говорил мне об этом. Я надеюсь и верю, что ты сумеешь относиться к нему с сердечной приязнью, способной со временем перерасти в нечто большее. Еще прошу тебя, будь добра к Рандольфу. Он тоже неповинен в моих грехах.

Прощай же, милая Эсперанца. Я ухожу, дабы воссоединиться с моим возлюбленным Фебом — негасимым солнцем моей несчастной, погубленной жизни — в уготованном нам обоим месте.

Твой любящий друг

Э. Г. Дюпор.

36

ПОСЛЕДСТВИЯ

I

Я вижу свое будущее

— Вы сегодня рано, мисс, — говорит Чарли Скиннер, встреченный мной у покоев Эмили.

Красный лицом из-за туго застегнутого воротничка, он направляется в комнату Персея с подносом кофия.

Я отвечаю, что мне не спалось и я решила прогуляться в розовом саду и полюбоваться восходом солнца.

— Ее светлость тоже поднялась с петухами, — замечает Чарли, кивая на дверь Эмили.

Вид у него вопреки обыкновению подавленный, и я осознаю, что он не козырнул мне в знак приветствия.

— Мисс Аллардайс прям места себе не находит, — доверительно сообщает он. — Говорит, что ничего не понимает. Постель измята, то бишь на ней явно лежали, а вот миледи нигде не видать — как и ночной сорочки.

— Ночной сорочки? — переспрашиваю я, изобразив недоумение.

— Ну, мисс Аллардайс убеждена, — шепотом поясняет Чарли, — что в маловероятном случае, если леди Ти оделась сама, она непременно сняла бы ночную сорочку. Но сорочки-то нигде нет!

Потом он внимательно осматривает меня с головы до ног, уделяя особое внимание сперва мокрому подолу платья, а потом туфлям, все еще заляпанным грязью, с налипшими на них травинками.

— Все ли с вами в порядке, мисс? — осведомляется он. — У вас лицо так и полыхает. Могу я чем-нибудь помочь вам?

Я заверяю славного малого (я успела полюбить эксцентричного кузена Сьюки Праут), что со мной все в порядке, хотя на самом деле я вся дрожу от возбуждения и еще толком не оправилась от ужаса, совсем недавно пережитого на берегу Эвенбрука.

Когда Чарли удаляется, я, задыхаясь от предвкушения, лихорадочно распахиваю дверь в покои Эмили, достаю ключ из шкатулки для драгоценностей и подбегаю к портрету маленького Энтони Дюпора.

Разумеется, фотографии Феба Даунта в тайнике уже нет, но вместо нее я нахожу там плоскую деревянную коробочку с гербом Дюпоров, которую тотчас вынимаю и открываю трясущимися руками.

Несколько документов предстают моему нетерпеливому взору.

Сверху лежит одиночный лист бумаги — на нем, под надписью «Всем, кого это касается», содержится краткое признание в сговоре с целью лишить моего отца законного наследства, подписанное Эмили и датированное двумя днями раньше.

Под ним я нахожу два письма, написанных — прекраснейшим почерком на тонкой, ломкой бумаге — моей бабушкой, первой леди Тансор, к своему сыну, моему отцу.

Далее следует аффидавит, тоже написанный бабушкиной рукой, датированный 5 июня 1820 года, засвидетельствованный в присутствии нотариуса из французского города Ренн, — там говорится, что мой отец является зачатым в законном браке сыном Джулиуса Вернея Дюпора, двадцать пятого барона Тансора, владельца поместья Эвенвуд в графстве Нортгемптоншир. К нему прилагается второй аффидавит, заверенный двумя свидетелями, где удостоверяется, что Эдвард Чарльз Дюпор получил крещение в церкви Сен-Совер в Ренне 19 марта 1820 года.

В первом аффидавите мое внимание сразу же привлекло следующее заявление:

Я, Лаура Роуз Дюпор, сим удостоверяю и клянусь, что вышепоименованное дитя, Эдвард Чарльз Дюпор, появилось на свет без ведома его отца, вышепоименованного лорда Тансора, и передано под постоянную опеку моей ближайшей подруги — мисс Симоны Глайвер, жены капитана Эдварда Глайвера, отставного офицера 11-го кавалерийского полка, проживающей в Сандчерче в графстве Дорсет, — в соответствии с изъявленным мной — Лаурой Роуз Дюпор, находящейся в здравом уме и твердой памяти, — желанием, чтобы упомянутая Симона Глайвер воспитала его как своего родного сына.

Теперь наконец на замшелой гранитной плите в тенистом уголке кладбища Сен-Винсен можно будет выбить дату рождения моего отца. Он умер в возрасте сорока двух лет. Не знаю почему, но этот простой факт трогает меня до глубины души, и несколько минут я безудержно плачу, закрыв лицо ладонями.

Наконец на самом дне я обнаруживаю пачку писем, написанных моей бабушкой к ближайшей подруге, миссис Симоне Глайвер, — в них четко и ясно излагается весь план, как сохранить в тайне рождение моего отца, а затем передать его под постоянную опеку миссис Глайвер. К письмам прилагается следующее сопроводительное заявление, составленное Эмили:

Вот документы, которые мой отец положил на хранение в Стамфордский банк, понимая, что они имеют огромную важность и лишают мистера Феба Даунта видов на наследство. В них, словами самой леди Лауры Тансор, говорится о том, как она, в сообщничестве со своей подругой Симоной Глайвер, в девичестве мисс Мор, замыслила утаить от своего мужа, моего покойного двоюродного дяди, факт рождения сына — сына, который должен был наследовать лорду Тансору вместо меня. Мой отец обнаружил данные письма в ходе разысканий, связанных с историей нашего рода, а я узнала о них, поскольку помогала отцу в работе. Он вез их обратно в Эвенвуд, в старой сумке егеря Эрла, когда подвергся нападению и погиб от руки некоего Джосаи Плакроуза, получившего от мистера Даунта приказ забрать у него бумаги — только забрать бумаги и ничего более, бог мне свидетель. Но Плакроуз превысил приказ, как и опасался мистер Даунт.

Да простит меня Бог за содеянное мной. Я и помыслить не могла, что мой отец погибнет.

Э. Г. Д.

На мой юридически необразованный взгляд, эти письма, аффидавиты и сведения относительно рождения Персея, уже добытые полицией, служили неопровержимыми доказательствами моего законного права наследовать Эмили в качестве двадцать седьмой баронессы Тансор. Эвенвуд со всем его содержимым перейдет в мое владение — полные сокровищ залы и комнаты, по которым я бродила с замиранием сердца; не имеющая себе равных библиотека; все коридоры и лестницы, все башни и взмывающие к небу шпили; громадный зеленый парк, сейчас озаренный благословенным солнцем, — все вокруг, явленное взору и доступное осязанию, станет моей собственностью, а впоследствии отойдет по завещанию моим еще не рожденным детям.

Но даже важнее громадного материального состояния было для меня окончательное осознание того, кто я такая на самом деле. Мои предки — представители моего многовекового рода — окружали меня повсюду. Каждый день я видела их запечатленные в красках лица на портретах, висевших по стенам многочисленных залов и галерей: гордые дамы и самодовольные кавалеры в старинных нарядах; прелестные дети, сидящие на коленях у своих матерей; бравые воины в кольчугах и серьезные юристы: тучные епископы в париках и дельцы с настороженным взглядом — все они смотрели из рам с тем самым видом, какой некогда приняли перед художником; все эти люди, некогда жившие, дышавшие, чувствовавшие, чья кровь текла в моих жилах.

Так значит, настоящий мой дом здесь, а не на авеню д’Уриш, хотя именно туда, в тот милый сердцу дом, я сейчас решила вернуться без предупреждения, как только позволят обстоятельства, дабы лично сообщить мадам о нашем неожиданном успехе.

Положив на секретер, на самое видное место, письмо Эмили, адресованное инспектору Галли, я отнесла коробку с драгоценным содержимым в свою комнату, а потом спустилась к завтраку в полной уверенности, что скоро я буду завтракать здесь уже в звании следующей леди Тансор.

К четверти девятого весь дом в смятении. Вопросы сыпятся со всех сторон.

Где леди Тансор? Кто-нибудь видел ее? Кто последний видел госпожу? Говорила ли она кому-нибудь, что встанет рано? Почему вся ее одежда на месте? (Мисс Аллардайс плачущим голосом снова и снова указывает на данное обстоятельство.) Что самое странное — где ее ночная сорочка? Не в ней же она ушла из дома?

Персей, почти всю ночь проработавший над поэмой, нервно расхаживает взад-вперед, с выражением крайнего беспокойства на смуглом лице. Рандольф ходит в толпе слуг, собравшихся в вестибюле, и тихим голосом расспрашивает всех по очереди. Его жены, однако, нигде не видно — к великому моему облегчению.

Я стою одна поодаль от встревоженно гудящей толпы, под портретом турецкого корсара. Похоже, ни один из братьев не имеет желания разговаривать со мной, хотя оба изредка поглядывают в мою сторону.

Ровно в девять часов трезвонит колокольчик над парадной дверью. Дверь открывают, и входит инспектор Галли в сопровождении четырех полицейских, включая каменнолицего инспектора Свонна. Инспектор спрашивает, может ли леди Тансор уделить ему время для разговора.

— Нет, сэр, — протяжно произносит Баррингтон. — С сожалением вынужден сообщить, что ее светлости в данный момент нет дома.

В ответ на настойчивые расспросы инспектора Баррингтон неохотно признает, что леди Тансор никто не видел со времени, когда мисс Горст оставила ее в постели накануне в половине одиннадцатого.

Инспектор сперва озадачен, потом недоволен, а потом страшно раздражен. Судя по выражению лица, он уверен, что такой поворот событий не сулит ничего хорошего.

Случилось нечто такое, чего не предвидел даже он, и это ему не нравится. Ни капельки. Затем он весьма решительно просит позволения побеседовать с мистером Персеем Дюпором, и Баррингтон со страдальческим видом отводит его в библиотеку, а потом отправляется в утреннюю гостиную за мистером Персеем.

Состоявшийся разговор производит сильное впечатление на Персея. Когда примерно через пятнадцать минут он выходит из библиотеки, узнав о намерении инспектора Галли допросить миледи в связи с убийством некой миссис Барбарины Краус, у него вид глубоко потрясенного человека.

Он вихрем взлетает по парадной лестнице, умышленно толкнув плечом брата, и с грохотом захлопывает за собой дверь кабинета, предварительно крикнув Баррингтону (который сегодня утром, кажется, находится одновременно повсюду), чтобы его не беспокоили ни при каких обстоятельствах — только в случае, если появятся новости о местонахождении матери.

Я стою у парадной двери, когда инспектор Галли возвращается из библиотеки.

— Можно переговорить с вами, мисс Горст? — спрашивает он приглушенным голосом. — Наедине.

Мы удаляемся в утреннюю гостиную, недавно покинутую мистером Персеем, и инспектор тихо затворяет за собой дверь.

— Такие, значит, дела, — начинает он, потирая ладони и устремляя на меня мрачный вопросительный взгляд. — Куда она могла подеваться?

В глазах моего товарища по триумвирату, еще недавно добродушного и любезного, я вижу незнакомый стальной блеск и теперь понимаю, что он вполне заслуживает своей репутации.

— Право, не знаю, — уклончиво отвечаю я, не желая — в настоящее время — признаваться инспектору, что я не помешала Эмили совершить самоубийство и таким образом позволила ей избежать законного суда. Я говорю, что не видела ее со вчерашнего вечера.

— Ну да, ну да, — кивает инспектор, умудряясь тем не менее дать мне понять, что он сильно сомневается в правдивости моих слов. А потом добавляет: — Однако дело серьезное. Если она сбежала, то, скорее всего, с чьей-то помощью. Ответить-то предстоит за многое.

— Да уж. — Вот и все, что мне удается выдавить из себя под его пристальным взглядом, приводящим в замешательство.

Наступает непродолжительное молчание. Инспектор притопывает правым башмаком по полу и складывает губы трубочкой, словно беззвучно насвистывая.

— Не желаете сказать мне еще что-нибудь, мисс? — наконец осведомляется он.

— Что именно вас интересует?

— Прошу прощения. Нынешнее местонахождение леди Тансор.

— Я уже говорила, — отвечаю я, упорствуя в своей лжи, но понимая, что скоро он узнает правду об участи Эмили. — В последний раз я видела ее вчера в половине одиннадцатого вечера.

— Полагаю, сегодня вы тоже встали рано?

— Я часто встаю рано.

— Ну конечно. Почему бы и нет? Ничего удивительного. Я сам ранняя пташка.

Очередная многозначительная пауза.

— Но леди Тансор вы не видели? Извиняюсь за назойливость.

— Я никого не видела.

Теперь инспектор смотрит на меня с плохо скрываемым подозрением. Он явно не сомневается, что я лгу, но не знает, что именно я от него скрываю. Еще он понимает, что больше ничего от меня не добьется. Я чувствую себя виноватой, но мне кажется, что при существующих обстоятельствах ложь только во благо.

— Ну что ж, мисс… — Инспектор елозит подошвой левого башмака по ковру, безусловно, чтобы унять зуд в ступне. — Похоже, говорить больше не о чем — пока. Мне остается лишь пожелать вам доброго утра.

Несколько минут я сижу одна в утренней гостиной, обдумывая свои дальнейшие шаги. Голова у меня все еще идет кругом от радости, что я заполучила ключ к возвращению утраченного наследства, и периодически на меня накатывает дурнота при воспоминании об Эмили, уносимой стремительными водами Эвенбрука. Наконец я поднимаюсь в свою комнату, чтобы подождать там новостей, которые должны вскоре поступить.

Часы в огромном доме бьют десять.

Инспектору Галли надоело ждать. Он вызывает мистера Покока и велит — с разрешения мистера Персея Дюпора — послать по возможности больше людей на поиски в парк. Сержант Свонн получает приказ осмотреть покои Эмили в присутствии мисс Аллардайс и настойчивого Баррингтона, похоже чрезвычайно встревоженного присутствием инспектора Галли с подчиненными.

Немного погодя сержант возвращается с письмом, найденным Баррингтоном на секретере миледи и адресованным ее рукой инспектору Альфреду Галли — последний тотчас отступает в сторонку, чтобы ознакомиться с ним. Дочитав, он кладет письмо в карман и знаком подзывает сержанта Свонна.

Они отходят от скопления слуг, взволнованно обсуждающих положение вещей, к освещенной свечами нише с портретом моих бабушки и деда. Я минуту назад вышла из своей комнаты и сейчас стою на лестничной площадке, откуда мне слышен происходящий между ними разговор.

— Все кончено, сержант, — произносит инспектор, похлопывая себя по карману. — Полное признание. Все в точных подробностях — тайные обстоятельства рождения старшего сына, история с миссис Краус и даже дело Картерета. Мистер Роксолл и его дядюшка оказались правы — миссис Галли тоже, благослови ее Господь! Вся каша из-за наследства. Сначала все делалось ради благополучия мистера Даунта, потом ради благополучия господина Персея. Остальное нам известно. Бедный Картерет выяснил, кто является настоящим наследником, и имел на руках доказательные документы. Это стало для него смертным приговором, хотя мне хочется верить, что они не замышляли убийства. И как вы думаете, сержант, кто же был обманутым наследником?

Сержант Свонн пожимает плечами с совершенно незаинтересованным видом.

— В таком случае я скажу вам. — Инспектор криво усмехается. — Эдвард Глайвер. Полагаю, сержант, это имя знакомо нам обоим, да и всему сыскному отделу. Эдвард Чарльз Глайвер. До сих пор разыскивается за убийство мистера Феба Даунта. История, прямо скажем, запутанная, но она уже близится к завершению. Все здесь. Подписано и датировано рукой миледи. Теперь нам осталось только найти саму миледи.

Они выходят из ниши, а я продолжаю спускаться по лестнице. В следующий миг Баррингтон по обыкновению бесшумно выскальзывает из-за зеленой двери, которой рано утром воспользовалась Эмили, отправляясь в свой последний путь к Эвенбруку.

— А, Баррингтон, — говорит инспектор старшему лакею. — Мне нужно еще разок перемолвиться с мистером Персеем Дюпором.

— Мистер Дюпор вышел из дома, сэр, — сообщает Баррингтон. — Почувствовал потребность подышать свежим воздухом. Он скоро вернется.

— Пожалуйста, дайте мне знать, когда он появится, — просит инспектор.

Лакей чуть заметно кланяется и бесшумно удаляется прочь.

Незадолго до одиннадцати — как раз в тот момент, когда прибывает мистер Роксолл и спрашивает меня, — по ступенькам парадного крыльца взлетает один из подручных мистера Маггза, потный и запыхавшийся, и с грохотом врывается в вестибюль.

— А ну-ка, Гарри Блумфилд, — сурово обращается к нему мистер Маггз. — В чем дело?

— Ее нашли! — задыхаясь, выпаливает мальчишка. — Там, у моста. Она утопла, прям в ночной сорочке!

Шумный вздох ужаса прокатывается по вестибюлю. Несколько женщин начинают плакать, мистер Покок забывается настолько, что падает в красное плюшевое кресло и обхватывает голову руками.

Мистер Маггз тихо присвистывает и трясет головой, потом отворачивается и чуть слышно бормочет: «Ну надо же, утопла. Как и сестра».

II

Месть времени

Эмили приносят обратно в дом, завернутую в спешно раздобытое покрывало, с накрытым лицом, и кладут на кровать, так и не разобранную с вечера. Когда мужчины со страшной ношей проходят через вестибюль, унизанная кольцами голубовато-бледная рука выскальзывает из временного савана, и одна из служанок падает в обморок.

Уже вызвали доктора Пордейджа, чтобы он сделал предварительное заключение о причине смерти, хотя всем и без него понятно, как ее светлость встретила свой конец. Затем прибывает мистер Трипп, привязывает своего скулящего терьера у парадной двери и, тяжело отдуваясь, поднимается наверх, дабы принести страждущим многословное христианское утешение в час испытаний.

Бедное тело Эмили, лежащее под мокрым, перепачканным в грязи покрывалом на огромной резной кровати, где она провела так много тревожных ночей, производит на меня ужаснейшее впечатление. Притворяться нет необходимости, из глаз моих льются совершенно неподдельные слезы, которые я не пытаюсь скрыть, но никто не утешает меня. Похоже, я стала совсем посторонней здесь теперь, когда узы близости с моей бывшей госпожой разорвались, и никто из группы людей, собравшихся у кровати, — а это Рандольф, его брат, инспектор Галли, сержант Свонн, доктор Пордейдж, пастор Трипп и мистер Баверсток, секретарь миледи, — так вот, ни один из них не обращает на меня ни малейшего внимания. Все, кроме Персея, переговариваются приглушенными голосами; он же стоит чуть поодаль от остальных, вперив недвижный взор в мертвое лицо матери.

Как он похож на Эмили, даже сейчас! Ее дивные волосы, которые я так часто расчесывала и укладывала, теперь спутаны и покрыты речной тиной; на щеке у нее темнеет неровная полоса засохшей грязи, похожая на запекшуюся рану, а на лбу — безобразный багрово-синий кровоподтек. Но странное дело, смерть стерла с ее лица следы возраста, и оно, несмотря на временные изъяны, кажется сейчас почти юным. Кожа гладкая и туго натянутая; все отметины горя и страданий, еще недавно явственно зримые, исчезли напрочь. Эмили больше не нужны примочки и пудра, чтобы скрыть то, что сотворило с ней время и разрушительное чувство вины, ибо она прекрасна в смерти своей, по-прежнему прекрасна.

Ее старший сын не смотрит на меня, даже не замечает моего присутствия, но все стоит оцепенело, уставившись на нее, словно скованный параличом. Лицо у него совершенно безжизненное — бледное и неподвижное, как у мертвой матери. Потом он бережно вынимает из-под покрывала холодную коченеющую руку, наклоняется и целует с такой нежностью, что я снова заливаюсь слезами.

Этот простой поступок невыразимо трогает меня, а когда Персей отпускает руку покойной и выпрямляется, я вижу слезы у него в глазах и понимаю, в какое горе повергла его смерть матери, такая страшная смерть. Но Персей переживает сейчас и другое потрясение — благодаря любезности инспектора Галли он один из всех присутствующих здесь джентльменов понимает истинный масштаб трагедии и всю меру позора и бесчестья, которые падут на дом Дюпоров.

Я смотрю на мистера Рандольфа, тихо разговаривающего с доктором Пордейджем и словно не замечающего страданий брата. Немного погодя, однако, он подходит к нему и утешающе кладет ладонь на плечо, но Персей раздраженно стряхивает ее и с размаху усаживается на диван, где сидит неподвижно, уставившись в черный зев холодного камина.

На меня по-прежнему никто не обращает ни малейшего внимания. Одна только мисс Аллардайс мельком замечает мое присутствие, но в своем глубоком расстройстве она в силах выдавить лишь: «О мисс Горст!..», а потом вынуждена удалиться, чтобы избавить себя от жуткого зрелища. Когда она покидает комнату, ко мне подходит мистер Рандольф.

— Наверное, вам тоже следует уйти, Эсперанца, — тихо говорит он. — Думаю, так будет лучше.

Голос у него по обыкновению добрый, теплый, участливый, но Рандольф со всеми так разговаривает, даже со слугами. Теперь я знаю, что в прежнем поведении молодого человека со мной не было ничего особенного, только неловкость и неуверенность, сопряженные с его неуклюжими попытками посвятить меня в свои чувства к Джейн Пейджет и неверно мной истолкованные. Он всегда любил другую, а я совершенно не понимала этого.

Рандольф берет меня за руку и ведет к двери. Он открывает передо мной дверь и улыбается. Никто не оборачивается посмотреть мне вслед.

Мистер Роксолл ждал меня в библиотеке, рассматривая древние документы, выставленные под стеклом.

Он приветствует меня мягким рукопожатием, но не произносит ни слова. Потом ведет меня в смежную комнату странной планировки, бывший рабочий кабинет профессора Слейка, а до него — мистера Пола Картерета.

— Скверная история, моя дорогая, — начинает мистер Роксолл. — Признаться, я не предвидел подобного конца, хотя следовало бы. Женщина несгибаемой гордости. Да, я должен был догадаться, что, потеряв все, она может сама вынести себе приговор и таким образом избежать законного суда. Но мы сможем вернуться — и вернемся — к этому разговору впоследствии, когда узнаем больше о том, что случилось и почему. Сейчас же я пришел обсудить с вами вопрос, касающийся вас, моя дорогая.

— Меня? О чем вы говорите?

— Думаю, вы меня понимаете, — с расстановкой изрекает мистер Роксолл, и я на миг вижу перед собой грозного прокурора, каким он был прежде. — Хорошо, — продолжает он, не дождавшись от меня ответа. — Несомненно, вы помните случай в Лондоне, когда вас преследовал слуга мистера Вайса, Артур Диггз. Но вы не знали, что я, чрезвычайно беспокоясь о вашей безопасности, ранее приказал своему слуге Джобсону незаметно сопровождать вас повсюду, когда вы покидаете Гросвенор-сквер. Джобсон шел за вами до Биллитер-стрит и там увидел, как вы заходите в дом некоего мистера Джона Лазаря, отставного судового агента. К несчастью, по вашем выходе оттуда он потерял вас в толпе, и я благодарю Бога, что вы в конце концов встретили своего друга мистера Пилгрима. Сейчас я уже не так уверен, что Диггз действительно намеревался причинить вам физический вред, но все равно ситуация была опасная. На следующий день я нанес визит мистеру Лазарю — он оказался приятнейшим, интереснейшим человеком и с великой охотой рассказывал о своей прошлой жизни, особенно о времени, проведенном на Мадейре двадцать с лишним лет назад в обществе некоего Эдвина Горста.

Заметив, что я начинаю краснеть, мистер Роксолл опять ласково пожимает мою руку и извиняется на случай, если вводит меня в смущение своими словами.

— Ничего страшного, — говорю я со всей беспечностью, какую в силах изобразить. — Продолжайте, прошу вас.

— Мистер Лазарь проникся глубокой симпатией к вашему однофамильцу, с которым познакомился на острове Лансароте, где тот жил в плачевных обстоятельствах. Похоже, мистер Горст попросил его доставить кое-какие бумаги одному юристу в Англии, и мистер Лазарь с великой готовностью согласился. Затем, опасаясь за быстро слабеющее здоровье своего нового знакомого, он уговорил мистера Горста перебраться с Лансароте на Мадейру, где климат гораздо полезнее, и поселиться у него в доме… Но разумеется, для вас все это не новость, — заметил далее мистер Роксолл, устремляя на меня проницательный взгляд. — А потому позвольте мне сказать вам кое-что, чего вы, скорее всего, не знаете об упомянутом господине, который, как нам обоим теперь известно, приходится вам отцом… Мистер Лазарь поведал мне о скандале — если точнее, о тайном побеге мистера Горста и мисс Маргариты Блантайр, дочери известного эдинбургского виноторговца, спешно покинувших навсегда Мадейру. Вне всяких сомнений, это вы тоже знаете… Мистер Лазарь никогда больше не видел Эдвина Горста и очень сожалел, что на память о друге у него остался лишь один предмет. И как вы думаете, что за предмет?

Он снова вперил в меня пытливый, пронзительный взор, а я постаралась сохранить беззаботный вид, без особого, впрочем, успеха.

— Но вот, опять я за свое. — Мистер Роксолл сконфуженно улыбнулся. — Я вовсе не допрашиваю вас, моя дорогая, и прошу прощения, если у вас складывается такое впечатление. Боюсь, от старых привычек трудно избавиться. Позвольте же мне сказать вам, как другу, что единственным предметом, оставшимся у мистера Лазаря на память об Эдвине Горсте, было первое издание «Шести проповедей» Джона Донна, выпущенное в Кембридже в тысяча шестьсот тридцать четвертом году. Книга завалилась за кровать Эдвина Горста и обнаружилась спустя время после вышеупомянутого скандала. Мистер Лазарь показал мне ее — прекрасно сохранившийся экземпляр. На титульном листе стояла надпись: «Эдвард Чарльз Глайвер. Итонский колледж, май тысяча восемьсот тридцать четвертого».

Мне стало ясно, куда клонится разговор: мистер Роксолл правильно заключил, что я прихожусь дочерью человеку, убившему Феба Даунта. Поэтому прямо тогда и там я решила полностью открыться славному старику, с интуитивной уверенностью полагая, что, подобно мадам, он заботится единственно о моих интересах и что в ближайшие дни и недели мне потребуются его советы и помощь.

И вот, я чистосердечно рассказала мистеру Монтегю Роксоллу, кто я такая на самом деле и зачем меня прислали в Эвенвуд.

Незадолго до полудня мы вернулись в библиотеку — громадную роскошную залу, сейчас залитую ослепительным солнечным светом.

— Всегда приятно, когда твои подозрения подтверждаются, — задумчиво заметил мистер Роксолл.

Мы с ним стояли у французского окна, глядя на террасу, где часто гуляла Эмили.

Я выложила ему всю правду, закончив рассказом о документах, ныне находившихся в моем владении, с помощью которых я рассчитывала доказать свое право наследовать баронство Тансоров как внучка покойного лорда Тансора. Я даже призналась в том, в чем не пожелала признаться инспектору Галли немногим ранее: что я присутствовала при самоутоплении Эмили в Эвенбруке.

— Пожалуй, так оно к лучшему, — вздохнул мистер Роксолл, печально качая головой.

— Вы действительно так считаете? — взволнованно спросила я, ибо ожидала, что он рассердится, когда узнает, что я не помешала Эмили покончить с собой.

— Ну, полной уверенности у меня нет, — признал он. — Тем более что теперь она не понесет наказания — по крайней мере, в этой жизни — за подстрекательство к нападению на своего отца, любимого друга моего дядюшки. Но сделанного не поправишь, и теперь нам нужно заняться последствиями — прежде всего вам, моя дорогая. Что вы намерены делать?

Я сказала, что собираюсь немедленно уехать в Париж, чтобы сообщить опекунше о смерти леди Тансор и о документах, позволяющих восстановить наследственные права моего отца.

— Они также подтверждают мнение моего дорогого дядюшки относительно смерти мистера Картерета, — прочувствованно произнес мистер Роксолл. — Ведь он всегда знал, что на него напали вовсе не с целью обычного грабежа. Все дело было в наследстве, как мы и предполагали. Благослови вас Господь, дорогая моя. Вы не представляете, как много это для меня значит.

Лишь одно я не решалась сказать поначалу, но потом все-таки сказала — и вздохнула с облегчением.

— Рандольф Дюпор женат! На миссис Баттерсби!!!

Я никогда еще не видела мистера Роксолла таким ошеломленным: несколько секунд он стоял с раскрытым ртом, не находя никаких других слов.

— А брат знает? — спросил он, наконец овладев собой.

— Не думаю.

Затем я поведала, как отвергла брачное предложение Персея, когда решила, что мне надо выйти замуж за мистера Рандольфа, раз законным наследником является он. Роксолл ненадолго задумался, а потом сказал:

— Бедняга. Знаете, мне даже жаль мистера Персея Дюпора. В конце концов он ни в чем не виноват, но теперь должен заплатить дорогую цену за грехи своей матери. Но теперь ничего не попишешь. Вы располагаете всеми средствами, чтобы обосновать свои притязания и таким образом лишить обоих братьев наследственного права, если, конечно, вы не уйдете из жизни бездетной, а я надеюсь… даже уверен, что такого не случится. Вы станете завидной невестой, моя дорогая, очень завидной невестой.

Он издал негромкий смешок.

— Что такое? — спросила я.

— Простите мне неуместную веселость, но я просто подумал, что вам нужно будет остерегаться мистера Мориса Фицмориса, когда вы сделаетесь леди Тансор.

Я ответила на улыбку мистера Роксолла, а он вдруг всмотрелся в меня в высшей степени странным взглядом и тихо произнес:

— А, теперь понимаю. Вы любите мистера Персея, но вам пришлось отказаться от него ради вашего дела. Милая моя, бедная девочка!

От боли, вызванной воспоминанием о моей утрате, и от благодарности за трогательное участие, проявленное славным мистером Роксоллом, я снова расплакалась. Вдобавок я вдруг разволновалась при мысли о дальнейших своих шагах, но мистер Роксолл быстро успокоил меня.

— Вам нужно предоставить все мне, моя дорогая, — сказал он, — если, конечно, вы хотите.

— Очень хочу, — ответила я.

Таким образом, мы порешили, что мистер Роксолл заберет на хранение письма моей бабушки и аффидавиты вместе с письмами Даунта к Эмили, взятыми мной из потайного шкапчика. Затем мы договорились, что, пока я нахожусь во Франции, он проконсультируется с опытным адвокатом насчет юридических процедур, которые мне необходимо начать, чтобы заявить о своих притязаниях в суде.

Когда мы обсуждали эти вопросы, появился Баррингтон и доложил, что инспектор Галли желает побеседовать с мистером Роксоллом.

— Будьте любезны, Баррингтон, проводите инспектора сюда, — распорядился мистер Роксолл, а потом спросил меня: — Вы расскажете моему другу то, что рассказали мне? Лучше рассказать, знаете ли, пока он сам все не разузнал.

Приходит инспектор, и мы трое, серьезные и подавленные, выходим на залитую солнцем террасу. С минуту мы стоим, глядя на сады в новом летнем убранстве.

— Там вышла изрядная свара, — загадочно роняет мистер Галли. — Братья крепко повздорили.

Оказывается, когда Персей вернулся, инспектор направился к нему в кабинет с намерением показать письменное признание Эмили, но застал братьев в разгаре шумной ссоры. Собираясь постучать в дверь, он отчетливо услышал, как Персей яростно выкрикнул имя Баттерсби. Мне становится ясно, что мистер Рандольф наконец открыл брату свою тайну — о чем я и сообщаю мистеру Галли.

— Ну и ну, — говорит он. — Неожиданный поворот событий. Да уж, сегодня поистине день признаний.

— Я тоже хочу кое в чем признаться, мистер Галли, — смущенно бормочу я.

Молодой человек довольно ухмыляется, наклоняется и, запустив пальцы в башмак, чешет ступню.

— Я так и думал, мисс, — говорит он, выпрямляясь. — Я так и думал.

Улаживать все вопросы, срочно требовавшие внимания, пришлось мистеру Баверстоку, ибо через час после ссоры оба Дюпора покинули Эвенвуд — Персей, вне себя от ярости, укатил в Лондон, а мистер Рандольф с женой уехал в Уэльс, напоследок объявив, правда, о своем намерении присутствовать на дознании по делу о смерти матери.

Разумеется, маленький мир Эвенвуда был потрясен невероятными событиями до самых своих основ. Леди Тансор покончила собой! Она замешана в убийстве не только своей бывшей служанки, а еще и родного отца! Мистер Персей не сын полковника Залуски! Мистер Рандольф Дюпор тайно женат на домоправительнице! Даже самые закоренелые болтуны и сплетники не находили слов от изумления. Чем все закончится? И что станется с ними теперь, когда могущественный род Дюпоров унижен?

Мистер Покок и старший дворецкий мистер Эпплгейт старались всех успокоить.

— Все теперь перейдет к мистеру Рандольфу, — сказал последний слугам, — что для нас будет неплохо, потому как он человек славный и добрый. Он о нас позаботится, не бойтесь.

На следующий день я уехала в Лондон с мистером Роксоллом. Он хотел, чтобы я провела с ним несколько дней в столице, прежде чем отбыть во Францию, но я осталась непреклонна в своем желании очутиться на авеню д’Уриш возможно скорее. Мистер Роксолл неохотно согласился с моей волей, но настоял на том, чтобы я предоставила ему все сопряженные с отъездом хлопоты и приняла от него деньги на непредвиденные расходы.

Я провела ночь в темной грязной гостинице, расположенной на мрачной улочке рядом с вокзалом, откуда утром отправлялся мой поезд, — разительный контраст после роскоши Эвенвуда. Там я впервые оказалась по-настоящему одна, предоставленная самой себе в огромном дымящем, шумно дышащем городе.

Я сидела за своим одиноким ужином в общей столовой зале, когда вдруг надо мной раздался голос:

— Все ли вкусно, мисс?

Вопрос задал — без малейшего намека на радушие или искренний интерес — высокий долговязый официант с лицом разочарованного гробовщика, завершивший свои слова самым горестным вздохом из всех, какие мне доводилось слышать.

Я ответила, что все вполне удовлетворительно.

Официант поклонился и медленно-медленно отошел к соседнему столу, чтобы обратиться с тем же вопросом к дородному господину, как раз подносившему ко рту изрядный кусок истекающего жиром мяса и лишь невнятно промычавшему в ответ. Далее вопрос был повторен похоронным тоном у всех столов поочередно, а затем унылый допросчик занял позицию у двери, перекинул полотенце через согнутую в локте правую руку и неподвижно застыл на месте с закрытыми глазами, словно механическая кукла в человеческий размер, у которой кончился завод.

Не знаю, зачем я упоминаю об этом пустяшном эпизоде, не имеющем ни малейшего отношения к моей истории, — просто он неразрывно связан в моей памяти с воспоминаниями о том дне и о гнетущей атмосфере полутемной, пыльной столовой залы с собравшимися там случайными незнакомыми людьми, из которых каждый имел свои причины находиться там и каждый, несомненно, таил в душе свои секреты.

37

НАСЛЕДСТВО

I

Четыре секрета

1 июня 1877 г.

Переночевав в Hotel des Bains в Булони, где я останавливалась перед отъездом в Англию, я наконец прибываю на авеню д’Уриш.

Мадам сидит одна, спиной к двери, в просторной светлой гостиной на втором этаже Maison de l'Orme, рассеянно глядя в окно на каштановое дерево, под которым я играла в детстве.

В первый момент она не замечает, что я вошла и стою прямо позади нее; потом вдруг слегка поворачивает голову и, порывисто прижав ладонь к губам, тихо ахает от изумления при виде меня.

— Эсперанца! Милое дитя! Как ты здесь оказалась?

В следующий миг я тоже испытываю сильнейшее потрясение, хотя и стараюсь скрыть свои чувства.

Мадам страшно переменилась. Девичье лицо, которое я так хорошо помнила и так часто видела во сне, пока жила в Эвенвуде, стало теперь худым и изможденным; роскошные светлые волосы поредели и истончились; некогда гладкие, мягкие руки сделались костлявыми, как у древней старухи, и непроизвольно тряслись. О, мой прекрасный, вечно молодой ангел-хранитель! Что с вами случилось?

Обретя наконец дар речи, я поприветствовала мадам и запечатлела поцелуй на изрезанном морщинами лбу. Она взяла мою руку, и я села рядом с ней на обитый гобеленом диванчик, где мы часто сиживали с книгой, когда погода препятствовала нам отправиться на прогулку в Булонский лес.

— Почему ты не предупредила о своем приезде? — спросила мадам со странной дрожью в голосе, словно недовольная моим возвращением.

— Я хотела сделать сюрприз вам — и мистеру Торнхау, разумеется, — ответила я по возможности веселее. — Он дома? Не велеть ли Жану позвать его, чтобы я могла сообщить новости вам обоим разом? Нет… пожалуй, я сама схожу за ним. Он наверняка по обыкновению сидит за своими книгами…

— Мистера Торнхау здесь нет, — перебила меня мадам, отпуская мою руку и отводя взгляд в сторону. — Его здесь нет.

— Так он ушел? А куда? И скоро ли вернется.

— Он никогда не вернется. Я никогда больше не увижу его, кроме как в своем воображении, а сама я скоро покину бренный мир. Я умираю, дитя мое.

Воспоминания о последовавшем разговоре по сей день причиняют мне нестерпимую боль, словно вечная незаживающая рана.

Пока сумерки сгущались до темноты и дождь барабанил в окна, передо мной один за другим раскрывались секреты.

Секреты! Кончатся ли они когда-нибудь? Почему в отношениях людей, заявляющих о своей любви друг к другу, нет честности и откровенности? Столько всего утаивалось от меня, столько оставалось погребенным под спудом молчания! Почему они ничего не сказали мне? Я всецело доверяла им, а они обманывали меня. Стрела, пущенная мне прямо в грудь, а потом грубо выдернутая из моего живого тела, не причинила бы мне такой дикой, такой мучительной боли, какую испытала я, когда человек, пользовавшийся моим безоговорочным доверием и глубочайшим уважением, наконец открыл мне всю правду.

Я не стану — просто не в силах — дословно воспроизводить здесь рассказ мадам. Вместо этого позвольте мне сейчас, когда моя история близится к концу, в последний раз обратиться к краткой записи, сделанной мной в завершение того ужасного дня в Секретном дневнике — в хранилище тайных сведений, столь усердно пополнявшемся мной по наказу мадам.

Признание мадам

Maison de l'Orme, 24 мая 1877 г.

Вот четыре секрета, раскрытые мне мадам в этот приснопамятный день.

1. После смерти моей матери «Эдвин Горст» (чье настоящее имя Эдвард Глайвер) покинул Maison de l'Orme и отправился в свои странствия по Востоку. Это правда.

Потом пришло сообщение, что он умер в Константинополе, и гроб с его телом привезли обратно в Париж. Это ложь.

Он не умер. В гробу, гниющем под гранитной плитой на кладбище Сен-Винсен, лежат лишь камни да земля. Он не умер в возрасте сорока двух лет в 1862 году, как гласит надпись на надгробье. Он до сих пор жив. Мой отец жив.

Таков первый секрет.

2. Через год после мнимой смерти «Эдвина Горста» мистер Торнхау поселился в Maison de l'Orme и стал заниматься моим образованием.

Тремя неделями ранее Бэзил Торнхау и вдовая мадам Делорм тайно обвенчались в деревенской церкви близ Фонтенебло. С тех пор они, скрытно от всех, жили как муж и жена.

Таков второй секрет.

3. Отгадайте загадку.

Пышноусый «Эдвин Горст» умер и похоронен — однако продолжал жить. Чисто выбритый Бэзил Торнхау жил и дышал — однако никогда не существовал.

Ответ простой.

Бэзил Торнхау являлся — является — моим отцом. Бэзил Торнхау и есть Эдвард Глайвер, убивший Феба Даунта.

Дюпор — Глайвер — Глэпторн — Горст — Торнхау. Пять имен. Один живой человек. Один живой отец.

Таков третий секрет.

4. Мадам полюбила моего с отца с первой встречи с ним, произошедшей многими годами ранее, когда он пылал страстью к другой — к самой близкой ее подруге. Но упомянутая подруга и мужчина, которого она любила на самом деле, поставили своей целью погубить моего отца, дабы завладеть всем, что принадлежало ему по праву.

Требуются ли дальнейшие пояснения?

Той подругой была мисс Эмили Картерет.

Ее возлюбленным был Феб Даунт.

Мадам Делорм звалась в девичестве Мари-Мадлен Буиссон.

Таков четвертый секрет.

Здесь запись обрывается, но мне предстоит узнать еще несколько секретов, пусть и не столь существенных.

В ходе своего повествования мадам часто умолкала и откашливалась в льняной носовой платок. Она старалась прятать платок от моих глаз, но я ясно разглядела зловещие пятна крови на белой ткани и сразу же поняла, что они означают.

— Доктор говорит, я не доживу до листопада, — промолвила она, глядя на колеблемые ветром ветви каштана за окном, уже едва видные в сгустившейся темноте.

Я по-прежнему любила мадам, хотя она всю жизнь обманывала меня, и прогноз врача поразил меня в самое сердце.

— Ну, вы должны доказать, что он ошибался, — бодро сказала я с натужной улыбкой. — Я увезу вас… в Италию. Во Флоренцию. Вы вернетесь оттуда здоровая и счастливая и увидите, как с нашего каштана опадают листья, а потом увидите, как он снова покрывается листвой по весне, — и так еще много, много весен.

Она печально, снисходительно улыбнулась, но ничего не ответила.

Я поднялась с дивана, подошла к окну и задумчиво уставилась на продуваемый ветром сад, вспоминая золотые дни детства и маленькую Амели Веррон с бесхитростной, кристально чистой душой, свою самую близкую и самую верную подругу, как теперь казалось.

Любовь, породившая множество секретов, предала нас всех — мадам, Эмили и меня. Любовь к моему отцу превратила мадам в рабыню, готовую выполнить любую его волю. Последствия любви Эмили Картерет к Фебу Даунту (пускай она и питала нежные чувства к моему отцу) в конце концов довели ее до убийства и самоубийства. Что же до меня, я всегда безмерно любила мадам и человека, носившего имя Бэзил Торнхау, но они платили мне обманом и ложью.

Итак, ничто теперь не препятствовало мне вступить в законное наследство, но это меня не радовало. Ах, бедная я, обманутая дурочка! Я со стыдом вспоминала, как обливалась горючими слезами над воспоминаниями мистера Лазаря о моем отце, как мучительно переживала, что не знала его при жизни. Надпись на затененном гранитном надгробии говорила, что он умер. Очередное предательство. Очередная ложь. Все мое детство он находился рядом со мной, без моего ведома, по-отечески опекая меня под видом моего учителя, но не открываясь мне.

Мадам заверяла, что он любил меня. Тогда почему же он так и не сбросил маску? Почему позволил мне считать, что у меня нет отца? Разве любящий родитель способен на столь утонченную жестокость?

— У него имелись свои причины, — убеждала меня мадам, — и никакие соображения не могли повлиять на него. Он не мог бежать от своей судьбы. Она и сейчас преследует его, и спасение от нее он обретет лишь в смерти. Для твоего отца ничего не имеет значения, кроме необходимости вернуть то, что украли у него Эмили Картерет и Феб Даунт. Постоянным, неумолимым сознанием этой необходимости он руководствовался во всех своих поступках и все свои действия подчинял одной-единственной цели. Это его проклятье, и из-за него нам всем приходится страдать, как страдает он… После возвращения из добровольной ссылки, — продолжала она, — твой отец уже не мог сам достичь заветной цели, а потому направил все свои силы, всю свою волю на то, чтобы вырастить из тебя, милое дитя, достойную замену себе. Еще раз повторяю, он любит тебя — и всегда любил. Но им движет некая сила, превосходящая даже любовь.

— Куда же он уехал? — спросила я. — И почему оставил вас, когда вы больны и удручены сердцем?

— Он уехал вчера, — ответила она. — Куда — не сказал. Сказал только, что никогда не вернется.

— Но почему?

— Потому что я больше не нужна ему. Потому что он думает, что Великое Предприятие потерпело крах. И потому что она умерла.

Я ушам своим не поверила. Как он мог узнать о смерти Эмили столь скоро?

Оказывается, мой отец имел свои источники информации. От подкупленного осведомителя из сыскного отдела Лондонской полиции он узнал о характере свидетельств против Эмили и таким образом выяснил правду о рождении Персея и о сговоре, существовавшем между Эмили и лордом Тансором.

— Новость, что твой брак с Персеем Дюпором никак не послужит к достижению нашей великой цели, стала для нас страшным ударом, и твой отец на несколько дней заперся в своих комнатах, почти ничего не ел и не желал никого видеть. Он немного воспрянул духом, когда получил телеграмму с известием о смерти леди Тансор.

— Телеграмму! — изумленно воскликнула я. — Но от кого?

— У твоего отца еще со времени работы доверенным помощником покойного мистера Кристофера Тредголда осталось много связей. Он сохранил знакомства со многими людьми не самой безупречной репутации, готовыми и способными раздобыть для него любую нужную информацию. Он сам ездил инкогнито в Лондон и несколько раз в Нортгемптоншир, когда возникала такая необходимость. Тебе следует знать также, что на него работал один человек в Эвенвуде, исправно докладывавший обо всех происходящих там событиях. Он-то и прислал телеграмму.

— Скорее всего, это капитан Уиллоби, — уверенно сказала я.

— Да нет, не капитан Уиллоби, — возразила мадам, — хотя он тоже ежедневно присматривал за тобой по поручению твоего отца. Это старший лакей Джона Баррингтон, служивший под началом капитана во время Русской войны. Именно Баррингтон регулярно уведомлял нас о твоей безопасности и благополучии — а о них, поверь, мы всегда беспокоились прежде всего. Что же касается до капитана Уиллоби, его настоящее имя Уиллоби Легрис, и он самый давний и самый надежный друг твоего отца, в ком тот находил поддержку в течение всех лет своей добровольной ссылки и на кого всегда сможет положиться и впредь.

Баррингтон! Угрюмый, молчаливый Баррингтон, принесший мне ужин в мой первый вечер в Эвенвуде! Оказывается, все это время он без моего ведома охранял и опекал меня, за что я, конечно же, должна быть ему благодарна. Баррингтон постоянно находился рядом, но я ни разу не заподозрила, что он вовсе не тот человек, каким кажется и каким описан в моем Секретном дневнике. Однако теперь я поняла, что именно благодаря своему умению держаться в тени, не привлекая ничьего внимания, он оказался таким превосходным шпионом.

С немалым изумлением я узнала также, что именно Баррингтон, по наущению моего отца, устроил так, чтобы Эмили отказала от места моей предшественнице, мисс Пламптр. Подкинув к ней в комнату брошь, в краже которой обвинили горничную, он затем показал, что видел, как она выходила из господских покоев в день, когда Эмили была в Лондоне и когда, по всеобщему мнению, украшение и пропало. В ходе последовавшего обыска брошь обнаружилась, и злополучная мисс Дороти Пламптр, невзирая на упорные — и высшей степени возмущенные — заявления о своей невиновности, была немедленно отослана прочь из Эвенвуда, а мадам получила возможность устроить меня в услужение к леди Тансор.

После легкого ужина мы с мадам придвинули наши кресла поближе к камину, ибо из-за дождя и ветра к вечеру сильно похолодало.

Я хотела отложить дальнейший разговор до утра, но мадам, хотя и еле живая от усталости, настояла на том, чтобы продолжить свои признания.

Сначала она слезно попросила у меня прощения за все, что сделала из любви к моему отцу. Я ответила, что прощу тогда лишь, когда она раскроет мне все свои секреты, всю ложь.

— Да больше уже ничего существенного не осталось, — промолвила она слабым голосом. — Я рассказала тебе все, что мы скрывали от тебя. Но если мне не удалось ответить на все твои вопросы, спрашивай о чем угодно. Я не уйду из жизни, покуда не заслужу вновь твое полное доверие и твою любовь.

Я поцеловала мадам и сказала, что последнюю она никогда не потеряет. Что же касается доверия…

Она сжала мою руку с такой неожиданной силой, что я чуть не вскрикнула.

— Скажи же, умоляю, как мне заслужить твое доверие. Что еще ты хочешь узнать, милое дитя?

— Для начала — две вещи, — ответила я. — Во-первых, причастен ли мой отец к смерти мистера Родерика Шиллито?

Прямота вопроса привела мадам в легкое замешательство. Я надеялась услышать категоричный отрицательный ответ, но она сказала лишь, что в последние месяцы мой отец не посвящал ее во многие свои «личные дела».

— Он никогда ничего не обсуждал со мной и не рассказывал, чем занимался в ходе своих визитов в Лондон. Конечно, он сообщил мне о нападении на мистера Шиллито — я также прочитала о нем в одной английской газете. Но подробности мне неизвестны.

Однако по глазам мадам я видела, что она думает так же, как я: отец устроил покушение на мистера Шиллито, дабы исключить вероятность того, что он установит подлинную личность человека по имени Эдвин Горст, однажды встреченного на Мадейре.

Явно желая отвлечься от неприятных мыслей на данную тему, мадам спросила, каков мой второй вопрос.

— Он касается смерти леди Тансор, — ответила я. — Почему отец уехал, получив упомянутую телеграмму. Ведь вы оба настойчиво внушали мне, что леди Тансор непримиримый враг моих интересов и нам непременно нужно ее уничтожить. И разве вы не уверяли меня, что любовь, которую мой отец в прошлом питал к ней, превратилась в ненависть после того, что она с ним сделала?

— Эдвард никогда не переставал любить ее, — печально проговорила мадам, — даже когда притворялся, будто ненавидит, и хотя он не отказался от намерения поквитаться с ней за предательство. Но смерть Эмили не входила в наши планы. Мы хотели единственно предать ее публичному позору и осуждению, а потом восстановить наследственные права твоего отца через твой брак с Персеем Дюпором. Скажу больше: мне кажется, он даже лелеял нелепую, несбыточную надежду примириться с ней по прошествии времени, когда все останется позади. Безумная фантазия, конечно, но теперь я думаю, что все дело в этом. Я ошибочно вообразила, будто Эдвард любит меня, когда он со своей первой женой перебрался сюда с набережной Монтебелло. Он разыскал меня в Париже, проявив упорство и настойчивость, какими всегда отличался; и я по глупости своей решила, что он сделал это из давнего нежного чувства ко мне, зародившегося еще в пору нашей с Эмили дружбы… Я не смогла простить ей предательства, совершенного по отношению к Эдварду, не смогла смириться с такой низкой, умышленной жестокостью — и все ради него, самодовольного, бессовестного выскочки, недостойного дышать одним воздухом с твоим отцом… Поэтому я убедила себя, что Эдвард приехал с первой женой в Париж для того только, чтобы разыскать меня и возобновить отношения, прервавшиеся в свое время. Твоя мать тоже так решила, но он обманул нас обеих и здесь, как обманывал во всем. Твою мать он тоже не любил, хотя говорил, что любит, и всегда был добр и ласков с ней — за исключением тех дней, когда бывал не в духе, а тогда нам обеим приходилось несладко. Но и меня он не любил. Нет. Он любил одну только Эмили. И всегда будет любить только ее. А теперь она умерла.

II

Вступление в наследство

Я не могла оставить мадам одну в том состоянии телесного и душевного расстройства, в каком нашла ее, а потому, не имея причин возвращаться в Англию, покуда дела не потребуют моего присутствия, я на следующее утро написала мистеру Роксоллу, что намерена остаться в Париже и ждать от него вызова. В ответном послании мистер Роксолл заверил меня, что сейчас вплотную займется юридическими процедурами, которые — если верить профессиональному мнению нескольких известных адвокатов — можно будет успешно завершить настолько быстро, насколько позволяет система судопроизводства.

Последующие дни протекали спокойно, за разговорами о разных обстоятельствах, прежде скрывавшихся от меня. Между мной и мадам постепенно восстанавливалась прежняя близость, но вскоре стало ясно, что доктор не ошибался.

С пугающей скоростью здоровье моей опекунши пришло в окончательный упадок. Я сидела у постели больной с утра до вечера, а порой и ночами, читая или сторожа ее сон, как она делала для меня в детстве. Я расчесывала ей волосы, умывала лицо, взбивала подушки и нежно гладила исхудалые руки, когда она начинала метаться и кричать во сне. Но с каждым днем она погружалась все глубже в безмолвный, отчужденный мир, недоступный для меня и моей любящей заботы.

Лишь однажды, за несколько дней до кончины, мадам ненадолго очнулась и попросила снять с нее серебряный крестик.

— Я хочу, чтобы ты носила его, милое дитя, — прошептала она так тихо, что мне пришлось поднести ухо к ее потрескавшимся губам и попросить повторить слова. Потом, прежде чем опять погрузиться в забытье, она спросила: — Я прощена, милое дитя?

— Да, — прошептала я. — Вы прощены.

Моя опекунша скончалась в третью неделю июня, когда ласточки чертили стремительные зигзаги в безоблачном небе над Булонским лесом.

Просидев подле нее всю ночь напролет, я отошла буквально на несколько секунд, чтобы открыть окно и впустить в комнату восхитительный летний воздух. Вернувшись к постели, я сразу поняла, что мадам умерла.

В тот день моя прежняя жизнь закончилась. Я впервые осталась по-настоящему одна в мире, и впереди меня ждала новая, незнакомая жизнь.

Одна? Да. Хотя теперь я знала, что мой отец жив и я не сирота, какой всегда себя считала, я не чувствовала ни малейшей перемены в своем положении. Он был для меня так же мертв и нереален, как некогда был мифический Эдвин Горст. После смерти мадам, моей второй матери, у меня не осталось никого на всем белом свете.

Мари-Мадлен Делорм, урожденную Буиссон, похоронили на кладбище Пер-Лашез. Она завещала мне дом на авеню д’Уриш и значительную сумму денег (остаток крупного состояния, унаследованного от первого мужа и вложенного в разные предприятия, где она имела долю), а также двух своих преданных слуг, Жана Дюту и Мари Симон, которые, оказывается, с самого начала знали о ее тайном браке с моим отцом.

Она оставила мне также фотографию — портрет моего отца, снятый им самим в 1853 году.

Разумеется, я хорошо знала человека на фотографии, ведь с нее смотрел мистер Торнхау, только с пышными усами и бородой. Смуглое лицо, узкое и худое; длинные, почти до плеч, черные волосы, зачесанные назад со лба и чуть редеющие на висках; большие темные глаза, в точности такие, как описывала моя мать в своем дневнике.

Я по сей день храню фотографию и изредка — когда хочу вспомнить, что однажды у меня был отец, — достаю и гляжу на нее.

Перед тем как покинуть Францию, я пошла в полицию, и в должный срок гроб «Эдвина Горста» извлекли из могилы и выбросили. Затем я распорядилась перезахоронить гроб с останками матери на открытом, солнечном участке кладбища, подальше от раскидистых деревьев, в чьей сумрачной тени она пролежала так долго. Я также заказала новое надгробие в виде вертикальной плиты со следующей надписью на английском:

Светлой памяти

Маргариты Алисы Блантайр

1836–1859

Памятник установлен здесь любящей дочерью в июле 1877 г.

Я провела в Париже еще месяц, а потом вернулась в Англию, но не прямиком в Эвенвуд.

Миссис Ридпат прислала мне письмо с приглашением пожить у нее на Девоншир-стрит, покуда я не улажу все юридические дела. Поблагодарив за приглашение, я вежливо, но твердо от него отказалась, ибо миссис Ридпат, хотя и желавшая мне только добра, несколько запятнала себя в моих глазах знакомством с моим отцом, с которым я решила никогда впредь не видеться, даже если он попытается наладить отношения со мной. Тогда мистер Роксолл предложил мне остановиться у него, но и это гораздо более приемлемое приглашение я отклонила.

Я устроилась в гостинице Митварта, где меня почти ежедневно навещал мистер Роксолл, но где я оставалась самой себе хозяйкой. Не скажу, чтобы я была счастлива там — я все еще горевала о смерти мадам, мучилась воспоминаниями о Персее и часто предавалась тревожным размышлениям о будущем. Однако, когда меня не одолевали тягостные и чаще всего неразрешимые сомнения, я испытывала своего рода удовольствие в ожидании дальнейших событий, исследуя оживленные улицы огромного города, столь любимого моим отцом, записывая в блокнот различные наблюдения и впечатления или задумчиво сидя на берегу широкой серой реки.

Дознание по делу о смерти леди Тансор вынесло ожидаемое заключение о самоубийстве, и после обнародования доказательств, представленных инспектором Альфредом Галли из сыскного отдела Лондонской полиции, все узнали, почему двадцать шестая баронесса Тансор утопилась в Эвенбруке.

Разразился грандиозный скандал. Премьер-министру немедленно сообщили о смерти миледи и о причинах, приведших к такому концу; а он доложил о случившемся ее величеству. По словам мистера Роксолла (сославшегося на весьма авторитетный источник), королева внимательно выслушала премьер-министра, а потом выразила облегчение, что она так и не приблизила леди Тансор ко двору, при всем своем благосклонном отношении к ней.

В английской прессе появилось великое множество статей и заметок — рассудительных, гипотетических, злорадных, обличительных или жалостливых, в соответствии с общим духом печатного органа и настроением автора. В парламенте обсуждались вопросы, связанные со скандальной историей, а в высшем обществе и друзья, и враги покойной еще много месяцев не могли говорить ни о чем другом.

За отсутствием возражений леди Тансор похоронили в эвенвудском мавзолее. Я не присутствовала на короткой погребальной церемонии, но мистер Роксолл рассказал мне о ней. По воле Персея и мистера Рандольфа собрание скорбящих было немногочисленным: они двое и еще около дюжины человек. Заупокойную службу отправлял мистер Трипп, и он в кои-то веки сумел высказаться с благородной краткостью по случаю события столь прискорбного, что даже у него при всей многоречивости не нашлось слов.

Не стану утомлять читателей подробностями юридических процедур, проводившихся под надзором мистера Роксолла, и о публичной огласке обстоятельств, связанных с рождением Персея. Судебная машина работала медленно, но верно, и мое требование признать меня законной наследницей покойного лорда Тансора наконец было удовлетворено. И вот настал день, когда я вернулась в Эвенвуд — уже не горничной и не компаньонкой, а Эсперанцей Алисой Дюпор, двадцать седьмой баронессой Тансор.

Мистер Роксолл вместе со всеми слугами и работниками встречал меня на Парадном дворе, когда карета спустилась с Горки, прогрохотала по мосту, к которому воды Эвенбрука принесли тело Эмили, и подкатила к крыльцу.

— Добро пожаловать домой, ваша светлость, — промолвил мистер Роксолл, отвешивая торжественный поклон.

— А ну-ка, сэр, — с шутливой строгостью сказала я, — чтобы я больше не слышала от вас никаких «ваших светлостей». Извольте обращаться ко мне по имени. Это первый мой приказ, и я требую, чтобы он строго выполнялся.

Затем, держась под руку и смеясь, под аплодисменты толпы мы с мистером Роксоллом вошли в огромную усадьбу Эвенвуд, чтобы испить чаю.

Одним из первых дел, сделанных мной в качестве хозяйки Эвенвуда, стало назначение мистера Монтегю Роксолла на должность библиотекаря и архивариуса. Мы с ним тесно сблизились и проводим вместе очень много времени. Я больше не чувствую себя одинокой, ибо мистер Роксолл всегда рядом — он в любую минуту готов помочь толковым советом, с любовью опекает меня, строго выговаривает мне при необходимости и всегда яростно защищает мои интересы. Теперь мой отец — он. И никакого другого мне не надо.

Что касается моего дорогого, потерянного для меня Персея, смерть любимой матери и утрата права собственности в связи со вновь вскрывшимися обстоятельствами стали для него тяжелейшим ударом. Он на несколько месяцев затворился в своем лондонском доме, никого не принимал и общался с внешним миром только через своего поверенного. В конце концов он уехал в Италию, где, похоже, намерен остаться навсегда.

Мистер Рандольф во исполнение своего обязательства вернулся из Уэльса, один, чтобы присутствовать на дознании. Этим своим поступком он вызвал всеобщее восхищение — ведь бедняге пришлось сидеть в судебном заседании, выслушивая позорный перечень преступлений своей матери и чувствуя на себе любопытные взгляды окружающих, теперь осведомленных о его браке с Джейн Пейджет, бывшей домоправительницей леди Тансор.

Мистер Рандольф не предпринял никаких попыток оспорить мое притязание на наследство, хотя мог бы. Однажды он сказал мне, что не имеет ни малейшего желания стать владельцем Эвенвуда и у меня нет оснований сомневаться в его словах; но мне хочется думать, что он воздержался от судебного спора по другой причине и что он все-таки питал ко мне теплое чувство, которое его жена не одобрила бы.

Нет нужды говорить, что мне повезло. Я знаю это и ежедневно благодарю Бога за свое нынешнее завидное положение в обществе; но я не особо довольна жизнью. Я часто впадаю в глубокую меланхолию, и почти каждую ночь меня мучают дурные сны и тяжелые воспоминания, ибо я все еще живу жизнью, созданной для меня отцом. Моим отцом, которого я когда-то считала умершим, но который и сейчас жив-живехонек — во всяком случае, я так полагаю. Моим отцом — убийцей Феба Даунта. Моим отцом, укравшим и присвоившим мою жизнь. Моим отцом — призраком во мне, моим властным и неумолимым повелителем.

Почти все вечера я провожу на приоконном диванчике, где когда-то часами сидела с Эмили, читая вслух стихи ее покойного возлюбленного, болтая с ней о разных пустяках или задумчиво глядя на сады и далекие леса за окном.

Иногда я сижу, прислонившись к старинной раме, поглощенная чтением нового романа; а порой снова размышляю (как, наверное, буду размышлять всегда) о событиях, приведших меня к моей нынешней жизни.

Я постоянно вглядываюсь в Зеркало Времени — волшебное зеркало, где зыбкие тени минувшего безмолвно проплывают перед очами памяти. Что же касается настоящего, дни приходят и уходят мирной — и да, зачастую скучной — чередой.

Но я не жалуюсь. У меня появились новые друзья, я заделалась превосходной садовницей и произвела много полезных усовершенствований в доме. Я учу итальянский и испанский; еще по примеру мистера Триппа я завела терьера — очаровательное, страшно проказливое существо по кличке Баузер, постоянно крадущее мои туфли и прогрызающее дырки в платьях. У него есть друг из семейства кошачьих, не позволяющий шалуну слишком уж забываться, — рыжий, с породистой наружностью и воинственным нравом, названный Тигром в честь кота, с которым я свела мимолетное знакомство в доме мистера Лазаря на Биллитер-стрит.

Старую гостиную Эмили я обставила книжными стеллажами, и они уже ломятся от томов прозы и поэзии на английском и французском, ежемесячно присылаемых мне. Почти каждую неделю я перечитываю дневник своей матери, перешедший в мое владение после кончины мадам. Сейчас я пуще прежнего сокрушаюсь, что Смерть лишила меня драгоценной материнской любви, заменить которую ничто не может, по моему нынешнему мнению.

Самую большую отраду я нахожу в этом огромном доме, в этом чудесном дворце изобилия. Красота Эвенвуда восхищает меня еще сильнее, чем раньше, и когда мне приходится уезжать отсюда, пусть даже в любимый Париж, мне постоянно снятся увенчанные куполами башни и окруженный аркадой дворик с фонтаном и голубятней, тихий дворик, где я сидела и мечтала в какой-то другой, бесконечно далекой жизни — и тогда я всем сердцем рвусь обратно. Днем и ночью я хожу по залам и коридорам Эвенвуда, дивясь, восторгаясь, ликуя, ибо все здесь теперь принадлежит мне.

Эвенвуд никогда мне не надоест. Даже когда превращусь в выжившую из ума немощную старуху со слезящимися глазами, я по-прежнему буду бродить по этим залам, все так же восхищаясь сказочным великолепием окружения. Наверное, и мой призрак будет делать то же самое, добровольно отказавшись от небесного блаженства, обещанного религией, дабы до скончания времен поселиться в земном раю Эвенвуда.

Порой — вопреки здравому смыслу и противно собственной воле — я тоскую по ней, моей бывшей госпоже. Она является мне в мыслях, в любое время и в любом месте, особенно когда я прогуливаюсь по Библиотечной террасе или сижу здесь, на приоконном диванчике напротив чулана, откуда я подслушивала разговоры Эмили с мистером Вайсом. Я не сожалею, что Великое Предприятие завершилось столь прискорбным и неожиданным образом — этого требовала Справедливость; но я глубоко сожалею, что именно на мою долю выпало осуществить возмездие.

Еще я изредка скучаю по увлекательным дням приключений и тайных интриг. Конечно, мне не хочется, чтобы они вернулись, ибо от них у меня осталось горькое наследие; но признаюсь, сердце мое бьется учащенно при воспоминании о временах, когда я была Эсперанцей Горст, горничной, а потом компаньонкой двадцать шестой баронессы Тансор.

Итак, я прощаюсь с вами, мои терпеливые читатели. Время, на свой непостижимый лад, и Судьба, своими неисповедимыми путями, сделали свое дело. Великое Предприятие завершено, и теперь я наконец могу убрать подальше Секретный дневник, чтобы уже никогда — надеюсь, никогда! — не раскрывать его.

Э. А. Д.

Эвенвуд, 1879 г.

38

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Эвенвуд, декабрь 1887 г.

I

Сбывшаяся надежда

Минуло пять лет со дня, когда я написала слова, которыми, как мне тогда думалось, я завершила историю своей тайной жизни, своего сладостно-горького путешествия из дома детства на авеню д’Уриш в земной рай Эвенвуда. Но сейчас я нижайше прошу у моих читателей позволения вновь взяться за перо, дабы рассказать о нескольких дальнейших событиях, на мой взгляд представляющих интерес для всех, у кого хватило терпения сопровождать меня в моем путешествии. Окажутся ли они концом данной истории или же станут началом следующей, мне неведомо. Я берусь лишь изложить их вам, по возможности коротко.

Одним солнечным утром в июне 1880 года, когда я сидела у озера, глядя на Храм Ветров и по обыкновению думая о прошлом, один из лакеев прибежал ко мне с ужасным известием, что Рандольф погиб при восхождении на гору Криб-Гоч, которое совершал вместе со своим шурином и давним другом, Рисом Пейджетом.

Мы с Рандольфом сохраняли молчаливо-доброжелательные отношения, когда он изредка наезжал в Эвенвуд по семейным делам; но с его женой я не виделась еще ни разу после смерти своей госпожи (странно, что я до сих пор называю Эмили так, но мне все не избавиться от этой привычки).

После похорон мы с миссис Рандольф Дюпор немного побеседовали наедине на Библиотечной террасе, где я частенько сидела погожими вечерами в плетеном кресле прежней леди Тансор, с Баузером у ног.

То была странная встреча — обе мы теперь носили одну фамилию, и обе в прошлом служили у двадцать шестой баронессы Тансор. Но она уже не походила на женщину, которую я в свою бытность Эсперанцей Горст знала под именем миссис Баттерсби. Она сильно постарела и стала мягче нравом, хотя на губах у нее по-прежнему играла загадочная полуулыбка, плохо вязавшаяся с воспаленными от слез глазами, полными горя. Мы говорили о многочисленных достоинствах Рандольфа — о его доброте, обаянии, жизнерадостности, благожелательности, искренности и прочих замечательных свойствах характера, относительно которых мы, да и многие другие, легко сходились во мнении. Однако о более деликатных предметах, связанных с нашей былой жизнью, мы речи не заводили.

Когда я уже поднялась с кресла, собираясь удалиться, миссис Дюпор дотронулась до моей руки и попросила позволения сказать еще несколько слов. Затем она призналась, что Рандольф потерял все унаследованные от матери деньги на неудачных коммерческих спекуляциях. Став баронессой, я тоже передала в пользование Рандольфа значительные денежные средства, но и они все вышли.

— Как и мой отец, Рандольф совершенно не смыслил в коммерции, — со вздохом промолвила она, — но очень хотел доказать всем, что он ничем не хуже брата. Однако, взявшись не за свое дело, он доверился людям, преследовавшим единственную цель: вытянуть из него деньги и не вернуть.

Она сидела с опущенными глазами и нервно мяла носовой платок в длинных белых пальцах. Я видела, сколь трудно некогда гордой «миссис Баттерсби» унижаться передо мной, и прониклась к ней жалостью. В прошлом она ненавидела меня, как ненавидела бы ее я, поменяйся мы местами; но сейчас она приходилась мне свойственницей, и я не могла бросить ее в беде.

Посему я сказала, что с радостью назначу ей вспомоществование, и я выполнила свое обещание, хотя ни разу больше не принимала здесь миссис Дюпор. Все, что я делала, делалось ради осиротевшего сына Рандольфа — милого малыша по имени Эрнст, в чьей судьбе я намерена принять близкое участие.

Рандольфа похоронили в мавзолее, рядом с матерью. Разумеется, Персею сообщили о смерти брата, и он известил меня коротким письмом, что приедет на похороны, но сразу по завершении церемонии уедет в Лондон, где проведет несколько дней перед отбытием обратно в Италию.

После смерти Эмили мы с ним напрямую никак не сообщались. Вся деловая переписка, происходившая между нами после моего вступления в баронский титул, по требованию Персея велась через посредников, главным образом через мистера Дональда Орра.

Став леди Тансор, я сразу же выделила Персею изрядную сумму денег, чтобы он мог поддерживать прежний образ жизни; но в ответ на сей акт бескорыстной заботы, продиктованный желанием хотя бы частично возместить ему утрату, он соизволил лишь черкнуть пару слов благодарности в письме к мистеру Орру. Несмотря на такой отпор, я после долгих колебаний сочинила пространное письмо к Персею, где объяснила, почему меня прислали в Эвенвуд, и кратко изложила основные события, описанные на этих страницах.

Я с нетерпением ждала ответа, но так и не дождалась. Письмо с уведомлением, что он приедет в Англию на похороны брата, было первым, которое Персей написал лично мне, собственной рукой. Не желая расставаться с этим бесценным сокровищем, я положила письмо в бархатный мешочек и стала носить в кармане как своего рода талисман, в глупой надежде, что оно знаменует благоприятную перемену в наших отношениях.

Хотя мы с ним не виделись почти три года, Персей постоянно присутствовал в моей жизни. Почти каждое утро я просыпалась с мыслью о нем и гадала, чем он теперь занимается и вспоминает ли меня иногда; почти каждый вечер я укладывалась спать с уверенностью, что мне приснится он и былые дни, когда мы так много значили друг для друга. Узнав о скорой нашей встрече, я исполнилась радостной надежды.

Настал день похорон. С самого утра меня одолевали противоречивые чувства: я искренне скорбела о бедном Рандольфе, которого продолжала любить, несмотря на все случившееся между нами, но одновременно с нетерпением предвкушала возвращение его брата в Эвенвуд, пускай всего на один день.

Скорбящие уже начали собираться на Парадном дворе, чтобы оттуда проехать в экипажах к мавзолею, но Персей все не появлялся. Пробило одиннадцать — назначенный час начала церемонии, — но он так и не прибыл. Не имея возможности ждать дольше, мы тронулись со двора.

В мавзолее, по сей день снившемся мне в кошмарных снах, гроб с телом Рандольфа поместили в приготовленную нишу и железные решетчатые воротца заперли на висячий замок. В ходе короткой погребальной службы, проведенной доктором Валентайном, преемником мистера Триппа, почившего прошлой осенью, я нервно стояла в полумраке освещенного свечами зала, каждую секунду надеясь, что вот сейчас Персей войдет в открытые двери и станет рядом со мной. Но когда доктор Валентайн распевно произнес заключительную молитву и скорбящие двинулись обратно к своим экипажам, я поняла, что надеялась напрасно.

К четырем пополудни все скорбящие, включая миссис Рандольф Дюпор, покинули Эвенвуд. Около часа я увлеченно читала новый роман Томаса Гарди,{24} за который взялась только на днях, хотя мой книготорговец прислал мне его несколько месяцев назад. Отложив наконец книгу, я случайно взглянула в окно.

За низким заборчиком у канавы — на том самом месте, где я впервые увидела капитана Уиллоби Легриса, моего тогда еще незнакомого друга, одним туманным утром в 1876 году, — стоял мужчина и пристально смотрел на мое окно. Несмотря на расстояние, я мгновенно узнала его.

Я вихрем слетела вниз по лестнице, пронеслась через Библиотечную террасу и остановилась, с пылающим страстью сердцем, по другую сторону заросшей травой канавы. Казалось, целую вечность мы стояли в лучах предзакатного солнца, пристально глядя друг на друга.

Мы оба молчали, но все было ясно без слов.

Отплытие парохода, следовавшего из Булони в Фолкстон, задержали на несколько часов; наверстать упущенное время не представлялось возможным, и Персей прибыл в Истон всего полчаса назад. Оставив багаж в «Дюпор-армз», он тотчас помчался в Эвенвуд. Это я узнала, когда мы наконец обменялись приветствиями в вестибюле.

Мы стоим лицом к лицу у подножья лестницы — там, где произошла наша первая встреча. Портрет его отца в обличье турецкого пирата я распорядилась перенести в одну из мансардных комнат. Он бросает взгляд на пустое место на стене, где прежде висела картина, но ничего не говорит.

Он по-прежнему красив, но иначе, чем Персей Дюпор, которого я в последний раз видела в ужасный день, когда тело его матери нашли в Эвенбруке. Он стал шире в плечах и крепче станом; длинные волосы, в прошлом составлявшие предмет его гордости, сейчас коротко острижены, а густую черную бороду, придававшую ему столь сильное сходство с отцом, сменили аккуратные нафабренные усы.

В его поведении тоже произошла разительная перемена. Невзирая на страстное желание увидеться с ним, я боялась, что он по-прежнему глубоко уязвлен и возмущен неприятным поворотом своей судьбы и моей ролью в случившемся — сухой тон его письма лишь укрепил меня в таком предположении. Однако, к великой моей радости и облегчению, опасения оказались напрасными. Персей не выказывает никакой обиды или враждебности по отношению ко мне и улыбается тепло и непринужденно. Похоже, он с неожиданным и совершенно замечательным спокойствием смирился со своим положением и навсегда оставил в прошлом гнев и стыд, сжигавшие его после смерти матери. Что самое удивительное — его глаза, прежде изобличавшие в нем натуру скрытную и болезненно гордую, теперь лучатся благожелательностью, как у человека, открытого для общения со всем миром. Они больше не похожи на глаза его матери — то есть размер, разрез, гипнотический взгляд остались прежними, но сейчас в них отражается душа цельного человека, настоящего Персея Дюпора со всеми его противоречиями. Ибо теперь он избавлен от необходимости играть роль, с рождения возложенную на него матерью. Как и я, он сбросил маску, носить которую его заставляли самые близкие люди. Теперь он знает правду о себе и своем происхождении. Все это я ясно вижу в лице и слышу в голосе Персея, и мое сердце бьется учащенно, исполняясь новой надежды.

— Доброго вечера, ваша светлость.

— Не соблаговолите ли вы называть меня Эсперанцей, как раньше?

— Конечно, если ваша светлость позволит.

— С радостью позволю, если вы сами ничего не имеете против.

Мы продолжаем шутливо перебрасываться подобными репликами, покуда первое чувство неловкости не проходит окончательно. Потом мы снова серьезнеем и заводим речь о Рандольфе, чья смерть потрясла Персея гораздо сильнее, чем я могла ожидать.

Продолжая говорить о покойном, мы проходим в библиотеку и останавливаемся перед одним из французских окон, выходящих на Молсейский лес.

— Я недооценивал брата, — печально произносит Персей. — Он был совершенно замечательным человеком, сейчас я готов признать это. Но я презирал его, искренне полагая, что он недостоин носить благородное имя Дюпоров. Однако он имел больше права зваться Дюпором, чем я.

Я говорю, что он слишком суров к себе, но Персей перебивает меня:

— Нет-нет. Так оно и есть. Я знаю, кто я и какое имя должен носить на самом деле.

— Верно, теперь вы презираете меня, — решаюсь предположить я. — Ведь я отняла у вас все, что вы всегда считали своей законной собственностью.

Он ласково смотрит на меня.

— Не говорите так. Разве могу я презирать вас? Не стану скрывать, одно время я винил вас в случившемся со мной, но давно уже перестал. Я знаю, что вы так же невиновны, как я, и всего лишь вернули принадлежащее вам по праву. Дюпор — ваше законное имя, но не мое. Мы оба стали невольными жертвами наших близких. Во всем виноваты они, а не мы.

Потом у нас заходит речь о его матери, и Персей выражает неожиданное сострадание к ней. К моему несказанному облегчению он заверяет, что не считает меня ответственной за ее смерть и винит в случившемся ее слепую страсть к Фебу Даунту.

— У нее была сильная воля, — говорит он, когда мы направляемся по центральному проходу библиотеки к бывшему кабинету его деда, где ныне работает мистер Роксолл, — но у моего отца еще сильнее, и даже после смерти он сохранил полную власть над ней. Моя мать заплатила за свои грехи, но все, что она делала, делалось для него. Она до конца жизни осталась его рабой.

Солнце уже начинает опускаться за лес, и красно-золотые закатные лучи заливают огромную залу. Я отпускаю какое-то банальное замечание по поводу прекрасного вида за окнами, но Персей прерывает меня и говорит, что нам надо уладить один вопрос, причем уладить раз и навсегда.

Его серьезный вид пугает меня, но он ласково улыбается и объясняет, что речь идет о вражде, существовавшей между нашими отцами.

— Я должен простить вашего отца, а вы должны простить моего. Только так мы сумеем освободиться от них. Думаю, я в силах сделать это — на самом деле уже сделал. А как насчет вас?

Я говорю, что вряд ли мы когда-нибудь освободимся от них полностью: слишком уж тяжелое наследие они оставили.

— Но я постараюсь простить наших отцов — иначе моя жизнь никогда не будет принадлежать мне. Мы оба дорого заплатили за их грехи.

— На том и порешим, — говорит Персей. — Прошлое больше не будет иметь власти над нами. Нам обоим пора обратиться лицом к будущему и стать наконец самими собой, прекратив плясать под дуду наших родителей.

Проходят часы, за окнами сгущается темнота, а мы все говорим, говорим о событиях и обстоятельствах, приведших нас к этой точке жизненного пути, покуда у нас наконец не остается никаких секретов друга от друга. Тогда я замечаю Персею, что час уже поздний.

— Может, вы задержитесь? — спрашиваю я, с бешено стучащим сердцем. — Хотя бы до завтра?

Персей остался на неделю, потом на вторую — и так все началось. А закончилось все морозным октябрьским утром, в одиннадцать часов, в церкви Святого Михаила и Всех Ангелов, где я сочеталась браком со своим дальним родственником Персеем Вернеем Дюпором.

Двумя месяцами ранее, когда жарким августовским вечером мы сидели на освещенной фонарями террасе, вспоминая нашу жизнь в палаццо Риччони, Персей вдруг достал из кармана маленькую коробочку. В ней находилось кольцо, которое он преподнес мне на Понте Веккьо, а позже бросил в камин, когда решил, что я отвергла его, отдав предпочтение Рандольфу.

— Я не смог оставить его здесь, — признается он, вынимая кольцо из коробочки. — Однажды оно принадлежало вам, и мне очень хотелось, чтобы оно вновь стало вашим. Вы примете его во второй раз, как дружеский дар?

Я отвечаю, что с радостью приму кольцо, но только на прежних условиях.

Персей трясет головой.

— Нет-нет! О браке не может идти и речи. Все подумают, что я просто хочу вернуть потерянное, став вашим мужем. Даже вы сами можете так подумать, а я такого не вынесу — ведь у меня нет возможности доказать обратное.

Никакие мои возражения и заверения не действуют на него, он упорно твердит, что мы должны остаться родственниками и друзьями. Однако я проявляю настойчивое терпение и начинаю убеждать Персея, что общественное мнение для нас ничего не значит и что сейчас мы сами должны решить нашу дальнейшую судьбу. Что касается до меня, мне не нужны доказательства его искренности — и почему бы ему не стать совладельцем моей собственности, если я этого желаю? Он еще долго сопротивляется, но в конце концов все же надевает кольцо мне на палец, задает тот же вопрос, что задавал на Понте Веккьо, и получает тот же ответ. Таким образом, сын Феба Даунта во второй раз сделал предложение дочери Эдварда Глайвера, убийцы своего отца, и она с ликующим сердцем ответила согласием. 23 сентября 1881 года у них родился сын, Петрус, на которого ныне счастливые родители возлагают все надежды, связанные с будущим древнего рода Дюпоров.

Сейчас, когда я пишу сии строки, он сидит на полу у моих ног, разглядывая книжку с картинками — мою старую детскую книжку про Петера-Неряху, где на одной из иллюстраций изображен страшный длинноногий Портной, отрезающий ножницами большие пальчики у непослушного маленького мальчика, все время их сосавшего. Похоже, картинка производит на него такое же пугающе-завораживающее впечатление, какое производила на меня в детстве, и он вот уже пять минут кряду не сводит с нее глаз.

Петрусу три годика, он крепкий, здоровый и поразительно красивый малыш, очень похожий на своего отца. Порой он проявляет упрямство, несговорчивость и своеволие, и тогда я опасаюсь, что наш сын унаследовал некоторые черты характера и темперамента от одного из своих дедов или обоих сразу и что эти качества осложнят ему жизнь впоследствии, если сейчас не исправлять их со всей строгостью. Персей уверяет, что с возрастом это пройдет и наш мальчик станет превосходным наследником. Надеюсь, он прав.

Мы с мужем живем душа в душу, сейчас я счастлива и надеюсь остаться счастливой до скончания дней. Персей преодолел свою прежнюю сдержанность и часто говорит мне, что любит меня и что я его отрада и радость; а он моя отрада и радость на веки вечные. Во всем орфоэпическом словаре мистера Уокера не найдется достаточно слов, чтобы описать мои чувства к Персею. Любовь может развращать и уничтожать, растлевать и предавать — это я знаю по собственному горькому опыту; но без любви мы ничто.

Мы вместе гуляем, катаемся верхом и читаем; часто я сижу рядом с ним за органом в часовне, переворачивая ноты, когда он с замечательным мастерством и чувством исполняет фуги Баха. В иные ночи, когда не спится, Персей спускается в часовню поиграть на органе, и тогда я внимаю величественным гармониям, что разливаются волнами в недвижном ночном воздухе подобно музыке самого Бога.

Я очень люблю помогать мужу в работе — читать вслух, переписывать тексты набело, проверять исторические факты. Его поэмы, увы, не пользуются большим спросом, несмотря на все его упорные старания и на деньги, заплаченные мистеру Фриту за рекламу и распространение изданий; но Персей надеется, что потомки оценят его сочинения не в пример выше, чем современники. Мне больно думать, что он может обмануться в своих ожиданиях.

Впрочем, сейчас он нашел новый издательский дом — «Грендон и К°, книготорговцы и издатели» с конторой на Стрэнде, — готовый заключить с ним договор на свой страх и риск. Вернее сказать, упомянутая фирма нашла его, ибо к нему обратился лично директор, доктор Эдмонд Грендон, на которого произвели глубокое впечатление эрудиция, вкус и просвещенный энтузиазм Персея. Хотя это издательство еще не встало прочно на ноги, мы надеемся, что с помощью доктора Грендона к моему любимому мужу наконец придет заслуженный литературный успех, до сей поры обходивший его стороной.

Персей высоко ценит доктора Грендона, как друга и советчика, чему я премного рада, поскольку у него мало близких друзей. На самом деле Персей отзывается о названном джентльмене с таким восторгом, что мне не терпится поскорее с ним познакомиться; но он, будучи по природе человеком замкнутым и необщительным, уже несколько раз отклонил приглашение навестить нас в Эвенвуде, и Персею приходится часто уезжать в столицу, порой на целую неделю, чтобы посоветоваться со своим новым другом и наставником.

Так мы и живем тихо-мирно вдали от сверкающей мишуры высшего света, посвятив себя воспитанию маленького Петруса, дабы подготовить нашего сына и наследника ко дню, когда он станет главой благородного семейства Дюпоров. Однако тень былого по-прежнему витает над нами. Нам никак не избавиться от наследия минувших дней, особенно здесь, в Эвенвуде, где прошлое разлито в самом воздухе, которым мы дышим. Сколько мы ни стараемся, ради нашего сына, нам все же не удается полностью освободиться от уз, неразрывно связывающих нас с прежней жизнью. И мне кажется, мы никогда от них не освободимся.

II

О спящих собаках

Напоследок остается рассказать еще об одном событии.

Несколько недель назад Чарли Скиннер принес мне записку от мистера Роксолла, где спрашивалось, могу ли я встретиться с ним в библиотеке вечером.

На столе в рабочем кабинете мистера Роксолла лежала красиво переплетенная книга — без названия на корешке, с вытисненным на передней обложке гербом Дюпоров.

— Что это? — спросила я.

— Откройте и посмотрите сами, — предложил мистер Роксолл без обычной своей улыбки.

Я принялась листать страницы. Это оказалось не печатное издание, а переплетенная рукопись, написанная на линованной бумаге. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что в ней содержится.

— Как это оказалось у вас? — спросила я, закрывая книгу.

— Вчера мне доставили письмо за подписью «Доброжелатель» — как вы наверняка помните, однажды я уже получал послание от человека, пользовавшегося таким псевдонимом. Наш неизвестный корреспондент сообщил о тайнике, где этот том пролежал свыше двадцати лет. Он все время находился в библиотеке, под самым нашим носом.

Я спросила, сохранил ли он письмо.

Мистер Роксолл выдвинул ящик стола и достал оттуда конверт. Взглянув на адрес, я не сочла нужным читать само письмо, но с тревожной дрожью отметила, что отправлено оно из Лондона.

— Это от него, — сказала я, отдавая конверт. — Я хорошо знаю почерк мистера Бэзила Торнхау.

— Да, моя дорогая, — промолвил мистер Роксолл, убирая конверт обратно в ящик. — Полагаю, вы правы.

Значит, он по-прежнему живет где-то на белом свете, несомненно, под новым именем — может статься, в Англии, под этим самым солнцем, что сейчас отбрасывает длинные предвечерние тени на террасу. Вообще-то я так и думала, но все же дрогнула сердцем, получив столь недвусмысленное подтверждение своей правоты.

Мистер Роксолл заметил мой испуг и ободряюще положил ладонь мне на плечо.

— Успокойтесь, дорогая моя. Он здесь не появится. Его время прошло.

Несколько мгновений он стоял, не сводя с меня ласкового, пристального взора серых глаз.

— Как мне поступить с этим? — спросил он затем, беря со стола объемистую рукопись, много лет назад привезенную в Англию мистером Джоном Лазарем. — Я всю минувшую ночь провел за чтением. Здесь много такого, что вам наверняка хотелось бы узнать, но много и такого, о чем вам лучше не знать.

В следующий миг снаружи донесся скрип открываемой калитки, и я посмотрела в окно.

Персей, ведя за ручку маленького Петруса, прошел под аркой и поднялся на террасу. Они немного постояли, глядя на зимний парк, потом Персей наклонился, взял сына на руки и поцеловал.

— Положите на прежнее место, — ответила я на вопрос мистера Роксолла. — Я не желаю знать, куда именно, и прошу вас никогда не говорить ни мне, ни моему мужу. Этот человек никогда больше не возымеет власти надо мной.

Мистер Роксолл кивнул, а потом достал из кармана желтый листочек и протянул мне.

— Вот, нашел между страницами. Уверен, написавший это джентльмен был бы рад, что вы поступили согласно его совету.

Я взяла листок и прочитала несколько строк, написанных мелким аккуратным почерком:

[15]

— Вы еще помните латынь? — спросил мистер Роксолл.

— Да, — ответила я. — Помню. И никогда не забуду.

Благодарности

Этот роман писался в трудный период моей жизни, и я хочу выразить благодарность за содействие и помощь в работе над ним следующим людям:

в литературном агентстве А. П. Уатта — моему агенту Наташе Фэйрвезер, Линде Шонесси, Наоми Леон, Терезе Николлс;

в издательстве «Джон Мюррей» — моему редактору Роланду Филлипсу, Роуэну Яппу; Джеймсу Спакмену, Никки Барроу, Каро Уэстмор;

в издательстве «У. У. Нортон» — моему американскому редактору Джил Бьялоски;

в издательстве «Макклиланд энд Стюарт» — моему канадскому редактору Эллен Селигмен, Ларе Хинчбергер.

Я снова выражаю признательность Клайву Чизмену, Rouge Dragon Pursuivant Геральдической палаты, за профессиональные советы и Селии Леветт за высококачественную корректуру.

Никаких слов не хватит, чтобы выразить благодарность консультантам, врачам и медперсоналу, помогавшим мне в течение последних двух лет. Это профессор Кристер Линдквист, доктор Кристофер Наттинг, мистер Майк Пауэлл, мистер Дэвид Робертс, мистер Найджел Дэвис, мистер Нареш Джоши, доктор Дайана Браун, доктор Питер Шофилд, доктор Адриан Джонс, профессор Джон Васс.

И наконец, я от всего сердца благодарю своих друзей и близких за любовь, поддержку и терпение — особенно мою жену Диззи, на которую теперь я полагаюсь больше прежнего; нашу дочь Эмили (перед которой еще раз извиняюсь за то, что назвал ее именем одного из главных женских персонажей) и ее мужа Кипса; моих приемных детей Миранду и Барнаби; наших внуков, Элеонору, Гарри и Диззи-младшую, и нашу невестку Бекки; моих родителей, Гордона и Эйлин Кокс; мою тещу Джоан Крокетт, а также Джейми, Рут, Джоану и Рейчел Крокетт.

Всем этим людям и многим другим, не упомянутым мной, я глубоко и искренне благодарен.

Майкл КОКС

Денфорд, январь 2008 г.

Примечания

1

«Книга о ведении домашнего хозяйства миссис Битон», где содержится информация о моде, заботе о детях, сельском хозяйстве, ядах, управлении прислугой, науке, религии, промышленности, а также огромное количество кулинарных рецептов. (Прим. перев.)

2

Напольное зеркало в поворотной раме для установки в наклонном положении. (Прим. перев.)

3

Великое произведение (лат.).

4

Отвечай по-английски, дорогая моя (фр.).

5

Послание к римлянам, 3:23. (Прим. перев.)

6

Книга Иова, 5:13. (Прим. перев.)

7

Высший свет (фр.).

8

На месте (лат.).

9

До востребования (фр.).

10

Мильтон Дж. Потерянный рай (ст. 302): «…как листва / Осенняя, устлавшая пластами / Лесные Валамброзские ручьи…»

11

На свежем воздухе (фр.).

12

Любовные письма (фр.).

13

Точное выражение (фр.).

14

Слова ведьм из «Макбета», акт IV, сцена 1. (Прим. перев.)

15

Для читателей, чьи ридеры нечетко отображают надписи на иллюстрациях, дублируется текст (прим. верстальщика):

Данная рукопись, доставленная мне мистером Джоном Лазарем, судовым агентом, проживающим на Биллитер-стрит в Сити, была тайно спрятана — по распоряжению автора — в библиотеке усадьбы Эвенвуд мной, адвокатом Кристофером Мартином Тредголдом, 30 ноября 1656 года, чтобы впоследствии быть найденной или так и остаться ненайденной, в зависимости от воли случая или судьбы.

Вышеприведенные слова я написал по наказу автора рукописи. От себя же добавлю следующее мудрое изречение, обращенное к любому, кто прочтет оное:

Quiela по movere.[16]

К. М. Т.

16

Не трогай того, что покоится (лат.).

Комментарии

1

Опубликована Эдвардом Мокстоном в 1854-м, год смерти Даунта. Как и одно из поздних произведений Элизабет Браунинг, роман в стихах «Аврора Ли» (опубликованный в 1856-м), она написана на современный сюжет, но композиционно и стилистически (как справедливо замечает мисс Горст) основана на мильтоновской «эпической модели». В ней повествуется о наследнике огромного состояния Себастьяне Монклэре, которого обманом лишает наследства бессовестный кузен, Эверард Бургойн. С нелепостью сюжета может соперничать лишь корявость многих строф, однако в свое время данное сочинение встретило хороший прием и пользовалось популярностью; даже современный читатель почувствует в отдельных пассажах своего рода торжественное величие и мощь, свидетельствующие о явном, хотя и растраченном впустую таланте автора.

2

«„Rosa mundi“ и другие стихотворения» (Лондон, Эдвард Моксон, 1854) — первая из двух книг Даунта (вторая называлась «Наследник», см. прим. 1), вышедших в свет в год его смерти. Две заключительные строфы стихотворения, о котором здесь идет речь, убийца Даунта, Эдвард Глайвер, выписал на листок, который впоследствии нашли в руке жертвы. По злой иронии судьбы ранее автор послал своему убийце — бывшему школьному другу — экземпляр данной книги с дарственной надписью.

3

Люсьен Роусон Слейк (1805–1876), «Аналитическая и описательная история языческих народов» (Смит, Элдер, 1868) — всеобъемлющий, но, к сожалению, практически нечитабельный труд по истории ассирийцев, вавилонян, мидян, персов, греков и римлян. Историческое сочинение по той же тематике, написанное Джорджем Смитом (1800–1868), вышло в свет в издательстве «Лонгман, Браун, Грин и Лонгманы» в 1853 г. Вероятно, это стало ударом для Слейка, трудившегося над своим magnum opus с 1833 г., но он все же продолжил работу. Увы, «История» профессора Слейка не снискала популярности.

4

«Пенелопа. Трагедия в стихах» (Белл и Дадли, 1853).

5

«Эпиметей и другие посмертные стихи» (в двух томах, Эдвард Моксон, 1854–1855).

6

Норвич: Джарролд и сыновья, 1874. Для распространения среди ограниченного круга лиц.

7

Маунт, больше известный как горный приход Монте, издавна славится деревянными санями, на которых желающие могут совершить головокружительный спуск в Фуншал. Усадьба «Палейро де Ферейро», или дом Смита, построена графом Джоао Карвалом, он же насадил и обширные сады вокруг.

8

Особый вид повозок, распространенный на Мадейре: крытые сани, влекомые двумя волами.

9

Укрепленное на длинных шестах крытое кресло, обычно переносимое четырьмя носильщиками.

10

Успокоительная микстура Бэттли — разновидность лауданума, состоящая из опиума, хереса, спирта, гидроксида кальция и дистиллированной воды.

11

«Вилла Розмаринов». Розмариновые кусты на Мадейре разрастаются до изрядных размеров, порой достаточных, чтобы формировать из них живые изгороди.

12

Церковь Богоматери, от которой открываются живописные виды на окрестности, возведена на месте часовни пятнадцатого века, уничтоженной землетрясением в 1748 г.; строительство закончилось в 1818 г. По сей день в праздник Успения (15 августа) кающиеся поднимаются по семидесяти четырем ступенькам на коленях.

13

Франсуа де Салиньяк де ла Мот Фенелон (1651–1715), французский католический прелат и писатель.

14

Отсылка к видению Иезикииля о поле, полном сухих костей (Книга пророка Иезикииля, глава 37).

15

Каролина Даунт, урожденная Петри (1797–1874). Двадцать пятый барон Тансор приходился ей троюродным братом. Она вышла замуж за Ахилла Даунта в 1821 году.

16

Британский военный госпиталь в Скутари (современный Ускюдар в Турции, в древности Хрисополис), прославившийся во время Крымской войны, поскольку там работала Флоренс Найтингейл.

17

Первоначально модный театр на Оксфорд-стрит. Славился картинной галереей, большой игрушечной лавкой и торговыми рядами на первом этаже с широким выбором одежды и галантерейных товаров.

18

Эдвард Вернон Харкорт (1825–1891), натуралист и член парламента от Оксфорда с 1878 по 1885 г. Его книга «Очерки Мадейры; полезная информация для путешественников и гостей острова, приезжающих на лечение» была издана в 1851 г.

19

Der Struwwelpeter (Петер-неряха) Генриха Гофмана (1809–1874), иллюстрированная книжка назидательных историй для детей, впервые изданная в Германии в 1845 г., а в 1848 г. в Англии, в анонимном переводе, пользовавшемся огромной популярностью.

20

Вилла Элеонора-Луиза на авеню дю Доктер Пико, построенная Генри Брумом, первым бароном Брум и Во (1778–1868), в 1834–1835 гг.

21

«Узрите божество, превосходящее меня силой, которое станет властвовать надо мной». Данте. Новая жизнь (I, ii).

22

Винцент Призниц (1799–1851), сын фермера, основоположник водолечения, открывший «водный университет» в Графенберге в Австрийской Силезии (ныне Лазне Есеник в Чешской республике).

23

Произошедшее в мае 1866 г. банкротство учетного банка «Оверенд Гарни», чей долг составил около 11 миллионов фунтов стерлингов, было крупнейшим в девятнадцатом веке.

24

Предположительно «Двое на башне» — роман, изданный в октябре 1882 г. Следующий роман Гарди, «Мэр Кастербриджа», вышел из печати только в 1886 г.

Content

Майкл Кокс
Зеркало времени

Предисловие редактора

Акт первый ДОМ ТАЙН

Пролог МИЛЕДИ И ЕЕ СЫНОВЬЯ Увидено мисс Горст 8 ноября 1876 года

I Вид с галереи

II Собеседование

1 В ПОКОЯХ МИЛЕДИ

I Великое предприятие

II Наследник

III Горничная

2 НОВЫЙ ДРУГ

I Знакомство со Сьюки Праут

II Столовая для слуг

III Домоправительница

3 КОНЕЦ ПЕРВОГО ДНЯ

I Вопросы и ответы

II Появление мистера Торнхау

III Миссис Ридпат

4 КОШМАРЫ И ВОСПОМИНАНИЯ

I Сон об Энтони Дюпоре

II Епитимья и наказание

III Старуха

5 ПРОГУЛКА С МИСТЕРОМ РАНДОЛЬФОМ

I Я выслушиваю признание

II Разговор за чаепитием

III Акт милосердия

6 ПЕРВОЕ ПИСЬМО МАДАМ

I Знакомство с мистером Вайсом

II От мадам Делорм к мисс Эсперанце Горст

7 ПАМЯТИ Ф. Р. Д.

I Публикация из «Лондонского ежемесячного обозрения» от 1 декабря 1864 года

II Публикация из «Лондонского ежемесячного обозрения» от 1 января 1865 года

Акт второй НАЧАЛО СОБЫТИЙ

8 ПОХОРОНЫ ПРОФЕССОРА СЛЕЙКА

I Дорога в Барнак

II Прах к праху

III Пифагор-Лодж

9 ВТОРОЕ ПИСЬМО МАДАМ

I Видение Судного дня

II От мадам Делорм к мисс Эсперанце Горст

10 ДАРК-ХАУС-ЛЕЙН

I Медальон

II На Гросвенор-сквер

III Мистер Вайс отправляется на восток

IV «Антигалликан»

11 ОБЪЯВЛЕНИЯ В «ТАЙМС»

I Отвергнутое приглашение

II Открытие

III Уязвленная гордость

12 МИССИС ПРАУТ ВСПОМИНАЕТ

I Мистер Торнхау обдумывает возможности

II Появление наследника

III Незабытая смерть

13 В ОБИТЕЛИ СМЕРТИ

I Засада

II Всем дням день

III Я размышляю о бренности жизни

14 ПОДАРОК ОТ МИСТЕРА ТОРНХАУ

I Я принимаю извинения

II На пороге

Акт третий ПРОБУЖДЕНИЕ ПРОШЛОГО

15 ВОСКРЕСЕНИЕ ЭДВИНА ГОРСТА

I Мистер Лазарь

II Из книги мистера Дж. С. Лазаря «Моя жизнь в Атлантике с 1846 по 1859 год. Воспоминания о Португалии, Канарах, Азорах и острове Мадейра»

III Продолжение воспоминаний мистера Лазаря

16 МИСС БЛАНТАЙР ВСТРЕЧАЕТ СВОЮ СУДЬБУ

I Продолжение авторского повествования

II Продолжение воспоминаний мистера Лазаря

III Окончание воспоминаний мистера Джона Лазаря

17 ЛЕДИ ТАНСОР ОТКРЫВАЕТ ДУШУ

I Я получаю выговор

II Я снова вхожу в милость

18 ТРИДЦАТЬ ЗА СТОЛОМ И ПОСЛЕДУЮЩИЕ СОБЫТИЯ

I Переодевание к ужину

II Слабая память мистера Шиллито

III Приглашение на экскурсию

19 ГОЛОС ИЗ ПРОШЛОГО

I Потайной шкапчик

II Первая выдержка из дневника мисс Маргариты Блантайр: знакомство с мистером Горстом

III Вторая выдержка из дневника мисс Маргариты Блантайр: встреча в Маунте

20 МИСТЕР ВАЙС ПОКАЗЫВАЕТ ЗУБЫ

I Мистер Вайс говорит откровенно

II Скандал на Мадейре

III Мистер Персей обижается

21 РОЖДЕНИЕ РЕБЕНКА

I Миледи ищет утешения

II Во Франции (из дневника мисс Маргариты Блантайр)

III Авеню д’Уриш (на основании дневника Маргариты Горст)

IV Последние слова Маргариты Горст

22 ТРЕТЬЕ ПИСЬМО МАДАМ

I У озера

II От мадам Делорм к мисс Эсперанце Горст

Акт четвертый ДОЛГ И ЖЕЛАНИЕ

23 В НОРТ-ЛОДЖЕ

I С новой решимостью

II Триумвират

III Мистер Роксолл проявляет чутье

24 СНЕГ И ТАЙНЫ

I Ночной гость

II Письменная улика

III Встреча в тумане

25 СЛАБЫЙ ЗАПАХ ФИАЛОК

I Сержант Свонн записывает

II Однорукий военный

26 СТАРИК С БИЛЛИТЕР-СТРИТ

I Первая и последняя встреча

II Преследование

III Разговор на Кингз-Бенч-уок

IV Неприятная перспектива

27 ИСКУШЕНИЕ МИСТЕРА ПЕРСЕЯ

I Мистер Персей принимает мою сторону

II Я надеваю новую маску

III Возвращение мистера Рандольфа

28 НА ЮГ

I Нежданный гость

II Палаццо Риччони

29 ИТАЛЬЯНСКАЯ ВЕСНА Флоренция, февраль — апрель 1877 г.

I Сан-Миниато 14 февраля 1877 г.

II Письмо из Англии

III На Понте Веккьо 27 апреля 1877 г.

Акт пятый ВРЕМЯ МЕСТИ

30 ЧЕРНАЯ ШКАТУЛКА МИСТЕРА БАРЛИ

I Секрет Сьюки

II Возвращение в Норт-Лодж

III Что знал мистер Барли

31 РОКОВЫЕ ПИСЬМА

I Письма от мисс Эмили Картерет к покойному лорду Тансору январь — март 1855 г.

II Письма от полковника и миссис Тадеуш Залуски к покойному лорду Тансору март 1855 г. — март 1856 г.

32 ПОСЛЕДСТВИЯ ЛЖИ

I Великая тайна раскрыта

II Письмо с ароматом духов

III Портрет

33 ОДНА ИЗ ТАЙН НАКОНЕЦ ОТКРЫВАЕТСЯ

I Отвергнутая любовь

II Неожиданный поворот событий

34 ВОЗМЕЗДИЕ

I Второе заседание триумвирата

II Стук в дверь

III Кабинет

35 ПОСЛЕДНИЙ РАССВЕТ

I Эвенбрук 29 мая 1877 г.

II Сумка егеря

36 ПОСЛЕДСТВИЯ

I Я вижу свое будущее

II Месть времени

37 НАСЛЕДСТВО

I Четыре секрета 1 июня 1877 г.

II Вступление в наследство

38 ПОСЛЕСЛОВИЕ Эвенвуд, декабрь 1887 г.

I Сбывшаяся надежда

II О спящих собаках

Благодарности

Примечания

Комментарии