Мурад Аджи

Полынь Половецкого поля

Из родословной азербайджанцев, американцев, англичан, башкир, болгар, венгров, гагаузов, грузин, испанцев, итальянцев, казаков, казахов, киргизов, корейцев, крым ских татар, кумыков, монголов, немцев, русских, сербов, татар, турок, узбеков, украинцев, французов, хорватов, чехов, чувашей, якутов и других народов, чья история тесно связана с Великой Степью

Эту книгу не надо читать тому, кто не знает пьянящего запаха полыни, будоражащей кровь емшан-травы. И тот, кто в вороном коне не видит гарцующей красоты, а в степной песне — услады сердцу, пусть тоже отложит ее, и он не поймет автора. Пожалуйста, не берите ее и те, кому не интересно прошлое и будущее, кому безразличны предки и потомки. Она не для вас.

Мурад Аджи

От автора

«Кто есть я?», «Что есть мои корни?» Подобные вопросы наверняка задавал себе каждый. Но не все находили ответ. Думаю, из сотни читателей лишь единицы назовут своего деда или прадеда, расскажут о них; о седьмом или двенадцатом колене не говорю… А ведь с корней, с обычаев, с традиций начинается всякий народ. Иначе он не народ — толпа.

Семь долгих десятилетий из нас делали серую толпу — безродный «советский народ». Тогда умело подрубали корни народам, отправляя их в небытие. Многое удалось. Так, в царской России проживало 196 народов, а в Советском Союзе осталось около 100. Половину искоренили. Не людей — народов! Исчезли со своей историей, культурой, традициями. Особенно пострадал Кавказ. Его терзали еще в царское время. Династия Романовых активно вела это постыдное дело.

В чехарде фактов и лжи, за века пронизавшей Россию, потеряны поколения, зачеркнуты целые исторические эпохи. Их теперь как бы нет в российской родословной. А они были!

Россиян издавна заставляли забывать свое прошлое, забывать своих предков и себя. Это давняя традиция. Были времена, когда прятали даже семейные фотографии и альбомы, боясь, как бы чего не вышло. Как бы не навредить себе и особенно детям. Страх заставлял людей прятаться и забывать… Вырастали желанные кому-то невежды — иваны, не помнящие родства. Было.

А корни, даже подрубленные, все равно напоминали людям о себе: ведь собой, своим существом, мы повторяем предков. Повторяем в характере, во внешности, в умении понимать окружающее. И думать. Народ нельзя уничтожить, он неуничтожим. Значит, мы такие же, как они, наши предки. Они не исчезли, мы — их наследство, их семя. Таков закон продолжения жизни. Народы действительно не исчезают. У людей исчезает память. И то лишь на время.

У нас теперь двойная родословная: та, что была, и та, что для нас придумана.

Вытравливать из людей память начали не в 1917 году и не при Романовых. Раньше, намного раньше. Возьмем Киевскую Русь, с нее ведут историю России. Мол, «пришли славяне на берег Днепра, заложили в IX веке стольный Киев-град…». С этой первой фразы, вынесенной со школьного урока истории, мы получали кривое зеркало, в котором всю жизнь видели только изуродованное прошлое. Зубы дракона посеяны.

Кто были тогда славяне? Никто! Ни один античный автор о них не упоминал. Писали о венедах, которые жили в Центральной Европе (в долине Вислы и Одера) до V века, до прихода Аттилы. О венедах, которые довольствовались собирательством и затем, спасаясь от врагов, скрылись в лесах Восточной Европы. Вот где корни славянства.

Эта история хорошо известна мировой науке. О ней знали латинские авторы I века, упоминал ее и римский историк Иордан. Венеды были одним из диких и отсталых народов Европы, жили по первобытным правилам. Они не знали железа, не видели городов. Лишь невольничьи базары оставила им римская цивилизация.

Как же могли эти «первобытные» люди построить на берегу Днепра город удивительной красоты? Да еще вдали от мест своего обитания?.. На чужбине.

С загадок начинается история России. С необъяснимых загадок. В книге российского историка Сергея Михайловича Соловьева нахожу затерявшуюся фразу, которая вроде бы ставит все на свои места: пришли в IX веке славяне к варягам и говорят (цитирую по Соловьеву): «Земля наша велика и обильна, да порядка в ней нет, приходите княжить и владеть нами».

Теперь, кажется, понятна история с Киевом, она уже чуть-чуть похожа на правду — в Скандинавии до IX века люди жили в городах, знали, как строить город, для чего он нужен. А это очень важные знания, ибо они поднимают общество с одной ступени развития на другую. Построить город — значит поменять образ жизни, хозяйство, армию, что, собственно, и случилось у скандинавов в VII веке… Просто так в жизни народа ничего не бывает. Нельзя прийти и построить то, чего ты никогда не видел.

Однако даже если варяги и помогли построить Киев, то возникает новое осложнение. Киев старше любого скандинавского города, археологи давно доказали это. Он возник в конце IV — начале V века, когда в Скандинавии городов еще не было. Разве не загадка?

А почему свое государство славяне назвали словом «Русь»? Тоже неясно. Правда, объяснений тут полно, но очень уж они невразумительны. Опять у Соловьева нахожу ответ: «Русью назывались варяги». Отсюда вывод: русский — значит не славянский, а скандинавский. В начальном своем понятии. Этим словом скандинавы называли свои заморские владения, некие княжества или ханства. У них было, кажется, пять или шесть «Русей», в том числе и Киевская. Главная их Русь лежала по побережью на север от Стокгольма, она и сейчас там. И, разумеется, славяне (венеды) ни к ней, ни к заморским странам варягов не имели даже малейшего отношения.

Историю России пора приводить в соответствие с реальностью. Это заказ времени…

В этой книге речь пойдет не о Руси, а о Великой Степи. О Дешт-и-Кипчаке, забытой ныне стране, в которой жили мои предки — половцы. Себя они называли кипчаками, говорили по-тюркски. Это на их земле в IX веке возникла Киевская Русь, и тому предшествовала долгая история. (Не по мановению же волшебной палочки и не на необитаемой планете появился в V веке город Киев, кто-то построил его.)

Никому невдомек задуматься: а что означает слово «киёв»? Так его произносят киевляне. Ни с одного славянского языка не переводится это тюркское (половецкое) слово: «киёв» — «зять». Историю-то России ведут с кипчакского города, который в IX веке захватили варяги, то есть русы. Отсюда — КИЕВСКАЯ РУСЬ. (Легенда о Кие — это литературное сочинение, нехитрая сказка о славянах-градостроителях.)

Почему Киёв кипчакский город? Ответ прост: Великая Степь не была страной кочевников, до IX века там стоял не один, а много городов. Десятки. Среди них — Киев, город чьего-то зятя… Правда, сначала он назывался Баштау. А вся местность — «каганат Украина» (тоже тюркские слова). Все это давно известно, так что открытия в моих словах нет.

Известно из средневековых карт, из книг арабских и западноевропейских путешественников того времени, они неплохо рассказали о тех городах, отмечая их хорошие укрепления. В столичных центрах обитала аристократия, там были базары и храмы, куда приезжали люди со всей округи. Иные жители Дешт-и-Кипчака с IV века были христианами, от них религия пришла к язычникам-венедам. А в V веке (в 449 году) Кипчакскую епархию зарегистрировали на Эфесском церковном соборе под названием «Скифская».

Много, очень много неясного в недрах российской истории.

Появлению России предшествовало славное время — Великая Степь! Она вовсе не была «проходным двором», как принято о ней говорить. Каких только «народов» не придумали ей отечественные историки: половцы, печенеги, куманы, кума-ки… Каскад имен, венцом которого стали «поганые татары». Однако итальянец Плано Карпини, побывавший в Степи в 1246 году и видевший ее жителей своими глазами, все расставил по местам. «Эти народы, — писал он, — имели одну форму лица и один язык, хотя между собой разделялись по областям и государям (здесь и далее выделено мною. — М. А.)».

То был тюркский народ и тюркский язык!

Я называю жителей Дешт-и-Кипчака их словом — КИПЧАКИ, веду биографию степного народа с Алтая, от тюрков. Алтай — колыбель России, утверждаю я в своих книгах. И не только России, но и всей современной Европы, Среднего Востока. С Алтая началось Великое переселение народов, которое неузнаваемо преобразило античный мир, коснулось многих уголков континента. Под ударами степняков пала Римская империя, центр языческого мира.

Теория «диких кочевников» ждет пересмотра. Хватит низводить тюркский народ до дикарского уровня. Хватит плести про моих предков небылицы и выдавать их за отечественную историю. Я хочу знать правду о себе и имею на это право.

Уже много веков сознательно унижается тюркская культура. Это правило ввела Римская церковь еще в V веке, на I Римском соборе в 494 году. А далеким отголоском ее решения стал приказ Петра I: «Басурман зело тихим образом, чтобы не узнали, сколько возможно убавлять». И убавляли. Всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

Особенно постарались при Советской власти, тогда «уничтожали» целые народы. Первыми пострадали казаки, сложившие головы за то, что досталась им в наследство кровь половецкая, а с ней честь, доблесть, верность присяге. Такими в жизни были кипчаки-половцы…

Конечно, эта книга не бесспорна, но она написана не холодной рукой. С чистыми помыслами брался я за перо. Думаю, мои чувства разделил бы русский историк Н. Я. Аристов, который задолго до меня сказал: «Верное и точное изучение исторической жизни дает самое лучшее средство для понимания ее в настоящую пору». Вот зачем нужна эта книга.

«Говори правду, а правде никто не воспротивится», — учит древнее правило Алтая.

Знаю, услышав слова «половец», «тюрк», «татарин», воображение каждого само нарисует звероподобного дикаря с раскосыми глазами, кочующего по степи. Только и умел тот дикарь грабить и убивать несчастных славян. А потом, в XIII веке, степняки вдруг куда-то «исчезли», и славяне, облегченно вздохнув, стали править миром.

Как же убийственно невежественны мы… Мало кто из россиян догадывается, что он и есть кипчак, половец, степняк. Таковых, думаю, сейчас 50–80 миллионов человек. Не меньше. И это только в России. Синеглазых, светловолосых, коренастых, совсем не раскосых манкуртов… О людях с восточной внешностью, с «ястребиными глазами» вообще молчу, им сам Бог велел называться кипчаками. Их лица классические.

Кипчаки не исчезли, их поработили! Не славяне, конечно.

История человечества не знает примеров исчезновения народа. Мирное население не уничтожали даже при самых страшных средневековых нашествиях. ГУЛАГ — это советское изобретение, там начали уничтожать народы, отправляя их в вечную ссылку. Прежде жителей поверженной страны, особенно женщин и детей, а также ремесленников, брали в рабство, ставили в унизительное положение, над ними издевались. Но лишить генетического наследства не могли.

И верно, антропологи, изучая кости, найденные в курганах VIII века, не отличают их от материала могильников XIII века. Антропологически одинаковые! Коренные жители Степи, например казаки или кумыки, по сей день хранят внешность предков. Воистину народ нельзя уничтожить. «Казак от казака ведется», — говорят в народе.

В Тульской области, например, совсем рядом с Москвой, встречаются знаменитые половецкие бабы — статуи, служившие степнякам ориентирами. Кроме них сохранились географические названия, их тысячи. О древнем народе напоминают курганы-могильники. Курганы, как правило, разграблены, но они открыли археологам предметы быта степняков, которые «умирали» вместе с хозяином.

Золотые блюда, ювелирные украшения, изящные статуэтки — эти счастливые находки приводят в восхищение ценителей искусства… И тотчас забывается, что великолепные произведения искусства созданы руками «диких кочевников».

К сожалению, еще меньше известно о духовной культуре кипчаков — что-то уничтожило время, что-то люди. А ведь духовную культуру Великой Степи венчала вера в Бога Небесного.

В 312 году языческий Рим узнал о ней, тогда степные всадники впервые разбили армию Рима и у стен побежденного города прочитали молитву. На тюркском языке звучала она, а в ней рефреном — слова: «Ходай алдында бетен адэм ачык булсун» («Каждый человек должен предстать перед Богом с открытой душой»)… Конечно, эти знания — крохи, раскиданные по миру, они не позволяют судить о культуре кипчаков, но они позволяют задуматься над ее глубиной.

Не мог же народ, сотворивший произведения искусства, быть «диким»? Иметь литературу и письменность, но быть «бесписьменным»?.. Хотя, кто знает, далеко ли время, когда человечество изумленно ахнет, узнав о пустой странице своей истории? Есть версия, будто в XIII веке, когда судьба Великой Степи висела на волоске, кто-то из ханов спрятал в Кавказских горах библиотеку — целый караван книг.

Возможно, это слух. Но… на Кавказе, мне говорили, находили подобные книги.

Действительно, кипчаки — «белое пятно» в истории человечества. И в истории России, разумеется. В современной русской речи столько тюркских слов и выражений, что без них она уже невозможна. Едва ли не половина. Мы их даже не замечаем. Карман, деньги, товар, колбаса, изба…

Опять и опять приходят ко мне вопросы: «Кто есть мы?», «Что есть наши корни?»

Когда о кипчаках ничего не знаешь, то нынешний учебник истории вполне устраивает — ну исчезли и исчезли. У меня сложилось иначе: представляете, я почувствовал себя кипчаком! Запах полыни открыл мне мир. Будто Бог прикоснулся ко мне. С того мгновения я стал другим. Старая жизнь кончилась. Невероятно, но факт — у меня появились корни, я ощущаю их тепло, и мне легко жить.

А началось все с поездки в Дагестан, который толком я никогда прежде не видел.

Москва, 2000 год

Открытие самого себя

Вдали, в розовом тумане восходящего солнца, среди степи виднелось что-то неясное, огромное: не то синеющий лес, не то застывшее облако. Но то был не лес. И не облако.

— Аксай, — безразлично произнес шофер. И я почувствовал, как забилось мое сердце. Вот уже обозначились дома. Много низких домов с покатыми крышами, с огромными верандами, окруженными садами. Вот уже ясно различались трубы, над которыми зависли белые клубы дыма… А сердце не унималось, искало выход наружу.

Аул Аксай — родина моих предков. Здесь родился мой прадедушка Абдусалам Аджи,[1] и все радовались его появлению: без устали палили из ружей в воздух, гарцевали, праздновали несколько дней подряд, так велел обычай. Человек родился! Сюда, в Аксай, прадедушка привез свою первую жену — чеченскую красавицу Батий, а всего у него было четыре жены, Батий была старшей. Первенца они назвали Абдурахманом, в честь моего прапрадедушки, потом у них родилось еще одиннадцать детей, но лишь шесть выжили. Среди них — Салах, мой дедушка. А вот дети Салаха уже не знали Аксая. Дядя Энвер родился в Санкт-Петербурге, потому что там дедушка жил и учился на инженера, там он и женился. Отец мой увидел свет в Темир-Хан-Шуре, тогдашней столице Дагестана, где ненадолго после Петербурга поселилась молодая семья инженера, ведь бабушка закончила консерваторию по классу фортепьяно, в Аксае ей не хватало бы общества. Тогда окружению придавалось очень большое значение…

С тех пор столько воды утекло. Далеко разбросала плоды наша аксайская яблоня. Когда я ехал в аул, то не знал о ее щедрости, даже не догадывался — в нашем доме, как и во многих других, не принято было вспоминать. Никогда! Ничего!

Я родился и вырос в Москве, окончил университет на Ленинских горах, защитил диссертацию, учил студентов, объездил страну вдоль и поперек, написал много статей и книг и всю свою жизнь верил, что история фамилии Аджиевых началась после 1917 года… Как же долго тянулась болезнь.

К счастью, есть голос крови! Он и заговорил, когда в конце 80-х годов я поехал в Аксай, старинное кумыкское селение на севере Дагестана, искать свои корни.

Когда побываешь там, задумаешься: а верно ли, что Дагестан — «страна гор»? Будто нет там Кумыкской равнины, огромной, бескрайней, где степь разглажена ветрами, распахнута солнцу — открытая, гостеприимная, добрая. Такие же и люди, веками живущие здесь.

Степной Дагестан… Что известно о нем? Да и вообще, кто-нибудь вне Дагестана слышал о кумыках — моем народе? А еще сто лет назад наш язык был языком общения на Северном Кавказе. Из далеких горских селений приходили в наши аулы учиться кумыкскому языку и культуре.

Понимаю, рассказывать о своем народе сложно — всегда рискуешь либо что-то упустить, либо преувеличить. Поэтому буду говорить о себе и своей фамилии, когда-то знатной и уважаемой в Дагестане, об Аджиевых, о том, что сделали с нами. К сожалению, наш род разделил судьбу кумыков и всех тюрков. Это, увы, не преувеличение.

Брокгауза и Ефрона, их знаменитый Энциклопедический словарь, нельзя упрекнуть в предвзятости, меня — можно. Поэтому поведу свое «кумыкское» повествование с запечатленных в этом словаре слов: «…В кумыкских песнях отражается нравственный облик кумыка — рассудительного и наблюдательного, со строгим понятием о чести и верности данному слову, отзывчивого к чужому горю, любящего свой край, склонного к созерцанию и философским рассуждениям, но умеющему повеселиться с товарищами. Как народ более культурный, кумыки всегда пользовались большим влиянием на соседние племена».

Такие вот слова. Добавить к ним нечего.

Аджи был род воинов, потомственных военных, поэтому к имени мужчины полагалась приставка «сала» — Абдусалам-сала, например. Любовь к коню, оружию, воле приходила к ним с молоком матери, а уходила вместе с душой.

Сейчас я отойду от своей родословной, чтобы взглянуть на ту благодатную почву, которая растила наши корни, кормила их — кто же они такие, кумыки? Найти ответ на этот вопрос не просто: слишком уж многое переплелось в истории. Слишком изменилась жизнь за прошедший век. Слова из старой энциклопедии безнадежно устарели. О культурном влиянии кумыков даже говорить нельзя. Его нет.

Когда-то горцы, спускаясь на Кумыкскую равнину, толпились на базарах в ожидании самой грязной работы. Теперь на их месте стоят кумыки. Симпатичные, здоровые парни готовы месить глину, убирать навоз, пасти скот, сторожить урожай. Народ выродился. Ни одного известного ученого, поэта, писателя, артиста или врача. Дальше Дагестана никто не пошел. И это полбеды.

Хуже другое — никто и не нужен ему…

Когда вчитываюсь в иные книги, одолевает недоумение: что же, мы, тюрки, — народ без гордости? Что, всегда были такими серыми и скучными? Но об этом уже пишут, между прочим, кумыки по национальности. Сами низводят свой народ до дикарского уровня.

Как можно поверить, что кумыки — это выходцы из лакского селения Кумух? Однако есть такая «научно обоснованная» точка зрения. Несерьезной, иначе не назовешь и «теорию» о кумыках как отюрченных аварцах и даргинцах. Несерьезной, потому что достаточно увидеть кумыка, услышать его голос, чтобы понять принадлежность народа к иному, не горскому миру. Ничто не отличает кумыка от татарина, карачаевца или башкира. Ни внешне, ни внутренне. Увы, именно за антинародные «теории» присуждали ученые звания и степени, вот и старались кумыки в угоду властям.

Много говорили когда-то о богатстве духовного мира кумыков. По крайней мере еще в XIX веке. Их образ жизни, одежда, быт, культура имели свое неповторимое лицо, поэтому и называли их «кавказскими татарами». Разве это не свидетельство, оставленное Толстым или Лермонтовым? Кумыки — тюркоязычный народ. Быть тюрком, по-моему, не очень плохо. Стыдно быть плохим тюрком.

Я — не лингвист, слаб в топонимике, поэтому не буду искать созвучий в языках народов Дагестана, в географических названиях и на этом строить повествование. Это уже сделали другие. Олжас Сулейменов убедительно показал, как опасно быть «русским» тюрком… Не буду копаться и в именах народов и там искать историю кумыков, ибо это тупиковый путь, разобраться здесь невозможно. Вот пример тому. «В степи Дагестана кто живет?» Лакец ответит: «Народ арнильса». Даргинец скажет: «Диркъалан», аварец: «Льарапал». Получилось три имени одного и того же народа — кумыков. Спросили бы лезгина, было бы четвертое имя, а с ним и четвертый «народ».

Моя специальность связана с географией, историей и экономикой, науками строгими и точными. Поэтому у меня взгляд на Историю особый — «экономико-географический», им взирал на мир и Лев Николаевич Гумилев, которого считаю своим учителем. Я тоже прежде всего ищу факты. Неопровержимые факты. Так нас учили в университете. Потом делаю выводы.

С легкой руки Расула Гамзатова Дагестан стал «страной гор», там теперь все горское. Разве? Забыли, что горные птицы летают далеко не везде, над половиной территории в небе парят степные орлы… Конечно, это — сравнение, однако оно очерчивает земли кумыков: предгорья и весь степной Дагестан. Степной, то есть равнинный!

В Дагестане кумыки всегда делили себя надвое, иначе (без споров!) они не были бы тюрками. Тюрки вечно спорят между собой — кто лучше, чей род древнее, а значит, важнее. Так поступали северные и южные кумыки, проведя водораздел по реке Сулак.

Деление это не случайно, оно интересно тем, что северные и южные кумыки по-разному произносят отдельные слова, имеют разную внешность. Северные кумыки, как правило, крупны физически, высоки ростом, среди них немало светловолосых и синеглазых. Конечно, не все они такие, речь идет о впечатлении, определяемом на глаз. По крайней мере среди моих близких друзей больше именно таких. Глядя на северного кумыка, вспоминаешь русское слово «половец» — желтый, соломенный, цвет половы. Или тюркское слово «сарык», у которого тот же смысл, что у слова «половец».

Лица южных кумыков интереснее и разнообразнее, в них больше восточных черточек: темноволосы, темноглазы. Порой глаза будто искрятся, в их разрезе угадываются «монгольские» или «арабские» линии, размытые временем. Физически мужчины тоже не слабые, есть очень даже крепкие ребята, заслуживающие уважения.

Штриховой портрет… В нем генетическое послание предков! «От отца к сыну» — так устроена жизнь на планете Земля, и изменить ее ход не удалось никому. Значит, напрашивается вывод: общество кумыков складывалось не сразу.

И верно, южные кумыки появились на территории Дагестана в III–IV веках, а северные — много позже. Такая неоднородность общества нормальна для тюркского мира, она отличала и предков. Еще древние китайцы светловолосых тюрков называли «динлинами», а темноволосых — «теле». Слово «тюрк» у китайцев значило здоровый, физически сильный… Все сходится.

Культура северных и южных кумыков, совпадая в целом, имеет отличия. И это закономерно. Например, северные кумыки в прежние времена жили в рубленых избах либо строили дома из самана — необожженного кирпича из глины и соломы. У южных кумыков излюбленный строительный материал — камень. Отсюда различия в архитектуре, а значит, и в устройстве быта.

Исключение составляло селение Тарки — столица! — там жил шамхал, верховный правитель кумыков. К сожалению, все старинные здания, приводившие людей в восхищение, давно разрушили. Иначе кто бы поверил русским политикам, твердившим о «дикости» горцев, которых завоевывала Россия в XIX веке. О таких постройках XVII–XIX веков, как дворец Шамхал-Шаха-Вифи, Ханский дворец, и других теперь можно судить лишь по восторженным отзывам современников. Все исчезло. А здесь жили предки «русских» Тарковских — Андрея и Арсения, поэта и кинорежиссера — шамхалы, которые сами отказались от власти и стали прислуживать России, получив царские почести. Надели генеральские мундиры, забыв о чести и корнях…

Немаловажен для географа и тот факт, что у северных кумыков поселения и земли, прилегающие к ним, назывались «юрт», а у южных — «кент». Глядя на карту Дагестана, видишь «незримую географию» в истории народа: Хасавюрт, Кызылюрт, Бабаюрт, но Каякент, Бышлыкент, Ахалжикент… Селения южных кумыков древнее, их планировка явно городская, она хранит следы городов, которые упомянуты историками далекого прошлого. А это говорит о многом.

Кумыки свои селения в предгорьях Южного Дагестана строили на плоских участках. Даже в горах они не «лепили» дома на склоне, один над другим, как поступали горцы. Их селения опять-таки отличала именно квартальная планировка. В каждом квартале жил либо один род, либо люди одного сословия или одной национальности. Так было всюду, пока сохранялись родовые признаки в обществе. Улицы прокладывались прямыми и ровными. Хозяйственные постройки ставили в глубине двора, а на первом плане — дом либо клумба с цветами. Селения выглядели опрятными и ухоженными, что отметил и Александр Дюма, путешествуя по Кавказу.

Каждое селение имело удаленные хутора: «отар» — у северных кумыков, «махи» — у южных.

Поиск «типично кумыкского» я вел долго. Больше всего запомнилось селение Утамыш — вот где древность, скрытая в горах!.. Удивительное место, как и селение Эндирей. История здесь вспоминается на каждом шагу: она и в старинных домах, и в мечетях, даже в самих людях…

Кроме архитектуры могу еще, например, рассказать о танцах. Тоже выразительный знак отличия и своеобразия. Это не лезгинка, которую ныне кумыки пляшут, не задумываясь. У предков были иные танцы — свои, национальные: абезек, туз тепсев, жерме, индырбай. Очень грациозные танцы. Только тюрки танцевали их. Что-то, как утверждают ценители, перешло оттуда в нынешнюю кумыкскую лезгинку.

Казалось бы: а столь ли это важно, как танцуют кумыки, как строят дома, какие национальные блюда готовят? Оказывается, очень важно. Ибо из этих «мелочей» и складывается лицо народа, его этнографический портрет. Больше того — проявляется принадлежность к тюркской культуре и вообще к тюркскому миру. Ведь точно такая планировка станов, такие же танцы и еда были у половцев-кипчаков. Находки археологов и записки летописцев-путешественников подтверждают это.

Да-да, из сегодняшней жизни уходят тропинки в прошлое!

Нить между «сегодня» и «вчера» неразрывна. Вовсе не в языке (в лингвистике), как принято думать, проявляется она. Язык забывают, как забывали его, например, русские дворяне, переходя на французский, а культуру — нет. Помнят все. Она в крови у человека. Что ел в детстве, под какие колыбельные песни засыпал, в каком доме рос, в каком дворе играл — вот это и есть родное, что потом снится всю жизнь. У тюрков очень обострено «чувство дома».

Пожалуй, ни один народ в мире не страдает от ностальгии так остро, как тюрки. Люди умирали от тоски по дому.

Так что на древность кумыкской культуры куда лучше порой указывает национальная кухня, чем язык, слова. Кухня очень консервативна, а о слове этого не скажешь. Например, «тесто тонко раскатывают, режут на мелкие квадраты, потом варят в бульоне и едят, поливая кислым молоком с чесноком». Любой кумык угадает это блюдо, оно «номер один» в национальной кухне — хинкал. Но мало кто из кумыков угадает, что привел я эту запись из книги арабского путешественника, побывавшего в Дешт-и-Кипчаке, в стране половцев, когда слова «кумык» еще не было.

Это блюдо у тюрков всегда было любимым, но называли они его по-разному. Впрочем, застольную речь предков сегодняшние кумыки тоже вряд ли бы поняли легко. Потому что язык со временем менялся, а кухня — нет. Древнетюркский язык имел свои особенности, забытые ныне.

Хлеб кумыки пекут, как и половцы, в печи, из кислого теста. По тем же рецептам. Ни один народ Дагестана так хлеб не выпекает. Но точно такой хлеб выпекают татары, хакасы и другие тюркские народы, которые живут за тысячи километров от кумыков и вряд ли вообще догадываются об их существовании.

Веками все они, тюрки, одинаково готовят пироги с мясом, творогом, тыквой, сыром или травой, опять же называя их по-разному. («Пирог» по-древнетюркски — «завернутый», «покрытый».) Для его приготовления «ничего не надо, кроме воды, соли и теста». И подобных примеров очень много. Все они указывают на существование единой тюркской культуры и на принадлежность к ней кумыков.

Когда встречаешь упоминания о кумыкской еде в книгах арабских или европейских путешественников, побывавших в Дешт-и-Кипчаке, честное слово, просыпается чувство изумления. Значит, есть у народа какие-то корни… Ведь даже огурцы кумычки засаливают не так, как делают это горские женщины. У них свое представление о вкусе. И это естественно, только так и должно быть, по этим «мелочам» этнографы отличают народы. Сложилась целая наука.

А теперь спросим себя: если национальная кухня, жилища кумыков и половцев похожи, если внешний вид людей одинаков, если язык один и тот же, если одежда та же самая, если даже танцы у них такие же, то можно говорить, что это один народ? Думаю, можно. Ничто не противоречит такому утверждению… Значит, не исчезли половцы?!

Эти «доморощенные» наблюдения позволили мне предположить, что половцы не погибли, как неосторожно утверждают российские историки, а получили новое имя — кумыки. И возможно, не только кумыки… Так началось мое исследование самого себя, которое потом вывело на просторы тюркского мира. В Великую Степь, на Алтай и дальше.

Я не хочу здесь кого-то оспаривать и вообще спорить, считаю это пустой тратой времени и сил: слепой не станет зрячим, а глухой — слышащим, даже после самого аргументированного спора. Для моих научных оппонентов мы, тюрки, — люди второго сорта, народ без истории. Пусть. Но не для меня!.. Я рассказываю о поиске своих корней, которые открыли мне много неожиданного, и делюсь находками с теми, кому это интересно. А выводы пусть каждый сделает сам. Умный поймет. Если, конечно, он независтливый читатель и тоже спрашивает себя: «Кто есть я?»

…Первые сведения о тюрках на Кавказе приходятся на 286 год: они тогда победоносно заканчивали войну с Ираном. С тех самых первопроходцев и началась история южных кумыков, они — плод Великого переселения народов. Тюркские всадники дошли до Эфиопии, Египта и Сирии. Им не было равных на поле боя. В 312 году они наголову разбили непобедимую армию Римской империи, причем сделали это у стен самого Рима, около Мульвийского моста. В битве пал император Максенций, Великая Империя раскололась надвое — на Восточную и Западную. Тюрки раскололи ее, как орех… Вот так начинали предки кумыков в Европе.

В начале VIII века было новое пришествие тюрков на Кавказ, они принесли сюда священное знамя Ислама. Их тогда называли арабами, но говорили всадники на тюркском языке. Это совершенно неисследованная страница тюркского мира. Она оставила заметный след в истории Ислама, всего Арабского Востока. Рано или поздно об этом тоже будет известно. Ничто, ни одна строка нашей истории не должна исчезнуть. Все надо изучать.

В XIII веке был еще один приток тюрков на Кавказ. Тогда, как отметил араб-путешественник Ибн-аль-Асир, появились новые кипчаки — северные кумыки. Число их быстро росло, шли они с Дона и Волги. Это были люди, которые спасались от преследований хана Батыя…

История тюрков на Кавказе очень богата. Но она малоизвестна, официальные историки всегда почему-то в мрачном свете выставляли кипчаков, забывая сказать о высокой культуре народа. Например, С. А. Плетнева — самый главный специалист по кочевникам! — в книжке «Половцы» так показала их, что становится стыдно. Не за себя, не за предков, а за автора. По ее мнению, храбрые русские князья веками трепали за уши трусливых ханов… Что ж, вольному воля.

Но обидно, что так, пренебрегая очевидным, официальная наука утверждает, будто в XIII веке исчезла Великая Степь, ее народ. И появились новые тюркские народы. А ведь еще Н. М. Карамзин писал: «Народы не падают с неба и не скрываются в землю, как мертвецы по сказкам суеверия…»

Невежды лишили-таки кумыков предков. Сделали народом без письменности и без истории.

…С гор тянуло вечерней прохладой, когда на дороге из Владикавказа показались русские солдаты; они вереницей подходили к Аксаю. В ауле их приходу не удивились: все знали — Россия пошла войной на Кавказ. Начинался 1817 год.

Ничего, кроме ненависти, не встретили завоеватели в Дагестане. Конечно, это сильное оружие, но его мало, а другого в Аксае не было. Кинжалы и сабли пушкам и ружьям уступали. И мудрые аксайцы затеяли игру с превосходящим в силе врагом: они по примеру предков взяли тактику заманивания, выжидания, вынужденного мира. Точно как половцы!

Неизвестно, кто предложил эту верную тактику, может быть, и мой прапрадедушка Абдурахман или его отец, военные, они были далеко не последними людьми в Аксае… До 1825 года вынужденный нейтралитет кое-как соблюдался. Аксайцы молчали, стиснув зубы. Однако в тот год гости повели себя как хозяева, стали приказывать. Этого кумыки не перенесли.

Не исключаю, что случилось все в доме отца Абдурахмана, имя которого Асев. Нежданные гости нарушили закон Кавказа, и это было последней каплей. В руках муллы Аджи блеснул кинжал — и в России двумя генералами стало меньше. Подоспевшие солдаты вскинули смельчака на штыки, но и аульцы не оплошали — вырезали врагов до единого. Оскорблений здесь тогда еще не прощали.

Забурлил окровавленный Аксай, днем и ночью ждали ответа русских. И генерал Ермолов ответил — он стер аул с лица земли. Уничтожил бы и жителей, но «татары», как тогда называли кумыков, скрылись в густых зарослях камыша, начинавшихся за аулом. За ними даже не послали погони. «Сами, как собаки, сдохнут от малярии», — решили русские, поворачивая коней.

Не сдохли. Выжили. Нашли сухое место среди болот, построили из самана дома, разбили пашни и каждый год отвоевывали у камыша пространство. Новый аул они тоже назвали Аксаем… Я могу описать местность и сам аул тех лет, кое-что знаю о его жителях. Откуда? От Михаила Юрьевича Лермонтова. Он бывал в Аксае. И жива молва, будто Бэла — наша, аксайская. Она вполне могла быть сестрой Абдурахмана, а Азамат — его братом…

И то, что Максим Максимыч и Печорин жили в крепости неподалеку, правда. Я нашел название крепости — Ташкечу.

«Крепость наша стояла на высоком месте, — вспоминал Максим Максимыч, — и вид с вала был прекрасный: с одной стороны широкая поляна, изрытая несколькими балками, оканчивалась лесом, который тянулся до самого хребта гор; кое-где за ней дымились аулы, ходили табуны; с другой — бежала мелкая речка, и к ней примыкал частый кустарник, покрывавший кремнистые возвышенности, которые соединялись с главной цепью Кавказа».

Все так. Те же широкие поляны, изрытые балками, мелкая речка Аксайка, кустарник. Я тоже видел их, стоя на том валу. Однако леса, что тянулся, по словам Лермонтова, до самого горного хребта, не было. Не верилось, что в выжженной степи, окружающей Ташкечу, когда-то рос лес.

Позже, в Москве, в библиотеке, убедился: сомнения напрасны. Вот что писал о тех местах один путешественник: «Входите вы в старый буковый участок леса, вас сразу охватывает какая-то сырость и темнота. Громадные буки стоят, заслонив небо непроницаемым пологом и не допуская солнечные лучи…» Буковые леса чередовались с ореховыми рощами. Отсюда «Терек» — «лесная река».

Вырубили, оказывается, те леса, с которыми связаны поколения кумыков. Все под топор пустили. Это была военная операция по колонизации Кавказа. Чтобы не прятались… Словом, озер, лиманов, плавней, где охотился Печорин, больше нет — исчезли. Другая началась жизнь, а старая все равно продолжалась. Народ, даже завоеванный, не умирал.

В начале 1830-х годов мой прапрадедушка Абдурахман женился. Царская получилась свадьба. Сколько у него было жен? Не знаю. Не больше четырех разрешает Коран. Как звали старшую жену? В семье ее называли Кавуш, она из рода Тарковских, дочь экс-правителя.

Об этих моих родственниках нельзя не сказать. Их род идет от Чингисхана. Шамхал первым в Дагестане принял титул российского дворянства, но за это поплатился властью, уступив кумыкский трон русскому наместнику. В их родовой аул Тарки приезжал Петр I. К сожалению, род этот духовно вымер в советское время. Выдающийся кинорежиссер, кумык по крови, Андрей Тарковский искал свои корни почему-то в Польше, а не в Дагестане. Хотя здесь родовое кладбище Тарковских, здесь помнят их, своих шамхалов…

Абдурахман Аджи и Кавуш Тарковская славно прожили жизнь. В Аксае у них родился мой прадедушка Абдусалам. Пришло новое поколение кумыков.

Как положено, мужчины должны быть воинами. Традиция! Братья Аджи служили в российской армии, потому что по Гянджийскому трактату, подписанному в 1835 году Россией и Ираном, кумыки, жившие на землях от Сулака до Терека, имели подданство России, а южные кумыки — Ирана.

Далеко не безусым юношей Абдусалам надел свой офицерский мундир. Прадедушка окончил Каирский мусульманский университет, ходил в Мекку. Он был очень образованным человеком. Умным, рассудительным. Служба у него пошла успешно, его имя — среди Георгиевских кавалеров российской армии.

Прадедушка рубил до седла, на две половины. А это — высшее военное искусство, им всегда отличались тюркские воины, прекрасно владевшие шашкой и пикой. Именно за искусство быть всадником и за высочайшую порядочность братьев Аджи взяли в Собственный Его Величества конвой — в самые привилегированные войска России. Далеко не каждого брали туда.

Так «кумыкское» исследование привело меня из Аксая в Санкт-Петербург, к императорскому двору… (Не такой уж был мелкий народец, как его выставляют.)

Собственный Его Величества конвой появился в 1828 году, в нем служили кавказцы, среди них генерал Асев Аджи. Но это формирование конвоем назвали не сразу, поначалу он числился лейб-гвардии кавказско-горским взводом. С 1832 года в его состав вошла команда казаков, «храбрейших и отличнейших», как записано в приказе. К 1856 году в конвое значилось четыре взвода… Понимаю, конвой — тема отдельного разговора, но завел я его, чтобы не словами, а фактами показать, какие воины были среди кумыков!

А дальше буду говорить словами из Энциклопедического словаря того времени:

«В 1856 году конвой был переформирован, причем были образованы: лейб-гвардии кавказский эскадрон Собственного Его Величества конвоя из четырех взводов: грузин, горцев, лезгин и мусульман. Команду (взвод) грузин поведено было комплектовать из православных молодых людей знатнейших княжеских и дворянских фамилий Тифлисской и Кутаисской губерний; горцев — из знатнейших и влиятельнейших горских семейств; лезгин — из знатнейших джарских и лезгинских фамилий Прикаспийского края; мусульман — из почетнейших фамилий ханов и беков…»

Конвой относился к Императорской главной квартире.

Видимо, такова тюркская традиция — служба во имя славы и чести. Тюрки служили едва ли не при всех правителях мира. Лучше воинов нет. Начиная с Персии, Индии, Византии и Римской (Западной) империи всюду были они. И не случайно «солдатским» языком в Византии был именно тюркский язык… Братья Аджи командовали взводами конвоя. Абдусалам охранял императрицу Марию Александровну.

Им, кумыкам, Россия доверяла самое дорогое, что было в Империи, — жизнь царя и его семьи!

Среди других в конвое служил принц Риза-Кули-Мирза, и, судя по всему, у братьев Аджи были с ним неплохие отношения.

Иначе как объяснить, что родной брат персидского шаха женился на сестре Абдусалама; в 1873 году он был «отчислен из конвоя с производством его в полковники» — так написано в приказе, который мне удалось найти в делах конвоя, что хранятся в Военно-историческом архиве.

Породнились Аджи не только с персидским шахом… Слово «кумык» звучало тогда совсем не так приглушенно, как сейчас. А быть тюрком не считалось зазорным.

Одну из дочерей — прекрасную Умайдат — прадедушка Абдусалам отдал за лезгина Бейбалабека Султанова из аула Ахты. И сразу ложное представление, вбитое в наше сознание, рисует дикаря-кавказца. Напрасно. Он закончил университет в Сорбонне и почти 15 лет прожил с молодой красавицей женой в Париже, где имел врачебную практику.

Тогда Кавказ не был диким и отсталым краем. Таким он стал потом, уже в XX веке.

Двоюродную бабушку Умайдат я не ради красного словца назвал «прекрасной», она была настоящая красавица. Рассказывают, что однажды бабушка упросила мужа взять ее в ресторан, где собирались любители варьете. Представление сорвалось! Зрители смотрели не на сцену, взоры зала были обращены на жену Бейбалабека Султанова. Вот вам и Париж с его танцовщицами… О писаных лицах тюркских женщин слагали легенды.

…После убийства царя в 1881 году конвой распался.

Ни в чем не повинного прадедушку из Санкт-Петербурга отправили начальником далекой крепости в Назрани, которая находилась в Чечне, вблизи родного Аксая. Следом полетело письмо о тайном надзоре, который установили за участниками конвоя. Хотя чего надзирать? Абдусалам был кристально честен. Поднадзорную должность полковник Аджи, конечно, оставил и — благо было высшее мусульманское образование — занял место наиба в селении Чирюрт. Почему он не захотел жить в Аксае? Догадываюсь, были на то причины.

Раздражали местные нравы. Он стискивал зубы, когда узнавал, что родственники заставляли его молодую жену доить корову или печь хлеб. И она доила, пекла, как требовал обычай повиновения младших старшим. Доила, засучив кружевные манжеты, выписанные из Парижа. Пекла, сдабривая тесто слезами… Но, честное слово, не для того же Абдусалам украл свою Батий и приехал в Аксай из Санкт-Петербурга.

Однако можно предположить и другое.

Батий владела французским, английским, русским, хуже кумыкским языками. Для чеченской девушки очень неплохо! Она много читала. И любое замечание она, горянка, плохо знавшая кумыкский, вернее половецкий, быт, воспринимала как оскорбление. «Представляешь, — возмущалась она, — он поправляет мое русское произношение, забывая, что я первая на Кавказе узнала, что такое «завалинка»…» Словом, Аксай хоть и назывался самым культурным кумыкским селением, но не всем он казался таким. Мой прадедушка, не забывший еще петербургскую жизнь, так и не прижился там.

Он вообще тяжело сходился с людьми, был суров в общении, ценил людей только своего круга и не искал новых друзей. Они были ему не нужны… Не знал прадедушка, что эти черты его характера, равно как вспыльчивость, даже ярость, тоже достались кумыкам от половцев. Они — черта тюркского характеpa, о чем достаточно точно написал в 1246 году итальянский монах Плано Карпини. Кстати, описанная им внешность половцев («куманов», как он их называл) полностью совпадает с чертами лиц нынешних кумыков.

Так что характер моего прадедушки (как и многих кумыков) наследственный. Своим спокойствием, рассудительностью Аб-дусалам подавлял окружающих, подчинял их без приказов и слов, лишь своим видом и благородством. Иных приводил в трепет. Его боялись. И тайно не любили, остерегаясь явно выразить свою неприязнь.

Говорят, какая-то неземная сила жила в нем. Когда он шел по улице, прохожие отворачивались или прятались. Однажды на него бросилась огромная кавказская овчарка, но он ни на шаг не отошел, а лишь посмотрел на нее своим тяжелым взглядом. Бедный пес припал к земле и, жалобно скуля, пополз прочь. А прадедушка пошел дальше…

Адбусаламу вскоре стал тесен и Чирюрт. Он с семьей переехал в Ростов, в старый Аксай, из которого в XIII веке выехали наши предки, потом вновь вернулся в Дагестан. После Петербурга всюду жилось неуютно. Ведь прадедушку отличало абсолютное безразличие к деньгам, к богатству. У кумыков тогда в почете был человек — его происхождение, а не тугой кошелек, как сейчас. Князь мог быть беднее чабана, и это не смущало. Он — князь. И этим сказано все. Больше всего кумыки боялись не бедности — позора.

Сесть в арбу, хозяин которой низкого сословия, считалось за величайший стыд. Или — в присутствии других сидеть возле своей жены. Или — входить в кухню… Существовал целый свод неписаных запретов и правил — адатов, я их привожу в конце книги.

И не приведи Бог, если князь, даже случайно, выполнит какую-то работу по дому или по хозяйству, для этого были люди, целые сословия. Позор в первую очередь ложился на них, не сумевших вовремя помочь князю, у которого свои обязанности перед народом — княжеские. В кумыкских аулах общество очень строго делилось на сословия. После князей шли сала-уздени — профессиональные воины, которым тоже запрещалось работать, они в мирное время оберегали княжескую особу от всяких неприятностей.

И в сословном делении общества кумыки повторили половцев.

А самым большим позором у кумыков считалось продавать, делать бизнес, как сказали бы сейчас. Прикасаться к деньгам, особенно детям, в приличных семьях запрещалось. И как в этой связи не вспомнить рассказ византийского историка XIII века. Как-то император Михаил Палеолог прислал половецкому хану Казану жемчуга и драгоценные камни (хотел подкупить). Хан, проявив осторожность, спросил: для чего они годны, могут ли предостеречь от болезней, смерти и других бедствий? Услышав отрицательный ответ, хан отвернулся от дара… У степняков вещи ценились не материальные! Ценились поступки. И мысли.

Что мы хотим от сегодняшних батраков, которые все растеряли? Одни только «бабки-бабки» у них на уме. Ни работать, ни учиться не желают. Вот и стоят позорно на базаре в ожидании случайного заработка.

Для торговли кумыки пускали к себе в аулы евреев, занимавшихся еще и разными ремеслами, и талышей, отличных огородников. Скот пасли горцы — тавлу…

Для уважающего себя кумыкского князя хорошим делом считалось умение раздобыть военные трофеи. Тоже уметь надо! Правда, потом их раздаривали гостям, друзьям, родственникам направо и налево, и у удачливого грабителя ничего не оставалось. Зато сколько радости!

Обычай, идущий из глубины веков!

И столь же давняя традиция — невольницы. Сластолюбцы еще в XIX веке покупали их ради первой расправы; в Эндирей-ауле был рынок, куда свозили красавиц со всего Кавказа. Потом рабыню принято было отдавать за холопа или отпускать на все четыре стороны, если была на то ее воля… Мне рассказывали, что прадедушка Абдусалам не отворачивался от этого древнего обычая. И в 70 лет его огромное сердце было столь пылко и нежно, что в нем умещались даже юные красавицы, среди них — внучка Шамиля, ставшая четвертой женой прадедушки.

Лихой конь, сокол, гости, подарки, праздники, заварушки и, конечно, женщины заботили иных князей куда больше, чем плодородие земель. То был верх самодовольства, но ради него стоило пожить…

Слава Тенгри, подарившему миру день и ночь: деления на богатых и бедных у кумыков прежде не было. Для всех был день, отмеренный Всевышним, — у кого-то светлее, у кого-то темнее. Природа и труд приносили плоды, дававшие доходы, им радовались…

Несколько слов о том, как выглядели кумыки, — об их одежде. И здесь налицо степные традиции. Мужчины носили тунико-образные рубашки с воротничком стойкой. Цвета были разные, а вот брюки, кафтаны признавались только темного цвета. Папаха, черкеска или бешмет. Кинжал тоже был элементом одежды, он характеризовал мужчину: хороший кинжал — значит, хороший мужчина. Зимой надевали шубы, но шубы короткие, с широким низом — всадники же. На ногах круглый год мягкие сапоги.

Конечно, об одежде кумыков нужен отдельный разговор, мало известно о ней. А можно было бы рассказать, например, о штанах. Самые древние в мире брюки нашли при раскопках тюркских курганов на Алтае. У предков они назывались «шарвар».

Женская одежда отличалась изяществом, наверное, поэтому наши женщины были похожи на лебедушек. Не идет — плывет, не касаясь земли. Их грацию подчеркивали шали с тонкой и длинной, словно ветки плакучей ивы, бахромой. Кумыкские женщины ценили украшения, их носили даже маленькие девочки. Бусы, пояса, серьги, кольца в каждом роду передавались из поколения в поколение. Однако побрякушки не были главным, обходились и без них, потому что сами женщины были украшением мира.

Богачом называли человека с широкой душой, в которой есть место родственникам, друзьям и гостю, конечно. Богач — это человек, у которого море чувств и мыслей, к нему, как к роднику, тянулись люди. Прадедушка Абдусалам — по старинным кумыкским меркам — считался богачом.

Правда, больших денег у него не было, а почтение людей было — в любом доме, начиная от шамхала, радовались ему, великолепному собеседнику, украшению любого застолья. Что еще надо для доброго человека?

В 1902 году, в канун своего 70-летия, Абдусалам Аджи, человек, «склонный к философским размышлениям», поехал в Ясную Поляну к другому «склонному к философским размышлениям» человеку, подарил ему бурку. Они беседовали. От Льва Толстого прадедушка второй раз пошел в Мекку… Это было событием не только его жизни.

Два раза отправиться в это святое путешествие мало кто позволял себе. Ведь шли пешком и жили на подаяния, восемь-девять месяцев занимала дорога. То был настоящий хадж, какой и положен паломнику. Видимо, там, в Мекке, или по дороге к ней, он познакомился с известным бакинским предпринимателем Тагиевым — человеком большой души и светлых помыслов.

Теперь я знаю почти точно, что было дальше, после возвращения, — по крайней мере о нескольких его днях. Об этом мне рассказало письмо из Баку от незнакомой женщины. Эльмира Алиевна Абасова написала об их семейной истории, которая передается из уст в уста с 1903 года.

Тогда ее дед Абдулали, еще молодой человек, поехал из Баку к нам в Аксай, который славился по всему Кавказу великолепными табунами. На аксайской базарной площади стояла толпа. Вдруг все обернулись на высокого человека, подходящего к площади. Он шел легкой походкой, поигрывая тросточкой, как было принято тогда. «Это был рослый, живой, несмотря на годы, человек, — пишет Эльмира-ханум. — Походка говорила о его былой воинской службе. При виде этого человека толпа стала расходиться, по обычаю уважения к почтеннейшему лицу».

«Дед рассказывал, — пишет дальше мой корреспондент, — что Абдусалама называли небесным человеком — святым. Он подошел и, улыбаясь, сказал: «Гость из Баду — мой гость»… Слово «Баку» в Дагестане модно было произносить именно так, с легким французским прононсом, в этом был свой шарм. Прадедушка первым делом спросил о здоровье своего знакомца Тагиева.

Молодой гость был ошеломлен. А еще он запомнил обилие книг в доме и Коран в позолоченном переплете, который Абдусалам привез из Мекки. (К слову, Коран в 1960-е годы какой-то негодяй украл у моей тетки в Махачкале.)

Наутро Абдусалам сам выбирал кобылу для гостя, он понимал толк в конях… На пути из Аксая в Баку на счастливого обладателя молодой красной кобылы напали разбойники, жить ему оставалось минуту, но тут кто-то увидел на кобыле тавро Аджи. Узнав, что перед ними гость самого Абдусалама Аджи, разбойники извинились и, стремясь загладить вину, проводили его до ближайшего селения… Так возвращаются к нам истории прошедших лет. Ничто не исчезает бесследно. А память о человеке — тем более.

Словом, в XX веке мы, Аджи, породнились с Баку. Туда переехал мой дедушка, Салах, он начал работать у Тагиева инженером, потом заимел свой нефтепромысел в Сураханах. Все-таки первый инженер Дагестана, дело знал, работы не боялся, быстро сумел наладить производство. Так Баку, как и Санкт-Петербург, стал для меня родным городом. Здесь наш дух!

Удивительно, как же много всего интересного было у нас в семье… И я не знал об этом. Не рассказывали. Дедушка играл в карты с Эммануэлем Нобелем, тем самым, дед которого учредил Нобелевскую премию. Нобели известны чуть ли не как единственные бакинские нефтепромышленники, а кумык, который работал рядом, забыт. О Тагиеве хоть что-то помнят. А у наших дела, между прочим, шли не хуже, чем у Нобелей. По крайней мере, дедушка построил в Дагестане коньячный и другие заводы.

Вот вам «тюркская проблема». Оказывается, и кумыки что-то умели.

Аксай, наш родовой аул, теперь забыт. Как бездомная собака, ютится он в степи на границе с Чечней. Понаехали в него отовсюду. А кумыков — кого выселили, кто сам уехал. В Дагестане не осталось ни одного кумыкского района! Да что района! Нет даже селения, где живут только кумыки. Я встречал переселенцев из Дагестана в Тульской, Рязанской, Курской, Воронежской областях. Сироты. Очень много их в Западной Сибири.

Не поют в Аксае наших песен, умолкла гармошка, другая там слышится речь. Правда, сохранились кумыкские кварталы, где хоть какое-то подобие прежнего — чисто, ухожено, аккуратно, но очень бедно. Дома, построенные лет сто назад, доживают свой век. Нищая старость кругом.

— Не знали, что такая «дружба народов» получится, — от души сказал один аксакал.

Тысячи горских семей были насильственно вывезены в 50-е годы на Кумыкскую равнину. Им выделяли лучшие участки, в несколько раз большие, чем у потомственных жителей равнины. Переселенцам давались ссуды, которые местным и не снились. Режим максимального благоприятствования за счет кумыков привел к тому, что на равнину добровольно потянулись тысячи семей горцев. Кумыкские поселения лишились пастбищ, садов, захирели. Закрыли кумыкские школы, культурные центры, стали уничтожать памятники нашего народа, кому-то они мешали. Все это называлось «советской национальной политикой» или «дружбой народов»: коверкали жизнь и горцам, и кумыкам.

В Аксае уже овцу не прокормишь — негде. Давно нет тучных отар, о которых упоминал Лермонтов. Отсюда и нищета.

Рядом с кумыками жили казаки. От них остались теперь только названия сел — Покровское, Петраковское, а самих их выселили. Были немецкие поселения в Дагестане, но немцев тоже выслали, кого в Сибирь, кого в Казахстан. «Нет народа — нет проблем» — таков был девиз национальной политики. С кумыками так и остались «отдельные проблемы», не удалось решить их сразу: слишком уж заметный народ на Кавказе. Его в эшелоны не загрузишь, как карачаевцев или балкарцев, численность которых была намного меньше.

…Почти нетронутой сохранилась в нашем ауле центральная площадь и мечеть, в которую семьей ходили Аджи. Правда, дом наш мне не показали — забыли или не хотели разочаровывать?

Около мечети стояли аксакалы — в те далекие времена, когда приходил сюда мой прадедушка, босоногие мальчишки. Я подошел и посмотрел на них с уважением — они жили в его время. В них искры того времени. Счастливые. Аксакалы стояли в черных папахах, в черных одеждах, все в мягких кожаных сапогах и узконосых галошах. Они стояли, как их отцы и деды, и так же неторопливо, с достоинством беседовали. По площади бегали куры, две коровы пощипывали куст. И если бы не наша машина, оставленная у моста, то можно было бы подумать, что XIX век давно ушел, а XX век так и не наступил в Аксае.

— Салам алейкум…

— Ваалейкум салам…

Ни о дедушке, ни о прадедушке никто, конечно, ничего не помнил, но все вдруг оживились, стали смотреть на меня и пришептывать: «Вах-вах-вах».

Мое московское невежество! Разве так — с налету — разговаривают с аксакалами, да еще на столь деликатную тему… Вот оно, отсутствие культуры.

Дорогие моему сердцу аксайцы, по-настоящему воспитанные люди, не раздумывая, тут же повели меня в фотоателье, оно рядом, в сарайчике, сфотографировали, а потом показали старинное кумыкское кладбище, которое подходило к самой реке и было запущено — осталось два-три памятника на заросшей бурьяном земле. В бурьяне возились овцы и куры. На одном из памятников по истертым русским буквам узнал, что здесь покоится тело князя Мирзы, убитого в 18… Рядом стоял женский памятник, но безмолвный — буквы стерло время.

У кумыков издалека видно, где похоронен мужчина, а где женщина. На мужских памятниках вырезают шар. Если же умирает знатный человек, над его могилой укрепляют флажок или устанавливают мавзолей. Видимо, этот обычай пришел в Дагестан вместе с Исламом, потому что около старого Аксая есть курганы, они свидетели другой, более древней духовной культуры народа.

В конце аксайского кладбища, за кустами, в сокрытии от глаз мирских, — зиярат, святое место. Войти туда разрешено не всякому. Бог покарает неверного, если тот только задумает приблизиться. Откинув калитку на пыльный плетень, мы, прочитав молитву, тихо вошли туда.

Зелень. Два мавзолея. Несколько могил. Здесь вечный покой самых почетных аксайцев… Ни могилы дедушки, ни могилы прадедушки не было. Их покой не в Аксае.

Абдусалам умер в 1929 году, многое повидав за свои долгие 96 лет. Умер в Темир-Хан-Шуре, ставшей Буйнакском. Тихо похоронили его, потому что и жил он тихо, в скромном доме по улице Дахадаева. Я видел этот дом, его занял муфтий, другой дом забрали под детский сад.

Как мне говорили, в последние годы прадедушка много читал. Он разговаривал с книгами словно с живыми душами из другого мира — ведь гости заглядывали в его дом крайне редко. Не принято стало гостей принимать. Боялись. Ведь после провозглашения независимости Дагестана его сын, то есть мой дедушка Салах, был министром Временного правительства нового государства. Для комиссаров — фигурой нежелательной…

Утомившись от чтения, прадедушка выходил на прогулки: одну продолжительную и две короткие. В черкеске, в папахе с красным верхом, в мягких сапогах и обязательно с тросточкой, он в любую погоду совершал свой моцион. Его по-офицерски стройная фигура появлялась на бульваре словно немой протест произволу, захватившему страну; он выходил в один и тот же час, по нему проверяли время.

А вот в мечеть ходил редко, можно сказать, вообще не ходил — не мог слушать полуграмотное чтение. Его ушам был чужд голос новых мулл, которые пришли на место старых, образованных служителей. Прадедушка молился дома, в тиши общаясь с Всевышним. До последнего дня оставался мусульманином, хотя это было уже очень опасно. Но он все равно не изменял себе. Не мог жить по-новому. Дома надевал на голову турецкую феску, требовал, чтобы на столе стояли цветы, незабудки, и строго соблюдал обычаи. По-другому не умел и не хотел.

Он умер, не поняв, почему расстреляли столько кумыков — его родственников, друзей, которые не совершили ничего предосудительного. Наоборот, были очень порядочными людьми. Не понял, почему запретили учиться его внукам, моему отцу и дяде. (Они, правда, потом выучились и прожили жизнь вдали от Дагестана.) Или — почему… О-о, сколько же этих ужасных «почему» обрушила на несчастного прадедушку новая жизнь!

По счастливой случайности его самого не расстреляли. День продержали в кутузке и выпустили. Нет, не из-за возраста пощадили его, комиссары стреляли и в стариков, и в младенцев.

Еще в мирное время в доме Абдусалама жил сирота по имени Махач и по фамилии Дахадаев. Чем приглянулся прабабушке Батий этот мальчишка с огромным лишаем на голове? Прабабушка моя была ясновидящей! Она вырастила на кухне доброго человека, дала ему денег на учебу — на добро он ответил добром.

Став наместником новой власти в Дагестане, Махач[2] выдал Аджи «охранную грамоту»: чья-то заботливая рука переписала послужное дело Абдусалама, перепутав даты, события, имена (я нашел в архиве это дело, исчерченное жирным красным карандашом, видно, что-то искали, а найти не могли!). А чьи-то заботливые уста нашептали о мифическом турке, от которого якобы идет наш род… Все тогда спасались как могли.

Даже фамилию нам перепутали. Правильно мы должны были писаться Асев-Аджи, как другие наши родственники… К фамилии добавили русский хвостик «ев», лишнее убрали. И — пойди проверь. Нет, только благодаря Всевышнему мы выжили — он наградил наш род прабабушкой Батий.

Правда, выжили в беспамятстве, забыв обычаи, язык, традиции кумыков (только о себе сейчас говорю!). Чего ждать от человека, выросшего вдали от Родины, от своего народа? И все-таки. Заговорил же во мне голос крови. Надеюсь, заговорит он и в моих сыновьях, и в сыновьях моих друзей. Во всех нас.

…Я даже вздрогнул, когда в Военно-историческом архиве нашел бумаги, написанные рукой Абдусалама, — точно такой почерк у моего старшего сына, который тоже гренадерского роста, служил в армии и тоже в конвое. Невероятное стечение обстоятельств! Однако сегодняшний конвой охраняет заключенных. Службу, как и судьбу, не выбирают, ее назначает Небо.

Вот почему я обязан был написать книгу «Полынь Половецкого поля», она — моя судьба. Всю жизнь шел к ней. Не выбирал ее, не придумывал. Взял и написал.

Полынь — трава особенная: не все, лишь избранные ценят ее. В ней запах Родины. Она — весть безмолвная с покинутой Ана-Дол, страны забытой, нелюдимой, поруганной. Наши предки перед дальней дорогой вешали на шею кожаный мешочек и клали туда щепоть сухой полыни — на счастье. Ладанка для души. Для степняка не было роднее запаха, чем у емшан-травы.

К сожалению, ныне степняки не знают этого божественного запаха. Огрубели. Отучили их от него. Когда-то в Степи за добрую традицию почитали посылать далекому родственнику не письмо, не подарок, а именно пучок сухой полыни — сигнал для встречи или возвращения. Помните?

Ему ты песен наших спой,

Когда ж на песнь не отзовется,

Свяжи в пучок емшан сухой

И дай ему — и он вернется.

Это Майков. Слова напутствия поэт вложил в уста половецкого хана Сырчана, который звал брата Отрока вернуться домой, в родные степи. Эта книга тоже зовет вернуться, но вернуться к самому себе, к своему потухшему очагу великий наш тюркский народ, который разбит на осколки и разбросан по свету… Мало кто ныне догадывается, что на планете живет около миллиарда человек нашей крови. Их корни тоже с Алтая.

Люди, потерявшие запах дома, запах емшан-травы, как говорили древние, рано или поздно потеряют себя, забудут свои имена, и их могилы станут безымянны. Так и случилось: из народа, покорившего Европу и весь мир, политики сделали маленькие «народики», карапузов. Веками нас разделяли, чтобы властвовать над нами! На десятки народов разделили нас.

Забытая Родина, забытая гордость. Что страшнее и что позорнее для мужчины, предки которого были славными всадниками? Беспамятство здесь сродни бесчестью.

Но «народики», в ущерб Истине придумывающие прошлое, во сто крат страшнее и в тысячу раз позорнее. Они смирились со своим унижением, кандалы им больше не трут. Забыв древние образы, рисуют новые, очень сомнительные. Жалкие и потерянные, копошатся, не видя развалин величественного отчего дома, не чувствуя былую его теплоту. Родной майдан их не заботит.

Нашу историю унизили и оболгали. О тюркском народе написаны ужасы и небылицы, напраслины возведены до небес. А карапузам и дела нет. Лишь недруги желают, чтобы всегда мы жили рабами, Иванами, не помнящими родства. Чтобы стыдились предков, якобы «диких кочевников» и «поганых татар». Чтобы никто ни разу не вспомнил, что именно наш народ заложил основу европейской цивилизации в ее нынешнем виде!

Да-да, это мы научили Европу плавить железо и мастерить изделия из него, до нашего прихода там был бронзовый век. Глядя на нас, европейские мужчины стали носить рубашки и брюки, мыться в бане. От нас европейцы узнали о ложке и вилке, а также о других, самых обыденных ныне предметах. Ведь до знакомства с нами даже римские императоры ели, кажется, только руками. Не знали они и назначения кумгана. Мы, тюрки, — и никто другой — показали язычникам-европейцам их религиозные символы, от нас услышали они свои теперешние молитвы.

А в ответ… в ответ получили то, что имеем. Нас вычеркнули из истории народов.

ПОЛЫНЬ ПОЛОВЕЦКОГО ПОЛЯ

Когда вверху возник свод Неба голубой,

а бурая земля раскинулась внизу,

меж ними род людской был утвержден и жил.

СТЕПНЫЕ КОРНИ РОССИИ

Когда хвороба вспыхнет в плотном теле

и разрывать начнет хрящи с хрящами,

то надо возвратить стрелу, что прежде

ты выпустил с намереньем бесчестным…

Нет, не с географии надо начинать разговор о России, о ее народе и земле, занимающей едва ли не восьмую часть суши; стране, лежащей и на Западе и на Востоке; стране, говорящей (или говорившей) на многих языках. Все это было известно и в XIX веке, и раньше. Видимо, обилие народов и привело к явной несуразице в определении этнических россиян.

Русские, кто они? Россия, какая она?

До смешного дошло: ярко выраженные семиты стали «русскими». Армяне — тоже теперь «русские». В Сибири встречаются тысячи монголоидов, во внешности которых нет и тени славянского, но и они называют себя русскими. Все говорят на русском языке, носят русские имена и имеют полное право быть русскими… Я знаю негра, который тоже русский по паспорту. Негры и азиаты стали русскими. Удивительно, как и когда могло случиться такое?

Впрочем, удивляться в российской истории ничему не надо, вся она — загадка для ума. Национальностью человека в стране всегда распоряжались, как и его имуществом, по усмотрению властей. Власти лишали народы имени, так поступили, например, с андийцами, ботлиховцами и десятком других народов в Дагестане. Власти меняли человеку национальность. Они присвоили себе право на все.

Самым первым народом, потерявшим имя при советском режиме, были казаки. Их, потомков кипчаков, после декрета о расказачивании записали «русскими». Они и есть первые «новые русские», но уже советского замеса.

Что же такое — «русский»?

Слов на сей счет произнесено предостаточно. Поэты, писатели, философы не одного поколения искали красивые ответы на этот простой вопрос. Много их, ответов, рождено чувством, а не знаниями. Придумывали порой самое невероятное, вплоть до этрусков, то есть предшественников римской цивилизации, от них якобы идет русский народ.

«Древнерусская народность с восточнославянским самосознанием сформировалась в период единства древнерусского раннефеодального Киевского государства (Киевской Руси IX–XII веков)» — такова официальная точка зрения, утвердившаяся в России.

А что было до Киевской Руси? Не на пустом же месте возникла она? Кто были те люди, что пришли в IX веке на берег Днепра? Откуда? Почему? И настолько ли единой была Киевская Русь, чтобы там за два века смог появиться новый народ? Иначе говоря, новая культура, со своим самобытным лицом, отличным от других народов мира?..

Непонятно и то, почему коренные жители Киева называются украинцами, а не русскими — ведь Русь это и есть Киев? Наконец, почему культуры украинцев и русских так отличаются одна от другой? Они должны быть одинаковыми — от одного все-таки корня. А они разные. Или нет?

Путаница какая-то: жители Киевской Руси украинцы — не русские, а негры — русские.

К моменту появления Киевской Руси успели угаснуть великие цивилизации в Египте, Персии, Древней Греции, Риме, не говоря о Древнем Востоке и Алтае. Мир явно был обитаемым, он и до рождения Киевской Руси не был диким и первобытным даже на территории нынешней России. Высокая культура отличала его, по крайней мере находки археологов убеждают именно в этом. Значит, становлению Руси что-то предшествовало? Но что?

К сожалению, все эти вопросы в России принято обходить молчанием. Или предлагать вместо ответа что-то вопиющее, порождающее только новое недоумение.

Однако сохранились документы той поры, о них известно всему миру. Никакой тайны нет, тайна — только для россиян, от которых просто скрывают эти сведения или истолковывают их по-своему. Почему нельзя назвать вещи своими именами?

Например, немецкий историк Л. Мюллер, признанный во всем мире авторитет по древней культуре Восточной Европы, анализирует самые ранние документы, где упомянут народ — РУСЫ: «Вертинские анналы», «Русская летопись», трактат «Об управлении империей» Константина Багрянородного. И что же? Везде одно: русами называли скандинавов — варягов.

Выходит, российский энциклопедический справочник «Народы мира», цитата из которого приведена выше, мягко говоря, неточен. Некорректно говорить о русском народе, умалчивая о его «родителях» — русах, от которых взято не только имя.

Русы основали Киевскую Русь. Зачем скрывать общеизвестное? Зачем притягивать сюда славян и делать из них «строителей» Руси, если славяне и рядом не жили?

В «Бертинских анналах», например, сообщается о прибытии русов к Людовику Благочестивому в 839 году. Это и есть одно из первых, самых древних письменных свидетельств, где упомянут народ «русы». Возможно, есть и другие документы, которые тоже свидетельствуют об этом.

Говоря о своей национальной принадлежности, русы назвались шведами, теми, «кого мы еще зовем норманнами», поясняет автор. Выходит, первые русские действительно славянами не были. Больше того, они даже не знали о своем «славянстве». Их корни совершенно иные.

Не только греки, но и римляне, арабы, кипчаки, иранцы — весь мир — в IX–XII веках понимали слово «русь» одинаково. Этим словом называли народ, известный в России под именем «варяги». Так записано во всех исторических документах той поры, и оспаривать это абсурдно.

То было норманнское время. Тогда, в конце первого тысячелетия, не только Киевскую Русь основали они. В 1066 году варяги завоевали Англию и утвердили там свою правящую династию («Английскую Русь»?). Однако воспитанные в иных традициях англичане не считают, что этот факт надо замалчивать или отрицать, он не принижает достоинство нынешних англичан. А каково тогда австралийцам, их государство основали ссыльные? А мальтийцам — потомкам пиратов?

Русы были сильным народом, с которым считались и о котором, к сожалению, очень мало известно. Они заставили уважать себя. Почему не приемлют их нынешние русские? Почему придумывают себе небылицы вместо истории? Непонятно.

Интересно, а как сами варяги называли Киевскую Русь? Свое государство на Днепре?

Просто «Русью» они его называть не могли, потому что так называли соплеменников, выходцев из Северной Швеции — жителей побережья, обитавших к северу от Стокгольма. Их и сейчас так называют. Отчаянные были люди, отвага их не знала границ: блестящие мореплаватели, смелые воины, они держали в руках Северную Европу. На побережье и на воде не было им равных соперников.

Слово «русь» скандинавские ученые выводят от древневаряжского (древнеисландский диалект) «гребцы», «мореходы». Действительно, варяги вошли в мир именно как «воины моря». Реки им были дорогами, морской утес — приютом. Древние их саги тому лучшее подтверждение. Вроде бы все сходится.

Последние на сей счет сомнения, если они еще остаются, развеивают финны и эстонцы, давние соседи шведов, которые по старинной привычке называют Швецию словом, созвучным слову «Роутси». В то время как южного соседа, который на географической карте обозначался «СССР», они традиционно называют «Вения», от слова «венеды» — то есть «славяне».

Мало того, в Эстонии есть местечко на побережье, оно так и называется «Новая Руосия», там когда-то жили шведы… Это их название! Сохранилось. Все свои заморские территории варяги называли именно так.

Словом «венеды» пользуются не только финны и эстонцы. В немецком языке сохранилось оно в значении «славяне», и у итальянцев в ходу это слово. «Русы» и «славяне» совершенно разные, абсолютно не совпадающие понятия в этнографии. Впервые о венедах как о европейском народе мир узнал из работ римского ученого и писателя Плиния Старшего (24–79), который составил многотомный трактат «Естественная история». Это настоящая энциклопедия древнего мира! Работа, на которой выросли ученые всех последующих поколений. По Плинию, древние славяне называли себя «венедами». Другой римский историк, Тацит (58-117), подтвердил и дополнил сведения о венедах — народе, обитавшем на севере Европы, между Вислой и Одером. С тех пор начинается в мировой науке фиксированная история венедов, то есть славян… Придумывать в ней ничего не надо, все есть как есть.

О варягах же, об их облике и нравах мир узнал много позже, в IX веке, из Жития епископа Георгия Амастридского, где сообщалось о нападении русов на город Амастриду (на южном берегу Черного моря), о насилии и грабежах, о чудесном вмешательстве святого, предотвратившего разграбление. Событие датируется 860 годом.

Русы в IX веке не раз беспокоили Византию, их знакомство с Константинополем, с его дворцами и храмами не прошло бесследно: молва о далеких богатых городах запечатлелась в скандинавских сагах. Поэтому погром в городе Амастриде, конечно, не был случайностью, к нему готовились загодя… Здесь тоже вроде бы все ясно, ничего не надо придумывать. Но почему-то иные российские историки утверждают, что тот погром устроили некие «славяно-русы», однако Георгий Амастридский о таком «народе» не говорит.

«Славяно-русы» — это как диагноз в истории болезни, но им посвящены книги!

Авторов не заботит, что славяне и русы даже рядом не жили, их разделяло Балтийское море. Всем отличались они: образом жизни, внешностью, духовным укладом. Варяги, например, исповедовали веру Одинову, в которой главенствовал небесный бог Донар, Дангыр, славяне же о ней не знали. Варяги искали себе пропитание в морской торговле, в военных подвигах, а славяне — в кочевом скотоводстве, позже — в неоседлом земледелии.

Больше того, летописи той поры отмечали: «русы ходили воевати славян», «славяне платили дань русам». Это цитаты!

Говорить о «славяно-русах» — все равно что искать следы каких-нибудь «греко-арабов» или «римо-марокканцев». «Русы не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян», — отмечал древний летописец Востока Ибн-Руст. «Всегда 100–200 из них (русов) ходят к славянам и насильно берут у них на свое содержание», — вторил ему другой писатель тех лет, Гардизи.

Казалось бы, о чем еще говорить? И тем не менее. А как появились варяги на мировой арене? Кто были они? Эти вопросы слабо исследованы, они не случайны: из ничего не мог же появиться народ. Тем более что следы исторического присутствия варягов есть, и они внушительны. Стоило бы присмотреться к ним внимательнее.

В Скандинавии уже давно найдены памятники с древними тюркскими рунами. Откуда? Вопрос открытый. А могла ли письменность Алтая сама, без людей оказаться здесь, в Скандинавии? Нет, конечно. Таинственные письмена не раз пытались прочитать скандинавские ученые, но, не зная тюркского языка, сделать это трудно. Поэтому у каждого переводчика получался свой «перевод», а у всех — одна неразгаданная тайна.

Тюрки-кипчаки пришли в Скандинавию, судя по иным событиям, еще во времена Аттилы, расцвет их культуры здесь пришелся на VII век. Всадники принесли умение обрабатывать землю плугами, выращивать крупных домашних животных, плавить железную руду, чего местные жители (охотники и рыболовы) делать не умели.

О тех далеких днях свидетельствуют и «оленные камни», издавна служившие тюркам ориентирами на местности. И на них те же рунические надписи и орнаменты Алтая, родины тюрков… Участие тюрков в «рождении» варягов (как нового народа!) более чем очевидно. Это прочитывается в скандинавских сагах, например в «Саге о Виланде» или «Саге о Сигурде», там очень много тюркской символики.

Даже героическая «Песнь о нибелунгах» имеет исторические корни и хозяина (нифлунгами тюрки в древности называли богатырей, служивших дракону)… Конечно, об этом нужен отдельный рассказ. Частью его могла бы стать история Исландии, еще одной «Руси». Название у страны четко выведено из тюркского корня — «Горячая земля». Версия «Ледяная земля» для горячей Исландии не подходит: ледяных островов в Северном океане много, а горячий только один.

Страна вулканов и гейзеров сохранила своим государственным флагом голубое знамя Аттилы с двумя шлыками… Что еще надо? И это не все. Есть старинная географическая карта, по которой сверяли путь варяги, когда-то она хранилась в музее Венгрии. На этой карте, слева в углу, кто-то написал тюркскими рунами короткий текст. Возможно, это сделал варяг по имени Тюрк, он был вместе с Лейвом Эйриксоном в легендарном плавании 1000 года, когда они открыли Америку за пятьсот лет до Колумба. Знаменитую и таинственную землю Винленд.

Сейчас эти данные кажутся неправдоподобными. Но они не придуманы… Потому что слово «рус» есть даже в «Собрании тюркских наречий» средневекового ученого Махмуда Кашгарского, большого знатока древнетюркского языка. Он жил в Средней Азии и вряд ли что слышал о скандинавах. «Рус» — так древние тюрки называли род гребцов и перевозчиков, то есть тех, кто добывал себе пропитание водным извозом. Иначе говоря, веслом.

Причем слово это «этническое», поясняет словарь.

Что надо отцам «славяно-русов»?

В упомянутом Житии святого Георгия Амастридского Л. Мюллер сумел тщательно разобраться. Он отделил «зерна от плевел», выявив исторически рациональное содержание в этом церковном документе. С ним согласились почти все специалисты по Византии, а развенчанная им теория «славяно-русов» ничего, кроме сожаления, не оставила. Так и должно было быть. Одновременно был развеян еще один миф, бытовавший в русской истории, — о походе и захвате новгородцами (или киевлянами?) южного берега Крыма, о чем якобы сообщал Нестор.

Неожиданно выяснилось, что пространная запись об этом походе появилась «у Нестора» примерно в XV веке, то есть через четыреста с лишним лет после смерти самого автора (тогда появились едва ли не все древнерусские «документы»). По заказу Москвы их писали монахи. Естественно, Мюллер был в шоке, и он дипломатично поставил под сомнение русскую версию, объяснив, что описание похода русов на Сурож в Житии Стефана Сурожского точнее — оно хотя бы написано участниками событий или по их воспоминаниям.

Как и следовало ожидать, тот древний текст, о котором русские «летописцы» не знали, очень отличался от их «летописи». Удивился Мюллер и тому, что обнаружил, будто славяне пришли в Крым из Новгорода (так следовало из русской «летописи»), хотя такого города тогда не было. Был шведский город Холмгард, который потом переименовали в Новгород.

Кто же захватил Сурож? Думаете, и вправду Дир? Или Аскольд, как написано в «летописи»? Нет, нет и нет. Имя вождя не имело отношения ни к славянам, ни к Новгороду. Его звали Бравлин, он был из Швеции… Справедливости ради надо заметить, что «сурожский поход» вызывал законные сомнения и у российских историков. Даже Н. М. Карамзин выразил недоумение. Но не более того.

В более поздних средневековых текстах, например в проповедях константинопольского патриарха Фотия, исследователи нашли немало любопытного о русах. В частности, там упоминается, что они пришли в Константинополь с севера, издалека, минуя «области других народов», плыли судоходными реками и морями. Сами по себе эти документы интересны. Однако не менее интересно их изложение в «Повести временных лет», этом наиболее авторитетном документе, на который ссылаются едва ли не все, кто касается истории Древней Руси.

«Повесть…», написанная через два и более веков после иных событий, находится в вопиющем противоречии с истиной. Очень многое (едва ли не все) перепутано, причем перепутаны не только детали, но и участники иных событий.

Патриарх Фотий видел своими глазами нападение русов, он поднимал народ на защиту города, он, несомненно, был осведомлен лучше «Нестора». Однако от этих русских несторов в черных сутанах мы приняли еще в школе мутную чашу своего незнания. Сохранились тексты двух проповедей Фотия. Они звучали в самый разгар событий: одна — во время осады столицы, другая — после ее снятия… Но мы не знали правды.

Дотошный Л. Мюллер, сопоставив эти документы с текстом «Повести временных лет», поразился. Находя противоречия непримиримыми, он пришел к неутешительному выводу: тексту «Повести…» вообще доверять нельзя. Все там плод воображения монахов-историографов, придумавших легенды о России. Даже Александр Сергеевич Пушкин обманулся из-за своей доверчивости. Не знал поэт, что не прибивали славяне щит к вратам Царь-града — то был варяжский щит.

Однако обвинять летописца Нестора в искажении событий нельзя. Не виноват. Не он исказил их!

Кто они, святые Кирилл и Мефодий?

Надежность российской историографии вызывает сомнения, стоит лишь задуматься над ней. Порой оторопь берет, лучше бы ничего не знать. Показательна история со славянскими первоучителями, святыми братьями Кириллом и Мефодием: им и памятники ставят, и праздники в их честь проводят. Но кто и где доказал, что они были славянами? И вообще имели отношение к славянству?

Родились братья в Дешт-и-Кипчаке, в каганате Великая Булгария, где столицей был город Фанагория. Говорили на тюркском (или, как его теперь называют, «протоболгарском») языке. Что в них было славянского? Новую письменность они придумали для своего родного языка взамен старой, которая была на основе рунической. В русском языке братья разбирались, как в китайском или зулусском, — просто не знали его.

Святой Кирилл не изобретал славянский алфавит — кириллицу, он придумал глаголицу. А это вовсе не одно и то же. Различие между ними, как между китайским и вьетнамским письмом: что-то общее есть, но не более.

Тюрки издревле писали руническим письмом, это была особая, ни на что не похожая графика. Она очень отличалась от принятых в Европе греческих и латинских литер. Еще у тюрков была своя скоропись, так называемое «уйгурское письмо», которое потом легло в основу арабской вязи.

Желая придать своей письменности европейский вид, братья преобразили руны в литеры. Вот и все, что они сделали. В их глаголице не было слепого копирования греческих литер, а были свои буквы для специфических звуков тюркского языка. Поэтому в глаголическом алфавите сорок знаков. В славянских языках, как известно, нет стольких звуков.

Откуда же взялся этот эпизод со «славянскими первоучителями»?

Видимо, когда-то в рассказы о братьях вкралась ошибка (или то было все-таки умышленное искажение?), поначалу ей не придали значения, потом сроднились, сделав страницей истории славян. Так, в церковнославянском переводе Жития святого Кирилла сказано: «В Херсонесе Кирилл учился у руса русской грамоте и языку». С этой фразы все и началось. И речь не о том, что даже из этих нескольких слов видно, что Кирилл русским не был (чего, впрочем, не отрицает и православная публицистика). Хуже другое — в греческом оригинале этой фразы вообще нет!

В чем же дело? Выяснилось: в русском тексте слово «сурский» всюду заменено словом «русский». Отсюда все и встало с ног на голову… Конечно, это не было ошибкой, а было подлогом.

Но сочинители не учли сущей мелочи: в IX веке «русскими» называли варягов, а слово «сурский» означало «сирийский». Славяне и здесь были ни при чем. Обращение к сирийским книгам естественно для Кирилла и для других просветителей того времени. Восток тогда славился очень высокой культурой и просветительством, он был на две головы выше Запада. А русских книг не было и в помине. Если нет письменности, откуда быть книгам?!

Славяне (все-таки правильнее венеды), равно как и варяги, не имели своей письменности. Да, на найденных близ Толлезского озера якобы древнеславянских скульптурах заметны надписи. Но какие? Рунические. Тюркские. Очень похожие на те, что были у древних германцев и у варягов. И у самих тюрков, разумеется.

Легенду о мифических «первоучителях-славянах» не подтверждают ни византийские, ни какие-либо другие документы. Н. М. Карамзин ее заимствовал у Нестора, заведомо зная, что это не так, но уступил традиции, сложившейся в России. К сожалению. Его заставили так поступить, потому что писал он свою «Историю…» по заказу царя.

Великого Карамзина, конечно, смущало, что император Михаил, якобы отправивший в 898 году Кирилла и Мефодия переводить книги на славянский язык, был убит в 867 году, следовательно, отправить их просто не мог. Они жили в разное время. А потом — как переводить книги, если нет славянской азбуки? Если славяне не умеют читать? Если переводчики не знают их языка? Кому нужны такие книги?

Кириллица — «славянский особенный алфавит» — появилась после смерти Кирилла. И не раньше! Ее не было при нем хотя бы потому, что, как следует из Жития, старец взял имя Кирилл буквально перед самой смертью, когда занемог и принял святую схиму. До этого его звали Константином, с этим именем он прошел по жизни… Выходит, даже слова «кириллица» не могло быть при его жизни. Это более позднее изобретение.

Впрочем, у средневековых историков сомнений на сей счет не было. Например, богемец Добнер писал: «Истинная Кириллова азбука есть Глагольская. Буквы Глагольские грубые и нескладные, имеют все признаки древности и не сходны ни с какими другими. Кирилловские же суть не что иное, как Греческие и не могли бы в IX веке прослыть новым изобретением. Между ими видим только семь не Греческих букв, которые взяты из Глагольской азбуки».

Правда, Карамзин отмечает, что глаголицы не прижились у славян якобы «по причине кудрявости знаков», но он явно лукавил. Кириллицы не менее «кудрявы». Причина, конечно, иная, и великий Карамзин не мог об этом не знать.

Есть ли в языке славян звук «мягкое «г»», характерный звук для тюркского языка? Или носовые звуки? Или йотированные? А Карамзин родом был из крымских татар и тюркский язык, несомненно, знал… Нет, не в кудрявости дело. Глаголицы просто не подходили для славянского языка, в котором звуков меньше, чем в тюркском. Так же как не подходила бы ему армянская или японская графика письма.

Именно из-за ограниченности звуков язык славян греки находили «весьма грубым». Иным он и быть не мог, потому что выражал мысли кочевых скотоводов, не имевших, как отмечал Тацит, «мягких» культурных традиций.

Руническая письменность, которая была преобразована в глаголицу Кириллом и Мефодием, появилась в Европе после Великого переселения народов, ее в IV–V веках принесли воины Аттилы и их предшественники. Эта письменность была известна на Алтае задолго до новой эры. Любопытно, что для жителей Центральной Европы тюркское руническое письмо веками оставалось единственным, позволяющим изложить свои слова на бумаге. Другой письменности у народов этой части Европы не было.

Придумав славянских первоучителей, русские «летописцы» отправили старца Кирилла (хотя правильнее — Константина) в Киев, не зная, что следы его деятельности зафиксированы в других (не российских) источниках, где о киевском вояже нет и речи. Их опять подвела самонадеянность, неизбежная для страны, где историю «пишут» либо кучки монахов, либо заказные ученые-поденщики.

«Протоболгарская» или церковнославянская версия жизни братьев явилась на свет с легкой руки Греческой церкви. Вот когда и от кого трагическое непонимание пришло в Великую Степь! Византийцы, желая утвердиться на востоке Европы, шли на любую подлость. Они подбили булгарского хана Богура (известного ныне под именем царя Бориса) уравнять в правах своих подданных — тюрков и венедов. Иначе говоря, венедам, бывшим тогда рабами, посулили свободу.

Новый народ назвали «славянами».

Потом Богур вложил в руки венедов оружие и совершил государственный переворот, настоящую измену — пятьдесят две благородные тюркские семьи были обезглавлены мятежниками. И — у хана Богура не осталось конкурентов на трон. Потом этот предатель тюркского мира в 864 году навязал своему «новому» болгарскому народу греческое христианство. При крещении взял себе имя Михаил, в честь крестного отца, византийского императора Михаила III, прозванного Пьяницей.

Вот зачем понадобились братья Кирилл и Мефодий, их руками греки начали «писать» историю новоявленных болгарских славян, чтобы потом веками господствовать над этим «новым» народом.

Тюркское перелицовывали в славянское… Вернее, сперва в церковнославянское.

Туман крещения Руси

Много тумана в истории христианизации славян. Правда, не столько в Болгарии, сколько на Руси. Здесь туман вообще безнравственного свойства. Едва ли не все, что говорится об этом важнейшем государственном акте, есть домыслы и предположения. Даже дата крещения.

Легенда об Андрее Первозванном, посетившем землю, где потом поднялся Киев, не более чем миф, появившийся в XII веке. О деянии апостола сообщает авторитетнейший историк Церкви Евсевий Кесарийский со ссылкой на Оригена, но он говорит только о посещении святым Андреем Скифии,[3] то есть северного побережья Черного моря. Дальше каганата Великая Булгария апостол не ходил.

На Руси же веруют только в «сотворенного кумира»: мол, Андрей Первозванный и есть первокреститель славян. Нет. Во времена апостола не было славян! Следовательно, крестить ему было некого.

Впрочем, это «путешествие» — вымысел от начала до конца. Только улыбку сожаления вызывает, по выражению Л. Мюллера, «анекдот, издавна ходивший по Руси». Например, у ильменских славян апостол изумился русской бане. Сочинители легенды не знали: у Ильмень-озера венеды (это еще не славяне!) появились не ранее V–VI веков, через пятьсот лет после смерти Андрея. И о какой «русской бане» речь, если изобретение это тюркское? «Бу-ана», в переводе означает «мать пара», то есть «парная».

Неутомимый Мюллер в своей замечательной книге «Крещение Руси» мастерски показал, как создавалась эта очередная легенда российской истории. Лишь невежество вдохновляло творцов ее. Слух пустили киевляне, новгородцы подхватили и дополнили. Дальше он рос как снежный ком, катившийся по мере продвижения власти Греческой церкви в этот самый последний уголок Европы, принявший христианство.

Славянам нужен был свой святой, своя история. Вот для пущей достоверности и обрастало деталями «путешествие» апостола Андрея по Руси.

Здесь не о чем даже говорить, что-то анализировать. Это — апокриф, то есть не признаваемое даже Церковью литературное произведение, однако и оно стало страницей «истории» Великой России. Дата рождения этого вымысла — времена Владимира Мономаха, когда историю переписывали с особым рвением. Тогда, в 1102 году, один из потомков князя получил имя Андрей, на Руси появились церкви, освященные в честь Андрея Первозванного, сложилась традиция богослужения в честь «первокрестителя Руси», о котором прежде не ведали. Откуда пришел на Русь этот вымысел? Опять-таки из Византии. Там в IX веке была своя легенда об апостоле Андрее, якобы заложившем Константинополь и основавшем первую христианскую общину. Русские продлили маршрут его путешествия, только и всего. Но Византия действовала осторожнее, там о «пришествии апостола» вспоминали редко. При случае. Когда были политические причины (из-за них, собственно, и возникают легенды, выдаваемые за историю народов).

Российская же историческая наука делает вид, будто ничего не знает. Она даже не пыталась исследовать, кто стоял во главе русской Церкви, на каком языке велось богослужение, как и когда проходило крещение. Поверила Церкви на слово и замолкла. Впрочем, ее молчание и бездеятельность — к лучшему. Слишком уж деликатная тема. А неизвестно в ней все! Она — «белое пятно». Поэтому лучше не замечать, чтобы не проговориться и не сказать правды.

Тем не менее есть очень любопытные факты; они, конечно же, не позволяют утверждать что-то, а заставляют лишь задуматься над известными реалиями.

Например, в Киеве, да и не только там, храмы были задолго до официальной даты крещения Руси. Это доказано археологами. Действовала церковь Ильи Пророка на ручье Почайна, о ней упоминали византийские авторы. В городе были и другие церкви. Для кого служили они?

Здесь явно что-то не так, как утверждает официальная наука.

Выдвинута версия о неком «первом крещении» Руси. Версия изначально слабая, это признают все специалисты, но она есть. Потому что был повод для подобного предположения. Его дал константинопольский патриарх Фотий (820–890), который в Окружном послании упомянул, что варяги (русы), как и болгары, впервые познакомились с христианскими таинствами в 60-е годы IX века.

Из того же текста проступало и другое — к моменту написания этого послания киевляне имели своего епископа и известную Византии церковную иерархию! Как долго существовал епископат на Киевской Руси? Сколь велик он был? Кто был его Владыкой? Пока это так и остается непроясненным.

Ясности не прибавилось, когда ученые версию Фотия сопоставили с трудами императора Константина Багрянородного. В биографии своего деда Василия I Македонянина Константин приписывал ему честь крещения киевлян. Ему и патриарху Игнатию. Может быть, теперь все встало на свои места?

Нет. Мешает одно «но»: патриарх Фотий жил раньше. И если уже он писал об известных ему христианах в Киеве, то патриарх Игнатий, следовательно, первым крестить их не мог…

Из упомянутых документов следует бесспорный вывод: в IX веке христианские традиции на Украине были. Значит, крещение так называемой «Руси» состоялось… до появления варягов. Невероятно, но факт. Других вариантов нет.

Христианство не изменилось и после захвата Киева Хельгом (Олегом). Тогда, в 882 году, за столетие до официальной даты крещения Руси, этот варяжский разбойник попытался навязать киевлянам свою веру Одинову, но те стойко противились. Пока язычники-варяги сами не признали крест.

Может быть, поэтому и называют украинцев «хохлами» — за особую душу, за ее приверженность Богу. Слово хохол с тюркского переводится возвышенно: сын неба. Наперекор страху «сыны неба» собирались на острове Святого Георгия, ходили в церковь Ильи Пророка на ручье Почайна. Даже в окружении князей-русов, захвативших Киев, появились христиане. Откуда?

Вот здесь и всплывают неизвестные подробности. Воистину, «у лжи короткие ноги». Оказывается, на территории нынешней России был Патриарший престол Восточной церкви. На Кавказе, в городе Дербенте. С 304 года! Руководили им тюркские священнослужители. Здесь крестились Европа и Ближний Восток. Отсюда основоположник Армянской церкви Григорий Просветитель вез на царской колеснице в сопровождении отряда всадников святой крест для Европы. Здесь были рукоположены и грузинские, и албанские, и сирийские, и коптские, и византийские епископы. Все это было до Вселенского собора 325 года… Как же можно забывать об этом!

В России самые древние в мире христианские храмы, а о них не знают. Потому что вычеркнута целая эпоха Истории.

Непростительно для христианина не знать и то, что в 449 году Эфесский церковный собор утвердил Скифскую епархию, куда входил Киев, вернее Баштау. А крестились киевляне, выходит, еще раньше…

Не только о крещении Руси сообщает «Повесть временных лет» легендарные истории. Взять, например, известие о крещении и помолвке киевской княгини Хельги (Ольги) с византийским императором Константином VII. И в этом эпизоде знаток истории Византии наверняка нашел бы подлог. Оказывается, император Константин до приезда киевской княгини был женат. А Хельга (Ольга) приехала уже христианкой! Так что о византийском ее крещении нет и речи.

Понимаю, нельзя быть категоричным — тема деликатная: в ней на каждое «за» оппоненты упрямо находят свое «против». Но факты, факты… В составе посольства русской княгини был киевский священник отец Григорий! Факт документальный. Как отвернуться от него? Сохранились сведения и о приеме киевской княгини в Константинополе, о нанесенном ею визите семье императора, о ее короткой дружбе с царицей Еленой. Язычников так не принимали.

Когда и где крестилась Хельга (Ольга)? Видимо, в интервале с весны 944 (после смерти мужа-язычника) до начала 946 года. Если же учесть, что обряд крещения взрослого человека занимал месяцы, то 945 год будет весьма вероятен.

Замечу, слова «весьма вероятен» не означают «окончательный» или «общепризнанный». Древлеправославный обряд крещения взрослого складывался из пяти актов, которые проходил каждый принимающий крещение. Таким образом, крещение растягивалось для одних на четыре-пять месяцев, для других — на годы.

А вот место ее крещения ученым разгадать не удалось. То ли сам Киев, то ли Брянск (Биринчи, Брянечьск назывался он тогда), там была духовная столица Скифской епархии. Но только не Константинополь. Не Византия.

Много загадок оставил тот визит. Неясна его цель. О чем киевская княгиня вела переговоры? Возможно, речь шла о статусе Киевской Руси, молодого государства. Возможно, о каких-то духовных проблемах — не случайно же княгиня крестилась перед поездкой. Возможно, с ее стороны была какая-то посредническая миссия в пользу Роутси — Скандинавии. Неизвестно.

Визит не дал никаких результатов, после него отношения между Киевской Русью и Византией не изменились.

Однако одна подробность все-таки обращает на себя внимание. Известие это вытекает из хроники магдебургского епископа Адальберта, который писал о своей поездке в Киев по просьбе княгини Хельги (Ольги). Поездка, знакомство с городом — все это интересно, но епископа поразило другое: киевляне выпроводили его восвояси. Вон! Латинослужитель оказался не ко двору. Для молодой христианки, какой была княгиня Хельга (Ольга), разницы между Восточной и Западной церковью не существовало. Почему?.. А вот это как раз и наводит на размышления! Случайно ли латинослужитель был в Киеве?

Киевляне считали себя приверженцами восточного обряда, поэтому выгнали епископа Адальберта. Значит, в отличие от своей княгини они разбирались и в нюансах религии…

Древлеправославие — забытая основа российского христианства.

И еще одну новинку нашел Л. Мюллер, разбирая родословные русов, киевских князей Святослава и Ярополка. Немецкий историк, которого трудно упрекнуть в предвзятости, придал значение известному факту, что Ярополк и его брат Вальдемар (Владимир) были от разных матерей. Шаг за шагом, исследуя их биографии, он установил, что в 70-е годы X века — заметьте, опять же до официальной даты крещения Руси! — в варяжском обществе Киева идеи христианства были популярны. Ярополк «сидел» на Киеве, его жена была христианка. Вальдемар княжил над венедами в Новгороде, где христианства почти не знали. А это как раз и объясняет многое. Например, то, что психология язычника всегда выдавала князя Вальдемара. Захватив Киев, он сразу же начал казни христиан. И еще оргии, они тоже из языческого обихода.

Так входил в историю России этот «креститель Руси».

Но что произошло с распутным князем в 987 году — загадка. Как следует из «Повести временных лет», в тот год он якобы пригласил к себе христианина, иудея и мусульманина для выбора веры. И выбрал. Хотя выбирать князю было незачем!

Нет, проблема выбора у него была. Но не религиозная, а геополитическая: на кого равняться Киевской Руси в международной жизни. Вальдемар взял курс на Византию. Он полагал, что следовать в фарватере восточной (а не западной!) политики желательнее. Вот в чем был его выбор: между Востоком и Западом, между религиями разных регионов мира. Оставаться внутри себя было нельзя. Это значило уйти в небытие, отойти от мировой культуры, торговли.

Когда же крестились Русь и сам князь? А столь ли это важно? Тем более, что в Греческой церкви дата крещения Руси не зафиксирована. Поэтому в середине XI века византийские писатели (Пселл и другие) называли Русь языческой страной.

Из чьих рук киевский князь принял крест, если в Византии не сразу узнали о крещении Руси? Тайна за семью печатями. Государственная тайна.

Переписывание истории

Загадки, тайны… А ведь именно в них обнаруживается, что рядом с Киевской Русью и Византией находилось НЕЧТО, сознательно скрываемое, окутанное тайнами, о нем стараются не говорить. Будто его и не было.

Это НЕЧТО арабы называли «Дешт-и-Кипчак», а европейцы — «Великая Степь». То была тюркская страна, самая большая страна в средневековом мире, она и влияла на ход иных событий. Поэтому-то возникают в российской истории неточности и натяжки. Как тут не вспомнить о шиле, его в мешке не утаишь. Это уж точно. А здесь целую страну решили утаить.

Неплохо для начала.

Однако, прежде чем обратиться к таинственному Дешт-и-Кипчаку, о котором, собственно, эта книга, еще раз подчеркнем: русы, как им и положено, носили варяжские имена, позже стараниями простодушных «летописцев» переделанные в славянские: Хельга стала Ольгой, Ингвар — Игорем, Вальдемар — Владимиром. В документах той поры фигурируют Хельга и Хельг, Вальдемар, Гуннар, Вермунд, Фаулф, Ингалд — правители Киева X века.

Славян в Древнем Киеве у власти не было. Об этом убедительнее слов свидетельствует и текст договора, заключенного в 911 году между киевскими князьями и Византией. Договор начинался так: «Мы от роду Русского, Карл, Ингелот, Фарлов, Веремид, Рулав, Гуды, Рауль, Карн, Флелав, Рюар, Актутруян, Лидулфост, Стемид…» Вот кто представлял Русь на переговорах, вот кому доверялось говорить от имени Руси.

«Имена первых русских людей — варягов и их дружинников — почти все скандинавского происхождения», — отмечал известный российский историк В. О. Ключевский (1841–1911).

Дело здесь, разумеется, не только в том, на каком языке были те документы или говорили те люди. Все значительно глубже. В седьмой и восьмой своих статьях документ оговаривал, что русы и греки не могут быть рабами — «купленными невольниками». Это два свободных народа! Но на венедов договор не распространялся. Славяне в X веке были «живым товаром», источником дохода, ими русы торговали на невольничьих рынках Византии и Востока. Об этой торговле писали Константин Багрянородный, византийский император, и другие авторы.

Поэтому витиеватые рассуждения Карамзина о славянском языке договора 911 года и всех других документов Киевской Руси, мягко говоря, не убеждают. На любом языке народов мира могли говорить в Киеве, но только не на славянском — на языке рабов правители не общаются.

Вероятнее другое: тюркский язык господствовал в Дешт-и-Кипчаке и на Украине. На этом языке пять веков велось делопроизводство Византии со Скифией. Тюркский язык за годы правления вполне могли вспомнить и варяги, он был хорошо знаком скандинавам, судя по их же археологическим памятникам.

К сожалению, письменные документы Киевской Руси таинственно исчезли. И не пожары тому причина… Не вражеские нашествия…

Истинный знаток русского летописания академик А. А. Шахматов (1864–1920) обнаружил, что документы не исчезли. Их переписали. Например, «Повесть временных лет» Нестора претерпела за века по крайней мере двукратную капитальную переработку. «Летописцы» новых поколений дважды правили ее! Более поздние исследователи доказали пятикратное переписывание отдельных фрагментов главной летописи Руси. В результате черное стало белым, зеленое — покраснело.

От труда Нестора ничего не осталось.

Разобрав хронологические домыслы, Шахматов счел возможным утверждать, что в тексте главной летописи Руси до 945 года лишь четыре (!) исторических эпизода согласуются с действительностью. Все остальные — на совести «летописцев». По мнению Шахматова, летописи (как и историческая литература) на Руси служили «вместо цели нравственного назидания целям государственной политики», для которой легенды и домыслы желательнее, чем истина.

Нельзя не согласиться и с П. Н. Милюковым, который в 1898 году написал: «С конца XV и начала XVI столетий они (московские «летописцы». — М. А.) уже не довольствуются тенденциозным изложением современных летописцу событий и начинают вносить тенденциозное освещение в изображение прошлого. Сложился ряд официозных легенд, доказывающих справедливость московских политических притязаний, права московского государя на всю Русь, на киевское наследство, наконец, на власть византийских императоров».

Вот откуда и когда зародилось «москальство»: с XV столетия. И появилась «москальская история» России: переписывание, сочинительство стали нормой.[4]

Русская история совсем иная, чем это кажется сейчас. И тысячу раз прав тот же В. Л. Янин, утверждая, что «очищение исторических представлений от укоренившихся в них мифов возможно лишь методами источниковедческой критики».

А начало всему положил князь Владимир Мономах, который в 1116 году изъял «Летопись Нестерову» из Печерского монастыря и перевел ее в придворный Выдубицкий монастырь, где текст попал к игумену Сильвестру. Он-то и «переписал» историю Руси.

Но князь Владимир был недоволен, он не увидел Русь славянскою.

Через два года появился новый текст, над которым страдал уже старший сын Владимира Мономаха, князь Мстислав, самый решительный русский «редактор». Внук английского короля, зять шведского короля, воспитанник новгородского боярства, среди которого были сильны варяжские и венедские традиции, князь Мстислав написал Историю по своему разумению: в его редакции Новгород стал ближе Руси.

Стараниями князя Новгород затмил Киев. Вся история Украины, что предшествовала русам, была перечеркнута. Киев помолодел сразу лет на триста. По-новому предстала роль варягов, этих «спасителей» и «благодетелей»: помните — «приходите княжить и владеть нами».

Венеды под крылом варягов выпрямились, назвались «славянами», обрели историческое лицо и место под солнцем на Руси. Рабство кончилось, «невольничья» страница их истории была перевернута. Ее надо было быстрее забыть.

И — не стало захвата Киева Хельгом. Забыли об убийстве украинского кагана Аскольда. Ничего не осталось, кроме Кия, о котором прежде никто не упоминал. Это — полностью придуманный персонаж… «Славяно-норманнский редактор», князь Мстислав, оставил столько несуразиц, они-то и превратились потом в историю государства Российского. Из Несторовой летописи вычеркнули все, на чем покоилась история, начиная с V века, когда был основан Киев.

«Новым русским» не требовались страницы, предшествовавшие Руси.

Этот злой «редактор» составил перечень славянских племен, будто бы основавших Русь. До него о них никто не знал, ни о каких «древлянах-полянах». Не было их на Днепре.

Позже к его сочинениям добавились новые. Сердцевиной Руси сделали Московию. Никого не остановило, что у Москвы-реки жили финно-угорские народы, с ними соседствовали тюрки. Славян не было и здесь. Так продолжалось до XIII века. Эти два коренных народа, в разное время попавшие под власть московских князей, ныне зовутся «русскими», «славянами», а Московия — центром Руси.

И ради того, чтобы все мы не знали своих корней, придумывалось вечное переписывание истории. Делалось все, чтобы люди забыли о прошлом.

Зачем о себе знать покоренным?

«Конкретных свидетельств ничтожно мало»

Повторюсь: венеды, предки нынешних русских, издревле населяли область, границы которой очень приблизительны — она лежала к северу от Карпат, между Вислой и Одером.

«О предыстории славян известно немного, — пишет историк с мировым именем профессор Гарвардского университета Ричард Пайпс. — Археологический материал, который нельзя связать с какой-либо определенной этнической или даже расовой группой, окаменевшие обломки языков и этнические названия давно сгинувших народностей, попадающиеся в ранних исторических сочинениях и рассказах путешественников, породили изрядное число теорий, однако конкретных свидетельств ничтожно мало».

Подобно Плинию и Тациту историк VI века Иордан тоже упоминал о венедах, но они обитали уже в соседстве с эстами и другими балтийскими народами. То есть не там, где прежде. Их вытеснили. Венеды более «славились своей многочисленностью, нежели искусством воинским», отмечал Иордан. А еще они славились тем, что в древности поставляли в Грецию янтарь, который собирали там, где река Эридан впадает в Северный океан. Гомер писал об этом! Река Эридан, судя по всему, сегодня зовется Даугавой.

«Немецкие Славяне, подобно дунайским, обожали (обожествляли. — М. А.) еще реки, озера, источники, леса, — утверждал Карамзин, — и приносили жертвы невидимым их Гениям, которые, по мнению суеверных, иногда говорили и в важных случаях являлись людям. Так, Гений Ретрского озера, когда великие опасности угрожали народу Славянскому, принимал на себя образ кабана, выплывал на берег, ревел ужасным голосом и скрывался в волнах. Мы знаем, что и Российские Славяне приписывали озерам и рекам некоторую божественность и святость».

И далее: «У многих народов Славянских были заповедные рощи, где никогда стук секиры не раздавался и где самые злейшие враги не дерзали вступить в бой между собою». В этих рощах люди собирались на молитвы, на языческие праздники.

Не имевшие государства и государственной власти, венеды жили племенами. Но уровень их культуры был низок, он не позволял создать что-нибудь, что позаимствовали бы соседние народы. Ничего. Поэтому нет археологических находок на их древней родине, и ожидать их трудно.

Простота быта этого народа умещалась в одной-единственной фразе: «Они скрывали свое имение, как воры». Отправляясь на войну или прячась от нагрянувшего неприятеля, свое нехитрое имущество венеды зарывали в землю. «Не отягощать себя имуществом» — было их традицией.

До середины V века венеды жили в центре Европы, тогда их и потревожили гунны — так греки называли тюрков-кипчаков. Аттила пришел в Европу и стал по-новому кроить ее. Великое переселение народов клонилось к закату.

Именно в эпоху Великого переселения венеды как народ распались на отдельные племена и в поисках лучшей доли разбрелись по лесам Европы. Они скрывались, где могли. В труднодоступных и необитаемых болотистых лесах Ильмень-озера задымили их первые землянки: домов лесные жители не строили. Не умели.

Конечно, нелегкая доля выпала им, оказавшимся волею судьбы среди чужой природы, среди чужих народов. Этим и объясняется то, что венеды надолго стали «живым товаром» на невольничьих рынках Европы и Востока. Неспособность постоять за себя обернулась обязанностью работать на других.

Весной 591 года три невольника-венеда попали в Византию, и в истории Европы появилось зафиксированное имя «словины». Известие взято из «Истории» Феофилакта Симокатты, византийца, который был родом из Египта.

Из той же книги известно, что венедам «незнакомо ношение оружия, так как страна их не знает железа». Жили они вдали от Византии. Видимо, дальность пути и охладила интерес византийцев к венедам, у которых нельзя было просить ничего, даже военную помощь. Трех пленников отправили на невольничий рынок в Гераклию (современный Монастир).

Как видим, здесь нет и намека на торжественный прием, однако кто-то в России увидел не допрос пленников, а именно торжественный прием «с величайшей почестью». Так возникла новая, вернее, очередная легенда в нашей многотомной истории. О славянах в России придумано немало… А это грех, ибо сказано: «Не лжесвидетельствуй».

Действительно, немало написано, но вот вопрос, почему они сменили свое древнее имя «венеды», остался без внимания. Как появилось имя «славяне»?

В основу легло «слово», уверяет школьный учебник. Ой ли? Сложилась версия: славяне — это «люди, умеющие говорить». Но согласуется ли такое объяснение с образом жизни венедов после V века? Кто бы им позволил много говорить?! Византийцы и русы торговали несчастными… Тут уж не до разговоров.

Представим себе Европу той поры: на земли венедов нагрянули враги, которые принесли смерть, рабство, гибель. Что могла предложить им судьба? Уносить ноги! И побыстрее. Переселившись с благоприятной равнины, венеды скрывались в горах Южной и Центральной Европы, кто-то ушел в северные леса, куда враги-всадники проникнуть не могли. Иных это уберегло, они сохранились. Иных — нет.

А люди, попавшие в рабство, как скажут о себе? «Мы словлены». От слова «лов». Значит, они — пленники! Заметим, в «Истории» Симокатты зафиксировано именно слово «словины». Если словлены, то кем? Тюрками-кипчаками, которые завоевали тогда Европу. Слова «венеды» и «славяне» стали равнозначными, синонимами, они означали «раб». (Не случайно едва ли не на всех европейских языках «слав» или «слейв» имеют одно значение — «раб».)

Вот еще один фрагмент, уже из другой византийской рукописи (572 года): «В это время гунны, которых называли тюрками…» Значит, «гунны» и «тюрки» у греков тоже были слова-синонимы. А венеды? Как могли они называть тюрков? «Половцы!» Только «половцы». «По», как отмечал английский историк Дж. Флетчер, в древности означало «народ», отсюда по-ловец — «народ-ловец». Тоже от слова «лов». И историк XVI века М. Меховский считал так же, выводя слово «половцы» от древнерусского «ловы» — «охота».

Подобное объяснение наверняка вызовет отрицание. Да, оно не бесспорно, возможно, даже сомнительно. Согласен. Однако… оно неплохо согласуется с реалиями, отрицать которые трудно. Здесь нет витиеватости, приближенной умозрительности, все очень конкретно.

Чтобы не спорить по-пустому, вновь обратимся к историческим документам и логике. Например, Карамзин указывал: «при Олеге» на Руси не знали о половцах. Киевляне этим словом не называли своих южных или восточных соседей. Почему?

Потому что в Киеве царствовало двуязычие, но письменность была тюркская — глаголица. А в тюркском языке нет слова «половец», есть «кипчак», им и пользовались. Но когда к власти пришел новый правитель, князь Владимир, тюркский язык как государственный сменился на славянский. И — в обиход вошло слово «половец»… Правда, Карамзин увидел здесь не смену правителя и языка, а появление нового «народа» у границ Руси.

Однако переселения народов в XI веке не было! Не могло оно быть, поэтому неоткуда было взяться новому народу. Народы же «не падают с неба», как учил сам Карамзин.

Нелепость присутствует и в истории с печенегами, внезапно появившимися и внезапно исчезнувшими. Это тоже не народ, а одно из названий кипчаков. Так называли воинов восточного кагана, который в VIII–IX веках пытался объединить тюркские каганаты в единое государство. Но об этом позже.

Вновь обратимся к «России при старом режиме», книге Пайпса, признанного в мире специалиста по славянской истории и культуре. «Из того немногого, что мы знаем о восточных славянах этого периода (VII–IX вв.), — пишет Пайпс, — следует, что они были организованы в племенные общины. В лесной полосе, где жило большинство из них, преобладало подсечно-огневое земледелие, примитивный метод, вполне соответствовавший условиям их существования. Сделав в лесу вырубку и утащив бревна, крестьяне поджигали пни и кустарник. Когда утихало пламя, оставалась зола, настолько богатая поташом и известью, что семена можно было сеять прямо по земле, с минимальной подготовкой почвы… Эта земледельческая технология требовала постоянного движения». Иначе говоря, кочевого образа жизни.

Но американский профессор, очевидно, не учел существенной детали: славяне не знали металла, следовательно, топоров у них не было. Они лес выжигали, как и в первобытную пору.

«Подобно племенам в других странах, — продолжает профессор Пайпс, — здесь правил патриарх, обладавший безграничной властью над единоплеменниками и их имуществом. На этом этапе у славян не было ни институтов, ни чиновников, назначенных нести судебную или военную функцию, следовательно, ничего, что бы напоминало хотя бы самую рудиментарную форму государственности».

Выходит, у венедов той поры представлений о современной им культуре, о цивилизации не было даже в зачатке?! Выходит, Римскую республику окружали первобытные племена… Это даже не укладывается в голове, но Центральная и Северная Европа до прихода тюрков являли собой печальное зрелище. Это был «музей» первобытного человечества под открытым небом.

А тогда правомерен вопрос: могли ли правители Византии искать союза с такими славянами? Маловероятно. И все-таки у славян была СВОЯ культура! Примитивная, но своя. Во многом уникальная, она позволила народу выжить в лесах, вести там хозяйство. Да, она отражала уровень жизни кочевого народа. Ну и что? В этом нет ничего ужасного.

Блестящие археологические исследования, которые ведутся с 1932 года в Новгороде, приподняли занавес над этой культурой. Это были вовсе не дикари, как пишет о них Пайпс.

Найдены тысячи и тысячи предметов быта венедов. Их орнаменты, формы самобытны и, что важно, не повторяются в других районах России. Так ученым удалось установить область обитания славян в IX–XII веках: не украинская степь, а леса около Чудского озера — Новгородчина. Найденные там берестяные грамоты (а насчитывается их без малого тысяча) куда лучше московских «летописцев» показывают историю славян.

Каждая грамота сообщает исследователям ту или иную деталь жизни народа, деталь не мнимой, а подлинной истории!

Тем непонятнее позиция иных историков, которые не желают замечать разницу между культурой Киева и Новгорода, приписывая и ту, и другую славянам. Зачем? Зачем посягать на чужое? Зачем выставлять в неловком положении себя, свой народ и своих предков?

Ну не могли венеды построить стольный Киев-град на берегу Днепра. У них не было орудий труда. В домах и крепостях они не жили. И даже если допустить, что случилось чудо, славяне все равно не построили бы Киев, потому что город находился на восемьсот километров южнее земли славянской! А прямой дороги не было — мешало Литовское княжество.

…В своих сагах Киевскую Русь русы называли «Гардарик» — «Царство городов». К славянскому краю это название совсем не подходило — из землянок, в которых жили там, города не составляются. Зато к тюркскому Дешт-и-Кипчаку слова эти подходили вполне. Арабские путешественники тоже называли Дешт-и-Кипчак «Страной городов».

В этой стране и был Киев!

Кипчакский Киев

Каждая новая ложь, как известно, горше предыдущей. Но только не в России. Новая «трактовка» событий здесь лишь усиливает желание придумать еще более новую и красивую интерпретацию. Об этом красноречиво свидетельствует история города Киева — вот где нет предела совершенству… Вечная тема.

Московские «летописцы» поместили известие о закладке города под 854 годом, сделав Кия современником Рюрика. Археологические же находки убеждают, что люди поселились здесь в V веке. Арабские источники подтверждают это. Таким образом, временной отрезок в 300–350 лет в русских летописях сократили до нуля. Что это значит? Это значит, что Петр I был современником Сталина. Они оба участвовали в Полтавской битве, а потом вместе проводили репрессии… Чушь полная!

Однако пример с Киевом как раз из этого ряда, он вошел в школьные учебники.

К усечению времени приложили руку весьма старательную, это излюбленный прием официальной российской истории — усекать время, хронология — ее больная тема. Здесь часто не сходятся концы с концами. В «Повести временных лет» вводную часть переписывали особенно изобретательно: там были страницы, предшествовавшие Руси! Их-то и «усовершенствовали».

Если поверить науке и принять данные археологов, то абсурдна история с Кием и его братьями как строителями Киева: славян в V веке у Днепра не было — не дошли еще. Кроме того, никто до XII века имя Кия не упоминал, о таком человеке в Киеве не знали. Но если согласиться с датой «854» год, указанной «летописцами», то вообще не остается места славянам: в верховьях Днепра уже хозяйничали варяги, которые возили свой «живой товар» на невольничьи рынки… Словом, безнадежная, или «патовая», ситуация, как говорят в таких случаях шахматисты.

Выход из щекотливого положения был найден блестяще: славян сделали «русскими»… То есть «подданными русов», или «людьми варягов». Это поначалу и подразумевали слова «русский» и «русич». Предлагался как бы готовый ответ на вопрос: «Ты чей?» — «Русский», значит, свой.

Простота необыкновенная: исправили имена варяжских правителей. И — история Киевской Руси стала славянской.

Но все ли? Достаточно ли проявленной «смекалки», чтобы начать новую историю новой страны и нового народа? Должны же быть какие-то серьезные причины, позволившие венедам поднять голову, заговорить на родном языке и в конце концов прийти к власти. Как и почему рабы стали господами?

Здесь нужен глубокий анализ, которого, к сожалению, нет. Хотя бы без краткого обзора мировых событий не обойтись: что творилось тогда в мире? В мировой политике? Откуда такие разительные перемены? Ведь в жизни все взаимосвязано.

Политический барометр в начале второго тысячелетия указывал на приближение бури. Склонялась к закату звезда Византии, эта цветущая страна, хозяйка раннего средневековья, угасала. Долго длившийся раскол Церкви завершился в пользу Рима, что и отозвалось эхом в политике, в экономике: Европа обретала новых хозяев, византийская династия слабела на глазах, она была не в силах управлять по-старому. В 1204 году по улицам Константинополя будут гулять римские легионеры, и это чувствовалось уже за сто лет до их появления. Мрак сгущался над некогда преуспевающей Византией и ее союзниками: перспективы их были самыми мрачными. Греки вынужденно от многого отказывались, экономили. Например, от янтаря, мехов, олова… Рабы-славяне тоже не находили сбыта.

Ответ русов не заставил себя ждать: у них пропал интерес к беднеющим византийцам. Путь «из варяг в греки» пришел в упадок. Бессмысленная война с Хазарией навредила самим же русам, лишив их торговли с Персией, которая велась при посредничестве хазар. И вот теперь потеря Византии.

Судьба Скандинавии и Киевской Руси решалась в Византии, они все вместе уходили с политической сцены, опускаясь на дно истории. Подтверждением трудного положения русских (варяжских) князей служит хотя бы то, что в середине XII века они полностью перестали чеканить монеты. Это говорит об их серьезных финансовых затруднениях, о свертывании торговли.

Венеды (этот «живой товар», «разменная монетка») оказались не у дел, стали никому не нужными. Их никто не ловил, никто не продавал. И «невостребованный» народ поднял голову. Из лесов он устремился в брошенные варяжские города на бывшем пути «из варяг в греки».

Направились они и в Киев. Этот цветущий таможенный город тоже пришел в упадок.

Киевские князья лишились поддержки из Роутси — Скандинавии, и тогда слабый новгородский князь Вальдемар смело пошел на Киев. И легко взял его. Былого Киева не было! Дряхлеющий город сдался без сопротивления.

Любопытно выражение из летописи о венедах, нагрянувших сюда, как о людях, живущих «звериньским образом». Киевляне, помнившие былое, иначе и не могли назвать нахлынувшие толпы пришельцев. Видимо, тогда стычки между «новыми» и «старыми» киевлянами заметно участились. И в обиход вошло слово «кацап», что по-тюркски означает «бородатый козел» — так киевляне назвали венедов за их «звериньский образ». А в ответ слышали — «хохол», вроде бы ругательство, но истинного значения этого слова славяне не знали.

Время тогда неумолимо работало на славян, им улыбалась судьба — в стране запустения настал их звездный час! Особенно когда на Киев «сел» князь Владимир, человек новгородцев. Лесные пришельцы быстро заполнили в обществе ту нишу, которую создали, а затем освободили для них русы. Такова была воля Божья.

Варяги, они и оставили славянам Киевскую Русь.

Но было ли у населения Руси чувство этнического единства? Сложился ли за эти годы русский народ? Маловероятно. Свидетельств тому нет, а реальность говорит как раз о противном: в XII веке Киевское государство распалось на отдельные княжества. На какие, как и почему? Это вопросы десятые, но факт остается фактом — государство, славянское ли, другое ли, перестало существовать… И междоусобицы здесь ни при чем.

Многое рассказали о той поре берестяные грамоты Новгорода. Они-то и дали основание доказательно опровергнуть то, что веками голословно заявлялось московскими «летописцами». Эти грамоты, пишет академик Янин, «позволили по-новому подойти к решению ряда проблем, прежняя трактовка которых казалась бесспорной».

Вот где правда о славянах. В документах, написанных ими самими. Только так и могло быть.

Во-первых, «в корне меняется представление о механизме образования Древнерусского государства IX–XII веков», которое возникло как попытка объединения народов двух РАЗНЫХ культур — киевской и новгородской. Они действительно «отличались множеством признаков»: язык новгородских славян, например, являлся диалектом венедов, или «славян Южной Балтии», как назвал их Янин. У киевлян был совершенно другой язык.

Во-вторых, из текстов берестяных грамот прояснилось, что такое «новгородская республика». Оказывается, существовал договор между венедами и правящей варяжской элитой, он составлял «основу экономического могущества боярства». Варяжский князь не имел права собирать дань, ему причиталась лишь доля собранной дани, которую он получал как плату за правление, потому что состоял на службе у общества.

Договор между народом и правителем был сердцем Новгородской республики, ее кровеносной системой. Варяги собирали дань с соседних финно-угорских народов и тоже делили ее… Как видим, Новгородская республика отличалась от Киевской Руси государственностью… Даже здесь у них не было ничего общего.

Русь (государство, унаследованное славянами) не являлась продуктом их общества! Поэтому она не могла жить долгой жизнью: империи недолговечны. Русь не просто распалась, а распалась на враждующие княжества, у которых была разная политическая культура. Вот главное! Правители и народ, как известно, имеют взаимные обязательства друг перед другом. И выполняют их. Иначе правителя свергают, и страна разваливается. Что, собственно, и случилось.

Взрыв изнутри, когда страна распадается из-за «инородности» правителей и населения, в истории народов бывал не раз — это судьба многих империй. Однако известны случаи, когда распад этот обретал мягкие, эластичные формы и страна сохранялась. Скажем, та же Англия, которую захватили варяги и тоже поставили своих правителей. Правящая династия там умело балансировала, дань и только дань интересовала ее. О благополучии подданных пришельцы-властители заботились мало, в этом была их сила и одновременно слабость.

Но Англия страна маленькая, там все иначе, чем на Руси. Удержать Англию варяги смогли, несмотря на войны, которые велись веками.

Еще выразительнее пример Исландии. Там практически не было коренного населения, и варяжская колония из-за своей изолированности превратилась со временем в самостоятельное государство, а потомки варягов — в новый народ с самобытной культурой и историей.

Ничего подобного быть не могло на Руси, где огромные территории, многолюдность, давление соседей с юга, востока и запада — все имело место, все влияло на события. Варяжская верхушка, объявив себя «славянами», пыталась по примеру болгарского хана Богура опереться на венедов и удержать власть, но сделать это ей не удалось… Другие масштабы. Впрочем, и потомки испанцев, завоевавших Мексику, уже не считаются испанцами. То же стало с русами, создавшими славянскую общность и бесследно исчезнувшими в ней.

Но русы, в отличие от испанцев, дали своей этнической общности имя — «русские». И это все, что от них осталось.

Вот почему в годы смутного XII века князь Мстислав столь поспешно вторично переписал «Повесть временных лет»; по-своему повернув прежнюю историю Киевской Руси, придал ей славяно-русский акцент, которого не было прежде. Его версия прижилась. С ней сроднились.

Никого не смущает полное отсутствие логики. Например, почему самые, казалось бы, коренные жители Киевской Руси называются не русскими, а украинцами? Почему украинцы отличаются от новгородцев или вятичей? Отличаются не только внешне. Возьмите одежду, кухню, песни, танцы, постройки — все что угодно. Во всем отличия! И минимум сходства.

Русь и Украина явно не одно и то же. Естественного общения между ними не было, оно поддерживалось недолго, от силы до середины XIII века — лет семьдесят, — а потом прервалось. В 1620 году возобновилось. Но как?

Документы о «воссоединении Украины с Россией» показывают, что «воссоединялись» разные народы, которые даже языка друг друга не понимали, общались через переводчиков — толмачей. Например, в составе первого посольства Москвы на Украину во главе с Василием Бутурлиным были два переводчика: тюрк Билял Байца и Степан Кончинский. Ехали они в страну Украину, заселенную «иноземцами черкасами» (так на Руси называли иноземцев-казаков) и «литвинами» (то есть западными украинцами). Видимо, первые говорили на тюркском языке, а вторые — на одном из диалектов славянского, который «русские» славяне не вполне понимали.

Трудно начинали два «братских народа» — с нуля. А смысл «воссоединения Украины с Россией» изложила Екатерина II в своей инструкции: «Надлежит легчайшими способами привести к тому, чтобы оне обрусели и перестали бы глядеть, как волки в лесу»… Что это, как не колонизация Украины?

Гетманскую власть русские ликвидировали быстро, «чтобы век и имя гетманов исчезло, не токмо б персона какая была произведена в оное достоинство». Реформации (точнее — обезглавливанию) подверглась и Церковь «братского народа», ибо и в ней усомнились русские, их иерархи не посчитали людей «из литовской земли» своими единоверцами. Однако священников не разогнали, не лишили сана, а взяли на унизительных условиях к себе на церковные должности (Мацкевич и другие).

Точку в «союзе на вечные времена» поставил царь Александр II, который 30 мая 1876 года издал закон, запрещавший публичное использование украинского языка, печатание на нем книг, преподавание его в школах; даже песни, и те запрещались.

С тех пор украинский язык с каждым годом делался понятнее и понятнее для русского уха — «роднее» становились братья. А «ридна мова» (родной язык!) украинцев забывалась. Сегодня лишь гуцулы у себя на Карпатах сохранили ее. Это явный диалект тюркского языка, с «акцентом».

Так говорили на Киевской Руси.

Если у украинцев не тюркский, а какой-то иной корень, то почему их предки носили папахи, как тюрки, носили сапоги, шаровары, косоворотки, как тюрки? Почему пели такие душевные песни, как степняки, показывали зажигательные и выразительные танцы, как степняки? Почему конь для новгородца есть кляча, транспортное средство, не более, а для степняка (называйся он хоть украинцем, русским или кем еще) конь — это продолжение души и тела, его второе «я»?

Вопросов тысячи. Но все они об одном — об обмане народов, который давно стал нормой в России. Возведен в ранг государственной политики. Укоренился так, что никто и не отличит, где правда, а где ложь.

С «нового» начала — с XVII века — отношения между Россией и Украиной сразу и навсегда обрели двусмысленный оттенок: говорится одно, а делается другое. Москва уже тогда смотрела на жителей «козацкой земли» как на врагов, от которых, по выражению историка В. Н. Татищева, «многократно бунты и вредительские предприятия Российскому государству происходили».

Русские стремились поставить Украину «под царскую руку», а та сопротивлялась. Из-за различий в политической культуре два «братских» народа не понимали друг друга. И не доверяли друг другу. Об этом писали и Татищев, и Ключевский.

Разве не показательно, что после объединения Украины с Россией «ни единый гетман благополучно жизнь не кончил, ни одного гроба их в Малой России нет». А слово «гетман», между прочим, на тюркском языке (на родном языке украинцев!) означает «носитель духа», «носитель чести» народа! Он был как бы выборный царь.

И уж совсем отвратительно прозвище «черкашин», то есть «украинец», в Москве оно надолго обрело значение «изменник». Екатерина II в инструкции «главному Малороссийскому командиру» Петру Румянцеву так и писала: русский народ «привык оказывать не неприметное к Малороссиянам презрение». Последние отвечали тем же.

Это чувство взаимной антипатии двух «братских» народов очень точно передал в XIX веке немецкий путешественник Иоганн Коль: «Отвращение, которое народ Малороссии испытывает к народу Великороссии, столь велико, что его можно справедливо охарактеризовать как национальную ненависть».[5]

Беспамятство — страшная болезнь. Ею страдает Россия. И не она одна. Известный французский историк Марк Ферро написал удивительную книгу «Как рассказывают историю детям в разных странах мира». Выясняется, о себе сочиняют все!

Это — общепринятая норма «официальной» истории.

В Индии, например, по мнению Марка Ферро, история лишена сущности, она мифична в своей основе. История арабов — это «история, нарисованная в картинках». Персидский вариант развития мира ставит Персию центром цивилизации на планете. «Армения, много раз терпевшая поражения, охотно возвеличивает свою историю, придает ей светлый образ мученичества». Едва ли не каждая страна рассказывает, оказывается, СВОЮ историю детям!

Так что упрекать русских политиков за это нельзя, они выдумали не больше других. Может быть, чуть больше.

Но не только детям интересна жизнь предков. Для народов России это живой вопрос, каждый культурный человек желает знать свои корни, историю, правду. Это естественные человеческие желания. Пока же у нас две истории, для двух братьев. Все хорошее и героическое — у старшего брата, а «поганое» — у младшего… Уж лучше беспамятство.

Иногда оно действительно лучше, чем знание. Оно как лекарство, которое лечит душевные раны народа. Особенно после беды, разрушившей прежний ход жизни. Говорят же, «для побежденных спасение одно — не мечтать о спасении».

Но потомков тех побежденных беспамятство, по-моему, делает невеждами. Добровольно забывать себя, истинное прошлое своих предков непростительно. Это — дорога в рабство. Ее и выбрала Россия, отказавшаяся от собственного «я», отсекшая целые эпохи своей истории… Во имя чего такие жертвы? Зачем они ей?

Видимо, трагедия, устроенная русами, так напоминает о себе. Как незалеченная рана. Ибо нельзя забыть себя, нельзя с чистого листа начать новый народ. Не может быть русского, советского, американского или иного «нового» народа, собранного из десятка других: толпа, лишенная исторических корней, не народ.

Бог создавал нас не в угоду правителям. Народы мира отличаются не только внешне, не только культурой, привычками, поведением. Они отличаются еще и на генетическом уровне. Поэтому в семье у негров не рождаются китайцы или кумыки.

Антропологические, физиологические, биохимические и другие отличия присущи всем без исключения народам мира, они вне власти правителей. Так, например, белковый состав клеток ткани и кости у степняков-тюрков иной, чем у венедов, вепсов и других народов лесной зоны. Природа степи как бы сформировала особый тип человека, со своим здоровьем, со своим мироощущением и главное — поведением.

В организме южан присутствуют гены, которых нет у северян. Отсюда (из биологических различий) проистекают различия в характере, физиологии, словом, в восприятии жизни.

Русские и украинцы всегда были разные!.. Они жили в разных природных зонах. То, что их назвали славянами, еще ни о чем не говорит. Кровь в людях осталась прежней. Ее не меняли. Национальная культура тоже осталась прежней, ее желали изменить, но она не менялась и никогда не изменится: хохол, он и есть хохол. «Небесный человек».

Впрочем, эти биологические «сюжеты» интересны лишь географам, для историков они всегда оставались вне поля зрения, а в них ключ к разгадке многих тайн. Например, созданного политиками «народа», который отличается удивительным недружелюбием, агрессивностью, неуважением к своим собратьям, к соплеменникам. Примеров тысячи. Это смертоубийство у Белого дома и в Останкино осенью 1993 года. Это репрессии 1937 года, Гражданская война, дальше вниз по исторической лестнице через жесточайшее подавление народных волнений Пугачева, Болотникова, Булавина, Разина, стрельцов. Это и опричнина, и многое-многое другое, когда русский с удовольствием и даже сладострастием уничтожал русского же. Уничтожал сознательно, как врага, не чувствуя родную кровь.

Ни один народ мира — ни один! — не терзал себя так. Этим кончаются этнографические опыты.

…Конечно, не всем в России по душе то, что не вызывает сомнений в цивилизованном мире. Но правда на всех одна. Как бы патриотично не были настроены иные читатели, поверьте, не для их унижения писались эти строки. Мне стыдно в первую очередь за себя, за свое невежество, за беспамятство: не русы в IX веке «начали» историю России — моей Родины. Раньше началась она, намного раньше.

Киев не имел отношения ни к варягам, захватившим город и превратившим дату захвата в дату его основания, ни тем более к славянам, появившимся здесь в X веке с колодками на шее и кандалами на ногах. Древние летописцы знали историю города, поэтому так старательно и вымарывали ее из летописей поздние правители.

В IX веке киевляне говорили на тюркском языке, ибо они являлись тюрками-кипчаками. Киев в переводе с тюркского «город зятя». Поселение возникло в V веке, было таможенным городом каганата Украина.[6] Его правители назывались каганами.

Точно такой же титул носили правители соседних каганатов — Аварии, Великой Булгарии, Хазарии, Волжской Булгарии, Сибири. Эти каганаты, как ныне области, составляли Великую Степь — страну, которая называлась ДЕШТ-И-КИПЧАК (Половецкое поле).

Степная страна появилась в IV веке, а не в XI, как пишут московские «летописцы», она — результат Великого переселения народов — просуществовала до XVIII века. Но даже название ее теперь не вполне понятно потомкам тех, побежденных степняков. Забыли! А это был южный сосед Руси.

Энциклопедический словарь дает крайне убогую справку о великой стране, составляющей почти всю территорию России: «Дешт-и-Кипчак (Кипчакская степь) — название в арабских и персидских текстах XI–XV веков степей от р. Иртыша до Дуная, от Крыма до Болгара Великого, где кочевали кипчаки (половцы). В XIII веке захвачена монголо-татарами. В XVI–XVIII веках так называлась только восточная часть (территория современного Казахстана)». Вот такие сведения.

Что ни слово, то ложь.

Даже «дешт» приписано иранцам. На самом деле «Дешт-и-Кипчак» — название с глубоким смыслом. Это не «степь кипчаков», такой перевод не в традиции тюркской культуры. Слишком примитивен. «Дешт», точнее «дашта», в древности у тюрков означало «на чужбине».

Но могли ли степняки назвать свою Родину «чужбиной»? Звучит неуютно. Возможно, ключ к разгадке в неприметном «и», что затерялось в названии. Оно — отголосок древности и поначалу читалось «иситеп», то есть «согревшая».

В русском варианте получается даже красиво: «Чужбина, согревшая кипчаков». (В тюркском языке, правда, строй фразы ныне иной, но смысл тот же.)

Для кипчака нет слова роднее, чем «иситеп». Степь — согревшая Родина!

ОКНА В ИСЧЕЗНУВШИЙ МИР

Странная история у Великой Руси и у города Киева — пять раз переписанная, десять раз переделанная. Не история, а художественный роман с картинками, написанный на политической кухне в Москве. Но есть ли в нем хоть что-то, обойденное пером редактора? Чему можно безоговорочно верить?

Оказывается, есть. Следы правды сохранились, они — на видном месте. Ими пользуются самые горячие приверженцы «русской идеи», не подозревая ни о чем, разумеется. Следы эти — рисунки в летописи, они выразительнее слов. Но исправить их не догадался никто. «Летописцы» российской истории заботились все больше о тексте, о словах, а рисунки просто упустили из виду.

Книги академика Б. А. Рыбакова тому лучший пример. Они отличаются отменной полиграфией и обилием прекрасных иллюстраций, и в этом, пожалуй, их главная ценность. Там на летописных рисунках Древнего Киева изображены люди в кипчакских одеждах, в кипчакских доспехах, с кипчакским оружием, около зданий кипчакской архитектуры, сидящие на кипчакской мебели, пользующиеся кипчакской посудой. Лица людей типично кипчакские: широкие, скуластые. Иные с косичкой или оселедцем. Не спутать. Но автор, не задумываясь, называет их «русскими», даже не «украинцами».

Он будто не знает, что портрет человека, как и народа, создают по его вещам, по деталям быта, по лицам людей. Штриха порой достаточно. По сомбреро узнают мексиканца, по кимоно — японца… Так и кипчак, у него была своя национальная одежда! Предметы своего национального быта. Они хорошо узнаваемы. Они, собственно, и изображены на старинных киевских рисунках. Только слепой не заметит их.

Однако упрекать именитого автора в слепоте или в незнании азов трудно. Он прекрасно знал, что творил. Именно в глубоком знании существа дела убеждают его книги. Например, анализ Радзивилловской летописи, вернее, ее копии с иллюстрациями. Текст относится к XII веку, там десятки миниатюр — целое сокровище, ему-то и давал оценку академик.

Рыбаков, конечно, прав, утверждая, что перед художником «была более полная рукопись, богато иллюстрированная киевскими художниками». Наверняка была. Но вот почему ее текст исчез? Из рассуждений академика не понятно. Рисунки остались, а текст исчез. Рисунки «без текстового сопровождения опознаются лишь при ознакомлении с киевской летописью», пишет он. Как это? Как можно опознать то, что никогда не видел? Что давно исчезло? Оказывается, можно.

Значит, оригинал летописи не пропал? Значит, академик видел его?! Выходит, для кого-то киевские летописи сохранились, а для кого-то — исчезли. Интересную историю предлагают нам… Ее архивы с двойным дном, а люди — с двойной моралью.

Впрочем, можно допустить мысль, что Радзивилловская летопись, равно как и другие рукописи, найденные в монастырях Северной Руси, была не копией, а переводом. В многонациональной Руси, с ее вечным двуязычием, это вполне допустимо. Однако тогда настораживает иное. На полках российского архива лежат лишь документы Северной Руси, написанные на славянском языке. А где летописные своды, выполненные глаголицей и по-тюркски? Утверждение, что их не было в природе, смехотворно.

Однобокую географию древней России даже не скрывают. Будто на южных ее землях не было монастырей? Не было просвещенных людей? Не было городов?.. Новгород — хорошо, однако чем хуже Брянск (Биринчи, Брянечьск), который тоже упоминался в XI веке? Или Елец, Рязань, Тамбов, Саратов… Их культурные традиции куда более древние, нежели новгородские. Здесь Европа проходила «свои университеты», здесь черпали знания византийские и римские богословы еще в IV–V веках. Самые известные «доктора Церкви» были отсюда — из Великой Степи.

Конечно, рано или поздно заговорит Южная Россия, заговорит на родном языке, который фиксировала глаголица. Хватит ей молчать. Культурный пласт там колоссальный. Наши предки внесли огромный вклад в мировую культуру, почему его надо скрывать? В угоду кому мы не знаем о себе, о своей истинной истории? С X века, пишет Рыбаков, русские стали украшать летописи цветными миниатюрами. Еще одно тонкое наблюдение маститого ученого! Оно рассчитано на доверчивого читателя, который решит, будто до 997 года русские летописи цветными миниатюрами не украшались.

А были ли тогда русские летописи? Автор лукаво умалчивает.

Вот так, одной фразой, академик сознательно уводит читателя от важного и скрываемого: не было в X веке русских летописей, следовательно, нечего было украшать. Тот (дославянский и доваряжский) период Киева, вернее — Древней Украины, русских интересовал не ради познания истины, наоборот — ради ее сокрытия. Зарубежные исследователи не раз недоумевали, почему российские архивы будто вычищены от документов Киевской Руси. Например, М. И. Каргер в двухтомнике «Древний Киев» сокрушенно отмечал, что едва ли не все, найденное археологами в Киеве, куда-то таинственно исчезало. Словно сквозь землю проваливалось.

Скажем, находили захоронения в срубах, относящихся явно к довладимирской поре, они были точно такие, как на Алтае, с конем, со слугами, с утварью… Но изучать их не начинали, говорить и писать о них старались меньше, а потом забывали. Будто ничего не находили.

Умалчивали даже о выдающихся открытиях мирового значения. Так, под южной апсидой Десятинной церкви случайно нашли прекрасно сохранившееся погребение. Когда-то там был курган, потом на нем возвели кирпичный храм, один из самых древних в Киеве и, возможно, во всем мире. Богатым было захоронение. На сбруе коня четко различим орнамент, выполненный в традиционном для кипчаков зверином стиле (такие украшения не раз попадались археологам на Алтае). Были найдены равносторонние нательные кресты, принятые у тюрков. И многие другие находки. Но московским «летописцам» все это показалось неубедительным.

Даже тюркские рунические надписи на стенах древнего храма не убеждали их!..

Такое пренебрежение долго было традицией советской науки. Вот и академик Рыбаков явно предвзято пишет о киевских миниатюрах. Лукавит, как только может. В хрониках Древнего Киева, конечно, они были. Не могли не быть. Потому что для кипчаков зрительный ряд, рисунок, даже штрих считались добрым знаком. Они имели давние корни, были продолжением наскальных рисунков. Своих. Стилизованных. Тюркских.

Рисунки эти и сейчас на скалах Алтая, Южной Сибири, откуда пришли кипчаки на Днепр, на Дон, на Дунай. Мало того, рисунки остались на каменных памятниках, которых немало в Степи. Есть они на ювелирных вещах — курганных находках археологов. Не исчезли! Все на виду. Сравнивайте, изучайте. Но не хотят… Доктор наук Сослан Байчоров выпустил интересное исследование «Древнетюркские рунические памятники Европы», там много прелюбопытного. И это исследование осталось невостребованным, о нем мало кто знает.

Не прав Рыбаков, зарождение «русской» культуры, которое он увидел в рукописных книгах Киева, началось задолго до прихода варягов и до Киевской Руси: веками, тысячелетиями совершенствовалась эта культура на Алтае, в Великой Степи. И называлась она тюркской.

Летописные миниатюры X–XII веков дают зримое представление о жизни Древнего Киева. Например, оружие, облик зданий, воинские доспехи, головные уборы, мебель, одежда и другие, казалось бы, «мелочи» интересны сами по себе. Они и заставляют усомниться в том, что вещают не раз редактированные тексты… И вправду портрет народа складывают по его вещам.

Оружие и доспехи тюркских воинов, найденные в курганах очень далеко от Киева, абсолютно такие же, как на рисунках в летописи. У «русских» славян оружие было другое, в чем опять же убеждают археологические находки: оно было для пеших воинов! Кипчаки же пешими не воевали.

Есть, честное слово, есть повод не только глубоко задуматься, но и очень сильно усомниться во многом. Сила в этих рисунках огромная — разрушительная! Она раскрывает глаза непредвзятому человеку, вселяет энергию и надежду.

Миниатюры Радзивилловской летописи — «окна в исчезнувший мир», как назвал их один из исследователей. Прекрасный образ. Если есть окна, значит, в них можно смотреть.

Сперва — на сюжеты рисунков, они тщательно отбирались, запечатлевалось самое важное, самое главное. В них, в сюжетах, видно отношение автора (или заказчика?) к тому или иному событию. Настроение художника тоже, оказывается, передается через века!

На Руси в годы ее «славянизации» летописным делом руководил князь Мстислав Великий, восседая в Великокняжеском скриптории — этаком придворном издательстве.

Дело он поставил на широкую ногу, непокладистых монахов, которые не желали под его диктовку переписывать летописи, заменил покладистыми светскими людьми. А венценосный отец князя Мстислава набросал конспект будущей российской истории (помните, «Поучения…» Мономаха), послушный сын воплотил его замысел. Воплотил, создав свой, особый — русский! — стиль летописания и иллюстрирования.

Надо ли удивляться, почему летописи, равно как и вся российская история, с тех пор изобилуют только победами и подвигами, даже теми, которых не было. Все остальное просто не упоминается. Это и есть, увы, русская традиция.

Победы, как известно, бывают разные. Вот одна в изложении Н. М. Карамзина: «Г. 1095. Победы. Наконец Великий Князь и Владимир ободрили победами унылый дух своего народа… Вожди половецкие, Итларь и Китан, заключив мир с Мономахом, взяли в тали, или в аманаты, сына его, Святослава. Китан безопасно жил в стане близ городского вала; Итларь гостил в Переяславле у вельможи Ратибора». Но киевский князь пожелал воспользоваться моментом ради победы. 24 февраля, в глубокую ночь, русские, пробравшись в стан хана Китана, зарезали его, сонного. «Итларь, не зная ничего, спокойно готовился поутру завтракать у своих ласковых хозяев, когда сын Ратиборов, Олбег, пустил ему в грудь стрелу сквозь отверстие, нарочно для того сделанное вверху горницы; и несчастный Итларь, со многими знаменитыми товарищами, был жертвою гнусного заговора, который лучшему из тогдашних Князей Российских казался дозволенною хитростию».

Если так поступали «лучшие из тогдашних князей», то о худших что и говорить…

Реалии жизни, от них не отвернуться. Они бывают желательными, бывают неприятными. С них начинается политика, которая и требует иного (выгодного властям) изображения жизни. Вот в чем проявлял усердие послушный сын Владимира Мономаха, переписывая страницу за страницей. Он был движим самыми благими намерениями, желал приукрасить лицо государства, наложить косметику. Собственно, это же усердие отличает и московских «летописцев», они тоже стараются в угоду клиенту. Но до князя им далеко.

Князь Мстислав мастерски шлифовал шероховатости жизни, умело маскируя морщины и морщинки. Первый Главный Редактор на Руси! Он придумал свой прием летописного иллюстрирования: к рисунку велел подрисовывать фигурки животных. И — в государственной летописи заговорила символика басен. Рядом с блестящими миниатюрами появились уродцы, выведенные неумелой рукой. Вот некоторые из них:

1111 год. Поход Мономаха на Северский Донец и Сальницу. Изображено конное войско, а рядом всадник копьем убивает змея, символизирующего половцев, то есть кипчаков.

Тот же поход. На полях — убегающая собака, в которой видятся опять же убегающие кипчаки.

1112 год. Сын Святополка победил ятвягов. На полях дорисован побитый медведь как символ Литовского Полесья.

1120 год. Торки и берендеи напали на Русь и бежали. Дорисована пугливая обезьяна.

1127 год. Мстислав послал войска на Полоцк. Сын его, Изяслав, пленил князя Брячислава. Дорисован кот, поймавший мышь.

1127 год. Половчане выгнали князя Давыда, неугодного Мстиславу. Дорисован уходящий медведь, на которого воин замахнулся мечом.

1132 год. Юрий Долгорукий вероломно захватил Переяславль, после чего Ярополк выгнал его. Дорисован лев, на которого воин замахнулся двурогой дубиной, употребляемой при ловле зверей. (Лев был покровителем Юрия и его потомства.)

Новое «русское» слово поражало не примитивностью, а изощренной хитростью. Дорисовки били без промаха — в пользу князя Мономаха. Они задавали тон общественному мнению на века вперед. Ведь и пугливая обезьяна, и кот, поймавший мышь, конечно, не продвинули бы вперед летописание, но эти ясные и дерзкие символы работали.

От эзоповского языка басен правители Руси отказались после смерти князя Мстислава, а от традиций тюркской книжной культуры — нет.[7] Но ее уже называли «русской». Хотя ничего не изменилось. Например, городок на миниатюре по-прежнему изображали четырехгранной башней, которую отличала та или иная узнаваемая деталь, некий символ города, его герб. Воинов рисовали всадниками с кривыми восточными шашками… Все они стали русскими.

Правда, вместо звериных образов на полях появились человечки. Они заговорщически таились на краях страниц — вроде бы неприметные, а участники событий. Таковыми и были в жизни сами русы — неприметные руководители и вдохновители событий на Руси, режиссеры и идеологи, умело таящиеся за кулисами политического маскарада. Таковы они всюду, чужие правители при чужом народе: вроде бы и рядом, а не вместе.

В рисунках Радзивилловской летописи много загадочного. Порой неясно даже, кто есть кто. Все одинаковые. Художник будто не заботился о внешних отличиях воинов, об иных деталях своих рисунков. Цветом ли, одеянием ли, но воины должны отличаться, все-таки они — враги, представители разных культур. Однако этого нет! Одинаковые.

Неувязка? Вроде, да. Но… раскопки курганов дали неплохой материал, чтобы представить себе внешний вид тюркского воина, его оружие. Образ воина-степняка известен задолго до его появления на страницах летописи. Образ русского воина тоже известен археологам. Так что сопоставить их нетрудно. Это по силам даже ребенку.

Профессор С. А. Плетнева, специалист по степным народам древней России, в одной из работ отметила: «В большинстве мужских захоронений вместе с покойниками помещали коня со сбруей и оружием. Обычно до нас доходят только металлические части этих категорий предметов: железные удила и стремена, подпружные пряжки, железные наконечники стрел, сабельные клинки. Кроме того, почти в каждом погребении мы находим железные небольшие ножички и огнива. Все перечисленные предметы отличаются необычайным единообразием размеров и форм. Эта стандартизация характерна для кочевников всей европейской степи вплоть до Урала. Изменение типов этих вещей происходило всюду почти единовременно. Все это позволяет заключить, что в зимних становищах у половцев (как и у других степняков) было неплохо налажено кузнечное производство со своими традиционно степными приемами и критериями».

С доводами Плетневой не поспорить, они безоговорочные: в Степи царствовала культура, отличная от иных культур мира.

Вот он — портрет степного народа! Вот оно, лицо исчезнувшего Дешт-и-Кипчака!

Разумеется, черты этой культуры показали и другие ученые. Профессор С. И. Руденко, например, блестяще исследовал курганы Алтая и написал настоящую научную поэму об орнаментах, которые в изобилии покрывали иные находки.

Практичные тюрки, оказывается, не просто так украшали свои шашки, пики, шлемы, кольчуги, сбруи коней. Орнамент означал принадлежность хозяина вещи тому или иному роду, он служил меткой. Подчеркивал единство рода. У тюрков орнаменты никогда не менялись. Потому что несли ин-фор-ма-цию! Каждый род имел свой орнамент.

Оригинально и талантливо расшифровал эту информацию чувашский ученый А. А. Трофимов, на удивление наблюдательный человек. Он установил, что в орнаментах предки шифровали слова и фразы. А мастерство художника позволяло придать руническим письменам витиеватый вид узора. Исследовав вышивки украинцев, казаков, болгар, чувашей, Трофимов прочитал их и сделал неожиданный вывод: еще в глубокой древности орнаменты выполняли роль визитной карточки человека и народа. В них была не просто красота! А красота, понятная только своим: тайнопись.

Вот главное назначение тюркского орнамента, служившего меткой «свой — чужой».

Узнав подробнее о тюркской культуре, убеждаешься, что на миниатюрах из киевских летописей куда чаще изображались тюрки. Славян или русов там почти нет! Их легко отличить. У русских было иное оружие, иная одежда — все было иным, что и доказали Плетнева, Руденко и другие ученые, правда, не называя тюрков тюрками.

Археологи не обнаружили в местах поселений славян следов кузнечного ремесла, подобных тем, что были у тюрков. Но академик Рыбаков в своих книгах с гордостью упоминает о мече, выкованном русским мастером. Меч якобы принадлежал Святославу. Почему он так решил? Руническая надпись на лезвии явно противоречит его выводам, она указывает на истинного хозяина…

Может быть, славяне и делали мечи, но они, просвещенные Кириллом и Мефодием, явно не писали на них рунами.

А вот с другим мечом, на котором руническая надпись сохранилась лучше, академик Рыбаков полностью оконфузился. Он, «реконструировав» текст, проще говоря, подрисовав его, по-русски прочитал надпись: «Людота Коваль». При этом повернул текст вверх ногами, чтобы удобнее читалось. И заявил: меч изготовлен русским оружейником… Нет-нет, это не цирковой номер, это исследование крупнейшего советского историка, равносильное самоубийству.

Он сделал вид, будто не знал, что ремесленнику не разрешили бы осквернять оружие своим именем. Только великим мастерам позволялось ставить личный знак — тамгу. На лезвии предки писали божественные заклинания!

И если надпись на том мече не «реконструировать», как Рыбаков, а честно прочитать тюркские руны, то перевод выглядит так: «Коварный замысел срази! Злые козни уничтожь!»

…История оружия — интереснейшая тема, она не терпит фантазий и ждет своего исследователя, который очистит ее от всех этих «людот ковалей». Ждет его и история конницы, войска древних тюрков. Только тюрков! Вот каких русских конников увидел Лев Диакон, описавший нападение русов на Византию в 971 году: «Воины Святослава в первый раз показались тогда на конях, но не умели править ими».

Подобные наблюдения ставят в тупик: а как же — без коней — русские в 965 году победили Хазарию? Как, не зная азов джигитовки, воевали против всадников? Трудно, наверное, им было… Это все равно что с вилами идти против танка.

А русские ли стояли под знаменем Святослава в его походе на Итиль (Волгу)? Не выступили ли в союзе со Святославом болгары?.. Вопросы, вопросы… Что-то явно не так записано в российской истории. Что? Не понятно. Возможно, ответ на эту очередную загадку и прост: Семендер (столицу Хазарии) громили свои же, тюрки, а русские приписали себе чужую победу. Увы, и такое бывало в богатой российской истории, уж очень неправдоподобно легко давались иные победы. Прямо-таки «пришел, увидел, победил».

Не исключено и другое. Вообще не было никакой войны! Хазария погибла от природного катаклизма: большое несчастье обрушилось на каганат, река Итиль (Волга) поменяла русло — устье ушло далеко на север. И в богатой Хазарии начались засухи, голод, которые решили судьбу каганата… В любом случае Святослав был явно не главным лицом в тех событиях.

Им, русам, запрещалось садиться на коня, об этом сообщает варяжская сага о рыцаре Орваде Одде. Он — первый из скандинавов сел на коня и в поединке с кипчаком потерпел поражение. Тогда-то варяги, любители морской войны, придумали сагу о рыцаре Одде и его коне. Она, эта сага, вошла в русскую историю, правда, вместо рыцаря Одда в ней фигурирует князь Олег, а так все полностью совпадает, даже змея, выползшая из черепа убитого коня. Кто у кого заимствовал сюжет? Вопрос не для дискуссий: Одд — русский герой V века, тогда варяги первый раз увидели всадников Аттилы.

Князь Олег (который в жизни был Хельгом) умер иначе, его смерть никак не связана ни с конем, ни со змеей. «Вещий Олег» — литературное произведение, но почему-то принятое многими за героический эпизод русской истории. А это — расхожее заблуждение. Как и то, что всадником мог стать любой. Нет.

Чтобы иметь конное войско, нужно вырастить не одно поколение всадников. В киевском войске воевали не славяне, которые не умели сидеть на конях, а кипчаки. Они. Жители каганата Украина, украинцы. Русы, захватив Киев, стравили тюрков, и началось братоубийство. Брат пошел на брата: один под русским флагом, другой под своим родным. Это и показывают летописные миниатюры. Вот почему воины нарисованы одинаковыми — и тюркские, и русские.

С братоубийства началась Киевская Русь… И верно, летописные миниатюры — «окна в исчезнувший мир». Если их отмыть от грязи, то многое увидится. Жизнь целого народа… Моего народа.

А один рисунок разительно отличается от других, на нем степные воины выглядят иначе. Почему? Конь, сбруя, стремена, шашка — все такое же, но на головах у них вместо шлема колпак с полями. Что это? И кто это? И почему это?

Колпак похож на казахский или киргизский мужской головной убор, он до сих пор там в ходу, называется «шапан». Значит, не трудно догадаться, что на рисунках люди, пришедшие в Киев из восточных каганатов Дешт-и-Кипчака. Их называли «печенегами». Печенеги не носили папах, традиционных для западных каганатов Дешт-и-Кипчака, зимой они носили борик (шапку), хотя в остальной одежде сходство у тюрков было полным… Так что по головным уборам различались не только роды, но и население каганатов.

Многое таят в себе летописные миниатюры. Они, как знаки древней письменности, открывают картины жизни ушедших поколений. Их надо уметь видеть. Кому-то, возможно, эти произведения искусства покажутся примитивными, и он решит, что примитивно жили предки. Нет, каждая деталь летописной миниатюры выписывалась с особым тщанием, ибо таила глубокий смысл, передавала чувства и мысли народа.

Вина ли в том предков, что мы, потомки, очерствели, разучились понимать и чувствовать реальность? Вот и не понимаем их!

Тонким вкусом светятся миниатюры: каждый символ, каждый штрих приглашают к неторопливой осмысленности, к созерцанию. Ничего нет лишнего, все закончено, все понятно.

Подобная запись времени отличает китайскую и японскую графику, в ней тоже художники обязательно оставляли белое пятно — место для воображения зрителя. Чтобы зритель стал соавтором, а его «картина» — самой выразительной и запоминающейся на свете. Но видеть ее мог только он один!

Порой один символ, штрих, иероглиф говорит куда больше, чем страницы иной пухлой книги. В этом своеобразие восточной культуры. Восток ценил время и место на бумаге. Миросозерцание у него в крови, отсюда духовность и глубина живописи, ее законченная «незаконченность»…

Отличали тюрков и предметы их быта, тоже со своими стандартами, со своим представлением о красоте. Эти «домашние мелочи» также несут информацию о степной культуре. И как бы ни называли историки эту культуру — половецкая, печенежская, булгарская, андреевская или какая иная, — корень ее был один, тюркский. Предметы быта именно кипчаков запечатлены на рисунках киевских летописей. Спорно?

А зачем спорить: судя по новгородским находкам археологов, у славян быт был другим.

Взглянем внимательнее на рисунок. Вот чаша, которую преподносят князю Ярополку в знак заключения мира с князем Всеволодом Ольговичем (точно такие чаши находили в тюркских захоронениях за тысячи километров от Киева). Она называется «чарон» и до сих пор в ходу. В ней подают почетному гостю кумыс или айран — напитки мира.

Кресло, на котором сидит киевский князь, называлось тверь. Точно на таком восседал Аттила в V веке, когда славяне, прикрывшись шкурами, бродили по лесам Европы. И сейчас для «высокого гостя» тюрки оставляют «высокое место» за столом — тверь. (Кстати, слово «трон» — тоже тюркского корня и означает «поднимись на почетное место».)

А теперь присмотримся к головным уборам киевских князей — это яркая, отличительная деталь тюркской национальной одежды, она многое рассказывала о человеке. Такие уборы, как на миниатюрах, носила кипчакская знать. Подобие митры с меховой опушкой, оно называлось клобуком. Меховая опушка делалась из меха соболя (запах этого меха отпугивал насекомых). Меховой воротник тоже выполнял «отпугивающие» функции. И он из национальной одежды тюрков.

Одежда на рисунках. Это еще один увлекательный сюжет на историческую тему. Неужели никто из ученых не увидел его? Неужели никто из обывателей не спросил: почему на миниатюрах светские мужи обряжены в кафтаны? Впрочем, если бы они были в кимоно или в сомбреро, то их все равно бы назвали «русскими». Кто теперь помнит, что кафтан, как и клобук, из тюркского гардероба. Одежда, необходимая в минуты священнодействий.

Кафтаны шили двуслойные, из тонкого фетра. Покрой был разный. Археологам известны даже фраки из фетра, их носили на Алтае две с лишним тысячи лет назад. Ханский кафтан шили с рукавами на собольем меху, с горностаевой выделкой. Поверх меха крепились декоративные пластины и пуговицы, которыми украшали одежду.

В этой связи интересна история шапки Мономаха: к Византии она не имела абсолютно никакого отношения. «Византийская версия» ее происхождения появилась много позже смерти Владимира Мономаха, когда в России всё стали выводить «от греческих корней». А это ханская шапка, точно в такой ходил казанский или любой другой хан — правитель высокого уровня.

Кругом неисследованное, хотя написаны горы монографий и сборников, защищены сотни диссертаций! А ясности нет.

И все потому, что подневольная российская наука по-другому не умеет. Не хватает ей смелости заявить, что, например, национальную одежду тюрков (как и многое другое) тихо «заимствовали» русские. А между тем армяк, епанча, кафтан, башлык, шушун, шуба, клобук, сапог чисто тюркские слова. Вещи, имеющие своего исторического хозяина… Когда я нашел старые фотографии терских казаков в национальной одежде (разумеется, не о царских гимнастерках речь, а о настоящей, старинной одежде казаков!) и сравнил их с нашими, кумыкскими, то даже ахнул от неожиданности — абсолютно одинаковые. Никакой разницы.

Потому что это одежда одного народа!

Сегодня казаки названы русскими, их отлучили от предков, но дает ли это право прежнюю их историю и их одежду тоже называть «русскими»? Нет, конечно.

…Рисунки из Древнего Киева интересны еще и тем, что там есть русы. Это, может быть, самое прелюбопытное! Дорисованные человечки одеты иначе — не по-тюркски, а по-европейски. У них совершенно иной внешний вид… Вот так выглядели русы! Штанов не носили, шаровары были одеждой степняков. Все дорисованные человечки без брюк, без сапог, без папах.

Горн в руках человечка на полях — тоже не кипчакский. Свои духовые трубы тюрки не выгибали, а оставляли прямыми. Лишь одна из их труб попала на рисунок 1153 года. Древние музыкальные инструменты тюрков и ныне звучат на Алтае, в Хакасии, в Киргизии, в Карпатах (у гуцулов) — словом, там, где есть потомки народа, не забывшие свои древние традиции, но забывшие свои корни.

Сколько же там интересного… Даже сцена похорон, изображенная на миниатюре, тоже ставит вопросы. Обряд похорон у всех народов самый консервативный, он меняется крайне редко. Когда-то останки соплеменников тюрки отдавали огню или птицам. С IV века от этого отказались. Но, хороня в деревянных гробах или гробах, сплетенных из камыша, под тело покойника подсыпали пепел или белую известь. Дань прошлому. Дно могилы тюрки обкладывали лапами ели — священного дерева.

А хоронили ли славяне в гробах? В домовинах? Нет.

В XI–XII веках на территории Восточной Европы шло становление новой культуры, народы обменивались обычаями, обрядами, традициями — брали лучшее. Это сложный исторический обмен, он незакончен и ныне. Только зачем его приписывать славянам? Ничего не оставили кипчакам и другим народам. К глубокому сожалению, русские властители приписали себе едва ли не все достижения тюркской культуры, а сам Дешт-и-Кипчак буквально стерли с исторических карт, будто его и не было.

Но сколько курьезов принесла им эта ненасытная жадность: глотали даже камни, которые не переварить. Например, три богатыря. У художника В. Васнецова они — олицетворение Руси, ее могущества. Если бы он знал!

Горыня, Дубыня и Усыня — так называли этих богатырей, прежде чем им стать Ильей Муромцем, Добрыней Никитичем и Алешей Поповичем. Это они гнали венедов из Центральной Европы, это они разрушали их первобытный мир: Горыня «на мизинце гору качает», Дубыня «дубье верстает», Усыня «спер реку ртом, рыбу усом ловит».

Прототипами богатырей были кипчаки — недруги венедов.

Анализ этих образов привел литературоведов в замешательство: оказывается, сказочные русские герои выведены из «тюркской трехчленной группы — Змей Огненный, Змей Глубин, Змей Вод». Этот нагрянувший к венедам трехглавый змей известен и в прибалтийских сказках, не говоря о тюркских.

Змей — знак тюрков, наш символ. Степняки и сейчас к уважаемому человеку обращаются «Горыныч» или «Ажидахака». Слово «богатырь» — тоже тюркское, русским оно стало недавно. Равно как и Баба-яга.

Кто такая Баба-яга? Лесная старуха-волшебница, поедающая детей? Вовсе нет. У кипчаков этот персонаж был мужчиной и назывался «Бабай-ага», он летал в ступе и приносил людям счастье. Где опустится Бабай-ага, там священное место. В Центральной Азии с глубокой древности почитали этот чистый образ, который, видимо, стал прообразом Будды.

Такому же злому мифологическому искажению русские подвергли Кащея Бессмертного, который ничего дурного не делал. Он — «бессмертный», потому что он — облако. Так тюрки дразнили тучу (или летающего змея), которая не давала дождя.

Конечно, культурные заимствования у народов-соседей были всегда, это — благо. Но нормальное заимствование! А не воровство и лукавство. Вот еще пример.

Была у кипчаков сказочка, теперь она русская, народная — про колобок. Всякая сказка имеет мораль. А какая мораль у «русского» колобка? Хитрая лисичка всех перехитрила и съела колобок. Никакой морали. Потому что неизвестно, что означает слово «колобок». По-русски — ничего не означает. А по-тюркски колобок — шарик, слепленный из того, что катает жук-навозник.

Катился колобок, катился и попал прямо в рот хитрой лисе: «НЕ ХИТРИ, как лиса, а то колобок кушать будешь». Вот она, тюркская мораль! Но только ли к хитрой лисичке относятся эти слова? Она ли одна кушает колобок?.. Бедная матушка Россия!

И «Курочка Ряба» в русских устах потеряла свой познавательный, первоначальный смысл. И «Теремок»… И другие произведения литературы, кладезь народной мудрости тюрков.

Славянской (безжалостной к себе самой) Россия стала при Петре I. И особенно — в XIX веке, когда А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, К. С. Аксаков (тюрки-кипчаки по родословной) предложили обществу настоящую расистскую теорию. Их идея славянофильства утверждала, что отныне лишь славяне — настоящие россияне.

На тюркской культуре поставили клеймо прокаженной, ее начали стыдиться и презирать. С тех пор Волга стала русской рекой, хотя русские там никогда не жили. Русскими стали и береза, и изба, и квас, и все на свете. Даже зима. И конечно, колобок…

СТЕПЬ КИПЧАКОВ

Скакун Судьбы над миром проскакал —

огонь он высек, и заполыхал мир травяной:

стал жарок, дымен, ал…

И пламя до сих пор не затухает.

Часть 1

Пример с колобком показателен: не имея муки, нельзя испечь что-либо вкусное. Даже замешенный на сметане или на сливках, колобок несъедобен, потому что сделан из того, что несъедобно. Подобное произошло с Историей: без правды получится ли история великого народа?

«Лучше горькая правда, чем красивая ложь», — учит пословица.

Даже былины признают: далеко не все у русов получалось. Добрыню Никитича били «поляницы» — кипчакские женщины. Побеждали легко, а били жестоко. Встретил он в чистом поле всадницу — и в бой против нее (русские любили помериться силой). Но не тут-то было. Кипчачка без затей сдернула с седла русского богатыря — типичный прием степняков в поединке с заведомо слабым противником… Быть выброшенным из седла считалось позором.

Народный эпос. Он не подвластен цензуре, гуляет себе из поколения в поколение.

Лишь ИСТИНА (горькая, как всякая правда) — лучшее лекарство для России, для ее будущего, ибо в высшем своем значении История есть орудие охраны Истины от явного и тайного сочинительства. В борьбе за Истину люди выступают не как люди со своими амбициями и устремлениями, а как сознательные орудия духа Правды или Лжи.

Третьего не дано…

Даже то, что обманутые русские богатыри, вчерашние кипчаки, пошли на братоубийство со степняками, можно понять и простить. И братья ссорятся. Непонятно другое — как долго родным братьям в слепой ссоре быть? Сколько еще драться им? И во имя чего?

Уже и родство забыли, как забыли, с чего началась их ссора давняя: столько веков волками на мир смотрят. А началась она не на Киевской Руси… Русские здесь ни при чем, они сами были игрушкой в чужих руках.

В IV веке Европа трепетала, заслышав конский топот, завидев пыль на дороге. То был сигнал о приближении отрядов кипчаков. Завершая Великое переселение народов, они диктовали остальному миру свои правила жизни. Славные были времена. И великие. Складывался лик современной Европы! Она приобщалась к вере в Бога Небесного…

К сожалению, документов о деяниях тех кипчаков и их величайшего полководца Аттилы ничтожно мало — лишь записки византийца Приска (они написаны очевидцем) да еще несколько отрывков из трудов и писем его современников. Вот, пожалуй, и все, что случайно уцелело. Остальное написано много позже и трусливой рукой.

Ни об одном народе, ни об одной стране не сообщалось столько откровенной лжи, как об Аттиле и его соплеменниках, об основателях Дешт-и-Кипчака. Все грехи, известные миру, приписаны им. Дикари, кочевники, разрушители, варвары. До сих пор историки, словно издеваясь над тюрками, разделяют их на «народы» и «народики», никогда не говорят об общности тюрков, об их национальном единстве.

А те позорно молчат, глотая желчь. Слово «азиат» давно обрело оттенок серой, безликой дикости, забитости, уродства.

И справедливо!

Новые имена тюркам, как народу, придумывали не случайно. В этом была политика. Греки при знакомстве с их войском дали им имя «гунны». Правда, слова «гунны» и «тюрки» в лексиконе греков поначалу не отличались: одно и то же значение имели они. Потом «гунны» превратились в безродную толпу, говорящую на «гуннском» языке. О тюрках словно забыли.

В прижившемся слове «гунны» нет и намека на коренной народ, в руках которого были степные знамена. Стараниями византийских и римских историков кипчаки стали толпой со звериным оскалом. Тупая, жестокая орда. И даже не упоминаются имена командиров, которые на тюркском языке отдавали приказы, решали, куда вести свое войско.

Кто же такие гунны с точки зрения европейцев? В знаменитой Британской энциклопедии статья о них весьма пунктуальна. Выверено, взвешено каждое слово. Акцент делается на якобы кочевом образе жизни народа, о культуре подчеркнуто не говорится. Исторические даты приведены точно. Понять, что за народ скрывает слово «гунны», невозможно. На каком языке он говорил, тоже не установить. Сказано много и — ничего.

А между тем гунны дали новое имя большому острову на севере Европы — Англия (вернее — Ингланд), он прежде назывался Альбион. Случилось это после англосаксонских походов. Тогда же гунны заложили города — Кент, Йорк и другие, ими англичане особо гордятся. «Лондон» на древнетюркском языке означал «место у реки, где водится много змей». К слову, древнеанглийский язык почти не отличим от «гуннского». Предки англичан, большинства жителей южной части острова, и есть гунны… Правда, Британская энциклопедия об этом не сообщает. Пока не сообщает! Тюркские страницы в родословной этой страны Церковь всегда отвергала с порога, их и поныне не замечают, но они существуют. Археологические находки, курганы, письменные памятники, выполненные тюркскими рунами, — тому лучшее подтверждение, они сильнее слов и молчания.

Россия тоже с XVII века по воле Церкви отрицает свое тюркское прошлое, искажает его. Но ей это не вполне удается.

«Кочевой народ сложился во II–IV веках в Приуралье из тюркоязычных хунну и местных угров и сарматов, — читаем в Российском энциклопедическом словаре. — Массовое переселение гуннов на запад (с 70-х годов IV века) дало толчок так называемому Великому переселению народов. Подчинив ряд германских и других племен, возглавили мощный союз племен, предпринимавший опустошительные походы во многие страны. Наибольшего могущества достигли при Аттиле. Продвижение гуннов на запад было остановлено их разгромом на Каталаунских полях (451). После смерти Аттилы (453) союз племен распался».

Здесь в каждом утверждении большая или малая неточность. Великое переселение началось не в IV, а во II веке, началось не с Урала, а с Алтая. Вели его тюрки. Никакого разгрома армии Аттилы в 451 году не было, оно придумано. Заметьте, государство Дешт-и-Кипчак даже не упомянуто, его заменили каким-то «союзом племен»… Ну что ж, напомню. Это даже приятно.

Да, в IV–V веках существовали Римская (Западная) империя, Византия — великие европейские державы, но был и Дешт-и-Кипчак, которому обе эти великие державы платили дань.

Почти два ведра золота в год, полтонны. Каждая! Факт известный, его даже не надо комментировать. Правда, как всегда, нашлись ученые-умельцы, которые «научно» истолковали эту дань как «подарок» европейцев переселенцам-тюркам… Откровенное глумление над правдой.

Зачем им дарить? У тюрков была непобедимая армия. Их государство впечатляло своими масштабами, мощью, культурой. Перед ним владения Римской империи казались жалкой, заброшенной провинцией, а Византия — захолустным уездом. На западе Дешт-и-Кипчак начинался в Англии, захватывал Альпы, у истоков Дуная (до их прихода реку называли Истр), и тянулся на тысячи километров далеко на восток — за озеро Байкал: восемь месяцев пути занимал путь с востока на запад.

Была великая степная страна, о существовании которой, кажется, забыла Европа. Жаль. В 372 году хан Баламир перешел Танаис (Дон) и вошел в степи Европы. А веком раньше тюрки заселили предгорья Кавказа и всю степь от Алтая.

Государство Дешт-и-Кипчак меньше всего походило на «союз племен», эти слова скорее подошли бы Римской империи. Тюркская государственность с единым правителем, с институтами власти, экономикой две с лишним тысячи лет назад приводила в восхищение китайцев, о чем свидетельствуют китайские хроники, «Книга правителя области Шан»… И не только они.

Пожалуй, самым ярким доказательством благополучия тюрков служит Великая китайская стена. Оказывается, ее строили в III веке до нашей эры вовсе не для защиты от набегов «диких кочевников». Император приказал возвести стену, чтобы китайцы не переходили к тюркам. Тогда на Алтай убегали семьями и деревнями… «там жилось веселее», сообщает китайская летопись о тех временах.

Что еще добавить? В Индии тоже сохранились сведения о древних тюрках. Все-таки знать Индии, ее знаменитая Солнечная династия правителей были родом с Алтая, с долины Аксу.

В жилах воинственных магараджей Северной Индии текла тюркская кровь, и там помнят об этом… Нет, не диким местом был Древний Алтай и не дикарями были его обитатели, раз сумели подчинить себе Индию и Иран. И там приняли их культуру! Повторяю, это было почти две с половиной тысячи лет назад.

Кто-то сознательно прячет правду о тюркском народе. Так пусть только ему и будет она неизвестна.

На юге дальние рубежи Дешт-и-Кипчака подходили к Ирану, Индии и Китаю. У Черного моря они опускались к Босфору, эта граница сохранилась, ныне она — граница Болгарии, которая была каганатом Великой Степи и называлась Великая Булгария. Предгорья Кавказа тоже входили сюда.

Северную границу царства Аттилы отсекали непроходимые леса и болота. Один из ее участков шел по Москве-реке, другие — по Оке, Полесским болотам… Даже часть Скандинавии попадала.

Между прочим, тогда самые высокие горы Европы получили имя — Альпы. От тюркского «алп» — «победитель». Там реял флаг Аттилы! До сих пор сохранилось географическое название «Альпы Аттилы» или «Этцельские Альпы», как говорят австрийцы.

Эта огромная преуспевающая страна царя Аттилы была сильнейшим раздражителем для завистливых правителей Рима и Византии. Они ненавидели степняков, но до середины V века вынуждены были подчиняться им. И как бы ни отзывались об Аттиле, все-таки сохранились документы той поры. Они не только в Европе.

Вот слова римского сановника Ромула: «Никто из тех, которые когда-либо царствовали… не произвел столько великих дел, как Аттила, и в такое короткое время. Его владычество простирается над островами, находящимися в океане. И не только всех скифов, но и римлян заставляет он платить дань. Военная сила его такова, что ни один народ не устоит против нее». Так отзывались римляне.

Надо ли комментировать сказанное? Зачем? Ромул был искушен в политике того времени, вернее, он сам делал эту политику. Повторю одну фразу: «Его владычество простирается над островами, находящимися в океане». Это и есть сегодняшняя Великобритания. А также скандинавский остров Готланд, который тоже подчинялся тюркам. Не только Европа, но и Китай, Иран платили тогда им дань.

О такой армии, как у кипчаков, в Европе не мечтали. Степняки дрались железными шашками и длинными пиками, имели железные кольчуги, шлемы. Оружие и доспехи европейцев были, как правило, из бронзы. Степняки в бой шли на конях, в то время как европейские армии на поле брани сходились в пешем строю.

Говоря о войске кипчаков, европейцы нарочно не говорят о техническом и тактическом превосходстве «диких кочевников». Именно тактикой боя, прекрасным оружием побеждал царь Аттила неумелых европейцев. Армия его не была велика, но она была хорошо организована и оснащена.

За новую, незнакомую европейцам тактику боя кипчаков назвали «варварами». В этом слове поначалу не было уничижительного оттенка, который появился позже. «Варвар» означало «делающий что-либо не по правилам». А зачем нужны были тюркам отсталые правила европейского боя? Они чувствовали себя художниками на поле брани!

Могла ли потом, после реванша, Европа простить степнякам свою былую слабость? Такое не прощается. Поэтому и стали степняки на века изгоями Истории.

На Византию кипчаки смотрели как на своего данника. Аттила позволял себе принимать византийских послов, сидя верхом на коне и не подавая им знака расположения. Послы стояли на коленях в придорожной пыли, ожидая его милостивого взгляда.

От бессилия византийцы пытались отравить Аттилу, другого способа опрокинуть его не было. Разоблачив очередной заговор, Аттила произнес в ответ на извинения послов одно слово: «Война!» И это слово вызвало переполох в великой Византии. Император Феодосий добровольно, сам вдвое увеличил размер дани, а весь двор Константинополя смиренно ждал любых приказов разгневанного царя Аттилы: только не война.

Тогда Константинополь сжимался при каждой туче, приходившей с севера.

Греки прекрасно помнили о своей зависимости, помнили, что свободу от деспотии Рима они получили из рук тюрков: в 312 году тюрки разделили Римскую империю надвое. И император Константин пригласил в свое новое государство тюркские отряды, чтобы те охраняли его. За это он каждый год выкладывал солидную сумму золотом, которая у тюрков называлась «дань». Сюда, в Византию, по просьбе императора переселились тысячи кипчакских семей. Они учили греков пахать землю железными плугами, убирать урожай железными серпами. Закладывая новую столицу, Константин доверил ее строительство тюркам. Он хотел создать восточный город по тюркскому образцу. Чтобы в пику Риму… Как видим, отношения Византии и Дешт-и-Кипчака имели свою историю. И греки прекрасно помнят об этом и сейчас.

И если задуматься над известным науке, то не появится ли вопрос: «А кто создал государство Византию?» Это была страна не эллинской культуры!.. Там четкий след тюркского начала. Значит, византийская культура, приводящая в изумление специалистов, была сплавом культур! Восточной и западной… Слишком многое связывало ее с тюркским миром.

Хотя, судя по запискам Приска, существовала разница в моральном климате кипчаков и византийцев. Так, однажды на пиру у царя Аттилы разгорелся спор, греки сравнили своего императора Феодосия с Богом, кипчаки с недоумением возразили: «Нельзя сравнивать человека с Богом».

Образ Бога Небесного для них был превыше всего. Он определял духовную культуру тюрков. Европейцы в те годы только-только отходили от язычества, от своих старых языческих богов. Новая религия набирала у них силу. И это тоже было шагом к новой Европе, здесь тюрки тоже были первыми. Не случайно в городе Дербенте они создали Патриарший престол для христианских церквей, где священнослужители учились новой вере, ее обрядам.

Духовная свобода тогда была в крови у тюрков. Много раньше, еще до начала нового летосчисления, они имели подобный конфликт с китайцами: те тоже представляли своего императора живым Богом на Земле. Начался конфликт веры.

Священная война с Китаем продолжалась долго. Маленькая армия раз за разом громила миллионное войско, но победа решилась не на поле брани. Искусные в дипломатии китайцы умело посеяли раздор в обществе тюрков и в конце концов раскололи его на северную и южную ветвь. Южная группировка заключила мир с Китаем, а северная двинулась на запад, начав Великое переселение народов.

Конфликт Аттилы с Римом и Византией тоже не был чисто военным: на поле боя тюрки побеждали легко. Вольнолюбивые степняки протестовали против языческих представлений о Боге в Византии и Риме, которые лишь с IV века начали приобщаться к новой для себя духовной культуре. То был тоже конфликт веры! Но уже в Европе. Повод для непонимания.

О вере степняков разговор впереди, пока же лишь подчеркну: Приск отметил у них христианство в V веке, другие историки (Иордан) тоже зафиксировали его. Потом о духовной культуре тюрков напрочь «забыли», выставив их дикарями, кочевниками. Забыли, что образ Бога Небесного у тех сложился за семь — девять веков до прихода в Европу.

Его знак был на знамени Алтая уже в V веке до нашей эры! За тысячу лет до приезда Приска.

Единственная версия происходящего в эпоху царя Аттилы — это «Гетика», литературное произведение VI века, написанное Иорданом. К сожалению, автор имел смутное представление о предмете, он писал через сто лет после событий, писал предвзято и лукаво: едва ли не вся черная краска, которая имелась тогда в Европе, была собрана на эти страницы. Но другой литературы нет.

Зато сохранилась логика событий, их канва, они-то и не увязываются с текстом «Гетики».

Иордан называл кипчаков «гетами» или «готами» (с его руки за степным народом закрепилось еще одно имя). Впрочем, «Иордан», видимо, псевдоним или какое-то искаженное на европейский лад тюркское имя. Думать так заставляет сам автор.

«Читатель, знай, — уверял он, — что, следуя писаниям старших, я собрал с обширнейших их лугов лишь немногие цветы, и из них, в меру ума своего, сплел я венок для пытливого. Но пусть никто не подумает, что я, как ведущий свое происхождение от вышеназванного племени, прибавил что-либо в его пользу против того, что прочел или узнал. Если я и не охватил всего, что пишут и рассказывают об этих людях, то изобразил я это ведь не столько во славу их самих, сколько во славу того, кто их победил».

В конце Иордан приписал: «Окончен труд о древности и деяниях гетов, которых победил Юстиниан-император через верного империи Велизария-консула».

Какое глубокомысленное окончание. Какое загадочное. Но нет ли в нем покаяния за содеянное? Уж слишком он унизил свой народ. Автор, правда, намекает, что «сплел венок для пытливого», что, мол, пытливый поймет его. Действительно, в пользу соплеменников Иордан не написал и слова, но зато о многом говорят факты, которые он привел. И тем ценно его произведение.

А может быть, в сочинениях Иордана проявилась природная мудрость тюрков? Может быть, перед нами тайнопись, позволяющая пытливым его потомкам узнать правду о случившейся с народом беде? Кто бы позволил тогда ему, подневольному, иначе записать свой рассказ?

Уж слишком противоречив он! Концы не сходятся с концами. А в прославлении победителя утрачено всякое чувство меры, оно читается ему же во вред.

Был ли Иордан кипчаком? Этот вопрос на протяжении веков не раз возникал у читателей «Гетики». Его иногда называли аланом, даже итальянцем, полагая, что он все-таки живой человек, а человек, тем более христианин, не имеет права унижать своих родителей и предков.

А он, конечно, был кипчаком. Именно кипчаком! Его поступок типичен для кипчаков, которые всегда, на протяжении своей «европейской» истории, отличались либо безмерной преданностью, либо безмерной жестокостью. Третьего им не дано — половинчатости не терпят.

Многому, очень многому научила тюрков чуждая их морали Европа, но по-другому здесь не жили.

Собственно, вся их европейская история тому подтверждение — столько войн между собой, так долго и так свирепо не вел ни один народ мира. Никто не отказывался от своих родителей так часто, как это делали кипчаки. Они не единожды изменяли даже своей вере. Нет, и предательство им не чуждо… Даже Аттила, чтобы утвердиться на троне, впал в грех братоубийства.

Но подлость, измена, ложь удивительнейшим образом уживались в крови кипчаков вместе с прежним, обостренным чувством гордости, с мужеством, благородством, великодушием. Воистину непредсказуемым стал народ!

Не народ, а сплав достойного с ужасным.

Кипчаки крайне недружны между собой, завистливы, однако не трусливы, никогда не помнят обиду, не таят зла, открыты, умеют безудержно веселиться, удивительно гостеприимны. Такие они и сейчас! Непредсказуемые.

Казалось бы, почему часть украинских «черкасов» в XII веке ударилась в славянство? Почему «русские казаки» изменили своему народу? Не зная тайны характера кипчаков и их прежней истории, ответить вряд ли возможно…

В V веке после смерти Аттилы в Европе началась долгая бойня, кровь лилась рекой, заливая оба берега. Многочисленные наследники повели войну за власть в Дешт-и-Кипчаке. От былой пятисоттысячной армии остались жалкие осколки, которые неистово враждовали. Бились другим на утеху.

А когда в конце концов раскололись и осколки, римские легионеры разрешили их спор. Третий радующийся, император Юстиниан, праздновал победу, а победителя, как известно, не судят. Вот почему в VI веке, когда дело завершилось, римлянам и понадобился Иордан, человек вроде бы слабый, вроде бы сломленный, но с добрым именем. В те годы часть кипчаков признала власть римского императора и уже сама платила ему дань. Или, как написал Иордан, «предпочли попросить земли у Римской империи». Они остались в пределах Дакии. Им надо было выслуживаться.

Ужас трагедии состоял в том, что Римская империя перестала быть им чужой!

Звучит вызывающе, но было именно так… «Куда ступит копыто коня, там наша земля», — говорили тюрки-кипчаки, ушедшие с Алтая в степь. Так было и при Аттиле. К V веку, как известно, Римская (Западная) империя растеряла все свое былое величие, она в 312 году уступила европейское лидерство грекам, которых поддерживали кипчаки.

Император Валентиниан, правивший в Риме с 364 года, попытался изменить положение. Он восстановил армию, пригласив в нее тюрков-наемников. Это была самая сильная армия за всю многовековую историю Римской империи. Первое испытание ей выпало в 374 году. Тогда на землю Империи вошел отряд разведки кипчаков: переправившись через Дунай, они высадились на нынешних землях Австрии и Венгрии, родине отца Валентиниана. Потом к ним присоединилась вся орда.

В бою пришельцы опрокинули римское войско. Но на следующий год те взяли реванш. Правда, праздник им испортило посольство кипчаков, посланное вслед. Оно прошло в ставку, не выказывая никаких знаков почтения, и грубо насмеялось над императором. Пережить тюркские шутки Валентиниан не сумел. От неописуемой ярости он в параличе скончался тут же, на месте… С его смерти все и началось.

В Империи появились первые города и станицы кипчаков. Переселенцев называли «гуннами», «остготами», «вестготами», «алеманнами». Эти имена улусов (родов) потом стали принимать за новые народы. Почему? Они говорили на одном языке — на тюркском, ничем не отличались друг от друга. Имя предводителя орды сохранилось, правда, в европейской транскрипции — Фритигерн. Но известно, что вестготы были из рода Балтов («балту» по-тюркски «секира»), а остготы — из рода Амалов («амал» по-тюркски «тихий», «спокойный»)… Спокойной жизни у тюрков не было никогда.

9 августа 378 года римляне вновь испытывали на прочность их конницу. И опять переоценили себя. Фланговая атака всадникам удалась на славу, она была ошеломляющей… Империя вновь лишилась армии. И тогда Рим признал тюрков и их культуру. Случилось это при императоре Феодосии I. В 380 году вышел его эдикт, осуждающий язычество. Потом еще один эдикт — о единстве веры. Так образ Бога Небесного вошел в культуру языческой Империи, а с Ним в страну вошли кипчаки.

Феодосий охотно приглашал их, даровал поместья, лишь бы дети землевладельцев служили в его армии. Ради этого он шел на все.

Эти поместья стали как бы маленькими иностранными государствами: там говорили по-тюркски, сохраняли тюркские законы. Их знать поначалу называли gentil — «иноземцы», отсюда слово джентльмен. (А что по-тюркски означает слова «gent il»?) Они были не подвластны Империи, имели полную свободу и независимость. И гордились этим.

«Старые римляне» с первых дней возненавидели пришельцев, они не могли пережить чужой успех и всячески вредили им, несмотря на запреты императора. Однако и не принять пришельцев они не могли. Все-таки сила была на стороне кипчаков, а их культура — явно выше. И ее оценили даже самые заядлые противники.

Прежде в Империи закон запрещал браки между римлянами и тюрками, теперь его отменили. И началась мода на все тюркское. Особенно на одежду, которая оказалась удобнее и практичнее. Даже холеные римские аристократы полюбили красивые шерстяные рубашки, штаны, шаровары, епанчи (накидки) кипчаков.

К сожалению, та мода обернулась бедой для кипчаков. Они быстро стали терять себя, свое лицо, свою индивидуальность. Например, им разрешали жениться на римлянках, но с условием смены имени и одежды. Тюркскую одежду можно было носить только дома. Старое, тюркское имя оставалось, но римское шло первым. Вот почему у европейской знати в средневековье появились как бы два имени: Карл Великий, Людовик Святой, Генрих Лысый… Прозвища. Звучали они на тюркском языке как «домашнее» приложение к европейскому имени. (Это совпадало с древней традицией, у тюрков человек и даже род всегда имели прозвище, вернее, второе, «домашнее» имя.)

Тюрки, «эти дикие варвары», вошли в свиту императора. А главнокомандующим римской армии стал хан Арбогаст, по-тюркски его имя значило «Рыжая глотка». Грубиян отчаянный. Когда его попытались сместить, он бросил в лицо императору: «Моя власть не зависит от твоей улыбки или нахмуренных бровей»… Через пару дней императора нашли задушенным в собственной постели.

Так кто правил в Риме? По-моему, вопрос, не требующий дискуссии.

Восток явно побеждал в Империи, но ему мешала Великая Степь, ее традиции. Именно они не позволили Арбогасту распорядиться властью, которая фактически была в его руках. Он не имел права называться императором, потому что не родился в семье правителя, а народ не пожелал его выбирать.

Благородство, неукоснительное соблюдение традиций отличали кипчаков, но служили им во вред. Верность слову была священна. И это быстро поняли европейцы.

Правители Рима и Византии без опаски приближали кипчаков, доверяли им свою охрану, дарили лучшие земли, прислушивались к их советам, посвящали их в самые сокровенные тайны. Потому что знали: дав слово, тюрки будут держать его и верно служить. Они были хорошими чиновниками, смелыми воинами, а их содержание казне обходилось дешево: степняки жили скромно. Степь приучила их дорожить малым… Они стояли у власти, фактически правили страной, рукой императора подписывая эдикты и послания, но все равно оставались пришельцами, «новыми» для римлян людьми. Общество отторгало их как что-то инородное и презренное.

И тюрки восстали, не выдержали. Римляне допекли их. В Западной империи разразилась настоящая гражданская война. Возглавил ее хан Аларих, предводитель «латинских кипчаков». Он был из рода Балтов. Все началось в последние дни уходящего 406 года. Римляне подготовили «подарок» — устроили публичные казни детей и жен тюрков, служивших в Империи. Казнили просто так, кого сумели поймать…

Испив до дна чашу стыда, тюрки призвали на помощь Алариха, он осадил Рим. И город, словно одумавшись, запросил пощады. Перед кипчаками извинились сенаторы и знать, им щедро заплатили золотом, чтобы они сняли осаду. И те, поверив, ушли. Но на следующий год все повторилось вновь… Они опять поверили лживым словам.

А в 410 году, на третий раз, после очередного обмана тюрки все-таки взяли Рим и разграбили его. Воины не желали сдерживать себя… Это было первое и единственное разграбление за всю тысячелетнюю историю города.

В 411 году римскую армию возглавил Констанций, он был родом из дунайских кипчаков, тех самых, что первыми пришли в Империю. Блестящий полководец и политик, который прославился в Галлии, малым войском разбив там армию галлов. И чтобы закрепить эти земли за Империей, переманил туда несколько самых воинственных родов из еще одной орды — бургундов. Дал им статус «федератов», вскоре появилось новое «государство» кипчаков — Бургундия.

Констанций сумел мастерски прекратить гражданскую войну — он отправил недовольных тюрков на завоевание Испании. С них там началась Каталония — еще одна новая тюркская «страна» в Европе… Рим обрастал союзниками. А в 418 году Тулузу объявили «тюркской столицей», городом федератов. Это был настоящий праздник «латинских кипчаков».

Особенно торжественным для Констанция стал февраль 421 года: главнокомандующему римское общество преподнесло корону и титул императора Западной империи. Кипчака провозгласили римским императором! Но недолго царствовал он, «внезапно» умер.

…От брака дунайского тюрка и знатной римлянки родился красавец мальчик, который вошел в историю Европы под именем Аэций. Тоже талантливейшая личность. Он вырос среди кипчаков, вместе с Аттилой проходил свои «университеты». Аэций едва не стал императором, но ему помешал другой тюрк, хан Гейзерих, который тоже пожелал заявить о себе в Империи.

Гейзерих был удачливее, он разбил объединенную армию Восточной и Западной империи, потом перенес свой взор на Африку, на последние колонии Рима, снабжавшие Империю зерном, и захватил их. Самым крупным трофеем стал Карфаген, крупнейший город на побережье, второй после Рима.

«Новые римляне», или «латинские кипчаки», потрясли Империю до основания: флот, армия, города богатейших римских провинций — все было в их руках. Но последнее слово оставалось за Дешт-и-Кипчаком, за Аттилой. Его ждала новая Европа. Восток и Запад должны были сойтись в очном поединке.

Чтобы тюркская Степь стала Великой Степью.

Конечно, не случайно в заключительной фразе «Гетики» Иордан будто обмолвился, что «следовал писаниям старших», что «собрал с обширнейших лугов лишь немногие цветы». Значит, были обширнейшие луга! Были предшественники, и он знал правду. Это — Кассиодор и другие историки, труды которых странным образом исчезли. Иордан же напоказ собирал сорняки с тех цветущих лугов, за это и не тронули его труд, сохранили.

Вот чем ценна эта книга, читать ее надо через зеркало, имея перед глазами всю картину событий, которая сложилась в Римской империи. Не надо доверять словам! То, что раздражает врага и его покровителей, как известно, свидетельствует об обратном: чем ничтожнее показаны кипчаки в «Гетике», тем величественнее был их образ в жизни. Таковы правила «зеркального» чтения.

Так оно и было на самом деле.

Печально, конечно, что человек, назвавшийся кипчаком, не нашел доброго слова для своего народа. Но не нам судить. Так или иначе, а власть в Империи была в руках степняков… Едва ли не половину текста, посвященного Аттиле, Иордан отдал битве на Каталаунских полях. О других блестящих победах Аттилы он сказал ничтожно мало. А они тоже известны. (Византия плакала от собственного бессилия, кипчаки играли с ней, как кошка с придушенной мышью.)

А может быть, в недомолвках была польза? Может быть, благодаря Иордану хоть что-то сохранилось о деяниях царя Аттилы и его соплеменников?..

Стоит лишь расшифровать тайнопись книги, и открывается удивительное.

У степняков было мудрое правило — «среди лягушек сам становись лягушкой». Тюрки стали «лягушками» — римлянами, византийцами… Они вошли в новую для себя общественную среду. Вошли командирами. После IV века в Европе многое изменилось, все облекалось в одежды тайны, ее оберегали, как святыню. Особенно родословные людей.

Почему в бассейне Дуная много малых народов? Люди пришли сюда вместе с Аттилой, но после его смерти, чтобы остаться здесь, стали «лягушками», сменив имена, придумав новые родословные. Однако вплоть до XV века (!) эта часть Европы говорила и писала по-тюркски.

…Рим искусно провоцировал царя Аттилу, но идти против него боялся. Коварные римляне тогда и отправили к кипчакам на воспитание отпрыска знатного рода Аэция, что сходилось с традициями степняков — брать и отдавать на воспитание детей соперничающих кланов.

Этот Аэций шел на все, чтобы добиться расположения Аттилы: даже собственного сына отдал ему на воспитание. Зато, вернувшись в Рим, он стал советником императора в делах с Дешт-и-Кипчаком.

Поздно, слишком поздно понял Аттила, кого называл другом и братом. Переманив и подкупив многих воинов Аттилы, Аэций стал главнокомандующим римского войска, в котором были в основном кипчакские всадники. Время, проведенное у степняков, не прошло даром.

Разгневанный Аттила, узнав о предательстве, потребовал выдать изменников, он даже представил их поименный список, но римляне юлили, отказывались и лгали. Наконец они отправили к Аттиле посольство, в составе которого был и посланник византийского императора Приск. Увидев, что краткого разговора не получается, а враг копит силы, немногословный Аттила сказал: «Иду на тебя!»

Эти слова послы должны были передать своему императору. (Любопытная деталь, которая весьма красноречива: послы общались с Аттилой без переводчиков; либо он знал их язык, либо они тюркский.) Не будет ошибкой утверждение: готовилась новая братоубийственная война. Собирались два войска, и оба говорили на одном языке!

«Доказано, что род человеческий живет для королей, — написал по этому поводу Иордан, — по безумному порыву единого ума совершается побоище народов и по воле надменного короля в одно мгновение уничтожается то, что природа производила в течение стольких веков».

О, мудрый Иордан! Увлекшись прислуживанием, он слишком низко склонил голову и не заметил, что у Аттилы был повод заявить: «Иду на тебя!» После долгих раздумий произнес царь эти слова. Он не мог поступить иначе, это видно из текста самого Иордана. А еще лучше видно из логики событий.

Тяжелое предчувствие укреплялось в Аттиле, измены плотным кольцом окружили его, он кожей чувствовал предательства, тайные и явные. Степь, поддавшись римской политике, сходила с ума. И великий полководец не знал, что предпринять, как излечить народ. Требовалось искусство дипломатии, но Аттила не владел им.

А Рим вдохновенно вел свою игру, плел интригу за интригой. Простодушные кипчаки, не искушенные в тонкостях дипломатии, выслушивали от его посланников одно, а видели другое. Наконец появились верные сведения о сборе явных и тайных противников степняков, об их подготовке к нападению.

Впервые царя Аттилу охватило беспокойство (но не страх!), и Иордан передал его.

«Был он мужем, рожденным на свет для потрясения народов, ужасом всех стран, который, неведомо по какому жребию, наводил на всех трепет, широко известный повсюду страшными о нем представлениями. Он был горделив поступью, метал взоры туда и сюда и самими телодвижениями обнаруживал высоко вознесенное свое могущество. Любитель войн, он был умерен на руку, силен здравомыслием, доступен просящим и милостив к тем, кому однажды доверился. По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутой сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом кожи, он являл все признаки своего происхождения. Хотя по самой природе своей отличался самонадеянностью, но она возросла в нем еще от находки Марсова меча, признаваемого священным».

Приск рассказал легенду: меч этот — символ божественного избрания — был открыт случайно. Некий пастух заметил, что одна телка в его стаде хромает. Озабоченный, он пошел по кровавому следу и обнаружил меч, на который она наступила. Пастух извлек меч и принес его Аттиле. Марсов меч, по преданию, даровал могущество…

Однако тогда, в 451 году, беспокойство и смутное предчувствие давили полководца. Он искал выход из непонятной ситуации и не находил его. С тяжелым сердцем обратился к гадателям. По обычаю зарезали самого крупного барана, и, когда гадатель взглянул на лопатку животного, он отшатнулся и предрек беду. (Не исключено, что и гадатель получил подарок, Византия и Рим тогда не скупились, они все поставили на карту.)

Так еще до битвы на Каталаунских полях Аэций ходил в победителях, ему удалось подкупить кое-кого из кипчаков, собрать объединенное войско Европы, ему сошла с рук смута, посеянная в сердце Аттилы. Все получалось у Аэция, все было на его стороне. Кроме справедливости.

Кто же захочет позже, даже в проигранной войне признать поражение?

Аттила принял условия Аэция, стал готовиться к бою именно на Каталаунских полях. Рельеф местности благоприятствовал римлянам. Снова дурное предчувствие обожгло его сердце. Он весь ушел в себя, словно ждал чьего-то совета. И — промедлил с атакой, это еще сильнее огорчило его. Будто какая-то сила связывала руки, мутила разум. Он не находил места. Метался.

Неуверенность полководца передалась войску, армия забеспокоилась. Прошло желанное утро, а бой так и не начался. Едва ли не до полудня протянул Аттила, терзаемый сомнениями. Он молчал, глядя на Небо, молчал и Аэций.

«Бегство печальнее гибели», — наконец сказал великий кипчак и отдал приказ к атаке. Солнце стояло уже высоко.

С возгласом «ура» всадники устремились в бой. Битва разыгралась, как внезапная буря.

Аэций, воспитанник Аттилы, прекрасно знал тактику степняков, он рассчитал правильно. Атака захлебнулась. Такого с Аттилой не бывало. Кипчаки опешили.

И… вот тогда их царь проявил свою былую мудрость: он успокоился сам. Пошел к войску и нашел, что сказать. Его спокойные и краткие фразы, как звуки рубящей шашки, распаляли сердца степняков: «Защита — признак страха»; «Отважен тот, кто наносит удар»; «Мщение — это великий дар жизни»; «Пусть воспрянет дух ваш, пусть вскипит ваша ярость»; «Идущего к победе не достигают стрелы».

«Кто пребывает в покое, когда Аттила сражается, тот уже похоронен» — эти слова были последними. «Сарын къоччакъ!» — прогремел наконец полководец, и его возглас[8] утонул в яростном «у-ра-а», что на языке кипчаков означает «бей», «рази».

В одно мгновение все смешалось. Боевые кличи, блеск шашек и пыль, которая поднялась за ринувшимися всадниками; мир перевернулся. «Алла билэ! Алла билэ!» («Бог с нами!» или «С Богом!») — боевой клич кипчаков, как гром, разливался над осиянными Каталаунскими полями: солнце теперь отражалось в кипчакских шашках. Небо смотрело на них.

На этот раз битва с объединенной армией Европы закипела по-настоящему.

Десятки тысяч трупов остались там. Степняки вернулись в свой лагерь глубокой ночью, усталые и довольные. Утром, пощадив римлян, Аттила дал уйти недобитой армии Аэция, что европейские историки расценили по-своему: они засчитали Аттиле поражение, а поверженному Аэцию — победу… Вот так «делают» историю, победу называя поражением.

«Проигравший» тюркский царь, не зная, как через века будет расценена минувшая битва, двинул свое войско на Рим. Он, «разгромленный», прошел по городам Северной Италии, оставляя на их месте руины. Никого не щадил. В первую очередь карал изменников. Предательство — это высшее преступление в Дешт-и-Кипчаке. Прощали все, но только не предательство.

На подступах к Риму выстроилась депутация императора во главе с папой римским Львом. На Амбулейском поле они умоляли Аттилу миром решить судьбу Империи. Папа римский даже встал на колени. Аттила был немногословен: желая унизить императора Валентиниана, он потребовал, чтобы привели его сестру Гонорию с причитающейся ей долей императорского имущества. И при всех взял ее.

С тех пор Рим стал «Вечным городом», а Аттила с тяжелой добычей повернул домой, оставив за плечами опозоренную столицу Западной Европы.

Часть 2

Запись битвы, как запись симфонии, она позволяет и через тысячу лет воспроизвести иные аккорды этой великой музыки жизни.

Война, что любовь, что смерть, что песня, была и будет спутником человека. Понимая это, древние тюрки воспитывали молодежь по-своему. По-мужски. Например, юноше, не прошедшему армейскую закалку, запрещалось жениться. В Великой Степи особо уважали воинов и войны, по ним сверяли годы, с них начинали фамилии. Там неплохо умели оценить исход любого сражения.

Каталаунская битва, конечно, не была исключением.

Почему же никого из европейских сочинителей не смутило, что «поверженный» Аттила камня на камне не оставил от Северной Италии, что только чудо (о котором будет сказано позже) спасло Рим от нового неминуемого разорения. А блестящий «победитель» сам привел свою сестру на поругание и просил пощады у «побежденного» Аттилы… И это называется ИСТОРИЕЙ?

Люди из зараженных источников черпают знания. Потом они становятся памятью народа, передаются детям, и те уже стыдятся своих предков — кипчаков, перед которыми трепетала Европа и которых она же оболгала. Незаслуженно оболгала.

Иордан пишет: под знаменами Аттилы стояло полмиллиона воинов. Допустим. Эта цифра позволяет провести необходимые расчеты и заявить, что в западных каганатах Дешт-и-Кипчака обитало до трех миллионов человек. Но в остальной Европе вряд ли проживало больше?!

Выходит, каждый второй европеец имеет тюркские корни!.. И уже не знает об этом.

Заметим, до IV века, то есть до прихода кипчаков, Центральная Европа пустовала. Римлян эти земли, как известно, не привлекали из-за климата, об их «унылом виде» говорил еще латинский историк Тацит. Поэтому интересы Римской империи редко уходили дальше берегов Средиземного моря.

Значит, кипчаки были первопроходцами иных европейских краев. И первыми поселились там! Вот они, следы Великого переселения народов. Не могли исчезнуть, как не мог покоритель Европы — тюркский народ! — раствориться в небытии.

Да, в угоду политике они поменяли имена, язык, веру, но избавиться от своих обычаев не сумели. Внешне измениться тоже не сумели: синеглазые, светловолосые, чуть скуластые — остались такими же, как предки. И обычное зеркало напомнит им былое. Генетическое послание прошлого проявляется не только во внешности, но и в характере, в физиологии людей.

О чем это говорит? О том, что в Европе нет «этнической чистоты». Цельной ткани не найти ни в Германии, ни во Франции, ни в Италии, ни в Испании, ни в Англии — нигде! Как бы ни кичились своей «чистокровностью» немцы, англичане или французы, но современная Европа зачата тюркской плотью. Надо ли забывать об этом?

Язык кипчаков еще недавно был понятен баварцам, австрийцам, саксонцам, англичанам, каталонцам, с колыбели они слышали его. Он был родным также для сербов и хорватов, для болгар, украинцев, казаков, венгров, чехов, поляков, шведов… А можно ли принять, например, савойцев и бургундов за французов, если в их жилах течет кровь тюрков? Тюркские ханы привели их в Галлию. Привели в V веке.

Что поделать, люди забыли родной язык. Но зато не забыли традиции. Символ тюркской культуры — равносторонний крест — по-прежнему на их знаменах, тюркские символы по-прежнему прочитываются в их гербах и геральдических знаках. Не исчезли.

Вот он, перст Божий! Вот нетронутые факты Истории.

И святые места не забыты европейцами. В Южной Англии, например, в местечке Саттон-Ху известна группа курганов. Их отсыпали в VI веке. В чью честь? Это вопрос не для смышленых читателей. И вообще, откуда в Англии курганы, которых никогда не было у бриттов и кельтов, коренных жителей острова? Тоже лишний вопрос, если известно о Великом переселении народов и культуре тюрков…

Живые следы Времени, они всюду в Европе.

Не только на Британских островах. Они есть в Болгарии — и там курганы, и там кипчакская культура, которая вдруг стала «славянской». Так постановил один предатель. И — забыты булгарские ханы, которые были до этого предателя по имени Богур. Куда-то исчез и каганат Великая Булгария, который был тогда частью Дешт-и-Кипчака… Та же судьба хана Курбата и его улуса — тоже исчезли, став «хорватами», у которых курганы, древние храмы, в точности повторяющие тюркские, степные… Разве не ставит в тупик Венгрия и ее секели (секлеры), народ, говоривший на тюркском языке. «Секлеры» на древнетюркском означало «охраняющие», они были стражниками, воинами, как у русских казаки… Ранняя история Балкан не вызывает сомнений, как и слово «Балканы», по-тюркски это «горы, поросшие лесом».

Не только на юге Европы встречаются тюркские топонимы.

Незаметное станет заметным, надо лишь открыть глаза. Например, увидеть изготовление деревенского сыра во французской Савойе и удивиться. Это же наш, кумыкский сыр! В Великой Степи делали только такой. Национальная кухня… Она не меняется. И халву (чак-чак) они готовят точно по-нашему. И бешбармак (хинкал) не забыли, только называют его иначе, на свой французский манер…

Национальная кухня — самый консервативный элемент культуры народа. Все можно забыть, даже свое имя и речь, но любимую еду, которой кормили в детстве, не забудешь. Ее вкус на кончике языка, он сопровождает тебя всю жизнь…

Воистину все смешалось в Европе. Лишь следы былого остались. Имя этим следам — люди. Мы сами.

«Чти отца своего и мать свою» — вот азы духовной культуры, принятой во всем мире и во все времена. С нее начинается человек в обществе. А все остальное потом. Потом политика, потом история, потом дискуссии. Сначала человек, почитающий свои корни, уважающий предков.

Лишь он имеет право говорить от имени своего народа.

Если взглянуть на географическую карту той далекой поры, когда «начинались» нынешние европейцы, то западный мир выглядел диковато. Европа ютилась на задворках цивилизованного мира. Ее культура кормилась тем, что попадало с Востока — колыбели мировой цивилизации.

Не случайно страны, имевшие связи с Междуречьем, Индией, могли претендовать на лидерство в рамках культурной Европы.

Ближе других к цивилизованному Востоку была Древняя Греция, поэтому здесь зародилась европейская культура, вобравшая все лучшее, что было в обществе богатых восточных соседей. В дальнейшем Древний Рим, перехватив торговые пути на Средиземноморье, оттеснил греков от живительных восточных дорог.

Именно на берегах Средиземного моря складывалась европейская ойкумена. Морской транспорт был ее кровеносной системой.

В Греции, в Риме строили только суда, а не сухопутные средства передвижения. В глубинной, полудикой Европе не было сфер интересов у этих цивилизованных стран. Суда, и только они, приносили силу, раздвигали границы, связывали с другими странами. В результате росла мощь государства.

Вот почему северные границы Древней Греции не уходили далеко от побережья Средиземного моря и прилегающих к нему морей. Римляне, правда, добились, чтобы «все дороги вели в Рим», но было этих «всех дорог» от силы две-три, по которым изредка проползали допотопные колымаги или шли караваны рабов.

Европу символизировал парус, с колесом она не дружила.

Так продолжалось до IV века, пока не пришли сюда с далекого Алтая кипчаки. Стоит особо подчеркнуть — пришли они не по морю, как «ходили» во всем остальном мире, а посуху! В Центральной Европе степь захватывает долину Дуная, там и поселились они, вернее, некоторая их часть.

У них не было судов, но были великолепные брички. Запряженные парой или тройкой лошадей, брички наводнили нехоженое пространство Центральной Европы. Дороги им не требовались. Технически бричка — совершеннейшее изобретение той поры, ее конструкция легка, надежна, маневренна.

О «дикости» кипчаков в исторической литературе написано очень много и почти ничего об их технической сноровке. Упущены любопытнейшие «мелочи», которые как раз и показывают способность степняков совершить то, что было не по силам другим народам.

Случайностей не было, речь шла о Великом переселении народов!

Вежи (крытые брички) позволяли путешествовать в любую погоду и на любые расстояния, они позволяли остановиться в любом приглянувшемся месте и до постройки дома наладить быт. Вот она откуда, подвижность степного народа, его фантастическая живучесть в суровой природе степи — дом на колесах! Ни одному народу такого не удавалось.

Однако в умах непросвещенных европейцев все получило иную оценку: кочевники. Такой приговор вынесли степнякам.

Собственно, почему «кочевники»? Зачем им кочевать по своей стране?

Да, степняки проехали по степи и лесостепи тысячи километров, да, они научились готовить пищу в двигающейся веже или избушке (так называли теплую повозку), для этого придумали сумавар (который позже стал «русским самоваром»). Но венец-то всей этой долгой поездки — заселение континентальной Евразии. Как же не замечать очевидного?!

Действительные кочевники, цыгане, до сих пор не заселили и пяди земли. Но кипчаки — это основательный народ, они передвигались в вежах, бричках, избушках, чтобы заселить новые земли. И это им удалось. Заселение как раз и состоит в том, чтобы прийти, остаться, пустить корни.

Тогда почему бы не признать кочевниками и европейцев, которые заселяли Америку? Чем не кочевники? А разве иначе заселяли Австралию?.. Кстати, это были те же кипчаки. Возможно, они помнили былое.

Неудачное слово «кочевник», что оно означает, не скажет никто.

…Дешт-и-Кипчак был первой в Европе страной, которая не зависела от морской погоды, там были свои законы и правила. Однако «кочевники», как ярлык, закрепилось за степным народом.

А что говорили о «кочевниках» очевидцы? Те, кто был среди них и видел их?

Сохранились записки византийского посланника Приска, побывавшего у Аттилы; они интересны тем, что в них «дух присутствия» автора, его ощущения. «Переехав через некоторые реки, — писал Приск, — мы прибыли в одно огромное селение, в котором был дворец Аттилы. Как уверяли нас, он был великолепнее всех дворцов, которые он имел в других местах. Он был построен из бревен и досок, искусно выглаженных, и обнесен деревянной оградой, более служащею к украшению оного, нежели к защите». Украшали царский дворец шатровые крыши, башни и башенки, которые возвышались, как стражи, над оградой, окружавшей дворец.

Подобной архитектуры Европа не знала.

Около царского дворца красовался терем царицы Креки, величественный и воздушный из-за своих узоров. Правда, ныне слово «терем» считается греческим, и это вдвойне странно после чтения Приска: греки впервые увидели терем у кипчаков, у Аттилы.

Слово «терем» идет от другого тюркского слова «терек» — «дерево», иначе говоря, «дом, сооруженный из дерева», «деревянный дом». У археологов есть термин «срубная культура», в нем отражено, что примерно три с половиной тысячи лет назад появились первые в мире сооружения из бревен, искусно прилаженных одно к другому… Европеец Приск был поражен, увидев бревенчатые постройки.

Археологи нашли предметы срубной культуры в захоронениях именно кипчаков, которые когда-то отправляли на тот свет человека вместе со своим «домом», домашней утварью, рабами, конем. Отсюда происхождение слова «домовина», отсюда и то, что крышка гроба покатая. Руины древних поселений, курганы сохранили следы именно срубных строений.

Эти «деревянные» следы в степных и лесостепных зонах Европы — там и жили кипчаки. В других странах их нет… Все давно исследовано. И забыто!

Курганы подтверждают слова Иордана, который первым сказал о границах Дешт-и-Кипчака. Его география очень конкретна: бассейн Дуная, Днестра, срединных и южных участков Днепра и Волги, Дона, Урала (Яика), а также степи Казахстана и Сибирь. Там встречаются такие захоронения. Слово «курган», между прочим, означало еще и «граница».

Выходит, не только письменные документы могут свидетельствовать на суде Истории.

Любопытно замечание переводчика, который работал с записками Приска. Он, русский человек, в сноске недоуменно отметил, что не понимает изумления византийца перед деревянной архитектурой дворца Аттилы. «Могли ли деревянные дома и колонны изумить посланника?» — вопрошает с недоверием переводчик. Могли, конечно. Он видел их впервые в жизни!

Европа познакомилась с архитектурным стилем степняков-тюрков. И законно изумилась.

В столице царя Аттилы едва ли не все дома были рубленые. Бревно прилаживалось к бревну. Построенный дом назывался либо «терем», если его возводили для знати, либо исб — для простых людей. Слово «исб» по-тюркски означает «теплое место» («исси бина»), отсюда «изба» в русском языке.

Изба могла быть четырехстенной — для небольшой семьи, обычно молодой, недавно отделившейся от родителей, или для самих стариков-родителей, которым спокойнее жить рядом с детьми. Поэтому у семьи было обычно два или три дома.

Чаще же строили курени (аил). Тоже бревенчатая постройка, но в плане она восьмигранная. По площади курень намного больше избы. Вход в него уходил глубоко в землю, на метр-полтора, к нему вели земляные ступеньки. Углубляли постройку сознательно: чтобы в зимнее время, когда грунт промерзает, можно было оставаться на глинобитном полу и не ощущать неудобств. В избе же настилали пол из толстых досок, поэтому его и не требовалось углублять.

Отапливались кипчакские жилища по-разному. В курене открытый очаг размещали в центре, в помещении обитало много народа и холода не было.

Курень более древнее сооружение, ему, как полагают археологи, три с небольшим тысячи лет. Избы появились на Алтае позже. Тогда же придумали и новый очаг для них — печ. Это тоже тюркское слово, как и очаг.

С веками форма печи менялась: на печи спали, в печи готовили пищу и даже парились. У хорошего хозяина было несколько печей. Одна в доме, другая, летняя, на улице, а третья — духовая — в пристройке, где пекли хлеб.

В городе царя Аттилы изумленный Приск открывал для себя новое — новое на каждом шагу. Очень удивила византийского посланника баня, такой он никогда не видел. Гостя с дороги полагалось проводить в баню — отдохнуть, попариться. Белая баня, выложенная из камня, — единственное не деревянное сооружение в столице кипчаков.

О бане желателен отдельный разговор. При всей своей простоте бани не так просты, как это кажется. Бани Древнего Египта, например, заметно отличались от китайских. А в Европе бани имели египетские традиции. На Востоке, в Сибири, — китайские. Суть отличия — европейцы мылись в теплой воде, температура которой могла быть различной. Для сибиряков же важна была не столько вода, сколько температура воздуха. Их баня была не водной, а воздушной.

Так что в выражениях типа «русская баня», «русский терем», «русская печь», «русский самовар» угадывается поспешность и слабое знание истории этих предметов.

Тюркский народ не весь умер, остались люди, которые хотят помнить былое. Растаскивать культурное наследие тюрков не к лицу другим народам, особенно претендующим на звание «великих». Это будет справедливо.

А вот что писал Приск о «кровожадности» степняков: «После войны живут спокойно и беззаботно, каждый пользуется тем, что у него есть». Встретив в городе пленного грека и разговорившись с ним, Приск предложил ему вернуться, но грек, недавно освободившийся из рабства, отказался — среди кипчаков ему жилось лучше, чем в Византии.

Согласитесь, мелкая подробность, а сколько информации несет она. Порой достаточно оброненной фразы, чтобы понять то, что долго скрывалось.

Чтобы не навлечь упрек в предвзятости, вновь и вновь буду говорить словами Приска, видевшего кипчакские дома, разговаривавшего с их обитателями. Из записок видно, что тюркская архитектура не исчезла, сохранилась, ее идеи положены в основу готического стиля.

Незадачливый грек, входя в терем, так и не понял, как можно вытесать бревна и уложить их, чтобы здание казалось круглым. А круглым оно не было. Терем царицы Креки лишь производил впечатление круглого, на самом же деле был восьмигранным. Это — традиция тюркской архитектуры, которая идет от куреня (аила).

Резные наличники и ставни — как кружева над окнами; высокое крыльцо с резным навесом — все это было уже тогда. Вот Приск входит в покой царицы Креки:

«Я прошел в дверь мимо стоящих тут варваров и застал Креку лежащей на мягкой постели. Пол был устлан сделанными из шерсти коврами, по которым ходили. Вокруг царицы стояло множество рабов; рабыни, сидя на полу против нее, испещряли разными красками полотняные покрывала, накладываемые в украшение на одежды варварок. Подошед к Креки, я приветствовал ее, подал ей подарки и вышел».

В этой сцене, как и во всем повествовании Приска, не видно ничего дикого, истинно варварского, что по злой привычке приписывается кипчакам. Пожалуй, видно другое — детали быта, которые сохранились у потомков степняков и которые в силу новизны тоже привлекали внимание византийца.

Полы выстланы коврами из шерсти, по которым ходили. Войлочные ковры традиционны для тюрков, они отличались от знакомых византийцу персидских ковров, поэтому он и отметил их. Судя по всему, войлок европейцы тогда не знали. Очень удивились они буркам, валяным сапогам и прочим мелочам, которые складывали быт кипчаков — народа с отличной от европейской культурой.

Одно из наблюдений делает честь византийцу, он мог бы и не заметить, чем занимались рабыни. А если и заметил, то неплохо бы спросить о названии предмета. Это «гуни», ими до сих пор украшают одежды кипчакские женщины. Правда, сейчас эта важная деталь национального костюма называется «шаль» или «платок». И лишь гуцулы называют их по-прежнему, по-старинному — гуни. Гуни обычно делали с длинной бахромой, с кистями. Белые — для церкви, а пестрые — для праздников или повседневной жизни.

Тоже традиция! Может быть, поэтому так красивы кипчакские женщины…

Приск писал о людях Аттилы: «Они носят короткие суконные полукафтанья из некрашеной шерсти, которую прядут и ткут их жены, белые широкие шаровары и кожаную обувь, привязанную на подъеме ноги ремнями. В особенности же обращают внимание своим искренним ласковым обхождением и любовью к ближнему. Одежда их (женщин) весьма опрятна и ловко сделана, она состоит из исподницы и кофты темно-синего цвета, обшитых светлой каймой и без, белой рубахи, спущенной ниже юбки и убранной складками около шеи и рук с оборкою, похожею на кружева, девушки ходят с открытой головой, убирая себе волосы различными монетами. Все они носят серьги, запястья и кольца даже с трехлетнего возраста».

Надо заметить, одежда «варваров» почти не изменилась за века, ее по-прежнему носят те народы, корни которых идут от степняков: украинцы, казаки, чуваши и другие.

Рассказал Приск о покоях Аттилы, где видел полководца пирующим. Застольные традиции кипчаков тоже не изменились за века.

«Когда возвратились мы в свой шатер, то к нам пришел отец Орестов и объявил нам, что Аттила приглашает нас обоих на пиршество». Здесь рассказ Приска прервем, чтобы привлечь внимание читателей к важному факту, который из него следует: при Аттиле был священнослужитель, отец Орестов. Он был духовником полководца.

Отец Орестов зашел за гостями «по обычаю своей страны, дабы и мы помолились, прежде нежели сесть за стол», — отметил Приск в своих записках.

Молитва, троекратное осенение крестным знамением, и лишь потом трапеза. Таковы были традиции в Дешт-и-Кипчаке в 450 году.

Эту же традицию отмечал у кипчаков раньше историк Фавст Бузанд (в 30-е годы IV века). Он писал, что кипчаки принимали участие в христианизации народов Прикавказских степей. Его данные подтвердил другой средневековый историк, Моисей Хоренский. Разве из этих строк не видно, что Аттила и его соратники были людьми верующими? По крайней мере не равнодушными к духовным обрядам. Но более поздние историки уже не говорят об их духовной культуре, забыли, что Аттилу называли «Бичом Божьим»… «Ариане», «шаманисты», «поганые татары» — вот и все, что осталось тюркскому народу.

…Приск отмечал, что кипчаки молились, прежде чем сесть за стол и приступить к трапезе. С молитвы и троекратного крестного знамения начиналось любое застолье, любое важное дело.

Как рассаживались за столом? Во главе восседал хозяин, по правую руку сидели особо почетные гости. «Старший сын его (Аттилы. — М. А.) сидел на краю его ложа, не близко от него, потупив глаза в землю из уважения к нему». По рангам полагалось и пить после произнесения тоста. Сначала подносил к губам чарку самый старший за столом, и все смотрели в его сторону, потом эстафета передавалась тому, кто моложе, и далее вниз по столу.

«Когда все сели по порядку, — пишет Приск, — виночер-пец (шапа), подошед к Аттиле, поднес ему чашу с вином. Аттила взял ее и приветствовал того, который был первым по правую руку. Тот, кому была оказана честь приветствия, встал, ему не было позволено садиться прежде, пока Аттила не возвратит виночерпцу чаши, выпив вино и откушав. Когда он садился, присутствующие чтили его таким же образом, они принимали чаши и, приветствовав его, вкушали из них вино. При каждом из гостей состояло по одному виночерпцу».

Так же приветствовали второго гостя и разом всех остальных.

Палаты, где проходил пир, пахли свежим деревом. Вдоль стен стояли широкие лавки, рядом массивные дубовые столы. Ложе предводителя венчало помещение. К трону вело несколько ступенек; это почетное место называлось тверью, оно было закрыто тонкими занавесками.

Разве не показательно: на рисунках киевских летописей запечатлены такие же «твери»? Других там и быть не могло!

Кушанья подавались на серебряных блюдах. Вино — в золотых и серебряных чарках, и опять точно таких, как на рисунках киевских летописцев.

Но сам предводитель, как подобает истинно великим, на пирах был скромен, пил из деревянной чарки (по-тюркски «чарон»), ел с деревянной тарелки и только вареное мясо. Из напитков подавали мед и каму — хмелящий напиток коричневатого цвета из проращенного ячменя или проса (уж не пиво ли или квас?).

Никто не скажет, какие это напитки. Но у чувашей сохранилась та (древнейшая!) форма приглашения в гости. По любому поводу (будь то свадьба, встреча или просто так) чуваш скажет: «Приходите к нам пиво пить». А в пиве они знают толк, в каждом доме свой рецепт. И не знаешь, какой лучше… Выходит, при Приске Европа не пробовала даже пива? Похоже, и его принесли тюрки? Возможно. Любители пива (пивные страны) сохранились как раз среди европейских кипчаков, их география удивительно совпадает с географией Дешт-и-Кипчака.

…Потом над столом лились песни — обрядовые, которые вливаются в душу и хмелят ее.

Без песни не было степняка и в V веке, и позже, и раньше. «После песней какой-то уродливый, выступив вперед, говорил речи странные, вздорные, не имеющие смысла, и заставлял всех смеяться»… А не отсюда ли, из желания подражать великому Аттиле, пришли позже во дворцы европейских королей шуты, которые развлекали гостей на балах? Которые говорили королям правду в глаза, и им, по их шутовству, все сходило с рук?

Аттила смеялся над своим шутом вместе со всеми.

Конечно, величие Аттилы было не в застольных состязаниях — в другом. Он и одевался скромно, не «по-царски». У великих правителей-кипчаков не было желания выделяться в среде соплеменников. Пышных, уродующих тело костюмов они не признавали. Цари одевались с присущей народу скромностью, а выделялись делами. За дела, за поступки уважали людей в Дешт-и-Кипчаке.

Аттила показывал умеренность во всем. «Платье на нем было так же просто и не отличалось ничем иным, как только опрятностью. Ни висящий у него меч, ни снурки варварской обуви, ни узда его лошади не были украшены золотом, каменьями или чем-либо драгоценным, как то водится у других».

Для кипчака с Дона, например, обязательной считалась папаха. Аристократы носили каракулевые папахи, свободные люди — папахи из овчины, а рабам папахи запрещались. Элемент национальной одежды! Летом папаху заменял картуз. Круглый год за спиной настоящего мужчины был башлык.

На рисунках киевских летописей запечатлены кипчаки, их изогнутые шашки, с которыми они летели в бой и которые европейцы по незнанию называли мечами. Даже о прическах можно судить. Например, историк того времени Моисей Каганкатваци отметил обычай кипчаков не стричь волосы, а заплетать их в косички. Устремляясь в атаку, всадники распускали косички, и волосы, развевающиеся из-под шлема, наводили на противника ужас.

…Как же перемешали историю: письменные источники противоречивы и отрывочны, а на изучение археологических памятников влияют предрассудки, отрицающие культурное наследие степного народа… О чем говорить, если именно политики давали оценку тому, что находили археологи.

В Государственном Эрмитаже или Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве на стендах не встретить экспонатов, которые относились бы к кипчакской культуре. Ничего нет. Даже упоминания о народе. Хотя, как выясняется, в запасниках музеев спрятаны целые коллекции произведений высокой художественной пробы, но их не экспонировали. Запрещалось! Они же из Степи.

Пренебрежение к степной культуре зародилось не в России, Россия лишь приняла его как наследство. Показательны записки латинского автора Аммиана Марцеллина; там интересные сведения о кипчаках конца IV века, когда они появились в европейских степях «за Меотийским болотом» (Азовским морем).

По словам Марцеллина, кипчаки отличались коренастым сложением, лица их безбородые, они «безобразные, похожие на скопцов». Как говорится, о вкусах не спорят.

Конечно, европейцы мало знали о пришельцах. Иначе Марцеллин не назвал бы заломленную на голове папаху «кривой шапкой», а сапоги — «мягкой высокой обувью». Ни папах, ни сапог, ни даже брюк европейцы не видели и не знали их названий.

«Все они, не имея ни определенного места жительства, ни домашнего очага, ни законов, ни устойчивости образа жизни, — пишет Марцеллин, — кочуют по разным местам, как будто вечные беглецы, с кибитками, в которых проводят жизнь. Кибитки с изогнутыми покрышками делаются из древесной коры. Придя в изобильное травою место, они располагают в виде круга свои кибитки и питаются по-звериному; истребив весь корм для скота, они снова везут, так сказать, свои города, расположенные на повозках. Гоня перед собой упряжных животных и стада, они пасут их; наибольшую заботу прилагают к уходу за лошадьми. Все, что по возрасту и полу непригодно для войны, держится около кибиток и занимается мирными делами».

Удивительно — вызывающее неприязнь описание Марцеллина объективно!

Как и то, что «молодежь, с раннего детства сроднившись с верховою ездою, считает позором ходить пешком». Кипчаки — конный народ, они «приросли к коням», воюют только на конях. Ребенка сажали на коня, а потом учили ходить.

Но некоторым утверждениям Марцеллина нужен комментарий.

Речь идет о конце IV века, тогда только-только свершилась битва за Дон, которую хан Акташ выиграл у алан. Поэтому заселение донских степей лишь начиналось, и первое время люди жили в кибитках, там рождались дети, которые вряд ли смогли бы ответить на вопрос: «Где твоя родина?»

Люди выбирали пригодные места для новых станиц, городов, они присматривались к новой территории, которой суждено было стать их родиной. Новой Ана-Дол. Естественно, ни о каком земледелии не было и речи — рано. Такие важные дела с налета не делаются… Донские города и станицы имеют древнюю историю, с IV века начинается она!

Наблюдения несведущего человека продемонстрировал латинский историк Марцеллин, что и любопытно. Этим ценны его записки. Получается, одно и то же событие может иметь разные оценки. И порой курьезные. Например, Марцеллин написал о кипчаках: они «едят по-звериному». А как это?

Оказывается, европейцы в ту пору ели руками, они не знали столовых приборов, которыми пользовались степняки. Так кто же ел «по-звериному»? Вопрос открытый.

Или другой пример из истории народов. Когда европейцы впервые попали на Дальний Восток, то были поражены уродством его желтокожих жителей. Капитан одного из судов так и написал в дневнике. А аборигены в своих историях сообщали уже об уродстве белокожих пришельцев, «от ужасного вида которых хотелось упасть в обморок».

Подобные примеры (их очень много) убеждают: все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо. И у кипчака, и у грека, и у китайца существуют свои эталоны красоты, заданные образы. У жителей побережья свое видение мира, свое представление о прекрасном, у жителей гор — свое, у обитателей лесов — свое, так же как свое оно у степняка. Для него лучше степи нет ничего на свете.

Вот почему историку сложно быть объективным в оценках другой жизни, вот почему лучше избегать оценок — чтобы не попасть впросак! Но как это сделать? Конечно, субъективен и автор этих строк — ровно настолько же, насколько субъективен был римлянин, искренне написавший об уродстве степняков.

«Явно не красавец», — сказали бы и степняки о Марцеллине. И были бы правы. Например, император Юлиан (331–363) считался в Византии явным красавцем. Его густую бороду, как пеплом, покрывали вши… Бесспорно, красота — вещь очень неоднозначная.

Сообщения Марцеллина об оружии кипчаков подтверждают находки археологов. Но не знаю, как тут обойтись без эмоций?

Шашка, конечно, не нуждается в оценках, ее достоинство перед тяжелым мечом очевидно: всадник рубит быстрее, чем пеший соперник мечом. А чтобы удар шашкой был резче, придумали стремена — опору для ног.

Любимым оружием у кипчаков был лук. Степняки стреляли великолепно. Луки различались по форме и по размеру. Воин сам прилаживал оружие «под свою руку». Обильную пищу для исследований дают наконечники стрел, они тоже были разнообразными: с трехлопастными головками, гарпунного типа, «свистящие» — с отверстием сбоку.

Лук степняка вошел в историю мирового оружия как «лук тюркского типа». Это — тяжелый лук, по европейскому наименованию. До полутора метров его размер. Чтобы выстрелить, требовалась сила. Зато стрела пробивала бронзовые доспехи неприятеля как яичную скорлупу… А тут как обойтись без эмоций? Не знаю.

Вооружение, приемы боя, атаки и отступления — вечная тема в изучении степной культуры. Постоянные войны, с которыми сроднился народ, требовали нового вооружения, и умелые кипчакские ремесленники не сидели без дела.

В Дешт-и-Кипчаке имелись города, куда запрещали приезжать иностранцам. Один из них, нынешняя Тула, назывался Толу (по-тюркски «полный», «колчан, набитый стрелами») или Толум (вооружение), в нем с V века жили кузнецы-оружейники. Город возник в районе реки Оки, там, где обнаружили железную руду. Такой же город был около нынешнего Белгорода. Существовали и другие, потому что кузнечное ремесло шло с Алтая вместе с тюрками по всей Евразии.

Мудрые правители были у кипчаков, прозорливые. Они создали сильную страну, с которой в IV веке познакомился европейский мир. Были в той стране будни и праздники, о которых европейцы не слыхивали.

Аттила, например, любил устраивать царские охоты, на них приглашались избранные, а участвовали — единицы. Охотились на конях. Медведей, кабанов, оленей били на скаку булавами или секирами. Собак на такой охоте не признавали — нечистое животное. Но больше всего поразила европейцев соколиная охота.

Сок-кол — по-тюркски «навести руку», беркут — «принеси добычу». «Навещающие руку» птицы на глазах удивленных греков творили чудеса. Тонким своим чутьем они выискивали уток, журавлей, поднимали их и накрывали влет. А потом возвращались на добрую руку хозяина.

А разве не заставляла содрогнуться слабонервных любимая забава кипчаков — медвежий бой? На огороженное место выпускали дикого медведя, и к нему выходил удалец с ножом в руке или рогатиной. В мгновение броска требовалось осадить зверя железом. Одним ударом, в самое сердце, чтобы собравшийся народ смог приветствовать победителя.

Так закалялись кипчакские воины! Так они забавляли себя.

За великую честь почиталось участие в кулачном бою, не каждого допускали к этой забаве. Бились себе в утеху. Начинали бой мальчишки, до первой крови. За ними сходились парни постарше, парами или стенка на стенку. И лишь потом, согревшись зрелищем, поднимались истинные бойцы. Упаси Бог, если кто-то нарушит священные правила кулачного боя, — не тешить ему больше себя никогда. За это и убить могли тут же, на месте.

Может быть, и не стоило бы столь подробно описывать быт царя Аттилы и его окружения, если бы читателю были известны хоть какие-то подробности о нем.

Пусть сегодняшние кипчаки видят и знают: не «дикарями-кочевниками» были их предки. Кочевниками были другие, те, которые позже вычеркнули степняков не только из истории России, но и из их же собственной истории.

Вот и стала Степь «проходным двором», сборищем дикарей и уголовников.

Аттила олицетворял собою Дешт-и-Кипчак, он тоже погиб из-за излишней доверчивости.

Кто была та красавица по имени Ильдико, на которую положил взгляд любвеобильный Аттила? Либо красавицу подослали римляне, либо действительно на все воля Неба. Словом, полководец в 453 году влюбился. А любовь не бывает без пира, без сладкой ночи.

Вот что пишет по этому поводу Иордан: «Ослабевший на свадьбе от великого ею наслаждения… он лежал, плавая в крови, которая обыкновенно шла у него из ноздрей, но теперь была задержана в своем обычном ходе и, изливаясь по смертоносному пути через горло, задушила его. Так опьянение принесло постыдный конец прославленному в войнах королю».

Сколько радости принесла смерть Аттилы врагам! Каждая буква Иордана дышит счастьем. А императору Маркиану в далеком Константинополе явилось в ту трагическую ночь видение. Император якобы увидел во сне сломанный лук Аттилы… Удивительные бывают стечения обстоятельств! Но, зная о прежних попытках покушения на Аттилу, в них почему-то не верится.

Законное сомнение. Иордан не сумел или не пожелал скрыть всеобщего ликования: «Настолько страшен был Аттила для великих империй, что смерть его была явлена свыше взамен дара царствующим…». Жестокое признание — читается через зеркало. Аттилу боялись, и даже трагедию его восприняли как дар.

От горя люди Дешт-и-Кипчака обезумели, нелепая смерть вождя подкосила их. По обычаю мужчины стали отрезать себе клоки волос и делать на лице глубокие надрезы. Умер великий воин! Его полагалось оплакивать не слезами, а кровью.

Степь утонула в трауре. В поле разбили шатер, куда поместили останки ушедшего полководца. Отборнейшие всадники день и ночь кружили вокруг шатра, отдавая дань памяти великому царю. Женщины на обряд оплакивания не допускались, их слезы и вопли могли потревожить сон воина.

После кровавого оплакивания началась «страва» (тризна), грандиозное пиршество. Это было фантастическое зрелище: похоронная скорбь смешалась с безумным ликованием.

Пышность обряда поразительна: умирая, царь должен видеть, что благополучие, оставленное им народу, не закончилось, счастливая жизнь продолжается.

Глубокой ночью тело предали земле. Останки положили в три гроба: первый — из золота, второй — из серебра, третий — из крепкого железа. Сюда же положили оружие, добытое в битвах с врагами, его фалеры (ордена) и украшения, которые Аттила не носил при жизни, но которые могли понадобиться ему на том свете.

Чтобы предотвратить мародерство, всех, кто знал место захоронения, убили, едва те вернулись, и они спокойно ушли в мир иной к своему повелителю.

Еще не закончился траур, как Рим и Константинополь спровоцировали междоусобицы. Оказывается, переизбыток наследников обременяет царство куда больше, чем их недостаток. У Аттилы было сто восемьдесят четыре сына, девочек не считали. И когда погиб старший сын Эллак, единственный наследник, римские и византийские войска знали, что делать дальше.

Все. Кипчакский полководец, великий царь Аттила, наводивший ужас на все империи Европы, ушел из этой жизни. Казалось бы, можно ставить точку в его биографии.

Однако — рано! Осталось наследство Аттилы: его победы, его место в истории Европы. Где ж тут быть покою…

В 1858 году в России вышла книга с выразительным названием «Аттила и Русь IV–V веков». Ее автор, профессор А. Ф. Вельтман, глазом не моргнув, на двухстах с лишним страницах утверждал, что Аттила… был русским. А Дешт-и-Кипчак — Русью. Это не шутка. Такая книга есть. Ее идею повторили другие русские историки. И даже солнце не поблекло над Россией.

Нет, что бы ни говорили, а история России — загадка для ума. Великая загадка.

МИР ВЕЛИКОЙ СТЕПИ

Часть 1

В присвоении лавров кипчаков русские не одиноки. Этот лакомый кусок, бесхозно лежащий на дороге Времени, притягивал и других. Первыми, кто заявил на него свои права, были германцы, сделавшие историческое лицо (царя кипчаков Аттилу) своим национальным героем, персонажем литературных произведений. Его именем названы горы.

Это уже серьезно! Подумать только: потомки кельтов, которых нещадно громил Аттила, назвали его своим национальным героем. А тюрки не помнят его.

Атли, Этцель — такие имена получил кипчакский полководец в германо-скандинавских былинах и сагах. Однако будем справедливы: лишь у южных германцев, например, в «Песне о нибелунгах» или в песне «Вальтарий» Аттила воспевается как могущественный монарх, который в силу своего великодушия позволяет себе и слабость, и нерешительность. Так, он пассивно наблюдает за интригами во дворце, не спасает от гибели сына и жену. И его за это не осуждают, а, наоборот, восторгаются им.

Современные литературоведы не смогли объяснить такое «пассивное», с их точки зрения, поведение Аттилы, они удивились ему. Впрочем, их незнание показывает, как отличны одна от другой восточная и западная культуры, восточное и западное миропонимание.

Если бы знали европейцы, что, согласно адату (закону), уважающий себя кипчак не помогал своему сыну ни в чем и никогда, даже в минуту смертельной опасности. Больше того, он не имел права пальцем касаться сына, где бы тот ни был, пусть даже на рогах у быка. Лишь другой человек, не отец, мог помочь попавшему в беду ребенку.

Сурово? Конечно. Но только так, с помощью суровых адатов, кипчаки воспитывали молодого человека, которому жить в Степи. Пусть сам разгоняет тучи над головой!

Авторы «Песни о нибелунгах» и «Вальтария», вне всякого сомнения, по крови были кипчаками, они помнили степные адаты, это чувствуется по многим очень точным деталям. Вот почему их герой Этцель (Аттила) сохранял благородство даже, казалось бы, в непозволительной, с точки зрения европейца, ситуации.

Утверждать так позволяет весь ход истории. С 435 года Аттила расширял владения Дешт-и-Кипчака на севере Европы. Они, тогда еще с братом Бледой, отдали много сил, чтобы выйти к берегам Балтики. Следами их пребывания стали новые города. Возможно, тогда и вошло в обиход слово «балту». По-тюркски оно означает «секира», «топор». Этим оружием встретили их аборигены, но оно мало помогло. Шашка оказалась надежнее.

С тех самых пор в Скандинавии появились письменные памятники с тюркскими рунами, оленные камни, которые хорошо знакомы археологам. Присутствие тюрков было очевидно. Союз двух народов креп и вылился в появление новой культуры. Ее носителями стали «норманны», известные также под именем «варяги»… Это мало исследованная тема, профессиональные историки ее боятся, как огня. А между тем путешественник и этнограф Тур Хейердал увлекся ею.

Знаменитого мореплавателя заинтересовало, почему правители норманнов ездили верхом на конях? Почему в военное плавание они брали на борт коней? Почему их суда украшала тюркская символика? Та, что с Алтая. Но главное даже не это. Скандинавы начали плавить железную руду, пахать землю, словом, их быт во многом стал походить на тюркский.

Впрочем, все это было давно известно. Об этом написаны древние саги. Например, «Сага о Виланде» — чудесном кузнеце-мастере. Там сказано почти все. Даже то, что Виланд сделал из черепа врага чашу для вина (чисто тюркский обычай!). И в «Саге о Сигурде» (Зигфриде) много примет тюркской символики. Особенно — упоминание о «нибелунгах». Кто они? Вряд ли сразу ответишь. Неизвестно, вернее — забыто. Оказывается, в древности тюрки называли так богатырей, служивших дракону, на их гербе (вернее, знаком покровителя рода) был дракон.

Знаменитая «Песнь о нибелунгах», выходит, имеет исторические корни и хозяина…

Подобного не скажешь о «Песнях об Атли» и «Речах Атли». Эта литература тоже отнесена к древнегерманской, но в ней образ Аттилы совсем иной. Он, как и положено образу завоевателя, жестокий.

Кто их авторы? Не кипчаки, точно. Жестокость не была в традициях Степи. Неприятные проблемы казни там решались быстро и просто: был кинжал, была шашка. Их вполне хватало. В крайнем случае — веревка, если расставались с человеком, который не заслуживал даже приличной смерти. И уж на самый крайний случай, скажем, за воровство в храме, вора живым закапывали в землю. Все делалось быстро и без лишней жестокости.

Не исключено, что авторами «Песен об Атли» и «Речей Атли» были русы или кельты. Они не знали традиций Степи и приписали ей традиции Северной Европы. Это видно даже невооруженным глазом.

Ощущение неудовлетворенности остается и после чтения других песен. Например, в исландской «Саге о Вельсунгах» или в норвежской «Саге о Тидреке» Аттила представлен злым, жадным властителем, коварно заманившим в ловушку бургундского короля Гуннара и его брата Хегни, чтобы завладеть их кладом… Здесь тоже явная передержка. Такого не было и быть не могло, конфликт с бургундами носил совсем иной характер. Они предали Аттилу, орда продалась римлянам, за это он и наказал ее. При чем здесь клад?

Аттилу, как и всех кипчакских царей, отличало абсолютное равнодушие к золоту, сокровищам. Это было ценностью лишь в европейском понимании. У степняков оно не ценилось. Там можно сидеть на мешке с золотом и быть презираемым. Золото ничего не давало, кроме забот.

В цене были не вещи — поступки! Именно на духовном, а не на материальном основаны восточная культура и восточное миропонимание. Золотые побрякушки — это пустышки. Конь — вот кто ценился выше любого золота. Еще шашка и лук. А остальное добывали трудом.

Для степняка были священны три желания. Первое — оседлать коня. Второе — съесть мясо. Третье — привести жену. Аттила полностью отвечал кипчакским традициям, он любил действие, поступок. Поступок мужчины!

Вот на чем строилась психология восточного человека, носителя восточной культуры! Вот что определяло модель его поведения! Это очень важное обстоятельство, оно позволяет понять и объяснить причину иных исторических событий, даже человеческих трагедий и страстей.

Южные германцы, несомненно, несли в себе нетленный груз Востока, он поныне отличает их, пусть даже европейцев. Неравнодушные люди! Их литературные произведения об Аттиле точнее и строже, в них дух свободной Степи, может быть, сохранен помимо желания авторов. Но иначе они не умели. Это в крови.

Поразительно, воины Аттилы в поэмах и балладах южных германцев «становились» рыцарями даже в XII веке. Поэты не боялись нарушить ход Времени, потому что хотели видеть своих героев рядом. Баварцы и саксонцы гордились этими страницами своей истории и долго не желали расставаться с ними… Правда, сейчас они не знают, что эти их страницы написаны на тюркском языке.

Известно, в средневековье имя Аттилы упоминали даже в церковных проповедях… И это самое, на мой взгляд, поразительное.

Впрочем, чему удивляться, язык кипчаков сохранялся в Южной Германии до XV века. Значит, крестоносцы, уходившие отсюда на завоевание Константинополя в 1204 году, отдавали команды на тюркском (кипчакском) языке.

И это — не преувеличение!

Одним из первых ученых, открывших заново эту забытую тайну, был датчанин Вильгельм Томсен. Его работы, выполненные в XIX веке, — в золотой коллекции мировой науки. Томсен чуть было не взорвал Европу, — взрыв грозил отозваться большим пожаром в столь складно написанной истории Старого Света. Но пожар умело затушили.

«Какие гунны?», «При чем здесь эти варвары?» — вопрошали люди, прочитав безукоризненную работу выдающегося датского ученого, убедительно доказавшего, что история Европы без истории тюрков пуста и несостоятельна.

Вильгельм Людвиг Петер Томсен (1842–1927) родился в семье почтмейстера городка Рандерс, здесь прошло его детство, здесь он начал университетскую карьеру. Занятия теологией не принесли молодому человеку удовлетворения, его увлекали другие науки. Томсену повезло: ему встретились выдающиеся преподаватели, которые обратили внимание на его феноменальную память и разглядели в юноше дар языковеда-филолога.

Он воспитывался в образцовых традициях европейской школы. В путешествиях перед ученым открывался живой неповторимый мир, а в библиотеках — мир ушедший. Арабский, персидский, японский, китайский, цыганский — десятки языков постиг Томсен, пока не познакомился с экзотическим для Европы тюркским языком.

Ученый почувствовал в нем тайну, почувствовал сердцем. Но разум долго противился голосу чувств, до тех пор, пока не представился случай.

В 1887 году Томсена пригласили профессором на кафедру сравнительного языкознания в Копенгагенский университет. Мировую известность ему принесла работа о происхождении Русского государства. (Именно русского, а не славянского!) Надо ли говорить, что исследование профессора выразило точку зрения, существенно отличную от той, что принята в России.

Собственно, профессор Томсен и был одним из первых ученых, кто писал правдивую — без политики! — историю Руси, такой, какой она и была.

Неспособность ни опровергнуть, ни принять выводы исследования, в котором не нашлось места легендам и вымыслам, сделала имя профессора Томсена если не запретным, то по крайней мере не афишируемым среди российских ученых. Жаль! Мир от него узнал правду о Киевской Руси. Профессор Томсен не раз посещал Россию, он блестяще знал европейские (венедские) корни славянской культуры.

Именно этот ученый обнаружил то, что всегда ускользало от российских ученых, — он выявил тюркскую основу культуры, которая ныне ошибочно называется «русской». Профессор научно обосновал известное. Говорят же французы: «Поскреби любого русского, будет татарин».

Вот Томсен и «поскреб» Русь.

А началось все с письменных памятников, открытых в России, вернее, в Южной Сибири, на древней родине кипчаков. Памятники эти простояли более тысячи лет забытыми.

Изучать их, равно как и историю колонизованных народов, российская наука не собиралась. Наоборот, со времен Петра I памятники методично уничтожали, как и все, что связано с «малыми народами». Царь Петр писал в указе: «А басурман зело тихим образом, чтобы не узнали, сколько возможно убавлять». И убавляли. Геноцид — старая традиция доброй матушки-России.

Традиция, которая не забывалась ни при какой власти.

Вот почему находки Даниэля Готлиба Мессершмидта остались без внимания. Этот ученый из Данцига в 1719–1727 годах путешествовал по Сибири. Неподалеку от Нерчинска ему показали руины древнего кладбища, там сохранились причудливые камни, покрытые рельефными изображениями и надписями.

С изображениями все ясно: сцены охоты, животные, лица, орнаменты были выполнены с большим вкусом. Письменные же знаки показались немецкому ученому знакомыми, напоминающими древнегерманские руны. Но он сразу отмел глупую догадку: слишком далека Сибирь от Германии.

В Петербурге его находку приняли без восторга. На снятые копии с уникальнейших памятников не стали даже смотреть, не говоря о том, чтобы публиковать их. Письменность велено было считать скифской. А копии сдать в архив за ненадобностью. Никого не смущало, что скифы так далеко на востоке не жили. Впрочем, к чему эти детали?

Позже, с помощью одного из послов Екатерины II, эти копии тайно попали в Европу и там были изданы. Как видно, воровство и подпольная торговля древностями практиковались в России уже тогда… Словом, мир узнал о забытой странице своей истории — правда, речь еще не шла о древнетюркской культуре.

О сибирских стелах с диковинными рисунками заговорили даже в салонах знати, уж очень все выглядело таинственным и величественным. Особенно после публичных высказываний аббата Бальи о сибирской Атлантиде и об атлантах-сибиряках, которые погибли при загадочных обстоятельствах…

Так что публикация о находках Мессершмидта не прошла бесследно. С той поры для многих европейских ученых охота за древностями из Сибири стала страстью. За бесценок авантюристы скупали редчайшие произведения искусства, на которые щедры были Сибирь и вся степная Россия, их курганы. Сколько же богатств потеряно, но и сколько найдено в ходе этого откровенного грабежа.

К началу XIX века в Южной Сибири было открыто несколько памятников, испещренных таинственной письменностью. Явственно проступали следы удивительной и неизвестной в Европе цивилизации, которая манила к себе, к сожалению, именно авантюристов. Они рисковали не для того, чтобы узнать, а для того, чтобы заполучить.

В Париже, в мировом центре востоковедения, едва ли не каждый год обсуждали тогда новые и новые находки, привезенные из России. Конечно, о многих находках владельцы молчали, чтобы не вступать в конфликт с законом: речь шла о золотых изделиях, на обладание которыми требовались документы.

Наконец, парижским востоковедам показалось, что собрано достаточно, пора подумать о дешифровке таинственной письменности. Первыми взяли на себя ответственность академики А. Ремюза и его вечный противник в научных дискуссиях Ю. Клапрот. Они оба, как титаны, хотели сдвинуть гору. Тщетно. Не удалось даже определить, к какой группе языков могли бы относиться загадочные письмена.

Тайна лишь сгущалась.

А в гипотезах недостатка не было. Экспонаты не давали покоя. Кто-то склонялся к версии об их скифских корнях. Придумали даже народ «чудь». Однако большинство исследователей сошлись на признании новых письмен древнегерманскими рунами, хотя бы по причине их внешнего сходства. Без всякого обоснования — отнести, и все. Потому что они одинаковые!

Как часто бывает в науке, безрезультатность, отсутствие идей мало-помалу охладили интерес к загадочным памятникам, и они вновь погрузились в тысячелетнюю дрему, в ожидание своего часа.

Интерес к сибирским находкам пробудился в 1875 году, когда вернулся из экспедиции финский ученый М. А. Кастрен. Он выпустил работу под названием «Енисейские надписи». Это была, пожалуй, самая полная работа. Все, что желала неуемная душа археолога, было там. Последнее слово отдавалось языковедам, а они молчали, набрав в рот воды. У них-то идей и не было.

Ажиотаж зарубежных ученых разбудил Россию. На VIII Российском конгрессе археологов Н. М. Ядринцев, как говорится, «открыл Америку»: он, побывав в Маньчжурии, обнаружил то, что больше века изучали европейские археологи. Его доклад был принят к сведению. И все.

А тем временем весной 1890 года в безлюдной местности на сибирской реке Орхон финский исследователь А. Гейкель нашел еще два древних памятника. Радости ученого, который пробрался сюда вместе с братом и женой, не было предела.

Первый памятник представлял собой каменную плиту, похожую на мемориальный камень. По тому положению, в каком она лежала, Гейкель догадался, что она упала с постамента. Видимо, здесь было какое-то грандиозное сооружение, от которого остались руины.

На сохранившихся орнаментах можно было разобрать драконов, пятиугольные таблички с надписями. Но многое выглядело разрушенным, стертым безжалостными стихиями. Получив, что можно было получить от этого памятника, ученый сделал вывод: работа китайская.

Смущала, однако, небольшая деталь — китайская надпись покрывала только одну сторону каменной плиты. На трех других просматривались письмена уже знакомого «древнегерманского» рунического алфавита. Точно такого же, как на всех других сибирских находках. Почему?

Неподалеку от этой плиты находился четырехугольный алтарь. Рядом с ним погруженные в землю остатки какого-то длинного строения. Археологи составили точный план памятника. И начали копать. Вскоре обнажилась засыпанная землей стена, выложенная из кирпичей. Потом археологи нашли семь статуй с отбитыми головами. Они были явно не китайской работы.

Глядя на них, Гейкель понял, что версия о китайском происхождении отпадает. Одежда, оружие указывали на тюрков.

Однако ясности это не прибавило: при чем здесь тюрки?

В километре от раскопа археологи нашли еще один такой же памятник, только более крупный. Он тоже был покрыт надписями, часть которых, к сожалению, стерлась. И опять — одна сторона памятника была с китайскими иероглифами, а три другие с уже известными «неизвестными» письменами — видимо, тюркскими.

Гейкель и его товарищи еще не подозревали, что открыли надгробие принца Кюль-тегина и его брата Бильге-кагана. Найденные надписи они скопировали и увезли с собой, а в 1892 году издали в Гельсингфорсе. Вроде бы у таинственной письменности объявился хозяин, хотя все на свете точно знали, что тюркской письменности нет, слишком диким был этот народ. Варвары же!

Сведений о загадочных «сибирских письменах» набралось более чем достаточно. Следы их были замечены и в находках около Урала, Волги, Дона, Днепра, Дуная. Оставалось лишь найти человека, который прочтет то, что за сто лет собрано археологами.

Такой человек, к счастью, нашелся. Правда, никто не придал значения тонюсенькому (в несколько страничек!) докладу, который был представлен Датскому королевскому научному обществу. Доклад был подписан именем, ничего не говорящим археологическому миру, — какой-то В. Томсен, профессор кафедры сравнительного языкознания Копенгагенского университета.

Случилось это 15 декабря 1893 года — дата второго рождения тюрков!

Копии надписей с загадочными «сибирскими» письменами попали к профессору Томсену совершенно случайно. И в счастливую минуту. Любознательный человек, он не мог пройти мимо. Сначала установил направление письма, чтобы выяснить, как читать надписи. Оказалось, читать следует не слева направо, а справа налево.

Следующий шаг состоял в подсчете букв. Он тоже не утомил маститого профессора. Это позволило сделать заключение, что речь идет об уникальной, не известной ранее письменности, стоящей между алфавитным и слоговым письмом, принятым на Западе и на Востоке.

А дальше все было уж совсем просто для человека, который знает три десятка языков.

Первое слово было Тенгри. Божественное предзнаменование! Оно первым вышло из молчавшего камня. Ученый не знал, что означало оно, лишь позже из текста он догадался, что речь идет о «Небе», о «Боге Небесном».

Так и было. Великий Тенгри открыл в XIX веке древнетюркскую письменность, которой, как считалось, не было, но которая во II веке ушла с Алтая в Европу и там «пропала» вместе с кипчаками. Прочитанный Томсеном язык принадлежал народу, который китайцы называли «ту-кюэ».

Чистейший тюркский язык, диалект, намного более древний, чем все известные диалекты.

После этого открытия датчанин Томсен стал знатоком тюркских диалектов, вскоре он мог свободно читать, писать и говорить на языке Аттилы. Стараниями профессора кипчакский алфавит был вырван из цепких лап забвения.

Стало ясно: открыта уникальная, почти не известная культура, носителями ее были «гунны», «варвары», «геты» и так далее — словом, тюрки. Скрывать их культуру дальше было уже невозможно.

Прошло три года. Вышла книга ученого, где за лаконичным названием «Дешифрованные орхонские надписи» лежал ключ к прочтению древних тюркских текстов. В книге был не только алфавит, но и перевод всех известных надписей. Это — первый и единственный в мире учебник кипчакского языка, о котором потомки кипчаков в России, похоже, и не слышали.

После В. Томсена сомнений не было ни у кого — в Южной Сибири за пять веков до нашей эры была величественная империя. Она прожила свою жизнь, оставив к началу нашей эры лишь следы. Народ пропал. Куда? Как? Почему?

Требовалось новое исследование.

Забегая вперед, замечу: чувство первооткрывателей испытали российские археологи во главе с академиком А. П. Окладниковым. Они в XX веке открыли Сибирь — ту исчезнувшую цивилизацию, чье существование предположили европейские археологи.

…Итак, в XIX веке мир узнал, что в каменных посланиях передали предки нам, своим потомкам. Камни заговорили. Заговорила молчавшая веками тайна Великой Степи.

Тексты, открывшиеся В. Томсену, были различны и по возрасту, и по содержанию. Какие-то из них относились к периоду, предшествовавшему Великому переселению народов, какие-то — к более позднему времени. Но во всех текстах выразительность фраз не оставляла равнодушным. Высказывания были близки нам, потомкам тех людей.

То были древние слова тюркского народа!

Содрогнемся же, кипчаки, пусть закипит наша уснувшая кровь, слова мудрейшего Бильге-кагана обращены к нам, позорно забывшим свое родство:

«Небоподобный, неборожденный… каган, я ныне сел на царство. Речь мою выслушайте идущие за мной, мои родичи и молодежь, союзные племена и народы.

После сотворения голубого неба и земли были сотворены сыны человеческие. Над ними восседали мои предки Бумын-каган и Истеми-каган. Они собрали племена, так появился тюркский народ. Четыре угла света были нам врагами. Но они покорили народы, жившие по четырем углам света, и принудили их к миру. Имеющих головы заставили склонить головы, имеющих колени заставили преклонить колени.

Мой младший брат, Кюль-тегин, скончался, я же заскорбел, зрячие очи словно ослепли, разум словно потух. Небо определяет нам жизнь, сыны человеческие рождены, чтобы уйти».

Таковы строки. В простоте их мудрость. Но могли ли увидеть в страшном сне великие предки, как обмельчают их потомки? Все растеряли, даже имя.

В книге Томсена немало полезного. Поначалу она интересовала лишь востоковедов. Потом — лингвистов, историков, политиков. И открылись новые факты, которые дополнили ее.

А факты таковы. Мюнхенский ученый-любитель Франц Бабингер, работая в семейном архиве князей и графов Фуггеров в Аугсбурге, наткнулся на старинные тексты, они относились к событиям 1553–1555 годов. Эти тексты были срисованы со стены какого-то здания, служившего, видимо, конюшней; их всегда принимали за экзотическую картинку из Стамбула либо за орнамент. Словом, за ерунду, случайно оказавшуюся среди деловых бумаг.

Но Франц Бабингер прочитал книгу профессора В. Томсена и узнал в этой «ерунде» тюркское руническое письмо!

Он тут же отослал фотокопии прославленному дешифровщику древнетюркского письма господину Томсену в Копенгаген. И тот был поставлен в тупик. Рождалась тайна. Присланные руны (буквы) были другими. Почему отличались они? Этим и прекрасна настоящая наука — ответ на один вопрос рождает новые вопросы.

Новое исследование навело Томсена на мысль о европейском диалекте тюркского языка. Но это вызвало лишь недоумение. Откуда? Не могло быть такого.

Правда, найденный текст проливал свет на одно событие, известное из венгерских хроник, сомневаться в его достоверности не следовало. Документ подлинный. Но ученый обратил внимание, что руны в нем походили на насечки или зарубки. Собственно, этим и отличались они от «сибирских» рун. Значит, здесь был свой — европейский! — стиль письма, близкий по манере к греческому или латинскому.

Открытый текст В. Томсен назвал «древневенгерским», первым знатоком этого языка стал Франц Бабингер (он подготовил большую научную работу). Правда, сразу же выяснилось, что подобные тексты вовсе не редкость в европейских архивах, но им никогда не придавали значения. Просто никто не задумывался над этими якобы случайными бумажками.

Почти все найденные документы были написаны правильно — справа налево. Лишь один текст, относящийся к 1501 году и найденный в Чиксентмиклоше, был написан неправильно и читался слева направо. Стало очевидно: тюркский язык был языком общения в Центральной Европе.[9] Его когда-то знали все. Делопроизводство — составление купчих, планов земли, счетов и т. п. — велось на нем. Вот откуда удивительное сходство древнетюркских и древнегерманских рун.

Бабингер даже нашел забытый труд венгерского историка Телегди, который в 1598 году написал книгу о языке кипчаков. Казалось бы, тайна европейского диалекта тюркского языка вот-вот раскроется: она вся лежала на поверхности и не представляла собой тайны.

Требовалось признать очевидное и написать о нем. Но этого-то никто и не сделал.

Франц Бабингер был ученым-любителем. Он оставил без внимания, что в Венгрии живет народ «секели» (секлеры), который, пожалуй, единственный в Европе издревле называет себя потомком гуннов, хотя и не говорит на языке предков. В народе живет память, запечатленная в литературных произведениях, в письменных документах.

Когда бакалавр Ганс Дерншвам из Лейпцигского университета приехал к секелям, чтобы познакомиться с их древними документами, то обнаружил, что они иные, чем древневенгерские тексты. Он скопировал их и, недовольный, уехал.

Но стоило взглянуть на них опытным ученым, как они развели руками, — документы оказались на чистейшем древнетюркском языке. На языке Аттилы!

Вот теперь-то круг сомкнулся окончательно. С научной точки зрения не вызывало сомнений, что предки жителей Центральной Европы (а именно там до XV века бытовал тюркский язык) и есть кипчаки. Те самые кипчаки, которые провели Великое переселение народов и которые считались исчезнувшими… Впрочем, как уверяют очевидцы, в иных венгерских, австрийских и немецких деревнях тюркский язык сохранился и поныне, но ни один тюрколог не удосужился послушать его.

Казалось бы, налицо научное открытие, не оставляющее даже места для споров.

А споров как не было, так и нет. Они нежелательны для очень многих, это потребовало бы привести мировую историю в соответствие с реалиями жизни. Но большинство устраивает ложь!

Где-то посчитали, что работы В. Томсена наносят удар по обостренному национальному чувству европейцев. И не только — ведь «кипчакское» прочтение истории Европы не оставляет камня на камне и от всей «теории» народонаселения: трещит индоевропейская версия, как старая галоша на морозе. Надо же признать, что не из Индии, а с Алтая пришли европейцы. Там родина современной Европы… Вот почему в XX веке и не было ошеломляющих открытий.

Так, вялотекущие исследования. Лишь бы увести подальше от Истины.

К сожалению, в среде ученых есть люди, которые всегда задают себе очень скучный вопрос: «Зачем это мне нужно?» Они — политики от науки. Их не смущает «провал» в хронологии Европы: найденные документы написаны либо до VII–VIII веков, либо в XV–XVI веках. А остальные якобы пропали.

Нужна смелость, чтобы сказать: тюркские документы уничтожены, как и все тюркское. Впрочем, не все. Опять же свидетельствуют очевидцы, что в библиотеке Ватикана хранится немало книг, написанных на «гуннском языке».

О существовании таких книг упоминал и знаменитый историк средневековья Моисей Каганкатваци. Не исчезли. Просто к ним нет доступа.

В сознание европейцев их нынешнюю культуру вкладывали умело. Как? Это тема для другой книги. Мечом и огнем веками выжигали историческую память народов, Ватикан работал над этим. У него была целая программа, которую предложил папа римский Григорий I. Она внедрялась почти 350 лет.

Потом были крестовые походы, инквизиция… Миллионы людей исчезли, сотни библиотек сгорели. А с ними исчезла и память о былом.

И что уже совсем не удивляет — этому помогали кипчаки. Вернее, их обычаи: «среди лягушек стань лягушкой». Пословица пришлась, как лыко в строку. Тюрки становились «лягушками» и тем спасались от гибели на кострах инквизиции, но чужие маски вскоре приросли к их лицам. Теперь они зовутся не по имени, а по маскам! Баварцы, саксонцы, болгары, чехи, сербы, поляки, венгры, англичане…

Сомнительна «история», которой они бравируют.

Как тут не вспомнить английского писателя Р. Киплинга, его часто вспоминают на Западе: «Всякий русский — милейший человек, покуда не напьется. Как азиат, он очарователен. И лишь когда настаивает, чтобы к русским относились не как к самому западному из восточных народов, а как самому восточному из западных, превращается в этническое недоразумение, с которым, право, нелегко иметь дело».

Если бы знал мастер слова, над кем смеется… Над собой! Себя выставляет невеждой и «этническим недоразумением». Англосаксонский поход в V веке, как известно, провели люди Аттилы, они основали Англию. Кичиться «западным» происхождением просто глупо. Каждый второй европеец — тюрк по крови! И никуда ему не деться от своих корней, даже на туманном Альбионе.

Говорили же на Алтае: «Не надевай чужих штанов», в них не спрячешься…

Предки европейцев пришли с Востока. Великое переселение народов раскрасило нынешние демографические карты Старого Света… С реалиями надо считаться.

Корни Европы просматриваются в работах ученых: зерна, брошенные В. Томсеном, дают всходы, они легли на благодатную почву. Например, есть труды академика Виктора Максимовича Жирмунского (1891–1971) о германском и тюркском языкознании. Это серьезный научный труд.

Тюркская культура оставила неизгладимые следы в Евразии. В их поиске интересно работают отец и сын Л. Р. и И. Л. Кызласовы. Очень любопытно исследование археолога К. А. Акишева, он закрыл надуманную Петром I «скифскую» тему в науке.

Ученый в кургане Иссык нашел чашу с рунической надписью на тюркском языке. Находке, как и кургану, две с половиной тысячи лет! Надпись — самый древний письменный памятник, она свидетельствует о языке тюрков. Что еще надо? Причем это не единственная находка.

Но… Москва не признала ее. Не пожелала. И вынесла находке убийственный приговор: руны нацарапаны позднее. Почему? На каком основании сделан вывод? Неизвестно. Выходит, чашу подложили в курган после захоронения.

Ну что сказать?.. Московские «летописцы» всегда были святее папы римского.

Вот и не знаем мы о тюркской письменности. О своей истории. О выразительной поэзии наших предков. А они понимали в ней толк, их строки — это звуки того времени:

Ты только щедрость мне оставь —

пусть отличат по ней меня,

потом коня ты для меня

найди — и в бой пошли меня![10]

Таковы стихи времен Аттилы. Великий полководец вполне мог знать их. Или эти хрустальные строки, возможно, написанные его современником:

Бог создал мир низин и мир высот,

чтоб там всегда вращался небосвод,

чтоб звезды там вершили свой полет, —

там ночь исправно день сменяет.

Бог небесам цвет бирюзы придал,

нефриты звезд по небу разбросал,

созвездие Весов он нанизал, —

и ночь исправно день сменяет.

Скакун Судьбы над миром проскакал,

огонь он высек, и заполыхал

мир травяной: стал жарок, дымен, ал…

и пламя до сих пор не затухает.

Вот она, наша древняя поэзия… Но ее, по утверждению невежд, как бы и нет.

Этими выразительными строками восторгался не только Аттила, но и знать Индии, Китая. Благодаря хану Эрке (царю Канишке) там сохранились древнейшие тексты на брахми… И оттого, что Европа не говорила о древнетюркской поэзии, стихи не становились хуже.

Ленинградский тюрколог Л. Ю. Тугушева долгие годы собирала в архивах разбросанные повсюду древние рукописи. Она доказала, что у кипчаков был литературный язык. Предисловие к ее замечательной книге «Уйгурская версия…» читается как обвинительный документ. И какое счастье, что нашелся человек, который собрал воедино текст и прочел его.

Тугушева сделала невозможное — не дала погибнуть литературному памятнику, который был обречен на погибель. («А басурман зело тихим образом, чтобы не узнали, сколько возможно убавлять», — снова вспоминается указ Петра I.) Единственный в мире экземпляр древнетюркского произведения потомки Петра порвали на части и распродали по свету! Им важно, чтобы тюрки оставались «дикими кочевниками» и «погаными татарами».

Никто не подумал, что эти редчайшие страницы являются страницами истории России, ибо ее историю писали не только на берестяных грамотах, но и тюркскими рунами.

Охранять одно и уничтожать другое? Это все равно что выкалывать себе один глаз, устраняя конкурента другому глазу… Безнравственно и глупо.

Часть 2

Памятники прошлого — что эхо, застывшее в камне, бронзе, золоте, бумаге. И чем мощнее звучит оно, тем сильнее желание узнать о «голосе», издававшем величественные звуки. Однако в истории с кипчаками подобного не случилось: их голос утонул в разноголосице культур и народов.

Их эхо уходит в пустоту неуслышанным.

Европа довольствуется открытиями XIX века, новые кипчакские страницы ее страшат. У западных ученых ослаб интерес к древней Степи. В России сложилось того хуже. После Октябрьского переворота 1917 года началась борьба с пантюркизмом, в стране объявили открытый бой всему, что связано с тюркской культурой. Тюркологов в 1937 году репрессировали одними из первых. Был уничтожен весь цвет советского востоковедения. А самих тюрков (крымских татар, карачаевцев, балкарцев, ногайцев) в 1943–1944 годах подвергли уничтожению.

Но жизнь продолжалась и в Советском Союзе, преподнося сюрпризы самым ярым борцам с пантюркизмом.

В 50-е годы началось «масштабное», как говорили тогда, освоение Сибири. Создание сибирских городов, научных центров, заводов-гигантов. В Сибирь потянулась молодежь, в том числе из среды археологов. Стране требовались сибирская наука, сибирская история, которые должны быть интернациональными, социалистическими и, конечно, выдающимися.

По незнанию (другого слова не подберу) крупные научные силы Страны Советов приступили к «масштабному» изучению кипчакской темы. Никто из стратегов Кремля даже не догадывался, на что направлялись немалые государственные средства. Вот она, воля Божья!

Судьба, кажется, улыбнулась и кипчакам.

В 1961 году на научную конференцию приехал археолог Алексей Окладников, простой советский ученый. Он приехал на простую научную конференцию в Горно-Алтайск. Вроде бы ординарное событие, но ему суждено было попасть в историю.

Надо заметить, что подобные конференции всегда проходили скучно и муторно, при пустующем зале. Участники собирались на открытие, а потом разбредались до закрытия и банкета. Ученым важно было общение между собой, а не прослушивание докладов, которые все равно будут позже опубликованы в итоговых материалах.

Окладников не был исключением. На той конференции в Горно-Алтайске, спасаясь от скуки и назойливых собеседников, он пошел в городской парк проветриться. Тысячи людей бывали в этом парке, тысячи людей проходили красивой тропинкой вдоль речки Улалинки. Речка как речка, вода журчит, камни разбросаны по берегам.

На одном таком камне и остановился взор ученого. Идти дальше Окладников не смог.

Нужно родиться охотником, чтобы увидеть затаившегося зверя. Нужно родиться рыболовом, чтобы почувствовать рыбу в реке. Алексей Павлович родился археологом, он всю жизнь выискивал следы древности. И находил!

Гладкая овальная галька, которую он поднял в городском парке, была с одного бока заострена. Первобытный человек убрал лишнее, ненужное, чтобы из гальки получилось орудие труда — каменное рубило. Ни река, ни ледник так не расколют камень. Только человек… Удивительная наука эта археология, она заставляет человека радоваться обыкновенному камню! Радоваться лишь потому, что тысячелетия назад этот камень согревала рука другого человека.

По неприметным следам, по крохотным деталям, всегда ускользающим от обывателя, ученые судят о давно минувшем. В этом и состоит таинство их науки, ее колдовская притягательность. Настоящий археолог среди тысячи камней отличит тот, единственный.

Потом на холм около речки Улалинки приехала экспедиция, и начались раскопки. В городском саду, где вечерами играл духовой оркестр, была открыта одна из древнейших стоянок первобытного человека. Это было как раз то, чего ждали в Кремле. Вот она — масштабная Сибирь!

Сотни предметов глубокой старины предстали перед учеными. Алтай стал знаменитым, о нем заговорили во всем мире — подобных открытий в истории планеты было несколько. Речь шла об уникальной «сибирской» культуре. Археологи доказали, что Сибирь была заселена в глубокой древности, а кем заселена? Этот вопрос не стоял.

Все складывалось как нельзя лучше; средств на «сибирскую археологию» государство не жалело: освоение Сибири — дело государственное!

Но чем больше предметов находили ученые, тем сильнее росло их удивление: находки не походили ни на какие другие, найденные вне Сибири. Похоже, древние сибиряки знали какую-то особую технологию обработки камня. Их орудия были не обиты, а именно обработаны. Будто шлифованные на самом современном шлифовальном станке. Их каменными ножами вполне можно бриться… Чудеса, недоступные нынешнему человеку.

Призрак грандиозного научного открытия замаячил на горизонте.

Позже, после вмешательства инженеров, физиков и представителей других наук, далеких от археологии, выяснилось, что алтайцы действительно не обивали камень, как это делали в остальном мире их современники, а обрабатывали его огнем и водой. Поэтому их орудия были столь совершенными и отличными от других.

Древние алтайцы показали себя неплохими знатоками природы. Они знали, какие камни поддавались такой обработке, а какие нет. Следовательно, для них горы были не просто горами, а хранилищами горных пород. Забегая далеко вперед, нужно заметить, что в современной геологии и в горном деле сохранилось немало понятий и терминов, которые пришли в мировую науку от этого алтайского народа, они тюркского корня: кайло, бутора, кирка и другие.

Жаркие споры начались в экспедиции Окладникова, когда попытались определить возраст находок, долго спорили. Когда сделаны каменные орудия? Методом радиоактивного датирования установили: двести тысяч лет назад! Невероятно.

Ничего подобного в российской археологии еще не случалось. Настоящая фантастика.

Столько лет назад на Алтае появились первые каменоломни. Значит, уже тогда здесь жили люди, которым в один прекрасный день понадобились эти каменоломни. В Европе в ту пору людей, кажется, еще не было. Вот когда началась история России…

Кто же они, те каменных дел мастера? К какому народу относились? Нет, народом их называть было рано. Они между собой общались жестами и отдельными звуками. Должны пройти тысячелетия, прежде чем они научатся говорить, мыслить, восхищаться и удивляться. Но археологи дали им имя — троглодиты. Так называют племена, которые живут в пещерах.

В предгорьях Алтая и в других местах Южной Сибири известны пещеры, где обитали древние люди. Однако самой щедрой на находки оказалась пещера на высоком утесе около речки Кан. Несколько тысячелетий прожили здесь троглодиты.

Культурный слой около подножия пещеры превышал шесть метров. Настоящий клад для археолога.

Множество каменных орудий найдено в этом кладе. Было видно, как менялась технология обработки камня: от грубых, самых древних предметов до аккуратных, гладких, более поздних. По сохранившимся костям убитых животных ученые воссоздали природу той далекой поры. Антилопы, носороги, мамонты и другие крупные животные не сумели спастись от умелых охотников. Горы костей остались под обрывом, на котором был вход в пещеру.

Рядом с охотниками обитали ремесленники. Иначе как объяснить найденные заготовки каменных ножей и кинжалов? Как объяснить происхождение бус и других женских украшений, сделанных из скорлупы страусовых яиц? Этим находкам 40–45 тысяч лет.

Разве не удивительно? Первые украшения! Их примеряли женщины, конечно, не все, а избранные. Это значит, что тогда у первобытных людей зародились эстетические чувства, видимо, тогда появились зачатки речи, а с ней — первые песни, сказки, воспоминания, которые веками копила память, но не было способа выразить свои ощущения соплеменникам.

Приблизительно к этому времени относятся и другие находки, например, тонкие клинки, похожие на современные кинжалы. Только каменные! Попадались и простые каменные ножи — для работы. Много изящных и острых наконечников для стрел.

Находок действительно было много. Самых разных. Они показывали, как из века в век развивалась удивительная культура, названная «алтайской» или «сибирской». Как она шла от грубого каменного рубила, найденного в Горно-Алтайске, и, наконец, словно из семечка, проросла в молодое деревце в суровом таежном саду. Плоды этого деревца были, как плоды рая, — желанными.

Именно орудия труда позволили тогда иным племенам покинуть Алтай, свою колыбель, свою прародину, и начать откочевывать на равнину, в лес. Они уже могли уходить. У них было, чем защитить себя. Люди пошли в неизвестность — осваивать равнинную Евразию.

Началось заселение безлюдных земель, которым суждено было называться Россией.

В степь выходить те племена боялись, при встрече с хищником их не спасли бы каменные орудия, а другой защиты в степи нет: она слишком открыта, слишком беззащитны ее обитатели. Поэтому древние люди селились только в лесах, только там, где можно скрыться и уцелеть.

Та эпоха, а продолжалась она не один век, не прошла бесследно. Археологи нашли ее следы. Оказывается, существовал коридор из Алтая в Европу, он проходил по южной оконечности зоны лесов. Через Урал, Поволжье. Там найдены места древних стоянок с изделиями, удивительно похожими на алтайские.

Эти находки заставили ученых задуматься о роли и месте человека на Евразийском континенте. Выходит, даже в глубокой древности не было деления на Восток и Запад. Дороги между Востоком и Западом существовали всегда.[11] Это было единое евразийское пространство, о котором мы просто забыли.

К 6–5 тысячелетиям до нашей эры, то есть после образования того коридора, некоторые племена, прошедшие по нему, осели в Европе. Они назвали себя уграми, финнами, литами, эстами, венедами, кельтами, викингами. Стали «коренными» европейцами… А тогда они не очень-то отличались одно от другого. Все шли с Алтая, все селились в лесах, по берегам рек, все одинаково прятались от зверья, все кочевали, пока не дошли до мест своего «законного» обитания.

Изучение той древней истории натолкнуло ученых на мысль: а только ли на запад отправились те алтайцы? Видимо, иные племена переселились в Америку и заселили ее. Сегодня их называют «индейцами». Есть много подтверждений тому… Значит, и Америка начиналась на Алтае.

То было первое Великое переселение, правда, еще не народов. На Древнем Алтае продолжали жить те, кого дальние дороги не манили. Они по-прежнему ютились в пещерах, охотились, делали замечательные орудия и оружие. А еще они любили друг друга, учились восхищаться красотой. Чтобы потом доверить свое восхищение камню.

Тысячи лет первым рисункам, высеченным на скалах. Произведения первобытного искусства, их красоту и силу современный человек не всегда поймет и примет. Но они особенные, эти рисунки, чтобы понять их, надо почувствовать ту жизнь, которую создавали люди. Лишь тогда откроется глубина их творчества, их духа.

Далеко не каждую скалу художники превращали в «холст». Выбирали некоторые, приметные издалека — желтого, оранжевого либо коричневого цвета. Жизнь сама подсказывала им сюжеты. Обычно рисунки располагали группами — в одном, другом, третьем месте на огромной скале. С точки зрения техники все они абсолютно одинаковы: выбитые долотом мелкие точки сливаются в узкий желобок, он-то и «ведет» изображение по скале.

Одного пытливого взгляда достаточно, чтобы увидеть: рисунки на скалах говорят и о том, что древние алтайцы умели считать. Археологи заметили, что фигурки животных на каменных картинах собраны группами. Но как? По пять или по десять штук. Это же счет по пальцам!

А еще цифра «семь» была знакома алтайским художникам. Почему семь? Потому что она связана с фазами луны, отсюда в неделе семь дней… Но разве могли дикари так много знать? Выходит, они уже не были дикарями.

И охотились они с собаками, это тоже не ускользнуло от внимания художников. На одной из картин изображен мужчина, отправляющийся на охоту, за спиной его лук, на боку — кожаный колчан со стрелами, а вслед бежит собачка. Сцены быта, они дороги нам своей обыденностью и домашней простотой.

Конечно, рассказать обо всех рисунках, известных академику А. П. Окладникову, можно только в отдельной книге, что он сам и сделал. Однако нельзя не отметить, что в сюжетах каменных «картин», нарисованных четыре тысячи лет назад, наметились изменения: силуэты зверей отошли на второй план, их оттеснили изображения людей.

Это было критическое для алтайцев время — время появления у них сохи и колеса, период возникновения нового быта, перевернувшего их прежнее, в общем-то «троглодитское» хозяйство. Первые курени (или, как их называли, аилы) появились тогда же.

Сначала незатейливые, потом выполненные строже, фигурки людей (чаще женщин) заполняли полотно «картины». Они лишь с виду грубые, эти фигуры, выполненные на камне, — их тоже надо уметь увидеть, почувствовать и полюбить.

С той далекой поры известны каменные скульптуры (их еще называют «каменные бабы»), они стали постоянными спутниками алтайцев, за века почти не менялись. Те же скуластые лица, ровные, чуть приплюснутые носы, приземистые массивные фигуры. И неповторимый разрез глаз. Глаза, похожие на молодую луну, отличают тюрков и сейчас.

Так примерно три тысячи лет назад на Алтае и прилегающих землях сложился союз племен, который назывался тюркским. Людей объединяли язык, внешность, культура.

Долгое время во главе того союза стояло племя имак. На языке древних алтайцев «имак» означало «змей», «дракон». Образ змея тогда и стал символом тюрков. Он красовался на боевых знаменах, был элементом узоров, украшений.

Уже тогда Змей Горыныч стал добрым героем сказок.

Образ дракона, скорее всего, пришел на Алтай из Индокитая, где духовные традиции более древние и более «отточенные»… Хотя это спорно. Образ змея по-прежнему жив в сознании тюркского народа, он сохранился в поговорках и пословицах, старинных преданиях как образ духа — чистого, домашнего, родного и очень близкого.

Алтай и Индия прежде, две с половиной тысячи лет назад, были как одно целое, они жили единой духовной жизнью, их соединяли дороги (знаменитый Висячий проход) и родственные связи людей. Ведь с Алтая в Индию переселилось много народа. Тюрки правили в Северной Индии, создали там свое государство.

То время сохранилось в древних индийских легендах. Одна из них рассказывает о «нагах», людях, поклоняющихся змею. Так индусы называли тюрков, страна которых лежала далеко на севере, там, где спрятаны несметные сокровища и железный крест. Под именем Шамбху они знали эту страну. А еще ее называли Шамбхкала (по-тюркски «светящаяся крепость»).

Наги были музыкальные существа, любившие поэзию. Их женщины славились редкой красотой. В Индии хранится старинная книга «Махарабхарата», в которой рассказывается, как сюда пришла религия, как сложилась духовная культура… Тюркам там уделено достойное место.

Стоит ли много говорить, если Будду (а учение о нем появилось именно в те годы!) индусы называли «Шакьямуни», то есть «тюркский бог»… Значит, учение о нем распространяли именно они, тюрки. Тем более что Будда перевоплощался в нага, как говорит легенда.

Появление змея, несомненно, обогатило духовные сокровищницы Индии и Алтая, но в быту самих алтайцев оно мало что изменило. Археологи среди находок того периода, правда, выделяют бронзовые и медные вещицы, которые все чаще и чаще появлялись там.

Но откуда они? Непонятно. Видимо, тоже из Индокитая. На Алтае их делать явно не могли, а научились позднее.

Долго сказывалось отсутствие медной руды: Алтай небогат этим сырьем. И тем не менее… Академик Окладников высказал оригинальное суждение. Если месторождения олова и меди были одно на Алтае, другое за Байкалом, то сибиряки в эпоху бронзы для поддержания металлургии на Алтай возили медь, а с Алтая — олово. Иначе не было бы у них бронзы. Разумное предположение дало результат.

Так нашли первые древнейшие центры металлургии, их знали, где искать.

Вот чем объясняется появление «филиалов» Алтая за Байкалом. Рудное сырье тому причина! С них началась Саха-Якутия, наша северная кладовая. На скалах близ Лены и Ангары примерно в ту пору нарисованы первые «алтайские» наскальные картины, построены первые поселки «алтайской» архитектуры.

Сходство поразительное: художественные образы, стиль произведений искусства — все одинаковое. Впрочем, нет, совсем не все.

В Восточной Сибири, наверное, воздух был лучше, а вода мокрее. Иначе чем объяснить, что художники там явно талантливее своих алтайских учителей. В их картинах уже заметны две противоположности, которые стали эталоном тюркского искусства на все времена: реалистически точная передача объекта и необычайная стилизация. Налицо смешение видимого с воображаемым, духовным.

Может быть, в этом и состоит идеал любого искусства? Борьба, страсть и каменное спокойствие. Все рядом, все переплелось… Замечу вскользь, именно в этом стиле выполнены летописные миниатюры из Киева. Поэтому-то и не оставляют они равнодушными.

Взрыв, отделивший век камня и бронзы от века железа, все-таки назревал. Он пришелся на V век до нашей эры. Это событие народная память запечатлела приходом к тюркам их пророка Гесера, который рассказал о новом боге — «Багатур-тенгри». Боге-кузнеце, научившем людей плавить железную руду.

Началась новая эпоха в жизни алтайских тюрков.

Эту эпоху лучше других знал археолог самого высокого уровня, профессор Сергей Иванович Руденко. Читать его книги — одно наслаждение: он не просто искал и находил следы древностей, но давал объяснения своим находкам. Этому человеку я поверил безоговорочно, как ученик верит учителю. Он ничего не «реконструировал», не фантазировал, а объяснял, потому что был еще и доктором технических наук. Людей с таким кругозором в науке единицы.

Находки Руденко позволили мне говорить о тюркской культуре, о бревенчатых избах, об одежде, о посуде и о многом другом… Не беда, что он не называл своих «алтайцев» тюрками (страна боролась с пантюркизмом). Но металлургическое прошлое Алтая раскопал именно он.

Конечно, железо — металл древний, известный еще египетским фараонам. «Небесным металлом» везде называли его. Позже на Кавказе и в Малой Азии железо добывали из железной руды, но его выжигали из нее, получая так называемое «кричное железо», пригодное для ковки.

Тюрки у себя на Алтае придумали свою технологию, которая жива до сих пор во многих странах мира. Они додумались руду не выжигать, а плавить в металлургических горнах, получая чугун и сталь. Между прочим, «чугун» — тюркское слово, «булат» — тоже. Они — памятники той далекой поры.

Железо в руках тюрков перестало быть драгоценностью, как у египетских фараонов, оно превратилось в повседневный, рабочий металл. Вот самое главное, что отличало тюркскую культуру много веков. Вот что дало тюркскому народу необыкновенную силу.

Никто, ни один народ мира, не имел столько железа. Только тюрки. Свои кузнечные горны алтайцы умело прятали от глаз чужестранцев, но именно кузнечные горны и изделия из железа были постоянными спутниками тюркской культуры, особенно при их продвижении в Европу.

Они, как курганы, как каменные бабы, как войлок, оставались с народом навсегда. Были его визитной карточкой.

Кузнечные горны строили у месторождений железной руды. На территории нынешней Белгородской области усилиями местного краеведа-энтузиаста Анатолия Григорьевича Николаенко найден целый металлургический «завод», построенный кипчаками-кузнецами примерно в V–VI веках. Здесь дымили сотни горнов.

И подобные находки случались в Степи не единожды.

Видимо, нет нужды рассказывать о них и об истории железа, которое ценилось не ниже золота, все это известно. Менее известно другое — высказывания современников о тюрках, когда начиналась эта новая эра, самый канун Великого переселения народов.

Случайно, «просто так» Великое переселение не возникло бы.

А причины ему были.

Китайцы отмечали поразительно высокое развитие тюрков. Китай первым почувствовал силу «обновленных» тюрков, которые, разбив его армию, заставили платить дань. Огромный Китай с его вековыми традициями оказался бессильным: он выкладывал то, что ему приказывали.

Почувствовали на себе удары тюркских шашек и иранские народы, обитавшие в Средней Азии. И они научились платить дань. По сохранившимся свидетельствам китайцев, в 165 году до нашей эры сильные иранцы (видимо, сарматы) ушли со своей родины на новые земли, в степи Кавказа.

Европейские источники захватывают более поздний период, но и они красноречивы, и по ним можно узнать кое-что о Дешт-и-Кипчаке. Например, в книге «Истории» Менандр Протектор рассказал о путешествии византийца Зимарха в страну тюрков. Византиец был поражен: драгоценным в Европе железом здесь торговали уличные торговцы! Он не поверил глазам своим, на зуб пробовал железо.

Даже эти два факта, взятые из целого ряда, показывают, что налицо научно-техническая революция, настоящий переворот, который совершили на Алтае. Хорошо ли, плохо ли, но в то время завоеванные тюрками народы и страны приобщались к достижениям более высокой культуры… Конечно, все это можно скрывать, оспаривать или не замечать. Как и делается уже давно.

Но отрицать этот факт нельзя. Так было!

Естественно, литературные источники, рассказывающие о той великой поре, появились много позже, чем сами кузнечные горны. Археологи же нашли то, что не попадало на глаза чужакам. Например, находка чугунного сошника (прообраза плуга) на Алтае говорит сама за себя, тому дедушке-плугу более двух тысяч лет.

Как можно говорить после этой находки, что тюрки были кочевниками? Не с плугом же под мышкой кочевали они?

…Вряд ли кто совершил в этой области столько открытий, как академик Окладников — Колумб сибирской археологии. Беда в том, что археологи работали в годы, когда ради «борьбы с пантюркизмом» черное называли белым. А зеленое — синим. Нельзя было упоминать народ, который жил на Алтае и который подарил миру столько замечательных открытий.

Нельзя было говорить и о том, что стало с этим народом.

«Исчезнувший народ» — такое условное наименование выбрали для тюрков. Даже в Энциклопедии о них не писали. О других народах писали, а о них — нет. Больше того, нарочно подчеркивали, что не тюрки жили на Алтае. Тюрки, мол, вели кочевой образ жизни и были монголоидами, а мифические «алтайцы» и «сибиряки» жили в избах и были европеоидами.

Эти фразы предназначались не для науки, а для тех, кто «руководил наукой».

Главное — археологи доказали первенство Алтая в новом земледелии. В том, которого не было нигде в мире. Доказали не словами, а конкретными находками — плугом. А остальное — мелочи, пережитки прошлого, они наверняка забудутся.

Если на Алтае было «не примитивное, мотыжное, а высокоразвитое, плужное земледелие», то, продолжает свои рассуждения академик Окладников, было и «применение тягловой силы рабочего скота». На сказанное хотелось бы обратить особое внимание. Мысль эта возникла у него после раскопок на берегу реки Унги поселка, исчезнувшего две тысячи лет назад.

Удивительнейшее место!

Во-первых, городище Улан-Бор просуществовало много веков. Во-вторых, там жили еще и ремесленники, которые среди прочего делали жернова для мельниц. Людям было что молоть… Или опять «нет» скажут в Москве?

Около мельницы нашли кувшин с просом. Значит, просо было знакомо «исчезнувшему народу». А просо и рожь, как известно, являлись главными культурами на пашнях кипчаков, их отмечал у людей Аттилы византийский посланник Приск. Это закономерно, природа Южной Сибири такова, что только неприхотливые растения успевали здесь вызреть за короткое и жаркое лето.

Скотоводческо-земледельческий поселок одним фактом своего существования позволяет еще раз усомниться в кочевом образе жизни кипчаков. Рубленые избы! Они говорят за себя сами. Хотя и кочевки были — на отгонные пастбища. И кибитки были, в них летом жили чабаны… Рисунки на скалах подтверждают это.

Из всех животных тюрки отдавали предпочтение, конечно, коню. Его одухотворяли. Нет чище существа на земле, чем конь, нет величественнее. Один только запах его для настоящего мужчины дороже нектара. В тюркском языке сорок (повторю — сорок!) эпитетов, обозначающих только масть коня. Ни один язык в мире не имеет столько.

Значит, наш народ не просто катался верхом.

Конь — это плоть и кровь кипчака, и он платил взаимностью: вывел в степь, открыл ее чарующие просторы. Собственно, жизнь степняка с «гуннских» времен и проходила на коне или рядом с ним. Другой жизни предки не признавали. Лучших коневодов мир не знал.

Специально для своего «конного» образа жизни кипчаки придумали одежду. Шарвар — первые в мире штаны, сапог — первая в мире высокая обувь, удобная для езды на коне. Все это слова, пришедшие с Алтая. Седло со стременами, каблук к сапогу и многое-многое другое появилось на свет потому, что какой-то неугомонный мужчина понял, что, оседлав коня, он лучше увидит мир.

Поэтому «оседлать коня» всегда было священным желанием тюрка.

Городок Улан-Бор удивил археологов и обрядом захоронения. Такой обряд им прежде не встречался.

Издревле тела покойников алтайцы отдавали птицам, небесным посланникам. Люди верили в перерождение души и в вечную жизнь. Потом появилась традиция хоронить тела вместе с предметами, необходимыми для жизни на том свете. Даже самого бедного человека отпускали в мир иной, положив в его могилу хотя бы две стрелы. На всякий случай… На кладбище городища Улан-Бор ничего не нашли. Ни в одной могиле. Ни бусинки, ни простых дешевых украшений. Ничего. Только кости.

Очевидно, люди здесь исповедовали неизвестное науке религиозное воззрение, лишенное культа предмета. Его пытались связать с зороастризмом, с буддизмом, с христианством, с манихейством. Тщетно. Связи не наблюдалось. Налицо была какая-то религия, в чем убеждали и другие, очень интересные находки.

Так, в бассейне Верхнего Енисея археологи встретили каменные плиты с изображениями священнослужителей (клириков) в ритуальных одеждах, с пышной шевелюрой, жезлами. Там же на древних наскальных картинах вместе с фигурами клириков в мантиях есть изображение алтаря. Неведомая религия явно была распространена едва ли не во всей Южной Сибири. Но что это за религия, археологи не знали.

О древней духовной культуре Алтая им рассказывали находки, но ученые не понимали их «языка». Самая древняя — каменная рыба. На ее брюхе равносторонние кресты. Это — солнечные, небесные знаки, они указывали, согласно традициям Востока, на признак небесной природы почитаемого божества. Но какого?

Это были интересные находки! Их важно было понять и объяснить.

В более поздних ритуальных предметах «небесную» рыбу дополнял елень — солнечный олень… Эти атрибуты древнейших обрядов академик Окладников датировал 3–2 тысячелетиями до нашей эры. У тюрков, как и у тибетцев и других народов Востока, постепенно сложилось три образа мира. Рыба считалась жителем вод, змей — преисподней, они вместе олицетворяли «нижний мир», страну мертвых; елень олицетворял «верхний» мир — небесную стихию.

Из этих трех образов сложился символ веры: крест. Равносторонний.

Вернее, не крест, а фигура, подобная кресту. В некой священной точке, которая называлась «аджи», сходились четыре линии жизни. Верхняя (линия еленя), две боковые (рыбы и самого человека) и нижняя — линия змеи. Получался знак, олицетворяющий гармонию мира и человека в этом мире.

Хотя толковать «аджи» можно иначе: это — отраженные лучи божественной благодати. Как алмаз играет на солнце лучами, так и он озаряет божественными лучами четыре стороны света.

Равносторонние кресты из золота или железа в захоронениях археологи находили не раз, размером они были с известный орден святого Георгия или немецкий Железный крест. И до царя Аттилы была эта традиция. «Орден» — по-тюркски «данный сверху».

Как и когда появились в Южной Сибири эти кресты, эти обрядовые, религиозные картины? С клириками в длинных одеждах? Здесь опять показали себя «законы» советской науки. Данные были известны, но называть их было нельзя. Предложили настоящую белиберду, и она всех устроила: конец прошлой эры — середина новой. Иначе говоря, плюс-минус тысяча лет.

Такая приблизительность не случайна: в стране, где атеизм был государственной идеологией, разговоры на религиозную тему не поощрялись. Предметы культа, изображенные на скалах, вроде бы говорили о христианском обряде. Наличие креста развеивало всякие сомнения.

Но о каком христианстве речь, если раскапывали-то «дикую» азиатскую культуру? Если Киевская Русь крестилась только в X веке? Если до нашей эры вообще не было христианства? Вот и юлили, «выкручивались», называя белое зеленым.

Факты налицо, а объяснить их не могли. Вернее, не имели права.

Один осторожный коллега Окладникова высказался примерно так: «Несторианский толк христианства получил здесь распространение к середине IX века или несколько раньше». То, что это «несколько раньше» измерялось веками, никого не смущало. Правила игры, принятые в советской науке, соблюдены, финансирование работ продолжалось, и их публикация была гарантирована.

Применили и еще один ходовой прием советской науки: если открытие не вписывалось в идеологическую схему о диких тюрках-кочевниках, то придумывали новый народ. В Улан-Боре таким народом оказались согдийцы, якобы пришедшие сюда из Таджикистана.

Почему именно из Таджикистана? Там, оказывается, были найдены светильники, похожие на те, что оказались среди находок Улан-Бора. И все!.. Не правда ли, верный признак для вывода о «новом» народе!

Академик Окладников показал себя не только хорошим археологом, но и «политически грамотным» ученым, когда написал: «Глубинная Азия была родиной тюркоязычных кочевых племен, которые издавна стремились и на запад, вплоть до Днепра и Дуная». Вот так (чудовищным для нормальной науки, но изворотливым советским языком) обрисовал он границы Дешт-и-Кипчака, которые полностью согласуются с описаниями Иордана и других историков.

Был Дешт-и-Кипчак! Все-таки был! Именно это и следует из замысловатой фразы именитого ученого.

«Глубинная Азия» — колыбель тюркского народа, ее открыли и изучили археологи. Они сделали ряд выдающихся открытий. Каждая их находка раскрывала становление великой, уникальной культуры. Это была тюркская культура.

Но чтобы не навлечь гнев властей, ученые называли ее «сибирской» и приписывали «исчезнувшему народу». Пусть. Главное — факты. Важно, чтобы сами находки были. А потом с ними можно разобраться.

Разве не удивительно: в одной из пещер академику Окладникову открылось изваяние, в нем ученый даже заподозрил подделку. Уж очень современно выглядело оно. Лицо казалось женским, при свечах это впечатление усиливалось, но стоило отойти к краю пещеры, как овал лица преображался. Из камня проступал образ воина. Мужественное лицо мужчины. Работа очень тонкая. Художник вырезал ее из природного сталагмита, навечно оставив свое произведение в этой пещере.

Что удивило академика? Прядь волос, свисающая с бритой головы. Оселедец. Резко очерченный овал лица, подрубленный подбородок с ямочкой и локон на левой стороне головы. Вот он, хохол…. Самый древний памятник ему!

«Небесный человек», святой, которому поклонялись воины.

Обряд оставлять локон на бритой голове был заимствован тюрками, вероятно, у индусов-кришнаитов, которые олицетворяли святость на Востоке.

Древние рисунки и скульптуры Южной Сибири, бесспорно, убедительнее слов и сами в словах не нуждаются. Возможно, не все они высечены рукой тюркского мастера. Возможно, в «сибирской культуре» интернациональное начало — не только тюрки творили ее. Все это вполне допустимо, что-то сибиряки заимствовали у китайцев, иранцев, тибетцев, индусов, с которыми поддерживали активные связи. Но…

Во II веке началось Великое переселение народов, и опустели городища «глубинной Азии». Ушел народ, а вместе с ними ушла отсюда его культура. На Родине остались лишь единицы. Они уже не представляли силу. Не могли сохранить прежнюю жизнь в этих краях.

И каменные картины отобразили это. Последние их сюжеты представляли грандиозное зрелище — ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НАРОДОВ! В них все чинно, торжественно. Рисунки на ленских скалах пощадило время.

Вот что пишет о них Окладников: «Главным сюжетом здесь являются изображения лошадей и всадников. Лошади часто украшены султанами и подшейными кистями. На шеях видны острые зубцы подстриженной гривы. Лошади иногда одеты в специальную броню, которая, как и броня на фигурках всадников, передается поперечными линиями. У всадников видны в руках копья с флажками».

Казалось бы, одного этого достаточно, чтобы, доверившись воображению, услышать конский топот, увидеть всадников. Все-таки Великое переселение народов! Однако ж — тишина.

В ленском селе Шишкино на скале запечатлена батальная картина: конные воины со знаменами в руках, их кони в богатых сбруях. Прорисованы даже детали одежды всадников. Разве это безвестные воины? Разве еще какой-нибудь народ мира, кроме тюрков, имел тогда подобное войско? Сколько же еще им молчать в таежной тишине?

Художественные произведения «глубинной Азии» таят в себе ответы на многие вопросы. На них есть еще и древнетюркские руны, надписи-заклинания. Их, несомненно, оставили авторы картин и скульптур. Вот самый лучший автограф «исчезнувшего народа».

Все исчезло из Сибири вместе с этим народом. И появилось в Европе!

«Картины» сибирских художников дополняют свидетельства европейских историков, которые впервые увидели конное воинство в IV веке. Все совпадает. Больше того, археологические находки, например, венгерских ученых точно повторяют «исчезнувшие» сибирские, которые изучал академик Окладников. Они будто копируют их, с той лишь разницей, что по времени моложе.

А ведь расстояние между Центральной Азией и Центральной Европой — это и есть путь, который со II по V век совершил народ, вошедший в историю под именем «гунны», «варвары», «геты» и т. д. Или, как он сам называл себя, — кипчаки.

Великое переселение народов, конечно же, не могло пройти бесследно, иначе бы оно не было Великим!

В Венгрии археологи нашли металлические пластины, украшенные тонким орнаментом «алтайского» рисунка. Пластины были двойными: верхняя (серебряная или золотая) прикреплялась к нижней (медной или бронзовой). Таких пластин в сибирских захоронениях не было. А все остальное — шашки, украшения конской сбруи, наконечники стрел, пояса и бляшки — ничем не отличалось.

Итак, что же выходит? Придя в Европу и подчинив себе Степь, «исчезнувший народ» сохранил свои древние традиции. И вместе с тем нашел что-то новое для себя. Его культура не умерла на новом месте, не растворилась, а продолжилась.

Об этом говорят даже обыкновенные кирпичи. И они, оказывается, несут археологу уйму информации. Стены зданий в «глубинной Азии» выложены из таких же точно кирпичей, как и здания городищ, фундаменты которых сохранились на Дону. И здесь, и там кирпичи с изображением совершенно одинаковых животных и всадников. Они сделаны одной рукой.

Из таких же кирпичей (с теми же «фирменными» знаками!) сложены здания древнеболгарской столицы Преславы; возможно, она и была городом, заложенным Аттилой, куда приезжал Приск. Там же, в Болгарии, найдены наскальные рисунки, будто скопированные с алтайских… Все это далеко не случайные совпадения.

Между прочим, слово кирпич — тюркское (правильнее «кирпеч»). Европа до прихода тюрков не знала о кирпичах. Полагать, что тюрки ничего не смыслили в строительстве дворцов, тоже было бы ошибкой. Около сибирского города Абакан откопано кирпичное «здание дворцового типа», как его скромно назвали археологи. Почти две тысячи лет этой находке.

Свои кирпичи тюркские мастера делали строго заданного размера — 26–27 см длиной, 5–6 см толщиной. Не больше и не меньше. Половина длины есть ширина, она как раз умещается на ладони мужчины. Все было очень практично. Семь с половиной кирпичей — это одна сажень (с учетом толщины раствора, разумеется)… Мера длины. В одной сажени три аршина.

Вот так — с измерений! — начиналась тюркская архитектура. Строители имели перед собой проект, поэтому здания получались красивыми, аккуратными, строгими. Без проекта, без расчетов таких не построить. Этот тюркский стиль утвердился в Европе, сначала в Византии, потом — во всей Римской (Западной) империи.

Еще раз скажу: мало кто ныне вспоминает, но строительство Константинополя византийский император доверил тюркам, они создавали восточный город в честь своего Бога Небесного, в пику языческому Риму! Чтобы город был прекраснее старой столицы. Им это вполне удалось… Тюрки построили неповторимые здания и в Западной Европе. Их архитектурный стиль назвали «готическим», он — лицо старой Европы.

Голова идет кругом после книг академика Алексея Павловича Окладникова, выдающегося ученого-археолога, который в черные годы цензурного террора нашел в себе мужество написать правду, чем обессмертил свое имя: «Древняя тюркская Сибирь оказывается теснее связанной с Западом, чем с Востоком. Ее культуры оказались много богаче и ярче, чем можно было полагать ранее. У берегов Байкала, на Ангаре и Лене сходились и расходились пути древних культур Востока и Запада, существовали мощные по тем временам самобытные культурные очаги, без учета которых история Евразии не может быть полностью понятной. Как мы видим по находкам… Прибайкалья… эти связи ведут на Дон и на Дунай». Впервые правду о кипчаках заявили открыто, без оговорок.

ВЕЧНОЕ СИНЕЕ НЕБО — ТЕНГРИ

Воистину Европа начиналась в Сибири!

Бог небесам цвет бирюзы придал,

нефриты звезд по небу разбросал,

созвездие Весов он нанизал, -

и ночь исправно день сменяет.

В сознании людей Европа — оплот христианства. Потому что, как бы ни различались между собой мир немца, серба, итальянца или русского, единство веры связывает их, объединяя в одно общее, имя которому — европеец. А значит — христианин.

Колыбелью религии считается Рим — так утверждают католики, ибо первым главой Церкви, по их мнению, был апостол Петр. Он якобы жил в Риме. С тех пор римские папы называют себя первыми в христианском мире.

Однако не все христиане согласны с этим. Протестанты и православные нашли доводы, чтобы поставить под сомнение эту данность. С доводами их нельзя не считаться. Нет и никогда не было никаких документов, указывающих на главенство апостола Петра. Христос об этом впрямую не говорил. Больше того, Петр, как выяснилось, вообще не жил в Риме. Это видно даже из Послания апостола Павла, адресованного около 58 года римлянам, и из других его посланий… Кто был первым епископом Рима? Неизвестно. Кто был вторым? Десятым? Тоже неизвестно.

Когда возникла Церковь, как появились христианские общины в Вечном городе, сколь велики были они? И эти вопросы открыты для споров. Тайна витает над ними.

Нет не то что каких-либо доказательств, а даже косвенных им подтверждений. Пусть случайных. Ничего… Зато есть давняя традиция — «верить, не задумываясь». Она веками поощряется в Церкви. Собственно, на ней и строит Церковь свои отношения с паствой.

Лишь в IV веке появились сведения о первых папах. Хотя, конечно, эти сведения не имеют абсолютно никакой исторической ценности, они написаны в порыве души. Просто, чтобы были. Их придумали. Поэтому имена первых пап, равно как и сведения о них, в Риме всегда произносили без особой уверенности.

Как видим, сомнительно не только главенство католиков, но и сведения о раннем христианстве, которое больше похоже на миф или сказку, чем на историю Церкви. Уж слишком много там розовых красок. Одно явно противоречит другому.

В 300-тысячном Риме было-то всего несколько десятков христиан. Их преследовали, причем не за веру, а за грешные деяния — оргии. Правда, что подразумевалось под словом «оргии», неизвестно. Но догадаться можно. Вечный город не понимал и не принимал христиан, устраивал их публичные казни, потому что они называли себя «атеистами». Отрицали вообще всех богов на свете и тем вызывали гнев общества.

Самое прелюбопытное, что они и не могли называть себя иначе, чем атеистами!

Ведь слова «Христос» не было, оно появилось лишь к III веку, причем появилось у греков. Это греческое слово. Человека, о котором идет речь, при жизни звали Йешуа, других имен у него не было. Вот почему римляне и назывались «атеистами», то была иудейская секта. Причем не единственная в среде евреев.

В 380 году император Феодосий признал главу их общины Дамасия I. Признал, но не приблизил его. Поставил себе слугой! С того же года началась современная Европа: она становилась оплотом христианства, а история Церкви уже запечатлевалась в светских хрониках. Розовые краски как бы вымывались из нее. Реальными становились события.

В Византии тоже в IV веке (в 312 году) христианство получило официальное признание. В других странах Европы процветало язычество, которое вдруг сменилось на христианскую религию. Почему? Что, какие события заставили европейцев лишь в IV веке (!) услышать слова Христа? И принять их? В учебниках истории ответа на эти вопросы нет. А они интересны.

Мне даже трудно вместить все это в свое сознание, но ведь блистательная Европа в те годы добровольно отвернулась от прежних богов, от своего прошлого. Стала напоказ уничтожать памятники античного мира, принимая новую культуру. Римляне громили скульптуры Меркурия, которому они поклонялись, греки сжигали книги Платона и Аристотеля, рушили храмы… Хаос царил вокруг.

Неужели потомки величественных императоров послушно, как рабы, приняли мировоззрение, пришедшее из захолустной провинции? Из какой-то Палестины? И стали дружно крушить свое прошлое? Очевидно, нет. Явно было что-то иное.

А поверить, будто новая религия сама пробила путь в души язычников, вообще вряд ли возможно. Потому что вся история религий убеждает как раз в обратном. Идеология — это элемент политики, элемент власти, которая в обществе людей утверждается силой.

Иллюзиям, грезам здесь нет места.

Совершенно очевидно: в мире существовало НЕЧТО, побудившее в IV веке Европу сделать столь ответственный шаг. И это «нечто» называлось «Великим переселением народов». Именно кипчаки тогда пришли в Европу и поставили ее на колени.

А это не самая удобная поза для принятия самостоятельных решений, не правда ли?

Видимо, поэтому и неприятно европейцам вспоминать о тех событиях. Так же, как неприятно упоминать, что степняки на знаменах несли крест, а историки (Приск, Иордан и другие) называли их христианами, хотя это и не точное слово. Бич Божий — говорили о великом полководце Аттиле, перед которым склонил колени папа римский Лев I… Многое стоит за этими словами.

Почему-то не вспоминают и о том, что до знакомства с кипчаками христиане не знали и не видели креста — нынешнего своего символа. Не знали крестного знамения. Не знали молитв. Не строили храмов… Христианской религии в ее нынешнем виде не было. Все это ей дали тюрки!

Такова реальность, так жили предки в V веке. И их не надо переиначивать.

Обряды христианства были просты, если они вообще были. Обрезание считалось обязательным, об этом известно точно. Об остальном — нет… Как выглядел ритуал молитвы? Что окружало их, не имевших ни храмов, ни постоянных мест для молитвы? Возникают десятки подобных вопросов. К сожалению, все они остаются без ответа.

Достоверно одно: не Христос принес крест в Европу, а тюрки. Факт, с которым нельзя не считаться. Ныне различают много крестов — латинский, греческий, патриарший и другие, однако никто не скажет: а какой из них связан с Христом?

Йешуа, позже названный Иисусом Христом, нес на Голгофу не крест, а Т-образную балку — на таких в Римской империи казнили преступников. И можно десять раз перечитать Евангелие, но там нет и слова о том, чтобы кто-то осенил себя крестным знамением. Даже Христос.

То, раннее христианство, которое принес Спаситель, действительно было иудейской сектой и жило по иудейским обрядам. Оно сохранилось. Правда, слово «христианство» к нему явно не подходит: слишком уж большие различия, слишком оно не похоже само на себя. Доказательства? Они — в истории общин, которые называются жидовствующими, или иудеохристианами. Это древнейшая ветвь христианства. Самая первая!

Сначала она находила приверженцев в Малой Азии, потом в Риме. Поэтому Рим и считается колыбелью христианства, но какого? Затем надолго обосновалась в Испании.

К ним, к «первым» христианам, и были обращены Послания апостола Павла. В далеком Риме, столице Империи, Павел увидел своих последователей. Четвертая глава его «Послания римлянам» посвящена обрезанию. Там такие слова: «И знак обрезания он получил как печать праведную через веру». Или: «Блаженство это относится к обрезанию». На восьмой день от рождения совершался этот обряд, через который прошел сам Христос.

«Первых» христиан поныне отличает удивительный консерватизм. Все они обрезанные, все не признают никаких новаций, чтят только веру, принятую из рук Спасителя. Поэтому лишь часть Библии (Ветхий завет), которая была при Христе, и стала их учением. Их компасом в жизни.

К сожалению (или к счастью), об этой древнейшей ветви христианства известно немного, ее последователей подвергают жестоким гонениям, и они всю жизнь (столько веков!) маскируются, скрывают свои духовные ценности. Однако кое-что известно и о них.

Сохранились записки людей, побывавших в их среде. В XIX веке в Бакинской губернии появилось село Привольное, сейчас оно в Джалалабадском районе; его жители и есть «первые», или «чистые», христиане. Вернее, одна из общин. Вот как описывал их очевидец: «Ересь жидовствующих впервые появилась в России в XV веке в Новгороде, откуда она проникла в Москву, принес ее в Новгород из Киева еврей Схариа. Сущность этого раннего учения… состояла, с одной стороны, в отрицании существеннейших догматов христианства (троичности, божественной природы Иисуса Христа), некоторых таинств, духовной иерархии, иконопочитания, монашества, а с другой — в принятии обрядов иудейских. Ересь жидовствующих была осуждена на Московском соборе 1504 года и подавлена».

Особенно жестоко расправились в России с «чистыми» христианами в XIX веке. Тогда их вера нашла широкий отклик в русских душах, но Церковь начала массовые изгнания, физическое уничтожение людей. Так на окраине Российской империи, в Бакинской губернии, возникло селение Привольное, живут там выходцы из Воронежской губернии.

Есть «жидовствующие» деревни и в Воронежской области, но найти их мне не удалось.

Жители Привольного о себе говорят: «Мы субботники». Подразумевая — «последователи чистого библеизма». Все сомнительные наслоения, которые появились в учении Христа, включая Новый завет, они отвергли, усматривая в них ересь. И гордятся этим.

В молитве «чистые» христиане употребляют древнееврейские слова. Храмы у них — это настоящие синагоги. Церковного или соборного в их архитектуре ничего нет. Из праздников там выделяют субботу, а также пурим, пасху и некоторые другие.

Пасху справляют семь дней, все эти дни едят пресный хлеб — тонкие лепешки. Мацу пекут по древней традиции: мужчины месят тесто, а женщины раскатывают его. Чтобы лепешки в печи не поднимались, используют специальный зубчатый гнет, который оставляет на лепешке след в виде сквозных дырочек.

Конечно, никакого крестного знамения «чистые» христиане не знают, его нет. Зато наблюдатели говорят о блуде в общине, что не считается за грех. Там просто живут по другим законам, с другой моралью. У субботников жизнь течет по древним заветам Библии! Им же следовал Христос.

К сожалению, обряд «жидовствующих» богословы не изучали, оправдывая бездействие тем, что, мол, ересь лежит вне интересов Церкви. Жаль. Не потому ли истоки европейской религии словно завалены мусором — вымыслами? Никто не интересовался правдой.

А отрицание ранними христианами важнейших догматов Церкви не случайно, оно как раз и говорит о том, что эти догматы не от Христа, а от светской власти. Значит, от лукавого.

И верно, в IV веке был между богословами спор. Епископ Арий доказывал, что Христос не Бог, потому что сам сотворен Богом. «Не может же сын быть себе отцом», — говорил Арий. Но, не считаясь с его аргументами, Вселенский собор 325 года по приказу императора Константина признал Христа Богом… (Вот когда официально началось христианство, европейская религия!)

Справедлив ли такой подход в духовных исканиях? Не знаю, ответ за богословами. Но так появился этот важнейший догмат — из уст Константина, который не был христианином! Он носил титул языческого жреца.

В 430 году начался новый спор — из-за божественной Троицы. И опять светская власть, преследовавшая свои цели, разрешила его. Правда, тогда не удалось подавить спор, дискуссия продолжается и поныне… Можно ли не устоявшееся за полторы тысячи лет мнение считать догматом религии? Опять-таки не знаю, пусть решают богословы.

Казалось бы, какое отношение все эти разногласия в среде христиан имели к кипчакам? К Великой Степи? Оказывается, самое непосредственное. В них и была причина этих споров.

Воинов Аттилы отличали не только оружие или неведомая тактика боя. Главная их сила таилась в духе! Они верили в Бога Небесного — Тенгри. ТЕНГРИАНСТВО — называлась их религия, следы которой и нашел на Алтае академик Окладников.

Что это за религия? Почему в истории Церкви о ней ни слова? Почему историки и богословы, словно напоказ, демонстрируют ее незнание? Отказывают событиям в логике. Не видят найденные на Древнем Алтае атрибуты, памятники, наскальные картины, где запечатлены духовенство, обряды, церковный инвентарь. Все это уже было задолго до Христа.

Отворачиваясь от очевидных находок, они называют себя учеными, исследователями. Разве? А в этих находках корни европейской культуры. Есть в них и другое! Другое, позволяющее признать если не факт, то мнение, что не из катакомб Рима выросло христианство. Оттуда пошли по свету секты «жидовствующих»… Теперь, кажется, ясно, почему до IV века (до прихода тюрков) в Римской империи не было папства и почему в IV веке пришлось срочно придумывать его.

Когда же и где сложилась традиция, с которой началась европейская религия?

В Закавказье, в Армении, в самом начале IV века, в 301 году. Там впервые повели богослужение в честь Бога Небесного, на тюркском языке, по иным, отличным от иудейских, обрядам. Этот период в истории Кавказа заслуживает особого внимания, он изложен в «Истории Армении» Моисея Хоренского, где отмечено, что с конца II века начался союз армян с кипчаками, которые еще не пришли в Европу, но уже осваивали степь около Хазара (Каспия).

Эти сведения есть в трудах других древних историков. Так, Фавст Бузанд отмечал участие кипчаков в событиях, связанных с христианизацией населения Прикаспия в начале IV века.

Начало великой миссии положил армянский епископ Григорий Просветитель, первый настоящий христианин на планете. Он «начал» христианство. Он принес образ Бога Небесного в свою веру. И — христианство с его легкой руки перестало быть иудейской сектой, стало европейской религией.

Григорий Просветитель первым увидел в небе сияющий крест и понял, глядя на это чудо, что сбылись слова Апокалипсиса (раннего документа христианства!) о приходе всадников, которые освободят мир от римского варварства.

Вот он, Мессия, решил Григорий. Вот они, всадники, посланцы Бога Небесного. Все сходилось.

Армяне сразу почувствовали: религиозное — духовное! — единство будет на пользу им, ибо сделает их союзниками могущественного соседа. И они пошли к этому единству. У кипчаков побывали армянский проповедник Кардост и возглавляемое им посольство из семи священников, которое прожило «в земле гуннов» 14 лет. Они выпустили «писание на гуннском языке», ставшее неким протоколом в духовных переговорах двух народов.

Епископа Кардоста сменил епископ Макар… Общение двух народов взаимовыгодно всегда, армяне в свою очередь стали для кипчаков источником знаний о европейском мире.

Тюркская религия имела давний, многовековой уклад. Выходит, на Кавказе сошлись отрок с убеленным старцем, открывшим перед юным союзником родники мудрости. Тенгри — назывался Бог у кипчаков, отсюда их религия: тенгрианство. Вера в Бога Небесного, Создателя мира сего. Это была целая философия…

Именно духовное согласие дало тюркам повод участвовать в войне против Ирана на стороне Армении, о чем упоминал Агафан-гел: так армяне освободились от рабской зависимости, в которой жили много веков. Стали свободным народом. Новая религия и новый союзник дали им эту свободу.

Потом тюрки выясняли отношения с Римской империей и разбили ее армию у стен Рима, о чем уже упоминалось. Но даже не это в те годы было главным. А указ императора Галерия о прекращении гонений на христиан, начатых еще императором Диоклетианом в 303 году… Это был шаг к официальному признанию новой религии в Европе!

«Пусть христиане снова станут христианами» — повелел Рим в 311 году.

Однако что за вера такая — тенгрианство? Почему о ней упорно молчит Церковь?

По мнению известного французского исследователя религий Жан-Поля Ру, задолго до новой эры тюрки, жившие тогда на Алтае и в Южной Сибири, поклонялись «человеку-небу», «человеку-солнцу» — Тенгри. Китайские историки тоже отмечали у них культ Тенгри, относя его самое позднее к V–III векам до нашей эры.

Найденные академиком Окладниковым наскальные картины с религиозными сюжетами подтверждают данные китайцев. Бог пришел к тюркам, Он выбрал их. Но, и это очевидно, Тенгри не мог быть духовной «собственностью» только тюрков. Бог един и мир един. Значит, Он — богатство всех народов, тюрки лишь первыми познали Его.

Видимо, отсюда слова Апокалипсиса о всадниках, посланцах Бога Небесного, которые должны были спасти мир от язычества и нечисти.

Тенгри — древнейший образ Востока. Он — небесный дух, Вечное Синее Небо. Причем Небо — это и Он сам, и место Его обитания… Кумыки говорят «Тенгри» или «Тенгери», буряты — «Тэнгэри», монголы — «Тэнгер», чуваши — «Тура». Произношение вроде бы и разнится, а смысл слова одинаков: мужское, божественное начало.

С детства тюрки знали: Тенгри — хозяин судьбы человека, народа, государства. Он — творец мира, Он — высший хан!

В отличие от других народов у тюрков Бог был единым, хотя они и делили небо на девять ярусов, видя в этом глубокий смысл, понятный только им. Он отражался в делах сугубо земных, потому что каждый ярус неба делился еще надвое: на светлое и темное, на благожелательное и демоническое.

Это значило, что Бог мог быть добрым и строгим, спасающим и карающим. Он все видит, а дальше судьба зависит только от самого человека, от его мыслей и поступков — каков человек, таким и будет к нему Бог. В этом глубокая мудрость тенгрианской религии, не унижающей, а возвышающей человека, готовящей его к поступку, к подвигу.

Число ярусов неба достигало девяти. Эта цифра называлась «цифрой Тенгри». В ней (три раза по три) коренился образ божественной Троицы, единой в трех лицах. Так выражали пространство духа. Каждый лик — это лицо Бога, Который мог быть созерцающим, карающим и защищающим одновременно. Отсюда Троица. То есть три состояния Всевышнего, три Его взгляда.

Христиане-европейцы, не обладая знаниями Востока, упростили тюркскую Троицу. А монголы, наоборот, увеличили ее до 99. В их мире как бы девяносто девять Тенгри (в разное время года у Неба разные имена, потому что оно, как и жизнь, всегда разное).

Знали наши предки и то, что все в этом мире появляется только по желанию Тенгри: если Он захочет, то человек гору сдвинет. Даже чувства и страсти даются нам Всевышним… Воистину все от Бога. С этой мыслью жили тюрки, она была сердцевиной их морали.

«Ата чин аш Ижеси…», то есть «Отец, Бог пищи духовной…» — этими словами начиналась древняя молитва во имя Всевышнего Тенгри.

А не угадываются ли эти священные для тюрка звуки в русской молитве «Отче наш, Иже еси…»? Любопытный вопрос, не правда ли? Он, наверное, мог бы заинтересовать не только тюркологов, но и богословов. Все-таки Церковь на Руси до XVII века вела богослужение на тюркском языке, который теперь лукаво называют церковнославянским, протоболгарским.

Интересна на сей счет работа немецкого ученого Г. Дерфера; он собрал мифы и сказания о Тенгри и проследил, как менялось понятие «Бог». По мнению исследователя, речь идет об одной из первых монотеистических религий человечества, если не о самой первой. Ученый пронаблюдал, как отходили от язычества, как возникла религия: господство духа, а не предмета… Опять-таки находки академика Окладникова подтверждают наблюдения этого историка и вполне согласуются с ними.

Вера в Бога Небесного, до ее прихода в Европу, восемь — десять веков развивала свои традиции, вбирая лучшее из духовных ценностей Востока. И сама обогащала Восток. Нелишне напомнить, что Европа не имела тех духовных массивов, которые сложились в Китае, на Тибете, в Индии, у других соседей кипчаков.

Конечно, армянский епископ Григорий был не первым, кто прослышал о незнаемой и чудесной вере, вселяющей в народ силу духа. На Востоке о ней заговорили намного раньше, чем на Западе. В I веке тюркский хан Эрке (он вошел в историю под разными именами — Канишка, Канерка, Каныш) познакомил с нею Восток. Тогда собрался знаменитый IV Буддийский собор, и часть общин признала Тенгри. Зародилась северная ветвь буддизма.

И хотя в Закавказье были свои представления о богах, молва о Тенгри дошла и сюда. Здесь быстро признали Бога Небесного: слова Григория Просветителя легли на благодатную почву. Уже взрыхленную. В Дербенте появился Патриарший престол, международный центр «нового» христианства. Сюда приезжали учиться епископы, здесь крестились знатные люди и правители. Этому есть достаточно доказательств. Они рядом, просто никто не смотрел на них… В Дербенте археологи всегда искали совсем другое.

А там был первый христианский храм, первый на Западе баптистерий — бассейн для крещения. Погружение в освященную воду — это тюркский обряд, который справляли еще на Алтае. Дербент может стать настоящей «кавказской Троей». Богатейшее для археолога место.

Союз двух религий в IV веке был налицо. Так, например, делегат кипчаков присутствовал на Вселенском соборе 381 года в Константинополе, что запротоколировано в актах Собора. Здесь сомнений нет.

А само появление Византии, ее отделение от Рима — разве не доказательство того союза? Без тюрков Византия прозябала бы, оставаясь колонией Рима: у греков не было войска. Она приняла новую веру, чтобы стать союзником сильнейшего народа, чтобы иметь свою армию. Это же очевидно. Греки копировали армян, которые добились огромных успехов. А плата дани — это норма в общении сильного и слабого… Кому Византия обязана своим возвышением, как не кипчакам? Чудес в жизни не бывает.

Не приходится сомневаться и в том, что кипчаки (их духовенство) знали о сыновьях Тенгри. Один из них — Гэсэр, Пророк тюркского народа. Ниспосланный Небом герой, человек-избранник. Он очищал землю от скверны. Ему посвящены сотни преданий. Есть целая библиотека — Гэсэриада. О ней известно, но только не в Европе.

Поразительно, иные деяния Христа будто скопированы с деяний Гэсэра или Будды. Иногда сходство почти текстуальное. Случайно ли это? Видимо, нет. Вовсе нет. Совсем не случайно. Больше того — закономерно! Надо же учитывать, что «биографию» Христа (Евангелие), как и список римских пап, писали в IV веке. Греки подготовили более ста вариантов Евангелия, Собор 381 года отобрал четыре и принял их.

А это наводит на размышления. Уж не так ли хотели польстить тюркскому духовенству?

Наверняка кого-то смущало это подозрительное сходство в биографиях великих людей. Не могло не смущать, все знали, что Гэсэр творил за тысячу лет до Христа, а Будда — за пятьсот… Лесть коварна. Многолика. И очень приятна. Об этом известно давно.

Впрочем, не исключено, что кипчаки сами желали обмануться… А может быть, они что-то знали, о чем мы и не догадываемся, — о появлении сынов Божьих? Здесь явно какая-то тайна.

…Нет смысла дальше доказывать и спорить, но Европа в 325 году вынужденно стала «христианкой», она принимала тюркскую культуру. Император Константин знал, что он не на маскараде, где меняют маски, не задумываясь. Выбирая между жизнью и смертью, он взял не палестинский, а именно тюркский вариант веры, в котором присутствовал Бог Небесный со всеми вытекающими отсюда последствиями.

То было не свободное решение. То была политика, делавшая Церковь институтом власти.

И папа римский Лев I в 452 году сознательно встал перед Аттилой на колени, умоляя пощадить Рим. Разумеется, не мольба жреца остановила полководца, а крест, который впервые появился в руках папы. То был тюркский, равносторонний крест! Он спас Рим… Значит, Аттила принял правила новой политики. И отступил, не тронув города.

Не император, а Церковь вела с ним переговоры. Такого еще не было в истории.

Мир уже жил по правилу: чей Бог, того и власть…

Конечно, обо всем этом неприятно вспоминать тем, кто не хотел бы помнить, как Церковь вышла на политическую орбиту Запада, как она стала клубком интриг и заговоров. Духовного в ней тогда было мало.

Но император Константин в политике пошел дальше армян и этим сделал свою Империю сильнейшей на Западе. Он присвоил духовные сокровища тюрков! Объявил их своими.

Ведь приравняв Христа к Богу, греческие христиане тем самым приравняли себя к тюркам, к тенгрианам, и стали на равных пользоваться их обрядом и традициями… Только не надо ничему удивляться, не надо ругать Константина, его наставниками были сами тюрки. Они подсказывали ему. Так же, как папе римскому. Иные из них вошли в историю как «доктора Церкви». Имена Василий, Григорий Назианзин, Иероним, Амвросий вряд ли что скажут сегодня читателю. Равно как имя епископа Августина.

Об этих людях ходили легенды. Это они в IV веке учили языческую Европу вере в Бога Небесного. Показательно, свои знания они получили не в Византии и не в Риме, а на Востоке. Других знатоков веры в Европе не было. Только тюрки.

Кипчаки, взяв европейские имена и став европейцами, просвещали народы… Так было.

После смерти Аттилы и ослабления его державы Церкви стало выгодно забыть всадников, принесших ей спасительный крест. Отсюда и неизвестность! Отсюда явно придуманная история про божественный росток, который будто бы пробился из катакомб Рима. И само собой забылось все остальное. Даже дань, которую платила Европа.

Забылось, например, что во II веке до нашей эры одним из символов тюрков был двуглавый орел, он красовался на знаменах, когда они громили Китай.

Величественная птица символизировала общество, где совмещалась власть кагана и иши (царя). Первый обладал светской властью, но не обладал имуществом. Казной распоряжался иша, полностью лишенный власти. Каган избирался из ханов, он был правителем действия; иша свое право получал по наследству и был правителем кошелька.

Двуглавый орел приглянулся византийцам, которые после смерти Аттилы сделали его гербом Константинополя. Позже он неожиданно взлетел над Россией, став символом Империи (после Азовских походов Петр I ограбил Великую Степь, присвоив ее ценности).

Да, многое забылось с той далекой поры, которая именуется ранним средневековьем.

Грубо изгнали из Рима «первых» христиан, устроили избиение евреев в Палестине, тихо присвоили кипчакский обряд, а дальнейшее известно: Церковь стала центром мировой политики. Она начинала войны, она казнила и миловала. Она держала себя хозяйкой средневековой Европы, назначала на трон правителей, лишала власти неугодных.

Но остались следы былого. Обряд! Это тюркские иконы, иконостасы, храмы с их неповторимой архитектурой, лампады, ладан, парчовые одежды священников, молитвы с земными поклонами… Знаки Тенгри и заставили меня присмотреться к христианской Церкви.

Вот где доказательства тюркской веры. Других доказательств и быть не может.

Минуют века, а обряд не меняется. В Православной, или Восточной, церкви он сохранился строже, в Католической, или Западной, — менее полно. Но следы былого остались там навсегда, они как генетический код, как узоры на коже человека. От них не освободиться.

Первое, что вселило уверенность, были Апостольские правила («конституция» Церкви, ее основной закон); они написаны кипчаком Дионисием Малым в начале VI века. Он переложил правила тенгриан на латынь, за что его назвали «скифским аббатом»… Это был важный этап в истории христианства.

Рим всегда хотел изменить обряд, но не мог. Именно поэтому уже столько веков идет непримиримая борьба между Западной и Восточной церковью. Каждая из них, доказывая свое понимание Апостольских правил, забывает сослаться на тюрков, с которых и началось христианство в его нынешнем виде.

В пантеоне тюрков кроме Тенгри была и Умай — женское земное начало. Не богиня, а покровительница младенцев, урожая и всего нового. Ее изображали с ребенком на руках, точно так, как христиане стали изображать Богоматерь. Один к одному… Меня, например, поразило изображение Пизанской Мадонны на одной их самых старых икон католической церкви. Оно повторяет лик Умай, ныне известной как икона Казанской Божьей Матери. Единая школа. Не о приоритете, разумеется, веду здесь речь.

Еще раз напомню: к тюркам многое пришло из Индии, Китая, Тибета и от тюрков многое перешло туда, в чем и проявлялась связь древних культур и народов. Это нормально. Тюркская культура для Европы была сплавом восточных культур. Отсюда сходство иных обрядов, например буддийской и христианской религий.

Достаточно вспомнить хоругвь и крестный ход. О них христиане узнали от тюрков. «Хоруг» — по-тюркски «знак защиты», «покровительство». В мольбе о защите, покровительстве смысл крестного хода с хоругвями.

Я был откровенно обескуражен, когда понял, что едва ли не вся атрибутика православного храма — тюркского корня! В это трудно было поверить, но опровергнуть еще труднее. Здесь даже не надо ничего искать, все на виду. Просто об этом никто не задумывался. Забыли.

Древнетюркское слово «Бог» означает «вечность», «мир», «обрести покой». Слово «икона» — тоже тюркское. «Айконе» — «открой душу» (дословно «говори истинно») — на всех европейских языках звучит одинаково… Десятки, подчеркиваю, десятки слов и понятий! Я даже составил небольшой словарик и привел его в своей книге «Европа, тюрки, Великая Степь», он мог бы стать комментарием к «церковнославянскому» языку. Там каждое второе слово — тюркское.

Любопытно, тюркские иконы приняли и буддисты. Увидев их глубокий смысл. Иконы продолжали традиции наскальной живописи: их сюжеты взяты из ритуальных «картин». Не случайно все древние иконы — каменные. Позже в иконографии появились новые приемы, новые материалы, но сюжеты не менялись. А с чего начинались они, видно по рисункам Алтая.

Тюрки свое духовенство назвали клир (клирик), что переводится «собирающие молитвой, ритуальным пением». Отсюда «клирос» — место для певчих в церкви. Слово, явно переделанное на греческий лад…

И подобные примеры можно продолжать и продолжать: «кадило», «нимб», «колокол», «храм», «монастырь», «алтарь», «аминь» и другие. Не говорю уже о названиях и фасонах одеяний священнослужителей. Скажем, «клобук», «камилавка», «кукуль», «орарь»…

Но отдельного разговора заслуживает все-таки крест, символ христианской веры. Тюрки называли его «хач». Армяне, приняв обряд и крест, сохранили название. (Не путать с «аджи» — подобием креста, у него в центре, на пересечении, круг или овал.)

Над Армянской церковью крест вознесся раньше, чем над Византийской или Римской.

Под словом «крест» ныне понимают «совокупность жизненных лишений, страданий, тяжелых обязанностей, мучительной борьбы нравственного долга с искушением греха и т. п. — все это христианин обязан выносить мужественно и благодушно, не нарушая требований религии и внушений чистой совести».

Верны слова Христа: «Кто не берет креста своего, тот недостоин Меня», если он их, конечно, произносил. Но почему «креста», а не Т-образной балки? Ее же он нес на Голгофу.

Крест «первые» христиане, как известно, не признали, они назвали его «знаком зверя». Вот строки: «Что касается крестов, то мы их совсем не почитаем, нам не нужны они, нам, христианам». Так писал в III веке видный христианский автор Феликс Минуций.

Нужны комментарии? А его фраза не единственная.

Крест — знак Небесного Тенгри, значит, знак тюрка. Вот почему древние тюрки включали его в орнаменты, украшали драгоценными камнями, золотили. Он — знак всепобеждающей веры. Животворящий крест! Отсюда — особое к нему отношение на Алтае и в Великой Степи… Археологи часто находили кресты в курганах, но говорить и писать о них запрещалось.

А у христиан? У них крест — орудие смерти. Плаха. Но его золотят. Выставляют напоказ. А это, по-моему, безнравственно вдвойне. Потому что к Христу он не имел никакого отношения.

Закончив молитву, христианин крестится и произносит: «Аминь». А что означает «аминь»? Энциклопедия уверяет: оно от греческого «да будет верно», «воистину». Но так ли?

Слово «аминь» есть у мусульман, которые к грекам отношения не имели. Знают его и буддисты. Им заканчивали молитвы древние тюрки… Так что греки никогда не были первыми в религии, они вовсе не законодатели религиозных традиций, как принято думать с XVII века в России. Здесь все выводится от греческих корней. Других не признают.

На тюркском языке «аминь» означает «нахожусь в безопасности», «защищен». Оно естественнее. Прочитавший молитву именно защищен: ангел распластал над ним крылья. В этом и смысл молитвы — просить у Всевышнего защиты.

Произнося «аминь», христианин крестится, показывая и жестом, и звуком, что душа его принадлежит ее хозяину, то есть Богу… Вроде бы все понятно. Но…

В кратком «Изъявлении» к «Псалтыри», на ней росли поколения христиан, я нашел наставление, как правильно креститься: «…о еже како православному христианину по древнему преданию святых Апостол и Св. Отец… подобает на себе знамение креста изображати», «Первое на челе нашем… второе на чреве… третье на правом раме (плече)… четвертое же на левом…»

В «Изъявлении» заметил приписку. Об апостолах. Она видна невооруженным глазом. Апостолы не знали креста и крестного знамения, значит, учить ему не могли. Видимо, той же рукой дописаны слова «кто не берет креста своего, тот недостоин Меня», их приписали Христу, хотя ясно, что они принадлежат Тенгри, Богу-Отцу («Св. Отец», как написано в «Изъявлении» к «Псалтыри»).

Выходит, тюркские книги и традиции «перерабатывали» не всегда творчески. Порой легкомысленно. Не думая о последствиях и возможных разоблачениях.

В этом убеждает и описанное выше крестное знамение!

Попробуйте, не задумываясь, выполнить его. Что получилось? Равносторонний крест. Иначе говоря, тюркский знак! Если же наложить христианский, например латинский, крест, то второе прикосновение ляжет ниже живота. Не «на чреве».

Греческий, православный, крест вообще наложить невозможно, он восьмиконечный.

Тюрки подвластность Тенгри подчеркивали Его знаком. Это было естественно. Иногда крестик рисовали на лбу либо краской, либо татуировкой. Так же поступали и буддисты. Об этом обычае, правда, без объяснений, упоминает Н. М. Карамзин со ссылкой на архивный источник.

Обычай ставить на лбу крестик (равносторонний!) взяли и христиане: после причастия священник на лбу прихожанина святой водой изображает… знак Тенгри. Опять! Других знаков нет. Ведь христиане до знакомства с кипчаками действительно не знали креста. Это факт. О чем вещает и Энциклопедия Брокгауза и Ефрона, где дана история креста. Меня проверить может любой.

Крест впервые появился в западном мире только в IV веке, когда пришли сюда тюрки. Он был точно таким, как на Алтае у тенгриан — равносторонним. Тогда христиане и стали осенять себя крестом. А история латинского креста началась с V–VI веков, сначала он имел «правильную», то есть Т-образную форму, потом, уже к VII веку, принял свой нынешний вид.

Пять столетий крест входил в обиход европейской религии. Здесь целая история.

Равносторонние кресты были обычны на могильных камнях, которые во множестве с IV века оставило в Степи всесильное Время. От Байкала до Дуная встречаются они.

Сохранились знаки Тенгри и на одеждах православных священников. Вот они, корни… «Оспаривайте», говорю я оппонентам.

Одежда, церковная утварь — консервативные атрибуты религии, мода на них не менялась никогда. Как было, так и есть. А истоки этой «моды» на Алтае, в его наскальных рисунках запечатлена она. На родине тюркской Европы.

Ничто, как известно, не пропадает бесследно и не возникает из ничего!

Еще деталь — храмы, тоже источник памяти. По-тюркски «килиса». Что означает это слово, откуда оно? И здесь своя история. Ничего случайного.

«Килиса» идет от горы Кайласа, самой высокой на юге Тибета, в Индии. У народов Востока она считается обителью богов. Святое место! По индийским преданиям, на Кайласе рай Шивы и место пребывания Куберы, бога богатств. Согласно мифу, гора когда-то была из чистого серебра. Предания щедры и на другие «подробности». Оказывается, прежде горы летали, но их полет причинял большие беды, и Индра отсек им крылья, закрепив горы на нынешних местах… Здесь важно подчеркнуть: Индра в мифах других народов известен под именем Тенгри.

Гора Кайласа и подарила идею храмов. Иначе говоря, рукотворных ее «филиалов».

Естественно, архитектура первых храмов была робкой попыткой повторить контуры священной горы. Потом, много позже, попытка блестяще удалась — в Индии появился один из замечательнейших храмов Азии. Он высечен из скалы и носит имя Кайласа. Это название, видимо, и закрепилось. Как идеал, как совершенство, достойное подражания.

Величественный храм отличался скульптурной отделкой, был покрыт росписью — изображениями богов, людей, животных, а также орнаментами и арабесками. И что примечательно, он изобиловал и духовными, и материальными богатствами.

Отсюда в тенгрианских, а позже и в христианских храмах столько золота и серебра. Золотили кресты, купола, крыши, золотили алтари, иконостасы, колонны, скульптуры богов. Архитектура храмов Великой Степи дала начало их строительству в Европе. Прежде там были другие. Купольный стиль стал единым и сохранился навсегда… Будь то Париж, Рим, Киев или Елец.

К храму, как «филиалу» священной горы, отношение у наших предков было особенным. Почитающим. Об этом написал римский монах Гильом де Рубрук, он в 1253 году побывал в Дешт-и-Кипчаке. В его книге есть описание храмов, молитв. Вообще интересны наблюдения за жизнью кипчаков, которую он, европеец, увидел и не понял.

Конечно, не каждый способен понять, почему еще в глубокой древности тюрков манили дороги? Почему каждый в душе мечтал увидеть священную гору Кайласу? Существовало поверье: побывав рядом с горой, человек будет счастлив на всю жизнь… Так еще до новой эры начиналось паломничество. Путешествия к святым местам.

Шли люди на Тибет, к Кайласе. Но приближаться к ней не рисковали, боясь прогневить богов. Молились на берегу озера Манас и издали смотрели благоговейно на гору, боготворили ее, вели философские беседы, искали молитвенного уединения… Медленно зарождалась идея монашества. Ее никто не подталкивал, она сама пробивала себе путь в умы людей.

Таков был характер народа.

«Манас-тир» — тоже тюркское слово. И идею монастырей в Европу принесли тюрки. Они были передаточным звеном в распространении культуры человечества. Слово «аббат» прижилось здесь вместе с ними, оно означает «около отца».

Аббатств в Римской империи не было.

«Манастар хырза» — так начиналась молитва «Прости мне мои прегрешения». Одним из первых среди христиан эти слова произнес кипчак, епископ Амвросий, тот самый, что служил в Милане и в 380-е годы основал там монастырь… Любопытно, Аттила разрушил весь город, но монастырь не тронул.

О том, как в IV веке начинались монастыри и монашеские ордена, как лишь в V веке они вошли в лоно христианской Церкви, я уже рассказывал в книге «Европа, тюрки, Великая Степь». Здесь лишь замечу, что даже одежду европейские монахи выбрали себе кипчакскую.

Откуда их халаты, колпаки? Халат назывался кафтаном, в них священнодействовали, что видно по наскальным рисункам и по традициям тюркского народа. За плечами любого кипчака, и монаха в том числе, был башлык — остроконечный капюшон с длинными концами. Без башлыка не обходились и клирики, они же священнодействовали под открытым небом, в любую погоду.

А в том, что их одежда приглянулась христианам, сомневаться опять-таки не приходится.

Общение Запада с Востоком в раннем средневековье было почти ритуальным. Посещение святых мест считалось хорошим тоном. Паломники были популярны. Духовные центры манили их в первую очередь своими храмами.

Вероятно, уже во II веке до нашей эры на Алтае были первые храмы. Хотя кто знает? Там же поклонялись горам и не было нужды строить храмы. Однако и исключить эту версию нельзя… Правда, мне не попались сообщения о древних храмах Алтая. Но это ни о чем не говорит.

Я не знаю, как появилась традиция храмовой архитектуры у тюрков, но она была. И очень своеобразная. Свои храмы они строили на фундаментах, которые в плане имели форму креста. Здание символизировало перекресток, где сходятся пути мира. Путь к нему открывался с четырех сторон.

Сначала оно выглядело неприметно. Обыкновенный рубленый дом с высокой крышей и маковкой… Похожая архитектура у древних буддийских храмов. И тоже крест наверху. Позже, когда началось Великое переселение и кипчаки вышли в степь, низкие здания с золочеными маковками уже не устраивали: они не напоминали Кайласу.

В просторной степи постройки терялись, и глаз требовал иной архитектуры.

Поднялись новые храмы. Своей устремленной в небо формой они повторяли очертания священной горы, несущей миру божественную благодать. Колокола своим мелодичным пением («колокол» — по-тюркски «созываю рукой» или «моли небеса») звали новых и новых людей на молитву Тенгри.

Поначалу храм был недоступен простым смертным, там — место отдыха Тенгри. Возле него молились верующие. Лишь священнослужитель входил туда, для уборки. Но дышать он не имел там права. Вдох-выдох делал на улице.

Площадка для моления называлась харам — «место для моления». Все остальное здесь запрещалось, даже громко говорить…

И в ранние христианские храмы, которые тоже были невелики по размеру и архитектурой полностью повторяли тюркские, тоже запрещалось входить. Лишь с VIII–IX веков христиане стали входить в храм, а в алтарную его часть — только священнослужители.

…Говоря о храмах, нельзя не сказать о курганах, это тоже ритуальные сооружения. Сюда приходили как к храму. Здесь поминали усопших. Возможно, курган дал начало храмовой традиции. Поэтому-то храмы в старину тюрки строили на мощах, то есть на могилах. Эта традиция на Востоке приняла форму мавзолеев.

Здесь, к сожалению, слишком много неясного, нужно специальное исследование. Ведь курганы, как и вся тюркская культура, чаще интересовали науку на предмет грабежа и поиска золота. А жаль.

При раскопках степных городищ Северного Кавказа археологи находили места, где стояли храмы. Казалось бы, что расскажет о них? Однако можно узнать. Оказывается, архитектуру тюркских храмов заимствовали армяне, она получила жизнь в Армении, потом в Грузии, на Ближнем Востоке, в Византии.

Именно камень, который у армян издревле применялся в строительстве, позволил ученым говорить о степных храмах. Об их архитектуре. Спорно? Вовсе нет.

На стенах древнейших армянских церквей сохранились тюркские рунические надписи. Одна из них гласит: «Прими сей дар для общины монахов». Уже она снимает споры… Рунические памятники обнаружены по всему Закавказью — в Звартноце, Двине, Котаванке, Джвари и других местах. Камни буквально говорят, куда обратить взор. Все на виду.

Мало того, древнеармянские церкви прекрасно «встают» на фундаменты тенгрианских храмов. Одинаковые! Кроме как у тюрков, армянам негде было заимствовать такую веру и такую архитектуру. В Европе о ней не знали.

Там первую христианскую церковь тюрки построили в 313 году, она была без алтаря и без креста, потому что европейцы были язычниками. И им не полагалось иметь то, что имели верующие.

Храм, его внутреннее устройство, многое объясняет. В нем был глубокий смысл. Например, зачем в храме алтарь? Почему в древности не заходили в храм? Что представляли собой «пролетные часовни»? Все имело свое объяснение и назначение.

Алтарь (слово тюркское), сюда ставили жертвы. Отсюда и название «почетное место Берущего». Самое важное место, приподнятое.

Верхняя часть здания тюркского храма в плане была восьмигранной. Купола тоже складывались из восьми лепестков. Откуда это? От куреня (аила), его строили восьмигранным. А купола — от юрты. То есть от традиционной архитектуры Алтая.

Храм становился как бы символом дома. Восьмигранное основание и купол… Знаком Родины для тюрка.

Не случайно после раскола Церкви на Руси русский патриарх Никон запретил строительство именно «шатровых», как он выразился, храмов…

Такие же своеобразные отличия и в иконописи. Когда знаешь о них, то сразу замечаешь эти отличия. Они выделяются. Потому что это был стиль, который несла тюркская культура.

Памятны слова протопопа Аввакума о русской иконографии: «Пишут Спасов образа Еммануила: лицо одутловатое, уста червонные, руки и мышцы толстыя… Старые добрые изографы писали не так подобие святых: лицо, руки и все чувства отончали». Так говорил старец о появившейся в XVII веке московской, или русской, школе.

А «старые добрые изографы» были мастерами тюркской школы — это Андрей Рублев и другие, их с XVII века называют «русскими». Видимо, забыли, что тюрки писали иконы, когда и Руси-то не было. Это была традиция народа. Например, Киевская Умай, ее выкрали из Киева и назвали Владимирской Богоматерью. Или — Казанская, которая была написана до захвата русскими Казани. Или — Донская, она тоже была до прихода русских на Дон… Или лики Тенгри, названные русскими «Спасами»…

Как же можно называть эти древние иконы «русскими», если русские их не писали? Не смогли бы они так написать. Для этого нужна школа.

Иду дальше. Заинтересовался словом «Эдем» (христианский символ рая). Сокровенное слово. Почему Эдем был на Востоке? Почему считался землей прародителей? Никто сказать вразумительно не может. Ответ нахожу не в церковной литературе. Оказывается, в средневековой Европе жили легенды о христианской стране, расположенной в Азии. Страна пресвитера Иоанна. Ее искали Плано Карпини, Гильом де Рубрук, Марко Поло и другие.

В Ватикане хранятся копии папских писем пресвитеру. Папа предлагал союз для борьбы с Исламом. События, как видим, вполне реальные.

В этом убеждает и средневековая карта, на которой Алтай отмечает надпись: «Рай земной»… По этой карте ориентировались европейцы! Она была единственной. И сохранилась. Тут добавить нечего, Эдем есть Эдем. В книге «Европа, тюрки, Великая Степь» я привел эту карту без комментариев. Она слишком ясна.

Так для кого Эдем (Алтай) был землей прародителей? Пусть читатель ответит сам.

Или такой вопрос. Как Христос обращался к Отцу своему? «Элои!» — воскликнул он на кресте. Но евреи так не говорили, зато точно так взывали к Богу кипчаки, у них было девяносто девять обращений к Тенгри. Самые распространенные — «Бог», «Алла», «Ходай», «Гозбоди»… Тоже факт, дожидающийся своего исследователя. Здесь целая диссертация.

Куличи, крашеные яйца, новогодняя елка, Дед Мороз — и они тоже атрибуты тенгрианства.

Казалось бы, рождественская ель… Заметьте, не дуб, не кедр, не сосна, а именно ель! Ее появление связывают с Христом. Но в Палестине ели не растут, в Египте — тоже. Первые христиане, жившие в Средиземноморье, не могли видеть елей, как не могли видеть белого медведя или кенгуру. Значит, праздник ели — это «чужой» праздник в христианстве, он принесен в Европу и на Ближний Восток, не говоря уж об Африке.

У тюрков ель издревле была священным деревом. И не только у них, но и у других народов Сибири. Ель впускали в дом. В ее честь устраивали праздники еще три-четыре тысячи лет назад. Видимо, отсюда и другая традиция — дно могилы тенгрианского священнослужителя обкладывали лапами ели. Почему? Он уходил в иной мир, где ель в особом почете.

Почитание ели продолжили и «тюркские европейцы», которых Великое переселение народов завело в Европу. Там этот праздник отмечается со времен Аттилы… Заслуживает внимания, скажем, такой факт: у славян священным деревом считался дуб, у финнов — береза, у греков — олива, а у южных германцев — ель!

Тех самых германцев, которые до XVI века говорили по-тюркски.

И обычай отмечать праздник весны пасху имеет древние корни. Только тюрки отмечали ее не так, как евреи. «Первые» христиане, следуя библейским заветам, до сих пор едят мацу — пресный тонкий хлеб. У тюрков же было по-другому, они пекли куличи.

Кулич олицетворял мужское начало. Ему придавали соответствующую форму, придумывали рецепты теста, цель которых не в придании выпечке вкуса, а в том, чтобы кулич затвердел и увеличился в размерах. И Боже упаси, если он упадет — плохая примета. Верхушку кулича смазывали белым кремом, обсыпали зернами проса. Рядом клали два крашеных яйца.

Обряд почитания мужского начала — фаллоса — известен на Востоке с незапамятных времен, он священный. Его связывали с началом урожая и вообще рождением всего нового, желанного. В честь этого наиважнейшего обряда созданы храмы, скульптуры.

Замечу, и пасхальные традиции пришли в Европу с Алтая. Они, как рождественские елки, поначалу были уделом избранных.

«Варварскими» называли их коренные европейцы.

Разумеется, духовную культуру Алтая приняла не только Европа. Пустила корни она и на Ближнем Востоке. Здесь тоже признали Бога Небесного. Кипчаки пришли сюда в начале IV века из Дербента, из-за «Железных ворот», всадников встречали как освободителей в этой унылой колонии Рима. Тюрки дали свободным народам новую веру. Создали монастыри, которые жили по алтайскому уставу. И не были христианскими.

В Сирии появилась Антиохийская церковь, в Египте — Александрийская. Они были в союзе с Арменией. Тоже не признали «греческого христианства» — не уравняли Христа с Богом…

Вместе с кипчаками на Ближнем Востоке появилась новая письменность. Правда, теперь ее называют «арабской», хотя поначалу она была совсем иной и походила на тюркскую скоропись, или так называемое уйгурское письмо. Только тюрки владели им. Писали справа налево. Пропускали гласные. Слова сливали воедино… (Древнеегипетское письмо, как известно, абсолютно иное.)

Эта новая письменность требовалась христианам как тайнопись. Избранные владели ею. (Между прочим, «арабские цифры» — это тюркские руны, они прижились несколькими веками позже.)

Заклятыми врагами египтян стали византийцы. Пик их вражды пришелся на V век, когда решалась судьба Средиземноморья. Каким ему быть — египетским или византийским? Тогда мир жил по правилу: «Чей Бог, того и власть»… И египтяне бросились в атаку.

Они навязали богословский спор, который имел печальные последствия для Церкви. В 449 году в городе Эфесе прошел знаменитый «разбойничий» церковный собор, где, не найдя иных аргументов, греческие и египетские епископы подрались. Били друг друга кулаками, кололи иголками. Словом, начался первый в истории раскол Церкви.

Египтяне проиграли, но проиграли они не спор, а политику.

И чтобы поправить дела, начали новые духовные искания. К чему они привели, известно. Появился Ислам, новая религия…

Главная идея Ислама — чистая вера только в Бога Небесного. Но ее и несли тюрки. Вот почему традиции раннего Ислама повторили традиции тенгрианства почти полностью. Отсюда «Алла!». Это обращение к Всевышнему горы Алтая слышали задолго до новой эры.

По-моему, неправильно называть Ислам самой молодой религией. Нет, его корни на Алтае. У него очень древние традиции… Ведь «Алла» идет от тюркского «ал» — «рука». Иначе говоря, «Дающий и Забирающий». Произнося его, тюрки держали перед собой ладони, обращенные к Небу.

Арабское «Бисми-ляхи-р-рахмани-р-рахим» в точности повторяет это старинное обращение, но уже на другом языке. Иначе и быть не могло. «Милостивый» — значит, дающий, а «милосердный» — значит, забирающий несчастья. Отсюда «Аллах».

«Алла-иль-Алла», — произносили первые мусульмане, начиная молитву. «Господи (Алла)! Сойди, Господи (Ил Алла)!» Это же чисто тюркская фраза… Привычная для тюрка-мусульманина и сегодня. Он редко говорит «Аллах» (как арабы, с придыханием), а скажет «Алла» или «Тенгри», обращаясь к Всевышнему. Особенно старики, которые помнят слова своих дедов.

У мусульман тоже 99 обращений к Аллаху. Все, как у тенгриан.

Ислам сохранил обитающих между Богом и людьми ангелов и демонов, а их народ Алтая знал всегда. Остался даже падший ангел, глава злых духов — Иблис… Ничто не забылось, ничто не исчезло от древней веры. Многое перешло в Ислам.

«Нет Бога, кроме Аллаха», — говорят мусульмане. Точно то же говорил народ Алтая две с половиной тысячи лет назад. Слово в слово. Так что отличало ранний Ислам от тюркской веры? Ничего.

Архитектура мечетей тоже ясна как день, когда знаешь ее историю… Следы первых мечетей не сохранились. Их и быть не могло. Площадка, огороженная забором, собирала людей во времена Пророка. Вот, собственно, и вся мечеть, которую предложили аравийские бедуины. Потом появились здания египетской архитектуры, но слишком простыми были они. «Что-то вроде амбара или палатки» — так их оценили современники. Невыразительные.

Тогда мусульмане обратились к тюркской традиции.

В 691 году в Иерусалиме кипчаки возвели первую свою мечеть — Куббат ас-Сахра. Это было само великолепие. Простота и красота рядом. Огромный купольный храм, похожий на юрту. Восьмиугольное основание, выложенное из кирпича, приводило людей в восторг. А когда такую же мечеть возвели в Медине, горожане изумленно воскликнули: «Это же — килиса!» То есть тюркский храм.

Так началась мусульманская архитектура. Вернее, началась она много раньше, на Алтае.

Не буду говорить, например, об одежде, ее мусульмане взяли из тюркского национального гардероба и переделали на свой лад, с учетом климата. Или о том, что 108-я сура Корана посвящена Гэсэру… И не буду останавливаться на 3-й и других сурах Корана, где есть слова о том, что не иудеи, не христиане, не многобожники дали мусульманам веру.

Напомню лишь фразу Всевышнего, еще в IX веке люди помнили ее: «У Меня есть войско, которое Я назвал тюрками и поселил на востоке; когда Я разгневаюсь на какой-нибудь народ, Я даю моему войску власть над этим народом».

Прекрасные слова. Их привел великий ученый мусульманского мира — Махмуд Кашгарский! В них вся история Великого переселения народов. Здесь и Апокалипсис, с которого началось крушение Римской империи. Здесь и Аттила, которого называли «Бич Божий». Здесь и Ислам, на который папы римские смотрели как на «кару Божию».

РЕЛИГИЯ И ВЛАСТЬ

К концу первого тысячелетия Европа раскололась на две враждующие стихии: Рим и Константинополь возненавидели друг друга. Причины для тайной и явной вражды между ними были давние. С момента образования Церкви. С тех пор шла их борьба за власть.

Во-первых, за власть в экономике. Византия успешно общалась с кипчаками: знаменитый «шелковый путь» заканчивался в Византии, проходя по Дешт-и-Кипчаку. Путь «из варяг в греки» тоже вел в Византию, и тоже через Дешт-и-Кипчак. Торговля с восточными соседями, несомненно, усиливала позиции греков в их противостоянии Риму. Вот Рим и желал выгодных ему перемен… Это были невидимые механизмы политики, за обладание которыми дерутся.

Вторая причина противоборства Рима и Константинополя была зримой и не менее весомой — религиозные разногласия. «Чей Бог, того власть». Эти слова ткали канву политической жизни Европы. Речь шла о владении миром, о претензиях двух стран, которые лишь для вида маскировали свои истинные желания богословскими спорами.

Не Бог, а золотой телец вдохновлял правителей Европы.

Приняв в IV веке тенгрианский канон, и Рим, и Константинополь из рабов превратились в господ и не жалели сил, чтобы после смерти Аттилы отмыть, обелить свое рабское прошлое. Они шли на все, на любое преступление, лишь бы прославить себя.

В Центральной Европе преуспели римляне, переманившие много кипчаков, закрутившие их в жернова своей политики. Восточная же Европа оставалась за византийцами, которые, балансируя между Римом и Дешт-и-Кипчаком, богатели год от года. Средиземноморские колонии также приносили грекам немалые доходы.

А поскольку политическое давление вела Церковь, то правители двух враждующих стран обратили взоры именно на нее, через нее надеясь влиять и на противника, и на соседей. В Италии до IX века светская власть сама руководила делами папства — церковные нововведения, догматы и правила исходили в основном от светских политиков. Папа Николай I добился независимости для своей Церкви.

В Византии же патриарх не имел прав никогда. Он был в вечных прислужниках.

Рим в споре за лидерство долго и основательно готовился к решающим схваткам. Раннее средневековье он уступил, целиком оставив его за Византией. Она купалась в победах. Главой Церкви веками были византийские патриархи.

Но, как показали события, именно католики выбрали верный для Церкви путь, который и вывел их к вершине власти. То был самый трудный путь. Его нашел папа римский Григорий I (он возглавлял Церковь с 590 по 604 год), предложивший программу, которую можно смело назвать «Католической доктриной».

Это была настоящая идеологическая диверсия, с нею Церковь Запада прожила три века. Три века вела ее! Диверсия полностью удалась, с ней и пришла победа. Ее идею подсказал папа римский Пелагий II, странный для Рима человек. Кипчак. Его стараниями в Западной церкви появились монашеские ордена.

«Орден» — по-тюркски «данный сверху», то есть от Бога. Их устав копировал уставы алтайских монастырей. Состояли в них преимущественно кипчаки, коренные римляне монахами не становились, не в их традиции было затворничество.

Так Церковь получила профессиональное войско, во главе первого ордена встал Бенедикт Нурсийский, тоже из кипчаков, осевших в Италии. Монахи-бенедиктинцы воевали не шашкой и не пикой, их оружием было слово Христа. И яд.

Потом появились другие ордена, все они были полностью подчинены папе. Цель их одна: искоренять скверну, крепить Церковь. Это была совершенно новая тактика ведения войны и захвата. Мир такой не знал. Без крови. Без атак. Без баталий. Перед этим «тихим войском» любая конница становилась беспомощной. Любая армия — бессильной. Противники проигрывали ему атаку за атакой, удар за ударом. Проигрывали по всем статьям. Потому что ни о чем не догадывались. И в улыбающихся монахах люди не видели врагов.

Тихо и тайно монахи добивались своего. «Для достижения цели хороши все средства», — говорили они.

Папа Григорий, создав первый орден, направил своего посланника королю Испании, сам повел диалог с воинственной Брунгильдой, правительницей Австразии (нынешние Франция, Швейцария, Германия, Австрия)… Вся Западная Европа попала в поле зрения монахов. А нити политики сошлись в руках папы. Но этого никто не понимал.

В центр внимания папа поставил лангобардов. Кто они? Кипчаки, завоевавшие север Италии. Ломбардия, не раз осаждавшая Рим. Орда со столицей в Милане. О ней известно немало. Лангобарды, пишет Павел Диакон (VIII век), пришли с востока во времена Аттилы. Они были в его армии. Верили в Тенгри. И они, и гепиды, и авары, и готы, и вандалы, замечает Диакон, говорили «на одном наречии» и не отличались друг от друга «ничем другим, кроме имени».

Среди найденных бумаг, случайно уцелевших в европейских архивах, есть документы лангобардов, написанные рунами или скорописью, по-тюркски. Куда исчезли остальные бумаги? И сами лангобарды? Это тайна. Но она перестает быть тайной, когда становятся известными деяния папы Григория, названного Великим.

В 591 году он, заключив мир с лангобардами, объявил свою Римскую церковь Тюркской церковью, а себя — ее настоятелем. Выучил тюркский язык… Бедные кипчаки, они наверняка растаяли, когда папа отправил им дочь знатного римлянина, красавицу Теодолинду, которая стала женой хана лангобардов. Тюрки пустили в свой дом католичку. Следом пришли монахи-бенедиктинцы, которые стали прислуживать хану и его жене. Они, как диверсанты, проникали в храмы, к самым алтарям, умело будоражили общество, отравляя духовные колодцы.

А папа (уже не римский, а тюркский!) не уставая повторял, что он епископ «не римлян, но лангобардов». Еще он называл себя «слугой слуг Божьих». То есть кипчаков, тенгриан. Это его личные слова (все средства были хороши!).

Наконец сам явился в Милан как странник, в рваной накидке раба. И, поклонившись храму, произнес: «А вот и я, слуга слуг Божьих». Каково было видеть такое честолюбивым кипчакам? Каково слышать?.. Они — слуги Божии. И поверили хитрому лису. Куда им было деться?

Эта накидка раба у тюрков называлась «капа», ее до сих пор носят римские папы, только теперь она украшена золотом и драгоценными камнями. Реликвия, которая открыла католикам дорогу в тюркский мир. Так началась гибель тюркского народа в Европе. Не физическая, а духовная его гибель.

Монахи-католики прижились среди кипчаков-тенгриан и, как плесень, разлагали их. «Бог-отец и бог-сын — одна семья», говорили они. И им верили, потому что первым поверил предводитель лангобардов — хан, женатый на католичке.

Точно так же, без крови и войн, «католическое войско» оккупировало Бургундию, там оно орудовало через племянницу хана… Постепенно вся Западная Европа стала католической. Это придало вес Церкви и римским папам. И они к IX веку заявили о себе. За их спиной стояла сила.

Политика Константинополя была иной — не столь свободной и хитрой, благополучие Византии целиком зависело от Дешт-и-Кипчака, от торговли с ним. И не считаться с этим было нельзя.

Греки не могли позволить себе следовать примеру Рима. Не могли «завоевывать», вернее, разлагать веру и дух кипчаков Восточной Европы. Это восприняли бы в Степи как вызов. Правда, и они не сидели без дела, действуя исподтишка. События в каганате Великая Булгария — дело их рук. Христианизация. Запись кипчаков в славянство… Конечно, все это было не столь масштабным, как на Западе, но было!

Константинополь вынужденно до поры сохранял у себя традиции тюркской веры, не менял их, проявляя сдержанность, похвальный консерватизм; он-то в конце концов и привел к разделению в Европе единой христианской Церкви на Восточную и Западную.

Случилось это 16 июля 1054 года. В Константинополе, в храме Святой Софии, подписали акт взаимного отлучения Церквей. Этим актом новые Церкви объявили миру, что они отличаются друг от друга мировоззрением.

Событие увенчало политику, которую вели обе страны начиная с IV века.

…Случился новый конфликт внутри Церкви. Он был далеко не единственным: церковно-политические разногласия в Европе всегда создавали некий дипломатический фон, насыщенный взаимными упреками в ереси. Борьбой с ересью оправдывались войны, тайные убийства, публичные казни. Борьбой с ересью оправдывались новые догматы и постулаты.

Политика велась грязная и отнюдь не церковная! Слишком далекая от духовных исканий.

Более шестидесяти (!) изменений в тенгрианский канон в угоду этой политике внесли западные христиане. Некоторые не сразу и приняли. Например, филиокве — исхождение Святого Духа. Догмат, появившийся в VI веке, его внесли испанцы, а в XI веке с ним согласились в Риме.

Этот и другие примеры показывают, что согласия у христиан не было никогда: правила и обычаи им придумывали и отвергали политики, которые делали людей пешками в своей игре. На потребу дня выставляли их. Божественная суть руками неуемных людей капля за каплей вымывалась из религии. Каждым своим нововведением политика подрубала корни, связывающие Церковь с горой Кайласа и божественной благодатью.

Грешники взялись за то, что положено избранникам Божьим.

Даже называясь христианами, европейцы искали внутри себя различия. И находили их! (Не удивительно, что сегодня в христианском мире уже 97 Церквей, значит, 97 «истин», потому что каждая Церковь имеет в чем-то свой взгляд на религию, отличный от остальных.)

Разделение Церкви — это в конечном счете деление сфер в политике. Ничего иного здесь нет. Оно началось с XI–XII веков, потому что не сразу кипчаки позволили ему свершиться: они отчаянно сопротивлялись Судьбе и сами ускоряли неминуемый конец.

Честолюбивые тюрки, как дети, всегда стремились кому-то что-то доказать. Это у нас в крови. А великодушие в мире взрослых губительно.

Так в VI веке Дешт-и-Кипчак бросил вызов остальной Европе. Тогда религиозные фанатики устроили избиение евреев и изгнание иудеев из Палестины: Церковь стремилась утвердить свою власть через очищение ее от иудаизма… Было такое.

Несомненно, это — политика и только политика, которая для маскировки носила религиозный характер (не о вере же в ней шла речь?). А в политике, как и в шахматах, на ход противника полагается отвечать. Византия глубокомысленно промолчала.

Ответили кипчаки: они себе в ущерб, но в пику всем дали приют пострадавшему без вины еврейскому народу. Продемонстрировали, что заповедь «Блаженны милостивые» в Степи соблюдают не на словах.

В степных станицах с VI века едва ли не обязательными стали еврейские кварталы с синагогами — джугут-аулы. Евреям на правах граждан (а не рабов!) разрешили участвовать в жизни Дешт-и-Кипчака, исключая службу в армии, которой они не выдерживали. Ни один народ не имел столько прав и свобод у тюрков, как еврейский. В Хазарии, например, они вели торговлю, политическую переписку. Общались с собратьями, укрывшимися в Испании. Словом, степняки полностью доверяли им, за что и поплатились.

Это их покровительство дало недругам повод говорить об «иудаизации» Хазарского каганата, следовательно, об изоляции Дешт-и-Кипчака как разносчика «еврейской» заразы.

К слову, как показали археологические раскопки, в древних хазарских городищах никаких иудейских предметов религиозного культа нет. Джугут-аул был вне стен города… Упоминания Моисеем Каганкатваци и Моисеем Хоренским об интересе хазарского кагана к иудейской вере надо читать только в контексте с принятием изгнанных евреев. И все.

А рассказ о выборе каганом веры — не более чем очередная фальшивка, автор которой известен. Не случайно легенда точно такого же содержания, но с «положительным» исходом написана той же рукой для Киева… В Москве всегда знали, как побольнее уколоть тюрков.

И никто не объяснял, зачем кагану испытывать веру, если он исповедовал Тенгри? Но этой фальшивкой демонстрировали ненавязчиво, что тюрки якобы были язычниками и безбожниками. Словом, «погаными татарами»…

Конечно, соседство двух народов — кипчаков и евреев — приносило обоюдную выгоду. Евреи показали себя неплохими ремесленниками, торговцами. Кипчаки охраняли джугут-аулы, как свои. Без преувеличения, именно кипчаки спасли еврейский народ от неминуемой гибели, на которую его обрекли европейцы.

К сожалению, и это забылось. Даже евреи не вспоминают, тоже рисуют нас злодеями.

Историкам не одного поколения придется вырывать из цепких лап забвения Великую Степь и всю тюркскую культуру, распутывать хитросплетения интриг и злых умыслов… Трудно быть сильным в мире, где правят бал ложь и предательство. Судьба Степи тому лучшее подтверждение.

Византийские, римские и русские историографы не просто чернили степняков. Деля их наследство, они не оставили места Дешт-и-Кипчаку на исторической карте. Повернули так, будто и не было степной страны с ее неуемным народом, принесшим Европе веру.

Впрочем, грешили тем же и китайцы, которых тюрки покорили раньше, чем европейцев. Они мастерски повели политику, тонко играя на благородстве, честности и доверчивости алтайского народа… Попали в самую точку.

Китайцы стали стравливать тюркских правителей. Они первыми додумались воевать с сильным врагом руками самого же врага. Им удалась дьявольски хитрая игра!

Микроб раздора, как ржа, проник в тюркское общество, он передавался с молоком матери: так ненавидеть друг друга, так завидовать друг другу умеют только тюрки, у которых родной брат порой страшнее лютого врага. Верят всем, только не своим. Своих они ненавидят. Так и живут со злобой в душе. Со злобой и завистью.

Вот почему немало восточных земель Дешт-и-Кипчака в середине VII века вошло провинциями в Китайскую империю. Там, на этих землях, тоже жили тюрки, но обманутые: пожелавшие иметь над собой власть китайского императора, но только не своего кагана… Поразительная картина, мир словно перевернулся. Если во времена строительства Китайской стены китайцы бежали к тюркам на Алтай (помните, «там жить веселее»), то теперь стало все с точностью до наоборот.

Правда, каган восточных тюрков хан Кутлуг отбил у китайцев дерзко присвоенные земли. Было даже время, когда его воинов (печенегов) признали другие каганы. На несколько лет после его добрых дел восстановился хрупкий мир в Дешт-и-Кипчаке. Но после смерти хана, которого степняки назвали Эльтериш-каган (Каган-Собиратель), междоусобицы вернулись в Степь.

Второго Кутлуга не нашлось… И уже забыто, что земли к северу от Китайской стены были тюркскими, что люди, жившие там, — тюрки.

Надо ли удивляться, что в VIII веке и Византия начала отходить от своего слабеющего союзника: Константинополь захотел сам вести политику, без тюрков. Но… знать тут же свергла самонадеянного императора. К власти пришла новая, Исаврийская династия.

25 мая 717 года Лев III Исавр сел на трон Византии. Выдающийся был человек. В жилах нового императора текла благородная тюркская кровь: он отлично владел оружием, страстно любил верховую езду, передав эту страсть сыну. (За что греки назвали его и его окружение «каваллинами», то есть «лошадниками».) Он родился в Сирии, в семье кипчаков, которые жили на Ближнем Востоке с IV века. Был христианином.

Едва он сел на престол, как ему выпало первое испытание: началось нашествие мусульман. Они вплотную подошли к Константинополю, их флот из 1800 судов занял бухту Золотой Рог. Свободной воды не было видно! Силы сошлись явно не равные. Штурм был неизбежен, угроза городу была явной.

Все думали, что конец неминуем, но только не Лев Исавр. Он один не испугался. Умело построил защиту, провел несколько боевых вылазок. А главное — применил новое оружие, которого мир еще не знал. Видимо, из Дербента, с берегов Каспия, ему привезли «адскую» смесь, приготовленную из нефти. Больше добыть такую было негде, только тюрки знали рецепт.

Бакинская нефть и решила исход битвы. Хотя оружие это почему-то назвали «греческим огнем». Лев Исавр выжег корабли неприятеля, как сухую траву в поле.

Мир еще не видел такой пылающей войны. Море горело. Это восприняли как чудо… Так «состоялся» новый император. Он умело повел и государственные дела, наладил торговлю. Вернул в страну золотое время. Назначил новые суды, введя законы, удивительно похожие на «Судебники», что были в Дешт-и-Кипчаке и у лангобардов.

«Мы поставили впереди земную справедливость — посредницу с небесным, она острее всякого меча в борьбе с врагами…» С этих слов начинался суд в Византии. С этих слов всегда начинался он в Великой Степи, у тюрков, верящих в справедливость только Небесного суда.

Нового императора отличал особый интерес к Дешт-и-Кипчаку. Он чувствовал в нем братское тепло. Византийцы-тюрки умно и легко повели здесь политику. Их принимали как родных. С ними дружили, с ними роднились. Складывался союз на века. Ради него Лев Исавр женил своего сына Константина на дочери хазарского кагана, ее звали Чичак (Цветок); она, приняв греческое крещение, взяла имя Ирина и с ним вошла в историю Византии. Выдающаяся женщина.

Лев Исавр, этот отчаянный кипчак, внес много «очень кипчакского» в культуру Византии. И вместе с тем сам же всю жизнь боролся с тюркским миром.

Это он велел уродовать иконы с изображением Тенгри в ответ на упрек за их «варварское» происхождение. То был поступок! Тогда, после Трулльского собора 695 года, в Церкви появились первые иконы с изображением Христа, до этого лик Христа не рисовали, вернее, рисовали его агнцем, то есть овцой… И надо было иметь большую смелость, чтобы не побояться ради нового поднять руку на старое.

По той же причине Лев Исавр нанес удар по монастырям Византии, которые только-только набирали силу. Он так и не дал им подняться до уровня католических.

Вместе с тем он старательно брал все лучшее, что было у тюрков в Исламе, за это современники называли его «сочувствующим мусульманам». И осуждали…

Хотя, может быть, все это тоже была политика?

Ведь Византия, объявив об «иконоборчестве», решила начать перемены в Восточной церкви. Успехи католиков не давали ей покоя. Она видела стремительное восхождение Рима. Новые власти своей новой восточной политикой желали не разрыва, а изменения отношений с Дешт-и-Кипчаком: в IX веке греки продиктовали условия. И у них получилось.

Тень Константинополя тучей легла на Великую Степь. Греки своей тонкой политикой медленно истощали родники, питавшие Церковь духом и силой, отчего та начала потихоньку дряхлеть. Присутствие евреев в Дешт-и-Кипчаке усиливало политическое напряжение: изоляция Степи продолжалась. Церковь хирела.

Попытки вернуть упущенное влияние (мятежи Варды Склира и Варды Фоки) больше походили на вспышку отчаяния, чем на борьбу. Тюрки, вовлеченные китайцами в междоусобицу, оказались в безвыходном положении.

Они должны были проиграть. У них больше не было сил ни духовных, ни физических.

Вот почему, выждав момент, варяги легко отбили у Дешт-и-Кипчака каганат Украину. Вот почему неопытные в боях «русские» низвергли правителей обескровленной Хазарии.

«Нет уз святее братства» — об этом забыли степняки.

К сожалению, многие страницы истории Великой Степи навсегда останутся пустыми: не восстановить тех событий. Как будто дьявол теперь водил кипчаков по жизни, мстя им, принесшим миру божественную благодать веры. Это он вычеркнул тюрков из их собственной истории, это он пустил их по свету беспамятными.

А Тенгри не вступился за избранный Им, но предавший Его народ.

Европа и Ближний Восток вошли в их храм. Нерукотворный храм, построенный задолго до новой эры, на Алтае… (Хотя, конечно, не все степняки и тогда были примерными прихожанами.) Забыт Тенгри: в христианской Церкви, принявшей кипчаков, нет праздника, посвященного Богу-отцу. Не нужен!

Крещение водой (не помазание, как у евреев, а полное погружение), религиозная трапеза, елеосвящение — это обряды из тенгрианства. Церковь не создала их заново, а лишь умыкнула. Причем умыкнула руками самих тюрков. И ей сошло.

Так же тихо взяла праздник Тенгри, отмечаемый на Древнем Алтае 25 декабря с обязательной елкой. Тюркский праздник Богоявления! Тенгри-хан (Человек-солнце) выходил в мир, значит, кончалось царство тьмы. Начиналась новая жизнь, вернее, новый виток ее бесконечной спирали…

Воистину от беспамятства наши беды.

В точку легло высказывание Геббельса, выразившее суть политики врага: отними у народа историю — через поколение он превратится в толпу, а еще через поколение им можно управлять, как стадом… Слишком знакомая ситуация, не правда ли?

Мы превратились в батраков.

Как бы ни старались московские «летописцы», что бы ни придумывали, но выше головы им не прыгнуть — на Руси не было своей Церкви. Значит, не было власти, культуры… ничего. Увы. Поэтому-то не было и «крещения». Русь разучивала молитвы на тюркском языке. И писала их тоже по-тюркски! А сейчас скрывает это.

От нас, от кипчаков, она приняла свою веру! А с ней силу и власть.

Разве не показательно, что старинные церковные книги написаны глаголицей. Разве не показательно, что даже в изданиях Афанасия Никитина, тверского купца, побывавшего с 1468 по 1472 год за тремя морями, текст молитвы приводится именно на тюркском языке. Вот он:

А Русь еръ Тангрыд сакласын,

Олло сакла, бу даниада муну, кибит еръ акьтур,

нечикь Урус ери бегляри акой тугиль;

урус еръ абодан болсын; растъ кам даретъ.

Олло, Худо, Бог. Данъиры!

А вот смысловой перевод:

А Русская земля — да сохрани ее Бог.

Боже, сохрани ее!

В этом мире нет такой прекрасной страны,

хотя беки Русской земли несправедливы.

Да устроится Русская земля

И да будет в ней справедливость!

Заканчивалась «русская» молитва, как положено тенгрианским молитвам, словом Бог: Алла, Ходай, Бог, Тенгри… Кипчакские же клирики сидели на Руси!

Лишь в 1589 году при слабоумном царе Федоре стараниями Бориса Годунова была учреждена Московская патриархия, или Русская церковь. В сан первого патриарха возвели Иова, который, как и следующий патриарх, Ермоген, происходил из степняков-тюрков, он был кипчак, на Дону его корни. Вот когда русским разрешили читать молитвы по-русски.

Обращаясь к царю Федору, константинопольский патриарх произнес тогда слова, которые передавали потом в Кремле по наследству. В воспроизведении В. О. Ключевского они звучали так: «Ветхий Рим пал от ересей, вторым Римом — Константинополем — завладели агарянские внуки, турки; твое же великое Российское царство — третий Рим — все превзошло благочестием».

Но константинопольский патриарх бесстыдно лукавил. Это не его идея!

Идея «третьего Рима» зародилась в Риме. После того как католическая церковь проиграла тюркам-мусульманам «второй Рим» — Константинополь. И тогда католики принялись готовить новое вторжение на восток Европы, а через псковского монаха Филофея в начале XVI века озвучили свои намерения.

Их идея стала частью политики Московской Руси. С ней связали убеждение, что Русь — безупречнейшее христианское царство на свете, а Москва — святее Рима… Ни больше ни меньше. Так Москва вышла на международную арену. Запад, его политика, помог создать Русскую церковь. И об этом известно: греческие патриархи, которые целиком зависели от Рима, за взятку оформили все документы, даже не читая их. (Документы не успели перевести.)

Греки отчаянно нищенствовали после потери Константинополя и были готовы на что угодно. Не брезговали ничем. Как могли, угождали Риму и любому, кто платил.

А новоиспеченному «третьему Риму», чтобы превзойти всех благочестием, требовалось… само благочестие. Его-то и не было. Тогда греки подтолкнули Москву к откровенной подлости: надоумили переписать страницы истории. Даже Аттилу предлагали сделать «русским»!

Русские присваивали себе все тюркское, и колобок в том числе.

Откровенный обман прочитывается в теме церковного раскола, он завершился в 1666 году. Это — венец лжи!

В тот год колокольные звоны в Москве переменились. «Звонят к церковному пению дрянью, аки на пожар гонят или врасплох бьют», — отмечали очевидцы. Что же произошло в Москве? К чему это колокола изменили себе?

Тогда, 1 декабря, собрался Собор, утвердивший образование новой Церкви. Событие из ряда вон выходящее! Однако о нем в российской историографии написано немного, тема раскола старой Церкви и образования новой всегда была как бы второстепенной, случайной.

Бросается в глаза: ни в одной из известных работ даже не говорится, что «раскололось» и почему. Дело сводится к церковной реформе патриарха Никона.

Но никто не замечает главного — изменения идеологии Церкви и кровавого разделения общества по критерию веры. На Руси с той поры появились «свои» и «чужие» христиане. Причем «чужих» записали в людей десятого сорта, на которых охотились, как на волков.

Все представлено так, что вроде бы ничего событийного: ну реформа и реформа, исправили ошибки в текстах, по-другому стали складывать пальцы при молении. О чем еще говорить?

Хотя, может быть, причина — жесточайшая цензура, правившая русскую историографию со времен Владимира Мономаха? Может быть, темная политика, без которой мечты о «третьем Риме» остались бы утренними грезами? Не исключено и другое — правду о расколе все прекрасно знают или догадываются о ней. Но молчат. Это больше всего похоже на правду.

Так что же «раскололось»? Слово «раскол» предусматривает что-то целое, которое в силу обстоятельств поделилось на части. Где же это «целое»?

Не ясны и причины раскола. Взяли да раскололи Церковь, будто орех? Нет же. Что или кто подтолкнул патриарха Никона к реформе, к созданию новой Церкви?.. Ничего этого, к моему удивлению, в литературе даже не просматривается. Упустили.

Известно, что Русь крестилась едва ли не последней в Европе. Но у нее не было самостоятельной епархии, это русским было не по силам: ведь венеды (основное население Руси) неохотно принимали чуждую им по духу веру в Бога Небесного. Варягов же, правителей Киевской Руси, в новой вере привлекала та часть, которая звала народ к смирению, к покорности. Это было на руку варягам.

Больше того, они через веру как бы заручались миром с другой частью населения Киевской Руси — кипчаками. В этом шаге была политическая мудрость варягов. Этим они решали сложнейшие проблемы своего государства: устанавливали мир между разноязыкими народами Руси.

Но сути новой религии русские, конечно, не понимали. Не случайно же первыми канонизированными их святыми стали Борис и Глеб, вся святость поступка которых состояла в том, что они безропотно дали себя убить.

Смирение — важнейший тенгрианский постулат — русские сразу довели до абсурда.

Впрочем, самые набожные помыслы на Руси и позже прекрасно уживались с весьма приземленным поведением. Русь и Степь имели общую епархию, и внутри нее с приходом русских сразу же начались несогласия. Сказалось различие культур. Как отмечают историки, обращение населения Руси в веру в Бога Небесного проходило медленно и нередко из-под палки. Много столетий русские сохраняли языческие обычаи. Не забылись они и сейчас.

Венеды и варяги, назвавшись «русскими», остались по духу, по корням своим западными народами. А если к этому добавить, что после крещения Руси Византия пришла в упадок, Рим же возвысился, то становится понятной неестественность положения, которое сложилось внутри степной епархии, названной на Вселенском соборе 449 года Скифской.

Там Запад и Восток как бы сошлись лицом к лицу. Прийти к компромиссу они не могли, их раскол был делом времени… Лед и пламень не уживаются.

Самая восточная в Европе (восточная не только географически, но и по духу) Скифская епархия и к XIII веку оставалась в изоляции от остальной Европы, где христианство полностью вытеснило Тенгри. Вернее, почти полностью.

Понимая всю тяжесть чужого обряда (значит, чужого образа жизни!), русские тем не менее не могли и не взять его. В противном случае им грозили монахи и рыцари папы римского, готовые показать свое искусство. Положение варягов было не из лучших.

Центральная и Северная Европа уже очутились во власти папы. Теперь на очереди стояла их Русь.

Из двух зол они избрали меньшее.

Тенгрианство привлекало русских и своей свободой (сильная и одновременно слабая сторона религии кипчаков). Мощной администрации, как папство, в Степи не было. Важнейшие вопросы веры «степняки» решали на Соборах, которые созывались по мере надобности.

В отличие от Западной церкви, где богослужение велось на латыни, кипчаки пользовались местными языками. Хорошо это или плохо? Как посмотреть. С одной стороны, народ понимал службу, а с другой — вносился разброд, который вел к разобщению тюркского мира, дробил его на отчужденные по языку области и страны.

Тюркам, столь дорожившим свободой, не хватало единства. Даже в вере.

Они всегда были слабее католиков. Потуги греческих патриархов сплотить под своим крылом Восточную Европу остались пустыми усилиями: их лидерство не признали. Разве что болгары да македонцы, которым уже нечего было терять.

Стараниями греков идеи тенгрианства уже в IV веке понесли урон. Европа никогда не понимала и не принимала восточную свободу духа, она не потерпела ее в своем духовенстве — там иные взгляды на культуру и ценности. Там властвует политика. Вернее, «слово», которое записано в Евангелии, а не дух!

Впрочем, неизвестно, что лучше: иметь ли над собой строгую власть и быть под защитой духовного института или иметь полную свободу и прозябать в чистом поле? Это вопрос философский. В Византии главой Церкви себя назначал император. В Риме зависимое положение Церкви продолжалось лишь до IX века. А в Дешт-и-Кипчаке его не было — никогда!

Степняки никогда не помышляли о власти над верой, которая понималась как власть над Богом. Правителей Дешт-и-Кипчака просто не допускали к делам духовенства.

Поначалу так было и на Руси.

Русь и Степь уживались под сводами одного храма. Хотя, конечно, между ними случались ссоры и раздоры, мир и пир. Первым, кому вдруг стало тесно под общей крышей, был русский князь Андрей Боголюбский, он раньше других увидел в вере не силу духа, а силу власти. (Вот оно, варяжество, вот западное миропонимание!)

С той минуты желание подчинить себе мир или хотя бы часть его не оставляло русского князя. Но ни строительством пышного храма во Владимире, ни даже похищением драгоценной киевской иконы Андрей Боголюбский не доказал свою роль «божьего избранника». И хотя на миниатюрах велел изображать себя с нимбом над головой, святее он не становился. Вмешиваться в церковные дела и ему возбранялось.

Повторюсь: конфликт веры и власти был заложен в недрах Руси, и он созрел к середине XII века… В нем и есть особенность России, которую вполне можно понять умом, вопреки мнению поэта.

Суздальский епископ Феодор осадил зарвавшегося князя Андрея: он запер во Владимире храмы и отлучил город от веры. На этом князь «боголюбский» и кончился… Не вдаваясь в детали, лишь отмечу — за дерзость он поплатился. Бог покарал: его задушили в ночь на 30 июня 1174 года. «Хотя самовластьцем быти» — сказали современники.

…Бог сберег веру и во времена монгольского правления в Дешт-и-Кипчаке, названном Ордой. Правда, монголы и не стремились что-то подчинить или разрушить — тенгрианство было близко им по духу. Хан Батый, придя к власти, строил храмы, он пожелал принять христианство, его сын Сартах стал священнослужителем, дослужился до дьякона.

Монголы сделали много полезного для Руси. Они освободили русское духовенство от дани и податей. Взяли храмы и монастыри под свою защиту от русских князей, которые запускали руки в казну, как в свои карманы. «Золотой Век православия в России совпал с монгольским владычеством, — отмечает профессор Ричард Пайпс. — «Яса Чингисхана» предоставляла Православной церкви защиту и освобождение от дани и податей в обмен на обещание молиться за хана и его семейство… Больше всего выиграли от монгольских милостей монастыри».

В XIV веке на Руси построили столько же новых монастырей, сколько их уже было в стране, — стало почти двести!

В этой связи бросается в глаза и другое: монголы не тронули власть на Руси!

Ни одного их правителя на русские княжества посажено не было. Тогда в чем заключалось пресловутое «татаро-монгольское иго»? Или оно тоже придумано?

Уплата дани? Вовсе нет, ее платили все зависимые страны. Византия и Рим доказали, что дань не вечна.

Для Руси, не имевшей ни собственных денег, ни торговли, дань была благом, с ее помощью страна обрела защиту от врагов и экономическую свободу. Именно дань помогла русским встать на ноги. Но говорить с соседями как равная Москва, олицетворявшая Русь, не могла — она была зависима от Степи. Общая вера связывала их. Вера не позволяла московским князьям вести угодную им политику.

Вот здесь и открывается, наверное, самое темное место российской истории. Настоящая черная дыра. И история России с этого мгновения становится понятной и ясной, как незамутненное стеклышко.

Почему возникло Московское княжество? Откуда взялось оно? Городишко Москов, как известно, был в составе Владимирского княжества, он не имел ни денег, ни власти, ни армии, чтобы называться городом. Таких городишек было с сотню. Были и посильнее. И вдруг — олицетворение «всея Руси», город, самостоятельное княжество. Какие же силы свершили это чудо великое?

Говорят, все тайное становится явным. Лишь ответив на этот вопрос, поймешь российскую историю. Иначе она так и будет туманным облаком.

Признаюсь, я не встретил ответа ни в одной книге. Даже намека. А он на поверхности.

Избегая деталей (о них скажу позже), замечу, что в XII веке в историю вошел Чингисхан. Он, желая объединить тюрков, составил свод законов, «Ясу Чингисхана». «Яса» возвращала порядок, бывший на Древнем Алтае. «Жить по традициям предков» — такова ее мысль.

Людей принуждали следовать традициям предков… Не всем это пришлось по душе. Кипчаки западных каганатов не подчинились. Началась война, ее повел хан Батый. Воевал он не против других народов, а против своей («степной») аристократии. Начал настоящую охоту. Такого Степь еще не знала.

Аристократам надо было спасаться. И они ушли за границу. На Кавказ, в Европу.

На севере участок границы проходил по Москве-реке. Тюркская знать поселилась здесь, в захолустном Москове, который стоял на другом берегу реки. С этих кипчаков началось дворянство, новый класс на Руси, который с годами и взрастил собой Московское княжество. Вот кому — тюркам! — Москва обязана своим рождением…

Неожиданно? Но в моих словах нет ничего нового. Отторгнутая тюркская аристократия точно так показала себя в Индии, основав там Солнечную династию и взяв власть в свои руки. И знаменитая иранская династия Аршакидов была из тюрков Алтая. О римских и византийских императорах-тюрках я уже говорил… Мог бы рассказать еще и о правителях Халифата…

Тюрки-изгои вновь создали страну. Еще одну! Назвав ее «Московским княжеством», а себя — «славянами». Становиться «другим» народом тоже в их традиции, помните: «среди лягушек сам стань лягушкой»…

Как видим, не без причин Москва возненавидела тюркскую Степь и все тюркское. Явно не без причин.

На разрыв со Степью Москву подбивала Византия. Греки, подписав в 1439 году Флорентийскую унию, признали главенство папы римского и стали слугами его политики. Руками молодых и неискушенных московских правителей они должны были задушить тенгрианство, которое еще оставалось в Степи и на Руси. Там был последний оплот чистой веры в Бога Небесного.

Делали это греки, как обычно, — хитро. Не сразу и поймешь. Издалека начинали.

В 1393 году их патриарх написал в Москву Василию I письмо, что, по слухам, на Руси есть Церковь, но нет царя: «Невозможно христианам иметь Церковь, а царя не иметь. Царство и Церковь имеют между собой тесное единение и общение, и невозможно отделить одно от другого». Он прекрасно знал, как становятся царями! Знал и то, что Москва не имела на это права, не дано было московскому князю называться царем.

Запад через греков будоражил московских правителей, льстил им, подыгрывал, желая видеть в их лице свое подобие. И он получил желаемое. Москва поддалась на уговоры и в 1589 году учредила свою патриархию, оставаясь пока «степной», тенгрианской страной.

В XVI–XVII веках Русь стремительно разрасталась. Смута не останавливала, а усиливала рост: она подливала масла в огонь, и тот сильнее горел. Обескровленная, обезлюдевшая Степь, наоборот, переживала бесславные времена, вызванные страшными последствиями монгольского правления. Не воспользоваться слабостью соседа Москва не могла. Все-таки и там, и там жили тюрки. Они-то знали друг друга.

Так, если при Иване Грозном Московская Русь на юге ограничивалась рекой Окой (южной ее точкой была Коломна, а далее шла Степь), то за время его царствования границы изменились.

Захват Казани и новых земель на Волге, в Сибири стал политикой Москвы, это не могло не вызвать реакцию духовенства. Она проявилась в борьбе митрополита Филиппа и московского князя Ивана IV. В том конфликте слышалась прелюдия к 1666 году. Без одного не было бы другого!

Митрополит Филипп, кипчак из благородного рода Федора Кобылы, конечно, не мог равнодушно смотреть на бессмысленное уничтожение тюркского народа, и он потребовал, чтобы «великий князь оставил опришнину». Ведь под личиной опричнины Москва проводила и завоевательную политику, и этническую чистку русского общества, и усиление своей власти!

Все было связано в единый политический клубок.

Об этническом единстве на Руси не шло и речи: русы, тюрки, венеды, финны, угры составляли ее население. Разнородная толпа. Все зависело от того, кто, стоящий у власти, скрывался под абстрактным словом «русский». Русы? Венеды? Кипчаки? Финны? Немцы? Евреи? Все стали «русскими».

Когда я обратился к родословной книге российского дворянства — по шутке Салтыкова-Щедрина, «Урус-Кугуш-Кильдыбаевых», — то даже ахнул: более половины дворян — выходцы из Степи. Они — тюрки-кипчаки и не скрывали этого. Другая их часть маскировалась, выдавая себя за выходцев из Польши, Швеции или еще откуда-то… Как будто там не было кипчаков!

Опричниной и хотел «уравнять» страну московский князь Иван IV.

А опричнина лишь истощала Русь, а не лечила ее. Между русским боярством и кипчакским дворянством завязалась борьба за влияние при дворе. Борьба, которая только придавала работы опричникам. Таинственные смерти, казни, измены превратились в будни московской жизни. К ним привыкли.

Требование митрополита Филиппа об отмене опричнины князь оставил без внимания.

Однажды в Успенский собор Кремля, где митрополит вел службу, ворвался разъяренный князь Иван Грозный «со всем своим воиньством, вооружен весь, наго оружие неся», то есть с обнаженным оружием вошел в храм. Это было высшим преступлением. В ответ на обличительные слова митрополита он в ярости ударил посохом и завопил: «Я был слишком мягок к тебе, митрополит, к твоим сообщникам и моей стране, но теперь вы у меня взвоете!»

Малюта Скуратов поставил в их диалоге точку — он задушил митрополита. И князь Иван Грозный назвал себя «царем», думая, что он подчинил Церковь. Но нет…

Кремлевский правитель закрепил за собой слово «царь» незаконно! Этим высшим титулом по традиции Степи величали того правителя, у которого жил патриарх. Там был духовный центр тюркского народа. При монголах титул «царь» носил Великий хан Золотой Орды, потому что ставка патриарха была в Сарае-Берке с 1261 года.

А до этого царем Дешт-и-Кипчака и всея Руси был один из каганов, у которого жил патриарх. Может быть, царь Солтан или кто-то другой.

По воле греков назвав себя царем, Иван IV погрузился в иллюзию свободы. Он ходил гоголем, щедро наградил иереев и монастыри, поддержавшие его в борьбе с удушенным митрополитом. Но самозванец просчитался, забыв, что он смертный человек, а Бог взыщет за невинную кровь. И действительно, варяжская династия в Москве вскоре оборвалась. Последнего наследника, царевича Дмитрия, зарезали те, кому он мешал, а они жили далеко от Москвы.

…Тенгрианство и на этот раз оказалось сильнее светского самодурства. Оно крепилось, как при ударе, по-прежнему оставаясь общим для славянской Руси и для тюркской Степи. Единство сохранялось. Оно-то и не устраивало Рим.

Католики сами вмешались в события уже при Иване Грозном, маскироваться дальше не имело смысла. Не сумев одолеть Москву силой, они обманом посадили на московский престол своего человека, сына русского патриарха, род которого прежде носил фамилию Захарьин. И вдруг стал Романовым…

Почему «Романовым»? Потому что это означает «римский», ставленник Рима.

С его приходом все в Москве началось по-другому. Там быстро поняли, что физическая сила в духовных спорах плохой союзник. «Тишайший» московский правитель Алексей Михайлович имел тайный план действий, чтобы без крови и удушений добиться желаемого.

Он считал себя поклонником Ивана Грозного, но повторять его ошибок не пожелал. Даже публично осудил своего любимого предшественника. И на могиле убиенного митрополита Филиппа он попросил у Бога прощения за злоупотребления монархии. Замолив грех, хитрец начал превращать Москву в центр «москальства» — каких только контор-приказов не появилось тогда: Земский, Посольский, Монастырский и другие. Десятки. Не хватало лишь одного — Духовного приказа. Лишь Церковь не подчинялась царю.

Возможно, идею Духовного приказа подсказал англичанин Самюэль, придворный лекарь, или другой вхожий в Кремль европеец, в те годы они зачастили в Москву. Стали ее хозяевами. А сам Алексей Михайлович, после пребывания в Польше, считал себя уже европейцем. Хотел даже принять католичество. Но его с трудом отговорили.

Дух Европы проникал теперь во все поры Кремля! Он врывался в каждую дверь, в каждую щель. Конечно, никто и никогда в деталях не установит, как все протекало в то смутное время, но разве не наводит на мысли свершившееся?

Чтобы создать Духовный приказ, нужен Церковный собор — разрушительный. Такой и созвали в 1666 году. Вести его пригласили греческих патриархов Паисия Александрийского и Макария Антиохийского. Пригласили, прекрасно зная, что эти деятели за симпатию к Риму низложены и не имеют права решать церковные дела. Они были чужими!

Два тайных иезуита, два явных мошенника и решили судьбу тенгрианства. Волей Собора и руками Собора преступники раскололи духовный союз Степи и Руси… Видно, и вправду звезда над Римом светила ярче.

С той поры в Москве появился первый законный царь, прежде титул трепали самозванно.

Новизна подхода царя Алексея состояла в том, что он вместо свободной Церкви создал Церковный приказ. И кандидатуру для «воеводы» присмотрел подходящую: в 1652 году русским патриархом стал Никон, человек своевольный, мечтавший о власти, а главное — не имевший образования.[12]

Никон не был кипчаком, поэтому духовные идеалы степняков он не принял изначально: они были чужды и непонятны ему. До патриаршества динамичный свой характер этот деятель показал сполна. Власть и только власть заботила его. Он, выходец из крестьян, едва знающий грамоту, кулаками добивался своего. Едва ступив на патриаршую кафедру, принялся все менять на греческий лад. В русской Церкви ввел греческую одежду. Даже в кухне завел греческую еду. На Русь с той поры зачастили его гости — греки.

Они расчетливо принялись готовить русских к войне с турками-мусульманами. Наговаривали страшные ужасы. А Никон по своему невежеству думал, что его готовят на роль главы православного мира. Даже видел себя на троне в Константинополе.

Русскую церковь захлестнула грекофилия: всё стали выводить от греческих корней!

И греки не оставались в долгу. Чего только не делали, чтобы сыграть на тонких струнах русского самолюбия. В 1650 году, например, публично сожгли у себя на Афоне старинные церковные книги, написанные на тюркском языке, глаголицей. (А ведь по этим книгам вели службу на Руси.) Так пожелали Руси новых книг, написанных по-русски. Или по-гречески… Какая же тонкая и гадкая вещь эта политика.

Никона готовили именно к расколу веры, а он не знал, радовался своим мечтам, как деревенский простачок. Через два года после его избрания царь велел объявить о церковной реформе, о тайных пружинах которой патриарх и не догадывался. Ему велено было исправить церковные книги, ввести новые чины и обряды. Иначе говоря, создать новую Церковь.

А невежественный Никон думал, что проводит реформу старой!

Шесть нововведений приказал ввести царь. Конечно, шесть это не шестьдесят, как у католиков. Но в духовной жизни хватит и одного-единственного, чтобы все разрушить.

Москве нужна была новая Церковь — христианская, как у греков. Вот в чем был тайный смысл реформаторства Никона. Чтобы от Христа начиналась она и подчинялась, пусть неявно, папе римскому.

Всего шесть нововведений! И каких… Иначе стали креститься. Почему? Чтобы отличаться от тенгриан. Греческий патриарх сказал Никону: «Кто изображает на себе крестное знамение двумя пальцами, тот подражает еретикам и проклинается». Никон тут же объявил об этом на всю Русь. Также запрещалось писать имя «Исус», велено писать «Иисус» — тоже на европейский манер… Мелочи? Нет, конечно.

С этими «мелочами» менялась идеология веры на Руси. Вера теряла себя, теряла прошлое, становясь и процарской, и прозападной!

Вот в чем был политический смысл церковного раскола!

Москва, мечтавшая о лаврах «третьего Рима» (о собственной империи), получила свободу действий. И в Восточной Европе началась совсем другая история, связанная, как сказал Ключевский, с «колонизацией других земель и других народов».

Никого не смущало, что новая «московская» Церковь как выразитель морали не имела смысла, ибо сказано: «Без свободы пастыря не свободна и паства». Пастырь-то и стал первым несвободным. Ни в одной стране духовенство не было столь униженным, как в России.

К римскому папе, например, не всегда допускались короли, а московский «духовник», как любой приказной воевода, назначался и изгонялся капризом царя. Русские церковнослужители стали обычными государственными служащими, получали зарплату, они обязаны были доносить властям тайны исповеди прихожан. За недоносительство их и казнить могли, и сана лишить.

Такого не было ни в одной стране, это чисто московское изобретение.

Конечно, благочестивый русский народ, воспитанный все-таки на старинных традициях, никогда бы не принял новаций, провозглашенных Никоном, не имей «новатор» в руках царской дубинки. Но недолго он пользовался ею, сам угодил под горячую руку царя.

Лихо закрутив «реформы», патриарх забыл о том, кто посадил его воеводой Духовного приказа.

Сочтя патриарха слишком опасным, царь Алексей выгнал вон своего выдвиженца. А Духовный приказ уже действовал и день и ночь, маховики его раскрутились: там орудовали люди Рима. Никон был больше не нужен. Пришельцы правили тюркские богослужебные книги, держа перед глазами греческие, отпечатанные в типографиях Венеции! Руководил исправлением грек Арсений, католик. На свою беду он плохо знал русский язык, поэтому в новых книгах было немало ошибок. Их тотчас заметили. Начался настоящий бунт.

А как известно, нет ничего беспощаднее и бессмысленнее русского бунта. Тех, кто отвергал «московские» обряды, царские солдаты загоняли в избы и сжигали живьем. Тысячи и тысячи людей сгорели безо всякой вины. Полыхали целые деревни…

На их кострищах вставала новая Церковь. И новая культура. Русь вырастала в Россию!

Первыми мучениками за старую веру были протопопы Иоанн Неронов, Логгин, Даниил, Аввакум и епископ Павел Коломенский, который бросил Никону прямо в лицо: «Мы новой веры не примем». Никон ответил ему, старцу, побоями тут же, в храме, правда, освященном уже по-новому. Дальше — ссылка, многолетние истязания и пытки… Услышав последнее «нет», новоявленные московские христиане в 1682 году сожгли великомучеников.

Старые священнослужители были не нужны. Русская церковь прислушивалась к другим голосам: царь пригласил в Москву братьев Иоанникия и Софрония Лихудов, воспитанников иезуитских коллегий Венеции и Падуи. Они и оформили новую христианскую Церковь — Греко-российскую! Так назвали ее.

Один из братьев с 1687 года возглавлял Духовную академию, там готовил государственные кадры для новой России… Создали братья Лихуды и сеть греко-латинских школ.

Западное мировоззрение они умудрились внедрить даже в светских школах, где греческий язык и латынь стали едва ли не главными предметами, где мировая история начиналась и заканчивалась Средиземноморьем и где слово «тюрк» вообще не произносили. Вульгарное, оказывается, это слово!

…Неудержимо менялась страна, следуя в западном фарватере, она забывала старое, свои корни и себя. Дорога вероотступничества, как известно, извилиста и непредсказуема. Предав один раз, изменишь не единожды. Так в стране рождались ложь и лживость.

Чтобы заставить русский народ подчиниться, чтобы вложить власть в руки прозападных правителей, Собор 1666 года постановил: «Подвергать ослушников Соборных определений тягчайшим казням: заточать их в тюрьмы, ссылать, бить говяжьими жилами, отрезать носы и уши, вырезать языки, отсекать руки».

Объявившие себя мудрецами безумствовали. А кровь полилась на землю Московского княжества еще до Собора: Собор лишь узаконил ее. В 1664 году царь перешел к крутым действиям. Военная экспедиция князя Прозоровского доблестно показала себя против «лесных старцев», укрывшихся в лесах к востоку и северу от Москвы. Вязниковские леса прочесывал полковник Лопухин со своими головорезами, они жгли на пути все живое. Тысячи домов, землянок, часовен, храмов были сожжены и разгромлены вместе с их мирными обитателями.

«Третий Рим» («благочестивейшее христианское царство») освобождал себе плацдарм. Но карательные экспедиции не принесли успеха, народ-упрямец «иезуитской» веры не принимал. Противился до последнего. Тогда началось физическое уничтожение старого духовенства.

Убивали за то, что человек складывал два перста! Безумствовали в угоду Европе. Перемены коснулись всего: церковную музыку переписали на итальянский манер. И все равно, даже искаженная, она производит глубочайшее впечатление, показывая то небесное великолепие, которое было в ней и которого она лишилась.

Переписывали и иконы… Даже в Устав новой Церкви греки протащили формулировки, выгодные только им. Один этот факт уже говорит о творившемся безобразии на Руси. Тогда и появились желанные Москве слова: «Никто же не имеет толику свободы противиться царскому велению — закон бо есть…»

Свершилось! Явился батюшка-царь, первый законный царь на Руси, «тишайший» человек, трепетавший при виде крови и удушений.

Теория «третьего Рима» рухнула как карточный домик. Создав на крови новую Церковь, Россия стала не хранительницей традиций, а, наоборот, их разрушительницей… «Предвестник грядущего Царства Святого Духа на земле превратился просто в одну из монархий — простое государство, хотя с новыми имперскими претензиями» — так писали о тех событиях историки.

Три века выкорчевывали старую (тюркскую) веру, три века огнем и мечом выжигали в своем народе память о Тенгри — Боге Небесном. Но даже смертельно израненная вера не умирала: люди уходили в леса, болота, прятались, шли в Сибирь, терпели голод и холод, однако образ Бога, обряды почитания Его передавали детям… Староверы, низкий им поклон.

Особенно ненавидел старую веру Петр I, это он в припадке безумия изъял даже само слово «Церковь», лишив патриарха власти. И совсем не случайно, что свои завоевательные походы этот «реформатор» направил именно в Степь, на земли кипчаков, где вера в Бога жила с прежней силой, а государственность была ослаблена.

Азовские походы — это не колонизация Степи, это удар по религии, взрастившей Русь. С них начал великий завоеватель и реформатор, садист и фальсификатор, поставивший жирную точку в теме раскола.

При Петре о кипчаках, этих носителях чистейшей веры, заговорили как о пьяной братии, о беглых уголовниках, о сброде. Назвали «казаками». С тех пор и пошло, будто казаки из беглых. Их превратили в слепую силу, вернее, в пушечное мясо России, но никак не в оплот веры, носителями которой они были прежде.

И всегда унижали своих «казаков». Как могли, унижали. Даже печать Войску Донскому Петр выбрал такую, чтобы посмеяться: на винной бочке сидит голый мужик. Все пропил.

В старые добрые времена символом Дона был не пьяница, а олень — «Небесный елень», который появился у кипчаков еще на Алтае… О нем ныне и не вспоминают.

Были, конечно, люди на Дону, Яике, Волге, которым не по нутру пришлись перемены московские. Были. Ведь и Разин, и Булавин, и Болотников, и Пугачев желали не свержения царя, они желали сохранить свою веру. Об этом просили Москву. Но их не слушали, а уничтожали. Станицы тогда горели живьем. Особенно усердствовали солдаты князя Долгорукого.

Вот что писал о тех страшнейших событиях знаменитый русский историк С. М. Соловьев: «4-го ноября Долгорукий явился и сюда; воры вышли на бой, но не выдержали натиска царских войск и обратились назад в городок; победители ворвались и туда по пятам, выбили казаков из городка, гнали до Дона, рубя без милосердия; 3000 человек пало трупом, многие потонули, иных на плаву пристреливали, а которым и удалось переплыть, то померзли… Решетова станица запылала, но то был уже последний пожар. Дон стихнул».

Красноречиво признание русского историка XIX века М. П. Погодина, который писал, что, не будь в России запрета на выход из православия (это считалось уголовным преступлением), половина населения перешла бы в старую веру, а другая половина — в католичество.

Собственно, так и случилось в 1917 году. Государство ослабило власть, и Русская церковь рухнула сама, оставив на произвол судьбы тысячи храмов и общин, быстро пришедших в запустение.

Но «народ-богоносец» не перешел в старую веру, он громил церкви, жег иконы, к этому его звала сверхновая — коммунистическая вера.

ДЕШТ-И-КИПЧАК — ЗАБЫТАЯ СТРАНА

О тюркский мой народ, ты был самим собой -

ходил, куда хотел, не знал себе преград:

все взял, всего достиг, но в землях, где бывал,

чего ты для себя хорошего нашел?

В чем состоит подвиг? В поступке, на который решится не каждый — не каждому же дано совершать подвиги. Научный подвиг — это деяние ученого. Десятилетиями скапливаются знания, которые растят того единственного, кто дерзнет бросить вызов. И докажет свою правоту. Пусть его не поймут современники — поймут другие поколения.

Свой подвиг барон Владимир Густавович Тизенгаузен совершил незаметно. Он издал книгу «Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды», в ней осмыслен туманный период истории: было ли татаро-монгольское иго? И каким было оно?

«Отсутствие основательной, возможно полной и критически обработанной истории Золотой Орды, — писал в 1884 году Тизенгаузен, — составляет один из самых важных и чувствительных пробелов в нашем отечественном бытописании».

Нельзя утверждать, что с тех пор что-то изменилось, как, впрочем, нельзя и не заметить, что до барона Тизенгаузена никто не брался за столь громадный труд.

Дешт-и-Кипчак — страна в России все-таки незнаемая. Будто ее и не было. Почему? По-моему, праздный вопрос… Чему удивляться, если книгу барона, изданную в XIX веке, одобренную цензурой, и ту «репрессировали» в 1937 году. В Государственной библиотеке остался нетронутым лишь первый том, изданный в 1884 году, а второй том переиздали в 1941 году. Переиздали, отредактировав и сократив, а само издание уничтожили.

Страна Советов так боролась с «пантюркизмом: книгу Тизенгаузена арестовали за то, что в ней усмотрели тюркскую политику! Будь жив автор, судьба его была бы печальна.

Но Тизенгаузен не был первым, кто собрал воедино давно известное. В 30-х годах XIX века Российская Академия наук объявила конкурс на книгу о Золотой Орде. Безрезультатно — никто не откликнулся. Объявили о немалом денежном призе. Тоже безрезультатно: слишком трудное условие выдвигал конкурс — «чтобы русские источники были приняты во внимание во всем их объеме».

Выполнить это условие невозможно!

Нельзя подвести что-то даже мало-мальски убедительное под официальную точку зрения на историю юга России, не погрешив против истины и не поставив под сомнение свою научную честь. Власть слишком далека от Истины! И не понимает этого. Захват чужой страны — он и есть «за-хват», как его ни приукрашивай и сколько ни утаивай.

В те времена российская научная мысль (начиная, разумеется, с XVII века, с братьев Лихудов) была откровенно прозападной, напрочь лишенной собственного достоинства. Отсюда подчеркнутое пренебрежение ко всему восточному, азиатскому. И вместе с тем живой интерес общества к своему прошлому. Все было, как сейчас.

…Наконец на столе у жюри появилась единственная работа, ее автор Иосиф фон Хаммер-Пургшталь. Немецкий ученый. Он даже не скрывал, что пренебрег условием конкурса: не взял русские источники не столько из-за слабого знания языка, сколько из-за их несостоятельности. Написал как раз по нерусским источникам — арабским, европейским, китайским, персидским.

Но даже ссылки на более чем 400 исторических документов не убедили жюри конкурса. Как и следовало ожидать, оно забраковало уникальный труд.

Предложение изменить свою «ошибочную» позицию гордый немец отверг с презрением. Через четыре года его работа вышла в свет за границей. Мало того, он, потребовав от жюри рецензии на свою работу, опубликовал и их, сопроводив желчными репликами, изобличающими ничтожество рецензентов. Их имена были опозорены, а честь российской исторической науки поставлена под сомнение.

Однако книга Хаммера не вызвала интереса в мире. Словно он говорил о чем-то далеком и непонятном. Нашелся лишь один человек, который прочитал ее от корки до корки и сделал выводы. Это был Карл Маркс, человек, бредивший коммунизмом. Ему нужны были «подопытные кролики» — народ без корней, вернее, толпа, которой можно руководить. И на которой можно ставить бесчеловечные опыты.

На Западе, при его «жутком капитализме», такой страны не нашлось, коммунистические идеи там отторгались. Они — для больного общества. Для России… Что случилось десятилетия спустя, в 1917 году, рассказывать не буду.

А тогда разразившийся скандал кончился тем, что книга Хаммера попала в цензурные списки, стала библиографической редкостью, и интерес Российской Академии наук к опасной «степной» теме заметно остыл.

Но время — лекарь. Забылся и конфуз с Хаммером, который наградил русских звонкой пощечиной. И коммунистической судьбой. Мало-помалу и они приступили к изучению Великой Степи, правда, работали под пристальным оком цензора. Самостоятельность возбранялась.

Ввиду взрывоопасности темы разрешалось брать эпизоды событий, не обобщая их. Лишь осколки былого дозволяли трогать. Поэтому время от времени появлялись статейки, короткие переводы, научные монографии, но к воссозданию панорамы Великой Степи российские ученые так и не приступили. Подневольные люди. Цитировали и робко спорили вокруг давних сочинений зарубежных авторов, побывавших в Золотой Орде.

И еще усердно искали там славянские следы. Это им всегда «удавалось»…

Впрочем, что взять с В. Н. Татищева или Н. М. Карамзина, сочинивших первые «истории» России? Какие претензии к С. М. Соловьеву, В. О. Ключевскому или тому же Б. А. Рыбакову? Все они — «ЦЕНЗУРНЫЕ» ИСТОРИКИ, им выдавали заказ для их «научных» сочинений. А от них требовали подобрать живописующие детали, чтобы читатель начал рассуждать о мелочах и не думал о главном — о Великой Степи, о ее единой культуре, о ее едином народе.

«Архитекторы» истории государства Российского тихо сидели в кабинетах цензоров, их имена безвестны, но именно они ставили ученым условия. Именно они заставляли лгать. И те лгали, чтобы защитить диссертацию, получить научное звание или должность.

Массовое невежество поощрялось самой властью.

Только подневольностью русских историков можно объяснить, что над их сочинениями откровенно смеялись. Примеров масса. Наиболее характерный — книга маркиза Астольфа де Кюстина, который сам много знал о России и изучил переведенный на французский язык труд господина Карамзина. И кто только сделал сей перевод? Настоящая медвежья услуга.

Французский исследователь написал об «Истории государства Российского» буквально следующее: «Если бы русские знали все, что может внимательный читатель извлечь из книги этого льстеца-историка, которого они так прославляют, они должны были бы возненавидеть его и умолять царя запретить чтение всех русских историков с Карамзиным во главе, дабы прошлое ради спокойствия деспота и счастия народа… оставалось в благодетельном для них обоих мраке забвения».

Прекрасный совет! «Если бы знали…» А откуда узнать? Кругом железный занавес.

Действительно, трудно читать абракадабру, именуемую российской историей, где ложь, невежество и лесть — все смешалось. Общество медленно гниет «оттого, что поверило словам, лишенным смысла», писал де Кюстин о России. Как в воду смотрел этот француз…

И Карл Маркс тоже был умный человек, сумел-таки найти то, что искал, — гниющее общество.

В XX веке Россия стала страной, «которую покидают с великой радостью и в которую возвращаются с великой грустью». Плохой страной для своего народа стала она.

О славяно-русах, из которых при невыясненных обстоятельствах получилась часть нынешних русских, я уже говорил. Но точно такой бред написан и о степняках, степной России, где проживали не менее мифические «татаро-монголы». Оказывается, из них появилась другая часть русских. Точнее — вся Россия, лежащая к югу от Москвы-реки!

Настоящий абсурд. Но так написано… так нас учили.

Откуда же взялись эти «татаро-монголы»? Кто тот, в недобрый час придумавший их?

Эту нелепость составил в 1823 году учитель гимназии П. А. Наумов. Так рассуждал он о событиях XIII века: «Все историки между собой согласны, что сии свирепые завоеватели были не татары, а монголы», они «по мере приближения их к пределам нашего отечества и к странам западной Азии были усилены местными татарами, то есть народами турецкого племени». И если два народа объединились, то их надо называть «татаро-монголами». Железная логика!

Его «логику» принял ученый Петербург, она вошла в научный оборот. «Иго» устраивало своей страшащей неопределенностью. А главное — позволяло скрыть слово «кипчак», запутать его в названиях и именах.

Тогда еще все прекрасно помнили, что народа «татары» в XIII веке не было. «Ни один из нынешних народов татарских не именует себя татарами», — отмечал в XIX веке и сам Карамзин, великий историк России. Помнили слово «кипчак», его и сейчас не забыли.

Кто же такие татары?

Слово «татары» на Русь пришло от кипчаков, а к ним — от китайцев. Так издавна называли племена Центральной Азии, обитавшие на границе Китая. Слову «татары» придавался собирательный смысл, как «гуннам» или «варварам». Татары подразделялись на белых, черных и диких, иначе говоря, никто и никогда не видел в них этнической общности. Это была кличка.

После покорения Китая Чингисханом слово «татары» у тюрков обрело иной смысл, опять же собирательный. Его приравнивали к слову «монголы». И опять не о народе шла речь.

Чингисхан не был бы великим, не произнеси он гениальные слова: «Люди разной веры будут жить в мире. Мы вновь станем братьями». Ни у одного правителя не родилась эта светлая мысль, везде вера разделяла людей, ссорила их.

Тогда с уст великого правителя и слетело слово «монгол».

Слово это, как установили нынешние монголы, появилось чуть раньше Чингисхана. Им называли иные роды восточных тюрков — теле. Почему? К сожалению, подробности здесь не ясны. Не исключено, что, назвав своих подданных «монголами», Чингисхан хотел тем самым отделить их от западных тюрков. От тех, с которыми он враждовал. По-моему, это больше похоже на правду.

В 1206 году он так и сказал: «Народ, который связал себя со мной против всех; народ, который вооружил мою мощную мысль своей великой силой… Этот народ, чистый, как горный кристалл, я хочу, чтобы назывался «кеке-монгол»». (То есть «небесное счастье».)

Вот откуда слово «монгол». Вот кто так назвал свой народ — Чингисхан. Имелись в виду вовсе не те люди, что сегодня называются монголами.

В воображении русских разницы между татарами и монголами не было. Для них и те и те — люди Востока. Русские называли всех пришельцев с Востока «татарами». Это неприязненное прозвище, что-то вроде «черномазый».

Судьба настоящих «татар» трагична: сначала их потеснил отец Чингисхана, Есугей-багатур; за это татары отравили его, но сын достойно отомстил. В «Тайной истории монголов» записаны слова Чингисхана: «Мы сокрушили ненавистных врагов — татар, этих убийц дедов и отцов наших, когда мы в справедливое возмездие за их злодеяния поголовно истребили татарский народ». Лишь единицы спаслись от страшной мести Чингисхана.

Так что, видимо, нет оснований говорить о каком-то союзе монголов и татар, как это сделали российские историки, по крайней мере некорректно настаивать на этом. Не было союза! Даже теоретически. И тем не менее…

«Ошибка» была на руку, она помогала скрыть происхождение «русских» дворян. Поэтому ее и приняли.

С Петра слово «татары» находит в России унизительный смысл. Им обзывают всех «нерусских» кипчаков. Прежде кипчаков называли «половцами», иногда — «куманами», и никто не делил их на «народы» и «народики»… Теперь начали. Заслуга Владимира Густавовича Тизенгаузена в том и состояла, что он рискнул прояснить известное всему миру недоразумение.

Осторожно, без комментариев предложил факты. Голые факты, а они, как выяснилось, рассказывают куда больше, чем иные пухлые «научные» тома.

Летописные тексты у Тизенгаузена следуют один за другим, дополняя друг друга, — этим и отличается книга. Возможно, автор не случайно придал ей монотонность, которая утомляет. Обывателю книгу не одолеть… А не так ли он запутывал цензуру?

Если же преодолеть это неприятное препятствие, то книга открывает удивительный мир степной страны, гостеприимство ее народа, подмеченное иностранцами. Нет, воистину ничто не проходит бесследно, а культура великого народа тем более. Это и показано в книге.

Тизенгаузен привел отрывки из старинных рукописей, которые чудом сохранились, и — ожили давно минувшие дни! Зашумела Степь, заволновалась, наполнилась запахом полыни. Даже песни послышались в ней, особенно после прочтения Ибн-Баттуты.

Собранные рукописи уникальны, в их многоголосии сила книги.

Например, летопись Шафи хранится в Парижской национальной библиотеке, она в единственном экземпляре… У каждого автора свой стиль, свои приемы в работе, Тизенгаузен предпочел документ. Его книгу надо читать — читать и думать. Иные страницы интересны тем, что написаны путешественниками, они без фантазий. У путешественника мир каждый день новый, а впереди дорога. Только успевай записывай.

Первый том «Сборника материалов…» сохранился таким, каким издал его автор. Здесь собрано все, что «извлечено из сочинений арабских». Многие страницы испещрены изящной арабской вязью, рядом — подстрочный перевод. Достоверность не вызывает сомнений: работа выполнена с академической педантичностью, сверить с оригиналом можно любое слово.

«Во второй том сборника, — как следует из предисловия, — войдут извлечения из сочинений персидских, татарских и турецких писателей». Однако что оставили там цензоры, остается гадать. Том наполовину тоньше!..

Начинает Тизенгаузен с летописи Ибн-ал-Асира, человека знающего; он расспрашивал очевидцев, сам ездил по местам событий, прежде чем приступил к рассказу «о вторжении татар в страны мусульманские».

«Несколько лет я противился сообщению этого события, — с истинно восточным тактом начинает он безрадостный рассказ, — считая его ужасным и чувствуя отвращение к изложению его, я приступал к нему и опять отступал. Кому же легко поведать миру о гибели мусульман да кому приятно вспоминать об этом?» И следуют описания нашествия в Среднюю Азию… Бедствие «шло, как туча, которую гонит ветер».

Но не от Чингисхана исходил тот ветер.

Султан Мухаммад, царствовавший на пространстве от Персидского залива до границ Индии и Дешт-и-Кипчака, слишком недостойно повел себя. Он не понял, кто перед ним. Этот султан был батраком, укравшим одежду хозяина. Чингисхан не хотел воевать с мусульманами, он искал дружбы и союза. Предлагал торговлю «на шелковой дороге». В 1218 году отправил караван с дорогими товарами. На караван напали слуги султана, купцов убили, товары разграбили. Чингисхан через послов потребовал объяснений… А батрак есть батрак, даже в одежде султана. Он приказал убить послов, заподозрив в них угрозу.

Ответ последовал незамедлительно. Но прежде по древней тюркской традиции Чингисхан поднялся на вершину горы и обратился к Тенгри. Три дня и три ночи ждал он ответа. Три дня и три ночи крошки хлеба и капли воды не было на его губах, лишь ветер студил тело, утоляя жажду.

Когда он спускался с горы, армия уже знала, что делать. Завидев полководца, воины начали громко скандировать: «Тенгри, Тенгри»… Воистину вера очищает сознание. Это действительно так.

Под знамена полководца собралось 700 тысяч всадников. Весь Алтай. Готовились сойтись две великие силы. Таких сражений мир не видел и при Аттиле. Алтай против всего мусульманского Востока. Один на один.

Битва около реки Сырдарья закончилась глубокой ночью. За день самодовольный султан потерял половину войска. И только тогда понял, что перед ним армия, над которой распластал крылья ангел-хранитель. Непобедимая армия!.. «Настал день гнева Господа», — шептали друг другу мусульмане…

В 1221 году Чингисхан отправил на запад отряд разведки. 25 тысяч всадников. Это был фантастический поход. Его возглавляли хан Джебе и его верный помощник Субутай (Судебей). В истории человечества нет подобного примера. Отряд прошел от Самарканда до Днепра — путь, сравнимый с походом Александра Македонского. Однако совершил куда больше, чем вся армия Македонского.

Разбив лезгин и покорив Закавказье, Джебе повернул на Северный Кавказ, где жили аланы. Те знали о неминуемой буре и приготовились к ней, заключив союз с кипчаками. Джебе ничего не смог сделать против этого войска и запросил передышку…

Здесь прерву на полуслове Ибн-ал-Асира, чтобы прояснить вопрос, которого уже касался.

На Арабском Востоке «татарами» называли воинов Чингисхана. Но не «татаро-монголами», как принято думать в России… В войске византийцев тоже воевали наемники — кипчаки, но никому же в голову не приходило византийцев называть «греко-тюрками». Надо уважать народы, их имена.

Равно как справедливо ли чистокровного тюрка Чингисхана называть теперь «монголом»? Не объясняя происхождения слова «монгол»? Он же был синеглазым и рыжебородым. Да, он вел монгольские войска, воевал под монгольским флагом, да, его победы достались Монгольской (или Алтайской?) империи. Ну и что? Отец и мать великого человека были тюрки. Когда и как он, их сын, превратился в «монгола»?

К слову, армию Наполеона вел маршал Мюрат, кипчак по крови, но назвать французов кипчаками, кроме меня, не додумался никто. Но у меня был повод — я узнал, что ранняя история Франции написана тюркскими рунами, о чем и написал в книге.

Объяснение явной нелепицы с «татаро-монголами» пытался найти и С. М. Соловьев, но ясности он, кажется, не добился, хотя муть и поубавилась. «Нельзя выкинуть из русской истории слово, которым предки наши исключительно называли своих поработителей; и древние, и настоящие русские люди не знают монголов, а знают только татар».

Блестяще! Все правильно. Пусть русские зовут своих поработителей, как хотят. Это их личное дело. Но знать правду о монголах и татарах обязаны и они. Хотя бы для того, чтобы не переносить «ругательные» слова на тюркский народ. И столь нелепым образом разжигать рознь между двумя народами — тюркским и русским.

…Из повествования Ибн-ал-Асира ясно видно: на Северном Кавказе впервые сошлись на поле боя две разные армии, говорящие на одном языке! О чем здесь спорить?

Один народ, но под разными знаменами.

Передышка, запрошенная «татарами», закончилась неожиданно для алан. Их союзники отказались воевать. «Мы и вы одного рода», — сказали «татары». Так оно и было на самом деле. Кавказцы им поверили и от братьев по крови приняли подарки. Под заверения в дружбе они повернули коней.

Едва только скрылись, как «татары» напали на алан и легко выиграли бой. Потом догнали в степи кипчаков, ударили им в спину. «Брали вдвое больше того, что им принесли», — сообщает арабский летописец.

Казалось бы, что предосудительного в том, что кипчаки отказались от братоубийственной бойни? Ну, обманули их… Перехитрили. Это же война! Однако трагедию русские толкуют как предательство кипчаков. Кого же они предали? Себя?

Профессор С. А. Плетнева в книге «Половцы» так и пишет о «первом предательстве» кипчаков. Серьезное обвинение моему народу! Оно в духе сталинских постановлений — дается без доказательств.

Но ни первого, ни второго предательства не было, они придуманы, чтобы лишний раз очернить Дешт-и-Кипчак и его народ. Никто не удосужился даже проверить эти россказни… Стоит отметить, что выражения типа «предательство», «трусость», «вероломство» не из научного лексикона. Это политические определения. Именно они и предлагались когда-то немцу Хаммеру, чтобы его работа выиграла конкурс Российской Академии наук.

Как видим, научный скандал 1835 года забылся, но ничему не научил: обман продолжается. В летописи Ибн-ал-Асира, на которого для достоверности ссылается Плетнева, нет и намека на «предательство» кипчаков. Они показали себя доверчивыми простаками, но не изменниками.

Следующую битву против «татар», 30 мая 1223 года, кипчаки вели вместе с русскими. Ибн-ал-Асир, описывая ее, рассказал об излюбленном приеме хана Джебе, который сначала отступал, а потом, растянув силы соперника, быстро кончал его. Так было и на этот раз. Бойня началась на Калке. Маленький отряд разведки перебил огромную русскую армию. Всю.

И в поражении на Калке, оказывается, виноваты кипчаки. Они! И опять «предательство». Удивительное постоянство. Даже Карамзин не поскупился: «Малодушные Половцы не выдержали удара Моголов: смешались, обратили тыл». Правда, не ясно, какой тыл мог быть у растянувшейся на десятки километров армии? Но простим великому летописцу эту неточность.

В «малодушии» ли кипчаков причина поражения? Если сам Карамзин пишет, что два русских князя, два Мстислава — Киевский и Черниговский — вообще не вступили в бой. Испугались. Они трусливо отсиживались с дружинами в укрытии в надежде на чудо, а третий Мстислав, руководивший битвой, оказался никчемным полководцем.

Упомянутая мной Плетнева от карамзинского «малодушия» пошла еще дальше, придумав кипчакам «бегство с поля боя»… Но остановитесь же, господа! Разве степняки бежали? Не в их традиции бегать с поля боя. Другой они закваски.

Вот что писал о них англичанин Дж. Флетчер: «Смерть до того презирают, что охотнее соглашаются умереть, нежели уступить неприятелю, и, будучи разбиты, грызут оружие, если не могут уже сражаться или помочь себе». И вот что этот автор пишет чуть далее: «Солдат русский, если он начал уже раз отступать, то все спасение свое полагает в скором бегстве».

Так кто убежал с Калки? Кто «обратил тыл»?

Мстислав Галицкий! То видели очевидцы: он удрал. Этот молодой человек, объявивший себя русским предводителем, поддался на простейший прием и растянул войско по степи. Четырехкратное свое превосходство упустил, простофиля.

И в гибели десятков тысяч воинов после проигранной битвы тоже виноват Мстислав Галицкий. Кто, как не он, перепуганный до смерти, мчался с Калки, а переехав Днепр, «велел истребить все суда, чтобы Татары не могли за ним гнаться».

Так записано у Карамзина. И добавить к его словам мне нечего.

Не с этого ли поражения началось «татаро-монгольское иго» и исчезновение кипчаков как народа?.. Вроде бы все говорит об этом. Опустела Степь. Дым, разбой, смерть и победа каких-то страшных «татар» заполнили ее. Но нет. Как тут не вспомнить сочную иронию маркиза де Кюстина: «В России тайна господствует всюду: тайна административная, политическая, социальная, скрытность нужная и ненужная, молчание излишнее для обеспечения необходимого — таковы неизбежные следствия природного характера этих людей, укрепленного влиянием их правительства».

Трудно, оказывается, вчерашнему «татарину» быть русским, нужно жить в тайне, с тайной и около тайны — всю жизнь что-то прятать, утаивать и придумывать новые тайны, чтобы скрыть старые. И все для того, чтобы никто не догадался, не увидел вещи такими, каковы они есть на самом деле.

Как фиксирует ничего не знавший об этой русской традиции Ибн-ал-Асир, да воздаст ему Аллах за его благородную правду, битва на Калке имела нешуточное продолжение: оставшись без убежавших русских, степняки не исчезли, не дрогнули, а нашли момент и наголову разбили монголов. Лишь горсть уцелела от их отряда…

Странно, не правда ли? «Малодушные», «трусливые», «убегающие с поля боя» кипчаки — и вдруг победители непобедимых монголов… А бедные русские об этом не знали?

Или знали, но держали в тайне?.. Факты явно не увязываются с официальной версией.

Теперь понятно, почему француз де Кюстин предлагал «запретить чтение всех русских историков с Карамзиным во главе». Действительно, лучше оставаться в неведении, чем жить с ложью, обряженной в одежды правды.

Издевательски звучат слова самого Карамзина: «История есть священная книга народов, зеркало их бытия и деятельности, скрижаль их откровений и правил, завет предков потомкам».

А была ли у нас такая? Могут ли «История государства Российского» или «Краткий курс истории ВКП (б)» быть «зеркалом бытия и деятельности народа»? Где она, эта русская «скрижаль откровений и правил»? Нет ее. И никогда не было.

А не отсюда ли, от стараний сочинителей, народы России вместо завета предков получили фальшивку, названную «историей»?! С ней и живут, всегда готовые для новых экспериментов над ними.

На чистоте душ степняков играли часто. Им лгали, а они верили. Доверчивые. Греки, потом римляне уводили их от священных очагов Алтая. Уводили от степной культуры. От Бога, наконец… Придуманы тысячи приемов обмана. Папские ордена веками работали на это.

В XIII веке Чингисхан, тюрк, тенгрианин, решил собрать народ воедино. Его «Яса» звала именно к этому. Вот почему кипчаки поначалу и не смотрели на «монголов» как на врагов. Вот почему они так легко отказывались воевать против «татар».

Мечта Чингисхана была благородной.

«Яса» призывала хана идти вперед так далеко, пока не встретишь последнего тюрка и не вернешь его к культуре предков. Чужих земель Чингисхан не желал. Только тюркские. Он возвращал народу Тенгри, возвращал всю забытую культуру. Тюрков делал тюрками. Его святое дело не было «диким вторжением».

К сожалению, не все соплеменники поняли замысел. Зависть, злоба мешала им посмотреть новыми глазами на мир, их окружавший. Разве не показательно, что под знамена Чингисхана прибыл даже отряд из Англии. Туда Великое переселение народов занесло иные тюркские роды…

После гибели отряда разведки «монголы» не стали врагами европейских кипчаков. Калка не разделила народ. Оставалась настороженность, но не вражда. Чингисхан никогда не стремился к войне со степняками. Знал, что даже самая блестящая его победа будет сокрушительным поражением для народа в целом. Он был против братоубийства.

Вмешался случай, как это часто бывало в истории народов.

Однажды Мангуш, сын хана Котяна, охотился в степи. В чистом поле ему встретился хан Аккубуль, давний соперник их рода. Им бы разъехаться!.. Вся История повернулась бы иначе.

Но они не разъехались, сошлись. Словом, в поединке Аккубуль убил юношу. Едва только печальная весть долетела до Днепра, до владений хана Котяна, как он собрал войско свое Запорожское и пошел на Дон, во владения хана Аккубуля. Вдоволь погуляли там запорожцы.

Раненый Аккубуль еле спасся и, не найдя сил для ответного удара, отправил брата своего, Ансара, к «монголам» за помощью. Тот и привел их на Дон.

Не вторжение, а ПРИГЛАШЕНИЕ в 1228 году (через пять лет после Калки!) было роковым. Птенцы из гнезда Чингисхана припомнили кое-что рассорившимся кипчакам, они не пощадили и самого Аккубуля. Собирать войско было уже поздно: западные каганаты рухнули.

И вскоре из цветущей страны они превратились в провинцию Монгольской империи. Хан Батый оказался очень слабым и безвольным правителем. Рыхлый увалень, достойный осуждения. Он предавался мирским страстям, любил поспать. Над ним смеялись, его не уважали в первую очередь аристократы из ближайшего окружения. Хан был прямой противоположностью деду, Чингисхану — великому труженику.

А слабость коварна, особенно если она распоряжается властью. Батый начал уничтожать ненавистных ему аристократов. Начал охоту на сильных и красивых людей, их убивали только за то, что они лучше, умнее. И в этом была очередная нелепость в истории степного народа… Ключи от своих кандалов они всегда носили в собственных карманах.

Сами разрушали себя. Никто им не помогал.

Аристократы, не выдержав травли, ушли, вместе с ними из Степи ушли знания, мораль, опыт. Вся духовная жизнь степного народа оказалась надломленной. Вот когда прилепилась эта кличка «поганый татарин», вот когда они потеряли доброе имя «кипчак» — когда пошли в услужение к слабости… Как собака тянется к руке хозяина, так и европейские степняки потянулись сначала к монголам, потом начали лизать руки русским.

Конечно, монголы были сильны, за ними был Китай с его техническими новинками — порохом, зажигательными снарядами, стенобитными машинами. Но русские-то… И не нашлось среди кипчаков ни одного достойного, который подумал бы о судьбе народа, о чести страны — что будет, если все превратятся в прислужников? Как назовут Дешт-и-Кипчак? Страной рабов?

С болью в сердце говорю большое спасибо историкам за то, что они стерли с географических карт имя Великой Степи и вычеркнули ее из Истории, они правы, все-таки меньше позора нам, потомкам Аттилы. А так — куда делись кипчаки? Исчезли. И все. Пойди найди, где они? Нету.

События, связанные с монголами, происходили южнее русских земель. Об этом говорят и географические карты, и персидский автор XIII века Джувайни. Мимо его книги «История завоевания мира», конечно, не прошел барон Тизенгаузен.

В рассказе Джувайни звучит восхищение отважными кипчакскими «неудачниками», которым судьба уготовила тяжелое испытание, и они поначалу достойно держались, вызывая восхищение иранцев… Не оказался скупым на слова в адрес кипчаков и автор китайского сочинения «История первых четырех ханов из рода Чингисхана».

Лишь «москали» не находили пусть не добрые, а хотя бы правдивые слова в адрес южного соседа. В России те трагические события в Великой Степи получили совсем иную окраску — «захватом южнорусских степей» называли их! Вот так.

С какого же года принадлежала Великая Степь русским? В какой войне они завоевали ее? И кто такие были тогда русские?

Да, Батый воевал в Степи. Но он не брал чужие земли. Это запрещала «Яса». В 1237 году хан приобщил к «Ясе Чингисхана» рязанских и других кипчаков. Но кипчаков, а не русских. В 1240 году город Киев, не принявший «Ясу», узнал, какова плата за неподчинение и предательство. Потом были Буда и Пешт, Прага, Краков, Пожега и другие города, где обитали кипчаки, забывшие Родину — Алтай. И их заставили вспомнить.

Кровавые ужасы в описании тех событий появились позже, когда политики, пользуясь своей властью и положением в Москве, стали придумывать о «монголах» страшные истории. Чего только не приписали им… потому что у страха глаза велики.

И будто невдомек им было, что Батый отвоевывал свое. Тюркское. Вот почему в 1238 году, по дороге на Новгород, он без боя повернул назад. Никого не тронул. И разумеется, не испугался. Просто увидел — на новгородской земле нет тюрков. Значит, то — чужая земля. И ему там делать нечего. Ее обложили данью и ушли.

За Москвой-рекой в XIII веке кончался тюркский мир. Река с 372 года была пограничной между Суздальским княжеством и Дешт-и-Кипчаком. Между финно-уграми и кипчаками.

Русские «татары» появились здесь в середине XIII века, при Батые. Они — беглая тюркская аристократия, ее преследовал потомок Чингисхана. И не ее он обложил данью.

«Обложить данью» в то время означало «заключить союз». Дань — это именно договор, союз. А вовсе не кабала, как принято думать. «Яса Чингисхана» защищала любой город, любую страну, она даже освобождала их духовенство от податей в обмен на молитву Богу Небесному. И за признание хана и его семьи. Все. Ничего иного при Батые не было… Вот дань, которую платила Русь Золотой Орде, — молитва Богу Небесному.

По тому же договору монголы обязаны были защищать Русь от врагов. Правда, за это требовалось платить. За платой раз в год приходили они. А собирали ее мастерски! Не сами, а доверили это постыдное дело новым «русским», обосновавшимся в городишке Москов. Редко передоверяя сбор дани тверским или иным князьям.

Так что все ужасы, которыми очень богата российская история, в ту пору исходили не от «монголов» и не от мифических «татар», которых не было в природе, а от новых русских. От Москвы, по заказу которой написана история государства Российского.

Видимо, не случайно называли это княжество Московия, а его жителей — московитами, что дословно переводится с тюркского как «московский сбор». Сборщики же! Они и рождали легенды. Примеров масса. Это — Александр Невский, Дмитрий Донской, другие славные «полководцы». Обсуждать их — все равно что спорить о платье голого короля.

А вопрос, согласитесь, интересный: было ли Куликово поле? Была ли Невская битва? Кто-то говорит «да», факты — «нет».

Тогда Московия являла собой даже не крепость. Западной заставой ей служил Дзвин (нынешний Звенигород), северной — Дмитров, а восточной — Измайлово. Ни армии, ни торговли не было. Сборщикам дани полагался отряд охраны, ее выделял хан. Других военных людей на Руси быть не могло… Она провожала свою молодежь на службу в ордынскую армию.

О каких же полководцах речь? Дмитрий Донской не видел Дона, а Александр Невский лишь издали видел Неву.

…Легенда о Куликовом поле, например, сложилась в XVIII веке, то было время разгула «немецкой» науки, которую благословил Петр I. С позволения царя немцы переписывали историю, чернили Великую Степь и тюркский народ. Лжи не стеснялись, придумывая в угоду Западу славянскую Россию, о которой Москва прежде не знала и не слышала.

Иностранцы как бы открывали Москве глаза на ее историю. На деле же они переиначивали западного историка Кранца, который в XV веке написал книгу о Великой Степи, ссылаясь на Линденблатову рукописную Немецкую Хронику. В его «Вандалии» упоминалась битва русских и ордынцев осенью 1380 года на Синей Воде. Победили русские, они увели много скота.

Степняки с помощью литовцев отбили свои стада. Вот, собственно, и все.

Но этот эпизод дал начало легенде о Куликовом поле. О монахах с языческими именами и о многом другом — фантастическом.

Никого не смутило, что события происходили на Синей Воде, на притоке Южного Буга. А это Украина. Что за русских воевала Белая Русь! Она враждовала и с Ордой, и с литовцами. У нее было войско… Немцы прекрасно знали об этом.

Вот почему на Куликовом поле и нет следов битвы, как их ни искали московские историки. Нет и итогов «победы». Абсолютно ничего не изменилось тогда в Московии. Потому что ничего и не было.

Зато Великая Степь осталась на века оболганной, униженной. Чего и хотели сочинители…

В XIV веке появилось слово «москаль», им данники называли «сборщиков». «Вишь, как намоскалился, с живого сапоги снимает», — говорили на Руси.

«Москаль» — это не москвич. Москалем мог стать любой, кто служил, кто рабски выполнял приказы Кремля, получая садистское наслаждение. Жестокий, бесчувственный, бездумный угнетатель, представитель «среднего уровня власти» — вот кто он, москаль. И — почти бесплатный страж власти.

В москали, точнее, в московскую бюрократию, привлекали не заработки — возможности. Личная власть. Они сами добывали себе пропитание, воруя, собирая взятки. Москальство — это явление политической жизни, особенность государственной машины.

Оно пережило всех и вся, ибо оно наднационально, внеполитично. И тем вечно!

При каждой смене правителей москальство торжественно присягало не покушаться на жизнь царя, «иного никого на Московское государство не хотеть видеть», не сноситься, не изменять, пресекать, доносить… И многое иное, остораживающее, включал вековой ритуал, застывший в его формулярах.

Он ведет свое оформившееся начало, видимо, с 1598 года, с присяги Борису Годунову. При «тишайшем» царе Алексее Михайловиче москальство достигло зенита, а при Петре — отшлифованного совершенства, которое никогда не менялось: служивый люд сменялся, а его привычки — нет.

Русского бюрократа никто не учил делу дурному или скверному, до всего он доходил сам, демонстрируя блестящие примеры самоорганизации. Любое благородное начинание исказит так, что добро станет злом, но злом, приносящим выгоду москалю. И в этом вечность москальства. Оно неискоренимо.

Профессия, притом наследственная, по производству указов и повелений, которые, как волны в море, достигают далеких уголков страны и накрывают их рукой Кремля.

Особенно преуспела Москва при князе Иване, прозванном Колитой (по-тюркски «кол» — «рука», «ити» — «собирать», получилось «собирушка»); он получил от ордынского хана ярлык — грамоту, дающую право на сбор дани с Руси. Вот когда «Москва строилась» — не сразу. Но строилась, становясь такой, какая есть.

Не торговлей, не войнами возвышалась она, а смиренностью перед Ордой и страшной жестокостью к своим «соплеменникам». В этой службе искало себя и крепло российское дворянство.

Только часть собранного добра передавали Орде. Что-то причиталось за работу, что-то просто уворовывалось, а что-то бралось сверх меры. Сдавали дань москали так. В назначенный день московский князь встречал посланца Великого хана — царя всея Руси! — приезжавшего за пожалованиями.

Вот что писали об этом иностранцы: «Русский князь, стоя подле ханской лошади (на которой тот сидел), должен был кормить ее овсом из собственной шапки, что происходило в самом Кремле Московском». Вырастали и умирали поколения московских князей с шапкой в руке… Отсюда — «тяжела ты, шапка Мономаха»… Так и росла Москва, прирастая землями вконец разоренных ею соседей.

В начале XIV века в отношениях Руси и Орды случилось важное событие: хан потребовал, чтобы пожалования платили ему серебром. Но серебра не было, его не добывали. Пришлось изыскивать за границей. Так Орда приобщила Москву к международной торговле, о которой та и не ведала. Тогда и появилась сказка о Садко, имя которого идет от тюркского «продай».

В столице Золотой Орды, Сарае-Верке, русским позволили основать колонию, чтобы они вели торги с Крымом и Ираном. На Руси зародился новый класс — купечество, робко постигавшее тайны своего ремесла… Все купеческое дело на Руси от тюркского корня! И в прямом, и в переносном смысле.

Например, «казна» — прямое заимствование, деньги и таможня происходят от слова «тамга», обозначающего казенную печать, ставившуюся на товарах в знак уплаты пошлины. Товар — означает «скот» или «имущество». Товарищ — «деловой партнер», «помощник». Пай, чемодан, сундук, торба… и десяток других. То же скажу о транспорте и связи: ямщик, ям (почта), телега, бричка, избушка, тарантас… Даже слово «книга» — и оно заимствовано в пору, когда Московская Русь, сняв лапти, вышла из дремучих лесов на простор международных отношений. И занялась новыми для себя ремеслами.

Вот что получила Россия от «татаро-монгольского ига»… Отсюда все ее успехи: из захолустья она стала административным центром Монгольской империи.

Отсюда и другое — обилие черных красок, которые не жалеют в Москве, рассказывая о тех «ужасных» веках.

Город строился по образцу Орды и с ее участием. Тогда и зародился аппарат управления (московская бюрократия) — москальство, которое навсегда определило лицо города, сложило его традиции и привычки. Город задумывался для сбора дани, для подавления соседних народов — город-жандарм. Таким он и был в Истории.

Москве, чтобы управлять, подавлять, собирать, запрещать, с каждым годом требовались новые люди, новые чиновники. Бояре, с их мягкотелостью, необразованностью и замкнутостью, не годились к службе, они (венеды) отходили в обществе на задний план. Их место при дворе все смелее занимали дворяне — люди служивые, знающие, верткие.

Их-то и начали переманивать из Орды. Служба, усердие ценились в московских кругах куда выше, чем национально-сословная принадлежность… «История России — это история ее дворянства» — так скажут о той поре историки.

Москву быстро заселяли кипчаки, иных приглашали, а иные сами шли на службу. Русь вновь пополнилась степным народом. Кстати, от «диких кочевников» взяли русские крестьяне слова: амбар, овин («эвин» по-тюркски — «зерно»), ток (от «токы» — «бить», «ударять»). Даже исконно русское «щи да каша — пища наша» пришло от степняков: «щи» — от тюркского «ачи» (кислый), «каша» (то, что едят ложкой) — от «кашык» (ложка).

Тюркский язык нашел широкое применение. Двуязычным Кремль был не один век. «Хитрый этот человек, — писал об Иване IV М. Литвин (в трактате «О нравах татар, литовцев и московитян»), — назначал награду возвращающимся перебежчикам, даже пустым и бесполезным: рабу — свободу, простолюдину — дворянство, должнику — прощение долгов, злодею — отпущение вины». Лишь бы служили они Руси.

А кипчакский народ лишался и лишался тогда своей элиты. Как зелень с осенних листьев, незаметно уходила она. И становилась Золотая Орда золотой с маленькой буквы.

Вместе со степняками переезжали в Москву и кипчакские традиции. Тюркская архитектура прочно утвердилась здесь, у славян не было своего архитектурного стиля, они не строили городов. Китай-город тому лучшее подтверждение. А были еще Таганка, Ордынка, Балчуг, Кадаши, Полянка, Арбат, Хива, Толмачи и т. д.

Что долго говорить, сам Московский Кремль выполнен в шатровом (чисто тюркском!) стиле, как, например, кремль в Казани или других городах Дешт-и-Кипчака… Не удивительно. Переселенцы, по традиции всех колонистов мира, несли с собой на новые места имена покидаемых жилищ, их внешний вид.

Отсюда обилие тюркского, которое уже никто и не замечает. Сроднились. Принимают за свое, московское. И это нормально. «Так, почти незаметно, — пишет профессор Пайпс, — Москва переняла многие монгольские институты… русские, естественно, склонны были заимствовать у монголов вещи, которых у них самих не было, то есть налоговые ведомства, связь, средства подавления».

Средствами принуждения были тюрьма, кандалы, кабала и другие. И эти слова пришли в русский язык из Золотой Орды. Ими назвали «инструменты» московской власти. Иначе как бы она работала?

С учетом положения Москвы как тайного и явного агента Орды на Руси иначе читается вся русская история: к событиям возвращается логика. Наконец-то. Например, почему Ивана Грозного тянуло к Казанскому ханству? Почему он завоевывал земли, никакого отношения к Руси не имевшие? Или почему задушил митрополита? Присвоил себе звание «царь»? Многое становится на места свои. Туман поднимается над Россией.

Да потому, что после ослабления Орды, которую сами русские и истощили, московские князья стали смотреть на себя как на наследников Великого хана! Иван IV не называл себя наследником византийского императора, а вот новым ханом видел. Казань и Астрахань он считал своей вотчиной. Поэтому и тянули они его!

…Чиновник Посольского приказа Григорий Котошихин, который бежал в Швецию, оставил интересные сведения о Московском государстве той поры, о нравах двора. Тогда Иван IV назвался царем, то есть человеком, принявшим корону Великого хана. (Прежде этот титул носил только хан).

Иные русские (Чаадаевы и другие) в XVI веке прямо связывали свое происхождение с «белой костью» (тюркское название благородного рода), бахвалились родством с Чингисханом. Даже так Москва подчеркивала свое превосходство на «всея Руси»… Запад умело руководил ее действиями, призвав князя московского добыть царский титул, греки помогали ему.

А величие выказывалось, разумеется, не на словах. Как отмечал Котошихин, до начала его службы дьяков на Руси было около ста, а подьячих тысяча, а в конце века канцелярская армия уже достигла 4657 человек. Большая ее часть в Москве.

Это они поднимали волны, которые несли указы и повеления на всю Русь.

Москва полностью повторяла Сарай-Берке — столицу Орды. Даже архитектурой. В ней тоже сделали лучевую планировку: каждая улица начиналась от Кремля и дотягивалась до самой крайней, захудалой постройки, не упуская из вида ни большого, ни малого. Улицы уходили из города, становясь дорогами, связывающими столицу с окраинами. Взгляду, брошенному из Кремля, ничто не препятствовало. Полянка и Ордынка были самыми наезженными улицами, они вели в Орду.

Бюрократическая паутина надежно опутала город и всю страну.

Ясно, такую паутину сразу не сплести — в XIV веке «пауки» начали свою работу. И ни на день не оставляли ее. Приказные избы к XVI веку уже были, самые разные, порой заведомо временные. Например, Поместный приказ, который раздавал земли дворянам, отличившимся в Смутное время. Или — Панский и Казачий приказы, которые принимали и обустраивали иностранцев, опять же после Смутного времени.

Москве было важно как-то, пусть временно, но пронизать Русь «рычагами управления и принуждения». Чтобы народ боялся и уважал бумажку с печатью и подписью. Чтобы чиновник стоял выше любого в обществе. Чтобы каждого человека можно было замарать оговором.

Иностранцы, попав в Москву, отмечали ее громадность и беспробудное пьянство.

А еще они отмечали ложь, обман и надувательство, которые процветали в обществе. У гостей складывалось впечатление, что все люди здесь с двойной моралью: говорят одно, делают другое… Не отсюда ли выражение «правда московская», то есть заведомая ложь, обман?

Очень показательны записки Поссевино, посла папы римского, к Ивану IV. Царь был убежден, писал посланник, что он — наследник Монгольской империи… С этой мыслью он жил и действовал. До царя Алексея Михайловича, смотревшего в рот Западу (то есть почти сто лет), Москва находила себя в числе наследников Орды. Выходит, и Смутное время не было смутным — «наследники» делили чужое наследство!

Тогда укрепилась в обществе эта унизительная кличка — «татары». Появились «татары» волжские, сибирские, крымские, рязанские, донские, белгородские, кавказские… всякие.

Все «чужие» степняки попали в «татары», чтобы не мешали Москве в споре за наследство.

А дворяне, объявившие прежде себя «славянами», теперь с той же легкостью становились «белыми монголами», их ближайшими родственниками, а значит, и законными наследниками. И это им опять «удалось». Чудеса.

Особенно старались они при Семионе Бекбулатовиче, тогда свои русские корни скрывал даже Иван IV. Федор вновь становился Булатом, Петр — Ахматом, Матвей — Муратом. Как память о тех безумных днях на Руси остались фамилии.

Дружно переписывали имена, и в который раз Русь меняла национальность.

Чтобы убедиться в сказанном, обратимся к родословным книгам российского дворянства. Например, к «Общему Гербовнику Дворянских Родов Всероссийской империи», начатому в 1797 году, или к «Истории родов русского дворянства», или к «Русской родословной книге». Но лучше всего полистать работу Н. А. Баскакова «Русские фамилии тюркского происхождения».

Исторические романы блекнут перед этими книгами. Дворяне Ермоловы, например, откуда вышел блестящий генерал Алексей Петрович Ермолов, герой Кавказской войны, свою родословную начинают так: «Предок этого рода Арслан-Мурза-Ермола, а по крещению названный Иоанном, как показано в представленной родословной, в 1506 году выехал к Великому князю Василию Ивановичу из Золотой Орды…»

Действительно, сказочно обогатилась Русь за счет кипчакского народа, таланты текли рекой. Князья Куракины на Руси появились при Иване III, род сей идет от Ондрея Курака, который был отпрыском ордынского хана Булгака, признанного родоначальника великорусских князей Куракиных и Голицыных, а также дворянской фамилии Булгаковых.

Дворяне Дашковы — тоже выходцы из Орды. И Сабуровы, Мансуровы, Тарбеевы, Годуновы (от мурзы Чета, прибывшего в 1330 году), Глинские (от Мамая), Колокольцевы, Талызины (от мурзы Кучюка Тагалдызина)… О каждом дворянском роде желателен отдельный разговор — много, очень много сделали они для России. Об адмирале Ушакове, например, слышал каждый российский патриот, а о том, что он кипчак, знают лишь единицы. От ордынского князя Редега идет этот род.

Князья Черкасские происходят от ханского рода Инала. «В знак подданства, — записано в их родословной, — отправил к государю сына своего Салтмана и дщерь княжну Марию, которая потом была в супружестве за царем Иоанном Васильевичем, а Салтман по крещению назван Михаилом…».

Юшковы, Суворовы, Апраксины (от Салахмира), Давыдовы, Юсуповы, Аракчеевы, Голенищевы-Кутузовы, Бибиковы, Чириковы… Чириковы, например, вышли из очень знатного рода — от хана Берке, брата Батыя. Поливановы, Кочубеи, Козаковы…

Копыловы, Аксаковы (аксак — значит «хромой»), Мусины-Пушкины, Огарковы (первым из Золотой Орды пришел в 1397 году Лев Огар, «мужчина роста великого и воин храбрый»). Барановы… В их родословной записано так: «Предок рода Барановых мурза Ждан, по прозвищу Баран, а по крещению названный Даниилом, приехал в 1430 году из Крыма».

Карауловы, Огаревы, Ахматовы, Бакаевы, Гогель, Бердяевы, Тургеневы… «Предок рода Тургеневых мурза Лев Турген, а по крещению названный Иоанном, выехал к Великому князю Василию Иоанновичу из Золотой Орды…» Этот род был очень знатный, как и род Огаревых (их русский родоначальник — «мурза честным именем Кутламамет, по прозвищу Огарь»).

Карамзины (от Кара-мурзы, крымца), Алмазовы (от Алмазы, по крещению названного Ерофеем, приехал в 1638 году), Урусовы, Тухачевские (их родоначальником в России был Индрис, выходец из Золотой Орды), Кожевниковы (идут от мурзы Кожая, с 1509 года на Руси), Быковы, Иевлевы, Кобяковы, Шубины, Танеевы, Шуклины, Тимирязевы (был такой Ибрагим Тимирязев, приехавший на Русь в 1408 году из Золотой Орды).

Чаадаевы, Таракановы… Список долгий. Три сотни дворянских фамилий! Целая книга. Им, так называемым «русским», посвящена она. О простолюдинах не писали… А этих тысячи.

Головокружительные перепады! Это и есть история России.

Очень точны наблюдения Юрия Тынянова в «Ганнибалах», где он рассказывает о потомках хана Радши, известных на Руси под фамилией Пушкины. Оказывается, тогда не только кипчаки становились «славянами», но и европейцы. Например, немец Гундрет-Маркт стал Марковым, Пагенкампф — Поганковым, чех Гаррах — Гороховым, итальянец Баско — Басковым, датчанин Кос фон Дален — обыкновенным русским Козодавлевым.

«Туманное великорусское дворянское государство принимало и изгоняло людей, — пишет Тынянов, — рылось в бумагах, шелестело грамотами, верными и поддельными, блюло местничество, шарило в постелях. Потому что нужна была родословная, а в родословной самое легкое — первые страницы, потом идет труднее».

Первые страницы — те, что бесспорные, — у всех читались по-тюркски.

В XVIII веке — всего-то два века назад! — жители Тамбовской, Тульской, Орловской, Рязанской, Саратовской и других ныне «русских» областей назывались «татарами». Были донские, белгородские, рязанские и другие «татары».

Куда же делись те кипчаки? И откуда взялись эти славяне? Ни в одной книге я не нашел ответа. Зато нашел другое — старинные кладбища в той же Рязани, Орле или Туле до сих пор называются «татарскими»… Вот где похоронена совесть России!

«Славянизация» Степи велась ухищренно, не всегда и заметно. По-иезуитски.

Например, в XIX веке пришельцы начали распахивать чернозем в своих новых губерниях. Степняки лишились пастбищ, нарушился их уклад жизни. Земля из общинной перешла в частную собственность — к русским.

Степной народ, веками живший животноводством, потерялся. Мясо, которым была богата Степь и которое определяло национальную кухню тюрков, год от года превращалось в редкость. Стада и отары шли под нож, их негде было пасти… Китайцы и византийцы выделяли тюрков из числа других народов уже за то, что те пьют кислое молоко и едят много вареного мяса. Таковы запросы нашей физиологии, которой для здоровья необходимы айран, йогурт, сыр, шурпа и лишь потом каша.

И это учла Москва, превращая кипчакские пастбища в свои пашни, а Россию — в поставщика сельскохозяйственного сырья для Западной Европы. Колонизаторы били по здоровью народа. Уничтожали его самобытность.

Распахивая земли Великой Степи, без лишних слов уничтожали и ее древние памятники — курганы, кладбища, каменные статуи, остатки поселений. Опять же не сразу, не вдруг. Однако настало время, когда их не осталось — исчезли бесследно. И уже ничто не говорит о степном народе. Исчез вместе с памятниками!

В городе Орле на месте старинного кладбища построен завод. Кто докажет теперь, что там было кладбище?

Молва пока жива, но молва — не доказательство.

Жемчужиной в книге В. Г. Тизенгаузена сияет произведение, старательно выписанное Ибн-Баттутой, которого европейцы назвали «аравийским Марко Поло». Этот стоглазый араб, тонкий знаток души народов, искусный наблюдатель жизни, в 1335 году путешествовал по Золотой Орде и оставил «Подарок наблюдателям по части стран и чудес путешествий». Блестящая книга!

Если Марко Поло в 1298 году познакомил Европу со степным Востоком, то Ибн-Баттута сделал это для арабских стран. Эти два великих свидетеля поведали лишь то, что видели. Ни о какой политике, пристрастии и неискренности они не помышляли. Обычаи, обряды, быт — ничто не ускользнуло от их пытливых взоров.

Ибн-Баттута написал так: «Местность эта, в которой мы остановились, принадлежит к степи, известной под именем Дешт-и-Кипчак». Великодушный араб сохранил имя страны, которой по русским «историям» никогда не было. «Дешт-и-Кипчак — страна, которая простиралась в длину на восемь месяцев пути, а в ширину на шесть месяцев. Аллаху это лучше известно!»

Да воздаст Всевышний ему по его заслугам. Стоглазый араб увидел: никакого Дикого поля к югу от Москвы не было. А была страна, над историей которой просто сгустился туман.

Все осталось. Но в тумане.

Первым заигрывать с кипчаками начал московский князь Иван Грозный. Вот был хитрый лис. В 1570 году он стал приплачивать атаману донских кипчаков, Сарык-Азману, за то, чтобы тот грабил польские и ногайские караваны, следующие через Степь. Дальше — больше. Донцов нанимали для военных походов. Вскоре Москва получила наемное войско — стрельцов. По-тюркски говорило это войско, с Дона были его удальцы.

Приручали донских кипчаков кнутом и пряником. Пряники раздавали через Сарык-Азмана и других атаманов, а кнут — через ногайских ханов. Эти две приманки действовали безотказно.

Ведь покорив Казань и Астрахань, Москва проделала гениальный трюк. Придумать его мог человек, глубоко сведущий в политике. Русские уговорили ногайских ханов — Орду Больших ногаев — пройти из Азии в Европу, где климат и земли лучше. Словом, пожалели бедных, помня древнее правило дипломатии: «Враг моего врага — мой друг».

Позже, уже при Петре, в 1708 году, граф П. М. Апраксин, «вчерашний татарин», проделал то же самое с калмыками.

Донские кипчаки сразу почувствовали присутствие пришельцев, начались их войны с ногайцами. Потом с калмыками. Они, эти войны, были на руку только Москве.

Доверчивые ногайские и калмыцкие правители, купленные подарками, послушно выполняли приказы русского царя. Даже при выборе хана ногайцы испрашивали дозволения у русского царя. Так, при выборе хана Иштерека из Москвы пришла астраханскому воеводе инструкция: «И вперед на ногайскую орду князем по их закону сажать в Астрахани перед государевыми бояры и воеводы, а не у них в юртах, и чтобы их учинить в государеве воле и в холопстве навеки».

Руками ногайцев и калмыков воевала Москва в Степи, истощая ее. А в XVII веке сделала новый шаг к своей главной цели — испросила разрешения на строительство русских городков-крепостей, якобы оборонять Московию от набегов крымцев. И выгоду посулила очевидную — скупать на Дону излишки урожая.

С 1613 года начала строиться дальняя оборонительная система Москвы. Строилась она в соседнем государстве… Сокольск, Добрый, Белоколодск и другие городки росли в Степи, как грибы после дождя. А рынки в Москве ломились от «степного» товара — туши продавали не на вес, а на глаз.

В январе 1646 года москали предприняли «тихое» вторжение на Дон. Вроде бы с миром пошли. Отпустили 3205 вольных людей, чтобы те селились среди степняков, но около новых русских городков.

Однако не прижились люди. Сразу началось их бегство с Дона. На следующий год Москва прислала новых 2367 человек на поселение, те убежали еще быстрее… Эти цифры я взял из книги В. Г. Дружинина «Попытки Московского правительства увеличить число казаков на Дону в средине XVII века».

Увы, не на Дон бегали русские люди, а с Дона.

Не принимали их степняки, помнили старую пословицу: «С москалем дружи, а камень за пазухой держи».

В 1653 году тот камень понадобился — владелец Романова городища, и не он один, пожаловался атаману, что драгуны из Сокольска чинят насилие: «Разбивают и крадут, по дорогам бьют и грабят, ездят, собравшись заговором, свозят с покосов сено, насильственно захватывают землю».

Зарвавшихся гостей поставили на место. Да ненадолго…

Городки эти очень интересны. Там москали начали приглашать на постоянную службу в русскую армию кипчаков Дона — сперва прислугой, а потом и в строй. Иные степняки становились СЛУЖИВЫМИ российскими людьми, в 1671 году присягнули на службу русскому царю, начали получать царское жалованье, а еще получили официальное имя — «казак», что означало «участник казачьего войска», то был своеобразный «иностранный легион».

Прежде слово писалось через «о» — «козак». Им называли среднее сословие у кипчаков.

В Степи началось двуязычие, к тюркскому языку прибавился русский… Все решилось при Петре. Гнойник прорвался. Робкие заигрывания кончились карательными экспедициями. И — границы России резко продвинулись на юг. Начинал Петр с Оки, когда перешел на «тот берег реки», а кончил Азовом. Вся одураченная им Степь была под его каблуком.

В XVIII–XIX веках на Дону было как бы два Дона — мужчины говорили на русском языке (языке службы!), а женщины по-прежнему общались на родном тюркском языке. За это называли их «турчанками».

Так оно было или нет? Российская история об этом завоевании умалчивает.

Однако есть архивы. Государственные архивы, где хранятся важнейшие документы. Там я выяснил, что и Иван Грозный, и все другие русские (до Петра I) вели дела с казаками-степняками только через Посольский приказ, потому что Степь была ИНОСТРАННЫМ ГОСУДАРСТВОМ! А казаки — кипчаками.

В XVII веке, когда колонизация набирала обороты и ей нужно было дать законный ход, появилась версия, что казаки, мол, беглые русские крестьяне. Кто придумал эту нелепость? Ясно же, что не хватило бы на Руси крестьян, чтобы заселить Дон, Волгу, Яик, низовья Днепра, Прикавказье. Все-таки территория, раз в десять превышающая саму Русь!

С годами сложилась и «научная теория» о восточных славянах, ее тоже предложил царь Петр (известен его диалог с Андреем Лызловым)… «Теория» эта гроша ломаного не стоит. Она нагло кипчакскую культуру назвала славянской, не задумываясь, что славяне — это не степной народ.

Вот куда исчезли кипчаки, которых в Великую Степь привел Аттила. В небытие.

Из них «славян» делали по-разному. Иные сами записывались в русские. Иных ссылали целыми станицами в Сибирь и там под присмотром наказных атаманов учили быть не просто русскими, а послушными русскими. Запорожских и донских казаков сгоняли в болота на строительство Петербурга, ссылали на Кавказ, чтобы они там быстрее становились славянами.

На костях кипчакского народа поднималась Россия.

…Верю, настанет час, вспомнят потомки степняков светлый образ Тенгри, вспомнят запах полыни, нашей емшан-травы, и Бог простит нас, Он милостивый. Проснется Степь от беспамятства. И польются тогда вольные песни, как и тысячи лет назад.

1994–2000 год

МЫ — ИЗ РОДА ПОЛОВЕЦКОГО

Любо, терцы!

Дорога утопала в зелени. На раскидистых деревьях, посаженных еще в прошлом веке, шелестела листва, и деревья казались солдатами, выставленными охранять дорогу. Так и остались они на своем нелегком и долгом посту. Охраняют нас с вами.

Зеленый коридор в степи кончился неожиданно. Вдруг за поворотом открылась станица Архонская: ее одноэтажные домики из красного кирпича и под черепицей напоминали что-то казарменное, как и многое здесь. Уж очень не по-граждански строгой была планировка станицы. Как по линеечке.

Станицы у Терека и строили «по линеечке» — они в середине XIX века составили границу обороны, которую возвела Россия против непокорных кавказцев. Генерал Ермолов сам прочертил на карте Сунженскую линию. Ее крепости и укрепления тянулись вдоль Кавказа. «Для стеснения и обуздания мятежных горцев» русские строили их и заселяли воинственным казачьим племенем.

Архонская — тоже «линейная», одна из многих…

Люди Москвы здесь появились после 1560 года, до этого их не знали. Они пришли сюда победоносно, на волне удачи. Только-только покорив Казань и Астрахань, хотели завоевать еще и Кавказ. Десять военных походов предприняли они, и десять поражений получили в ответ. Это остудило их пыл. Тогда московский воевода Лука Новосельцев пошел на хитрость — заложил на Тереке, как раз против устья речки Сунжи, лагерь Терки, разместив там, на постой, свой отряд. Стал обживаться.

Новый городок принес беспокойство местным кипчакам, потом и политикам, имевшим интересы на Кавказе. Последнее слово сказала Турция, она тогда представляла силу. И — русский отряд спешно отошел в устье Терека, ближе к Астрахани, где заложил крепость Кизляр, чтобы выждать момент для нового удара… Время решало уже решенную судьбу Кавказа и Дешт-и-Кипчака.

Более поздние документы (1735 года) упоминали о каком-то «терско-кизлярском войске». Что за бесхозное войско? Откуда взялось оно? Русским его назвать нельзя: в нем были кипчаки. Они воевали сами за себя, против Москвы, воевали с ногайцами и калмыками, которых привели в Степь московские воеводы.

Велась война на истощение, десятилетиями истощала она народ. Хуже кровоточащей язвы.

В том «терско-кизлярском» войске разноликий собрался люд. Осколки Великой Степи. В лесах прятались староверы, бежавшие с Дона от репрессий Петра I. Прижились там волжские кипчаки, прежде «баловавшие» на великой реке и тоже ненавидевшие москалей. И запорожцы, которых в 1775 году разбили и выслали с Днепра, нашли здесь приют. Всех недовольных Москвой принимала эта вольная братия.

К сожалению, тот период изучен плохо. Им никто не занимался. Может быть, из-за «отсутствия» в официальной истории Шамхальства (государства на Северном Кавказе!), которому принадлежало войско? Или по цензурным соображениям? Историки, точно сговорившись, обходили эту тему стороной… Словом, найти что-то вразумительное мне не удалось. Лишь эпизоды.

В этой забытой теперь стране жили мои предки: там правили шамхалы Тарковские.

Они приехали с Дона во времена Батыя, после его знаменитой охоты на аристократов. Леса и болота Терека приютили их, спасли от преследователей. О том драматичном периоде упоминал арабский путешественник Ибн-Баттута, но не знал причин этого спешного переселения.

Кипчаков Северного Кавказа русские потом назвали всех скопом «кавказскими татарами», а после Кавказской войны — «кумыками», «карачаевцами» и «балкарцами». Разными народами.

Хотя мы были одним народом и жили в одной стране. Наше родство не прервалось и поныне.

Бесправным для нас выдался XIX век. Народ ослаб настолько, что русские с 1817 года уже сами начали воевать против него, без помощи ногайцев и калмыков. Они к тому времени сошли со сцены, сделав свое черное дело, и им сполна заплатил русский генералиссимус Александр Васильевич Суворов… Под расчет: он уничтожил эти «ненужные» народы. Полтора с лишним миллиона человек!

Другой крупной победой московских правителей стал шамхал Тарковский, он бросил свой народ, назвался «русским». Царская казна в те годы не скупилась, знатных людей переманивали семьями. Для этого и создали Собственный Его Величества конвой, самые привилегированные войска…

Что говорить о народе, который был брошен на перепутье?

«Кавказских татар» поделили на части (чтобы властвовать было удобно), недовольных изгнали в Турцию, в Сирию, в нынешнюю Молдавию. А оставшихся заставили выбрать веру. Старая вера в Бога отменялась.

Принявших Коран поставили в одну сторону, Библию — в другую. Потом мусульман поделили еще раз, уже натрое. Тогда и появились мы, кумыки… События творились в те годы необъяснимые, мало кто понимал их. Даже сами московские бюрократы, затеявшие очередное «перерождение» кипчаков. Новой власти важно было все переиначить по-новому. Иначе не забудется старое.

19 ноября 1860 года объявили о Терском казачьем войске, туда приписали христиан. Их, правда, не назвали «русскими», побоялись, а назвали «казаками». Или для краткости — «терцы»…

Станицу Архонскую я выбрал случайно, мог бы поехать в любую другую. Мне хотелось посмотреть на своих братьев, которые казались тайной за семью печатями, как, впрочем, и все казачество.

Конечно, давно забылось наше родство, но голос крови оставался… Вернее, не голос, а шепоток. В стране начиналась «перестройка», закрывшая цензуру, впервые в России заговорили о свободе слова. И я, оставив кафедру, забросив докторскую диссертацию, перешел в журнал «Вокруг света», чтобы посмотреть новый мир.

Что-то я, наверное, уже знал, но эти знания не устраивали. Страна стала другой, и я хотел измениться… Предки считали: человек за одну жизнь переживает шесть рожений. Отсюда — двенадцатилетние календарные циклы. Каждые двенадцать лет Бог дает нам шанс стать новым. И надо использовать этот шанс. Я, видимо, как раз подошел тогда к своему новому рубежу.

Перед поездкой в Архонскую нашел в Государственной библиотеке работу некого Н. Л. Янчевского, историка, «Разрушение легенды о казачестве», изданную в 1931 году. (После нее ничего более фундаментального о казачестве не выходило.) Я удивился. Как же можно так врать? Он рассуждал о том, чего не знал. Оказывается, не было казаков, а был сброд, «деклассированные элементы», разбойники.

И Великой Степи тоже никогда не было, самоуверенно утверждал автор.

…Станичный атаман Левченко подселил меня к Григорию Ивановичу Белоусу. Человеку в себе. Молчуну, каких искать надо. Три четверти века отшагал он по жизни, многое повидал, вот и стал на слова скупым. А супруга его, Фекла Павловна, наоборот, поговорить любит да еще и по хозяйству успевает. Раньше любое дело в ее руках горело, теперь жалуется: руки, мол, из послушания вышли, медлят, а глаза все бы сделали.

В ухоженной хатке, построенной в начале века, я и нашел приют, покой и неторопливого собеседника. Все здесь, как у кумыков, ухожено, начищено, каждой вещичке место. Справное хозяйство. Кипчакское. Ни соринки за глухими воротами.

Поперек двора бричка. На ней Григорий Иванович разъезжает по станичным улицам — кучер он, а лошадей любит, как себя помнит. Кипчак! Что добавить?

Бричка — это не телега, хотя у нее тоже четыре колеса. Бричка — произведение искусства, ценившееся прежде в Великой Степи необычайно. Каждая деталь, как сбруя на коне, подогнана, за века прилажена. Впрягают в бричку пару, а грузят до двух тонн.

Телега не выдерживает столько.

— Переворачиваем ее на выгруз, а ей ничего, — просвещал меня вечерком Григорий Иванович, когда мы вышли во двор погуторить, — потом перепрягаем коней. И опять поехали…

— И кто ж делает такую красоту?

— Сами. Есть у нас плотник, он делает. Брички, колеса, все деревянное делает.

Повел меня как-то Григорий Иванович к этому деревянных дел мастеру посмотреть на его золотые руки и дела. Смотрю, скромный человек, мимо пройдет на улице, и не заметишь. Работает один, без помощников, справно работает умелец. А как иначе? Молодежь-то «деревяшками» не интересуется. Ей «мирсидесы» подавай.

— В бричке главное — это колесо…

Мы стояли в мастерской, пахло стружкой и свежими опилками, на полу лежали детали будущей брички, в углу стояли стопкой обода для колес — сохли; я разглядывал пришедшие из глубины веков хитрейшие приспособления и инструменты, без которых не сделать бричку, слушал о тайнах плотницких дел и думал: как же хорошо, хоть что-то сохранилось в наш равнодушный век.

Брички опять спросом пользуются! В Архонскую люди приезжают, заказы оставить желают. Говорят, нет ничего лучше брички в хозяйстве. Да разве один мастер управится?

…А еще у Григория Ивановича во дворе голубятня. Он держит птиц просто так: посмотреть да послушать, когда тоска к сердцу подберется. Голубь — птица небесная. Как ангел. В старину едва ли не в каждом доме их держали. Примета добрая. Наша. Степная.

— Белоусы все в Бога верили. Это у меня от отца, — сказал он. Не было казачьего дома без икон. Бога боялись и слушались…

В Великой Степи исстари почитали святого Георгия, покровителя степняков. Шестого мая и девятого декабря (в его день) — праздники, которым более полутора тысяч лет! О них казаки никогда не забывали. И на Урале, и на Дону, и в Америке, и в Турции поднимаются стопки за его величество КАЗАЧЕСТВО. Традиция.

Правда, предки говорили не «Георгий», а «Гюрджи». Так правильнее, по-старинному…

В каждой станице был еще и свой престольный праздник. Тоже казачий, но местный. В Архонке — это день Александра Невского, 12 сентября. Приход здесь назывался его именем. Рассказывают, красивая была церковь, с певучими колоколами. Как заиграют, «округа словно поднималась, за тридцать верст слыхать было».

Фундамент лишь остался, комиссарам она помешала. «Приехал какой-то на казачьем коне, в красных портках, и велел нашу красавицу по миру пустить. Свои же и пустили…» Все сами казаки делают.

Собственно, а кто они такие, казаки? Откуда взялось казачество?

Слово «казак» пришло на Русь из Великой Степи, оно тюркского корня. Впервые отмечено в русском языке в 1395 году как «козак» и означало «работник». Потом этим словом стали называть народ, обитавший на Дону, Днепре, Волге, Яике. Иначе говоря, кипчаков. «Козак» означало «степняк».

В Большой Советской Энциклопедии нашел следующее: «Казак, козак (тюрк. — удалец, вольный человек) — человек, порвавший со своей социальной средой (XIV–XVI вв.), с конца XV в. казаками стали называть вольных людей окраин Русского государства». Небогато. Да и неверно. Вольные люди в Великой Степи и при Аттиле называли себя козаками. Русские здесь совершенно ни при чем.

Смотрю дальше: «Казачество, — военное сословие в дореволюционной России XVIII — начала XX века, в XIV–XVII веках — вольные люди, свободные от тягла и работающие по найму, главным образом на различных промыслах, а также лица, несшие военную службу на окраине страны… В 1920 г. постановлением ВЦИК на казачьи области были распространены все действующие в РСФСР общие законоположения о землеустройстве и землепользовании. Эти акты положили конец существованию казачества как особого военного сословия. Трудовое казачество вступило на путь социалистического строительства».

Отлично. Все закономерно. Такая история и должна быть у казаков, ее предложили крупнейшие советские «казаковеды» А. П. Пронштейн и К. А. Хмелевский… Что сказать еще? Хорошие слова, правильные, устраивающие казаков, раз молчат. Никто и рта не открыл. А вот меня они не устроили: там нет Великой Степи. Казачество — это тема десятая. Главная — ее величество Степь собственной персоной.

Что еще не устраивало? Если кратко — ложь, она не устраивала. Не желаю, чтобы так куцо говорили о моей Родине и моем народе, пусть даже его части… А если подробнее, то начну с неожиданного вопроса. Что в истории казачества бесспорно?

Бесспорно, что казаки — степные жители: степь была их вольницей, их домом. Бесспорно, что казаки — превосходные воины, именно на коне (в прямом и в переносном смысле!) они вошли в судьбу Отечества. Бесспорна и внешность казаков, настоящего казака не спутаю ни с кем… Значит, с этого «бесспорного» и надо начать исследование, решил я.

История казачества — это же страница истории Великой Степи, они неразрывны. И случайности здесь нет. Тот же народ, та же культура. Но кто написал об этом?

О казаках говорят разное, а пишут все больше как о военном сословии. О походах, в которых участвовали они. Война, войска, война, войска… Вот и вся их история. А где же люди? Где их культура? Поэтому казакам и неизвестно о себе ничего достоверного. Спорят, как дети, эти чистые «белые гуси», ищут правду в лапах у хитрой лисы. (Так они переводят слово «казак» — «белый гусь».)

Спорят о мелочах, потому что не знают главного… Например, что их предки до II века жили на Алтае, слыли непревзойденными мастерами выделки железа. «Шешке» называли алтайцы свое детище. В их сильных руках оно стало оружием. А чтобы удар шашкой был резче, придумали седло со стременами… Стремя — тоже их изобретение… И пика… Там, на Алтае, явились миру степная культура и наш народ.

Мы говорим: «Наша Родина — Степь», — и забываем, что колыбелью был Алтай… Много тайн хранит История.

Читая о казачестве, я, кажется, понял, почему степняков русские называли и дикими, и страшными. Понял, когда нашел, что французы писали о казаках после 1812 года. Мол, казаки — дикие люди, звероподобные существа, живущие в глухих лесах: «Казаки едят сырое мясо и пьют кровь. Глаза их ужасны, волосы до пояса, бороды до колен. Пики их — один ужас». Так, с чудовищными выдумками, народы всегда рисуют образ врага-победителя.

Русские не исключение. Что ж, оставим «летописцев» наедине с их страхами.

Простим и то, что не заметили они Дешт-и-Кипчака. А из слов очевидцев следует: в Великой Степи жил один народ. Он жил общинами и родами. Имел «одну форму лица и один язык» — так написал Плано Карпини. У него было общинное владение землей, выборность в управлении, отчет перед кругом. Многое они решали на сходе, сообща. Майдан никогда не пустовал… Относятся ли к казакам эти слова? Им решать.

В Великой Степи никогда не было «диких кочевников». А были города и станицы. Задумайтесь: названия всех старинных степных городов тюркского корня. Случайно ли? Они переводятся только с тюркского языка. И ни с какого другого.

Взгляните на географическую карту. Орел — «дорога на подъем», Ока — «река с течением», Тула — «полный», Саратов, Пенза, Воронеж, Челябинск, Тюмень, Ростов, Айдыр, Бузулук, Хопер, Курск, Кашира, Коломна… Десятки названий.

Подчеркну, тюркские названия особенные. В них приметы. Например, «Орел» — «дорога на подъем» или «верхняя дорога». Из названия опытный кипчак поймет, что город возник на большой дороге, которая, судя по всему, вела из степных областей Дешт-и-Кипчака в Тулу, к оружейникам. Там, где возник Орел, дорога должна была расходиться на нижнюю и верхнюю. Нижняя могла быть болотистой, но короткой. Верхняя дорога хоть и долгая, однако сухая. Поэтому на ней и построили сначала сельцо, назвав его Орёл — «верхняя дорога». По крайней мере из названия категорически исключается птица, она рядом не сидела. Об этом же говорит название другой дороги — Свиная (от тюркского «сув ин» — «вода внизу»).

Или такой пример — Таруса. Оно переводится как «сужение реки». Саратов — «желтая гора». И подобных примеров много. Вся Степь.

Особый интерес представляет древнейший город Брянск, по-тюркски Биринчи («первый», «главный»), и его храм «Спасогробовский, что на владычных гробах», которому более тысячи лет. В городе издревле жили важные духовные лица.

Вот где она, столица Великой Степи. Конечно, требуется исследование. Но не случайно же русские, придя сюда в XVIII веке, ломали древние храмы, закрывали монастыри. Таков был приказ от московской царицы. Уничтожали все, что напоминало былое.

Рядом с Биринчи город Карачев, название означает «сторожевой», «дозорный». Значит, ему было что охранять. И Курсык (Курск) тоже был охранный город. Вот немые свидетели былого. Эти города заложены в V веке, во времена Аттилы.

Были города, были. Но что мы знаем о них? Что знаем о Сарае-Берке, крупнейшем в Золотой Орде, лучшие всадники его объезжали верхом полдня. Там были великолепные дворцы, фонтаны, которые приводили в изумление европейцев. И об этом известно. Самый богатый город Восточной Европы! Сейчас на его месте голая степь.

Следует, видимо, пояснить: иные степные городки были необычны тем, что их дома собирались и разбирались. Размер городка менялся по сезонам года… У народа Степи были свои понятия об удобстве жизни. В этом и проявлялась его самобытность.

Города связывала почта, которую называли «ям». А чему удивляться? Люди писали друг другу письма! В почтовые повозки (по-тюркски «тачанки») ямщики запрягали тройки лошадей… Отсюда птица-тройка, о которой упоминал Николай Васильевич Гоголь. Только кто помнит?

Степняки славились своими ремесленниками, об этом, не скупясь, сообщали все очевидцы. И находки археологов, конечно. Шлемы, кольчуги, шашки, ювелирные украшения, войлок, ковры, замечательную одежду делали они. Никто в мире не мог создать подобной красоты.

Они были отличными земледельцами, уважали рыбный промысел, и об этом говорят письменные свидетельства. Спасибо им. Значит, не так все было и плохо.

Не пойму, зачем, не боясь Бога, унизили великую и древнюю культуру?

Никто из московских «летописцев» даже не спросил себя: а как кочевать в Степи с ее зимами? Как сберечь скот на сорокаградусном морозе? Климат здесь явно не для кочевок. Если не запасти сена, скот передохнет… Однако, говоря об истории степняков, никто и не думал о нелепости собственных слов — «кочевники», и все тут… Искажая истину, не приближались к ней.

Более тысячи лет прожил Дешт-и-Кипчак, занятый войнами, мирными заботами и снова войнами, пока в XIII веке не нагрянули на Дон орды под монгольскими знаменами, они желали вернуть прежний порядок. Это и обернулось трагедией для народа.

С чего началась трагедия? Никто не знает. Вечная тайна Дешт-и-Кипчака.

Возможно, с Батыя, с его безумной охоты на аристократов. Он, разделив общество, потерял элиту. К слову, с его уст впервые слетело «казаки» в смысле «свободные от аристократов» люди. Так он назвал своих подданных.

Может быть, причина — в отсутствии единой веры? Их города просыпались под звон колоколов. «…Они христианской веры», — писали арабы о степняках. «Они не называют себя христианами», — писали христиане-европейцы. Теперь мы знаем, кто были степняки, исстари верившие в Бога Небесного. Ему одному доверявшие мысли и чувства. Потом единство их веры нарушилось.

Конечно, религиозные искания указывали на величие народа, которому тесно в рамках одной религии. Но… они, эти искания, не вели к единению народа. В этом и была беда!

Еще одна причина поражения Великой Степи — отсутствие союзников. Не было друзей. Народ жил сам в себе.

По большому счету Чингисхан — гений, он задумал великое дело: восстановить Степь, ее культуру, традиции, какими они были при Аттиле. Но жизнь одного человека слишком коротка, если нет последователей. У этого гения последователей не было, его потомки оказались слишком мелки. Как мыши рядом со львом. Они первыми и изменили. Один записался в буддисты, другой искал себя в христианстве, третий принял Ислам. А Мамай вообще ушел в католичество…

И все равно народ не пропал, на Дону оставались кипчаки. И при монголах они неплохо держали шашки, сумели, например, разбить нагрянувшего в XIV веке Тамерлана. Хромой Тимур едва спасся бегством, потеряв множество людей… Но на большее их не хватило. Почему? Что остановило донских казаков в пору, когда они вновь почувствовали забытый вкус победы?

Этот вопрос заинтересовал меня. И я принялся искать ответ.

В работе англичанина Дж. Флетчера «О государстве Русском», которую он написал в XVI веке, будучи послом на Руси, я нашел слова о какой-то хитрости, с ее помощью Москва избавилась от уплаты дани. В чем состояла хитрость? Непонятно. И я решил найти ответ.

Обман следовало искать в религии, лишь сила небесная могла выбить из седла кипчаков. Физическую силу они ломали сами… Скорее всего русские схитрили с иконой. Святым образом обманули они! Тогда религии придавалось очень большое значение. Не то что сейчас.

В XIV веке вдруг откуда-то появилась икона, названная Московской: святой Георгий на коне… Прежде таких никто не видел. Не в ней ли тайна московских успехов? К этой мысли пришел я, когда прочитал Житие святого.

Вспомните, Георгий покровительствовал воинам и скотоводам… Не стану дальше говорить об известном. Однако КАК он победил змея? Оказывается, не копьем, а «крестом и словом». То есть молитвою одолел зло!

Он первым из европейцев доказал, что слово сильнее меча. Если это слово «БОГ». Вот за что и стал святым. За убийство святыми не становились.

На Московской иконе древний сюжет был искажен. Убийство исказило его.

Прежде Георгия изображали юношей, опирающимся на меч. Ни змея, ни коня, ни убийства не было! Древние иконы Московского Кремля именно такие. По легенде после молитвы Георгия обессиленный змей лег к ногам воина. А спасенная девица накинула на змея поводок и повела его в город «как послушнейшего пса» (выражение из «Золотой легенды» XIII века)… Знаменитая Ладожская икона повторяет именно этот сюжет.

Москва не сама придумала это искажение. Взяла его у Запада.

В XIII веке Западная церковь умышленно изменила Житие Георгия (здесь своя история, о ней я рассказал в книге «Тайна святого Георгия»). Святого сделали убийцей, «посадили» на коня и «заставили» убивать. Тогда в Европе начиналась пора рыцарства, и требовался новый символ воина. Церковь нашла его в лице святого Георгия.

…Силен был удар, который получили степняки: святой Георгий убивает змея, их прародителя. Значит, Бог отвернулся от Степи! А потом последовал новый удар — уже на церковном Соборе 1666 года…

Может быть, для какого-то народа новая икона осталась бы незамеченной, но не для степняков: они прочитали в ней приговор Неба… Степь медленно теряла желание сопротивляться. А позже царь Петр стал «переделывать» степняков в славян…

Желающим возразить советую задуматься: а на каком языке говорили Степан Разин и Емельян Пугачев? Какие команды отдавал атаман Ермак Тимофеевич? Вспомните их знаменитое: «Сарынь на кичку», вернее, «Сарын къоччакъ» (в переводе с тюркского «слава храбрецам»). Вспомните и ответный клич: «У-ура-а» («бей», «рази»), с которым степняки бросались в атаку. Точно так было и при Атилле.

Не отсюда ли пошло мнение, часто встречающееся в литературе, в том же «Тихом Доне», что казаки брали в жены турчанок? Откуда же на Дону столько турчанок? Да еще таких синеглазых?

…В ноябре 1991 года на Союзном Круге казаков в Ставрополе я рассказал о своих поисках; казаки слушали со вниманием, потом до вечера удерживали вопросами. Однако и мне перепало. Подошел парень и ошеломил. Оказывается, язык предков, о котором я уже говорил, и поныне остался в станицах Дона. Он называется «домашним» языком казаков.

Все, как в прошлом веке! То же отмечал Лев Николаевич Толстой в повести «Казаки»: «Молодец казак щеголяет знанием татарского языка и, разгулявшись, даже с братом говорит по-татарски». Что тут добавить?.. Это — наша история и реальность.

Не сразу Россия поглотила Степь. Как удав, заглатывала добычу.

Лев Николаевич верно подметил: «Собственно, русский мужик для казака есть какое-то чуждое, дикое и презренное существо, которого образчик он видал в заходящих торгашах и переселенцах малороссиянах, которых казаки презрительно называют шаповалами».

Не раз рассказывал я казакам о своем видении истории, писал об этом в газету, и всякий раз удивлялся реакции слушателей — сначала недоверие, потом интерес. Но такой реакции, как у Михаила Васильевича Братчика, не ожидал: он опустил глаза, отвернулся и стал торопливо куда-то собираться, показывая, что наш разговор вот-вот закончится… Куда это он заспешил, думаю.

Мы сидели в Архонской, в душной комнате правления колхоза (Михаил Васильевич приехал из Владикавказа поговорить со мной), я слушал его и поражался правильной речи, которая в редкость теперь даже для театров Москвы. Приятные минуты.

А знаний у моего собеседника — на энциклопедию. Образование он получил «в мирное время», еще в том Петербурге. Все-таки сын последнего царского атамана…

Многое я почерпнул из беседы. Не согласны казаки с «татарским» происхождением. Однако же…

— Возьмите Словарь Брокгауза и Ефрона, — доказывал Михаил Васильевич, — там ясно сказано: «Казачество составляет одно из оригинальных и крупных явлений жизни двух главных племен русского народа: великороссов и малороссов».

— Не могу согласиться, это не слова казаков, — сопротивлялся я. — Казаки не позволяли называть себя русскими. На вопрос: «Разве ты не русский?» — неизменно отвечали: «Никак нет. Я — казак». Великороссов называли «кацапами», а малороссов — «хохлами» и близости с ними не искали. Русскими они стали в 1920 году, после известного постановления ВЦИК. Вернее — терцев (терцов) тогда записали «украинцами», а к 1930 году и из них «русских» сделали.

Михаил Васильевич все это знал во сто крат лучше. Но он стеснялся своего жизненного опыта и промолчал, не отозвался на мою реплику. Стал рассказывать о быте казаков, когда они еще были казаками.

Многое в тот день открылось мне. Станичной жизнью вершил атаман, казаки выбирали его на Круге, на определенный срок. Прежде много было почетных должностей, без жалования… Иными словами, казаки еще сохранили в быту кипчакские традиции. Все шло чин чином, как у предков. Украл что-либо казак у казака, за это смерть могли присудить да тут же приговор и исполнить.

Однако иным было дело, если грабили русские или польские купеческие караваны. То уже не воровством и не разбоем, а военным промыслом называлось. Чужих пощипать не возбранялось.

— Хочу спросить, как звали самого первого казачьего атамана? С кого в 1570 году все и началось?

Среди терцев никто не ответил, лишь Михаил Васильевич.

Правильно. Сарык-Азман! Он основал казачье Войско Донское. Он казак «номер один» в истории России. Избегая многословия, замечу: «сарык» на тюркском языке абсолютно то же, что и русское слово «половец».

И другие атаманы, сподвижники Сарык-Азмана, носили тюркские имена: Черкас, Ляпун, Шадра, Ермак, Кабан, Татара… Все они прославились военным промыслом. И слово «атаман» тоже тюркское — «старший», «верховод» значит… И «есаул», и «бунчук», и «майдан», и «сапог», и «башлык», и «степь»… Все самые сокровенные казачьи слова. Самые родные.

Поделюсь и таким наблюдением. В казачьих станицах у каждой настоящей семьи, как мне говорили, кличка есть, как бы дополнение к фамилии. Из поколения в поколение передается. Никто не помнит смысл, но передается кличка исправно: Кучай, Бадау, Хадир, Бутуй, Черкас, Адиль и другие.

А это же кипчакские имена, видимо, основателей родов… Народная память избирательна.

— Воспитывали в станицах все всех, — продолжал Михаил Васильевич. — Помню, лет четырнадцать мне было, научился курить, иду по улице довольный. Навстречу гвардеец, так он мне такую затрещину дал, что в глазах потемнело, да еще папиросу огнем в рот вставил. И думаете, этим кончилось? Ничуть. Отец понес гвардейцу бутылку араки — за урок и чтобы извиниться за сына. Таков обычай.

Первая заповедь у казаков: младший на поклоне у старшего. Исключений не делали. Как и у всех кипчаков.

Но старший обязан учить только хорошему. Потому что если что не так, то находился более старший, который мог плохому учителю леща отвесить. Да так, что у того искры из глаз летели, — всей пятерней.

Младший не имел права курить перед старшим. А пить и подавно. При встрече обязан был снять картуз и первым поздороваться. Сидеть в присутствии старшего запрещалось… С такими правилами жила наша Великая Степь.

Вторая заповедь — взаимопомощь: «Свое не делай, а другу помоги». Помогали погорельцам, семьям погибших казаков. «Дай до урожая», — просил сосед. И давали.

— А мог и не просить, — просвещал Михаил Васильевич. — Считалось нормальным взять у соседа картошку, кукурузу себе, на еду… Вот в степи работает семья, картошку убирает, подходит путник, набирает котелок или сопетку, и никто слова не скажет, еще и пожелают: «На здоровье». Но если взял больше этой меры — уже плохо. И высечь могут.

Третья заповедь: Бога чтить, предков своих второй чаркой поминать: «За прародителей».

— Чтоб, не помолившись, за стол сесть… такого не было…

Я на мгновение отвлекся от разговора и вспомнил престольный праздник в соседней станице. Что сказать? Уныние. Станица чуть живая, дома разве что набок не ложатся. Церковь порушена. Там был праздник по случаю закладки новой церкви. Отец Виталий, священник из Владикавказа, благословил всех молитвою. Тишина. Никто не перекрестился, лишь единицы из женщин-старушек руку ко лбу поднесли, мужская же половина так и простояла — руки в брюки. А стояло-то человек двести… Уже не казаки? Или еще не казаки? Стоят, как на концерте.

«В станице Ардон, — потом рассказывал мне священник, — церковь пустой стоит. Не ходят, лишь наведываются». «Откуда это?» — спрашиваю. Он начал про атеизм говорить. А по-моему, не в атеизме дело. Истинно, «все от Бога!».

Наказал Он нас, забывших корни свои. Даже имя народ потерял! И поделом! В помоях возимся, чтобы крупицы своей памяти найти. Все забыли.

— Конечно, законов у казаков не было, — рассуждал Михаил Васильевич, — вернее, их не записывали, просто знали. И выполняли не задумываясь. Например, закон гостеприимства. Кто ему учил?

— Жизнь.

— Да-да, все в разумном соответствии строилось. Мальчишка с детства знал крестьянское ремесло. Лишь потом учили его секретам казачьего искусства — джигитовке, рубке лозы… Но сначала — как кусок хлеба добыть, как работы не бояться. Поэтому и жили мы зажиточно, что любили работать.

Я и сам приметил, в Архонке хозяйства справные, значит, не разучились работать казаки. И песни петь не разучились. Правда, не так. Гуртовых песен уже нет. Молодежь от телевизора не оторвешь, скучно живет станица. А прежде: «На каждом углу — гармошка, придут из степи и вокруг станицы гулять. На улице не умещались». Ныне в Архонке только хор и поет, поет голосисто, а желающие подпевают:

Прощай, казачка дорогая,

Прощай, голубушка моя…

— Не могу, трудно что-то дальше вспоминать, — промолвил Михаил Васильевич обессиленно и по-стариковски закрыл глаза. Я понял — пора заканчивать.

Так кто же они, казаки? Со школы я знал образ только двух казаков: один — с нагайкой, а другой — хапуга, грабящий бедных. «Очень плохие эти казаки, они рабочих били», — учили нас в университете.

И был в тех словах политический расчет: кому же приятно называть себя казаком? «Поганым татарином»? Уж лучше русским быть. Боялись люди вспоминать предков. Страхом жили.

Но как бы ни хотели кремлевские вожаки, нельзя из казака сделать русского, эстонца или молдаванина. В паспорте-то можно. А так — нельзя. Чтобы не быть голословным, приведу слова Евграфа Петровича Савельева, донского казака, царствие ему Небесное. Он много сделал в XIX веке для казачества. Но не был услышан.

После чтения его книги «Типы донских казаков и особенности их говора» появился этот мой рассказ. Хорошая книга… Приведу цитату и сразу скажу: прав Савельев, абсолютно прав.

«Население Дона в половине XVI столетия относится к четырем главным элементам древнего казачества, народа, резко отличающегося своим антропологическим типом как от великороссов, так и малороссов, то есть такими физическими особенностями устройства туловища, ног, в особенности голеней, головы и лица, которые заставляют всякого, хорошо во всех отношениях изучившего казачество, выделить природного казака из массы других народностей, даже если бы его поставить в разноплеменную толпу и одеть в несвойственные ему одежды».

И весь сказ!

Теперь я всматриваюсь в лица знакомых и незнакомых людей, и если это казак, то чувствую в нем родственное тепло. Ибо дальше Савельев приводит сравнение внешности казаков с иными народами Северного Кавказа и говорит об их «поразительном сходстве… Но иллюзия тотчас пропадает, когда заговоришь с ними по-русски: они ни слова не понимают».

И вот здесь Савельев словно оступился на ровном месте, потому как не захотел ответить на вопрос: а зачем кавказцам понимать по-русски, если они говорили на родном языке? Допустить мысль, что казаки и кумыки один народ, Савельев «не решился».

Цензура?! Она останавливала.

Хотя все отмечали влияние тюркского языка на речь казаков: «В настоящее время говор этот под влиянием народных школ и полкового обучения до того сгладился, что не далеко уже время, когда он совсем исчезнет».

Остается лишь добавить: слова эти написаны в начале XX века. А говор-то не исчез! Балакают казаки по-своему, «по-домашнему». Уже не стесняются своего родного языка.

Книги Савельева мне раскрыли глаза: например, почему в старинных песнях кумыки вспоминают Ана-Дон (дословно «матушка-Дон»), Кырым, Кубан и другие края, лежащие далеко от моего родного Дагестана. Тоже ведь не случайно.

Прояснили они и то, почему наш кумыкский аул Аксай называют «новым», а «старый», по преданию, где-то на севере… И верно — около Ростова есть город Аксай… Значит, отсюда и вышли мои предки?.. Невероятно, но этот факт отмечен Рубруком: в 1253 году нашего, дагестанского, Аксая не было, а был Эндирей-аул, соседнее с нами селение.

По вечерам в доме Белоусов мы рассматривали фотографии, которые Фекла Павловна хранит в полиэтиленовом мешочке. Фотографии разные: старые и не совсем. Но о каждом человеке моя хозяйка неторопливо рассказывала.

— Мышка забралась, пообточила, — проговорила она, взяв фотографию, на которой осталась лишь часть того, что было (далеко хранились те фотографии, там, куда только мышка и пролезет). — Вот этот — отец мой. Справный казак был.

На меня смотрел усатый молодец, подтянутый, как струна, как пружина, готовая спустить боек. И вот уже рассказывает об отце, о его жизни, так неожиданно оборвавшейся… Как же тепло на душе от этих тихих воспоминаний в казачьей хате, где в углу стоит железная кровать с никелированными шишками, на ней спал этот человек из того времени, рядом с кроватью шкаф с мутным от старости зеркалом, сюда этот человек из того времени вешал свою черкеску…

Казалось бы, ничего не изменилось в комнате с тех пор. Только нет человека! Нет казака, его потомки не казаки.

С 1918 по 1921 год, словно раскаты грома, гремели расстрелы в казачьих станицах. Били друг друга казаки нещадно: красные шли на белых, белые красным кровь пускали. Повоевали братья всласть, вдоволь. А тот, кто «в красных портках на казачьем коне», потирал руки и орал во все горло: «Да здравствует славное трудовое казачество!», вспоминала Фекла Павловна.

Поредели станицы, будто слепые пропололи здесь огороды — все повыдергивали. Мужчину на улице не встретить было, около станицы Архонской лес начинался, там казаки скрывались.

Да от судьбы разве скроешься?

Кого не убили по приказу новой власти, выселять начали. «Вон. Куда хошь». А скот, имущество оставлять приказывали. Голых, как соколят, увозили казаков на выселки.

В те годы на Соловецких островах по приказу Льва Троцкого открыли настоящую фабрику смерти для казачества. Почти пять миллионов жизней перемолола она. Деревья не растут в полный рост и в Краснодаре, где Яков Свердлов уложил около полутора миллионов казаков. С терскими казаками расправлялись люди Серго Орджоникидзе… Пустела тогда Россия не по дням, а по часам.

И плакать было некому.

Еще свирепствовали расстрелы, когда, будто по заказу, начался голод — «без работников много ли наработаешь»? В тот страшный год и природа помогала комиссарам людей губить: град выпал с куриное яйцо. Все побил. Степь черной простояла. «Ни живого, ни какого…» Очень голодовали казаки.

Но не все, иным и день мора праздником был.

— Свистуны у нас по дворам гуляли, как у себя. Потом инспекторов из города приводили. Свистунам чего-то перепадало из хороших вещей… Вроде бы дурные, а на свою сторону тянули.

Быстро кончилось хорошее время и для свистунов. Пришла пора раскулачивания, комиссары и за них принялись. Гребли всех подряд, пока план по раскулачиванию не выполнят.

Нынешний председатель колхоза Дмитрий Михайлович Калиниченко тоже в ссылке побывал, правда, по своей воле. Рассказывал, как его, пацана восьми лет, потеряли, когда арестованную семью на вокзал везли. Так он, смышленыш, сам пошел туда, где эшелоны стояли. Приходит и говорит охраннику: «Пусти, дяденька, меня с папкой в ссылку». Пустили. А не пустили бы — погиб парнишка…

Вот так «трудовое К. вступило на путь социалистического строительства».

Старики рассказывали про Бобовникова, помнят люди этого садиста в кожаной тужурке. «Насажаю, говорит, казачат на лавку и расстреливаю». И еще смеялся: «У детишек голова, как арбуз, разлетается». В его руки чуть было и не попал Митька Калиниченко, будущий председатель колхоза-миллионера. Другие казачатки менее сообразительными оказались…

Видел я и копии выписок из протоколов заседаний тройки НКВД Северо-Осетинской АССР. И против каждой фамилии: «10 лет» или «расстрел».

…Наверное, из-за всех этих садистов и отличаются у Феклы Павловны фотографии — те, что старые, и те, что не старые. Простите меня, братья, потомки степного племени, но предки наши лучше на фотокарточках выглядят — гордость в них видна, чего на современных фото обнаружить не удается.

Не пойму: то ли фотоаппараты тогда лучше были, то ли фотографы?

Уезжал я из Архонской той же зеленой дорогой. Но теперь деревья не радовали, стояли, будто на кладбище, через которое проходила дорога.

1994–2000 год

Карачаевцы

Кавказ величественен и прекрасен. Всегда, в любую погоду. Особенно весной, когда горы, еще серые, пригреет солнце и засветится робкая жизнь… С малахитовых склонов начинался прежде Новый год, весенний праздник пробуждения.

Я ехал, любуясь весной. Шоссе то поднималось к лесу, то опускалось к бурной, пенящейся реке, навстречу мчались машины, изредка попадались всадники, и тогда приходилось сбавлять скорость и даже останавливаться — перед всадниками грудились неторопливые овцы. Они давно мечтали о зеленой весне. Отары занимали шоссе… Дорога шла на Хасаут, старинное карачаевское селение, и они шли туда же.

Шоссе здесь построили недавно вместо старой дороги. Построили с приключениями. Однажды строители взбунтовались, приходят и резко заявляют директору: «Все!» — отказались работать, когда трасса повернула в сторону Хасаутской долины. Здесь, как в стене крематория, едва ли не под каждым камнем лежали останки людей: на склоне были выдолблены глубокие ниши, прикрытые камнями, в них были кости. Для археологов это большая находка. Но не для рабочих.

Сперва еще ничего, а когда нашли могилу, где лежали сотни черепов, людей удержать было невозможно. Позвали муллу. Все, что удалось, перезахоронили. И дорогу отвели, чтобы не беспокоить их. Кого «их»? Никто не знал. То явно были останки не предков карачаевцев, а какого-то другого народа, тюрки так не хоронили…

Надо заметить, карачаевцы — загадка этнографии, о них до XVII века даже не упоминали. Правда, в записках генуэзца Галони Фонтибуса, проезжавшего по Кавказу в XV веке, есть сведения о каких-то тюрках, обитавших в недоступных долинах, но о ком именно шла речь, неизвестно.

В XVII веке чуть приоткрылась завеса над таинственным народом. Однако сведения были слишком отрывочными: карачаевцы остерегались чужаков и не вступали с ними в контакты.

А вот что писали в конце XIX века: «Тюркское наречие их не исследовано… Точно так же остается неизвестным, когда и какие причины заставили этот малочисленный народ покинуть степь и искать убежища в горных ущельях среди чуждых ему по происхождению племен».

О себе карачаевцы рассказывают, будто по преданию шестьсот лет назад их привел в горы легендарный Карча. Прежде они обитали в степи, о той степной жизни теперь известно мало, хотя эта страница истории сохранилась в народной памяти как что-то далекое, похожее на сон или на детство.

Итак, горные кипчаки?.. По-моему, именно таинственность и недоступность селений повлияла на слабую их изученность этнографами. А там, где точных знаний мало, там всегда простор для фантазий. Вот и фантазируют. Мне кажется, версиям о происхождении карачаевцев нет числа. Буквально каждый, с кем доводилось говорить, дает свою версию.

Самая расхожая, будто карачаевцы — это аланы, она сомнительна изначально. Ибо известно, что аланы — иранский народ, у них совсем другая культура, другие памятники. Осетины — вот бесспорные аланы! Карачаевцы же иные. Они хоронили в курганах, именно курганы и привлекли мое внимание, когда я был в старинных карачаевских селах.

Курганы в горах — такое увидишь только на Алтае.

…У стены кладбища я попросил остановить машину. В двух шагах от дороги на высоте моего роста среди прошлогодней травы виднелась нора. Нор было много кругом. Я заглянул внутрь: в полумраке белели кости… Или мне показалось. Но шарить рукой не стал.

Едем дальше, любуюсь горами, голыми по южному склону и непроходимо заросшими по северному. У подножия буковые леса.

Выше сосны и ели, а еще выше — белые вершины да темные скалы. И над всем — Эльбрус. Как царь. В серебряной короне… Даже дух перехватило от неземной красоты.

Хасаутская долина на удивление теплая. Всегда. Здесь не бывает ветра и холодов, здесь тишь, гладь да Божья благодать. Вернее, было так, теперь там, на месте селения, руины… Не пожар, не землетрясение и не чума увели людей. Ночью 2 ноября 1943 года селение бесшумно окружили солдаты — свои, красноармейцы. На рассвете начали они штурм спавших домов.

Ровно в четыре часа стук в дверь. Два солдата и офицер на каждый дом. Вокруг цепь автоматчиков…

— Встать! Руки вверх! Лицом к стене! Сволочи!

Кто не понимал приказа, тому помогали прикладом. Перепуганным женщинам, не успевшим проснуться, не разрешали даже одеться.

— Документы!..

Дали час на сборы. Что, куда? Потом всех затолкнули в машины и повезли.

Больных не брали. Мертвых не хоронили. Избавлялись и от грудных детей, как от ненужной обузы. Кто выпадал по дороге из кузова, того давили живьем. Или расстреливали с замыкавшей колонну машины… На Кавказе после той ночи не осталось ни одного карачаевца.

А где-то громыхала война, карачаевские мужчины вместе со всеми поднимались в атаку.

Эх, быть мне лучше поэтом, сложил бы гимн Кавказу. Его молчаливой гордости.

Но все равно не выразить чувств — мало гимна. Будь художником, нарисовал бы огромнейшую картину. В центр поставил бы мальчишку лет пяти-шести, которого видел на чабанской стоянке. Представьте, в неприступных горах кошара, где зимуют овцы. Кругом ни души. Только чабан (отец мальчика) и три волкодава. Около кошары врыт столб — коновязь. Мальчишка деловито подвел коня, под которым сам мог пройти, не сгибаясь, вскарабкался на столб. И вот он уже на коне. Настоящий мужчина! Поехал сторожить овец, пока мы разговаривали с отцом.

С коня начинался кипчак: «Кто не вырастит жеребенка, тот не сядет на коня».

В этом мальчугане я увидел завтрашний Дешт-и-Кипчак. Пока есть коновязь, найдется мальчишка, который подведет к ней коня. Народу стыдно так долго стоять на коленях.

Я ни разу не видел, чтобы здесь кто-то ехал на ишаке — ни старый, ни малый. Обращаю на это внимание, потому что было время, когда в газетах печатали фотографии людей на ишаках, и подпись: «Вот едут карачаевцы»… Что только не делалось, чтобы унизить народ, вернувшийся из ссылки.

А какие там кони… О! Звери! Конь не бежит — стелится над землей… Смею предположить, что породе тысячи лет, она из алтайских табунов. Тюрки всегда ценили именно таких — вороных, горбоносых, чуть приземистых, грубоватых. Этот конь пройдет где хочешь. У него нет чувства страха. Он хорош и в поднебесье, и в степи. Его не надо подковывать. Зимой сам из-под снега берет себе корм… Я читал в старинной книге, как водили таких коней в Индию. Продавали дороже золота.

И этих красивых животных наказала судьба.

В 30-е годы по приказу Буденного у карачаевцев отобрали всех лошадей, лучших передали на конезавод. Но был там Туган, самый прекрасный из самых прекрасных. Жеребец, увидев которого мужчины теряли покой на всю оставшуюся жизнь. Никого, кроме хозяина, не подпускал к себе Туган, а когда расстреляли хозяина, не позволил сесть на себя даже красному маршалу.

Не сумел красный кавалерист увезти жеребца в Москву, так и остался тот с табуном на Кавказе среди бесподобных гор.

Не знали московские всадники, что жеребец, когда сбивает табунок, близко к нему никого не подпускает. Волка увидит, как щенка, забьет, всадника — всадника. Своих кобылиц он ни на что не променяет, найдет. Преданность — она идет от хозяина, от кипчака, для которого конь — самое дорогое, что есть на свете.

Так случилось, что репрессированные табуны погнали в Грузию. Но Туган ночью увел своих кобылиц обратно. Поймать жеребца не смог никто, так и одичал он на осиротевшей Родине…

Десятилетиями восстанавливали потом карачаевцы свою гордость — породу вороных, которой нет равных в горах. И не только в горах, но и на кроссовых скачках.

— Почему у вас ценятся кони черной масти? — спросил я.

— Светлая масть — признак изнеженности, — ответили на конезаводе. — Нам с такими делать нечего.

У меня было много встреч с карачаевцами. Люди, говоря о чем-то, здесь уточняют: до или после ссылки. Те страшные годы не вспоминают специально, но и никогда не забывают. За что же наказали народ?

Лишь в Теберде, глядя на горы, я начал догадываться, вспомнив восточную мудрость: «Если в доме жена — красавица, семье не будет покоя».

У карачаевцев слишком красивый дом. Нашлись завистники, они и придумали о народе всякие небылицы. Повторять неприятно…

В 1956 году народу разрешили вернуться из ссылки, но прежние земли не вернули. И оправдали только в 1991 году, но никто не извинился за клевету, за горе, за смерти, за слезы, которыми до сих пор плачут женщины… Об этом очень трудно и тяжело рассказывать. Настоящее варварство XX века.

Приведу лишь факт, поразивший меня: Советская власть продавала дома (собственные, родные дома!) их хозяевам, прибывшим из ссылки. Нет денег — дом ломали, а землю продавали другому.

И еще один факт, но ему я не удивился. Выселять карачаевцев помогали… сами карачаевцы. Я встречался с двумя такими пособниками. Они даже не понимали глубины своего преступления, рассказывая, как составляли списки на выселение. Оба были известными общественными деятелями, аксакалами, воспитателями молодежи. Один со званием профессора. Громче всех заботились они о судьбе народа… Баламуты, как известно, всегда были и среди тюрков.

Им верят в первую очередь.

Не хочется вспоминать об этом. Куда приятнее рассказать об Ибн-Баттуте, его наблюдениях в 1335 году. Этот араб писал о старике, страдающем подагрой, его везли в Бештау — город, известный своими целебными водами. «Беш» — по-тюркски «пять», «тау» — «гора». О Пятигорске речь! Уже тогда он был знаменитым курортом.

Город славился и христианскими храмами, один из них сохранился поныне, правда, его переделали в концертный зал. Кавказцы не всегда были мусульманами. Прежде их объединяла Римская католическая церковь. Из Рима назначался епископ Кавказа.

Об этих малоизвестных страницах истории рассказал в своей книге монах-путешественник Рубрук.

От него я узнал много неожиданного о духовной жизни Великой Степи. Любопытно данное им описание храма степняков: «Увидев дом, над которым был крестик, я вошел с уверенностью и увидел алтарь, убранный поистине красиво. Именно по золотой материи были вышиты или настланы изображения Спасителя, Святой Девы, Иоанна Крестителя и двух ангелов, причем очертания тела и одежд были расшиты жемчугом. Здесь же находился серебряный крест с драгоценными камнями по углам и в середине и много других церковных украшений, а также перед алтарем горела лампада, имевшая восемь светилен».

Кому принадлежал этот храм? Где он стоял? Чьи изображения были в нем на самом деле? О вере сказать вот так, сразу, трудно.

Да, католичество было на Северном Кавказе, знали о нем и намного восточнее. Рубрук пишет, как однажды к нему подошел молодой человек и «приветствовал латинской речью». Или такой штрих — в далекой Азии «они расспрашивали о великом папе, так ли он стар, как они слышали. Именно они слышали, что ему пятьсот лет».

Фразы, вроде бы брошенные вскользь, убеждают: религиозные искания кипчаков явно разнообразили их жизнь… Так что говорить о духовном единстве Великой Степи нельзя. Трещины в ней были большими и малыми, глубокими и едва заметными, они были всегда.

Не о них сейчас речь. Заметки европейцев интересны тем, что отмечают порой предметы, сути которых авторы не знали и не понимали. Вот, например, приведенное описание храма. Он явно не католический. И у греков не могло быть такого! Так чей же он? Свой, кипчакский.

Потому что тот, которого Рубрук назвал «Спасителем», тюрки называли Тенгри, «Святую деву» — Умай. И Джарган, или Гюрджи (святой Георгий, которого монах-европеец принял за Иоанна Крестителя). Других святых Степь не признавала. Их и не было, о чем сообщает Рубрук.

Христиане, мусульмане, тенгриане населяли Степь. Их отличала веротерпимость. Все равны перед Богом — с этой мыслью жил наш народ.

Через Карачай катит воды Кубань. Сюда, как улицы к проспекту, тянутся едва ли не все горные ручьи и речки. Здесь, по долине, когда-то шли караваны, здесь были фактории и караван-сараи, оживленное место на «шелковом пути». Казалось бы, что — путь? Прошел караван, и след простыл. Однако нет, след остался.

Как караваны связывали далекие страны, я увидел в Теберде, в маленьком музее, который, как и все музеи, держится на энтузиазме сотрудников. Там на стенде висели шелковые платки, китайские и карачаевские. Если бы не китайская вышивка, не отличить, где чей. Тончайшая работа. И самое любопытное, платки абсолютно такие, как наши, кумыкские.

Вот и думай, кто научил китаянок? Наши мастерицы? А может быть, наоборот, наши переняли их искусство?.. Тысячи километров — не расстояние для культурного обмена.

От караванщиков жители Северного Кавказа узнавали о новинках Европы и Востока. Все-таки «перекресток дорог»… Вроде бы избитая фраза. Но когда сам стоишь на этом «перекрестке», сам пальцами трогаешь Время, спрятанное в шелковой вышивке, то совсем по-другому ощущаешь величие Истории.

Это — наука, по точности сравнимая с математикой, а по последствиям — с взрывом.

…О тех «шелковых» временах напоминают и храмы, которые я видел в Кубанской и Тебердинской долинах. Они давно брошены, но роспись кое-где осталась. В начале XX века здесь велась служба, неподалеку жили монахи, их запечатлел какой-то неизвестный фотограф, его любительская фотография заботливо хранится в музее.

Как же умело выбирали место для храма! На гребне скалы. Ближе к Богу. И чтобы все видеть. Сильные души были у людей, изображенных на фото…

Ночью 6 мая, в день святого Георгия, в заброшенном храме, что над городом Карачаевском, все оживает. Сюда, как мне рассказывали, приходят люди. Кто они? Неизвестно, ночь скрывает их лица. Но во тьме загораются свечи, и тайные паломники, словно тени минувших поколений, молятся своему покровителю — Гюрджи.

По примете, которая жива в народе, во вторник тюркам нельзя начинать важное дело. Тяжелый день! Древнюю примету кавказцы помнят и незаметно для себя стараются не нарушать запрет. Откуда примета? Точно не знаю. Видимо, память о каком-то тяжелом событии, которое пришлось на вторник. Возможно, казнь святого Георгия… Потому что карачаевцы и кумыки называют вторник «гюрджиев день».

…Вот что еще писал Рубрук о кипчаках: «Я спросил: «Как они веруют в Бога?» Они ответили: «Мы веруем только в единого Бога». И я спросил: «Веруете ли вы, что Он дух или нечто телесное?» Они сказали: «Мы веруем, что Он дух». Тогда я спросил: «Веруете ли вы, что Он никогда не принимал человеческой природы?» Они ответили: «Никогда». Тогда я спросил: «Почему же вы делаете для него телесные изображения и в таком количестве?» Тогда они ответили: «Мы не представляем в них изображение Бога, а когда какой-нибудь богач умирает, то или сын его, или жена приказывают сделать изображение умершего и ставят его здесь, а мы чтим его, в память его»».

Из сказанного видно, что «каменные бабы», которых много было в Степи, никакого отношения к религии не имели. Потому что вера у степняков не была примитивной!

Подобных штрихов в исторической литературе много… Вот они, религиозные искания!

Во второй половине XIX века русские полностью овладели Кавказом, и там в ответ утвердился Ислам, религия протеста. Но люди долго не прощались и со своей старой верой. То были годы двоеверия. Добай Музуевич Джукуев рассказал мне о них.

— В аул приехали кумыки и сказали нам об Аллахе, которому теперь надо поклоняться. Потом закололи всех свиней и сожгли их. Приезжие были вооружены, они сами приспособили под мечеть один дом и заставили всех ходить туда. Не пришел — штраф рубль… Так мы стали мусульманами.

Рассказчику можно верить, слава Богу, ему было 107 лет, когда мы разговаривали. Для него это не история, а воспоминания детства. Он даже место показал, где жгли свиней.

Аксакал! Честное слово, настоящий аксакал, как же приятно было с ним беседовать. Добай-ага сидел на зимней веранде, когда мы пришли к нему, и грелся у электропечи, думая о чем-то своем.

— Давно не был у вас в Дагестане, — сказал он. И добавил, потирая руки, видно, вспомнив что-то, — в молодости ходил к вам коней угонять.

Быстро выяснилось, что ходил он к нам в Аксай. И угонял коней моего прадедушки… А что делать? Традиция. Говорил аксакал с сочным акцентом, красивыми получались слова. Но куда громче говорили его выразительные глаза. Не глаза, а два бездонных колодца… Что аксакалу надо, кроме внимания?

— Да-а, — протянул он, — были времена. Вы что о них знаете?

— А что можем мы знать, если нам никто не рассказывал? Мы говорили с Добай-ага о его молодости, о карачаевцах. Он спросил, хитро прищурясь:

— В Дагестане «шамиля» танцуют на свадьбах?

Я не понял, о чем речь, и попросил показать танец. Он встал, вскинул руки, стало ясно — лезгинка.

— Только ее и танцуют.

— Э-э, так и думал, — брезгливо произнес он, опускаясь в кресло.

Оказывается, прежде тюрки не танцевали этот «дикий, некультурный танец», как отозвался о нем аксакал.

— А что нам надо было танцевать, Добай-ага?

Он опять встал, расправил плечи, отчего даже показался выше ростом, гордо вскинул голову и — превратился в орла. Я не поверил глазам, попросил повторить. Он повторил с еще большим удовольствием, уже напевая мелодию. Глаза его блестели… Боже, он показывал русскую кадриль! Вернее, древний тюркский танец «абезек».

Нам полагалось только его танцевать на свадьбах.

Еще танцевали «тюз тепсев» — малую кадриль. Наши предки любили и другие танцы — «жерме» и «индербай». Тоже известные ныне танцы. Но сегодня их называют иначе — «русский казачок» и «русский хоровод».

Казалось бы, танец, а как много может он рассказать.

«Шамиль» пришел на Кавказ вместе с Исламом, он символ новой веры…

Я, разумеется, не против веры, не против танцев. Но слишком по-своему понимаю их. Это мое право. Как, впрочем, есть такое же право у оппонентов — на другую точку зрения… Не танцы нам меняли. И не веру. А нас самих. Потому что со старыми танцами, со старой верой мы были не нужны и даже опасны. Приписывая славянам тюркскую культуру, политики искореняли в России все «татарское». Веру, танцы… все-все. Вот причина нашего беспамятства.

Была у нас письменность, но «ее корова языком слизала». Вышел царский указ, запрещавший тюркам писать и иметь в домах письменные принадлежности. За чернильницу могли казнить. Тогда люди научились запоминать историю. Передавать ее из поколения в поколение. Чтобы не потерять память о своих корнях.

С одним таким живым посланием из прошлого я и встретился.

…Гостя карачаевцы прежде встречали барашком, но была весна, и мы ели плов, который приготовила жена Сосланбека из сушеного мяса, тоже вкусно.

Сосланбек Джанибеков — директор школы в селении Учкулан. Дивное место. Там, в долине, сомкнулись два ручья в одну прекрасную реку по имени Кубан; там горы — до самого неба и как на ладони виден Эльбрус; там ночью звезды величиной с кулак и их можно достать рукой, нужно лишь подняться на вершину и привстать на цыпочки… Вот где стоит селение.

Неподалеку два других селения, тоже очень древние — Хурзук и Карт-джурт. Эти три аула веками составляли этнический центр карачаевского народа. Классические поселения тюрков. Именно тюрков! Рядом археологи нашли захоронения — курганы XIV века, каменные изваяния.

Сосланбек родился здесь, в Учкулане, в благородной семье. Лишь на годы ссылки покидал Родину. Может быть, поэтому ему здесь все так дорого. Он сам организовал сельский музей. Чего там только нет: утварь, фотографии из прошлого времени (одну из них я взял в эту книгу). Что смогли собрать, то собрали сельчане, все здесь хранит память о предках. Неторопливо, чтобы растянуть мне удовольствие, он показывал и рассказывал о своих находках, пока жена готовила нам плов.

Ветер врывался в музей сквозь битые стекла и приносил уличные запахи, которые лишь дополняли память о былом. Ведь того Учкулана больше нет, он весь уместился в музее, в одной комнате старого школьного дома.

Селение, где обитало четыре тысячи семей, ныне разрушено. Одни руины. Живые дома можно пересчитать по пальцам. А когда-то каждый квартал был как отдельная деревня, где жили люди одного рода. У них было все свое — лавка, пасека, мельница, даже кладбище.

В Учкулане был квартал Аджиевых. Я не удивился, потому что знал — он должен быть. Вот древняя тюркская легенда:

«Когда-то вблизи Алтая кочевали племена древних тюрков, пришло время, вождь их умер и оставил все двум сыновьям. Но братья поссорились, младший, по имени Шад, схватил кинжал и бросился на старшего, не убил, а только ранил. Опасаясь мести, Шад сбежал с рабыней, из-за которой поссорились братья. Он ушел далеко, где была большая река и много деревьев. Вскоре к нему пришли семь его родственников, одного из которых звали Аджи-лад, остальных — Ими, Имак, Татар, Байндур, Кыпчак и Ланиказ. Когда земля разукрасилась и снег растаял, они узнали от путников, что на их племя напали враги, что старший брат убит. Шад, услышав эту весть, вернулся в племя, собрал людей и отомстил врагам. Его племя быстро окрепло, разрослось, и от него отделилось семь других племен по имени названных семи человек… Так пошли по земле тюрки».

Судя по легенде, Аджи — один из древнейших родов. Имя наше мне не раз встречалось в литературе: Абаджи, Атаджи, Аджибей, Аукаджи, Аджибал. Часто его произносили и в Учкулане. Была даже, как мне рассказывали, здесь примета: если встретишь на дороге Аджи — это к удаче.

Слава горам, сохранившим то, что всюду уничтожено. Или забыто. В Карачаевске, к своей радости, я нашел родственников.

Старший — Назир, директор завода. Красивый человек, уважаемый. И дела его красивые: он поставил в горах памятник предкам. Всем Аджиевым, которые жили до нас.

…Многое мне рассказал и показал в тот вечер Сосланбек, он большой мастер, память у него отменная.

— Сосланбек, что ты можешь сказать о карачаевских Аджиевых?

— Уважаемый род…

Я знал, здесь, в селениях, обитали не простые люди. Ой, не простые. Большинство было благородных кровей, потомственные князья, аристократы. Те самые, что ушли из Степи и никому не продались. Они остались кипчаками. Князья сами пасли и доили коров, овец. Сами строили дома, готовили пищу. Слуг у них не было, Батый лишил их всего. В редкой семье держали батрака. Бедно жили князья: горы скудны на достаток, но они оберегали от врагов…

— Так вот откуда поговорка: «На Кавказе что ни гора, то князь», — воскликнул я.

Вроде бы абсурд. Но лишь для непосвященного! А было все просто, как и бывает в жизни. На Кавказе князья, в отличие от своих «русских» родственников, выжили и остались князьями.

Но в масштабах Кавказа… Теперь далеко не все смогли бы достойно носить этот высокий титул. Выродились князья. Дух оставил их. А без духа разве можно быть аристократом?

— Спасибо, Сосланбек, вкусным был твой плов. А еще вкуснее твои слова.

Христиане из прошлого

Часть I

Кумыкский аул Чирюрт нашел себе место там, где сомкнулись равнина и горы, где буйный Сулак утих и его берега усыпали песок и галька. На границе двух миров стоит древний аул.

О его почтенном возрасте ничего не говорит. Скорее все говорит о молодости. Поэтому-то и проезжал я всегда мимо. Что смотреть? Небольшую ГЭС? Кого она удивит в конце XX века? Как и водохранилище, кажущееся заросшим озером среди гор? И одноэтажные домики, выглядывающие из садов, не архитектурное чудо, ради которого останавливают машину. Даже мечеть, сверкающая краской, смотрится как любая другая сельская мечеть.

В Чирюрте все буднично и просто. Кроме названия.

В названии птичья игра звуков — чирюрт, чир-юрт. «Чир» по-тюркски «стена», а «юрт» — «селение», выходит, «стена у селения». Или «селение у стены». Но что за стена? О ней я узнал в Москве и теперь захотел посмотреть.

…На окраине аула один из переулков упирается в шлагбаум: кто-то перегородил улицу, чтобы скот не ходил к горе. За шлагбаумом — каменистый проселок, подернутый низкой травой, он взбирается к подножию хребта и теряется там.

Хребет необычный. Его, при сотворении, Бог аккуратно разрезал вдоль, по самому гребню. И южная половина после этой операции сползла вниз, а северная получила вид отвесной, неприступной стены… Здесь тысяча семьсот лет назад тюрки построили город, один из первых своих городов на Северном Кавказе.

Лучшего места не было: километровая площадка, сзади неприступные горы, сбоку река, а спереди степь, уходящая за горизонт. Вся как на ладони. Древние строители лишь завершили то, что не успела природа: они чуть продолжили гору. На километр. Возвели массивную стену, ту самую, которая позже дала имя Чирюрту.

А город тот назвали Беленджер. Он был вторым по значению городом Хазарии.

О Хазарии, о ее городах и людях за века говорено немало. Всякого. Даже романы посвящали им. Правда, где знания достоверные, а где плод фантазий во всех этих произведениях, не скажет никто. Но о Беленджере ученые знают точно. Этот богатый город упоминали византийцы и арабы, римские и генуэзские купцы. Однако потом он умер, умер вместе с «шелковым путем» и стал легендой. Следы его, казалось, навсегда стерло время, как и память о тех временах.

Но нет… Мало, ничтожно мало, но все-таки сохранилось достоверное о великой Хазарии. Ее давно сделали страной легенд и мифов. А это был каганат Дешт-и-Кипчака, цветущий край. Следов его материальной культуры не было, не потому что их не было в природе, просто никто не искал. Видимо, запрещалось. Поэтому едва ли не все «хазарские» находки были из разряда случайных.

Глядя на них, ученые-хазароведы высасывали из пальца свои гипотезы.

Каганат возник в III веке, когда первый накат Великого переселения народов подошел к Кавказу.

…Мы открыли скрипящий от ржавчины шлагбаум и вышли из Чирюрта. Тут же, как из-под земли, появились аульские мальчики, постояли, посмотрели, но следом не пошли: знали, ничего интересного в их округе нет.

Идем по иссушенной до звона земле. Сухая трава цепляется за брюки. Едва ли не на каждой колючке белыми монетками висят улитки… Ни зверя, ни птицы. Только зной. И вот из-за бугра открылась стена, сложенная из серых увесистых камней… Очень внушительная! Метров шесть шириной, не меньше, а высотой… Трудно сказать, большая ее часть под землей. На поверхности лишь два-три метра былого величия.

Подходим ближе, убеждаюсь: камни «сидят» на глиняном растворе. «Сидят» прочно: ни один не поддался. Однако пытать судьбу здесь нельзя — на камни лучше только смотреть. Между ними прячутся фаланги и скорпионы.

Кое-где стену разрушили. Совсем свежие проемы. Они как раны. Так теперь берегут память предков заботливые потомки. Местные жители заготавливают камни для строительства своих домов. Повадились в древнее хазарское городище…

И стоило ради них открывать Беленджер?

Предки берегли стену: тело ее через каждый метр выстлано слоем камыша. И был в том великий резон! Так «дикие кочевники», основавшие город, отводили от постройки разрушительную силу землетрясений, потому что камышовые прокладки есть не что иное, как, выражаясь техническим языком, антисейсмические пояса. Вот почему веками стояли их башни, дома, стены. Наперекор всем стихиям.

Вокруг Беленджера когда-то высились сторожевые башни, от них остались округлые фундаменты. Потомки «позаботились» и о башнях. Снесли, когда еще никто не знал о погребённой здесь первой столице Хазарии. По сути Чирюрт вырос на хазарских камнях… Специально или нет рушили город, вопрос риторический.

А всего в степи Дагестана нашли пятнадцать городищ, их основали «кочевники». Эти «остатки» крепостей, поселений, могильников объединяет одно — тюркская культура, главенствовавшая здесь в раннем средневековье.

Лишь благодаря последним работам дагестанских археологов развеялись мифы о Хазарии. Они отлетели, как скорлупа от ореха: например, расхожее мнение о разливах Каспийского моря, якобы смывших древнее государство и его следы. Ничего подобного! Их здесь и не искали.

А море не виновато, оно не поднималось у берегов Хазарии и не затапливало их. Оно бы поднялось тогда и в Иране, и в других приморских странах. Однако там «разливы» не отмечены… Вот так, чтобы оправдать отсутствие Факта, строилась «история» Хазарии. И не только Хазарии!

Советские историки всегда находили правильные «объяснения».

Беленджер возводили, судя по всему, очень долго. Город не раз менял свой лик. Когда присмотришься к его стене, замечаешь: верхние камни обработаны иначе, чем нижние. И уложены по-другому — у каменщиков тоже, оказывается, бывает почерк. Надстраивали стену дважды, как того требовал город. Он рос быстро, потому что здесь шло утверждение тюрков на Кавказе и в западном мире. Отсюда начинался их путь в Европу. А без надежной обороны их покой был бы непрочен.

Жизнь бурлила. Приезжали и уезжали люди со всего света. Об этом рассказал археологам культурный слой. В Беленджере он три метра! Для средневекового города это очень много. Три метра земли, насыщенной находками. Кое-где керамические черепки лежат прямо на поверхности, будто кто-то специально колотил глиняную посуду и рассыпал осколки. Мы ходили прямо по ним.

Видимо, здесь, у спуска к реке, жили ремесленники. Иначе откуда столько черепков?

Откуда печи для обжига керамики? Мало того, неподалеку следы кузнечных горнов V века. Шашки, шлемы, кольчуги, железные инструменты прославили Хазарию в средневековом мире. Далеко по свету гуляла о ней слава. Вот здесь делали ее!

…Рядом со стеной курганы. Огромные. До пятидесяти метров в диаметре. Целые горы! Не верилось даже, что они рукотворные. Такие находки дороже клада. Из вещиц, «любезно» оставленных грабителями, дагестанские ученые выуживали очень ценную информацию.

К сожалению, курганы в Беленджере разграблены давно. Первыми потревожили их арабы, в 723 году захватившие город. По преданию, золото из Хазарии они вывозили на арбах… В курганах было что поискать и археологам.

Можно долго любоваться найденным здесь оружием. Рукоятки шашек, луки со стрелами, снабженными костяными наконечниками: это оружие нашли в курганах. И кольчуги, железные панцири тоже заставляют задуматься о высоком искусстве тюркских мастеров, все-таки VI век!

А стрелы? Разве они не произведение инженерного искусства? Встречались двух- и трехлопастные. Встречались с железными и костяными наконечниками. На любой вкус. Любых размеров. Стрела не летела, а неслась со свистом навстречу цели. И тот свист был лучшей песней для наших предков.

Но таким стрелам нужны были луки тяжелого типа. Все-таки технический прогресс! Придумали и их… Как отмечал Рубрук, они вдвоем не могли растянуть тюркский лук.

На луке, видимо, вождя или атамана археологов удивили костяные накладки. Это были настоящие произведения искусства. На одной сцена охоты на кабана: еще мгновение — и вепрь прекратит свой стремительный бег… На другой — конь в летящем галопе. Он под взглядом художника будто замер. Выписаны мельчайшие детали. Чувствуется даже напряжение мышц.

Среди других была в Беленджере находка, о которой скажу отдельно.

Дагестанские археологи уверяют — это накладка или пряжка. Может быть. А речь идет о золотом кресте с зернью — великолепная работа. Он небольшого размера, абсолютно такой же, как… всем знакомый орден святого Георгия на подвеске. Есть даже «лавровый» овал в центре, где, возможно, что-то было выгравировано.

Что если это древний орден? «Орден» тюркское слово — «данный сверху». Им награждали и во времена Аттилы. Великий полководец сам имел немало орденов. Это известный факт. У европейцев была другая награда воинам — медаль. Она как монетка.

Тюрки ценили все прекрасное, что дает искусство. Среди находок в Беленджере и вообще в Великой Степи для меня нет вещи, сделанной холодными, равнодушными руками. Каждая вещь поет. И ордена тоже. Правда, говорить о них запрещали.

О золотых женских украшениях, покрытых зернью, случайно найденных в Хазарии, тоже велено было молчать или говорить как о привозных. Но откуда? Кроме тюрков, их никто не делал.

При раскопках Беленджера нашли, например, фаянсового скарабея, сердоликовую бусинку с серебряной лентой, стеклянные подвески в виде мыши, хрустальные подвески, на которых вырезан петух… Все это «привозное»?

Честное слово, находки достойны только вздохов: ахнешь от изумления, а потом вздохнешь от возмущения. Эти ценности — из домов жителей Беленджера. Они местного производства, их делали те самые ремесленники, что жили на улице, ведущей к реке… И если бы не курганы, случайно привлекшие внимание дагестанских археологов, что знали бы мы о далекой Хазарии?

Только «московскую правду».

Курганы сохранили не только произведения искусства, но еще и прекрасный антропологический материал. И это, может быть, самое главное.

…Я как-то разговаривал с доктором наук Афанасьевым, думающим археологом. Геннадий Евгеньевич меня откровенно удивил. Как бы невзначай он сказал, что останки тюрка даже в самом древнем захоронении отличит с первого взгляда. Теперь я тоже могу.

Степняки действительно, представляли в роду человеческом особый антропологический тип. Древние китайцы не случайно их называли «динлинами» и «теле». Плано Карпини описывал теле так: «Между глазами и между щеками они шире, чем у других людей, щеки же очень выдаются от скул, нос у них плоский, небольшой, глаза маленькие и ресницы приподняты до бровей… ноги у них тоже небольшие». А динлины были светловолосыми и голубоглазыми. С теле их роднили «небольшие ноги», круглая голова и другие приметы степняка. Но кто теперь знает об этом?

Внешность тюрка, ее, оказывается, тоже скрывали. Как и всю науку антропологию.

Меня, например, глубоко поразило, что, обнаружив знаменитого «Золотого человека» в кургане Иссык в Казахстане, внимание обратили на его одежду. А о прекрасно сохранившемся черепе и костях не сказали и слова. Почему? Потому что нашли европеоида, его внешность не вписывалась в теорию «диких кочевников», господствующую в советской науке.

Скрыли, что во лбу «Золотого человека» «горела звезда»: на великолепном головном уборе сиял золотой равносторонний крест, украшенный драгоценными камнями. Тюркский знак веры в Тенгри… И его утаили!

Вспоминаю удивление знакомого из Абакана. Он пристально и долго смотрел мне в лицо, а потом произнес: «Я вас узнал». — «Откуда?» Оказывается, у них в Абакане в музее есть скульптура, выполненная знаменитым антропологом академиком М. М. Герасимовым по черепу из кургана II века. То мой портрет, уверяет знакомый из Абакана. Даже ямочка на подбородке такая же.

Вот вам и антропология! Много ли мы знаем об этой науке? Заговорив о ее выводах, не избежать обвинений в расизме. Почему? Чтобы люди не узнавали друг друга, чтобы не чувствовали в себе кровь предков…

Кипчакское лицо узнаваемо. Помните, об этом же писал и Е. П. Савельев. Даже если одеть человека «в несвойственные ему одежды». Все верно.

Четыре храма было в Беленджере… И я, стоя на фундаменте одного из них, вспомнил легенду, ее знает едва ли не каждый, обратившийся к истории хазар. О том, как каган пригласил иудея, христианина и мусульманина, чтобы те рассказали о своей вере. Кагану якобы понравилась иудейская религия… Красивая сказка и явно придуманная.

Археологами она не подтверждается. Наоборот, отрицается полностью.

В Хазарии, в ее городищах, нет следов ни иудейской, ни мусульманской религии. Ни одного культового предмета из сотен найденных. А остатки храмов убеждают совершенно в другом — в тенгрианстве.

Разговоры о хазарах-иудеях абсолютно беспочвенны.

Храмы в Беленджере были небольшими, в плане сверху напоминали крест. Фундаменты точно ориентированы с запада на восток, я сам проверил… Любопытно, храмы здесь одни из самых древних в России.

Однако кто слышал о них?

«Борьбы за веру» в Хазарии, по-моему, вообще не было. В ней не находили нужду. Были попытки обратить жителей каганата в мусульманство, но поход арабского полководца Мервана в 737 году закончился неудачей. Главную битву он проиграл: поверженные степняки не признали религию врагов. Из гордости. И вскоре разбили их войско. Больше арабы не появлялись. Лишь их купцы и путешественники наведывались сюда, их принимали достойно и с уважением.

Хотя арабские источники и уверяют, что в хазарских городах жили мусульмане, но это не так. Ибн Хаукал, побывав в столице Хазарии, пишет: город «населяли мусульмане и другие, в городе были мечети». Рубрук тоже побывал здесь и тоже написал о мусульманах, которые говорили «по-персидски, хотя и жили очень далеко от Персии». То были не тюрки, а иранцы. Видимо, талыши.

Великую Степь и всю тюркскую культуру отличала веротерпимость. И не надо ее делать ни христианскою, ни мусульманскою, ни иудейскою… Тенгри на всех один. С этой мыслью жили предки. Религия у них не разделяла народы, а объединяла их.

Конечно, вопрос веры для мусульманина — святой вопрос, не подлежащий обсуждению. Но чтобы понять историю своего народа, я провел опыт: в разговоре, как бы между прочим, просил знакомых стариков-кумыков написать имена своих предков. Семь поколений обязан знать правоверный.

Почти у всех до третьего-четвертого поколения шли не мусульманские имена: Акай, Баммат, Асев… То были древние тюркские имена.

Часть II

Борис Борисович Пышкин был лишь на вид мягким, общительным. Густая борода и беловатый овал бровей над прищуренными глазами придавали ему благообразность, былинную основательность, однако когда заговорит, впечатление меняется: глаза выдают. В них вспыхивает дотоле скрываемая настороженность. Недоверие сквозит в каждом слове, в каждом жесте. Рад бы он поменяться, да не может. Воспитан так.

Борис Борисович — старовер. На них в России веками охотились, как на волков. А они скрывались, таили то, что другими поруганным считалось, а для них — святым. И слава Богу, выжили, не отступив от веры. Живут по обычаям предков — «по-старинному». Мы познакомились в Ставрополе, на Союзном Круге казаков, я сразу обратил внимание на этого уральца, восседавшего среди стариков в лихо заломленной папахе.

Обратил внимание на то, что при общей молитве он поднимался вместе со всеми, но стоял, опустив руки, словно по стойке «смирно». Происходящее не касалось его. Потом я спросил об этом, а он с достоинством ответил:

— С чужим крестом не молимся.

— Как с чужим?

— С чужим крестом не молимся, — отрубил казак. И я понял: другие мои вопросы будут лишними. Такой уж он человек, этот Пышкин, в дипломаты явно не годится. Оставалось напроситься в гости, чтобы посмотреть на тот — «свой!» — крест, которому когда-то молились казаки. Словом, я не мог не оказаться в Уральске, у здешних казаков, вернее, «казаченек», как любовно прежде называли их.

— Глянь, казаченька идет, — говорила какая-нибудь молодушка…

С 1591 года знали в России «яицких казаченек», потому что реку Урал называли Яиком. А в 1775 году, «дабы придать забвению» память об их восстании, река по царскому указу получила свое нынешнее имя… И заодно переделали историю казачества, «дабы придать забвению».

Яицкие казаки долго силились себя сохранить. Не случайно их всегда «отличали привязанность к дедовским обычаям и старая вера». По духу твердыми были эти кипчаки.

…Я долго не мог понять, читая их перепутанную «историю», что же подняло казаков с Дона и осадило у Яика? Мол, так, утверждают московские «летописцы», возникло яицкое казачество. Якобы сибирский поход Ермака заставил Русь выставить кордоны на востоке.

Какую-то бессмысленность предлагает эта «новая история».

Почему по Яику встали станицы? Он же русским не был. И Дон тоже не подчинялся тогда московскому князю. А потом, что, на Яике своего населения не было, что ли? Слово это, между прочим, тюркское, старинное, означающее «летние пастбища». Значит, бывали там люди.

Версий о происхождении яицких казаков придумано немало. Как и о всем казачестве. Договорились даже до того, что из новгородских ушкуйников, мол, они. Может быть, и был кто из Новгорода среди них. Но не все же.

Есть одно поверье, я узнал о нем от самих уральцев. Оно запомнилось. Оказывается, прежде на Яике поднимали казаки чарочки за бабушку Гугниху, без нее пир — не пир. А кто она? Татарка, по-русски не знала, прожила сто лет со своим мужем, казаком Василием Гугней. Они первыми пришли с Дона, пустили корни, за что и слава им, и вечная память… Это очень похоже на правду. С них, видимо, и пошли яицкие казаки «под московскую руку»…

Готовился я к поездке основательно.

— Как живете-можете? — приветствовал Бориса Борисовича в его квартире, заваленной книгами, газетами, альбомами и коробками со старинными фотографиями.

— Да живем, пока бабушки молятся, — ответил он. Значит, не рассердился на мой приезд. Но и не обрадовался.

Староверы — замкнутые люди. Не поймешь их. В одной книге я прочел: «Уральцы очень патриархальны, радушны и гостеприимны, но по уходе гостя комната, в которой его принимали, окуривается ладаном, а то и освящается. Для гостя и всякого постороннего — особая посуда, из которой старовер ни в коем случае есть не станет». Так что я был готов к любому приему. И вообще ко всему.

Поговорили недолго, не получался разговор. Борис Борисович мог бы рассказать про старую веру, показать бы кое-что из реликвий, да не решился. Не одолел себя. Чужой я ему. Не сказал даже, как к староверческой церкви пройти.

И ходить бы мне вокруг да около, если бы не добрые люди. Нашел других староверов, моложе, они и помогли. Назначили время во дворе большого дома. Стою, жду. Подходит женщина, строгая, как монахиня, вся в черном, представилась Евдокией, внимательно проверила мои документы, расспросила, почему интересуюсь староверами. Я рассказал.

Она помолчала, а потом неожиданно сказала:

— Пойдемте.

Мы подошли к небольшому одноэтажному домику, мимо которого я проходил раза два или три. Ничем не примечательный. Обнесен глухим забором, окна тоже глухие, за ставнями. Евдокия просунула в щель забора руку, что-то там покрутила — дверь открылась. Из дома вышел молодой бородатый человек, за ним, ковыляя, показалась старушка в больших латаных валенках.

Поздоровались, но не за руку, а кивком. Потом они о чем-то шептались все втроем, не обращая на меня ни малейшего внимания. Я стоял, разглядывая сквозь проем в заборе дворик, старые хозяйственные постройки, починенные на скорую руку, и не мог понять, где я.

Наконец мужчина оборотился ко мне и, глядя на мою бороду, строго спросил:

— Постригать?

— Иногда, — ответил я, чтобы завязать разговор.

— Вот и то-то, — сказал он и замолчал. Его слова я принял за вежливый отказ, но он добавил:

— Да ладно. Приходите к трем.

Радоваться ли, печалиться ли? Стою с каменным лицом, не хочу вида своей удачи показать. Чтобы не сглазить…

Долго в тот день тянулось время. В половине третьего подхожу к заветному дому, просовываю в щель забора ладонь и чувствую холодную кнопку звонка. Но звонить не требовалось, дверь была открыта, и я вошел во двор, а потом и в дом.

Большая комната в полумраке, какие-то столы, лавки. Меня будто никто и не заметил из сидевших здесь. Видно, знали уже, что я чужак, из Москвы. Но каждый смерил осторожным взглядом. Сажусь ближе к стене на свободный табурет. Тихо разглядываю комнату. Низкий темный потолок нависает и давит, как грозовое облако. Через оконце, подернутое серой тонкой тряпицей, еле пробивается свет. Полумрак не разгоняет и слабая лампочка, висящая под потолком.

Смотрю на входящих людей, их немного. Каждый, прежде чем здороваться, отпускает поклоны иконе, что видна в правом углу… Признаюсь теперь, хотя и стыдно, — в Москве, от доброхотов, я наслышался ужасов о староверах, будто чужаков они рубят топорами, сзади. Чтобы жертву принести. Чушь, конечно. Но кто знает? Поэтому и сидел я у стены готовый к любому повороту событий.

Минут через пятнадцать вошел старец с редкой длинной бородой. Глаза большие, голубые, лицо сухое, светящееся. И сам он весь сухой, подтянутый. Изучающе посмотрел на меня, помолчал, прошел в соседнюю комнату. Через несколько минут вышел в черном холщовом халате — кафтане и говорит всем:

— Пошли. Пора.

— И мне? — спросил я тихо.

— И тебе, — ответил он, поворачиваясь спиной.

Через двор прошли в другую часть дома, и — я оказался в храме, точно таком, о котором читал в записках Рубрука… Начиналось таинство «половецкого христианства», оно было тут, за дверью.

Здесь ничего не изменилось, лишь креста на крыше не стало — его-то я и искал поначалу. Внутри, конечно, не было никаких драгоценностей — не уберегли их казаки. А вот книги сохранили. Правда, читать разучились, ведь они написаны на старинном казачьем языке, который нынешние казаки забыли. У алтаря, на оконце, лежали старые рукописные книги, они лежали, как время, безмолвно и величественно.

Аким Алексеевич, так звали того старца с большими голубыми глазами и редкой седой бородой, разрешил мне постоять в уголке, пока присутствующие готовились к молитве: женщины зажигали свечи, наливали в лампады масло, а мужчины надевали черные халаты — кафтаны.

Наконец началась молитва — величайшее таинство духа. И я вышел…

1991–2000 год

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ — несколько слов об использованной литературе

Мне в те годы очень везло, видно, помогало Небо. Когда рукопись книги «Мы — из рода половецкого!» легла на стол редактора, у меня гора с плеч, с легким сердцем шел я из издательства — а ноги сами завернули в букинистический магазин. Подошел к прилавку просто так, посмотреть. И… не поверил глазам — там лежала брошюра «Адаты кумыков». Будто кто-то нарочно подложил ее.

Откуда в огромном городе книжка, которая никому не нужна? Почему она попала мне именно в тот момент жизни, когда я был переполнен темой Великой Степи и для полного счастья мне не хватало именно этой книжки?.. Как тут не поверить в Судьбу!

Вообще к книгам у меня теперь особое отношение: они, как люди, хорошие и разные. Собственно, книги и помогли узнать то, о чем все забыли. Никаких специальных, «закрытых» источников у меня не было. Все брал из библиотеки, знаменитой «Ленинки». Более четырехсот томов прошли через мои руки. Некоторые не оставили в памяти и следа, а иные не хотелось выпускать из рук. Так было с В. Г. Тизенгаузеном, великим историком XIX века, по его трудам я учился мудрости и умению, смелости и осторожности.

Очень большую помощь мне оказал английский историк XVIII века Э. Гиббон, лучше него никто не рассказал о средневековой Европе, не заставил задуматься о причинах иных событий. Семь солидных томов этого англичанина уже два века воспитывают историков. И все эти два века не прекращаются нападки на их автора, потому что он рассказал неприятную кому-то правду о средневековье.

Не буду отрицать, книги монахов, которые по заданию папы римского шпионили в Великой Степи, надо читать и перечитывать каждому, кто интересуется степной темой. Это — азбука Истории. Но читать их надо умело: они написаны людьми с иным мировоззрением, которые много видели, однако далеко не все поняли.

А наши знаменитые ученые С. И. Руденко и А. П. Окладников, наоборот, видели куда меньше, чем Рубрук или Плано Карпини, но поняли многое, потому что археологические экспедиции расширяют кругозор…

Восхищаюсь Н. М. Карамзиным, но его надо уметь читать! Не официальный текст был интересен мне, а комментарии и примечания. Там оздоравливающая правда: великий мастер творил по примеру Иордана, опровергая самого себя.

Отдельно хочу сказать о Древнетюркском словаре, его мне подарил прекрасный Вайдулла из Бабаюрта. Эту книгу я читаю перед сном или когда плохое настроение. В ней кладезь знаний и света. Собственно, с нее, по-моему, и должна начинаться история тюркского мира и Великой Степи. К сожалению, цензура поработала над этим словарем. Но… к счастью, неумелым был цензор, он слишком многое пропустил.

Собственно, о «вкусах» цензуры лучше не спорить.

Вот книги — я называю их настольными, думаю, они будут интересны и читателям. Даю в том порядке, в котором они лежат.

[Алибеков] Адаты кумыков. Пер. Т. — Б. Бейбулатова; запись М. Алибекова. Махачкала, 1927.

Гиббон Э. Закат и падение Римской империи: История упадка и разрушения Римской империи. Т. I–VII. М., 1997.

[Карпини] Иоанн де Плано Карпини. История Монгалов. СПб., 1911.[Поло] Марко Поло. Книга. М., 1955.

[Рубрук] Вильгельм де Рубрук. Путешествие в Восточные страны. СПб., 1911.

Флетчер Дж. О государстве Русском… СПб., 1906.

Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из сочинений арабских. Т. I. СПб., 1884.

Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из сочинений персидских авторов. Т. II. М.; Л., 1941.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica. M., 1960.

Приск. Римское посольство к Аттиле. СПб., 1842.

Крымский А. Е. История арабов и арабской литературы, светской и духовной. Ч. 1–3. М., 1911–1913.

Успенский Ф. И. История Византийской империи. Т. I–III. M., 1997–1999.

Акишев К. А. Курган Иссык: Искусство саков Казахстана. М., 1978.

Акатаев С. Н. Мировоззренческий синкретизм казахов. Вып. I–II. Алматы, 1993–1994.

Беовульф, Старшая Эдда, Песнь о нибелунгах. М., 1975.

Тугушева Л. Ю. Уйгурская версия путешествия Сюань-Цзана. М., 1991.

Мурзаев Э. М. Тюркские географические названия. М., 1996.

Баскаков Н. А. Русские фамилии тюркского происхождения. М., 1993.

Дирингер Д. Алфавит. М., 1963.

Древнетюркский словарь. Л., 1969.

Мюллер Л. Крещение Руси. Ранняя история христианства до 988 года. Фрагментарный перевод// Русь между Востоком и Западом: культура и общество X–XVII вв.// К XVIII Международному конгрессу византивистов (Москва, 8—15 августа, 1991 г.). Ч. I–III. M., 1991.

Томсен В. Дешифрованные орхонские и енисейские надписи / Пер. Радлова В.// Записки Восточного отделения Русского Археологического общества. Т. VIII. Вып. III–IV. 1894. С. 327–331.

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. I–V. М., 1989–1993.

[Кюстин] Записки о России французского путешественника маркиза де Кюстина. М., 1990.

Ферро М. Как рассказывают историю детям в разных странах мира. М., 1992.

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993.

Окладников А. П. Олень Золотые Рога. М.; Л., 1964.

Руденко С. И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л., 1953.

Руденко С. И. Культура населения Центрального Алтая в скифское время. М.; Л., 1960.

Руденко С. И. Культура хуннов и ноинулинские курганы. М.; Л., 1962.

[Преловский] Поэзия древних тюрков V–XII веков. Пер. А. Преловского. М., 1993.

[Преловский] Шаманские песнопения сибирских тюрков. Пер. А. Преловского. М., 1996.

Приложение

АДАТЫ КУМЫКОВ

Ты устрашаешь глупца и невежду, о мудрость. Ты нерадивых и праздных караешь, о мудрость. Ты отрешившимся радость даруешь, о мудрость. Ты умудренным покой посылаешь, о мудрость.

ИСТОЧНИКИ ЗАПИСЕЙ

(печатается с сохранением орфографии оригинала)

Из-за опасения, что старые и новые адаты кумыков будут брошены ими и забудутся вовсе и что люди, знающие эти адаты умрут, я решил прибегнуть к помощи трех старых людей, умудренных жизненным опытом, хорошо знающих как настоящие, так и прошлые быт и адаты наших кумыков. Эти старики были следующие: Герей Бекмирзаев, Ачакан Ачаканов и Абдул Умаханов. Я изложил в известном порядке все, что они слышали и знали, а все, что мною об этом было записано, я им прочитал и подверг их исправлениям.

Герей Бекмирзаев из кумыкских узденей, служил в Петербурге (Ленинграде), в царском конвое. Получив там офицерский чин, он вернулся в Дагестан. В селении Эндрей он поступил на должность помощника главного пристава. В то время в Эндрее существовал народный суд, где дела рассматривались по адату. Председателем этого суда был главный пристав, а должность переводчика исполнял Г. Бекмирзаев, который руководил решением дел до конца своей службы, неуклонно придерживаясь местных адатов.

По увольнении от службы Г. Бекмирзаев возвратился в свое родное селение Аксай, и тут он, сблизившись с местными князьями и влиятельными узденями, отдался весь изучению местного быта и адатов. Таким образом, этот человек был опытным и знающим в этой области. По возвращении в Аксай он служил на должности старшины и тут всегда судил народ по адатам.

По этой то причине я, когда писал это свое изложение, о каком бы адате ни шла речь, всегда обращался к компетенции Г. Бекмирзаева.

Ачакан Ачаканов происходил из влиятельных кумыкских узденей. Отец его, Абдул, был офицер, хорошо изучивший кумыкский язык, быт и адаты в жизни князей и узденей. К этому Абдулу обращались за советами как в личных, так и в общественных делах. Ввиду его большой опытности и познаний в этой области его выбрали депутатом в народный суд, где он и состоял до конца своей жизни. Его сын, Ачакан Ачаканов, перенял от отца все эти знания и интерес к наблюдению за бытом и адатами. Он так же, как и его отец, прослыл в народе компетентным, поэтому и его народ выбрал депутатом в народный суд на место его умершего отца. Ачаканов, прослужив в суде семь-восемь лет, вернулся в свое родное селение Аксай. Общество, когда ему требовалось довести до властей о своих и общественных делах, всегда обращалось к Ачакану, говоря: «Ачакан, говори, ты знаешь ведь!» И таким образом он говорил от имени общества. И с того времени все обращались к Ачакану за советом. Я, мысля, что вместе со смертью подобных Ачакану людей умрут и адаты, спешил записать с его слов все, что он знает об этих адатах.

Абдул Умаханов происходил из кумыкских узденей. Он часто вращался среди князей, часто бывал в их кунацких, приглядывался и изучал их адаты и быт. Свою любознательность он распространял на взаимоотношения прочих узденей, как в их личном быту, так и в общественном. Все, что он слышал и видел, усвоив ясно, передавал он своему роду, когда тот обращался к нему за советом. По этой причине он также был послан в народный суд депутатом. По возвращении с этой службы к нему продолжал народ обращаться как к авторитету в области знаний быта и адатов. В общественных и индивидуальных спорах и разных столкновениях к его голосу и советам прислушивались и уважали его. Поэтому я записал об адатах также и по его передаче.

Кроме этого материалом мне служили найденные мною и взятые из различных мест и улиц судебные дела, старинные книги и рукописи, которым угрожало скорое уничтожение, потеря и порча. Если есть какие пробелы в этом моем труде, то прошу читателей меня судить не строго.

Несколько слов об истории кумыкского народа.

Под названием кумыки была издавна известна маленькая народность, жившая в селении Эндрей. Шамхал Тарковский отделил одного из своих сыновей, Султанмута, и отдал ему во владение земли, заключающиеся между реками Койсу и Тереком. Он прибыл в селение Эндрей и стал князем находившихся там кумыков.

Так гласит история. Так как князь этот являлся владетелем этих земель, то народ, воздавая ему почет, стал ему подвластным. Видя спокойные и мирные порядки среди эндрейцев, сюда стали стекаться с разных сторон разные люди. Население аула Эндрей значительно расширилось. Наконец явилась необходимость построить новые аулы, каковыми явились Аксай и Костек. Кумыки разбились и расселились по этим трем аулам. В каждом из них были посажены свои князья, из которых каждый брал со своего общества подати. На эти подати князья и жили. Князья, уважая своих узденей, входили с ними в молочное родство, отдавая своих детей на кормление грудью их женам. Все народные дела решались по шариату.

Народ решил узаконить кроме шариата и адаты (обычаи). Для введения каждого нового адата кумыки собирались на два кургана под названием «Центральные Курганы». Эти курганы находились между селениями Новый Аксай, Старый Аксай и Эндрей, на берегу речки Яман-Су. Когда вводимый адат касался улажения споров между обществами двух соседних селений, то к этим курганам выходили оба общества, во главе со своими князьями. Одно из них собиралось на одном кургане, а другое на другом. Между этими курганами собирались выделенные от обоих обществ представители. Последние сговаривались о мирном улажении спора, и результат сговора стали называть «адатом». Этот адат скреплялся большинством голосов узденей и, наконец, князьями. Неподчинявшихся адату заставляли подчиняться силой.

Шариатскими делами, как, например, продажа-купля земли, дома, брачные дела, наследство, наказание за прелюбодеяния и т. п., должен был ведать кади. А такие дела, как убийство, похищение девушки и вдовы или гнусное насилие над ними, поранение, воровство и пр., решались по адату. И в последнем случае были свои наказания и меры пресечения, как то: выселение из родины, штрафы и пр., причем адатные судьи были в каждом селении. Если кто-либо не был доволен решением адатного судьи своего селения, то в селение Эндрей посылалось по одному кадию от каждого из трех названных селений и умные из узденей. Эти люди в том селении рассматривали, в качестве судей, дела в течение трех месяцев. Если же этот суд не мог решить дело, то на вышеназванные «Центральные курганы» собирались общества трех селений и там выносили в окончательной форме свое решение, которое вводилось в быт как адат.

У нас, у кумыков, судебные процессы бывали двух родов: направляющиеся к адатам и направляющиеся к шариату. В прежние времена споры и процессы, относящиеся к адату, имели три направления (отделения): торговое, земледельческое и собственно адатное. При судебных делах адатного направления на суде выносилось постановление. Если находилось лицо, постановлению не подчиняющееся, то его заставляли силой подчиняться. Для преступников существовал княжеский подвал, куда их сажали.

Дела, направляемые у кумыков в суды, были следующих родов: о воровстве, об убийстве, о поранении, об изнасиловании, о нападении на дом, о поджоге ночью и т. п.

В торговое отделение суда направлялись дела торговцев и купцов, в земледельческое отделение (крестьянское отделение) дела крестьян. Дела прочих видов рассматривались по шариату. В спорах торговых членами суда являлись крестьяне. Их постановление имело законную силу.

АДАТЫ ПРИ УБИЙСТВАХ

Человек, совершивший убийство, немедленно после убийства укрывался со своими родственниками, по отцовской линии, в доме своего князя. Последний, согласно адата, должен был взять их под свою защиту и покровительство. В этих случаях он, собрав своих узденей и молочных родственников (эмчеков), брал на себя руководство в делах укрываемого им убийцы в целях предупреждения и предотвращения ответного кровопролития, для успокоения потерпевших, до примирения убийцы со стороной. Князь кормил весь укрываемый род убийцы до окончания своих хлопот по примирению сторон. Сюда в дом князя, а также к потерпевшим приходили односельчане и знакомые. Они, выражая им свое соболезнование, говорили по обыкновению: «Да ниспошлет Бог свой мир…» Родственницы убийцы в доме князя держали «яс» (обряд оплакивания убитого) и при этом, причитывая, проклинали и поносили своего родственника-убийцу. Сам же князь, выждав окончания дней «яс» у убитого, посылал туда своего кади и двух «тамаза» (почетных стариков) для переговоров о примирении с родственниками убийцы. Если не соглашались простить убийцу, то посланные князя предлагали выселить далеко из родного аула убийцу (адат — «канлы») и при этом просили примириться с родственниками убийцы. Если переговоры в первый раз были безуспешны и посланные возвращались к князю ни с чем, то последний посылал их второй и третий раз и вообще до тех пор, пока родственники убитого не соглашались на примирение. При этом последнем случае от родни убийцы собирался «алым», т. е. мзда, преподносимая родне убитого. Алым с дыма, т. е. с родни, кушающей из одного котла, с давних времен был установлен в один баран. Позднее установился «алым» в деньгах — в размере тринадцати рублей. В случаях, когда родственники жили отдельно, то на алым бралось с каждого брата по пяти рублей, с двоюродного брата по два рубля пятьдесят копеек, с троюродного брата один рубль пятьдесят копеек, а четвероюродного брата по шестьдесят пять копеек и т. д. Нисходя по дальнейшим родственникам, взыскание доходило до мзды в двадцать пять копеек. Того родственника убийцы, который не желал принять участие в алыме, родственники убитого имели право убить. Разумеется, что алым был большой в том роде, где родственников было много, а малый, где родственников было мало. Если у убийцы род был маленький и состоял из бедных родственников, то эти родственники в алыме не участвовали.

Когда таким образом алым был готов, то родным убитого посылали сказать, что «идем с алымом». Последние все собирались в доме убитого и держали «яс». Родственники убийцы с почетными стариками аула, кадием и князем во главе, передав алым кадию, шли на «яс» или «тазият» (сидение мужчин на «ясе»). Перед отправлением туда у родственников убитого снимали все оружие, обувь, и они босые, подняв шаровары выше колен, сняв свои папахи, шли до тазията. Когда эта процессия подходила ко двору с тазиятом, то кади с алымом, оставив родственников убитого на почтительном расстоянии от тазията, вместе с князем и почетными сельчанами подходили к тазияту, и, по отдаче своего обычного салама (приветствия), совершив молитвословие (дуа), произносил проповедь о прощении и мирной жизни. После этого он подходил к старейшему в роде убитого, сидящему на тазияте, и, поднося ему алым, говорил: «Этот алым дает (такой-то) князь». Беря алым, родственники убитого становились лицом к родственникам убийцы, возвращались к себе — по домам. Перед возвращением они произносили: «Да ниспошлет Бог свой мир». Убийца был отправляем в качестве канлы (кровника) в другие селения. Если его там находили родственники убитого и убивали, то говорилось «кровь за кровь» и об этом забывалось. Если они его не могли убить, то он был в канлы до тех пор, пока с ним родственники убитого не примирялись.

Родственники убийцы, после примирения с родственниками убитого, не должны были оставлять своего осторожного отношения к ним.

В случаях, когда родственник убитого убивал родственника убийцы, давшего алым, такой убийца являлся кровником — «канлы» ем князя в течение одного года со дня убийства. Если только его князь не убивал, то он не мог видеть князя и сказать ему: «доброе утро» и «добрый вечер» (обычные слова, произносимые при поклоне князю). Такого канлы-кровника князя никто не принимал и не давал ему приюта у себя. По этой причине никто не осмелился быть канлы князя.

* * *

В тех случаях, когда по пробытии канлы пять-шесть лет в ссылке по хлопотам и посредничеству князя родственники убитого соглашались пойти на примирение, адат был такой.

Канлы, до своего примирения с родственниками убитого, не должен был ни брить, ни стричь своих волос. Перед отправлением на примирение родственники канлы, объявив о своем намерении, старались собрать к себе возможно больше народу для того, чтобы шествовать на примирение. Среди этого народа должен был находиться князь.

Все они собирались во дворе канлы или у его ближайшего родственника в такой обстановке: на дворе был разостлан ковер, на нем была положена большая пуховая подушка (назберишь), на этом назберише находились седло со всеми принадлежностями, панцирь и ружье. Тут же стоял лучший в селении конь. Несколько женщин из родни убийцы садились возле положенных на ковре вещей, проклиная и понося своего родственника-убийцу, устраивали «яс» (оплакивание убитого), причитая и колотя себя в грудь и в голову. Около, стоя молча и мрачно, глядели на них все собравшиеся. Некоторые, слушая причитание женщин, плакали вместе с ними.

Когда сторона канлы посылала стороне убитого сказать, что идут с канлы, то последняя, собрав своих друзей, близких и знакомых, отправляла туда в свою очередь сказать: «пусть идут». Тогда вся сторона канлы шествовала в таком порядке: впереди шли кади, муллы, хаджи, старики с князем, за ними весь собравшийся посторонний народ, за ними родственники по отцовской линии, дяди по матери, племянники по сестре, внуки по дочери. Сзади них сам канлы. Впереди канлы вели оседланную лошадь с накинутым на седле панцирем. На передней луке висело ружье с дулом, направленным назад. Причем, прежде чем дойти до тазията убитого, канлы с родственниками, вышедшие из дому, неопоя-санные и без оружия, снимали свои папахи. Тогда кади, в сопровождении князя и почетных людей, входил на тазият и, после своего салама и прочтения молитвы, произносил проповедь о прощении. Прибывшие за кадием князь и народ просили: «Во имя бога, простите». Если старейший из родни убитого скажет: «Нет, не прощаю», то все прибывшие посторонние снимали папахи, если и тогда получали отрицательный ответ, то все они становились на колени. Все то же проделывали родственники убийцы (канлы), стоя поодаль. Наконец, добивались утвердительного ответа. После этого во двор тазията вводили лошадь, а за нею канлы с родственниками. По получении лошади старейший родственник убитого дарил ее князю, а последний возвращал ее прежнему хозяину, у которого она была взята родственниками канлы.

Потом водили канлы мимо ряда стоящих на тазияте родственников убитого, и он перед каждым из них падал ниц, прося о прощении; после того, как каждый стоявший на тазияте из родственников произносил: «живи, вставай, прощаем», канлы вводили к сидящим на «ясе» женщинам. После того, как канлы там проделывал то же, что перед мужчинами, его выводили во двор и все присутствующие произносили: «до свидания, да даст бог согласие» — и, уводя с собой канлы и родственников, уходили по домам. Через три дня сторона убитого звала к себе канлы и, оказав ему все признаки уважения и ласки, об’являла его своим «как кардаш» — кровным родственником. После этого сажали его на пороге двери и, срезав ему несколько волос с головы, говорили: «Иди, живи, сбрей волосы».

* * *

На случай, когда убийце прощается в тот же день, когда он совершил убийство, адат такой.

Для того, чтобы итти на примирение, собирали возможно большое количество народа, приглашали и своего князя. Пока собирался приглашенный народ, родственники во дворе убийцы приготовлялись к процессии: намечались молодые люди, поддерживающие убийцу во время его плача на «ясе». Они шли рядом с канлы и вместе с ним плакали, ударяя себя в лоб кулаками. Намечали женщин, которые будут причитать печальные напевы. После этого расстилали на дворе ковер, на нем на большой пуховой подушке клали доспехи джигита: седло со всеми принадлежностями и приборами, панцырь и ружье. К этим вещам подходили женщины и делали «яс», проклиная и понося своего родственника — убийцу. Окружавшие их мужчины громко вторили женщинам в их плаче. Так они держали яс, пока народ собирался. Когда последний был собран, снимали оружие у канлы и у родственников. Весь собравшийся у канлы народ выступал и шел по направлению к тазияту (во двор убитого), причем впереди шли кади, хаджи, муллы и почетные люди, сзади шли молодые люди и женщины, причитая и плача, понося своего родственника — убийцу. В таком порядке они подходили ко двору с тазиятом. Туда сначала входили кади и почетные люди. Прочитав там молитву, они передавали алым. После этого молодые люди вместе с канлы входили во двор. Плача и колотя себя кулаками по головам, они обходили двор кругом, за ними шли их женщины с открытыми головами, ударяя себя руками по лицу и по груди. Одетые в белые платья, они громко плакали, поносили своего родственника и пели жалостные куплеты, сложенные об убитом. При этом канлы, подходя с своими товарищами к мужчинам-родственникам убитого, падал перед ними ниц. После этого он продолжая плакать громко и, ударяя себя кулаком, окруженный товарищами, входил к женщинам в комнату и там с товарищами, став на колени перед женщинами, продолжал свой плач. Пробыв таким образом у женщин с минуту, канлы с товарищами, продолжая свой громкий плач, выходил на двор. В это время прибывшие с ним его женщины сходились к средине двора, садились и продолжали свой громкий яс с «ваях» [распеванием куплетов]. К этим женщинам выходили из комнаты женщины-родственницы убитого и, присоединившись к ним, вливались в общий «яс» и «ваях». К ним же присоединялась вся бывшая здесь молодежь и поддерживала «яс» громким плачем. Через несколько минут старики посторонние уговаривали женщин убитого войти к себе в комнату, а остальных — прекратить плач, что исполнялось всеми. После некоторого времени простаивания на тазияте один из старейших со стороны убитого выходил с своего места к средине двора и, обращаясь к прибывшему народу, говорил: «Спасибо, вернитесь». Прибывшие уходили, говоря: «Да будет последствие благое». Канлы со своими родственниками продолжал стоять на тазияте.

Все расходы на похороны и поминки убитого нес убийца, т. е. канлы. Эти расходы шли на гробокопателей, на доски, на саван, на поминки, при которых обыкновенно резалась скотина, на муллу и т. п. До окончания тазията, продолжавшегося с неделю, канлы со своими родственниками простаивал там. Утром с рассветом и вечером до заката солнца он с родственниками, вместе с другими выходил на обычное чтение молитвы на могилу убитого. Этот последний обряд, называвшийся «альгам», тянулся обычно от двух недель до одного месяца после смерти. Канлы должен был выходить на этот альгам. До окончания альгама он должен был поставить на могилу убитого им хороший памятник. Кроме этого он, выказывая к родственникам убитого всяческое уважение и почтение, не стриг и не брил себе волосы, а его родственницы женщины одевали на целый год черное платье, которое не мыли в течение целого года. Иногда родственники убитого предлагали этим женщинам снять траур через месяц и через несколько месяцев. Кроме того, существовал адат: родственники посылали сказать канлы, чтобы он сбрил себе волосы. Тогда он звал к себе родню убитого и устраивал им хорошее угощение, при этом сбривались его волосы. Это обозначало вхождение его в кровное родство.

* * *

В случаях, когда один человек убивал сразу двух, то дело не ограничивалось высылкой в канлы одного убийцы. Родственники убитых могли выбрать кроме убийцы еще одного родственника и об’явить его также канлы. Последний выселялся вместе с фактическим убийцей, и оба они оставались в канлы до тех пор, пока они не были прощены родственниками убитого. В тех случаях, когда убитые являлись родственниками по отцовской линии, родственники убийцы выказывали уважение и почтение только одним определенным лицам, а в противном случае они оказывали уважение и почтение родственникам обоих убитых. В случае, когда убивали фактического убийцу, то другой (не фактический) не избавлялся от обычных повинностей канлы. Он во время примирения, так же как действительные убийцы-канлы, нес все повинности и выполнял обряды.

* * *

Когда два-три человека сообща убивали одного и если устанавливалось, что все они участвовали в убийстве, то, согласно адатов среди кумыков, все являлись канлы и выселялись. Все их родственники давали алым и выходили на «свидание» и на временное условное примирение с родственниками убитого. Если последние не могли убить кого-нибудь из этих канлы в течение года, то оставался в канлы один из них по выбору родственников убитого, а остальные, бывшие канлы, возвращались в свое селение. Выбранный же канлы оставался в этом положении до тех пор, пока его не простят родственники убитого.

В случае, когда при убийстве одним лицом нескольких и все последние являлись родственниками по отцовской линии, то преподношение им полагалось, как одному раненому, но если среди них был родственник по материнской линии, то ему преподношение и почет были отдельные, как отдельному раненому.

* * *

Если во время столкновения нескольких или многих лиц убит один, то, невзирая на то, что все участвовавшие в этом столкновении и клялись в своей невиновности и непричастности к убийству, все же они не избавлялись от ответственности и кровь безнаказанно не пропадала: все эти лица, согласно адата, должны были сдаться, сняв свое оружие. Тогда старший в роде убитого по отцовской линии имел право убить одного из них по своему выбору и «кровь уходила за кровь». По этой причине в этом случае все участники обыкновенно указывали среди себя одного виновника в убийстве и его выдавали. Тогда его высылали, как канлы и его родственники, как при обыкновенном убийстве, ходили «на свидание» с родственниками убитого и несли ему алым, а канлы, если его не могли убить, оставался до примирения.

Когда убивали: отец сына или сын отца, или старший брат младшего, или младший брат старшего, или мать или сестру — и если за кровь вступиться не было между ними близких людей, то тогда в этого убийцу весь народ стрелял из ружья с проклятьями: «налат тубек атгагнлар». «Он не человек, у него нет чести, он убил своего отца», — говорил по адресу убийцы народ, и его не допускали показываться ни в каких сборищах. «Он низкое существо», — говорили о нем в кунацких князя и его туда не пускали. Если же у него был еще брат, близкий родственник, то он должен был уйти в канлы и там оставаться до тех пор, пока его или не убьют, или не простят.

* * *

Если один человек убивал другого и укрывался в чьем-нибудь доме или в доме влиятельного узденя, у которого большой род, и родственники убитого делали вооруженное наступление на этот дом, то начальник этого рода (хозяин дома), выходя за ворота дома, говорил наступающим: «Стойте». Когда те говорили: «Уйди, мы войдем» — и хотели силой ворваться, и если в этом случае хозяин дома убивал кого-либо из неслушающих его, то тогда этому убийству покровительствовал адат: хозяин дома не являлся канлы и не оказывал роду убитого им обычного уважения и почтения.

Если в этом доме наступающим удавалось убить своего канлы или если укрывавшийся похитил дочь наступающих и те убили похитителя, то кровь уходила за кровь и между обоими родами вражды не было. Ворвавшегося за канлы в дом хозяина, у которого этот канлы искал защиты, и убившего этого канлы высылали на один год в канлы, за то, что он сделал вооруженное нападение на чужой дом (святость и непосягаемость которого по адату должны чтиться). Если этого годичного канлы в течение года не убьет домохозяин, то если он их княжеского рода — по возвращении ему не оказывали подобающей князю чести — как «доброе утро», «добрый вечер», а если же он уздень, то говорили по его адресу: «он низкое существо», «он не человек», и его не допускали ни в какие общественные сборища (или вообще в какие-либо сборища).

Если один человек убьет другого, а у убитого есть отец, братья, маленькие дети, бедная семья, то если родственники убитого его простят, но семью они не берут на содержание, то убийца должен был взять на свое содержание всех оставшихся детей до их совершеннолетия.

После же совершеннолетия дочерей он выдавал замуж, а сыновей женил. Таким образом, убийца отца бедных детей освобождался от взыскания.

Если князь убивал какого-нибудь узденя, то он сам не выходил в канлы, а в качестве такового отправлял одного из своих узденей, равного убитому, который оставался в канлы в течение одного года. Если этого подложного канлы родственники убитого не могли убить в течение этого года, то тот возвращался домой. Хотя князь убивал узденя, но уздень не мог его убивать. В случае, если уздень убивал нечаянно или даже нечаянно ранил князя, то он не мог нигде найти себе защиты: в какой бы дом, в какое бы селение он ни заходил, его не принимали. Принять его под свое покровительство мог лишь один Шамхал Тарковский. Если только уздень, убивший или ранивший князя, осмеливался на авось идти под покровительство Шамхала Тарковского, то последний его или убивал, или, прибыв на место убийства, заставлял с ним мириться род убитого князя. Все это зависело от того, как Шамхал найдет убийцу: виновным или невиновным.

В случаях, когда убивал князь князя, то примирение могло состояться лишь при высоком посредничестве Шамхала.

* * *

Если один род сталкивался с другим родом, причем были убитые в одном из них; если род, где были убитые, был сильным, а убивший — слабым (имел мало членов), то, когда этот сильный род, где были убитые, наступал с оружием на слабый род, с намерением перебить в этом роде всех, вплоть до грудных детей, — в этом случае на сторону слабого рода становился весь народ и не допускал сильный род.

Каждый год один раз народ собирался и давал клятву не быть на стороне неправого и выносил постановление — выгонять из селения всех тех, кто будет творить беззакония, преступления и несправедливости.

В 1218 году князья Эльдар-Улу убили в споре из-за земли князей Уцуму-Улу. После того это место стали называть «побоище князей» (бийлер гырылган). Князья Эльдар-Улу, перебив князей Уцуму-Улу, пришли в селение Аксай с намерением перебить и их детей, но народ не допустил до этого и прогнал князей Эльдар-Улу из селения. Князь Эльдар-Улу Арслан Акболат был в канлы и его народ не пускал прийти в селение до примирения.

Наконец прибыл сам Шамхал Тарковский, примирил кровников, и князя Эльдар-Улу водворили обратно в селение Аксай.

* * *

Если один человек убивал другого, то первый выходил в канлы. Если канлы умирал от болезни или же его убивали, то на место убитого канлы выходил тот из его родственников, к которому переходило по наследству убитого канлы. И он оставался таким до тех пор, пока с ним не примирялись. Когда с ним примирялись, то он водил на тазият лошадь и кланялся земно родственникам убитого.

* * *

В том случае, когда во время столкновения двух родов был убит один человек из какого-нибудь рода, а в другом были раненые или искалеченные, то расходы на лечение нес этот другой род: «смерть ничем не окупится» — говорили в народе. Если убитый в этом случае является «канлы» убившего рода, то все, что им следует, требовали через суд, а за раны и искалечение брали по адату.

* * *

В случае, если у убитого и убившего были свои кровные родственники, то родственники убитого могли убивать кровных родственников убившего, что могли сделать и кровные родственники убитого. Кровные родственники считались наравне с обыкновенными родственниками по отцовской линии: они могли убивать и нового канлы.

* * *

Когда убивал канлы — родственник убитого по материнской линии, то последний не пользовался такими адатными привилегиями, как родственник по отцовской линии: его могли в этом случае считать за канлы.

В таком случае нужно было иметь в наличии соглашение обоих сторон по поводу того, как считать этого родственника по материнской линии.

* * *

В случае убийства женщиной кого-либо родственники убитого имели право выбора канлы: если захотят, считали канлы убившую женщину, или ее мужа, или ее отца, или же, наконец, ее брата.

* * *

В случае убийства княжеским рабом кого-либо в канлы выходил сам князь: раба в канлы не принимали.

* * *

Если кто-нибудь убил одного из двух товарищей, то оставшийся в живых мог убить канлы, т. е. убийцу. При убийстве товарища другой товарищ, согласно кумыкского адата, являлся убитому как бы родственником по отцовской линии или кровным родственником. Если же в том случае, когда товарищ убивал убийцу своего товарища, родственники убитого говорили: «товарищ нашего родственника не является нам родственником по отцовской линии, поэтому пусть род убитого дает нам канлы», то эти возражения, согласно адата, считались неуважительными и требование отвергалось: товарища считали за родственника по отцовской линии; убийство считалось кровь за кровь и предавалось забвению. Но этот оставшийся в живых товарищ убийцу своего товарища мог убить лишь сейчас же после совершения убийства, а если же он убивал его после поисков, спустя некоторое время, то он выходил в канлы.

* * *

По основании Хасав-Юрта народный суд кумыков был перенесен туда. После этого, в случаях убийства и признания судом убийцы виновным, местные власти убийцу отправляли в Сибирь. Кумыки при этом установили внесение в качестве алыма тридцати рублей, а когда канлы, после возвращения с канлы, примирялся с родственниками убитого им, то он, помимо преподношения лошади и земного поклона для почета, должен был поднести еще сто рублей.

АДАТЫ ПРИ РАНЕНИЯХ

Если кто-нибудь ранил кого-нибудь и последний падал по получении ран на месте поранения, сам же убийца укрывался под защитой князя, то народ вместе с родственниками раненого по отцовской линии относил его домой. Там родственники, пригласив лекаря, нанимали его лечить раненого. Если рана обещала быть излеченной, то через пять-шесть дней после ранения сторона раненого через посланных в лице муллы и двух «тамаза» (почетных стариков) вступала в переговоры о «маслаате» (о мире). В случае согласия мириться, по совету с тамазами приготовляли все то, что необходимо нести к раненому.

Нести же нужно было следующие вещи: один «сабу» (11/2 пуда) муки, одного барана, один «тенгелек» меду (около ведра), один тенгелек масла, для перевязки раненого белого полотна и мыло. Все эти вещи укладывали на арбу и, сняв орудие у поранившего и его родственников, посылали сказать: «мы идем». Потом отправлялись в таком порядке: спереди «тамазы», позади поранивший с родственниками, а в хвосте арба с вышеперечисленными вещами. Родственники пораненого, извещенные о том, что ведут поранившего, ожидали собравшихся на балконе дома раненого.

Народ, шедший на маслаат, войдя во двор с поранившими его родственниками, останавливался перед ожидавшими их родственниками раненого. Бывшие впереди прибывших тамазы с кади давали салам (приветствие) и говорили: «Да даст бог свой мир». Кади, сказав маленькую проповедь, говорил, обращаясь к старшему в роде раненого: «Мы пришли просить тебя, чтобы ты простил этого виновника», при этом указывал на поранившего. Когда этот старший в роде говорил «прощаем», то кади и тамазы заставляли подать руки поранителю и вводили последнего в дом к раненому. После подачи руки раненого поранителю тамазы, оставив в этом доме поранителя и родственников, уходили, сказав: «Да даст вам бог согласие». После всего этого поранивший нес все расходы по лечению раненого: платил лекарю «аяк-ял» (за визит), платил особо за лечение и ухаживал за раненым до полного излечения. По излечении поранивший приглашал к себе раненого им. Последний приходил со своими друзьями-приятелями и, угостившись и повеселившись в доме поранившего его, уходил обратно к себе домой.

* * *

В том случае, когда два-три человека ранили одного, все сразу уходили и укрывались под защитой у князя или влиятельного узденя, у которого много родственников. И каждый из них посылал людей к раненому, с просьбой простить его. Если они получали ответ, что прощают, то каждый из них давал по барану, по тенгелек меду и масла, на перевязку белого полотна и мыла. При маслаате каждый из них оказывал отдельный почет и ухаживал за раненым до полного излечения, а стоимость за лечение раны они распределяли поровну между собою и платили лекарю. В таком же порядке они платили ему и аяк-ял. По выздоровлении раненого каждый из них звал его, по очереди, к себе и угощал.

* * *

Если кто ранил кого, то ранивший при свидании давал раненому масло, мед, белое полотно для перевязки или за все это пятнадцать рублей и кроме этого он должен был платить лекарю за лечение раны. В случаях искалечения он нес повинности по старому адату.

* * *

Если какое-нибудь лицо, поранив кого-нибудь, или изнасиловав девушку, похитил ее и оставил ее в чьем-либо доме и решил там обороняться и если после этого родственники, наступая на этот дом, убивали одного из обороняющихся или уводили назад девушку, то во время примирения и свидания эти родственники должны были уплатить сто (100) рублей для удовлетворения хозяину дома за то, что они ворвались к нему. Так постановили кумыки. Эти сто рублей платили в том случае, когда наступающие родственники не убили или не ранили никого.

В том случае, когда один человек ранил двух-трех и с родственниками заперся под защиту в чей-либо дом, то народ водворял раненых по своим домам и, приведя к ним лекаря, перевязывал им раны. Если раны были не смертельны, то ранивший с родственниками посылал к раненым людей для маслаата. В том случае, если раненые были согласны на маслаат, то, оказав каждому внимание и почет, согласно адата, виновный нес расходы по лечению ран, а после выздоровления их звал каждого из них к себе и угощал.

* * *

Когда несколько человек ранили одно лицо и оно от этих ран умирало, причем бывало дознано, от чьей (из этих нескольких поранителей) раны оно умерло, то уличенного выдвигали как канлы, а остальные поранители являлись «иерчен канлы» (последователями) и этих последних высылали на один год. По истечении этого года иерчен канлы возвращались к себе.

* * *

В случае, когда кто-либо ранил, вломившись в чей-либо дом, двух-трех членов этого дома, то преподношение и почет были как единому лицу.

* * *

При ранении кого-либо ранивший имел право нанимать такого лекаря, который ему был желателен, причем он должен был платить ему деньги, а при близких отношениях с лекарем мог и не платить.

* * *

В тех случаях, когда два человека подрались и оба поранили друг друга, их уносили по домам, причем раненый более тяжело не пользовался никакими особыми привилегиями, но, согласно адату, расходы по лечению его ран нес другой раненый. Когда же, вследствие ухудшения состояния раны, последний умирал, то оставшегося в живых раненого поднимали на руках вместе с его постелью и уносили в дом одного из князей. Его же родственники запирались во дворе одного из своих родственников, то в таком положении оставались до выздоровления своего раненого родственника. Когда последний выздоравливал, то, если с ним не примирялись, выходил в канлы. Его родственники выходили на свидание, отдавая алым. После смерти одного из раненых лечение оставшегося в живых раненого переходило на него самого. Если последний в результате остался калекой, то за это с другого раненого и умершего от ран ничего не брали.

* * *

Если раненый кем-либо умирал от полученных ран, а нанесший раны был неизвестен, но родственники убитого подозревали кого-либо в поранении, то в этих случаях существовал адат налагать на подозреваемого «тусеу», привлекая его к суду. Тусеу обозначало следующий обычай: человек, который подозревает другого в каком-либо преступлении, подавал на него в суд и там указывал определенных лиц, которые, вызванные судом, как особые свидетели, могут поклясться в виновности или невиновности заподозренного. Причем, согласно адата, на одного подозреваемого налагали тусеу — из двенадцати человек, на двух человек подозреваемых — по шести человек тусеу на каждого, при трех подозреваемых налагали по четыре человека на каждого. Но не всякий мог быть вызванным в суд в качестве «тусеу». Причины, лишающие какое-нибудь лицо быть в суде тусеу, были следующие: 1) если указываемый в качестве тусеу имел вражду к родственнику убитого, который подал в суд, как заподозривший, 2) если то лицо, т. е. тусеу, однажды дало ложную клятву, 3) если тусеу женился на своей разведенной жене, до выхода ее замуж за другого, что противно шариату, 4) если тусеу являлся убитому родственником по отцовской линии. Когда, таким образом, набиралось положенное по адату количество тусеу (юридически способных выступать на суде), то все тусеу в полном составе не могли освободиться от обязанности поклясться в одном из двух: или что подозреваемое лицо (такое-то) виновно, или что невиновно. Если один из тусеу поклянется, что то лицо виновно (т. е. что это лицо убило или ранило), то подозреваемое лицо высылалось в канлы (если его родственники умершего от ран не могли убить), и он оставался в канлы до тех пор, пока с ним не примирялись родственники покойного.

* * *

В случае, если кто-либо умер от полученной раны и сторона убитого соглашается пойти на примирение за денежную мзду, то расценивали убитого по частям тела, и в результате такой расценки получалась денежная сумма в 800 (восемьсот) рублей.

Если раненый остался жив, но искалечился, то, по оценке раны лекарями, назначалась плата за искалеченные члены: за удаление руки (или если эта рука была искалечена до такой степени, что становилась негодна к работе) брали сто рублей, если наполовину искалечена, то пятьдесят рублей, если на три четверти — семьдесят пять рублей, а если на одну четверть — двадцать пять рублей.

В случае когда раненая рука бывала вылечена, но удалены пальцы или они искалечены, то за мизинец брали десять рублей, за безымянный палец — двадцать рублей, за средний — тридцать рублей, за указательный — сорок рублей. Когда четыре пальца оставались, а был искалечен или удален один большой палец, то за это брали плату пятьдесят рублей, и, наконец, когда четыре пальца были удалены или искалечены, а оставался один большой палец — брали также пятьдесят рублей.

За ногу плату брали не по пальцам, а по верхним частям этой ноги: если вся нога целиком искалечена, то брали за это сто рублей; если лекаря найдут, что она искалечена наполовину, то брали пятьдесят рублей; если на три четверти — семьдесят пять рублей; на одну четверть — двадцать пять рублей. Глаз, нос и нога шли наравне с рукой, но ухо оценивалось иначе: если удалено одно ухо — брали плату тридцать рублей, если половина уха — пятнадцать рублей. Когда были вышиблены зубы — за каждый зуб брали по пяти рублей. Вся вышеприведенная плата взималась особо, после несения расходов за лечение ран.

* * *

Если кто-нибудь был ранен между несколькими людьми и эти последние не признавали себя виновными, то суд требовал представить тусеу. Если рана была опасна и, по-видимому, пострадавший мог умереть до выяснения виновного, то адат считал того канлы, кого из них этот умирающий укажет. Если в этом случае между привлекаемыми к ответственности было сваливание вины с себя на другого, то всех их привлекали к суду с тусеу и за кем осталось по клятве тусеу, того высылали в канлы.

* * *

Если кого-либо укусила чья-либо собака, или лягнула лошадь, или боднул бык и причинил ранение, то хозяин должен был нести расходы по лечению раненого. Если раненый умирал, то хозяин также нес все расходы, положенные при смерти. Но если же эта его скотина (т. е. лошадь, собака или бык) причиняла такое зло в третий раз, то хозяина высылали в канлы на шесть месяцев за то, что он держит животное, причиняющее зло. Когда же его родственники шли на «свидание», то подносили, как обычно, лошадь, но не кланялись перед родственниками убитого на тазияте.

АДАТЫ ПРИ ПОХИЩЕНИИ ДЕВУШЕК

Если похищенную девушку приводили похитители к князю или к узденю, то не принять их считалось позором. Если в то время, когда девушка была введена в дом князя или узденя, наступающие на этот дом родственники похищенной, невзирая на недопущение охранителей девушки и предложение хозяина дома — не входить во двор, — вошли и хозяин дома дозволил увести обратно девушку, не убив никого из этих родственников похищенной, или не был сам убит, то, если хозяин дома был князь, ему не оказывали княжеский почет, если же был уздень, то его не допускали ни в какие общественные дела и сборища. Если родственники похищенной, невзирая на требование хозяина — не входить во двор, — вошли и хозяин кого-нибудь из них убивал, то он не выходил в канлы и почета не оказывал стороне убитого. Когда по требованию хозяина наступающие на двор останавливались, то в комнату с похищенной девушкой входили двое-трое тамаза и расспрашивали девушку. Если девушка заявляла, что ее привели насильно, то ее выдавали обратно родным, если же девушка заявляла, что она сама добровольно пошла, то ее не выдавали и прибывшие за ней родственники возвращались назад. Но если и после этого последнего ответа девушки родные ее, улучив удобный случай, вломившись в дом, где укрывалась девушка, уводили ее домой, то ворвавшихся родных высылали в канлы на шесть месяцев. Если в течение этих шести месяцев домохозяин убивал такого канлы — нападателя, то ему воздавали за это особый почет, а убитому никаких почетов он не оказывал и кровь предавалась забвению. Если же родственники, уведшие обратно девушку, побоявшись выйти в канлы, просили простить их и отправляли дочь домохозяину, откуда ее увели, то это не считалось постыдным делом.

* * *

Когда пять-шесть человек, вломившись в чей либо дом, побив их жен, похищали их дочь или, подкараулив на улице, побив проходящих женщин, похищали девушку, бывшую среди них, и при этом, продержав девушку в неизвестном месте в течение пяти — шести дней, давали знать об этом ее родным и когда посланным родными девушка заявляла, что она была уведена против ее желания, то, если эти родные не прощали похитителя, он выходил в канлы на один год. Если похититель не был убит в течение года и, вернувшись, добивался прощения и маслаата, то шли к родным похищенной девушки в следующем порядке: впереди несколько тамаза и кади, позади безоружные похититель, его помощники и родственники похитителя по отцовской линии. Войдя во двор, все эти люди, за исключением тамазы и кади, снимали шапки. Кади после салама читал нотацию, после чего говорил: «Простите этих виновных». После того, как родственники скажут «прощаем», кади давал родным похищенной, взяв от родных похитителя, половину обычного калыма (за лишение невинности девушки), после чего пропускал вперед стоявших позади похитителей. Те представали пред родными девушки без шапок и со склоненными вниз головами. Родные говорили: «Прощаем, наденьте папахи». Похититель с помощниками надевали шапки. После этого все прибывшие вместе с похитителями уходили от родных похищенной.

* * *

В случаях, когда сама девушка убегала к любимому мужчине, а последний приводил ее к князю (для того, чтобы оставить под его защитой) или же к какому-нибудь узденю; когда на вопрос посланных от своих родных людей девушка отвечала «сама полюбила и пошла» и когда родные ее через несколько дней, улучив удобную минуту, врывались в дом, где находилась девушка, и, избив или поранив бывших при ней женщин, уводили силой девушку обратно, невзирая на то, что она говорила, что не хочет вернуться, и дома заставляли ее под угрозами — что убьют — сказать «меня утащили силой, хотя я не хотела выйти замуж (за такого-то)», то, в случае выяснения (самой девушкой) лишения ее девственности, похититель платил аиплык (за бесчестие) половину стоимости кебина.

Если это не будет выяснено, то похититель ничего не платил, почета не оказывал и за девушкой сватов не посылал. Но сами ее родные за врывание в чужой дом и поранение высылались на один год в канлы. Если в течение года их не убивал хозяин дома, то они возвращались, просили у него через посланных маслаат, платили все расходы по лечению ран и при примирении водили хозяину лошадь и оказывали ему почет.

* * *

Если какой-нибудь мужчина похищал девушку, которая ему до этого не говорила: «Я тебя люблю, похить меня, я от тебя не уйду», и оставив девушку под охраной кого-либо, стал бы без всякого уважения к родным ходить и срамить их, и если после того девушка давала свое согласие и похититель приводил ее к кому-нибудь в дом, а домохозяин давал знать родным девушки, и на вопрос последних через посланных девушка отвечала: «полюбила, пошла, не вернусь», то похитителя, если только родные девушки не прощали при его просьбе о маслаате, высылали на один год в канлы. В этом случае его высылали за оскорбление родных девушки при ее похищении. Если этого канлы родственники девушки в течение этого года нашли и убили, то они не просили о маслаате родных убитого канлы и почета не оказывали. Если же они не могли убить, то канлы возвращался и жил с похищенной девушкой, а при примирении, т. е. маслаате, он вместе с товарищами, помогавшими ему похищать, снимали перед родственниками жены папахи и оказывали им должный почет и уважение.

Если какой-нибудь мужчина похищал чужую невесту, то он должен был выполнять по отношению к жениху все обряды и повинности, положенные при убийстве.

* * *

В том случае, когда при обоюдной любви между девушкой и молодым человеком на сделанное предложение последнего родители отвечали отказом и девушка сама шла за любимым человеком, то он передавал ее под защиту князя. Последний извещал родных девушки о том, что их дочь находится у него. Тогда, если девушка на вопрос посланных от родных отвечала: «Сама пошла по любви», то родные говорили: «Чтобы бог тебя вовсе взял от нас» — и оставляли ее в покое. После этого, когда со стороны молодого человека отправляли сватов к родным девушки и говорили: «Просим простить нас, благословите дочь на кебин», — родители возвращали сватов, передав через них: «Больше не упоминайте при нас имени ее: она умерла для нас». В этом случае молодой человек некоторое время ходил в селении, сторонясь родных девушки, и устроив маленький неофициальный той, женился на ней и жил.

АДАТЫ ПРИ ИЗНАСИЛОВАНИИИ ПРЕЛЮБОДЕЯНИИ

Если молодой человек изнасиловал девушку или ее похитил, то безразлично, осталась ли она у него или нет, он должен уплатить родственникам ее пятьдесят рублей. Так ввели в адат кумыки.

* * *

В случае, когда какое-либо лицо совершало гнусное насилие над женщиной или девушкой и родственник этой женщины убивал насильника, прежде чем он успеет добиться маслаата и свидания с родными изнасилованной, то этого родственника высылали в канлы на шесть месяцев. По возвращении оттуда он водил лошадь, кланялся земно на тазияте и оказывал почет родственникам убитого. Такого убийцу, согласно адату, не имели права высылать в канлы больше чем на шесть месяцев.

* * *

В том случае, когда мужчина изнасиловал вдову или девушку и, уйдя под защиту в княжеский дом, оттуда посылал родственникам или родителям этой девушки кади или муллу с просьбой выдать ее за него и если последние изъявляли согласие, то девушку обручали с ним. Если же они не изъявляли согласия, то он водил к ним неоседланную лошадь, оказывал им должный почет, но не кланялся им, если только он не был рабского происхождения. Если же он был из рабского рода, то он еще кроме того кланялся земно перед родственниками этой девушки.

* * *

Если какой-нибудь мужчина изнасиловал чужую жену, то он должен был выполнить по отношению к обиженному все обряды как канлы, причем водил мужу, его отцу, старшему и младшему брату по одной неоседланной лошади.

* * *

Если в случае изнасилования чьей-либо жены или невесты убит мужем или женихом изнасиловавший прежде маслаата, то этого мужа или жениха в канлы не высылали. Но при свидании на тазияте он, согласно адата, кланялся земно перед родственниками убитого. В этом случае адат находил, что смерть слишком сильное наказание.

* * *

В том случае, когда девушка, забеременев, шла к какому-нибудь молодому человеку и тот отказался ее принять, говоря, что не от него она забеременела, то этого молодого человека родственники привлекали к суду, а суд предлагал представить шесть тусеу. В числе этих последних не могло быть лицо, состоящее в родстве с девушкой или же имеющее враждебное отношение к молодому человеку. Не могло быть также лицо, давшее однажды ложную клятву, и человек, женившийся вторично на своей разведенной жене до тех пор, пока она после развода с ним не выйдет за другого замуж и с ним не разведется. Неимеющие за собою таких проступков имели право выступать в суде в качестве тусеу, и они здесь должны были поклясться в одном из двух: или виновен в беременности девушки, или не виновен. Если из шести тусеу хоть один поклянется, что он убежден в виновности молодого человека, то он должен был жениться на девушке, а если он при этом, совершив кебин, не пойдя к ней, давал ей развод, то он выдавал ей половину кебина и отпускал от себя. После рождения ребенка он должен был взять последнего на свое содержание, как признанный судом отец. Если же все тусеу поклялись в невинности молодого человека, то он освобождался от обязанности жениться на пришедшей к нему девушке. После этого, если эта девушка указала другого мужчину, как действительного отца ее утробного ребенка, то ей не верили, а передавали ее дело на усмотрение кади, который поступал с ней по шариату.

* * *

В том случае, когда какой-нибудь мужчина заставал свою жену с другим мужчиной во время их совокупления, то если только он их не убивал тут же на месте, его считал народ опозоренным и в свои сборища не допускал. Но если же он их убивал, то его народ прославлял и хвалил, а убитых отдавал родственникам, выражая им свое высшее презрение: «Хороните их сами». Но если при этом случае муж убивал только мужчину, а жену оставлял, то он должен был выйти в канлы, так как тогда родственники убитого говорили: «Он убил по другой причине, иначе почему он не убил свою жену, совершавшую прелюбодеяние с нашим родственником. Значит, она не виновата, а следовательно, и он не виноват». Если во время убийства мужчины мужем жена успевала убежать и он, найдя ее, не убивал, то должен был все-таки выйти в канлы.

* * *

Если какой-нибудь молодой человек похищал чужую невесту или изнасиловал и девушка не пожелала остаться у похитителя и возвращалась, а жених ее после этого не брал за себя и она оставалась в доме родных, то родные возвращали жениху все вещи, которые он дал при обручении невесте. Похититель же устраивал обряд свидания и платил жениху для почета пятьдесят рублей, а если был доказан факт изнасилования, то за осрамление давал невесте также пятьдесят рублей.

* * *

Если кто-нибудь похищал чужую жену или входил с нею в связь, что обнаруживалось, то виновник должен был уплатить мужу кебинные деньги в размере ста рублей и для почета пятьдесят рублей — итого сто пятьдесят рублей, по уплате которых виновный освобождался от дальнейшего преследования. Так постановило кумыкское общество.

* * *

В том случае, когда родные или родственники девушки, ушедшей к любимому, давали свое согласие на брак, то любимый платил родным девушки для почета 30 рублей (тридцать). Если же родные не давали согласия, то кади сам разрешал и заключал кебин (бракосочетание). Если этот любимый молодой человек, после женитьбы на девушке по разрешению кади, захочет оказывать уважение и почет родным ее, то некоторое время должен ходить сторонясь их.

АДАТЫ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ВОРОВСТВУ

В случаях, когда три-четыре человека, свалив перекладины на стойках у прохода в чей-либо двор, уводили чужой скот или лошадей, или увели их в то время, когда хозяин пас их в поле или же когда они сами паслись без наблюдения, — хозяин искал их по следам, по расспросам и, не найдя их этим путем, распускал слух, что всякому, кто приведет его лошадей или скот или укажет воров, даст столько-то денег. Тогда находился «айгак» (знающий воров), и если он боялся открыто заявить, то секретно заявлял хозяину, что он знает воров. Когда же айгак себя обнаруживал не самому хозяину, а через третье лицо, то хозяин, обнаружив воров через посредство этого третьего лица, после передачи через него обещанных денег айгаку привлекал этих воров к суду с тусеу, в числе которых были айгак и посредник при переговорах с айгаком. Если воровство было совершено со двора хозяина, то полагалось на лошадь по два тусеу. Если же совершено в поле, то на лошадь по одному тусеу, какое бы количество ни было уведенного скота. Больше двенадцати тусеу не полагалось. Тусеу должны были поклясться в том, что воровали или не воровали. Если при этом хоть один тусеу клялся в виновности, воровство считалось признанным. После этого заставляли клясться хозяина в том, что его скот или лошади стоят столько-то, что он айгаку заплатил столько-то. Если уворованных животных приводили ему обратно раньше передачи им айгаку денег, и он, ссылаясь на исхудалость своего скота, отказывался его принять, то это, согласно адату, он так не имел права делать: по адату хозяин должен был принять обратно свою скотину, если она может «перейти через палку». Воров же сажали в подвал князя до тех пор, пока они или приводили скот, или же не платили его стоимость. Айгаку больше стоимости уворованного животного платить не полагалось.

* * *

Если кто-нибудь заподазривал кого-нибудь в воровстве, то привлекали этого вора к суду с тусеу. Если вор не имел права клясться, то хозяин, у которого и крадено, брал свое добро, сам поклявшись. Если же и хозяин был лишен права клясться, тогда вор мог освободиться от подозрения после клятвы одного или двух его родственников по отцовской линии. Но если эти последние отказывались клясться в невиновности своего родственника, то тогда вор должен был возместить хозяину краденое добро или его вернуть.

* * *

Если то лицо, которое выступило в суде в качестве вора, открытого через айгака, заявит, что айгак сам украл или что «он мой сообщник» в воровстве и что он это может доказать, то его заявление на суде не принималось во внимание. Таким образом, плата за уворованную вещь падала исключительно на него.

* * *

На суде в качестве тусеу не могли выступать: родственник хозяина уворованного добра; женщина; лишенный права на клятву и имевший прежде вражду к вору.

* * *

Если хозяин украденной вещи или айгак заявит на суде, что он видел вора в ночь воровства и он его узнал, то его заявление не имело юридического значения, если только та ночь воровства, в которую он видел и узнал вора, не была одной из трех ночей месяца: тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого числа. Иногда говорилось, что можно и шестнадцатое число. Но определенно известно, что можно было только в эти три ночи узнавать вора и об этом заявлять на суде.

Если у кого-нибудь украдут что-нибудь, то он имел право привлекать на суд с тусеу трех лиц одно за другим, а больше не имел права.

* * *

Если кто-нибудь покажет, что такое-то лицо у него уворовало что-нибудь, а этот вор, признавшись в воровстве, укажет третье, но уже умершее лицо как своего сообщника в воровстве, то того вора заставляли, вместе с двумя родственниками по отцовской линии, клясться на могиле его умершего сообщника: «Этот покойник участвовал вместе со мной в воровстве». После этого живой вор, вместе с наследниками умершего вора, пополам платили хозяину стоимость уворованного у него добра. В том случае, когда могила умершего находилась далеко от суда, дело иногда решалось и без привода на могилу.

* * *

Если кто-нибудь по проезде издалека, остановившись в гостях у кого-нибудь, уходя, крал у другого лица что-нибудь, то лицо, у которого украдено, имело право требовать уплаты стоимости украденного имущества от лица, у которого вор останавливался в гостях. Ему то лицо говорило: «У тебя покушал, набрался сил, а у меня украл».

* * *

В прежнее время при воровстве лошадей с лошади айгаку (показателю) платили пять рублей, при воровстве быков — с быка платили два с половиной рубля.

* * *

В случаях, когда из одной конюшни бывало уворовано две скотины или с поля пять-шесть скотин и когда лицо, у которого найдена одна скотина, на требование уплатить стоимость всех остальных скажет, что не он украл, то, при недоказанности этого, его привлекали в суд с тусеу. Если все тусеу поклянутся, что подозреваемое лицо невиновно, то оно освобождалось от уплаты за остальной скот.

В прежнее время, если кто-либо отрезал хвост чьей-либо лошади, то это считалось большим оскорблением хозяина лошади. И тогда то лицо, которое отрезало, высылалось на один год в канлы. Если в течение этого года хозяин лошади находил этого канлы и убивал его, то это убийство предавалось забвению и считалось, что хозяин лошади поступил правильно. Если же хозяин лошади не мог убить канлы, то он по возвращении с канлы искал с хозяином примирения и в этом случае шел на свидание.

Если у кого-нибудь в доме был произведен подлог или воровство и хозяин дома подозревал какое-нибудь лицо, то это лицо привлекалось к суду с двенадцатью тусеу. Если поджог или воровство произведено пятью-шестью лицами в сообщничестве, то на одно и то же дело не полагалось налагать тусеу больше двенадцати человек. Если все тусеу очищали вора клятвой, то он бывал оправдан. Если же из них хоть один поклянется в его виновности, то он должен был уплатить стоимость краденного имущества.

АДАТЫ ПО ОКАЗАНИЮ УВАЖЕНИЯИ ПОЧЕТА ДРУГ К ДРУГУ

В прежние времена среди князей, узденей, владеющих поместьями и рабами, были следующие обычаи: у князей и у больших (поместных) узденей были свои кунацкие комнаты в домах. Встав утром и опоясав себя туго поясом при оружии, они уходили в свою кунацкую комнату и там оставались, не ходя к женам, до тех пор, пока не настанет время спать, а на кухню они не заглядывали за всю свою жизнь ни разу. В кунацких князей собирались их уздени, молочные родственники. Старики там сидели, молодежь там стояла у стен. Старики говорили об адатах, о порядках в быту, о том, как молодежи надо себя вести, как жили отцы и т. д. Молодежь почтительно слушала. Тогда каждый из народа жертвовал для своего друга, приятеля, родного и всего народа своей жизнью и своим имуществом. Ради своего народа и родного селения каждый и убивал, и умирал, и стремился поднять в глазах других обществ общество своего селения. Каждый имел сердце чистое, мысли неиспорченные, лицо открытое. Каждый из народа любил молодечество, удаль, проявляемые во время боев и всяких тревог. Тамазы восхваляли этих удальцов, прославившихся своими подвигами во время сборищ народных. У слышавшей и видевшей это молодежи появлялось желание уподобиться этим удальцам, и они стремились к удальству, творили подвиги. Те же, которые не придерживались адатов, не допускались в народные сборища и в кунацкие князей и узденей.

Тех, которые в боях струсили и бежали, при выходах на тревоги прятались и не выходили под каким-нибудь предлогом, сдававшихся живыми в плен в боях, во время нападений на них отдававших свое добро грабителям и возвращавшихся невредимыми, творивших насилия над своими односельчанами, натравливавших одних людей на других, вызывая между ними вражду и убийства, отбирающих обманом и ложью имущества других — всех таких людей князья и уздени в своих кунацких позорили и срамили и в народных сборищах не оказывали им ни малейшего уважения. Народ говорил о них: «Низшие люди, не мужчины, у них нет совести и чести, им не надо вращаться между князьями и узденями, им нужно сидеть с женами и помогать им кушанье готовить». (В прежнее время князю или узденю зайти на свою кухню нельзя было — это для него считалось позором.) Когда мужчина бил или ругал своих жену или сына, то если те убежали на кухню, значит спасались от дальнейшего нападения мужа или отца.

АДАТЫ, КОГДА ПРИБЫЛ ГОСТЬ

Если кунак (гость) приедет к князю и пойдет в его кунацкую, то по утрам при виде князя он должен дать князю салам, после чего должен ему сказать: «Танг яхши болсун» (доброе утро). Если князь ответит: «Саубол» (спасибо) — и сделает движение туловищем с места своего сидения, то гость должен снять ему свою папаху. Если князь встанет, возьмет его за руку и скажет: «Хошь гельди» (добро пожаловать), то гость должен ответить: «Саубол» (будь здоров). Если дальше князь скажет: «Эсен аман бусан» (благополучен ли), гость ответит: «Эсенбол аманбол» (будь благополучен и счастлив). Если же князь ничего этого не будет говорить, то гость должен молчать. Если ему предложат сесть, то, если только князь не старший его родственник, может сесть. Когда он сядет, он должен занять почтительную позу, не сидеть развалившись на стуле. Ноги его должны быть прилично обуты.

Когда в кунацкой собиралась молодежь и туда приходил старик или средних лет человек, пользующийся уважением, то на его обычный салам молодежь, встав с мест, приняв его салам, приветствовала его: «Хошь гельди» (добро пожаловать). Если вновь прибывший только ответит «саубол» и больше не будет продолжать своего, обычного у кумыков, приветствия, то молодежь должна молчать и стоять.

Обычно в беседу сидящих не вмешивались стоящие, они только отвечали на их вопросы и слушали со вниманием их разговор. Когда гость решал ночью уйти из кунацкой и уходил, то он, обращаясь к князю, говорил: «Геченг яхши болсун» (пусть будет твоя ночь хороша). Если в ответ князь скажет: «Саубол» (будь здоров) и сделает движение корпусом, то гость должен снять ему папаху.

В каждом селении старший из князей представлял из себя власть, и его называли «Уллубий» (большой князь).

В кунацкой уллубия собирались князья и уздени, там садились уллубии и старейшие тамазы из узденей, а молодые князья и уздени стояли. Если они приезжали верхом, то их оседланные лошади стояли у «карас» (толстое ветвистое, очищенное от коры дерево, посаженное посреди двора, на ветви которого кунаки закидывали уздечки своих лошадей и входили в кунацкую). Если бывала тревога, то молодые гости выходили на нее вместе с уллубием. Если же не было тревоги, то они, пообедав у уллубия, с наступлением вечера возвращались к себе. Каждый день по установленной очереди уздени и князья собирались у уллубия. Так жили кумыки в старое время.

Гость, прибывший из других селений, в’ехавши во двор князя, под’езжал вплотную к карасу и слезал с лошади. Если из кунацкой никто не выходил к нему для того, чтобы взять у него лошадь, то он сам закидывал уздечку за ветку караса. Входя на балкон кунацкой он скидывал с себя башлык, снимал бурку и оружие и входил в кунацкую. Если в кунацкой был князь, то он, дав ему обычный салам, если было утро, говорил: «Танг яхши болсун» (пусть будет доброе утро), если был вечер — говорил: «Геч яхши болсун». Когда князь отвечал: «Добро пожаловать», гость отвечал: «Спасибо». Если князь протягивал ему руку, он ее брал, если говорил: «Садись» — садился, если же нет — продолжал стоять.

Когда внесут в кунацкую поднос с едой и хозяин скажет гостям: «Идите есть», то гости не подходили к еде: они ждали пока князь (хозяин) не назовет по именам тех, кто с ним мог сесть при еде. Когда эти наедались, то поднос с остатками кушаний передавался не участвовавшим при еде с князем гостям, которые до этого времени продолжали стоять. По переносе подноса от князя к ним они все садились и кушали. Обыкновенно ели сидя на полу. Никто не мог взять для себя стул, пока ему не принесут.

Когда в кунацкую приходил ученый человек, то вне зависимости от того, что он молод, его садили на «терь» (почетное место). Кади, мулла пользовались среди народа особенным почетом и уважением. Последние иногда также посещали кунацкие князей.

ОТНОШЕНИЕ ЖЕН К МУЖЬЯМ

Согласно адата у кумыков муж являлся главой семьи. Жена его почитала таким образом:

Среди кумыкского народа князья и уздени вставали рано утром и отправлялись в свою кунацкую комнату. Там они делали распоряжение своим рабам и прислуге, сами же, оседлав своих лошадей и приготовив свое оружие, ждали первого зова к тревоге, для того чтобы выйти немедля.

Жены не вмешивались в дела мужей. Последние не ходили к женам до полуночи, когда они шли спать. Жены не знали и не спрашивали, что делал муж, что он брал, что он давал. Если даже они их спрашивали, то порядочные мужья отвечали: «Не в свое дело не вмешивайся». Порядочные же жены делали все, что им скажут мужья, и не разбираясь, правильно ли это или нет. Когда мужья уходили куда-нибудь, то они не спали до их возвращения и не клали постель из опасения, что если придет с их мужьями кто, то придется им стыдиться перед ними. Были такие из мужей, которые давали развод своим женам за то, что их застали спящими. Порядочные жены не ели при мужьях и даже воды не пили на их глазах. Они не называли мужей по имени из уважения к ним. Родственникам своих мужей они давали особые почетные имена, не называя их настоящим именем. С отцами мужей они не говорили до смерти. Беспрекословно исполняли приказания матерей своих мужей. Когда их дети плакали при посторонних мужчинах, то они не шли к этим детям. Когда же в этих случаях они имели детей на руках, то они немедленно передавали их прислуге или просто бросали на пол. Тем же мужчинам, которые пришли к мужу, они служили с открытыми и приветливыми лицами, не разбираясь, кто он, зачем пришел. За приходящими и уходящими кунаками они ухаживали не волнуясь, не ругаясь, не сердясь и угощали их, не жалея ничего, что у них было. Все их имущество — будь оно привезенное от отца или заработанное их трудами — они передавали в полное распоряжение своих мужей. Для всякой женщины, пока у нее был муж, считалось стыдно говорить: «Это имущество мое личное».

Каждому мужу из узденей нельзя было говорить: «Это имущество принадлежит моей жене». «Имущество жены хорошо в котле», — гласила старая пословица кумыков.

* * *

Согласно адатов у кумыков мужья не отдавали своим женам на руки их кебинных денег и последние не имели права их требовать через шариат.

* * *

Если умирала чья-либо невеста, то жениху возвращалось «альхам» (его преподношение). При этом все расходы по погребению, за исключением расходов на «эливаш» (поминальная трапеза), родные покойной и ее жених несли пополам.

ОТНОШЕНИЕ ОТЦОВ К ДЕТЯМ

У кумыков отец, имевший сына или дочь, поступал так: в то время, когда сын или дочь были ребенком, то будь последний на руках няни у отца дома или же передан на молочное воспитание «эмчеком», все равно его не приносили в ту комнату, где был отец. Если последний видел где-нибудь, что его ребенок упал, — он его не поднимал, если он плакал — не успокаивал. Янсук-Хаджи Таулу-заде, когда увидел, выйдя из своей кунацкой и войдя в конюшню, своего малолетнего сына, поднятого быком на рога, не сняв его, пришел обратно в свою кунацкую: «Там в конюшне один ребенок плачет». После чего его домашние пошли в конюшню и сняли его ребенка с рогов быка.

Так относились к своим детям князья и известные уздени.

Что же касается дочерей, то отцы никогда их не видели. Их растили и воспитывали их матери. Когда Юсуф-Кади Клычев увидел свою взрослую дочь, то спросил: «Чья это дочь». Отцы не женили своих сыновей и дочерей не выдавали замуж до двадцатилетнего возраста. Сын беспрекословно женился на той девушке которую за него брал его отец. Дочь также беспрекословно выходила за того, за кого ее выдавали.

Дед же мог играть с детьми своих детей, носить их на руках, ходить с ними и кормить их. «Моего дитяти дитя слаще меда», — гласит пословица стариков.

ОТНОШЕНИЕ СЫНОВЕЙ К ОТЦУ

Согласно адата у кумыков уважение, оказываемое сыном отцу, было в такой форме:

Сын не садился при отце, стоял и слушал при нем, отвечая лишь на его вопросы. При отце он не ел, не курил, исполнял всякое приказание отца беспрекословно, не рассуждая о том, правильно ли это или неправильно. Сыну назвать отца по имени считалось неприличным. Он находился в кунацкой, пока не заснет отец. Сам он ложился спать, когда уложит отца спать. Порядочные сыновья, не испросив разрешения отца, никуда не выходили и ни за какое дело не брались. На виду отца не входили в комнату жены. До смерти отца они от него не отделялись, ничего при жизни отца они не называли своим, не испрося разрешения отца ничего никому не давали и не брали. Всегда они оказывали почет и уважение отцовским родственникам и друзьям. Перед отцом они ни одним словом не обмолвливались о своих детях и женах.

Запись Маная Алибекова

Перевод Т.-Б. Бейбулатова

Примечания

1

Пусть простят меня предки, ведь по кумыкским обычаям я не имею права называть полным именем старших. Но как иначе рассказать нашу историю?

2

Его именем названа Махачкала, бывший порт Петровск, столица Дагестана.

3

«Скифия» — у греков было словом собирательным, скорее географического оттенка, чем исторического или этнографического. Так называли земли, лежащие к северу от Черного моря, и народы, заселявшие их. Греки «по своему невежеству» (выражение Н. М. Карамзина) именовали кельтами и скифами не единоплеменные (!) народы, а все население остальной Европы — Западной или Восточной.

4

«Академики-поденщики», в очередной раз переписывая историю России, охотнее обращались к летописным мифам, чем к документам, и истина отступала перед воинствующей партийной публицистикой, разоблачающей все и вся, даже то, что бесспорно. Пользуясь монополией на информацию, деятели от науки, подобные академику Б. А. Рыбакову, прививали читателям чувство ложного патриотизма, насаждая невежество путем придумывания новых мифов. Не хватало своих легенд, — охотно обращались к легендам и мифам соседей. Чего стоят, например, ссылки на армянские легенды, якобы доказывающие время закладки Киева. Однако не все русские ученые так далеко зашли в своем «творчестве». Академик В. Л. Янин в 1994 году, когда цензурные путы только-только ослабели, писал: «Главный источник знаний о событиях IХ — XII веков — летопись, но она сохранилась в редакциях более поздних столетий, а ее основа, написанная в начале XII века, изобилует легендарным элементом, еще более усиленным позднейшим редактированием… Отсюда проистекало как бы удвоение мифологического элемента: к легендам летописи добавлялись легенды, созданные исследователями».

5

Из подслушанного разговора: «Ты знаешь, як ци москали говорять «пыво»?» — «Як?» — «Пи-и-во!» «Ненавыджу».

6

Впрочем, не исключено, что название города все-таки идет от «кыя» или «кия». На тюркском языке — опять же на тюркском! — слово имеет значение «ограничивающий», «приграничный», «находящийся на границе». Возможно, оно точнее для названия города, который с V века стоял на реке и нес пограничные, таможенные функции. Он был северными воротами в страну тюрков — Дешт-и-Кипчак, один из каганатов которого назывался «Украина», что в переводе с тюркского означает «крайний», «находящийся у края».

7

Чтобы не быть голословным, лишь напомню, что слово «книга» — тюркское, буквальный перевод — «в свитке», «в рукописи».

8

«Сарын къоччакъ» переводится с тюркского «слава храбрецам», призыв к атаке (вот откуда знаменитое русское «сарынь на кичку»).

9

Справедлив вопрос: почему именно в XV–XVI веках тюркский язык исчез из Центральной Европы? Какие причины побудили европейцев вычеркнуть его из своей речи и памяти. Причина одна — нашествия с Востока! И вновь тюрки. Сначала войска Батыя, потом огузы, которые заняли в 1453 году Константинополь и начали колонизировать Европу, неся в христианские страны идеи ислама. Жестокая схватка огузов и кипчаков продолжалась веками, она продолжается и ныне. Якобы недавно вспыхнувшая война на Балканах между христианами и мусульманами один из эпизодов той войны, которая то затухает, то разгорается вновь. Забыты причины, забыты знамена, а братоубийство продолжается. И опять ведут его тюрки!

10

Здесь и далее перевод А. Преловского.

11

Давно высказывалось мнение о «нефритовом пути», но не находили ему подтверждений. В отрогах Саянских гор известны месторождения этого редкого камня, их разработку начали в глубокой древности. Минерал нефрит пользовался особым уважением у алтайцев — их каменные, острые ножи делались как раз из нефрита.

12

Обращает на себя внимание, что со времен Никона невежество в русском духовенстве насаждалось самими властями. Неприглядная картина, но именно она запечатлена в записках иноземцев, отмечена и в отечественной литературе XIX века (Л. Рущинский, С. Трегубов, Н. Лесков и др.). В один голос, не сговариваясь, все авторы указывали на «невероятное невежество» духовенства XVIII века, ведь духовные пастыри для народа в подавляющем своем большинстве набирались из простолюдинов, из самых низших слоев. Обособленная каста варилась в своем сером мирке, но на государственной кухне! Приняв на себя оплату духовенства, со времен Петра государство старательно «заботилось» и о других делах Церкви. Меру его забот показывал «Духовный регламент», налагавший запрет на вступление дворян (именно дворян!) в духовное сословие. Даже их браки «с поповнами» не поощрялись.

Разве не показательно, что только в 60-е годы XIX века (то есть чуть более ста лет назад!) в России — этой богоугодной стране! — впервые опубликовали полный текст Библии?! О чем еще говорить? Прежде его не издавали за ненадобностью. Среди духовенства встречались, конечно, люди высочайшего интеллекта, но далеко не они определяли лицо Русской церкви.

Content

Мурад Аджи
Полынь Половецкого поля

От автора

Открытие самого себя

ПОЛЫНЬ ПОЛОВЕЦКОГО ПОЛЯ

СТЕПНЫЕ КОРНИ РОССИИ

Что же такое — «русский»?

Что надо отцам «славяно-русов»?

Кто они, святые Кирилл и Мефодий?

Туман крещения Руси

Переписывание истории

«Конкретных свидетельств ничтожно мало»

Кипчакский Киев

ОКНА В ИСЧЕЗНУВШИЙ МИР

СТЕПЬ КИПЧАКОВ

Часть 1

Часть 2

МИР ВЕЛИКОЙ СТЕПИ

Часть 1

Часть 2

ВЕЧНОЕ СИНЕЕ НЕБО — ТЕНГРИ

РЕЛИГИЯ И ВЛАСТЬ

ДЕШТ-И-КИПЧАК — ЗАБЫТАЯ СТРАНА

МЫ — ИЗ РОДА ПОЛОВЕЦКОГО

Любо, терцы!

Карачаевцы

Христиане из прошлого

Часть I

Часть II

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ — несколько слов об использованной литературе

Приложение

АДАТЫ КУМЫКОВ

ИСТОЧНИКИ ЗАПИСЕЙ (печатается с сохранением орфографии оригинала)

АДАТЫ ПРИ УБИЙСТВАХ

АДАТЫ ПРИ РАНЕНИЯХ

АДАТЫ ПРИ ПОХИЩЕНИИ ДЕВУШЕК

АДАТЫ ПРИ ИЗНАСИЛОВАНИИИ ПРЕЛЮБОДЕЯНИИ

АДАТЫ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ВОРОВСТВУ

АДАТЫ ПО ОКАЗАНИЮ УВАЖЕНИЯИ ПОЧЕТА ДРУГ К ДРУГУ

АДАТЫ, КОГДА ПРИБЫЛ ГОСТЬ

ОТНОШЕНИЕ ЖЕН К МУЖЬЯМ

ОТНОШЕНИЕ ОТЦОВ К ДЕТЯМ

ОТНОШЕНИЕ СЫНОВЕЙ К ОТЦУ

Примечания