Екатерина Останина

Фонтенбло

Больше, чем просто замок

Когда я прахом стану, Франция останется. И, когда по воле Бога взойду На небеса: «Это моя Франция», Моя душа будет любить ее.

Неизвестный автор, XV век

Европа – но ведь это страшная и святая вещь – Европа! О, знаете ли вы, господа, как дорога нам, мечтателям-славянофилам, по-вашему, ненавистникам Европы, – эта страна святых чудес! Знаете ли вы, как дороги нам эти чудеса и как чтим мы великие племена, населяющие ее, и все великое и прекрасное, совершенное ими? Знаете ли, до каких слез и сжатий сердца мучают и волнуют нас судьбы этой дорогой и родной нам страны?

Ф. М. Достоевский

Очарование и почти мистическая загадка Франции и Фонтенбло и всегда были неразрешимы как для всего мира, так и для самих русских. Эта многовековая, непреходящая, пережившая много столетий любовь к Франции, нежная, трогательная, снисходительная к недостаткам, самая постоянная, самая верная из всех возможных видов любви, любовь братская – старшего к младшему. Издалека подобная любовь кажется загадочной, необъяснимой, почти мистической, и только тот, кто побывал во Франции, кто видел и узнавал неведомым, древним чувством мелькающие мимо окна автомобиля пейзажи этой страны, ее поля, перелески, темные величественные кроны густых лесов, так похожие на российские, но неуловимо другие, кто встретился лицом к лицу с этой страной, начинает осознавать это непостижимое древнее единство. Непостижимое на первый взгляд. И лишь после того, как тебя в самое сердце поразил Париж – вечная, первая и последняя любовь, когда ослепил своим великолепием и блеском роскошный Версаль, в парке которого отчего-то особенно остро трогает изумительная статуя двух обнявшихся юношей, конечно, братьев, наступает прозрение в Фонтенбло. Неосознанно в сознании звучат своего рода рефреном стихи Николая Гумилёва, обращенные к Франции:

И если близок час войны

И ты осуждена паденью,

То вечно будут наши сны

С твоей блуждающею тенью.

И нет, не нам, твоим жрецам,

Разбить в куски скрижаль закона

И бросить пламя в Notre Dame,

Разрушить стены Пантеона.

Твоя война – для нас война.

Покинь же сумрачные станы —

Чтоб песней, звонкой как струна,

Целить запекшиеся раны.

Что значит в битве алость губ?

Ты – только сказка – отойди же,

Лишь через наш холодный труп

Пройдут войска, чтоб быть в Париже.

Аллегория Франции

В Фонтенбло – замке замков, «чудесном источнике», наступает момент истины, связывающий все необычайные впечатления, ощущается трепет, родственный только любви или творческому вдохновению писателя. Прозрение, озарение, мистика сопровождают этот дворец на протяжении столетий. Фонтенбло – воплощенный в камне символ братства, сохранившийся в единственной уцелевшей во времена безжалостного крушения старого порядка галерее, посвященной братьям-близнецам.

Ни в одном другом месте русский человек не чувствует себя так естественно, спокойно, будто попав из далекого странствия в свой родной дом, как в Фонтенбло, и это чувство рождается постепенно. Сначала оно опускается осязаемой любовью, когда проходишь по благоухающим так остро и одновременно нежно тенистым аллеям, созданным высокими лимонными деревьями, между которыми переливаются, как изысканные драгоценные украшения, оперения неспешно прогуливающихся по изумрудной зелени павлинов. Оно усиливается, в то время как ты стоишь в полутемной галерее Близнецов, слушая характерно-эмоциональную речь светловолосого и светлоглазого гида:

– Я не могу назвать вам свою фамилию: это запрещает контракт… Меня зовут Владимир, второе имя – Василий. Оно мне так нравится, и я не понимаю, почему вы, русские, так любите называть этим именем кошек.

Фонтенбло. Подковообразная лестница

– Вы русский?

– Нет, что вы! Я – француз! – и через несколько фраз: – Помню, когда в детстве мне мама читала Пушкина…

И это решительное заявление: «Я – француз!» – выслушивается русскими с известной долей снисходительности старшего брата, с улыбкой, следующей в ответ этому самоуверенному утверждению – заблуждению младшего. А в связи с этим и все дальнейшие слова очаровательного светловолосого Владимира выслушиваются на этой же снисходительной ноте:

– Для нас, французов, Фонтенбло – это прежде всего Наполеон. Конечно, история этого замка теряется в глубине веков, но мы привыкли начинать рассказ об этом величественном замке с Наполеона.

Легендарный уроженец Корсики, несмотря на его невысокое происхождение, стал для нынешних французов символом государственности, царственного величия, воплощением сильной власти. Потому во Франции настолько силен в наши дни культ Наполеона, и рассказ современных гидов о Фонтенбло всегда начинается с истории отречения императора от власти.

До сих пор, подобно солдатам старой гвардии Наполеона, чудом уцелевшим в русском походе, ему сочувствуют, и, как и встарь, слезы наворачиваются на глаза, впрочем, совершенно непонятные нашим соотечественникам:

– Солдаты моей старой гвардии, сегодня я прощаюсь с вами…

Антуан Монфор. Прощание Наполеона со старой гвардией

Фраза прощания, ставшая хрестоматийной, весьма характерна для человека, всю жизнь тяготевшего к театральным эффектам. Наполеон, вероятно терзавшийся комплексом неполноценности, 4 апреля 1814 года велел собрать своих солдат в старинном дворе Белой Лошади, который впоследствии с его легкой руки стал именоваться двором Прощания, спустился вниз по Подковообразной лестнице, по которой имели право подниматься только самые знатные аристократы верхом на лошадях, после чего поцеловал символ с орлом и отправился на остров Эльба в изгнание.

Говорят, его гвардейцы плакали, а зря – как их император, так и они не отдавали себе отчета в том, что на самом деле обстоятельства могут складываться гораздо хуже. По крайней мере, ссылка была всего лишь номинальной, почетной, и Наполеон был назначен губернатором острова. Конечно, современные французы возмущены: император, едва не завоевавший целый мир, ни в коей мере не может удовлетвориться долей простого смертного – Эльба слишком мала для его амбиций. Что же касается гвардейцев, собравшихся в достопамятный день во дворе Белой Лошади, то им предлагалось спокойно жить в стабильной стране. Но, как известно, все познается в сравнении.

Прошло чуть больше года, как бывший император сбежал с острова завоевывать Париж, но он, прежде чем попасть в столицу, не забыл побывать в Фонтенбло. Дворец всегда ему нравился, он называл его «домом королей и веков», и, пожалуй, только в этом он не ошибался. Это была единственная откровенная фраза великого соблазнителя, поскольку рассчитывать на театральные эффекты в момент ее произнесения не приходилось – экс-император находился в ссылке. А далее произошло сокрушительное поражение Наполеона и его старой гвардии под Ватерлоо. Наполеон снова оказался в Фонтенбло, где дважды пытался предпринять попытки отравиться, но неудачно.

Фонтенбло. Красный салон, или кабинет Отречения

Потому французские гиды в Фонтенбло и показывают прежде всего прихожую императора, кабинет Отречения от престола, комнату адъютантов императора… Русские не так однозначно подходили к истории Фонтенбло. Известно, что когда Б. Н. Лосского, многолетнего хранителя замка-музея, просили рассказать об истории «чудесного источника», он терялся: «С чего же начать? С 1137 года? Или с 1259?… Или… лучше с Франциска I!».

Наконец, убеждение в этом заблуждении наивного младшего брата окончательно крепнет, когда стоишь на знаменитой витой лестнице Фонтенбло, задуманной в виде подковы. Нигде не чувствуешь себя так естественно, как здесь, на этом каменном воплощении королевского трона, трона длинноволосых королей, пришедших в эти прекрасные земли из своей гибнущей во льдах Арктогеи. Потому и историю знаменитого замка – символа государственной власти – следует начать именно с них, основателей Фонтенбло, первым из которых был Хлодвиг Меровинг. И первая, самая знаменитая легенда связана с ним и с удивительным лесом Фонтенбло.

Лес Фонтенбло и сейчас во всем мире справедливо считают чудом, ниспосланным самим небом. Пожалуй, ни одно место на земле не отмечено таким количеством преданий. Здесь история становится мифом, а легенда – историей, однако при изучении документов выясняется, что невероятные явления в лесу Фонтенбло – не исключение, а правило. Именно так и было со времен первого короля Хлодвига Меровинга (Меровея).

Дуб «Юпитер» в лесу Фонтенбло

Хлодвиг («холодный») – прекрасный и одновременно устрашающий, беспощадный, как зимний холод, рыцарь с длинными светлыми волосами и глазами, в которых навсегда застыл отблеск холодного солнца, стынущего в голубых, покрытых льдами озерах его далекой родины. В тот день он проезжал по чужому лесу, осеннему, густому, устланному ковром палой листвы – алой, золотой, коричневой. Он не видел, что под ветвями старого корявого дуба стоял и внимательно смотрел на всадника в охотничьем костюме и с соколом на руке золотоволосый Белен, плечи которого укутывала белоснежная пушистая волчья шкура. Отблески от золотых волос древнего кельтского бога скользили по листве, рассыпались искрами в воздухе, и всадник, завороженный этим неведомым зрелищем, протянул руку к солнечному лучу.

Аполлон Бельведерский. Музей Фонтенбло.

Бронзовая копия с античного оригинала IV века до н. э.

Внезапно сокол, до того времени спокойно сидевший на руке и только бросавший кругом настороженный хищный взгляд, неожиданно изо всей силы вцепился клювом в запястье хозяина, а потом резко взмыл вверх. Он описывал круг за кругом в синем бездонном осеннем небе, и его крики звучали пронзительно и угрожающе. Казалось, сейчас он спикирует с высоты на охотника, как на добычу. Но тот, глубоко погруженный в свои никому не ведомые мысли, ничего не замечал. Он с удивлением посмотрел на кровь, выступившую на руке, и приложил кружевной батистовый платок к ране, а потом пришпорил коня, направив его к видневшемуся среди роскошных древесных крон старинному замку Куранс, настолько прекрасному, что о нем уже начали складывать простенькие стихи:

Все травы Сёли,

Все розы Флёри,

Все воды Куранса —

Три чуда Франции.

Окровавленный платок упал на ковер кленовых листьев, а через минуту на его месте неведомо откуда из-под земли забил прозрачный чистый источник посреди серебряных лилий, щедро расточавших свой аромат в осеннем, золотом и багряном лесу. Всадник, как будто очнувшись от странного сна, с недоумением остановил коня, обернулся, посмотрел на цветы и источник, и в его прозрачных, как северные озера, глазах отразилось искреннее недоумение.

– Рад приветствовать вас, молодой король Хлодвиг.

Только тут Хлодвиг заметил золотоволосого юношу, у ног которого сидел белоснежный волк. Осеннее солнце озаряло его, и золотой нимб играл искрами на его волосах, рассыпался брызгами среди вековых деревьев, озаряя серебряные лилии.

– Белен… – выговорил рыцарь, но с таким удивлением, как будто сам себе не верил. – Почему ты удостоил меня…

Юноша улыбнулся так, как будто солнце заиграло в ледяной воде, – несравненный, ослепительный небожитель.

– Потому что до этого дня ты верно служил мне, потому что на этой земле возникнет новая раса и ты станешь ее родоначальником. А здесь, на этом месте, где ты видишь эти удивительные лилии, пробудившиеся к жизни после того, как были отмечены кровью короля этого народа, этой пока еще не рожденной страны, ты назовешь замок, возведенный тобой, в мою честь – источник Белена. Чистый источник.

– Фонтенбло, – пораженно вымолвил Хлодвиг и склонил голову в знак своего повиновения.

Фонтенбло. Источник

– Только одно запомни, – проговорил Белен, и его взгляд потемнел, – солнце не может исчезнуть навсегда; его только на краткое время скрывают тучи, и ты только тогда будешь жив, пока верно служишь мне. Если же решишь перейти на сторону других богов или бога, то уже не сможешь доверять даже самым близким тебе людям. Берегись, как бы твой слуга не оказался предателем и узурпатором, а твои дети не стали зваться отвратительным словом – batard. Но королевская кровь в любом случае, всегда останется таковой, пусть даже весь мир начнет кричать хором о безумии и швырять грязью в тех, кто отмечен моим покровительством… Запомни: правосудие не умирает никогда.

– Как ты мог усомниться во мне, Белен? – воскликнул Хлодвиг почти гневно, и его рука невольно легла на рукоять меча. – Я всегда чтил только тебя, и разве не мало чужих богов я повидал? Разве я дал тебе повод для таких оскорбительных для меня обвинений?

– Я и сам больше всего хотел бы ошибиться, – спокойно и печально произнес золотоволосый юноша. – Но люди на удивление непредсказуемы… И вот тебе знак моего расположения. С этими словами он протянул всаднику три серебряные лилии – Пусть они украсят твой герб и герб замка, предназначенного для королей, что будет возведен на этом месте. Ты сделаешь это.

С того дня Хлодвиг Меровинг оставался божеством для французов вплоть до революции 1789–1794 годов. Ему подражали, его считали своим предшественником все французские короли. Он был незаслуженно забыт тогда, когда было решено начать новый отсчет истории страны. Новый порядок, новый календарь, но все то же мистическое число «три» – «свобода, равенство, братство», мистический триколор (синий, белый, красный), пришедший, несмотря на ветер перемен, из Фонтенбло… И вдруг оказалось, что эти две точки – эпоха рождения Франции и Хлодвиг, революция и пришедшее вместе с ней стремление объяснить галльское и римское происхождение страны – связаны теснее, чем мы могли до этого предположить. Это почти мистика, но мистикой была вся история Фонтенбло с момента его возникновения до настоящего времени.

Волшебство этого места было удивительно точно определено в словах французского историка Жюля Мишле: «Красота возраста созвучна временам года. Фонтенбло – это прежде всего осенний пейзаж, самый необычный, самый дикий, самый умиротворенный и самый изысканный. Его нагретые солнцем скалы, дающие приют больному, его фантастические тенистые аллеи, расцвеченные красками октября, заставляют предаваться мечтам перед наступлением зимы. Это восхитительное последнее убежище, где можно отдохнуть и насладиться тем, что еще осталось от жизни… Спросите меня, где бы я стал искать утешения, если бы меня постигло несчастье, и я отвечу – пошел бы в Фонтенбло. Но и будучи счастливым, я тоже отправлюсь в Фонтенбло».

Лилии Фонтенбло – символ классической монархии

Становление Фонтенбло происходило в течение долгого периода, в точности совпадающего с «удлиненным во времени» становлением классической монархии во Франции, определяемым некоторыми тенденциозными французскими историками с 1459 по 1780 год. Но нам близка иная точка зрения, более независимая и объективная, наиболее ярко выраженная Франсуа Фюре: во Франции не бывает невинных исторических теорий, и тот, кто оценивает исторический процесс, немедленно обязан оценить его с политической точки зрения, будь то Меровинги или Революция 1789–1794 годов. «Как только она (точка зрения автора) выражена, этим уже все сказано – автор роялист, либерал или якобинец. Только при наличии такого пароля его история получает свидетельство о законнорожденности… Если всякая история предполагает некий выбор, некое заведомое предпочтение, из этого отнюдь не следует необходимость вынесения какого-то определенного мнения о предмете исследования. Подобное положение возникает лишь в том случае, когда затронута конкретная политическая или религиозная самоидентификация читателя или критика, начавшая оформляться в далеком прошлом.

Прошлое может или изменить эту самоидентификацию, или, наоборот, сохранить или даже усилить ее в зависимости от актуальности самого предмета исследования. Хлодвиг и нашествия франков были животрепещущей темой в XVII веке, потому что история искала тогда в этих событиях ключ к структуре общества своего времени… Начиная с 1789 года навязчивая идея собственного происхождения, на основе которой буквально соткана вся наша национальная история, переместилась в революционный разлом. Та к же, как великие нашествия стали… версией происхождения Франции, так и 1789 год явился новой датой рождения, нулевым годом мира, основанного на равенстве». В результате произошла «замена одной даты рождения на другую, то есть введение новой точки отсчета для самоидентификации нации». И мнение этого замечательного историка имеет непосредственное отношение к Фонтенбло, поскольку он связан именно с этой нулевой точкой отсчета, со всеми самыми важными точками истории страны, он – символ незыблемости миропорядка, символ государственного устройства Франции. Таким образом, представляется неудивительным, что резиденция французских королей стала для всей Европы символом государства. Когда говорили о Франции и ее политике, обычно употребляли слово «Фонтенбло», подобно российскому «кремль».

Ансамбль Фонтенбло

Итак, монархия проходила свой путь развития, а вместе с ней менялся и облик замка, воспринимавшего новые веяния эпох – от Валуа до Бурбонов. Прежде всего, как и сам Фонтенбло, институт французской монархии носил характер чисто сакральный. Чудесные явления, которые большинству наших современников, возможно, покажутся легендами, происходили на самом деле: мистической являлась и сама церемония коронации, и то обстоятельство, что после нее короли обретали способность исцелять своих подданных от любых болезней одним только прикосновением или же после окропления их водой.

При этом подобное врачевание было тесно связано с религиозными обрядами, предварительным ритуалом причащения в часовне замка, и большинство исследователей склонны оценивать это явление как аналогичное евхаристии и причащению вином и хлебом. То, что нам кажется невероятным, для средневекового сознания было явлением обычным, и это всегда следует помнить, особенно когда разговор заходит о Фонтенбло.

Король как покровитель народа. Французская гравюра 1759 года

Все ритуальные действия монарха проходили при непосредственном участии представителей аристократии, сотоварищей, занимающих самые высокие ранги. Именно в Фонтенбло родился незыблемый постулат классической монархии, составленный из трех компонентов (число «три» всегда было для Франции сакральным): «Единый закон, единая вера, единый король». И облик королевского замка в полной мере отражал все эти понятия. Мистическая сущность монархии органично вписывается в общую систему прочих французских символов, и Возрождение, с которым совпало время правления Франциска I, объясняет их лучше, чем в какую-либо другую эпоху. В очередной раз подтвердились такие основополагающие для Франции высказывания, которые последующие исторические события подтвердили лишний раз: «Король, корона и справедливость не умирают никогда» и «Правосудие не прерывается». У короля существовало две сущности, из которых одна – земная, человеческая, смертная, а вторая – духовная, воплощающая в себе идеал монархического института. Вместе с тем и для всей страны сделались естественными понятия, подразумеваемые в данных высказываниях: «справедливость», «сакральность» и «суверенное верховенство». Когда в Фонтенбло скончался Франциск I, его бессмертная духовная сущность была символически изображена в виде манекена, созданного Франсуа Клуэ, – облаченной в красные одеяния куклы в полный человеческий рост. Эта кукла, в точности похожая на усопшего монарха, находилась во главе траурного кортежа, на самом почетном месте. Сопровождающие процессию придворные были одеты также в красные облачения (черный цвет, традиционный для современных шествий подобного рода, отсутствовал совершенно), что подчеркивало неуместность и отсутствие скорби. Одновременно красные одежды являлись символом неумирающего правосудия и вечности королевского духовного тела в отличие от физического. Что же касается биологического родства, преемственности, передающейся от отца к сыну, то сан короля никогда не был теоретическим, обезличенным; абсолютно утверждалась мистика крови.

В понятия триединства и мистики крови включалась и преемственность трех основных династических линий французских королей – Меровингов, Каролингов и Капетингов. Этот монархический идеал в полной мере обосновывался и был связан с существованием королевского двора в Фонтенбло. Последний мыслился как единая семья, огромная «фамилия», правда, немного расширенная, что естественно, когда речь заходит о дворе в Фонтенбло, однако в нем соблюдалась семейная структура, во главе которой стоял патриарх – король. В эту же структуру входили люди, занимающие верхние этажи власти, – «дворянство шпаги», придворные, писатели, прелаты.

Единый закон, единая вера, единый король. Французская гравюра XVIII столетия

Передача власти также была впервые узаконена и осуществлялась в королевской резиденции Фонтенбло в момент смерти государя. Междуцарствие во Франции с тех пор всегда являлось временным и сводилось, как минимум, к нескольким неделям с момента кончины очередного правителя. И это тоже было символично, поскольку новый государь возрождался как феникс из пепла или как солнце, которое никогда не может перестать светить и которое если облака и заслоняют, то на очень короткое время, погасить же его никто и никогда не в силах. Сакральность во Франции, таким образом, была явлением очень органичным или, как часто принято говорить, народным, и король воспринимался как посланник Всевышнего.

Фонтенбло, воплощенный в камне символ королевской власти, строился в течение многих веков начиная со времен Средневековья. Каждый король Франции считал своим долгом внести вклад в обустройство замка, а потому Фонтенбло неоднократно обогащался корпусами и пристройками, которые, впрочем, безо всякого определенного плана пристраивались ко дворцу, и облик резиденции королевского двора постоянно изменялся. В результате возник ни с чем не сравнимый, непрерывно изменяющийся во времени шедевр архитектуры, соответствующий тому, как изменялся сам характер монархического строя страны, и можно сказать, что в этом смысле Фонтенбло в высшей степени оправдал себя как эталон незыблемой власти.

Итак, художественные стили сменяли друг друга, взаимообогащались, однако наиболее весомый вклад в создание неповторимого облика замка внесла эпоха французского Ренессанса. Во Франции принято считать, что наиболее ярким представителем Возрождения в это время стал король Франциск I.

Этот правитель относился к младшей ветви Валуа, и никогда бы ему не занять трон законно, если бы короли Людовик XII и Карл VIII имели наследников по мужской линии. Он воспитывался в семье, высоко ценившей образованность, культуру и, конечно, увлечение спортом. Допускались и шалости разного рода, и Франциск проявил себя во всех этих ипостасях в полной мере. Он никогда не мечтал о троне, являясь только возможным претендентом: его мать Луиза Савойская принадлежала к ветви, только примыкавшей к родословному древу Людовика XI, сын которого, Людовик XII, к тому же недолюбливал своего племянника Франциска. И все же история распорядилась по-другому, и «отцом народа» стал именно он.

Пьер Дени Мартен Младший. Вид замка Фонтенбло

Современники описывали Франциска как не слишком привлекательного на первый взгляд мужчину ростом в шесть футов, длинноносого, с худыми длинными ногами, однако все эти недостатки полностью искупались благодаря его подвижности, живому любознательному уму, природной щедрости и открытости. Он был одновременно и наивным, и способным на обман, предпочитал сначала говорить, а потом уже задумываться о смысле сказанного. Его интерес буквально ко всему неизведанному и новому был неисчерпаем. По натуре поэт, он изучал все новинки, отдавая предпочтение авторам прошлого. Книги читали ему постоянно, и прежде всего во время еды. Утром он разбирал дела, а оставшуюся часть дня предпочитал проводить на свежем воздухе, в основном наслаждаясь охотой в лесах Фонтенбло, возвращаясь в замок вечером, чтобы отдать должное танцам и развлечениям. Король был отличным наездником, посредственным главнокомандующим и замечательным воином, при этом совершенно чуждым жестокости.

Ф. Клуэ. Портрет Франциска I

Франциск I женился на сестре Карла V Элеоноре Португальской, что вовсе не мешало ему вести практически семейный образ жизни с герцогиней д’Этамп, которая безропотно терпела все похождения любовника, поскольку они официально одобрялись двором и, кроме того, этого требовала сама престижность королевского титула. О соблюдении королевского имиджа неустанно заботилась по правилам, достойным современного медиа-бизнеса, целая пропагандистская армия, представителями которой Франциск окружал себя неустанно, и те без устали использовали все доступные им информационные средства – печатную и устную пропаганду, скульптуру, рисунки и живопись, процветавшие в Фонтенбло. «Красивый, добрый и справедливый» – в этих словах учителя монарха, Франсуа Демулена, своего рода неоплатоновском треугольнике, заключался королевский имидж. Настоящая же любовь царила между королем, матерью, боготворившей его, и сестрой Маргаритой Наваррской. Эти женщины, властные, способные править страной по-мужски жестко, приходили на помощь монарху, когда государство лишалось правителя, как это было в тяжелый для Франциска период после поражения при Павии и его пребывания в мадридской тюрьме. Он провел в чужой стране более года и был освобожден Карлом V, будучи вынужденным принять унизительное соглашение – так называемый Дамский мир (1529).

Посредница при заключении условий Дамского мира Луиза Савойская воспринимала Франциска как своего «прекрасного принца», неотразимого божественного избранника, как воплощение земной красоты, обаятельного, что и требовалось для идеального дворянина.

Настоящий защитник династии, просвещенный гуманист Франциск I, подобно своему отцу, выбрал своим мистическим символом саламандру как образ единства и постоянства. Как известно, саламандра является легендарным существом, противостоящим злобным монстрам и поддерживающим очистительный огонь. Король объединил защищенную в доспехи саламандру с вооруженными лилиями Франции, стремясь таким образом доказать свое непосредственное родство с Хлодвигом Меровингом. Он страстно обожал Италию, хотя бы и обагренную кровью: роскошная живопись, скульптура и литература итальянского Возрождения покорили его на всю жизнь. Итальянские амбиции сопровождали французского короля непрерывно и в разных формах: активном приглашении выдающихся итальянских мастеров, работавших в королевской резиденции Фонтенбло, в неудачных итальянских походах. Наконец, проявились они и в том, что Франциск женил своего младшего сына-подростка, 12-летнего Генриха, на флорентийской принцессе, 15-летней Екатерине Медичи. Никто даже представить не мог, что пройдет всего 15 лет, и Генрих станет королем благодаря неожиданной смерти своего старшего брата. Он войдет в историю под именем Генриха II. Его брак способствовал сближению Фонтенбло и Ватикана. В переговорах с папским двором король Франции неоднократно выражал желание взять под свой контроль Миланскую область, но напрасно. Он только выяснил мнение папы: Франция не сможет существовать без Ватикана.

Любопытно, что даже итальянские войны, к которым вскоре приступил Франциск I и которые так бесславно для него закончились, свидетельствовали исключительно о его бесконечной любви к Италии, граничащей с каким-то безумным «итальянским» упрямством, тем более что границы Франции никак не расширялись к югу – только на север и восток. Однако при этом следует учитывать настроения и тенденции того времени, когда человек с культурными амбициями и желающий считаться гуманистом просто обязан был быть флорентийцем, миланцем, одним словом римлянином.

Р. Фиорентино. Единение государства

Быстро пополнялась библиотека Фонтенбло. Специально для короля Франции французские послы в Риме за огромные деньги заказывали копии с греческих рукописей. Сюда же доставлялись библиотеки из замков Луары, например библиотека Блуа, конфискованная Франциском у коннетабля Бурбона. Франциск по натуре был меценатом; он старался окружать себя талантливыми людьми, оказывал покровительство художникам, писателям. Благодаря ему выпускались произведения на греческом, древнееврейском и латинском языках. Если обратиться к работам Мишеля Монтеня, то можно убедиться: его книги пестрят цитатами на древних языках, и это также являлось результатом королевского влияния. Главным событием 1530–1540 годов стало открытие Королевского коллежа (College de France). Эта независимая ассоциация ученых была создана в пику Сорбонне, и грамотные слушатели могли найти здесь настоящее созвездие разнообразных кафедр и дисциплин. Древние языки, математика и космография преподавались в творческой манере, и таким образом демонстрировалась воля государя, желавшего вывести образование из-под церковного контроля, чем отличалась Сорбонна. Таким образом, что касается приверженности ко всему итальянскому, то эта тенденция побеждала прежде всего не на войне, а в искусстве и архитектуре, и в этой области вклад Франциска I представляется неоценимым.

Приблизительно с 1528 года в Фонтенбло развернулось широкомасштабное строительство, и эта королевская резиденция очень скоро превратилась в центр европейской культуры. Его по праву называли новым Римом. В Фонтенбло работали виднейшие итальянские мастера Россо и Приматиччо, благодаря которым в искусстве Франции привился маньеристский стиль. Король терпеливо собирал коллекцию Фонтенбло, в то время поражающую воображение своими масштабами. Так, коллекции картин включали гениальные произведения Леонардо да Винчи, Микеланджело, Понтормо, Тициана и Бронзино. Кроме Леонардо да Винчи, Франциск пригласил во Францию Андреа дель Сарто, для французского короля выполнял заказы по оформлению Фонтенбло Рафаэль, специально для этого написавший несколько картин. По заданию Франциска художники, дипломаты и политики, среди которых Гийом дю Белле и Аретино, да и сам Приматиччо, активно скупали шедевры, которые затем вывозили из-за Альп. Надменный итальянский гений Челлини много работал над украшением Фонтенбло, но до настоящего времени, к сожалению, сохранились только золотая солонка и скульптура «Нимфа Фонтенбло».

Фонтенбло. Вид на замок и Подковообразную лестницу со стороны партера

Для Фонтенбло придворным художником Жаном Клуэ был написан портрет короля, отличающийся предельной точностью, почти документальностью. В этом изображении короля Клуэ нисколько не желает льстить своему государю, и в этом изумительном портрете можно отметить и живой ум Франциска, и храбрость, и сластолюбие, в известной степени коварство и тщеславие. На портрете король предстает властным правителем и искусным политиком, человеком с тонким художественным вкусом и меценатом, чуждым скупости и больше всего ценящим роскошь и великолепие, свойственные как ему самому, так и его излюбленной резиденции Фонтенбло. Дворец, утопающий в садах, парках и лесах, во времена Франциска I представлял собой ни с чем не сравнимое жилище, достойное истинного короля. Можно с полным правом утверждать, что искусство Франции без Фонтенбло просто немыслимо, и этот замок со своим замкнутым миром превратился в центр искусств, политический и культурный центр эпохи.

На территории главного двора (Cour d’Ноneur), раскинувшегося перед замком, находился Чудесный источник, а уже от него расходились разнообразные корпуса, павильоны и службы, составлявшие ансамбль дворца. С левой стороны располагался храм во имя Святой Троицы, а напротив него – старая башня, или Большая башня, сохранившаяся еще со времен Меровингов. К парадному входу во дворец вела широкая аллея, по обе стороны которой находились по два зеленых партера. Кроме того, в XVI столетии по приказу Франциска I Большой Нижний двор украшала огромная скульптура лошади, которую по заданию короля в 1540 году вывез из Италии Приматиччо.

Конные состязания. Французская гравюра

По одной из версий, скульптура представляла собой гипсовый слепок с конной статуи императора Марка Аврелия. Потом Екатерина Медичи в 1560 году решила сделать из этой лошади памятник своему покойному супругу Генриху II. С этой просьбой она обратилась к Микеланджело, а тот порекомендовал как исполнителя заказа замечательного итальянского скульптора Даниэле да Вольтерра. Екатерина Медичи оценила работу мастера в 6 тысяч золотых экю, и тот изготовил каменную модель будущей статуи, известной нашим современникам только по гравюре. Однако, когда часть памятника решили отлить в бронзе, оказалось, что лошадь получилась просто невероятно огромной, гораздо больше, нежели памятник Марку Аврелию. Конечно, в Италии это стало настоящей сенсацией, но при этом сделалось понятно, что на этой гигантской лошади никогда не будет всадника. В Фонтенбло был доставлен только гипсовый слепок статуи да Вольтерра, который и установили на Нижнем дворе, и с тех пор он стал носить новое название – двор Белой Лошади. Через 20 лет гипсовый слепок пришел в негодность, а новый, заказанный в Риме, простоял совсем недолго, и в XVII веке пришлось от этой идеи отказаться, а название двора так и осталось. Двор был огромным, а потому именно здесь постоянно устраивались празднества и рыцарские турниры.

Уже во времена Франциска I западный фасад дворца включал пять трехэтажных корпусов. Между ними располагались корпуса пониже, отступавшие в глубину замка и объединенные общей крышей. Когда-то на первом этаже находилась низкая галерея с аркадой, но потом она была заложена.

Со времен Средневековья до нашего времени сохранились люкарны и высокие гребешки крыш дворца, дымовые трубы, украшенные резьбой, не более двух-трех высоких окон на каждом павильоне, пилястры на стенах, фронтоны либо треугольные, либо скругленные, которые так красиво смотрятся в качестве обрамления чердачных окон.

Фонтенбло. Двор Белой Лошади и замок. Гравюра И. Сильвестра

Центральная часть фасада мгновенно узнается благодаря самой высокой крыше и самой красивой лестнице замка, что ведет непосредственно на второй этаж. Представляющая собой две пересекающиеся подковы с мощной каменной балюстрадой, она неподражаема и нарядна, а свое название сохранила также со времен Средневековья. Эта широкая лестница, построенная Ж. Дюсерсо, с пологими ступенями и мягко скругленными маршами не имеет себе равных в архитектуре: когда-то по ней поднимались самые знатные всадники.

Справа от Подковообразной лестницы располагался сводчатый переход, непосредственно приводящий во Внутренний двор Источника, пересеченный длинным зданием, примыкавшим торцом к корпусам во дворе Белой Лошади. В результате два ансамбля – двора Белой Лошади и Овального двора – оказывались объединенными в одно целое. Во времена Франциска I по этой галерее переходили из одной части замка в другую, и до наших дней она называется галереей Франциска I.

Р. Фиорентино. Галерея Франциска I

Эта изящная галерея без архитектурных излишеств явилась творением Россо Фиорентино, и именно с нее началась перестройка замка Франциском I. Впоследствии, когда ее реставрировали при разных правителях и после пожара в XVIII столетии, с этой галереей обращались настолько бережно, что она дошла до нашего времени практически без изменений, являя неповторимость ренессансного облика.

Галерея Франциска I – уникальный памятник французского Возрождения, один из самых значительных в мировой культуре. Во время правления этого короля впервые в истории французского искусства появилось архитектурное строение, украшенное монументальными росписями светского характера.

Саламандра – герб Франциска I

Стены этой галереи были разделены на два яруса, при этом нижний был обшит деревянными панелями с изображением герба Франции и королевской монограммы, а верхний декорирован скульптурными рельефами и фресками. Высокие светлые окна, встроенные в стены, образовывали неглубокие ниши, и через них потоками лился солнечный свет, озаряя живопись и прекрасно рифмуясь с золотой поверхностью дубовых паркетов. Солнечным золотом отливал и потолок из орехового дерева с искусным резным орнаментом, очень органично сливавшийся с природной текстурой материала.

Фрески – практически все – посвящались военным победам Франциска I и прочим его успехам как мецената, покровителя наук и искусств, прославлению его мужества и благочестия. И все без исключения фрески украшались королевской эмблемой, повторенной бесконечное число раз, – Золотой Саламандрой в огне, символом неумирающего правосудия, неизменно сопровождавшим девиз Франциска I: «Питаю и уничтожаю».

Р. Фиорентино. Венера, наставляющая Амура

Четырнадцать фресок этой галереи, о которых написал один из своих катренов Нострадамус, представляют собой тонкую и тщательно продуманную композицию с тайным смыслом, о котором современные исследователи могут только строить догадки, и ни один дешифровщик символов пока не смог убедительно объяснить замысловатые живописные аллегории, но, как уже говорилось, мистика и Фонтенбло связаны неразрывно.

А пока современные гиды объясняют, что рассматривать фрески галереи, расписанной Россо, следует, проходя строго зигзагообразным маршрутом, слева направо. Они объясняют условные названия картин и такое же очень условное их восприятие: «Единение государства» и «Изгнание невежества» (прославление политических успехов Франциска I), «Битва лапифов с кентаврами» (победа мудрости над варварской природой человека), «Воспитание Ахилла» и «Венера, наставляющая Амура» (идеалы добропорядочности). Во всяком случае до этого времени живопись Франции еще не вдохновлялась идеями, почерпнутыми в античной классике, а теперь подобное новшество явилось признаком того, что в обществе зарождается новое мироощущение, в котором главное место станут занимать гуманисты, ратующие за свободу и просвещение.

Р. Фиорентино. Слон, украшенный геральдическими лилиями

Известно, что Россо был не только исключительно талантливым художником, но и широко образованным человеком, разбирающимся в музыке и философии, а также классической литературе, что и дало ему возможность наполнить свою живопись невероятным количеством аллегорических образов. Россо Фиорентино начал работать над фресками в Фонтенбло в 37 лет, а его творческая жизнь на родине, в Италии, началась очень рано. Он учился у выдающихся мастеров итальянского Возрождения, работал вместе с Понтормо и Андреа дель Сарто, был рекомендован Франциску I великим Микеланджело, но, как ни странно, в шеренге художников Возрождения он занимает очень скромное место. Всю свою жизнь он воспевал необычную индивидуальность, и понять его до конца не сумели ни в Риме, ни во Флоренции. В Италии он так и остался основоположником тосканского маньеризма, насквозь пронизанного трагическим и надрывным мироощущением. Оценен по достоинству художник был только во Франции. Но, надо сказать, что здесь и само искусство Россо получило новую окраску, к тому же создавалось впечатление, что именно благодаря французской почве талант художника заблистал новыми гранями. Он сроднился целиком и полностью с французской культурой, стал ее органичной частью, начал все чаще обращаться к светским сюжетам.

Благодаря необычным рамам, в которые заключал свои живописные панно художник, и сочетанию с барельефами композиции кажутся скульптурными изображениями. При изготовлении обрамлений для фресок мэтр по кличке Рыжий использовал стук – обожженный гипс, в который добавлял квасцы, клей и мраморную пудру. Фигуры, входившие в состав композиций, вылепливались прямо на месте, после чего поверхность полировали до зеркального блеска. Все эти обрамления отличаются поразительным разнообразием. Ни одно из них не похоже на другое, и каждый раз с новыми фигурами, сочетаниями и взаиморасположением образов и орнамента они создают ни с чем не сравнимый изумительный аккомпанемент к живописи. Скульптурные мотивы то служат фоном, то дополняют или объясняют живописные аллегории. Иногда кажется, что обрамления обречены на второстепенную роль, но вдруг их музыка так смело и мощно Стук врывается в общий ансамбль фресок, что понимаешь, насколько высокая смысловая нагрузка заключена в них.

Р. Фиорентино. Клеобис и Битон

И все же современный зритель может видеть только внешнюю, видимую, сторону произведений Россо. Так, он восхищается стройными фигурами, утонченными профилями и гибкими телами юноши и девушки, ставших обрамлением фрески «Венера, наставляющая Амура», и воспринимает это как гармоничное сочетание физической и духовной красоты. А при взгляде на фреску «Воспитание Ахилла» и на ее обрамление – мощных атлетов с рельефными мускулами – видят только грубую физическую силу, представленную в сложнейших разворотах. Что же касается «Изгнания невежества», то здесь показаны сатиры, козлиные головы и различные животные, которые воспринимаются современным человеком как воплощение отрицательных или порочащих человеческих качеств. При взгляде же на фигуры людей, выполненные в технике сильной лепки, на наполненные плодами корзины, тяжелые гирлянды фруктов и резвящихся путти чувствуется только радость бытия, с которым всегда связывается мировоззрение ренессансного человека.

Так оформлена галерея Франциска I – в контрасте живописных и скульптурных работ. При этом краски живописи удивительно разнообразны и по-разному звучат: то предельно напряженно, то нежно и изысканно, и каждый сюжет обладает определенным, свойственным только ему и неповторимым колористическим строем. Линии рисунков так же неожиданны: порой тонкие, и вдруг внезапно сильно передающие очертания фигур и объемы, стремительные движения, сложнейшие ракурсы, в которых даны персонажи.

Р. Фиорентино. Сатир. Стук

Кисть Россо поистине виртуозна, линия рисунка тонка и извилиста в изображении то завитка волос, то текстуры витого шнура в женской прическе, что придает живописи мастера непередаваемое очарование и изящество.

Иногда кажется, что композиции, созданные Россо, буквально переполнены фигурами, полными жизненности и энергии. Они запечатлены в замысловатых позах и сложных разворотах, а удлиненные пропорции, хрупкость и тонкость заставляют вспомнить о готических традициях в изображении человека. Причем эта хрупкость и поразительная одухотворенность далеки от бесплотности; мало того, благодаря им усиливается иллюзия пространства, уходящего в глубину, а ослепительно-белые рельефы статуй обрамления кажутся способными в любое мгновение отделиться от стены. В центре главной стены галереи находится фреска «Даная», представляющая красавицу с античным профилем и золотыми волосами, в задумчивости раскинувшуюся на подушках. Вся фреска кажется залитой солнечным золотым светом, пронизывающим и саму фигуру героини, и золотистый колорит рамы. Эта фреска создана совместно с другим итальянским мастером – Ф. Приматиччо.

Р. Фиорентино. Сатиресса. Стук

Когда-то на этом месте была фреска Россо под названием «Нимфа Фонтенбло». До настоящего времени она не сохранилась, и представление о ней можно получить только по гравюре XVI столетия. Россо изображал Венеру, расположившуюся на отдых рядом с источником (прозрачный намек на Чудесный источник Фонтенбло, начало начал, которое видится художнику прежде всего в любви). Аккомпанементом к «Нимфе Фонтенбло» служили утонченно-острые скульптуры кариатид, переходящие в консоли и сохранившиеся и по сей день. Тонкие руки сросшихся воедино трех прелестных девушек вскинуты вверх и незаметно трансформируются в витые ручки корзин, наполненных спелыми плодами – аллегориями счастья и наслаждения в духе чисто французского мировосприятия.

Ф. Приматиччо, Р. Фиорентино. Даная

В торцовых стенах галереи можно видеть еще две картины Россо – «Венера и Амур» и «Вакх и Венера», представляющие гедонистическое стремление французской аристократии к изяществу и роскоши, элитарности и богемному образу жизни. Благодаря прекрасному оформлению, созданному Россо, проходная галерея Франциска I сделалась парадным помещением королевской резиденции. Конечно, Россо трудился над оформлением галереи не один, ему помогал огромный штат помощников – и столяров-краснодеревщиков, и лепщиков, и рисовальщиков, и резчиков, и граверов. А у самого Россо, помимо росписей королевской галереи, было еще множество обязанностей. По его рисункам создавалась посуда для короля, солонки, вазы, кувшины, маскарадные костюмы для праздников и торжественных шествий, даже попоны для лошадей. Мастер работал в Фонтенбло, не зная усталости; несколько помещений он оформил в одиночку, прочие, например павильон Помоны, Нижнюю галерею и павильон Балдахинов, – совместно с Приматиччо.

Нимфа Фонтенбло. Гравюра

Франциск I очень высоко ценил Россо. Ученик Россо Вазари вспоминал, что благосклонность французского короля к мастеру не имела пределов: он назначил ему огромное по тем временам содержание – 400 скудо и подарил особняк в Париже. Как пишет Вазари, «…он был назначен главным начальником всех строений и всех живописных и других работ… он (Россо) большую часть времени проводил в Фонтенбло, где у него были свои покои и где он жил по-барски». К концу жизни Россо стал по воле короля Франциска каноником церкви Сент-Шапель в Париже. Мастер прожил во Франции девять лет, до самой смерти, и, как вспоминал Вазари, «в этой стране слава, которая выпала на долю Россо, способна была утолить жажду самого непомерного тщеславия».

Галерея, созданная Россо Фиорентино в Фонтенбло, признается не имеющей мировых аналогов, поскольку итальянский мастер придумал совершенно новый стиль, который стал именоваться французской манерой. Под этим термином искусствоведы подразумевают декоративную отделку, в которой применяется сочетание живописи, скульптуры и стукового обрамления.

Галерея Франциска I вела, как соединительный коридор, в один из корпусов, расположенных на Овальном дворе.

В Средневековье этот двор являлся замкнутым пространством, которое создавали фасады хозяйственных построек, где буквально задыхался зажатый со всех сторон главный корпус. Сейчас на этом месте находятся входные решетчатые ворота, а современный посетитель не может непосредственно пройти в этот двор, и ему остается любоваться им из окон дворца. Нынешний облик придал Овальному двору архитектор Лебретон. Именно он освободил двор от большинства строений или же, сохранив старые постройки, объединил их фасады, возвел на старых фундаментах новые здания и придал овальную форму двору. Главная примечательность Овального двора – павильон Святого Луи, по сути старый донжон. Это здание отличают мощный цоколь, стройный силуэт, античные пилястры, треугольный фронтон. Этажи, как и в Средневековье, отмечены только окнами и карнизами. Золотые ворота, являющиеся укрепленным входом в замок, Лебретон разместил в юго-западной части Овального двора.

Россо. Стуковый рельеф галереи Франциска I

Даже нашим современникам они кажутся такими же неприступными, как и тем, кто смотрел на них в XVI столетии.

Золотые ворота – это павильон, выполненный из нарядного белого камня и красного кирпича. Слегка вытянутый вверх, он как будто устремляется в небо, увенчанный островерхими крышами и лесом дымоходов, усиливает изящество, присущее всему ансамблю королевской резиденции. В средней части павильона, фасад которого четко разделяется на три части, находятся ворота под арочным сводом. Эти ворота, напоминающие античный храм благодаря пилястрам, несущим треугольный фронтон, всегда называли фасадом короны. Между этими пилястрами, как в нише, помещен бюст Франциска I, облаченного в доспехи. К сожалению, портрет, с которого делался бюст, исчез бесследно во время беспорядков 1789–1794 годов.

Павильоны Овального двора

Еще одна ценная реликвия времен Франциска I – это часы, установленные на одном из зданий Овального двора и украшенные семью скульптурами – аллегориями семи планет.

И сегодня можно услышать, как Вулкан молотом отбивает каждый час.

В целом во время правления Франциска I средневековый замок Фонтенбло стал дворцом с новым обликом, в котором гармонично сочетались весь ансамбль и его отдельные части, средневековые традиции и стройность античных ордеров, что соответствовало настроениям эпохи, и каждому было ясно, что основное предназначение излюбленной королевской резиденции Фонтенбло – служить для пышных празднеств двора и торжественных приемов, будней, которые не исключали изобилия удовольствий буквально на все вкусы, и придворные делали все возможное, чтобы, помимо уже известных удовольствий, изобретать новые.

А Франциску I все еще казалось, что его резиденция может иметь более величественный вид: ведь, как известно, совершенству нет предела, и он обратился к мантуанскому герцогу Гонзага с просьбой прислать в помощь Россо и его соотечественнику П. Тибальди талантливых живописцев и скульпторов. Наконец, к этим мастерам в 1533 году присоединился архитектор, скульптор и живописец Ф. Приматиччо, который работал вместе с Джулио Романо, украшая фресками палаццо дель Тэ. Судьба этого итальянского мастера решительным образом изменилась после работы в Фонтенбло как и у большинства его соотечественников. Пораженные красотой этого места, они обретали во Франции новую родину. Так и Приматиччо остался во Франции на 40 лет.

Вид на Золотые ворота Фонтенбло со стороны центральной аллеи

Едва Приматиччо прибыл в Фонтенбло, как у него, подобно Россо, появилось множество обязанностей. Его дар расцвел в этом удивительном месте, и прославился он прежде всего как несравненный декоратор при отделке парадных залов. Приматиччо продумывал сценарии придворных празднеств, оформлял их; делал эскизы мебели, ювелирных изделий. По поручению Франциска I в 1540 году Приматиччо отправился в Рим с целью приобретения коллекции античных скульптур. Вазари пишет об этой миссии Приматиччо: «Он накупил сто двадцать пять штук всяких бюстов, торсов и фигур». Большинство из этих произведений были вскоре отлиты мастером в бронзе. Некоторые из этих слепков, ранее украшавших Фонтенбло, в настоящее время находятся в музеях Рима и Ватикана, в частности такие шедевры, как «Нил» и «Ариадна», а другие пополнили коллекцию Лувра («Тибр», «Лаокоон», «Венера»). Бенвенуто Челлини вспоминал в своих мемуарах, с каким торжеством были встречены бронзовые отливки Приматиччо, которые сразу же после их доставки в Фонтенбло были выставлены на цоколе галереи Близнецов – королевской галереи. Франциск был необыкновенно доволен, поскольку его дворец, по словам Челлини, стал воплощением нового Рима: «Это была на едином порыве воодушевления возникшая остроумная, несколько безрассудная, необыкновенная ночная феерия. Зрелище всем представлялось волшебным, это была самая настоящая сказка, мир чудесного. Цоколь с бронзой освещался и свечами в канделябрах, и множеством факелов».

Скульптуры, созданные Приматиччо, украсили сады, в которых утопал замок, ниши, окружавшие Чудесный источник. По свидетельствам современников, придворные были в полном восторге при виде этого необыкновенного зрелища, и с этого времени при дворе стало привычным обсуждение рассматриваемых коллекций, оценивание их с разных точек зрения.

Чтобы пополнить коллекцию Фонтенбло (как оказалось, пополнять ее можно было бесконечно), Приматиччо ездил в Италию еще два раза: первый раз при жизни Франциска I, в другой раз уже по поручению Генриха II. Из первой поездки мастеру пришлось срочно вернуться: Франциск сообщил ему, что скончался Россо и, по свидетельству Вазари, «…осталась незаконченной длинная галерея, начатая по его проекту и в значительной своей части им уже отделанная лепниной и живописью».

Фонтенбло. Спящая Ариадна. Бронзовая копия с античного оригинала, IV век до н. э.

В 1541 году Приматиччо получил новое назначение организатора и руководителя всех строительных работ в Фонтенбло, а вместе с тем стал аббатом прихода Святого Мартина. Мастер завершил работы, которые начал еще совместно с Россо: в королевских апартаментах и павильоне Помоны, в покоях королевы и герцогини д’Этан, любовницы Франциска I. К сожалению, большинство фресок работы Приматиччо не сохранились до сегодняшнего времени; остались только гравюры, по которым работал художник, и каждый раз при взгляде на эти произведения поражает филигранность и необычайная изысканность живописной манеры Приматиччо. Достаточно хотя бы взглянуть на декор зала, расположенного над Большим Винтом – винтовой лестницей, его лепнину и фрески. Когда-то в этом зале жила герцогиня д’Этан. Здесь в натуральную величину мастер изобразил бюсты и маски, лиственные и фруктовые гирлянды. Длинноногие стройные девушки кажутся необыкновенно жизненными в своем бесконечном упоительном танце.

Ф. Приматиччо. Фрагмент декора Королевской лестницы

При этом каждая из этих фигур легко поддерживает свою ношу. Таковы грациозные кариатиды Приматиччо. Недаром король любил говорить, что «двор без женщин – все равно, что год без весны, а весна без роз»; потому и покои герцогини, о которой придворные говорили: «Она самая красивая среди умных и самая умная среди красивых», наполнены этой вечной весной и радостью жизни. Не менее искусно выполнены и фрески, изображающие Франциска I и Александра Македонского. Своему любимому Фонтенбло король отдал 19 лет жизни; здесь же он и встретил смерть 3 августа 1546 года, а его дело продолжил сын, новый король Генрих II. «Король умер, да здравствует король!»

Королевский двор в эпоху Ренессанса

С XV столетия в жизни французских государей происходили значительные изменения. Двор стал воплощением жизнерадостности и грациозности, что в полной мере соответствовало духу эпохи Ренессанса. Главное отличие от предыдущих королевских дворов состояло прежде всего в заметной феминизации.

Как королева, так и сам государь непрерывно находились в окружении очаровательных фрейлин, молодых и изысканных, что обусловило создание атмосферы непрерывного празднества. Благодаря женскому присутствию претерпел значительные перемены сам стиль поведения прочих обитателей королевской резиденции, стал значительно разнообразнее досуг, но самое главное – менялась психология придворных.

До этого периода королевский двор с полным основанием можно было назвать мужским, и если мужчины и приводили во дворец своих жен, то для этого требовался весомый повод, например праздник, рыцарский турнир или бал. При этом принцессы и королевы, конечно же, имели фрейлин, но их ни в коем случае нельзя было назвать красавицами, предпочтение отдавалось скромным и незаметным девушкам, пригодным для того, чтобы составить компанию, но совершенно не подходящих для сколько-нибудь серьезной роли. Недаром о них говорили в те времена, что компаньонки королевы занимаются тем, что «посещают двор». По сути, этих фрейлин в эпоху Ренессанса могли бы назвать дикарками, хотя и им, немногочисленным и совершенно не приметным, приходилось терпеть разного рода грубости от мужчин, для которых они являлись своего рода утешением.

Что же касается эпохи Ренессанса, то нравы сделались настолько свободными, что даже современники откровенно признавались: «Королевский двор все больше напоминает оплачиваемый из государственной казны бордель». Та к дело и обстояло до самого конца правления Франциска I, который, как свидетельствуют документы, ежемесячно выплачивал «жалованье» в размере 45 ливров «даме девиц радости за службу при дворе», Сесилии де Вьевиль. В такой сумме оплачивались услуги как по содержанию дамы, так и по ее вознаграждению.

Так короли-рыцари понемногу отодвигали мужчин на второй план, превращая двор в Фонтенбло в подобие волшебной шкатулки, блестящей, набитой шелками и парчой, нимфетками и зрелыми нимфами, воздухом вожделения и обожания.

Анна Бретонская

Первый опыт создания дамского королевского двора принадлежал Анне Бретонской, ставшей королевой Франции в 1491 году. После нее стали нормой так называемые дворы королевы и дворы принцесс. У Анны Бретонской, в отличие от ее предшественниц, было 9 придворных дам и от 35 до 40 фрейлин. Эта королева отличалась целомудренностью и скромностью, однако считала, что женщины должны являться украшением королевского двора. Что же касается их красоты, которая, естественно, не может не склонять мужчин к распутству, то дамы обязаны были уметь постоять за себя и свою честь. Анна Бретонская отличалась нетерпимостью к необдуманным поступкам и распущенности в поведении. Брантом, известный своими фривольными даже для современников рассказами, не мог упрекнуть ее ни в чем. Он писал о дворе Анны Бретонской: «Ее двор был прекрасной школой для дам, она замечательно их там воспитывала и обучала, по образцу ее самой они получались весьма умными и добродетельными». Королева постоянно заботилась о том, чтобы выбранные ею дамы не испытывали нужды ни в чем: она заботилась о них и подбирала им одежду, сама выдавала замуж фрейлин, обеспечивая достойным приданым, постоянно следила за тем, чтобы девушки не подверглись искушению при королевском дворе, где так много соблазнов и соблазнителей, в любой момент готовых идти на приступ. Шарль де Сен-Мар отмечал: «Мудрая королева не желала, чтобы ее дом был открыт для всяких опасных персон, от которых нечего ждать дамам и девицам, кроме непристойности и сладострастия».

Двор Анны Бретонской был в своем роде исключительным, поскольку при ней красота и изящество соседствовали с образованностью и целомудрием, благотворное влияние королевы творило настоящие чудеса. В библиотеке Анны Бретонской было не менее 1,5 тысяч книг и манускриптов, многие из которых специально для нее привез из Италии Карл VIII. При дворе дамское общество находилось в постоянном окружении знаменитых поэтов, в немалой степени способствующих становлению изящных вкусов, – Жана Моро, Лемера де Бельж. На досуге в дамском обществе обычно читались тексты Священного Писания, поучительные исторические рассказы – одним словом, всячески приветствовалось духовное времяпровождение. Общество, собравшееся вокруг Анны Бретонской, было одновременно изысканным и скромным; своими предшественницами считали фрейлин Анны Бретонской – мадам де Лафайет и мадам де Рамбуйе, законодательниц блестящего вкуса.

Франциск I также очень ценил Анну Бретонскую как основательницу в высшей степени очаровательной традиции, весьма значимой для становления французской монархии. Этот король в свою очередь многое сделал для того, чтобы расширить и сделать еще прекраснее дамский двор.

Брантом в своих отзывах о королеве не может скрыть непритворного восхищения: «Она впервые завела великий дамский двор, существующий до нашего времени. У нее была очень большая свита из дам и девиц, и ни одной из них она ни в чем не отказывала. Весьма часто она осведомлялась у отцов тех дворян, что находились при дворе, есть ли у них дочери, и если были, то требовала их к себе». С того времени присутствие прекрасных дам в королевской резиденции сделалось обязательным и постоянным; они неукоснительно должны были соблюдать правила хорошего тона, отличаться учтивостью, скромностью, но при этом следить за стремительно меняющейся модой при дворе. Красивые, непременно яркие и чувственные, они должны были возбуждать естественное внимание, оставаясь в высшей степени целомудренными, помня о своей чести.

Ш. Персье. Бальный зал

Во времена Франциска I от дам уже не требовалось соблюдения прежней целомудренности. Король всячески поощрял стремление прекрасных женщин к роскоши, не скупился на дорогие подарки, наряды и украшения, старался вовлечь их в галантные игры придворных. Брантом свидетельствует: «Не было при его дворе никого из знати, как мужчин, так и женщин, кто бы не устраивал и не участвовал в торжествах, праздниках, турнирах и поединках, маскарадах или шествиях с переодеванием. Я видел сундуки и гардеробы некоторых дам того времени, они были столь полны платьями, пожалованными королем по тому или иному случаю, что являли собой истинное изобилие».

В те времена придворные прекрасно отдавали себе отчет в том, что женщины облагораживают их, способствуя избавлению от варварских нравов и привычек, грубого проявления чувств, излишней жестокости и резкости. Молодой герцог Анри де ла Тур д’Овернь в мемуарах вспоминал, как, будучи 12-летним подростком, он был определен в обучение к одной из придворных дам, как того требовали традиции времени. Он писал о своей наставнице, искушенной в придворных правилах и церемониях: «Я очень старался угождать ей и заставлял ей служить, насколько позволял мой гувернер, моих пажей и лакеев. Она относилась ко мне очень внимательно, поправляя меня, если ей казалось, что я допустил неловкость, бестактность или неучтивость. И все это с такой естественной простотой, которая словно родилась вместе с ней. Никто другой не оказал мне такой помощи, вводя меня в мир и подробно знакомя с жизнью двора». Быть воспитательницей и покровительницей молодых людей считалось высокой привилегией женщины, которая сохранялась в течение длительного времени.

Франциск I был не только истинным ценителем женщин и вообще всего изящного и прекрасного; он отдавал себе отчет в том, что дамы при дворе не могут служить только для развлечения. Король особенно высоко ценил облагораживающую и просветительскую роль, которую общество возложило на женщин, а те взялись за нее с энтузиазмом. Франциск I неизменно отмечал таких воспитательниц, знакомых с хорошим тоном и благопристойностью; они могли рассчитывать на его поддержку и горячее внимание. Он был замечательным покровителем, а что до чрезмерно настойчивых ухажеров, то они рисковали вызвать своими нецеломудренными действиями – пусть даже нелестными отзывами о достойных, по мнению короля, женщинах – гнев правителя, как минимум, а как максимум – ставили на кон собственную голову.

Не менее беспокоились о приятных манерах своих придворных Генрих II и его супруга Екатерина Медичи. При их дворе нравы отличались утонченностью, а нарушение целомудрия если и допускалось, то исключительно в государственных интересах, в связи с чем те, кто был склонен к распутству, заранее могли побеспокоиться о том, чтобы придумать себе оправдание, благопристойно прикрываясь политическими интересами. Прославился и дамский «летучий эскадрон» Екатерины Медичи, неоднократно пользовавшийся своим неотразимым шармом, конечно же, каждый раз исключительно в дипломатических целях.

Справедливости ради стоит отметить, что устранению излишней грубости нравов способствовала также итальянская ренессансная культура, и такие тенденции проявились уже в период царствования Карла VIII, а потом были развиты и продолжены при Людовике XII и Франциске I. Что же касается Генриха II, то его женой была уроженка Флоренции, которая сразу же позаботилась о том, чтобы в ее окружении находились соотечественники. Францию покорила царственная и просвещенная Италия, ее культура. Немало молодых французских дворян обучались в Италии, увлекались произведениями деятелей культуры этой страны. Огромной популярностью во Франции пользовались «Кортеджиано» Кастильоне (эту книгу, переведенную на французский язык в 1537 году, называли евангелием для придворных) и «Декамерон» Боккаччо (переведен в 1545 году). Итальянцы сделались невероятно популярными при французском королевском дворе; они считались достойными подражания и делали стремительную карьеру в отличие от подданных короля Франции. Так, в 1554 году маршалом страны стал Пьетро Строцци, главными советниками Карла VIII были итальянцы Гонди и Бираг, естественно, и королева Екатерина Медичи предпочитала выбирать себе в качестве фрейлин итальянок.

Купание Венеры и Марса. Фрагмент декора Банных апартаментов

Таким образом, государи предписывали скромность в обхождении и речах, что вовсе не мешало изысканным дамам и господам вести себя очень вольно в обращении друг с другом. Королевский двор превратился в вожделенное место для всех, кто искал не только возможности возвыситься, но и получать удовольствие. Франциск I сам неоднократно подавал пример своим подданным уже хотя бы тем, что ни для кого не являлось секретом: в своем замке правитель обустроил апартаменты для дам, добиться благосклонности которых для него не составляло ровным счетом никакого труда. Ключи от этих комнат имел только сам король. В том случае, если у привлекшей внимание монарха прелестницы имелся не в меру ревнивый и любопытный муж, Франциск I сразу же напоминал такому, кто есть кто при королевском дворе, и что перечить королю – значит нажить лишние неприятности на свою голову. Достаточно скоро вместо девиц легкого поведения придворные начали пользоваться услугами прекрасных и благородных дам. Конечно, «товар» похуже все-таки оставался, но он почти не пользовался спросом.

Брантом в свойственной ему критической манере, граничащей с безжалостностью на грани фола, объяснял подобное поведение господ в своей книге «Галантные дамы»: «Хотел бы я знать, что более предпочтительно для короля: иметь при своем дворе подразделение благородных дам и девиц или следовать порядкам королей прежних времен, которые обыкновенно допускали в свою свиту блудниц, находившихся под началом короля бесстыдников, обязанности которого исполнял прево замка, а тем женщинам отвели специальные помещения и комнаты?… Кажется мне, что подобной безнравственности, чреватой сифилисом, можно предаваться только под большим секретом, не болтая об этом и в тайне от наших дам, столь чистых и непорочных – по крайней мере некоторых из них, – кои столь не портят и не наделяют дворян импотенцией, как те из борделя».

Молодой король всеми силами утверждал при дворе своеобразную атмосферу галантности. По натуре воин, он, здоровый и крепкий, постарался окружить себя такими же сотоварищами – военными, для которых нормой были стремительные атаки. Они привыкли только к победам.

Большинство историков склоняются к тому, чтобы приписать Франциску I заслугу в феминизации королевского двора, хотя он всегда признавал первенство в этом отношении Анны Бретонской. И все же Франциск стал первооткрывателем новой традиции, которая после него стала естественной для института королевской власти: он ввел правило назначать избранную женщину на официальную должность фаворитки правителя. Правда, впервые подобная история уже наблюдалась во времена Карла VII, признавшего в качестве своей второй супруги любовницу, Агнес Сорель. Однако с тех пор Агнес являлась всего лишь исключением из правил до Франциска I, утвердившего новое правило: король должен иметь двух королев – официальную супругу, способствующую продолжению династии, и королеву красоты. При этом последняя обыкновенно имела большее влияние при дворе, нежели первая, и, кроме того, действительно являлась второй женой, только неофициальной.

Надо сказать, что далеко не все современники Франциска отнеслись положительно к новшеству, введенному монархом. Так, Жан де Сол-Таван считал, что король чрезмерно много внимания уделяет своим фавориткам, прочно обосновавшимся в Фонтенбло: «Возраст остудил в нем кровь, дух, разум, отважные порывы, и отчаявшейся монархии осталось только его сладострастие. Таким был король Франциск, сраженный дамами телесно и духовно. Всем заправляла немногочисленная банда мадам д’Этамп. Александр (Александр Македонский – прим. авт.) замечал женщин только в том случае, когда у него не было других дел. Франциск же обращал внимание на дела только в том случае, если не находилось подходящих женщин.

Аполлон и Пан. Гравюра по мотивам фрески галереи Улисса

При этом дворе все создавали женщины, даже генералов и военачальников». Для подобного мнения у господина Сол-Тавана, впрочем, имелись некоторые основания, например личное письмо Франциска I, где он откровенно оценивал свой брак с Клод Французской, дочерью Людовика XII и Анны Бретонской, как совершенный только в дипломатических целях: «В этой особе меня не прельщает ничто. Да в этом и нет никакой надобности! Я согласился на эту крошку из соображений государственной важности. Для любви есть другие, возле меня их число никогда не убывает. У меня будет достаточно времени, чтобы в изобилии собрать самые опьяняющие цветочки. И пока это доставляет мне удовольствие, я буду каждый день срывать розы наслаждения с женой адвоката Дизона».

Франциск стал королем в 20-летнем возрасте, поэтому вполне естественно, что он был пылким и жадным до удовольствий. Как только дворец в Фонтенбло стал его резиденцией, он немедленно начал выбирать в качестве истинно королевского обрамления множество прекрасных дам, и современники утверждали, будто он не брезговал ничем для осуществления своих целей, ему не были отвратительны даже публичные дома.

Что же касается супружеских отношений нового типа, то они были установлены в 1517 году, после чего король остепенился. Окружение Франциска решило, что должность постоянной королевской возлюбленной в любом случае полезна, главным образом из-за соображений гигиены, а смягчение нравов или соблюдение необходимых приличий тут совершенно ни при чем. Фаворитка сделалась сердцем двора, украшая и освещая собой все, олицетворяя блеск и великолепие. Так женщина превратилась в настоящий центр галактики, а вокруг нее вращались планеты – сильные мира сего, за ней тянулись, как шлейф за кометой, очаровательные придворные кавалеры. С тех пор началась эпоха правления фавориток.

В 1517 году первой королевской фавориткой была Франсуаза де Фуа, графиня де Шатобриан, ставшая для Франциска официальной дамой сердца. Поскольку она сделалась избранной, то в ее обязанности входило обязательное участие во всех увеселительных мероприятиях двора. Франсуазу выдали замуж в 14 лет за графа де Шатобриан. Редкостная красавица, она вместе со своими тремя братьями состояла при дворе королевы Анны, но в связи с замужеством была вынуждена удалиться на время от высшего света. Вновь она вернулась ко двору, будучи 20-летней ослепительной женщиной. Фрейлина королевы, она не могла не обратить на себя внимание короля. Франциск I начал атаковать эту вначале неприступную крепость. На первых порах Франсуаза мужественно удерживала оборону, но потом сдалась, покоренная этим привлекательным мужчиной, облеченным властью, да к тому же увенчанным лаврами военных побед.

Жизнерадостная остроумная красавица, фаворитка старалась как можно дальше держаться от государственных дел, решавшихся в Фонтенбло. Ее влияние ограничивалось тем, что она назначала родственников на престижные посты. Вскоре высшие командные посты в армии заняли ее трое братьев, как полагают историки, в ущерб государственным интересам страны, поскольку вину за поражения в итальянских походах обычно списывают на них – Лотрека, Лепара и Лекена. На этом, собственно, и закончилось влияние Франсуазы де Шатобриан. И все же ее искренняя привязанность к Франциску ни у кого, даже у самых жестоких на язык, не оставляла никаких сомнений.

Однако Луиза Савойская, как женщина властная и не терпящая конкуренции, решила устранить фаворитку, и удобный момент, по ее мнению, настал в то время, когда Франциск I находился в мадридском плену. Король не забывал даму сердца, страстно мечтал увидеть ее, и королева решила: удобный момент для устранения независимой и всемогущей любовницы настал. Луиза Савойская сказала сыну, что организует для него долгожданную встречу в Байонне, где король оказался после освобождения, однако, когда ожидавший свидания с Франсуазой Франциск явился на условленное место, дамы сердца там не оказалось. Вместо нее появилась королева в сопровождении очаровательной молоденькой девушки Анны де Писле. Она была прекрасна как ангел, да к тому же невинна и чиста. Ее полудетское личико и огромные ясные глаза немедленно пленили сердце Франциска; а что касается алчности, присущей Анне впоследствии, то она никак не отражалась в ее взоре. Вскоре к королю прибыла Франсуаза де Шатобриан и, к своему отчаянию, выяснила, что безнадежно опоздала. Между фавориткой и новой пассией короля развернулась дамская война. Когда же любовница, почувствовавшая близкую отставку, потребовала от возлюбленного немедленного прямого ответа на животрепещущий для нее вопрос, он ответил с чисто мужской прямотой и жестокостью: он может предложить Франсуазе только одно – стать его любовницей под номером 2. Любящая женщина с гневом отказалась, но после этого ей уже ничего не осталось, как вернуться к мужу в Бретань. Она увидела короля через 6 лет. Как оказалось, он не смог забыть ее, и они снова были вместе в течение трех недель. Прежние отношения между любовниками были восстановлены, но муж Франсуазы тоже не был сделан из камня: в течение долгих лет ему приходилось терзаться ужасными муками ревности. В конце концов он не выдержал и убил свою жену, вскрыв ей вены.

Камин Бального зала

В 1524 году жена Франциска I умерла, и он поступил согласно Мадридскому договору: женился на сестре Карла V Элеоноре Австрийской, некрасивой и бесцветной. Король Франции даже не считал нужным хотя бы внешне быть с ней учтивым, не стесняясь постоянно выказывать ей пренебрежение и полное безразличие. Правитель избрал своей постоянной фавориткой Анну де Писле и сразу же поставил перед фактом будущую жену, королеву Франции. В день приезда в Париж Элеоноры Австрийской Франциск встречал ее, стоя на балконе вместе с ослепительно прекрасной любовницей, заявив таким образом и о характере будущих отношений с законной супругой, и выказав рыцарскую дерзость в духе времени. «Свадьба не решает ничего» – так следовало понимать поведение короля. Анну де Писле Франциск также вскоре выдал замуж и пожаловал ее супругу завидную должность губернатора провинции Бурбоннэ. Едва умерла Луиза Савойская, которая все эти годы управляла сыном невидимой рукой, как Анна немедленно превратилась в ее преемницу, став настоящей королевой. Она получала в подарок титулы и земли, добивалась высоких должностей для своих братьев, воспитывала принцесс, оказывала покровительство писателям и художникам. Особа артистическая, Анна во многом способствовала преображению Фонтенбло, в частности оказывая покровительство Приматиччо. Лишь одно омрачало жизнь Анны де Писле: король Франциск начал болеть, кроме того, на небосклоне королевского двора появилась новая звезда, Венеру затмевала прекрасная Диана, Диана де Пуатье, возлюбленная сначала Франциска I, а потом и Генриха II. По иронии судьбы новая любовница дофина, которой в ту пору исполнилось 40 лет, была на 10 лет старше фаворитки отца.

С 1540 года весь двор был вынужден принимать участие в стычках двух женщин, двух невенчанных королев. При этом верх всегда брала герцогиня д’Этамп, но только пока был жив Франциск I. Она, конечно, сдерживалась уже с трудом, начинала допускать заметные ошибки в поведении, чем давала повод придворным для всяких обидных шуток и вызывала ликование новой фаворитки. Чувствуя закат Анны де Писле, один из приверженцев лагеря Дианы де Пуатье, придворный поэт Абер, писал в стихотворении, по сути больше смахивавшем на памфлет:

Поистине, живет еще Венера среди нас,

Богиня – почести ей воздают большие.

Она при попустительстве небес

Свой челн в просторы моря направляя,

Республике прядет большую месть.

Но день грядет, и будет уничтожена Венера,

На трон ее Диана богоданная воссядет,

И добродетель воссияет на земле.

Когда же король умер, прекратилось и существование Анны де Писле. «Король умер, да здравствует новая фаворитка!» Новая возлюбленная 28-летнего короля, Диана де Пуатье, заблистала звездой первой величины.

Миф о прекрасной Диане. Фонтенбло при Генрихе II

В итальянских походах Франциск I потерпел неудачу. В битве при Павии поражение было сокрушительным, а монарх оказался в испанском плену. Вновь обрести свободу ему удалось благодаря заключенному между Карлом V, королем Испании, матерью Франциска и его сестрой унизительному Дамскому миру, по которому ему пришлось согласиться на обмен: собственная свобода в ущерб свободе детей – старшего, дофина Франциска, и младшего, Генриха, герцога Орлеанского. Договор, заключенный в Мадриде, расчленял Францию на части, а принцам пришлось отправиться в Испанию в качестве заложников.

В 1526 году, в середине марта, французский двор находился на берегу пограничной с Испанией реки Бидассон, чтобы передать мальчиков-заложников. Конечно, никому даже в голову не пришло, что, возможно, из этого плена им никогда не удастся вернуться, никто не выразил им ни сочувствия, ни естественного сожаления. Семилетний Генрих переживал особенно сильно, он был младше своего брата. Заметив его состояние, молодая красивая дама подошла к нему и нежно поцеловала, как бы обещая надежду на скорое возвращение домой. Она была так ослепительно хороша собой, так добра, что не поверить ей было просто нельзя, и, возможно, потом, все долгие годы испанского плена, Генриху помогла выдержать испытания судьбы только безусловная уверенность в том, что все мучения непременно закончатся и он обязательно увидит родную страну, свой дом. Мальчик не мог и предположить, что по возвращении во Францию он снова встретит ту прекрасную даму, о которой привык думать как о своем ангеле-хранителе и с кем его будут связывать долгие годы самой нежной любви.

Думается, что и сама 27-летняя красавица не ожидала, как впоследствии развернутся события после того первого поцелуя, подаренного из искренней жалости. Ее звали Диана де Пуатье, и сейчас ее портреты украшают все французские музеи и, конечно, Фонтенбло. О «Нимфе Фонтенбло» напоминают многочисленные скульптурные изображения и картины, представляющие неподражаемую Диану-охотницу.

Музей Фонтенбло. Статуя Дианы. Бронза

Диана действительно по натуре была охотницей. Полную жизненных сил ренессансную героиню современники называли не иначе как «распустившийся цветок красоты». Она имела обыкновение обливаться ледяной водой, вскакивать в седло с раннего утра и вместе со сворой собак мчаться бешеным галопом в леса Фонтенбло. Охота была для нее всем – любимым развлечением, наслаждением, счастьем.

Ей едва исполнилось 15 лет, когда ее выдали замуж за человека гораздо старше ее, нелюдимого и мрачного 56-летнего знатного сеньора, великого сенешаля Нормандии Людовика де Брезэ. Де Брезэ был внуком короля Карла VII, а если сказать точнее, бастардом монарха и его любовницы Агнес Сорель.

Сеньор де Брезэ, в отличие от своей юной супруги, был человеком опытным и нисколько не обольщался по поводу чувств новобрачной, правильно воспринимая брак как мезальянс. Потому буквально на следующий день после первой брачной ночи он со спокойной душой принял приказ короля отправиться в очередной поход, а юная Диана верно ждала его, бесконечно проливая слезы и не понимая, как и почему супруг покинул ее столь быстро.

Диана де Пуатье

Когда господин де Брезэ вернулся из похода, Диана старалась быть образцовой женой, любящей, всепрощающей и заботливой, и это в те времена, когда супружеская верность уже никоим образом не относилась к разряду семейных добродетелей. Потому и Диану современники редко воспринимали как женщину, способную на действительно сильное и искреннее проявление чувств. Поначалу ей приходилось выносить скабрезности Брантома, с легкой руки которого некоторые историки продолжают считать, будто только благодаря тому, что Диана отдалась любвеобильному Франциску I, ее отец, скомпрометировавший себя в дворцовом заговоре сенешаля Бурбона, избежал эшафота. Брантом приписал отцу Дианы следующие слова: «Да хранит Бог прекрасную задницу моей дочери, которая сослужила мне такую хорошую службу!». Поддержал эту легенду и романтик Виктор Гюго в своем романе «Король забавляется», правда в этом произведении Диана показана невинной девственницей; что же касается такой мелочи, как целомудрие, то его она предлагает королю с готовностью. На самом же деле о какой невинности могла идти речь, если Диана была замужем и ей исполнилось 27 лет? Она уже 12 лет жила в согласии с Луи де Брезэ, который и добился помилования для своего тестя.

О. Фагонар. Диана после охоты

Опровержением этих нелепых обвинений может служить надпись, оставленная Франциском I под портретом Дианы: «Красавица, недоступная обольстителям». Диана-охотница благоволила лишь тем мужчинам, которых любила, и, вероятнее всего, хранила верность своему старому мужу. Диана была верна супругу всегда, и когда он умер, долго оплакивала его. На протяжении нескольких лет молодая вдова не посещала торжественных мероприятий и носила траур. Она все еще скорбела по умершему мужу, когда из Испании вернулись освобожденные принцы-заложники.

Диана за это время расцвела, словно майская роза, а Генрих повзрослел, превратившись из беззащитного мальчика в привлекательного юношу.

Конечно, четыре года, проведенные в испанском плену, не могли не сказаться на характере принца. Некогда веселый, общительный ребенок стал замкнутым и молчаливым, на его лице никогда не появлялась улыбка, казалось, он утратил радость жизни. «Прекрасный затворник» – так окрестил юного принца королевский двор.

Однажды в разговоре с Дианой де Пуатье Франциск I посетовал на поведение своего младшего сына Генриха: «Он проводит все время в одиночестве, мало общается с придворными и большую часть дня пропадает в саду». Генрих, которому к тому времени исполнилось 14 лет, посвящал все свободное время военному делу, совершенствовался в фехтовальном искусстве, езде на лошади и занимался спортом (в частности, прыжками в длину).

Б. Челлини. Диана-охотница

Желая успокоить короля, Диана сказала: «Ваше Величество, доверьте своего сына мне, и вы не узнаете его. Он станет моим рыцарем». Естественно, женщина говорила об отважном кавалере из рыцарских романов, сердце которого наполнено целомудренной, чистой и бескорыстной любовью к Прекрасной Даме. Вскоре юный Генрих ближе познакомился с Дианой-охотницей, она стала принцессой его снов и любовных фантазий. Юношу не пугала

20-летняя разница в возрасте, неотразимая красавица стала для него богиней, небожительницей, любовь к которой может быть лишь платонической. Юный герцог Орлеанский постоянно думал о Диане, боясь приблизиться к ней и в то же время страстно желая оказаться в ее объятиях. Молодой принц становился мужчиной, в нем пробуждались чувственные желания. По совету Дианы Генриха вскоре женили. Его законной супругой стала представительница богатого флорентийского рода Медичи, 14-летняя Екатерина. Этот брак был выгоден не только французской короне, но и дяде новобрачной, папе римскому Клементу VII, получившему поддержку со стороны могущественного европейского государства.

За шумной свадьбой последовала первая брачная ночь. Согласно некоторым источникам, «Франциск I сам уложил молодоженов в постель, пожелав и дальше наблюдать их „упражнения“, и дети мужественно справились с испытанием». Екатерина, получившая с замужеством высокое положение в обществе, была счастлива. Генрих стал ее первой большой любовью, и она беспрекословно подчинялась его приказаниям.

Амур и Психея

Однако молодая супруга не вызывала у принца никакого интереса, он по-прежнему боготворил свою даму сердца, прекрасную и неотразимую Диану-охотницу. Генрих не скрывал своих чувств, давая им выход в турнирных поединках. Преклоняя свое знамя перед возлюбленной, принц тем самым признавался ей в своей страстной любви. Однако отношения Дианы и Генриха оставались целомудренными, в духе куртуазной литературы. В этом не сомневался никто из придворных, и подтверждением тому служит свидетельство венецианского посла, который в своем письме Светлейшей Республике сообщал: «Принцу двадцать восемь лет, он совершенно не питает склонности к женщинам, своя его вполне устраивает. Для беседы он предпочитает общество вдовы сенешаля Нормандии (Дианы де Пуатье), сорока восьми лет. Он испытывает к ней истинную нежность, но полагают, что их отношения лишены сладострастия, как отношения матери и сына. Говорят, эта дама наставляет, направляет и консультирует господина дофина, именно она вдохновляет его на все достойные поступки, и ее участие имеет поразительный эффект».

Судьбе было угодно, чтобы этот юноша, охваченный любовным жаром, возглавил могущественнейшую европейскую державу. Генриха не готовили к занятию трона, наследником французской короны должен был стать его брат Франциск. Но последний, заболев воспалением легких, скончался, не достигнув 20-летнего возраста. Генрих стал дофином, наследным принцем Франции. Вероятно, это событие и сознание собственной власти над будущим королем побудили 37-летнюю Диану вступить в любовные отношения с 17-летним Генрихом. О своем грехопадении дама, возраст которой во Франции XVI века считался преклонным, даже сочинила очаровательные стихи:

Амур однажды преподнес

Мне в дар букет прекрасных алых роз.

Представьте, аромат любви —

Диана пала без борьбы.

Известны вам и день, и час

Того, о чем веду рассказ.

Первую ночь любовники провели в замке Экуен у коннетабля Монморанси. Диана не случайно выбрала этот замок с его знаменитыми эротическими витражами, приводившими в состояние шока даже знаменитого низвергателя устоявшихся традиций Рабле. Витражи, иллюстрировавшие любовь Психеи и Амура, должны были недвусмысленно намекнуть Генриху, что его возлюбленная – не бесплотная богиня, а чувственная женщина, способная чутко отозваться на его ласки. Несколько дней провели любовники в замке, прежде чем принц решился войти в спальню Дианы…

Фонтенбло. Бальный зал

Так начался знаменитый любовный роман. Лишь познав страсть полного сил юноши, неприступная красавица, знавшая до тех пор лишь любовь своего мужа-старика, с радостью отдалась чувственному греху.

Осознав, что физическая любовь – это не простое исполнение супружеского долга, а способ получения удовольствия, Диана словно прозрела. «Как много я потеряла в жизни», – думала прекрасная грешница. А счастливый Генрих, сжимавший в крепких объятиях свою неприступную богиню, просто наслаждался чудеснейшими моментами жизни. Позже наследный принц описал свои чувства в стихах: он вспоминал о постоянном страхе быть отвергнутым прекрасной Дианой и сожалел о потерянных годах счастья с этой страстной богиней.

Влюбленный принц стал носить черный и белый цвета, которые преобладали в нарядах его дамы сердца, под этими цветами он дрался на турнирах, сражался на поле брани. Генрих сделал черно-белую гамму символом своей любви, отголоски которой также находили выражение в его сочинениях эпистолярного жанра. Буквой «H» с двумя примыкающими к ней полумесяцами (личной эмблемой Генриха), образующими два соединенных латинских «D», Генрих обычно заканчивал свои письма. Этот вензель с двумя навечно сплетенными буквами имен влюбленных присутствовал и на доспехах будущего короля, на его парадном облачении, а позже и в комнатах всех принадлежавших королевской фамилии замков. Можно увидеть его и в Фонтенбло, облик которого претерпел определенные изменения в связи с мифом о солнечном короле и его прекрасной возлюбленной, королеве-Луне, брате и сестре.

Фонтенбло. Фонтан Дианы

Настоящим чудом Фонтенбло стал, после галереи Близнецов, или галереи Франциска I, построенный по приказу Генриха II Бальный зал, или галерея Генриха II. Строительство его начал Лебретон, а завершил Филибер Делорм, уже построивший для прекрасной Дианы замок Анэ. В эту галерею поднимались по Королевской лестнице, минуя узкий коридор. Как и галерея Франциска I, Бальный зал кажется золотым от солнечного света, свободно проникающего в него из выходящих в сад глубоких окон, размещенных в нишах, гармонирующего с отделкой потолка, сделанного из полированного орехового дерева, с дубовой отделкой стен, на панелях которого многократно повторяются вензеля Генриха II и Дианы де Пуатье, а королевские лилии сплетаются с полумесяцами и стрелами – символами Дианы де Пуатье.

Здесь также много фресок, исполненных Никколо дель Аббате по эскизам Приматиччо. О творческой манере дель Аббате, одухотворенной и нежной, Вазари писал: «…из всех помощников Приматиччо никто не принес ему такой чести, как Никколо из Модены». Эти фресковые композиции основаны на античных мифологических сюжетах. На стене, обращенной в сад, можно видеть такие композиции, как «Церера и жнецы», «Вулкан, кующий по приказу Венеры стрелы любви», «Фаэтон, испрашивающий у Солнца позволения сопровождать его колесницу», «Филемон и Бавкида, награждаемые Зевсом за оказанное гостеприимство».

Б. Челлини. Диана де Пуатье

Оконные ниши также заполнены фресками, изумительные, с трепетной техникой исполнения, как и сама любовь короля и прекрасной Дианы. Неизменная героиня этих фресок – богиня Диана, то купающаяся, то отдыхающая в чистых источниках Фонтенбло, и источник вдохновения художника находится в роскошной природе, окружающей этот дворец. По легендам времен Генриха II леса Фонтенбло населяли нимфы, неизменные спутницы Дианы-охотницы, ставшей как будто соправительницей замка вместе с солнечным божеством, снисходительно позволившим своей сестре наслаждаться его владениями. Культ Дианы был начат еще Россо и Челлини, но при Генрихе Диана стала поистине неповторимой и единственной, в каких бы обличьях она ни представала, пусть даже Психеи или Венеры.

Занятие трона позволило Генриху беспрепятственно распоряжаться королевской казной, он дарил возлюбленной драгоценности и крупные суммы денег, леса и поля, имения и замки. Вскоре Диана стала самой влиятельной и одной из наиболее состоятельных дам Франции, ей был присвоен титул герцогини де Валентинуа.

Бывшая баронесса де Брезэ и ее ближайшие сподвижники стали фактическими правителями Франции, Генрих делал все, что советовала ему Диана. Некоторые последствия ее влияния на короля оказались губительными для всей страны. Так, по воле Дианы и ее друга кардинала Лотарингии Генрих в 1557 году возобновил войну с Испанией и Священной Римской империей за обладание Италией, в ходе которой Франция потерпела сокрушительное поражение и была вынуждена отказаться от территориальных притязаний. Тем временем Екатерина Медичи, законная супруга Генриха II, терпеливо ждала своего звездного часа. На протяжении 10 лет она не могла родить наследника, советы астрологов, народные снадобья и заграничные лекарства – все оказывалось бесполезным.

Генрих, уставший ждать наследника, вскоре перестал посещать спальню жены, проводя все ночи и дни в объятиях любовницы. Однако Диана заставляла короля бывать у Екатерины, демонстрируя тем самым настоящую государственную мудрость. И эти «ночные посещения» в конце концов увенчались успехом: с 1544 по 1556 год в королевской семье появилось на свет 10 детей. Прекрасно понимая, что отчасти обязана рождением наследников Диане, Екатерина молча терпела этот «брак втроем». Позже королева признавалась: «Я всегда радушно принимала мадам де Валентинуа, но всегда давала ей понять, что это притворство, ибо никогда любящая мужа женщина не полюбит его любовницу».

По свидетельствам современников, две величайшие женщины современности никогда открыто не демонстрировали своего противостояния, однако в отдельных фразах, взглядах, жестах чувствовалась неприязнь, переходящая в ненависть. Однажды Диана обратилась к королеве с вопросом: «Что вы читаете, мадам?».

И в ответ услышала: «Я читаю историю этого королевства и нахожу, что во все времена шлюхи управляли делами королей». Екатерина не побоялась в приватной беседе высказать свое мнение о всесильной сопернице.

Диана и Екатерина… Эти женщины, сыгравшие важные роли в истории Франции, отличались не только характерами, но и внешне. Несмотря на возраст, Диана все еще оставалась «распустившимся цветком красоты», казалось, время было над ней не властно: все тот же блеск в глазах, очаровательный овал лица, прекрасная фигура… Екатерину же никто не мог назвать красавицей. «Слишком крупный рот, большие, но совершенно бесцветные глаза» – такое описание королевы встречается в воспоминаниях одного посла. А некоторые современники утверждали, что 20-летняя Екатерина была точной копией папы Льва X. Неудивительно, что Генрих отдавал предпочтение красивой и умной любовнице. Законной же супруге не оставалось ничего иного, как томиться в одиночестве и воспитывать детей.

Екатерина все еще любила мужа. Желание понять, почему он покидает ее ради престарелой фаворитки, было столь велико, что королева решилась на отчаянный шаг. Она проделала в потолке комнаты Дианы несколько отверстий и стала наблюдать за интимной жизнью счастливых любовников. Да, таких безумств, как с фавориткой, король в супружеской постели себе не позволял. Просмотр этого эротического «спектакля» сделал Екатерину еще более несчастной, она постоянно плакала, тоскуя по крепким мужским объятиям.

О. Фрагонар. Диана после охоты

Но Генрих и Диана не замечали слез королевы, они по-прежнему были заняты друг другом. Даже в военных походах король помнил только о своей возлюбленной и ежедневно писал ей прекрасные письма в стихах.

В день своего 40-летия Генрих преподнес 60-летней Диане кольцо с крупным бриллиантом. Этот подарок сопровождался запиской следующего содержания: «Я вас умоляю, моя жизнь, носить это кольцо в знак моей любви… Я вас умоляю всегда помнить о том, что никогда не любил и не люблю никого, кроме вас!». Жить королю оставалось всего 10 месяцев…

30 июня 1559 года на улице Сент-Антуан, неподалеку от Бастилии, состоялся смертельный поединок, в котором король сошелся с капитаном шотландской гвардии, графом Монтгомери. Генрих, как обычно, был облачен в черно-белые одежды, такая же цветовая гамма присутствовала и в наряде его дамы сердца, сидевшей в королевской ложе рядом с Екатериной. К ногам Дианы хотел принести победу Генрих, и только ей он нежно улыбался, получая в ответ очаровательную улыбку, полную любви. Это были последние минуты счастья в жизни двух влюбленных.

Сойдясь на поле, Генрих и Монтгомери преломили копья. А потом неожиданно копье графа сломалось о панцирь короля, острый обломок вошел в его глаз и вышел через ухо. Врачи оказались бессильны в этой ситуации, и через 10 дней король скончался.

Все то время, пока раненый Генрих находился в Турнельском замке, Диана не покидала своей комнаты. Екатерина запретила ей показываться в покоях умирающего короля. Вечером 8 июля к Диане прибыл посыльный с приказом вернуть драгоценности короны. «Разве король уже умер?» – спросила фаворитка. «Нет, мадам, но все говорят, что Его Величество не доживет до утра», – пролепетал испуганный посыльный и в ответ услышал слова, достойные королевы: «Пока он жив, никто не смеет мне приказывать!».

Утром 10 июля Генрих II умер. Диане было отказано даже в праве последний раз взглянуть на любимого, только из окна она могла наблюдать за траурным кортежем, увозившим охладевшее тело ее короля в Сен-Дени. Диане пришлось вернуть все подаренные Генрихом драгоценности, взятые из королевской казны крупные суммы денег и даже отказаться от любимого ею и королем замка Фонтенбло, где они провели на охоте вместе, только вдвоем, столько пленительных, незабываемых часов, и «жемчужины Луары» Шенонсо. Покинув Фонтенбло, Диана уединилась в своих владениях в Анэ. Этот чудесный замок, стены которого пестрели сценами, изображающими хозяйку на охоте, в купальне, спящей на широкой кровати, был поистине храмом, достойным ее красоты. Эти изумительные произведения искусства были вывезены ею из Фонтенбло и напоминали счастливые годы с любимым королем, Генрихом II. Так, в положении затворницы, Диана-охотница и провела последние годы своей жизни.

Она пережила Генриха почти на 7 лет и умерла 25 апреля 1566 года. Незадолго до ее смерти в замке Анэ побывал Пьер Брантом, мемуары которого хранят интереснейшие сведения о виднейших исторических деятелях Франции XVI века. «Я увидел эту женщину за 6 месяцев до смерти, – писал Брантом. – Она была еще столь красива, что ни одно сердце, даже твердое, как скала, не могло не взволноваться. Я уверен, если б эта дама прожила еще сто лет, она бы не постарела ни лицом, ни телом. Жаль, что земля скрыла от нас это прекрасное тело!».

Похоронили легендарную красавицу в Фонтенбло, и забальзамированное тело Дианы де Пуатье пролежало в склепе нетронутым почти два столетия. В годы Великой французской революции санкюлоты, пришедшие в Фонтенбло с одним желанием – дотла сжечь этот замок – символ незыблемости королевского величия, захотели бросить тело фаворитки Генриха II в общую могилу и вскрыли ее гроб. Перед собравшимися предстала все та же прекрасная, не тронутая тлением Диана-охотница: правильный овал лица, чувственный рот, нежные веки с темными густыми ресницами, прикрывшие глаза… Она казалась спящей, и только грубые прикосновения, обратившие платье красавицы в прах, разрушили сказочное ощущение ее присутствия в реальном мире. Только один из солдат успел отрезать ножом шелковистую прядь волос, которых с благоговением касался влюбленный Генрих II.

Тело Дианы было погребено в общей могиле, а воспарившая на небеса около двух столетий назад душа, все так же нежась в объятиях любимого Генриха, наверное, насмехалась над беснующейся толпой.

Фонтенбло на закате изящного века

Маршал де Мирепуа старался убедить ее всеми силами: «Он не любит вас. Он любит вашу лестницу», – но она не слушала его хотя бы потому, что любовь – всегда загадка. Она тоже видела, что король явно неравнодушен к ее лестнице в Фонтенбло, но это ведь означает, что и к ней самой. Комнаты маркизы де Помпадур, очаровательной, остроумной, веселой, всегда готовой выслушать и понять собеседника, находились на втором этаже в крыле замка, выходящем на север.

Она сама с удовольствием наблюдала из окон, как его величество каждый день входил в парк и поворачивал налево, к ней. Сегодня любой посетитель Фонтенбло может видеть ту же самую картину, что ежедневно открывалась взору этой удивительной женщины – аллеи аккуратно подстриженных деревьев, фонтан Дианы; может слышать те же звуки – пенье птиц рядом с прудом Карпов, плеск воды. Единственное, что невозможно услышать, – это звуки королевской охоты, незабываемый тембр голоса Людовика XV, неотразимый, немного хрипловатый лай собачьей своры, рожки егерей. Теперь здесь царит полная тишина, а комнаты, тускло освещенные солнцем, даже летом кажутся холодными и почти совершенно темными.

Когда-то все было совсем не так. В покоях маркизы всегда было оживленно, всюду толпились посетители и придворные. В ее комнатах вовсе не было так пусто, как теперь, но наоборот, тесно из-за многочисленных коллекций, рисунков, вышивок, набросков, планов и карт. Птицы, животные, письма, украшения, косметика, книги – все, что только можно себе представить. И кругом – бесчисленное множество цветов, ароматом которых буквально пропитан воздух… Стены ее покоев, когда-то окрашенные в нежнейшие пастельные тона, покрывала очаровательная живопись Мартена. Прежними остались лишь деревянная обшивка и планировка. Сохранилась даже небольшая комнатка горничной.

Ф. Буше. Портрет мадам Помпадур

Мадам Помпадур покровительствовала писателям и художникам совершенно в духе традиций ушедшего Ренессанса. Она вдохновляла современников, была истинной ценительницей изящного искусства, обладала эрудицией и невероятной энергией, а интуиция маркизы была достойна настоящей творческой личности. При ней художники старались выложиться без остатка, она же если и высказывала новые идеи, то в такой деликатной форме, что никогда никто не смог бы пожаловаться, будто она задела чье-то самолюбие. Маркиза испытывала постоянную нужду в деньгах, хотя в это трудно поверить историкам. Утешает только то, что и немногие из современников мадам Помпадур верили в это. Она же отзывалась о королевской щедрости следующим образом: «Да, он никогда не отказывается поставить свою подпись под суммой в миллион. Главное, чтобы она не была оплачена из его собственного кошелька». Денег ей все время не хватало, а когда она умерла, в ее комнате обнаружили всего несколько луидоров.

Правда, осталась огромная коллекция произведений искусства, которой хватило на несколько музеев, и ее распродали в течение восьми месяцев. Искусство было главным в жизни мадам Помпадур, в противовес заботам о хлебе насущном. В отличие от другой королевской фаворитки, мадам Дюбарри, и от королевы Марии-Антуанетты она всегда расплачивалась полностью с деятелями искусства, работавшими по ее заказам. После ее смерти не осталось ничего, хотя и принято утверждать, будто маркиза стоила Людовику XV 36 миллионов ливров, однако почему-то совершенно не учитывается тот факт, что все эти художественные коллекции и многочисленные дома были построены на не принадлежавших ей землях и, соответственно, отошли к королю. В результате коллекции стали неплохим вложением капитала для страны, если бы не одно «но». Все, что было создано мадам Помпадур, в период революции 1789–1794 годов было растащено или просто безжалостно уничтожено. Фонтенбло был разрушен почти до основания, а вещи, принадлежавшие маркизе, разошлись по многочисленным частным коллекциям зарубежных собирателей.

Людовик XV

Страсть маркизы ко всему прекрасному передалась и королю. До нее он как будто не интересовался искусством: не читал книг, не желал учить музыке детей, даже о политике не говорил вне стен своего кабинета – боялся, что сплетни разойдутся по всей стране, и вдруг внезапно для него, как и для нее, творчество превратилось в отдушину. Охоту он обожал и мог говорить о ней бесконечно, благо и предмет для разговоров представлялся совершенно невинным. Конечно, для человека действительно культурного и образованного этого было совершенно недостаточно. И здесь также не обошлось без влияния маркизы. Она не могла смотреть, как терзается Людовик, и выбрала специально для него тему для разговоров, чтобы он мог говорить, не опасаясь ничего. По ее инициативе, а несколько позже и самого короля, покупались, постоянно обновлялись и реставрировались дворцы и дома, приобретались шедевры живописи и скульптуры, разбивались новые роскошные парки и сады. Постоянно обновлялись и личные покои короля. Для их достойного обрамления служили картины, новая мебель, серебро и бронза, статуи и вазы. И как же королю было не любить лестницу маркизы де Помпадур, если, поднимаясь по ней, он знал: в ее покоях обязательно приготовлено нечто совсем новое, изумительное, будь то чудные безделушки или новый проект, придуманный прекрасной маркизой. Мало того, из этого нового ему придется даже выбирать то, что понравится больше всего.

Кроме того, с мадам Помпадур он никогда не скучал: в искусстве вести светскую беседу равных ей не было. До нее никто и никогда не давал королю возможности узнать, как можно наслаждаться общением с человеком: этого не умели ни его прежние фаворитки, ни королева. Он никогда до этого столько не смеялся со своими любовницами. До нее короля могли развлечь только приятели, особенно Морепа и Ришелье. Теперь же Людовик хохотал вместе с мадам Помпадур. У нее была великолепная память, и знала она множество историй, вплоть до полицейских рапортов из Парижа, регулярно поставлявшихся в Фонтенбло, хотя подобные рапорты сильно напоминали нынешнюю привычную для всех желтую пресс у. Маркиза обязательно пересказывала своему любовнику все самое интересное, что вычитывала в отчетах о происшествиях в столице. Помимо этого, существовала еще и цензура, что ни для кого в то время не являлось секретом. Маркиза имела право изымать из почты частные письма, что и делала, но исключительно для того, чтобы иметь очередную тему для беседы и возможность развлекать короля. Когда королю надоедало смеяться, маркиза развлекала его игрой на музыкальных инструментах, пением или зачитывала длиннейшие многочасовые монологи из пьес, поскольку знала их множество. И хотя Людовик никогда не жаловал театр, однако после общения с маркизой он стал им живо интересоваться. Кроме того, с ней можно было не опасаться неприятных сюрпризов: маркиза всегда приглашала на ужины только хорошо знакомых людей, самых верных друзей и никогда – незнакомых. А веселая атмосфера будет обеспечена, в этом можно было не сомневаться.

Вид Фонтенбло со стороны пруда Карпов

Только одно беспокоило маркизу – полное несходство темпераментов – своего и возлюбленного короля. Его характер был пылким, почти испепеляющим, тогда как она всегда холодна и сдержанна. Физическая сторона любви не просто не интересовала ее, она утомляла. Каждое свидание превращалось в экзамен, который она постоянно боялась не сдать. Маркиза задолго начинала готовиться к нему и при этом беспокоилась, что король будет разочарован или как-нибудь догадается об одном из ее дамских секретов. В результате ее и без того слабое здоровье оказалось окончательно расстроенным. Обеспокоенная горничная мадам Помпадур была вынуждена обратиться за помощью к ближайшей подруге маркизы, герцогине де Бранка.

– Боюсь, она просто убьет себя, – сказала горничная. – Я давно замечаю, что мадам питается только сельдереем, трюфелями и ванилью.

– Такая диета еще никому не прибавляла здоровья, – согласилась герцогиня де Бранка. – Сегодня же вечером отправлюсь к ней и как следует отругаю.

Развлечения королевского двора в парке Фонтенбло. Гобелен

Вслед за этим, вечером, маркиза на самом деле получила выговор от обеих женщин, пенявших ей в один голос. Маркиза расстроилась не на шутку и горько расплакалась. Горничной пришлось даже запереть двери, чтобы свидетелем произошедшего не стал кто-нибудь из посторонних. Наконец мадам Помпадур сквозь слезы произнесла, обращаясь к подруге:

– Моя дорогая, если бы вы знали, как я люблю его и как боюсь потерять. Я не смогу доставить ему удовольствие, а вы сами знаете отношение мужчин к физической стороне любви и какое значение все они этому придают. Потому я выбрала эту диету. Мне рекомендовали ее как очень возбуждающую кровь, и мне всегда казалось, что этот эликсир помогает мне, хотя и совсем немного…

Герцогиня в ответ произнесла:

– Тогда дайте и мне взглянуть на это чудодейственное снадобье.

И едва маркиза подала ей коробочку с препаратом, как подруга, сморщившись, презрительно фыркнула и швырнула ее в огонь. Маркиза обиделась, и теперь уже всерьез. Она вновь принялась плакать и сказала в сердцах:

– Мне хотелось бы, чтобы вы, моя дорогая, никогда не обращались со мной как с малым ребенком, – потом же, не выдержав, добавила: – Вы же совсем ничего не знаете! Король и так уже использует все мыслимые предлоги, чтобы проводить со мной как можно меньше времени. Совсем недавно он провел на моем диване всего полночи, а потом заявил, что слишком жарко, и удалился к себе. Он просто солгал мне, я уверена. Он быстро найдет мне замену, я надоем ему!

– Не сомневайтесь, что в этом случае ваша отвратительная диета никогда не остановила бы его, задумай он уйти от вас. От этого пострадали бы только вы, и ваша смерть ничего не изменила бы, – резонно возразила герцогиня. – Я же уверена в другом: мужчин удерживают возле себя вовсе не пылкостью, а мудростью и терпением. Никогда не спорьте с ним, будьте ласковой и обаятельной. Со временем всякая любовь остывает, однако ваша сохранится, потому что ему будет с вами хорошо и он не сможет без вас обходиться. Сила привычки чрезвычайно сильна, а потому запомните такую простую истину.

Супруга Людовика XV, королева Мария Лещинская

Мадам Помпадур после этих слов перестала плакать и сердиться на подругу, понимая, что все ее действия продиктованы исключительно любовью и расположением. Женщины расцеловались, маркиза обещала больше никогда не изнурять себя диетами, герцогиня же поклялась в свою очередь сохранить все услышанное в тайне. Она очень быстро поправилась и последовала совету личного врача – больше двигаться. «Я как будто снова родилась на свет, – говорила маркиза в восторге. – Главное, что меня беспокоит, – это счастье короля. Я действительно обожаю его; он же и сам говорил, что, по его мнению, я излишне холодна. Я бы жизнь отдала, только бы он был счастлив». Время показало, что маркиза чрезмерно беспокоилась о физической стороне любви. Во времена Людовика XV не особенно интересовались этой стороной жизни. Конечно, данный аспект имел весьма ограниченное значение, не больше, чем пища, развлечения, охота или война. То есть, конечно, это было важно, однако не настолько, чтобы испытывать перед свиданиями мистический страх. Однако мадам Помпадур извиняет тот факт, что она просто боготворила своего короля, возведя его на недосягаемый пьедестал. У нее было множество увлечений, способностей, интересов, но все подчинялось только ему одному.

Портрет дофина

Возможно, кому-то покажется преувеличением, но редко встречается настолько самозабвенное чувство к одному мужчине. О маркизе привыкли говорить, будто ее привлекал исключительно трон возлюбленного, будто для нее главное – власть и деньги, мишура придворной жизни. Насчет последнего у нее не было совершенно никаких иллюзий. «Злоба, пошлость, все низкое, что только есть в человеческой натуре, – так характеризовала она двор, беседуя с королем, добавляя: – Если бы не вы, я бы не выдержала здесь и недели». Да и благородное воспитание никогда не позволило бы маркизе унизить себя до положения, будто она способна полюбить человека единственно за то, что он был герцогом и пэром Франции; этого было совершенно недостаточно. Она непрерывно тосковала по Парижу и его знаменитым интеллектуальным салонам, так привлекавшим ее, которые она была вынуждена оставить ради любви. Для нее было счастьем просто любить короля, хотя она и не всегда понимала его.

Ф. Буше. Маркиза де Помпадур

Людовик остался для нее неразрешимой загадкой, в чем маркиза признавалась канцлеру Шуазелю, находясь на смертном одре. Но всю жизнь король был для нее радостью и очарованием. Ее любовь сквозила во всех поступках и движениях: в том, как она гуляла со своим королем, как смотрела ему в глаза. Она верила ему безоглядно, а он хотел соответствовать этой вере. После многих лет близости физическая любовь, естественно, угасла, однако между Людовиком XV и мадам Помпадур остались самые нежные и чистые дружеские отношения, какие только возможны между мужчиной и женщиной в подобном случае.

Ф. Ю. Друэ

Они любили друг друга по-настоящему, и, как во всяком брачном союзе, здесь главная роль отводилась мужчине. Но главное – маркиза всегда была слишком умной и прямолинейной, чтобы заставить себя убедить, будто можно испытывать счастье с одним человеком и при этом не уважать его. Мадам Помпадур всегда не задумываясь смогла бы ответить, за какие именно качества он ей нравится. Короля постоянно упрекали как современники, так и потомки за то, что он избаловал ее своим отношением. Возможно, эти слова небезосновательны, но фактом является и то, что она преклонялась перед ним, считая земным воплощением божества. Она так боялась потерять его, вникала в его интересы, жила его делами. Поэтому маркиза старалась всегда выглядеть бодрой и даже после многочисленных выкидышей не оставалась в постели дольше чем на два дня. Как же она могла бросить его, своего любимого, который в эти дни чувствовал себя бесконечно одиноким, проводя вечера без нее, в компании самых близких друзей. Только она была очень хрупкой, а он – поразительно сильным, и именно это в результате убило ее. Придворная жизнь была очень утомительной для маркизы: ведь ей никогда не удавалось лечь в постель раньше двух или трех часов ночи. В восемь утра уже пора было подниматься, изысканно одеваться, словно приготовившись ехать на бал, и идти в часовню на службу. Весь долгий день маркиза не могла позволить себе расслабиться хотя бы совсем ненадолго: то приходилось встречать неисчислимое множество личных гостей, то наносить непременные визиты к дофину, принцессе или королеве. Иногда мадам Помпадур приходилось писать до 60 писем в день; она же должна была устраивать, а потом проводить ужины. Раз в неделю ей приходилось посещать строительство Фонтенбло, чтобы лично убедиться, что ее поняли правильно, вникать в работы по планировке замка, его территории, и каждый раз от нее требовалось развлекать свиту, контролировать действия рабочих.

Фонтенбло. Новое крыло

Далеко не все обитатели Чудесного источника ей нравились, и маркизу никогда не удалось бы обмануть притворной любезностью, как это делал, например, принц Крои. «Из всех фавориток Его Величества она самая милая, и неудивительно, что король любит ее больше, чем кого-либо». Этот зануда никогда не нравился мадам Помпадур, к тому же внебрачная связь короля его сильно шокировала, и он не упускал случая, чтобы выразить свое отношение в циничной, преувеличенно вежливой форме. Любезность же его всегда являлась вынужденной: принц больше всего хотел преуспеть в придворной карьере, оценивая людей преимущественно исходя из соображений полезности того или иного человека. Его дела, как правило тянущиеся не один год, которыми он непрерывно беспокоил маркизу, решались положительно, но главным образом благодаря его фантастическому, немыслимому упрямству. Мадам Помпадур выносила его с огромным трудом и каждый раз при встрече была неизменно холодна, правда, не только она. Канцлер Шуазель тоже разделял подобные чувства. Если Крои являлся неожиданно к обеду, Шуазель тут же вставал со своего места и располагался между двумя дамами – сестрой и женой. Женщины так болтали за столом, что искренне удивленному подобным поворотом дел принцу не удавалось вставить в их трескотню ни слова. И все же, если быть объективными Крои был молод и слишком благочестив, что извиняет его проступки и склонность делать поспешные суждения о людях. К тому же мы многим обязаны ему: только благодаря мемуарам Крои становятся более понятными отношения между французским королем и его фавориткой. В конце концов и принц не устоял перед неотразимым обаянием этой прекрасной пары – маркизы де Помпадур и Людовика XV. Он искренне восхищается ими, тем более что они были удивительно гармоничной и прекрасной парой.

Принц уже без тени лести отмечал, что не может быть женщины прелестнее и интереснее, чем мадам Помпадур. Он нередко бывал на приемах, устраиваемых королем и его фавориткой. Вместе с ней он сделался раскованнее, чем это было раньше, мог спокойно выслушивать собеседников; выяснилось, что он отличный рассказчик, который может к тому же получать от беседы настоящее удовольствие. А ведь Людовик XV всю жизнь был человеком чрезвычайно стеснительным, и часто случалось так, что, вновь встречая близких друзей после долгой разлуки, он совершенно терялся, воспринимая их как людей, с которыми только что познакомился, и от смущения задавал вопросы типа: «Как ваше имя?» или «Сколько же лет вашему сыну?». В этом случае маркиза всегда приходила на помощь королю; он же немедленно обретал уверенность в себе и быстро исправлял сложившуюся ситуацию. Поскольку любовники постоянно шутили друг над другом, никому в голову не приходило сомневаться в настоящей природе их отношений, однако почтительность маркизы и ее врожденное благородство не оставляли места для сплетен.

Королевский ужин в Фонтенбло

На королевские ужины в Фонтенбло Людовик приглашал главным образом тех дворян, которые побывали с ним в тот день на охоте, всех без исключения; для этого требовалось только подать соответствующее прошение. Обычно приглашенных мужчин было больше, чем женщин, а в целом от 8 до 20 гостей. Те, кто желал попасть на ужин, собирались около королевских апартаментов и ожидали, когда появится слуга со списком приглашенных: им, удостоенным высокой чести, завидовали те, кому не повезло. Принц де Крои скрупулезно записывал все свои впечатления:

«30 января 1774.

За столом нас было восемнадцать. Справа от меня сидели господин де Ливри, мадам маркиза де Помпадур, король, графиня д’Эстрад, герцог д’Айен, высокая мадам де Бранка, граф де Ноай, г-н де ла Сюз, граф де Коньи, графиня д’Эгмон, господин де Круа, маркиз де Ренель, герцог Фицджеймс, герцог де Брогли, принц Ту-реннский, г-н де Крильон, г-н Войер д’Аржансон. Маршал де Сакс тоже присутствовал, но не ужинал, а все ходил вокруг и пробовал то одно блюдо, то другое, потому что очень прожорливый. Король по-прежнему зовет его граф де Сакс и все так же его любит, похоже, что он чувствует себя непринужденно. Мадам де Помпадур ему очень предана.

Мы ужинали на протяжении двух часов, все чувствовали себя свободно и раскованно, но из-за стола никто не выходил. Потом король прошел в салон, где приготовил кофе и разлил его по чашкам; слуг там не было, и мы угощались сами. Затем он сел играть в «комету» с мадам де Помпадур, Куайни, мадам де Бранка и графом Ноай. Такие маленькие развлечения королю нравятся, но мадам де Помпадур, похоже, карты терпеть не может и все время старается отвадить его от них. Остальные гости тоже сели играть за два других стола. Король предложил всем сесть, даже тем, кто не играл. Я стоял, прислонившись к ширме, и наблюдал за игрой. Мадам де Помпадур выглядела сонной и все умоляла его прервать вечер; наконец, в два часа ночи он поднялся и, как мне показалось, сказал ей что-то вполголоса, а потом громко: «Что ж, давайте отправимся спать». Дамы, сделав реверанс, удалились. Он поклонился и исчез в своих комнатах. Все остальные вышли по лестнице мадам де Помпадур и через парадные залы пошли на процедуру официального отхода ко сну, которая состоялась немедленно. При этом у меня сложилось такое мнение, будто, помимо парадных покоев, в королевском замке имеются прочие, с более интимной обстановкой и куда вход открыт только самым близким друзьям».

Ж. Б. Удри. Охота Людовика XV

В XVIII столетии Фонтенбло являл собой прекрасное, ни с чем не сравнимое зрелище. Здесь жили и развлекались в свое удовольствие несколько тысяч придворных, среди которых большинство были аристократы, в известной степени развращенные дарованными им привилегиями, которых следовало постоянно спасать от скуки приятными занятиями. Если молодой дворянин обладал жаждой деятельности, ему предоставлялось престижное место, для чего существовали денежные фонды при Государственном департаменте. Кроме того, развлечения не считались чем-то зазорным, но наоборот, всячески поощрялись, и если о герцоге Ниверне, выполнявшем сложную миссию в Англии, говорили, что он появляется в обществе «подобно Анакреону, увенчанному розами и поющему от радости», то это расценивалось как лучшая похвала. Большинство французских историков убеждены в том, что жизнь дворян в XVIII веке была воплощением бессмысленной роскоши и удивительной беспечности. Если они и страдали от чего-то по-настоящему, то это была только скука, и от нее не было пощады не только придворным, но и королю. А поскольку скука расценивалась как ужасная болезнь, то с нею боролись всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Однако, если прочитать воспоминания придворных, где описывается старый порядок, можно убедиться в том, что скуке в то время не давалось ни одного шанса. Дворяне с ностальгией описывают свое душевное состояние, и их можно понять: они пребывали постоянно в состоянии душевного равновесия, чувствовали себя вечно молодыми, не зная угрызений совести, нисколько не ощущая себя теми монстрами и паразитами, которые должны были неизбежно привести всю страну к революции.

Все дни придворных проходили на свежем воздухе, в роскошных тенистых лесах Фонтенбло; вечером они возвращались в замок, где их ждали карточные игры, а через огромные распахнутые окна можно было увидеть несравненную панораму: закат на западе, темнеющие леса, пруды, фонтаны, цветочные партеры. Фонтенбло в то время являлся и замком, и дворцом – резиденцией монархов, символом несокрушимой государственной власти, от которой по-прежнему зависела вся европейская политика. Основными для дворян были четыре вещи: любовь и развлечения, охота и разнообразные азартные игры.

Фрагонар. Качели

Кстати, любовь тоже являлась разновидностью увлекательной игры, но при этом, естественно, к браку она не имела ни малейшего отношения. О браках принято было договариваться еще в то время, когда будущие супруги пребывали в детском возрасте. Подобная практика приносила на удивление хорошие плоды. При совместных играх такие дети привыкали к обществу друг друга; у них непременно находились общие интересы, и в результате в будущем семейная пара прекрасно заботилась об общем благосостоянии. После подобного воспитания супруги обоюдно испытывали, как минимум, дружеское чувство, которое во все времена было залогом прочного брака. Никогда не происходило так, что по причине несходства интересов и характеров жена уходила к родителям или в монастырь; обычно молодые дворяне решали этот вопрос полюбовно. Благодаря свободе нравов женщина заводила себе любовника, ее муж – любовницу, и все были счастливы, пребывая в благостном настроении приятной праздности.

Мужчины не отличались ревнивым характером и позволяли своим женам вести себя как заблагорассудится, только бы те не мешали им самим жить так же свободно. В XVIII веке в ходу была следующая фраза: «Я позволяю вам какие угодно вольности, только не лакеев и принцев крови». Если же мужу случалось застигнуть жену с любовником прямо на месте преступления, он ограничивался ироничным выговором: «Мадам, вы ведете себя несколько неосмотрительно. Хорошо, что вас увидел я, но подумайте, что стали бы говорить о вас, если бы на моем месте находился кто-нибудь еще!».

Брак не являлся чем-то принципиальным, и никто не мог понять серьезного отношения к нему. Известен случай с мадемуазель де Ришелье и графом де Жисор. Как и все дворянские дети того времени, они воспитывались вместе и влюбились друг в друга, однако брак не представлялся возможным. Правда, некоторые родственники испытывали жалость к несчастным влюбленным – Жисор был сыном знатного и к тому же богатого аристократа, маршала де Бель-Иль, но, к несчастью, имел примесь буржуазной крови, в связи с чем герцог де Ришелье даже слышать не желал о том, чтобы с ним породниться. Когда его умоляли согласиться на брак, он только посмотрел холодно и заметил тоном, не оставлявшим места возражениям: «Уж если они так влюблены, то как-нибудь изыщут способ, чтобы отыскать друг друга в обществе». Драмы вообще, и любовного характера в частности, были знаком дурного тона. В любом случае человек обязан был контролировать себя и придерживаться хорошего тона – bon ton. По правилам ревности и собственничества играть было не принято, так могли вести себя только буржуа, но, поскольку они не могли похвастаться благородным происхождением, то им подобные недостатки прощались, как и в том случае, когда человек не мог нести ответственности, к примеру, за физическое уродство.

О. Фрагонар. Поцелуй украдкой

Любимым развлечением придворных в Фонтенбло являлись и карточные игры. За один вечер за ломберным столом можно было как заработать, так и проиграть целое состояние. При этом принимались какие угодно ставки и заложить можно было буквально все. Когда участие в игре принимал король, ставки ограничивались 200-1000 луидоров, что было невероятной суммой, которая в течение вечера многократно переходила из одних рук в другие.

И конечно же, утонченное общество просто не представляло своей жизни без охоты в знаменитых лесах Фонтенбло. На охоте можно было не только вкусно поесть, но и постоянно поддерживать себя в отличной физической форме. Охота никогда не наскучивала, и никому даже в голову не приходило оценивать ее так, как это зачастую принято в наши дни, – как вид спорта, только жестокий и в известной степени скучный. Но в XVIII столетии подобное времяпровождение справедливо считалось не сравнимым ни с чем, как невозможно сравнить ни с чем на свете леса Фонтенбло.

Какое наслаждение ощущать ледяные капли дождя на разгоряченном лице и слышать завораживающие звуки далекого охотничьего рога, вдруг неожиданно увидеть прозрачный лесной пруд с дикими лебедями, которые с царственным равнодушием взлетают и кружатся над головой. Как хорошо вернуться домой после того, как пришлось затеряться в непроходимой чаще, долго любоваться багровым закатом, встретить быстро спускающиеся сумерки, ощутить приятную вечернюю прохладу, когда ты так молод и предвкушаешь приятный вечер при свечах в изысканном обществе дам, похожих на райских птиц. Если пришлось испытать эти непередаваемые ощущения, то никогда уже не забудешь их.

Ж. Б. Удри. Охота Людовика XV

Людовик XV был заядлым охотником. В детском возрасте он отличался таким слабым и хрупким здоровьем, что воспитатели не на шутку беспокоились, что он вряд ли дотянет до отроческого возраста. Однако благодаря охоте Людовик стал сильным и выносливым мужчиной. Иногда окружающим начинало казаться, что он нечеловечески вынослив и не знает, что значит уставать. Охота была его любимым развлечением на протяжении 30 лет, и известно, что за год ему удавалось добыть не менее 210 оленей, тогда как волков и кабанов – бессчетно. Помимо этого, его величество был великолепным стрелком и часто охотился на дичь. Известно, что маршал Франции Сакс жаловался, что Людовик XV гораздо больше проводит времени, ведя беседы со своим егерем Ламартром, нежели с ним. Как-то, охотясь в лесах Фонтенбло, Людовик обратился к Ламартру после того, как ему удалось убить двух оленей:

– Ламартр, тебе не кажется, что мои лошади устали?

– Вы совершенно правы, сир, – ответил егерь. – Я вижу, что они чуть живы от усталости.

– А как чувствуют себя собаки?

– Не лучше чем лошади, сир.

– Что поделаешь, Ламартр, придется завтра дать им отдохнуть. Следующая охота состоится послезавтра.

Ламартр мрачно молчал.

– Вы не расслышали, что я сказал, Ламартр? – удивленно спросил Людовик. – Кажется, я вам ясно говорю: на охоту мы отправимся послезавтра.

– Сир, я вас прекрасно слышу, – проворчал егерь. – Я также замечательно расслышал вас и в первый раз. – Он помолчал секунду, после чего, демонстративно отвернувшись в сторону, сказал так громко, что это услышали все присутствующие: «Каждый раз я слышу одну и ту же фразу. Всегда он беспокоится о животных, но еще ни разу я не слышал, чтобы он поинтересовался о том, не устали ли его люди. Это ему и в голову не приходит».

Ж. Б. Удри. Борзые Людовика XV

Смотрители Фонтенбло успели подсчитать, что в течение года король успевает преодолеть верхом на лошади, в экипаже или пешком не менее 8100 миль. Иногда ему приходилось откладывать охоту из-за сильных морозов, но прогулки верхом он совершал по-прежнему. Возвращался он примерно через три часа, причем его лошадь выглядела уставшей до полного изнеможения.

Организатором развлечений в Фонтенбло был герцог де Ришелье, и характер этих праздников нисколько не изменился за 50 лет. Два раза в неделю были театральные постановки, а особо роскошные представления устраивались по случаю рождения, королевских свадеб, военных побед. В это время придворные развлекались на балах, представлениях с фейерверками.

Мадам Помпадур постоянно была озабочена тем, чем бы еще развлечь Людовика. Для того чтобы скука не `одолела монарха, она организовала частный театр, где в роли актеров были задействованы только самые близкие друзья. Прекрасная маркиза великолепно пела (ее обучал знаменитый Желиотт из «Комеди Франсез»). Врожденный актерский талант мадам с успехом развил драматург старой школы Кребийон. Можно с полным правом утверждать, что маркиза являлась лучшей самодеятельной актрисой Франции. Теперь же для нее представилась великолепная возможность продемонстрировать свой талант Возлюбленному, как называла вся страна Людовика XV (Bienaime). Друзья тоже с восторгом поддержали идею мадам Помпадур.

Самодеятельный театр стал неплохим способом провести время. По примеру Фонтенбло самодеятельные представления начали проходить во всех замках Франции, и особенно ими увлекались придворные, которых по каким-либо причинам изгнали из королевской резиденции. Наконец способность лицедействовать превратилась в умение, которым в обязательном порядке владел дворянин, если только он желал, чтобы окружающие считали его образованным человеком. Мадам Помпадур не пришлось долго выбирать актеров для своего театра: буквально все придворные могли быть актерами и владели игрой на музыкальных инструментах.

Самодеятельную оперу можно было с легкостью поставить даже в глухой провинции. И сами хозяева замков, и их слуги непременно либо умели петь, либо в совершенстве играли хотя бы на одном музыкальном инструменте.

Над убранством театра мадам Помпадур работали известные художники Перо и Буше, костюмы создавал Перроне, парики делал Нотрель. Репетиции мадам проводила в строжайшей секретности, чтобы ее представление стало для короля сюрпризом. Естественно, что Людовик буквально сгорал от любопытства. Ради представления «Тартюфа» он даже вернулся со своей любимой охоты, не подстрелив оленя, а этот факт говорил о многом! Зрителей в тот январский день 1747 года было совсем немного. Кроме его величества, присутствовали мадам Помпадур, ее брат Абель, ее дядя, господин Турней и маршал Сакс, госпожи д’Эстард и дю Рур. Не получили приглашения на спектакль принц де Конти, маршал де Ноай. Последний был обижен не на шутку и заявил королю, что желает немедленно выехать в Париж и там выплакаться. «Вот отличная идея», – сказал Людовик иронично, а потом обратился к придворным: «Господа, сегодня граф де Ноай решил возненавидеть двор; он предпочитает выплакаться в Париже у своей женушки, возможно, она его утешит».

А. Ватто. Путешествие на остров Цитеры

В спектакле мадам Помпадур были заняты, помимо самой прелестницы, госпожи де Сассенанж и де Пом, герцогиня Бранка, герцоги Ниверне, д’Айен, де Круасси, де Мез и де ла Вальер. В оркестре играли слуги и вместе с ними такие высокородные господа, как господин де Сурш и герцог де Шолн. В дальнейшем мадам Помпадур приглашала участвовать в своих постановках королевских оркестрантов. Успех любительского театра был просто оглушительным. Маркиза назвала свой театр «Де Пти Кабине» и стала думать над его дальнейшим репертуаром. Она придумала и свод правил для труппы, причем этот документ изучал и его величество.

Итак, в домашний театр мадам Помпадур могли быть приняты исключительно опытные актеры; с новичками она даже не желала разговаривать. Нельзя было брать самовольно другую роль, если прочие члены общества с этим не согласны. Прежде чем быть принятым в общество, каждый кандидат должен был сообщить, какими талантами и умениями он хочет поразить высокую публику. Если актер не мог играть по каким-то причинам, он не имел права самостоятельно выбрать себе замену; роль отдавали другому прочие члены общества. Когда же отсутствующий возвращался, он снова исполнял ту же роль, что и до своего отсутствия. От роли нельзя было отказываться в любом случае, и особенно тогда, когда она представлялась актеру неинтересной и занудной.

Эти правила являлись обязательными как для мужчин, так и для женщин. Работа над постановкой зависела от актрис. Они же устанавливали время для репетиций, их количество и день театрального показа. Актеры не могли опаздывать на репетиции, иначе им пришлось бы платить штраф, размер которого также определяли актрисы. Что касается самих актрис, то им прощались получасовые опоздания, однако более долгое отсутствие влекло за собой штраф, который сама актриса и назначала. Мадам Помпадур разрешала авторам пьес посещать репетиции, но лишь тогда, когда пьеса ставилась впервые. Если автор пользовался популярностью, а пьеса проходила с успехом, то автор приглашали на каждую постановку.

Ж. А. Габриэль. Здание Старой Комедии

Регулярно, один раз в две недели, в Фонтенбло ставились новые пьесы, и так продолжалось весь холодный сезон – с января до конца апреля. Во всех своих постановках мадам Помпадур выбирала для себя главные роли, и это было справедливо, поскольку, по всеобщему признанию, талантом с ней не мог сравниться никто. Между прочим, мужчины, выступающие на сцене, могли легко поспорить с профессиональными актерами, признанными талантами. Считалось, например, что герцог Ниверне ведет свою роль нисколько не хуже Розелли из «Комеди Франсез». Он настолько эффектно выступал в пьесе Грессе «Le Mechant», что автор просил разрешения присутствовать на спектакле. Это представление особенно развлекало придворных, поскольку в главном герое легко узнавался его прототип – герцог д’Айен. А мадам Помпадур, казалось бы, избалованная подобным триумфом, больше всего мечтала хоть раз увидеть на премьере своего спектакля королеву, немножко старомодную, потому что она нисколько не интересовалась новыми модными веяниями, не обращала внимания на многочисленные соблазны придворной жизни. Эта милая женщина знала о существовании театра, но и слышать не хотела о том, чтобы почтить его своим присутствием, думая исключительно о религии и церковных делах. Мадам Помпадур тщетно наносила ей визиты вежливости, и это обстоятельство очень огорчало ее: фаворитка хотела стать членом королевской семьи.

Ж. А. Габриэль. Здание Старой Комедии. (вид спереди)

Маркиза была напрочь лишена набожности: она не просто не верила в Бога, но чуждалась и всех многочисленных ритуалов и церемоний, которые были связаны с церковной жизнью. Современники говорили: «Стоит завести речь о религии, и маркиза становится на удивление тупой». И на этой почве мадам Помпадур решила искать сближения с королевой. Прежде всего она поинтересовалась, не нужна ли королеве помощь на церемонии, что будет проходить в Великий четверг. На этой церемонии королева со своими придворными дамами обмывали ноги беднякам. Выслушав маркизу, ее величество сказала, что для мытья ног дам ей хватает. Мадам Помпадур немного расстроилась, но не отчаялась в желании склонить королеву на свою сторону. Она стала добиваться, чтобы в Пасхальное воскресенье на нее возложили почетную обязанность обойти с блюдом присутствующих. Надо сказать, что столь ответственное дело поручали исключительно набожным герцогиням, известным своим безупречным поведением. Мадам Помпадур была убеждена, что уж в такой малости ей не посмеют отказать, а потому немедленно сообщила эту приятную новость мадам де Люинь.

– Уже все при дворе знают, что именно мне доверят блюдо в воскресенье, – радостно сообщила она.

Мадам де Люинь немедленно передала ее слова королеве. Та холодно ответила:

– Король никогда не считал мадам Помпадур пригодной для столь богоугодного дела. У нас уже есть кандидатура. Это герцогиня де Кастри.

Бедной мадам де Люинь постоянно приходилось сглаживать разного рода противоречия и шероховатости, которые возникали в отношениях между королевой и фавориткой Людовика XV. Также очень высокой честью была поездка в одной карете с королевой и королем в Фонтенбло, и маркиза настойчиво добивалась этого. Королева сразу же ответила, что на это она никогда не пойдет. Мадам де Люинь осторожно заметила: «Мадам де Помпадур никогда не решилась бы просить об этом Ваше Величество, если бы знала, что король также не желает ее присутствия». После этого, разговаривая с мужем, добросердечная де Люинь как бы невзначай обронила, как, на ее взгляд, маркиза хочет сделать королеве приятное. Наконец, она буквально вырвала у королевы слова, что в том случае, если место в королевском экипаже освободится, то маркизе будет позволено сопровождать первых особ государства.

И конечно же, именно так и случилось, и счастливая мадам Помпадур отправилась в Фонтенбло с королевой и своим любимым королем. Она была так обаятельна и мила, что по окончании поездки королева смягчилась настолько, что пригласила фаворитку на обед.

Ф. Л. Ролан. Эвтерпа и Терпсихора. Будуар королевы

И все же никто не мог бы сказать, что королева плохо относится к мадам Помпадур. Конечно, ее религиозные убеждения не позволяли принять маркизу в качестве участницы церковных церемоний, но театр ее величество любила. И она пришла-таки на спектакль, устроенный маркизой, вместе с господином де ла Мот, только что получившим маршальский жезл, и герцогом и герцогиней де Люинь. Пьесу в этот день выбрал Людовик XV. Возможно, для набожной королевы это была не совсем та пьеса, что она мечтала бы увидеть, – «Модный предрассудок», который изящно, но все-таки высмеивал супружескую верность. Но мадам де Помпадур играла просто блестяще, и все зрители были в восторге. Следом за пьесой зрителям показали оперу «Бахус и Эригона». Герцог де Люинь сказал, что маркиза просто очаровательна, «у нее не слишком сильный, но исключительно приятный голосок». Хороша была и герцогиня де Бранка. Из мужчин-исполнителей наибольшее впечатление произвел на зрителей господин де Куртено, который, по всеобщему признанию, вполне мог бы стать профессиональным танцором.

Так мало-помалу артисты самодеятельного театра приобретали все больший профессиональный опыт. Им уже хотелось выступать перед многочисленной аудиторией. И такой день настал в 1784 году, когда весь королевский двор находился в Фонтенбло. Театр был устроен в пролете Посольской лестницы, которая соединялась с северным крылом. Этой лестницей пользовались очень редко, не больше двух раз в год, главным образом тогда, когда требовалось с особой торжественностью провести дипломатические прием или встретить очередную процессию рыцарей ордена Сен-Эспри.

Для того чтобы соорудить театр, воспользовались передвижными сборными конструкциями, и это было очень удобно, поскольку такой театр можно было необычайно легко собрать и разобрать. Макет театра нарисовал гуашью Кошен; рисунок, сделанный в серебристых и голубых тонах, выглядел чрезвычайно изящно. Он изобразил даже сцену из оперы «Асиз и Галатея», в которой выступали мадам Помпадур и виконт де Роан. На рисунке Кошена маркиза показана в роскошной пышной юбке из белой тафты, по которой были рассыпаны водопады, раковины и ажурные переплетения камышей, в нежной газовой драпировке. Зрители также были детально изображены.

Среди них Кошен нарисовал короля, держащего в руках либретто, его друзей. В оркестровой яме художник поместил играющего на фаготе принца Домб, на груди которого красовался орден Святого Духа.

В Фонтенбло ставилось множество пьес, но особой любовью публики пользовались не классические трагедии, а комедии. Мадам Помпадур, с ее тонким вкусом, предпочла бы, конечно, трагедии, но на их представлениях король откровенно скучал, а его желание было для нее законом. Он обожал пьесу «Принц де Нуази», в которой маркиза, переодетая в мужской костюм, сыграла заглавную роль. Она была столь очаровательна, что его величество в присутствии собравшихся придворных вышел на сцену и от души расцеловал ее, сказав, что во всей Франции невозможно отыскать более упоительную женщину.

Мадам Помпадур

И все же нельзя сказать, что театр мадам Помпадур был всегда полон, а актеры неизменно счастливы. Однажды, когда мадам Помпадур подготовила к постановке «Танкреда», в королевской семье произошла неприятность: в этот вечер Людовик XV узнал, что принц Чарльз Эдвард, которому его величество предписал немедленно покинуть страну, демонстративно отказался уезжать. Благодаря своему упрямству Чарльз Эдвард оказался в Венсеннском замке, и в один день красавец принц сделался национальным героем всех французов, затмив самого короля. Естественно, что Людовик больше и слышать не хотел ни о каком представлении, и мадам Помпадур оставалось только грустить в одиночестве, а ведь она так желала всем сердцем развлечь его величество. А потом произошло еще одно ужасное несчастье, когда театр мадам де Помпадур лишился одного из своих лучших актеров, к тому же близкого друга Людовика X V, господина де Куаньи. Как-то утром, когда проходила церемония королевского одевания, мажордом сообщил королю, что его друг погиб на дуэли. Людовик пришел к мадам Помпадур, пробыл у нее совсем немного и ушел с заплаканными газами: он мог позволить себе плакать только у нее; никто из придворных не должен был видеть, что и король бывает иногда глубоко несчастен, ведь, как известно, французские монархи привыкли руководствоваться поговоркой «Счастье и несчастье для сильного равны», а потому подданные не должны видеть никакого проявления чувств.

Людовик чувствовал себя беспомощным перед лицом свалившегося на него несчастья: ведь принц де Домб, убийца де Куаньи, вовсе не был так виноват в случившемся. Куаньи и де Домб коротали вечер, как это принято в Фонтенбло, за игрой в карты, и случилось так, что первый проигрался весьма серьезно. В запале игры Куаньи потерял голову и воскликнул: «Вы, сударь, ведете себя, как и ваши предки – batards!». Это было серьезное оскорбление, удар ниже пояса: при дворе всем было известно, что принц де Домб – незаконный сын Людовика XIV и мадам де Монтеспан. Принц решил не портить вечеринку окружающим и ничего не ответил на оскорбительный выпад, а когда придворные начали расходиться на отдых, подошел к Куаньи и произнес ему на ухо несколько слов: «Пуасси, point du jour». На рассвете Куаньи был убит, все запланированные представления отменены, а мадам де Помпадур целую неделю не вставала с постели, страдая от жесточайшей мигрени.

Людовик XV

А потом в благоухающих изысканными ароматами покоях маркизы появился совершенно другой запах, который она ненавидела – мускусный запах войны, когда с очередного сражения в Фонтенбло вернулся маршал Ришелье. Король благоволил нему, поскольку тот завоевал для Франции Парму, и теперь инфанта имела возможность спокойно править в бывших своих владениях. Конечно, ей больше хотелось бы сразу заполучить трон, но на худой конец и такое положение устраивало. Гораздо лучше обладать статусом правительницы пусть небольшого королевства, чем жить при испанском дворе, где она была просто супругой младшего сына монарха. Так что в целом как инфанта, так и ее муж удовольствовались тем, что есть, и были счастливы. Пока герцог де Ришелье находился в районах боевых действий, маркиза часто писала ему прелестные письма, непременно заканчивающиеся чем-то вроде: «Я жду вашего возвращения с большим нетерпением. Не могу дождаться вашего приезда» и пр. Маркиза тешила себя надеждами, что после возвращения герцог станет относиться к ней так, как она этого заслуживает, хотя и не думала, что на этот счет у Ришелье и у нее могут быть разные представления. И вот теперь ей пришлось убедиться: надежды не оправдались в очередной раз.

Дело в том, что при дворе все давно знали: контролировать театр маркизы должен был Ришелье как первый постельничий. В его обязанности входило устройство королевских развлечений во дворце, и к его же ведомству относилась и Посольская лестница, где постоянно разыгрывались спектакли. В отсутствие Ришелье всеми делами театра занимался герцог д’Омон. Он позволял маркизе и ее продюсеру, герцогу де ла Вальер, брать со склада все, что угодно: театральные украшения и кареты, канделябры и костюмы, мебель и прочие важные безделушки. Каждый раз маркиза отправлялась к королю, держа наготове список взятых со склада вещей, и Людовик подписывал его почти не глядя, но сразу же бросал фразу, которая словно ледяной водой окатывала маркизу: «Ничего, ничего, моя дорогая, подождите совсем немного: вернется герцог Ришелье, и все будет по-другому». Как всегда, Людовик оказался абсолютно прав.

Ф. Буше. Туалет Венеры

И суток не прошло с тех пор, как в Фонтенбло обосновался герцог Ришелье, как на имя короля поступила докладная записка о злоупотреблениях, которые в его отсутствие совершал господин де ла Вальер. Король ничего на это не сказал, а Ришелье расценил молчание как знак согласия.

Вполне удовлетворенный, он начал действовать так, как считал правильным. Немедленно вышел приказ, подписанный его рукой: с королевского склада не брать ничего, не нанимать ни рабочих, ни музыкантов без письменного разрешения первого постельничего. Это уведомление застало актеров буквально перед репетицией. Те бросились к Ришелье, а герцог невозмутимо заявил, что на мадам де Помпадур работать они больше не будут, а потому могут проститься с друзьями и паковать вещи. Ла Вальер воспринял указ Ришелье как личное оскорбление и не удержался от того, чтобы прозрачно намекнуть на то, что всему двору известны отношения между Ришелье и госпожой де ла Вальер. Герцог едва не вспылил и сказал, что этот факт уже давно секретом не является. Назревала серьезная схватка, и маркиза решила, что пора ей вступить в борьбу между разъяренными мужчинами. То, о чем она говорила королю, так и осталось неизвестным, однако на следующий день, когда Ришелье помогал Людовику снимать охотничьи сапоги, его величество небрежно поинтересовался, помнит ли герцог, сколько раз в свой жизни он сидел в Бастилии.

Шокированный герцог ответил:

– Всего три раза, Ваше Величество.

Намек он понял мгновенно и в тот же день отозвал неприятные для маркизы приказы.

Фонтенбло. Зал Совета

В кругу друзей Ришелье не скрывал своего возмущения, говоря, что для него всегда на первом месте стоял придворный этикет, а за время его отсутствия все сильно изменилось, и теперь в государственных ведомствах начнется неразбериха, уж если король настроен поощрять все злоупотребления в Фонтенбло. Он не мог публично объявить о своем недовольстве, поскольку это непосредственно касалось его служебных обязанностей. Вот только он ничего не может поделать: мадам де Помпадур имеет на короля неограниченное влияние. Несмотря на обиду, герцог Ришелье постоянно держался рядом с маркизой и ее труппой, был неизменно любезен, налево и направо рассыпал комплименты, шутил и смеялся, часто рассказывал военные истории, внимательно выслушивал господина де ла Вальер. Поражение его как интенданта ничуть не повлияло на его манеру обхождения: по-прежнему он являлся воплощенной любезностью. Никто и подумать не мог, что за кулисами кипело действо и разгорались страсти. Король в свою очередь лично отметил заслуги обиженного господина де ла Вальер и в честь праздника Благословения свечей удостоил его голубой орденской ленты.

Ф. Буше. Плафон зала Совета

С тех пор маленький театр маркизы действовал еще пять лет, после чего он ей надоел и она совершенно забросила занятия там. За время своего существования на сцене в Фонтенбло было сыграно 122 представления и 61 опера и балет. Маркиза заставляла актеров отрабатывать каждую сцену до тех пор, пока не понимала, что актеры начинают играть безукоризненно. Даже самые известные, профессиональные театральные критики отмечали, что в театре маркизы де Помпадур актеры играют на высочайшем уровне, а сама маркиза просто образец совершенства. Благодаря этому театру положение маркизы при королевском дворе значительно укрепилось, и свое поражение перед этой хрупкой болезненной женщиной вынужден был признать даже всемогущий Ришелье. Придворные, если они желали попасть на представление на Посольской лестнице, умоляли маркизу на коленях, выпрашивая билет на спектакль. Те же, кто мечтали попасть на сцену, изощрялись как могли, чтобы добиться вожделенной цели, буквально пускались во все тяжкие.

Ф. Буше. Мадам Помпадур

Бывало, что придворные пытались подкупить служанку маркизы, мадам дю Оссе, чтобы та посодействовала им перед своей хозяйкой. Тем временем в Париже не с таким восторгом вспоминали театр мадам де Помпадур. Мало того, что дворяне, чувствовавшие себя в Фонтенбло как рыба в воде, время от времени намекали на буржуазное происхождение королевской фаворитки, так теперь возвысили свой голос и буржуа, для которых, как известно, большей ценности, чем деньги, просто не существует. Они стали обвинять маркизу в частых сношениях с правительственными чиновниками (не со всеми, конечно, – со сборщиками налогов), в неоправданно высоких затратах на содержание никому не нужного театра, и это в той стране, где налоги непомерно велики, а большинство населения голодает. К тому же в некотором смысле профессия актера считалась позорной, почти безнравственной. Достаточно вспомнить хотя бы великого Мольера, которому было отказано в христианском погребении только по той причине, что он был актером. Церковь отказывала представителям этой профессии в причастии, а набожному дофину если и удавалось переступить порог театра, то только после крестного знамения («Изыди, Сатана!»).

Слухи разрастались наподобие снежного кома. Уж е весь Париж знал, что только одно представление в Фонтенбло на Посольской лестнице обходится государственной казне в несколько тысяч луидоров. Господин д’Арженвиль с упреком заявил: «Благодаря мадам де Помпадур вся Франция пристрастилась к сцене – как принцы крови, так и буржуазное сословие. Спектакли играют даже в монастырях, что не может не сказаться на воспитании детей, многих из которых воспитывали таким образом, будто они избрали целью своей жизни артистическую карьеру. И все же искать в мадам Помпадур источник зла не хочется, хотя большинство историков склонны обвинять эту женщину во всех мыслимых и немыслимых грехах. Что касается театра, то во Франции он существовал и до маркизы, и к тому же пользовался всеобщей любовью. Но с той поры, что бы ни делала королевская фаворитка, ее действия оценивались исключительно с точки зрения неправомерности, а то и прямого вредительства.

Фрагмент балдахина парадной спальни

Оставив театр, мадам де Помпадур занялась архитектурой и много сделала для украшения и преобразования Фонтенбло в новом стиле. Благодаря ей утвердился новый архитектурный стиль, который получил развитие и навсегда связан с именем Людовика XVI. Во времена мадам де Помпадур во французской архитектуре почти нельзя было увидеть характерных признаков барокко и рококо, но маркиза первой поняла, что и внешнее, и внутреннее убранство дворцовых помещений, включая мебель, тяготеет к большей строгости линий и прямым углам. Специально для этого она послала в Италию своего брата Мариньи, чтобы тот не только познакомился с влиятельными итальянскими людьми, но и досконально изучил особенности итальянской классической архитектуры. Она желала, чтобы на смену арабескам и завиткам, листкам акантов пришли листья лавра. К несчастью, маркиза прожила недолго и не успела завершить свои великолепные начинания, возглавить новое направление в искусстве, а после нее бразды правления перешли в руки малообразованной и не отличавшейся большим умом мадам Дю Барри, а потом и королевы Марии – Антуанетты.

А пока вернувшийся из поездки Мариньи стал благодаря маркизе директором дворца в Фонтенбло. Этот человек, которого придворные презирали за его низкое происхождение и при его появлении начинали отпускать шуточки вроде «Вон идет Морской с его лентой голубой», благодаря своей природной честности и упорному труду, сумел навести порядок в запутанных королевских финансах, а некоторые дворцовые коллекции открыл для широкого доступа публики.

Музыкальный салон

Теперь, когда ее брат был пристроен, мысли маркизы больше всего занимали ее отец, господин де Пуассон, и дочь Александрина. Сельский помещик господин де Пуассон, которого она старалась порадовать, чем могла, и писала ему бесчисленные трогательные письма, и любимая дочурка были для мадам де Помпадур светом в окне. Отца она видела редко, он приезжал в Фонтенбло только в такие дни, когда его дочь участвовала в очередном спектакле, – просто полюбоваться на нее. Дочку маркиза называла Фан-фан. Она была для матери самым очаровательным и прелестным существом, когда-либо рождавшимся на свет, и эта любовь сквозит в каждой строчке ее писем из Фонтенбло к отцу:

«Сегодня со мной Фан-фан – мы вместе обедали. Она в порядке. К тому, что я тебе уже говорила, добавить нечего; здесь я беднее, чем тогда, когда жила в Париже… Если бы я хотела быть богатой, деньги, которые уходят на все эти вещи (мебель, книги, картины, скульптуры, которыми мадам де Помпадур украшала Фонтенбло – прим. авт.), могли бы приносить мне солидный доход, но я этого никогда не хотела. Я не позволю судьбе сделать меня несчастной – обидеть меня можно только через чувства…»

«Ты прав, что так редко навещаешь меня в Фонтенбло. Если бы ты знал его лучше, то еще больше невзлюбил бы его».

Мадам де Помпадур терпела пребывание в Фонтенбло исключительно из-за огромной любви к Людовику. Ее часто обижали, и подчас даже сам венценосный любовник, когда был не в духе, особенно не стеснялся в выражениях, не задумываясь о том, как больно это может ранить женщину, самоотверженно любящую его. Так, однажды внимание маркизы привлекли дети, увлеченные бриошами, – восьмилетняя Александрина и одиннадцатилетний demi-Луи (batard Людовика XV и мадам де Вантимиль). Неосмотрительно она привела короля, явно пребывавшего не в лучшем расположении духа, взглянуть на двух маленьких очаровательных ангелочков.

– Посмотрите, как хорош этот маленький мальчик! – воскликнула маркиза.

– И что с того? – буркнул Людовик.

– Но ведь он – точная копия своего отца! – продолжала маркиза, не чувствуя, что надвигается буря.

Людовик помрачнел и процедил сквозь зубы:

– Да что вы, мадам? Неужели? А я-то и понятия не имел, что у вас были настолько теплые отношения с господином де Вантимилем.

Ответ был очень резким, но маркиза все же решила продолжить разговор, невзирая на то, что с ее стороны это выглядело более чем опрометчиво. Опустив глаза и не смея взглянуть в лицо обожаемому королю, она пролепетала:

– Эти милые детишки смогли бы стать прелестной парой.

Король так холодно взглянул на нее, словно ледяной водой окатил, и ни слова в ответ не произнес. О разговоре с любовницей он забыл в ту же секунду.

– Он никогда не изменится, – со слезами в голосе сказала горничной мадам де Помпадур. – Как бы я хотела, чтобы этот милый мальчик стал мужем моей дочери! Я предпочла бы его всем прочим герцогам королевского двора. Мне было бы так приятно думать, что в моих внуках течет моя кровь и его – Людовика. Большего счастья я и желать для себя не могла бы.

А дальше произошел случай и того хуже. Маркизе все-таки пришлось обратить внимание и на других герцогов, и свой выбор она наконец остановила на сыне герцога Ришелье, герцоге де Фронсак. Ответ Ришелье звучал холодно и надменно:

– Мой сын по матери, – заявил он, – имеет честь принадлежать к роду Лотарингских принцев. Прежде чем строить матримониальные планы, касающиеся мальчика, мне придется сначала вести переговоры с принцами нашей семьи.

Пруд Карпов. Вид на павильон

Мадам де Помпадур сразу же поняла намек Ришелье. Конечно, она может рассчитывать на неплохие партии для своей любимой Александрины, но лучшие женихи – принцы крови и герцоги, пусть даже batards, ей недосягаемы. Ей пришлось смириться и обручить дочь с малолетним сыном герцога де Шолна, герцогом де Пикиньи. Было решено поженить пару, когда невесте исполнится 13 лет. К несчастью, в монастыре, где проходило обучение Александрины, с девочкой случился внезапный приступ аппендицита, и мать даже не успела приехать к ней. Александрина скончалась. Ей было всего 10 лет. Для мадам де Помпадур это означало конец жизни. Она не находила себе места от горя, и врачи начинали опасаться, что у нее может начаться горячка, а учитывая слабое здоровье маркизы, не исключено, что она умрет вслед за дочерью. Обожавший внучку господин де Пуассон так и не оправился от удара; он пережил Александрину всего на четыре дня. Тяжело переживал утрату Фан-фан и ее брат Мариньи.

Что касается короля, его гораздо больше беспокоило в это время состояние здоровья маркизы. Он не покидал ее комнат в Фонтенбло ни на минуту, часами не отходил от ее постели и, видя такую искреннюю любовь и привязанность к ней, она вернулась в этот мир. Только ради него. Едва сумев взять себя в руки, мадам де Помпадур снова начала появляться при дворе. Она смогла даже выйти на сцену на своей Посольской лестнице. Давали представление «Троянцы», и маркиза, похудевшая и бледная, по-прежнему блестяще исполняла свою роль. Внезапно она потеряла сознание, и сначала все не поняли, что же стало причиной неожиданного приступа дурноты мадам де Помпадур. Только спустя время выяснилось, что в спектакле ей пришлось играть роль матери, потерявшей своего ребенка.

Маркиза до конца жизни не смогла оправиться от этого страшного удара – смерти дочери. Ей было не для чего жить, будущее не сулило ничего, кроме унылой старости и смерти. Чудес в ее жизни больше не произойдет. Она с невиданной доселе силой стала испытывать пристрастие к кошкам и собакам, и животные платили ей ответной любовью.

Она была просто уставшей женщиной, глубоко страдающей, потерявшей ребенка, но в обществе, как и раньше, пользовалась скверной славой, поскольку носила статус королевской фаворитки. Непопулярность мадам де Помпадур стремительно увеличивалась. Если королевской политикой были недовольны, то корень зла всегда искали именно в ней. При королевском дворе быстро расходились пасквильные стишки под названием «пуассонады». Эти, с позволения сказать, опусы никогда не имели автора, и получала их маркиза сотнями. Они были не только бесцветны, но и омерзительно-грязны, да к тому же неоригинальны: в каждом таком стишке обыгрывалось на все лады девичье имя маркизы (poisson в переводе с французского означает «рыба»), они так и эдак склоняли несчастную женщину, а игра слов не позволит перевести их на русский язык. Любопытно, что авторами большинства памфлетов были сами придворные. Однажды мадам де Помпадур остановила в галерее Фонтенбло шефа полиции, своего большого друга. Как обычно, ее окружала целая толпа придворных, и насмешливые молодые люди с издевательскими нотками в голосе поинтересовались, отчего парижская полиция до сих пор не может схватить сочинителя гнусных пасквилей.

– Господа, – учтиво ответил шеф полиции. – В Париже я прекрасно всех знаю и свои обязанности исполняю очень хорошо. Но, находясь в Фонтенбло, я теряю эту уверенность. – Он бросил быстрый взгляд на придворных и укоризненно покачал головой.

А стихи распространялись в Париже с невероятной скоростью. Часто, наряду с королевской фавориткой, героем этих опусов становился сам король. В глазах народа оба этих имени были связаны неразрывно, им приписывали самые немыслимые прегрешения. Если они устраивали представления или праздники, или выезжали на охоту, значит, бесконтрольно тратили деньги из казны; если чем-нибудь занимались, то все, по мнению памфлетистов, делалось не так. Если же двор в Фонтенбло забывал о развлечениях, говорили, будто мадам де Помпадур ревнует короля к другим женщинам, не хочет, чтобы он видел прекрасные молодые лица. Стоило маркизе предпринять ремонт в Фонтенбло или затеять переделку, то и вслед за этим следовал памфлет о том, что ее строительство выглядит так жалко, что не может быть достойным даже откупщика.

Ф. Буше. Пастораль

Если маркиза приобретала для Фонтенбло коллекции книг и картин, изумительные произведения искусства, каждый налогоплательщик в стране был уверен: все эти расходы оплачиваются из его кармана. Но самое страшное, что маркиза и на самом деле питала страсть ко всему изящному. Она заводила редких птиц, по ее просьбе в лесу Фонтенбло строились романтичные, увитые цветочными гирляндами павильоны, которые существовали всего одно лето, а потом сносились. Король обожал гулять по павильонам мадам де Помпадур. Благодаря ей он также полюбил все изящное, а главное, как говорили современники, она «привила ему вкус к дорогим предметам временного пользования». И если таково было мнение и принца де Крои, то что говорить об огромной массе простых людей? То, что маркиза не знала себе равных на сцене и вообще в искусстве, являлось дурным тоном, поскольку подобное увлечение имело характер преходящий, да и вложения делать в эту сферу было крайне невыгодно. Одним словом, маркиза прославилась как женщина, умеющая красиво жить, но не более.

Придворные ненавидели фаворитку короля. Например, маркиз д’Аржансон скрупулезно вел дневник, и его единственной целью было как можно сильнее опорочить маркизу. Его ненависть буквально хлещет через край, когда читаешь заметки господина д’Аржансона о том, как в будущем (он позволял себе только сладкие грезы) мадам де Помпадур непременно надоест королю (ведь должно же это когда-нибудь кончиться!), как она состарится, ее шелковая кожа увянет и покроется морщинами, шея начнет шелушиться, бывшая прелестница станет харкать кровью и вызывать у своего любовника только отвращение. В своей безудержной злости д’Аржансон пишет, что любая вещь, к которой бы ни прикасалась маркиза, в тот же момент превращается в прах. Но другие, менее тенденциозные авторы, которые имели возможность каждый день встречаться с маркизой в Фонтенбло, все как один пишут: с каждым днем она выглядела все веселее и прелестнее, и король, как и прежде, считает ее красивейшей дамой Франции. Но если д’Аржансон практически все время проживал в деревне и особой опасности для королевской фаворитки не представлял, то в самом Фонтенбло жили люди более опасные, политики, пользующиеся при дворе огромным влиянием, – Ришелье и Морепа, делавшие все возможное, чтобы осложнить жизнь маркизы. Особенное влияние на короля имел Морепа. Друг детства Людовика, он прекрасно знал его слабости, да к тому же был веселым остроумным собеседником. О мадам де Помпадур Морепа говорил: «Она в высшей степени вульгарна, буржуа, забывшая о своем настоящем месте, она сместит всех и каждого, если в скором времени не сместят ее саму». Он мечтал, чтобы ее сместили как можно скорее, а она, к его удивлению, только приобретала больший вес при дворе. Когда бы Морепа ни появился у короля, он непременно встречал в его кабинете и мадам Помпадур.

Ф. Буше. Восход солнца. Коллекция музея Фонтенбло.

Она, не считаясь с правилами, могла ворваться в зал, когда маршал и король были заняты работой. Она могла потребовать от Людовика, чтобы он на ее глазах отменил указ, утверждения которого Морепа только что добился. И как бы маршал ни старался доказать свою правоту, король мягко улыбался маркизе и говорил:

– Господин Морепа, сделайте так, как об этом вас просит мадам. Конечно, многие королевские фаворитки возражали Морепа, но такой дерзости ни одна из них не позволяла себе. Если ей и приходилось общаться с маршалом, то ее реплики были язвительны. Однажды она в присутствии Людовика с презрением заявила:

– Господин Морепа, каждый раз после беседы с вами у короля происходит приступ желчи. Так что всего вам хорошего, господин Морепа.

Король ничего не ответил и ни одним словом не поддержал Морепа, а потому тот быстро собрал все свои бумаги и удалился, дрожа от гнева.

С того дня между ним и маркизой разгорелась настоящая война. В кругу придворных он высмеивал манеры мадам де Помпадур, а поскольку вдобавок ко всему был еще и неплохим рифмоплетом, то из-под его пера вышли десятки «пуассонад». Все самое жесткое и оскорбительное, что только можно было придумать, сочинил его злобный ум. Гнева короля он не боялся, чувствуя себя незаменимым (кстати, подобной самоуверенностью грешили практически все министры Франции), да и Людовик не любил скандалов, старался по возможности избежать неловких ситуаций, не мог даже намекнуть человеку, что он недоволен, и только когда его терпение окончательно истощалось, ограничивался тем, что посылал письменное извещение об увольнении.

А мерзкие стишки появлялись буквально каждый день. Как-то, сев ужинать, мадам де Помпадур развернула салфетку, в которой обнаружила очередной листок бумаги с похабными словами:

Ирис, Вы благородны и чисты,

И Ваша красота пленяет

И равнодушным никого не оставляет,

Но вы роняете лишь белые цветы.

Этот прозрачный намек был понятен всем придворным (ни для кого из обитателей королевской резиденции не являлось секретом, что маркиза страдает молочницей). И если до этого вечера маркиза старалась не обращать внимания на подобные опусы, этот до крайности расстроил ее. Сразу после ужина у нее случился приступ лихорадки, а вслед за ним выкидыш. Маркиза расплакалась и сказала королю, что этот Морепа когда-нибудь убьет ее, и все же король не смог удалить от себя пасквилянта, поскольку он давно знал его, находился с ним в дружеских отношениях. С Морепа было приятно работать, и он на самом деле являлся неплохим министром. Оставалось последнее – объединиться с другим своим врагом – Ришелье, что маркиза и сделала, поскольку Ришелье ненавидел Морепа еще больше, чем королевскую фаворитку.

Ф. Буше. Заход солнца. Коллекция музея Фонтенбло.

Вместе с Ришелье мадам де Помпадур сочинила целый меморандум, в котором Морепа обвинялся в растрате и ослаблении французского флота. Доказательства были буквально высосаны из пальца, и Морепа с легкостью удалось доказать собственную невиновность. Мало того, он снова не удержался, чтобы не лягнуть мадам де Помпадур: «Я думаю, те деньги, что предназначались для строительства кораблей, давно уже разошлись, но по другим каналам», – и он весьма выразительно посмотрел на маркизу.

Тогда маркиза решила выступить с открытым забралом и сама отправилась к своему врагу. Между ними состоялся короткий диалог.

– Я прошу вас пояснить, кому принадлежат все эти отвратительные стишки, – сразу же объявила маркиза.

– Как только мне станет это известно, я сразу же сообщу королю, – насмешливо глядя на нее, сказал маршал.

– Не слишком-то вы любезны с дамами, к которым благоволит его величество, – сдержанно откликнулась маркиза.

– О, что вы, мадам, как раз наоборот. Я всегда уважал королевских фавориток независимо от того, кем они являются.

Через полчаса после этого незапланированного визита о содержании разговора знали все обитатели Фонтенбло. Вечером на балу Морепа доложили, что, мол, прошли слухи, будто утром у него побывал весьма интересный посетитель.

– Да, – громко сказал Морепа, рассчитывая, что его услышат все присутствующие. – Только пусть не надеется: ничем хорошим для нее это не закончится. Как известно, любовницам я всегда приносил одни неудачи. Если припомните, однажды ко мне заглянула мадам де Мальи; так и двух дней не прошло, как на ее месте объявилась ее сестра. К тому же обо мне принято думать, будто именно я отравил мадам де Шатору. Как видите, дамам подобного сорта я не могу принести ничего, кроме несчастья.

Фонтенбло. Вид на замок

На этот раз он зашел чересчур далеко, и кажется, всем, кроме него, это было совершенно ясно. Как и следовало ожидать, эти слова не миновали апартаментов короля. Однако беспечный Морепа на следующее утро проснулся в лучезарном настроении: ему предстояло отправиться из Фонтенбло в Париж на свадьбу. Перед отъездом он повстречался с королем, и Людовик XV вел себя как обычно. Морепа старался развеселить его и, будучи в ударе, заставил его величество хохотать чуть ли не до слез. Когда же министр перешел к основной части разговора, сказав, что уезжает на свадьбу, Людовик слегка улыбнулся и сказал: «Ну что ж, желаю вам хорошенько отдохнуть и повеселиться» и вместе с мадам Помпадур и друзьями отправился провести время за чаепитием в павильоне пруда Карпов. Он очень любил этот уединенный уголок Фонтенбло, с южной стороны примыкавший ко двору Источника. Его Величеству очень нравилось бывать здесь, любуясь на огромных рыб со сверкающей чешуей, величественных и красивых по-королевски, переливающихся самыми невероятными красками. Каждый из этих карпов, ручных и принимавших корм прямо из рук, имел собственное имя: Аврора, Авантюрин, Золотое Солнце, Радужное Зеркальце…

После чаепития в павильоне посреди пруда Карпов Людовик был так весел, что все придворные поняли: Морепа уже вряд ли суждено появиться в Фонтенбло. Сам же Морепа понял это несколько позже, в тот момент, когда министр Людовика XV, граф д’Аржансон, явился к нему с раннего утра, подняв его, спавшего после праздника счастливым сном праведника, с постели. При виде д’Аржансона Морепа побледнел.

– Все кончено? – только и смог пролепетать он, в ту же секунду подумав, что никогда в своей жизни не видел ничего, кроме того, что было связано с придворной жизнью и политикой.

Д’Аржансон молча протянул ему записку, в которой знакомым почерком Людовика XV было написано: «Господин граф де Морепа, пообещав самолично сказать Вам, что больше не нуждаюсь в Ваших услугах, этим письмом прошу Вас оставить Ваш пост. А поскольку Ваше поместье в Поншартрене, на мой взгляд, находится чересчур близко от Фонтенбло, то прошу Вас в течение недели удалиться в Бурже, ни с кем, кроме близких родственников, не встречаясь. Не забудьте отправить прошение об отставке господину де Сен-Флорентену. Людовик».

Павильон пруда Карпов

Хотя Морепа и был убит этим известием, он все же нашел в себе силы сохранить невозмутимый вид, находясь в одной комнате с д’Аржансоном. Спокойно он оделся и уехал. За долгие годы жизни при королевском дворе Морепа успел до мелочей изучить характер Людовика XV. Как только министра просили подать прошение об отставке, он едва ли не в тот же день был вынужден отправиться в изгнание. Король терпеть не мог видеть их хмурые физиономии, особенно в то время, когда у его величества случалась какая-нибудь очередная незадача, от которой, как известно, не застрахован никто: в этом случае опальные министры смотрели на него с красноречивым выражением лица, на котором яснее слов читалось: «А ведь я предупреждал». Почти никто не возвращался назад после ссылки, и надо сказать, что Морепа в этом отношении оказался счастливее прочих. Прошло 25 лет, и он снова появился на придворном небосклоне, уже во времена Людовика XVI, сделавшего его своим премьер-министром, что оказалось с его стороны весьма опрометчивым поступком, о котором его величеству пришлось пожалеть.

По прошествии нескольких месяцев герцог Ниверне, родственник Морепа, написал мадам де Помпадур: «Позвольте мне описать его состояние вдали от Фонтенбло, без общества и какого-либо занятия, в местности, представляющей собой настоящую пустыню, где большую часть года нездоровый воздух, а дороги с ноября по май совершенно непроходимы. Вы очень хорошо знаете, какая хрупкая мадам де Морепа; не проходит и дня, чтобы она не страдала от колик в желудке или острой головной боли, где у нее, вероятнее всего, опухоль такая, как та, что убила ее отца. Случись у нее лихорадка, она умрет прежде, чем прибудет лекарь из Парижа. Иной перспективы у нее и у ее мужа нет, и когда я думаю об этом, у меня щемит сердце. Конечно, я могу растрогать Вас и короля, всегда такого благожелательного и понимающего. Мы просим только об одном, чтобы король позволил ему жить в его поместье в Поншартрене; никто даже и не думает о Париже и Фонтенбло, которые, естественно, останутся под запретом. Поверьте, что и этого наказания будет более чем достаточно…» Далее излияния в том же духе продолжались еще на нескольких страницах с незначительными вариациями.

К. Лоррен. Сельский праздник

Маркиза не была обескуражена подобным письмом; она хорошо знала, что чувствительный Ниверне, как обычно, все преувеличивает, но король в такой ситуации оказался более снисходительным и милостивым, нежели от него требовали обстоятельства. Когда он выбирал местом ссылки для Морепа именно Бурже, то рассчитывал прежде всего, что опальному министру окажет поддержку его близкий родственник и хороший друг, архиепископ этого города, кардинал де Ларошфуко. Как и предполагал Людовик, Морепа с супругой проживали в его доме. Та к прошло четыре года, а потом король разрешил господам Морепа вернуться в Поншартрен, и ни у одного из них здоровье нисколько не пошатнулось. Тем временем обстановка в государстве становилась все более сложной. Осенью 1749 года король решил провести инспекцию своего флота и отправился в Нормандию, где его популярность была по-прежнему велика, чего нельзя было сказать о прочих провинциях Франции. В Гавр он взял с собой мадам де Помпадур, оставив супругу в резиденции, однако даже этот факт нисколько не смутил нормандцев. Люди стояли в два ряда от Руана до Гавра – только бы увидеть, как мимо проедет король. Но капеллан королевы, епископ Руана, в вежливой форме дал понять Людовику, что пребывание мадам де Помпадур под его крышей крайне нежелательно. Из-за этой неприятной заминки королю пришлось отправиться искать другой, более гостеприимный дом для ночлега. Этот путь оказался долгим и непростым, и для того, чтобы вынести его, требовалась огромная выдержка. Придворные не привыкли ограничивать себя ни в чем; они хотели проводить время точно так же, как и в Фонтенбло, а потому королевский экипаж сопровождали гончие и лошади, чтобы Людовик и его друзья могли охотиться; к тому же для них требовались еще и развлечения. По прибытии в Наваррский замок придворным устроил бал герцог де Буйон, а на следующий день с утра король отправился в лес на охоту, вернулся только к ужину. После ужина Людовик велел придворным рассаживаться по каретам и отправляться дальше, чтобы утром уже быть в Руане. В Руане остановки решили не делать и, миновав город под приветственные крики собравшегося народа, проследовали в Гавр, куда прибыли к шести часам вечера.

О. Фрагонар. Мальчик с книгой

Однако и конечный пункт не означал отдыха. Сначала придворным пришлось выслушать долгую приветственную речь губернатора Гавра, после чего принять приглашение полюбоваться морем, тем более что почти никто из друзей короля не видел моря ни разу в жизни. Море встретило их настолько пронзительным ветром, что всем пришлось искать спасения от него в здании городского муниципалитета. Там уже по приказанию губернатора был накрыт стол. На следующее утро, по своему обыкновению, король поднялся рано и пошел в церковь, а мадам де Помпадур в это время пришлось встречать представителей городских властей, выслушивать комплименты и принимать подарки. Надо сказать, что жители Гавра принимали ее как особу королевской крови. Начавшись утром, празднества продолжались весь день, а закончились далеко за полночь. Посмотрев поздней ночью на освещенные корабли в гавани Гавра, еще до рассвета весь двор снова отправился назад, в Фонтенбло.

Обошлась такая поездка невероятно дорого, и если кто-то из французов воспринял этот факт положительно, то это опять же были сами нормандцы. Остальные же постоянно упрекали короля за подобную вылазку, да еще в компании любовницы. Из-за этого Людовик XV почти прекратил куда-либо выезжать, постоянно проживая то в Версале, то в Фонтенбло, избегая даже показываться в Париже. Король не без основания думал, что все придворные несправедливы к нему, тем более что столицу буквально лихорадило из-за беспорядков. Создавшаяся ситуация грозила вот-вот разразиться мятежами, для этого было достаточно всего одной искры. Вскоре повод для волнений представился, когда у одной добропорядочной семьи неожиданно исчез маленький мальчик. Всем было известно, что полиция время от времени проводит облавы на беспризорников и проституток, отправляя их в Канаду на поселение. Люди предполагали, что за каждого отловленного полицейские получали денежное вознаграждение; в Париже родители боялись выпускать детей из дома, считая, что по ошибке или же умышленно их могут схватить. Когда же у одной из семей действительно пропал ребенок, его мать, обезумев от горя, сумела переполошить всех соседей, и весь квартал вспыхнул наподобие пожара.

Пруд и двор Источника. Гравюра

Собралась огромная толпа, на все лады проклинавшая мадам де Помпадур, стала преследовать ее ставленника Беррье. Он едва успел укрыться от разъяренных людей в своем доме. Желая защититься, полицейский комиссар вытолкнул из дома одного из своих подчиненных, который немедленно был разорван толпой на куски. Что же касается самого Беррье, он после этого решил подчиниться судьбе, приказав открыть в доме все окна и двери. Почему-то этот жест отчаяния оказал неотразимое воздействие на восставших. Они вдруг заподозрили, что это может быть ловушка, и сочли за благо вовремя отступить.

Беррье, конечно, ни в чем не был виноват, как и его подчиненные, которые не шли против закона, но эти события окончательно укрепили желание Людовика не покидать Фонтенбло, где он чувствовал себя защищенным. В Париж он предпочитал вовсе не ездить, говоря: «К чему мне ехать в Париж? Чтобы услышать, как меня на все лады называют Иродом?». Король безумно страдал от того, что народ ведет себя настолько безобразно. Как и его предки, он привык считать, что связан с народом религиозными узами, и, что бы о нем ни говорили, он относился к своим подданным как отец, а потому и огорчался от скверного поведения детей, как и все обычные отцы в этом случае. К тому же он совершенно не понимал, почему ситуация складывается таким образом, и не видел возможности переломить ход событий. Людовик жил с мыслью, что Франция является его домом, как и его любимая резиденция Фонтенбло. Если бы короля вдруг включили, как и всех простых смертных, в цивильный лист, он бы не на шутку обиделся, как обижаются современные миллионеры, когда государство забирает у них огромный подоходный налог. Конечно, на содержание королевской семьи расходовались огромные средства, однако подданные воспринимали это как должное до поры до времени, пока налоги были невысокими. Однако после долгих семи лет непрерывных войн королю пришлось постоянно увеличивать размеры налогов. Тот, кто был вынужден платить, считал поборы несправедливыми. Недовольство росло, а Людовик, ко всему прочем у, как и его предки, не смыслил ничего (да и не желал понимать) в денежной системе. Как-то раз в молодости Людовику довелось увидеть нищету и голод в Париже. Приехав в Фонтенбло и чувствуя постоянные угрызения совести, он не придумал ничего лучшего, как уволить 80 своих садовников, ухаживавших за партерами замка. Ему немедленно сказали, что он поступил в корне неправильно, поскольку теперь и садовники, и их семьи были обречены на голодную смерть. Пристыженный, король сразу же вернул садовников обратно, но с той поры его не оставляла мысль, что, как бы он ни пытался поступить наилучшим образом, какое бы решение он ни принял, оно при любом раскладе останется неправильным.

Ф. Буше. Портрет мадам де Помпадур

Мадам де Помпадур тоже пришлось отказаться от посещений своего любимого Парижа, приняв защиту Фонтенбло. Она боялась попасть в неловкое положение. Всякий раз, стоило ей прийти в «Опера», как она слышала дружный хор иронических приветствий дворян. Эти приветствия были настолько подчеркнуты и так продолжительны, что в их неискренности сомневаться не приходилось. То же самое происходило, когда мадам де Помпадур навещала дочку в монастыре. Когда она возвращалась обратно в резиденцию, ее карета была до самой крыши заляпана грязью, а как-то раз, когда ей вздумалось навестить одного из своих друзей, она столкнулась в дверях дома с толпой, намерения которой были очень прозрачны, и маркиза была вынуждена немедленно покинуть дом через черный ход.

И все же отношение к ней Людовика оставалось неизменным, а потому придворным приходилось смиряться с тем, что их возвышение может состояться только в случае благожелательного отношения к ним королевской фаворитки. Они постепенно привыкли толпиться на Королевской лестнице в Фонтенбло. А мадам де Помпадур не хотела помнить зла, встречала посетителей неизменно ласково, с участием выслушивала их, а потом помогала им в силу своих возможностей.

В покоях мадам де Помпадур никогда не было стула для посетителей, а потому им, будь они хоть принцами крови, приходилось стоять, и подобная дерзость позволялась только ей. При этом никому и в голову не приходило возмущаться, если не считать двух случаев. Как-то принц де Конти намеренно упал на кровать маркизы, после чего сказал с очаровательной улыбкой:

– Неплохой у вас матрас.

В другой раз маркиз де Сувре во время разговора с мадам де Помпадур вдруг присел на подлокотник ее кресла со словами: «Я не вижу другого места, где можно было бы пристроиться». Но никто из остальных придворных так и не осмеливался подражать шуткам принцев крови, и мадам де Помпадур продолжала принимать гостей таким же образом, как и раньше, потому что ни при каких обстоятельствах не желала изменять самой себе.

О. Фрагонар. Музыкальный концерт

Мармонтель в своих мемуарах вспоминает об одном из таких типичных приемов в Фонтенбло у фаворитки Людовика X V. Как-то сам автор воспоминаний вместе с аббатом Берни навестил маркизу во время ее утреннего туалета.

Аббата мадам де Помпадур приняла особенно ласково, в качестве приветствия нежно потрепав его по щеке.

«Bonjour, аббат, – улыбнулась она, а потом более серьезно обратилась к Мармонтелю: – Bonjour, Мармонтель».

Тогда Мармонтель был никому не известным, непризнанным писателем, и пришел он, чтобы показать маркизе одну из своих рукописей. Маркиза благосклонно приняла его сочинение, пообещав прочитать его в ближайшее время. Когда же Мармонтель снова пришел к ней за рукописью, маркиза, едва увидав его, оставила толпу придворных, которая окружала ее, подошла к писателю и, взяв его за руку, вышла вместе с ним в другую комнату. Они поговорили несколько минут, после чего мадам де Помпадур отдала рукопись, испещренную карандашными пометками. Когда Мармонтель вернулся к придворным, его поразили резкие перемены в их поведении, произошедшие в течение этих нескольких минут. Каждый стремился завладеть его вниманием, пожать ему руку, а один старый вельможа неожиданно сказал:

– Господин Мармонтель, мне хочется надеяться, что своих друзей вы не забудете, когда возвыситесь.

Об особом отношении мадам де Помпадур к писателям красноречиво свидетельствует и тот факт, что Вольтер имел собственные комнаты в Фонтенбло. Обладая таким прекрасным другом, как маркиза, он рассчитывал провести в королевской резиденции остаток жизни в мире и покое. Такое было вполне возможно, поскольку она освободила от материальных забот и Мармонтеля, предоставив ему небольшое жилье, о котором писатель говорил: «Там прошли самые счастливые и плодотворные годы моей жизни».

Что же касается Фонтенбло, то там можно было прекрасно работать представителю творческой профессии уже хотя бы потому, что в замке имелась замечательная библиотека, которая, к счастью, уцелела во время революции 1789–1894 годов и дошла до настоящего времени в нетронутом виде. К тому же двор в Фонтенбло, всегда такой оживленный, давал возможность затеряться в толпе, таким образом на некоторое время исчезнуть совершенно и заниматься исключительно литературным трудом.

И все же Вольтер оказался настолько опрометчивым и недальновидным, что сам подпилил сук, на котором сидел, хотя это свойство характера мешало ему всю жизнь (как принято говорить, «ради красного словца»…). Вольтер, не удержавшись, написал стихотворение достаточно бестактное, почти неприличное. Оно появилось после победы Людовика XV при Берг-оп-Зооме (1747) и посвящалось отношениям монарха и его фаворитки:

И Вы, и Берг-оп-Зоом – непобедимы,

И уступить готовы только королю.

Победой окрыленный, в объятья Ваши он спешит.

За ратные труды его награда в Вашем сердце ждет.

Триумф его ничто уж не затмит.

И счастье Ваше день ото дня растет.

Едва королевская семья прочитала эти строчки, стало ясно, что мирному проживанию Вольтера в Фонтенбло настал конец окончательно и бесповоротно. Ярость королевы, принцессы и дофина были просто неописуемы, а король чувствовал себя поставленным в крайне неловкую ситуацию.

Ж. А. Гудон. Вольтер

Мадам де Помпадур, конечно, вряд ли могла разделить чувства королевской семьи; думается, в глубине души она готова была целиком и полностью согласиться с Вольтером, но ей пришлось принять вид раздосадованной особы. А что еще ей оставалось делать, когда атмосфера в Фонтенбло накалилась до крайней точки кипения? В результате Вольтеру пришлось срочно паковать свои вещи и уносить ноги, пока не поздно. Он уехал к гостеприимному королю Станиславу в Люневилль, а мадам де Помпадур вздохнула с облегчением, поскольку ей наконец-то представилась возможность хотя бы немного отдохнуть от взбалмошного философа. Тем временем какая-то добрая душа сообщила маркизе, что ее учитель и старый приятель Кребийон находится в большой нужде и вынужден влачить нищенское и жалкое существование. Говорят, что он жил в своем крохотном поместье всеми покинутый, в компании собак, которых очень любил.

– Как такое могло случиться, что Кребийон оказался в нужде? – воскликнула маркиза и сейчас же приступила к активным действиям. Вскоре благодаря ее стараниям Кребийону была назначена пенсия, и, кроме того, мадам де Помпадур обратилась к нему с просьбой, чтобы тот проследил за образованием Фан-фан. В королевской типографии за короткий срок было издано собрание сочинений старого писателя. Когда Кребийон явился к маркизе, чтобы отблагодарить ее за помощь, то застал ее тяжело больной. Мадам де Помпадур, однако, нашла в себе силы принять его, хотя бы и лежа в постели.

Как только старик нагнулся, чтобы поцеловать ее руку, как в спальню вошел Людовик.

– Боже мой, мадам, я пропал! – воскликнул в ужасе Кребийон.

– Сам король застал нас вместе!

Людовик оценил шутку, и Кребийон с того дня стал очень симпатичен и ему. Он поддержал фаворитку, когда та обратилась с просьбой написать для «Каталины», пьесы, которую Кребийон начал очень давно, но так и не закончил, заключительный акт. Маркиза прекрасно понимала, что человек гораздо охотнее примет деньги в качестве платы за свой труд, нежели как пенсию. Старик принял предложение с удовольствием и за короткое время завершил работу над пьесой. Затем мадам де Помпадур устроила небольшой прием в Фонтенбло, и драматург зачитал свою уже оконченную пьесу. Не прошло и месяца, как по приказу короля «Каталина» была поставлена в «Комеди Франсез».

Фонтенбло. Центральная аллея

Об этом событии услышал и Вольтер, гостивший в Люневилле. Его исступленной зависти не было предела. Он вообразил, что подобную акцию маркиза устроила с одной-единственной целью – отомстить ему. Чем больше он думал об этом, тем больше укреплялся в том мнении, что мадам Помпадур всеми средствами старалась сделать ему как можно больнее, и в конце концов до такой степени распалился, что готов был убить ее (конечно, если бы в этот момент маркиза каким-нибудь чудесным образом подвернулась ему под горячую руку).

Как водится, Вольтер не скрывал своих чувств, да и не умел никогда делать этого, а потому в Париже очень скоро узнали о его злобе, и, естественно, не только его почитатели, но и недруги. Последние немедленно постарались сделать все возможное, чтобы укрепить его в нелепом подозрении, будто мадам де Помпадур хотела помучить опального философа. Они хором твердили, что «Каталина» – это несравненная пьеса, шедевр, хотя если говорить начистоту, то она была откровенно слабой. Помимо всего прочего, написано произведение было в старомодном духе и тем вычурным языком, на котором не говорили со времен классицизма. В результате постановка выглядела претенциозной и нелепой. Мадам де Помпадур не могла не отдавать себе в этом отчета, а потому премьеры ожидала с тревогой. Увидеть «Каталину» собрался весь цвет общества, «золотая молодежь», которая во все времена больше интересовалась друг другом, чем какой-то пьесой. Однако существовали еще и критики, и именно они внушали маркизе самые большие опасения. После театра она отправилась к себе домой, а король организовал мальчишник. В десять вечера к нему пришла взволнованная маркиза.

– Ну, что вы скажете? – спросил Людовик. – Удалось нам выиграть наше дело? Премьера оказалась успешной?

– Полный успех, – ответила маркиза.

Едва узнав последнюю новость, Вольтер мрачно сказал:

– Я допускаю, что премьера прошла успешно, но, ручаюсь, второго представления Кребийону не видать.

Он снова ошибся, поскольку вслед за первым представлением прошло и второе, и третье, а всего двадцать – фантастическая для того времени цифра. Вольтер ворчал: «Я никогда не прощу маркизе, что она взялась поддерживать этого старого сумасшедшего».

Чтобы ответить на, как ему представлялось, брошенный вызов, Вольтер написал новую пьесу «Семирамида» с единственной целью: чтобы «Каталина» тем нелепее смотрелась на ее фоне. Вскоре «Семирамида» была поставлена в «Комеди Франсез», а философ наконец-то прибыл ради этого в Париж из Люневилля. Оказалось, что приехал он к собственному сокрушительному поражению. Провал был полный. Конечно, никто не мог не признать, что стихи Вольтера гораздо лучше стихов старого Кребийона, но постановка массовых сцен была осуществлена ужасно. К тому же, едва представление началось, как в зале ясно услышали убийственную фразу из будки суфлера: «Уступите место призраку». Придворные, собравшиеся в зале, тоже старались как могли, и в тишине зала то и дело слышались выразительные и довольно-таки смачные зевки. Вольтер едва дождался, пока эта пытка закончится. Осмеянный и несчастный, он спрятался в ближайшем кафе, но и там постоянно до него доносились недоброжелательные реплики посетителей, хаявших на все лады его пьесу. Всю ночь Вольтер просидел за письменным столом, исправляя куски из «Семирамиды». Вскоре пьеса была поставлена в исправленном виде и была тепло принята. В новой редакции постановка успешно выдержала 15 представлений.

Фонтенбло. Вид на замок из сада Дианы

Но и это был еще не конец. В XVIII столетии особой популярностью пользовались разнообразные пародии на пьесы, и вскоре Вольтер услышал, что пародия написана и на его «Семирамиду», причем постановка состоится в Фонтенбло. Философ был в отчаянии. Едва услышав новость, он схватился за перо и начал писать адресату совершенно неподходящему – королеве. На нескольких страницах обыгрывалась на все лады одна и та же фраза: «Мадам, я припадаю к ногам Вашего Величества и заклинаю Вас Вашим благородством и величием: не отдавайте меня на растерзание моим врагам» и т. д. Видимо, на Вольтера нашло затмение, поскольку королева не просто не любила его, но считала антихристом и разжигателем всего самого дурного, что только можно было себе вообразить.

Ответ она написала, и его Вольтер получил очень скоро. Ледяным тоном королева пояснила, что ему должно быть известно: пародии очень популярны в придворных кругах, и ее величество не имеет никакого права (да и особенно не желает) запрещать одну из них. И тут Вольтер сломался и, раскаявшись, вспомнил о мадам де Помпадур. Она немедленно пошла ему навстречу, отменила в Фонтенбло постановку пародии, но, что еще важнее, – в Париже.

Маркиза писала ему: «Если бы мне и не было известно, что Вы больны, то я наверняка поняла бы это по Вашему второму письму. Вы совершенно напрасно терзаете себя из-за обидных вещей, которые Вам говорят люди, хотя, как мне кажется, Вы уже могли давно к этому привыкнуть. Со всеми великими людьми и во все времена поступали именно так: смешивали с грязью при жизни и превозносили после смерти. Вспомните хотя бы о Корнеле и Расине, к которым относились куда хуже, чем к Вам. Однако я убеждена в том, что Ваше благородство не позволит Вам обидеть Кребийона. Он, как и Вы, обладает талантом, и, кроме того, я очень ценю его и уважаю. Вы видите, что я принимаю Вашу сторону, выступая против всех тех, кто обвиняет Вас, но, прошу, не ведите себя подобно им. Я знаю Вас и уверена, что на подобную низость Вы не способны. Вы пишете, что меня тоже преследует злая молва. Я знаю это, но отношусь к сплетням с глубочайшим презрением. Итак, прощайте, друг мой, и берегите себя, и, пожалуйста, не гоняйтесь больше за королем Пруссии, хотя Вы и говорите о том, будто он обладает возвышенной душой. Если Вы знаете величие души Вашего господина, то впредь не оставляйте его, и, между прочим, подобного поведения я Вам больше не прощу».

Фонтенбло. Канал

Как следовало ожидать, Вольтер и не подумал следовать совету маркизы. Он снова уехал в Германию, обвиняя в своих бедах соотечественников, и особенно мадам Помпадур, по вине которой он был вынужден отправиться в свою добровольную ссылку. Еще бы, вот если бы она заставила короля полюбить его, предоставила ему возможность жить в Фонтенбло, как и раньше, то уж, конечно, он не подумал бы уехать. И он снова и снова вымещал злость на маркизе, строча желчные стишки:

Гризетки столь счастливой природа не рожала,

Достойной бордель украсить иль оперную залу.

Расчетливо ее растила бережная мать,

Чтоб с фермером почтенным положить в кровать.

Но бог любви проворною рукой

Ее в монарший протолкнул покой.

Неудивительно, что после таких виршей мадам де Помпадур избегала общаться с Вольтером несколько лет, хотя и в этом случае ее великодушие не имело пределов – Вольтер продолжал регулярно получать пенсию, которую она же ему и назначила. Маркиза была на редкость великодушна, поскольку никогда не страдала комплексом неполноценности; она уважала себя и спокойно шла избранным путем, уверенная в себе и своих силах. Если она чего-то и боялась, то только потерять своего любимого короля.

Однажды она беседовала с Людовиком о политике.

– Все мои советники – по натуре республиканцы, – сказал король с сожалением. – Правда, пока я правлю, система будет держаться, но что произойдет с нашими детьми, и подумать страшно.

В этот момент в апартаментах появились очаровательные мадам д’Амблимон и мадам д’Эспарбе.

– А вот и мои крохотные кошечки пришли, – воскликнула маркиза. – Поверьте, Сир, они не смогут понять всех этих вещей, о которых Вы мне говорили. Я бы посоветовала Вам отдохнуть от мрачных мыслей на охоте, а прелестными дамами займусь я.

Мадам д’Амблимон считалась при дворе настоящей героиней, поскольку однажды взяла на себя смелость отвергнуть ухаживания короля. После подобного достойного поступка по совету мадам де Помпадур Людовик решился подарить красавице дорогое бриллиантовое ожерелье. Он всегда прислушивался к ее советам. Та к же и в тот раз, услышав предложение отправиться на охоту, он заговорил о егере Ламартре, которого высоко ценил как личность незаурядную. Вскоре к беседе присоединились другие придворные, и король снова и снова начинал рассказ, а мадам де Помпадур слушала его по-прежнему предельно внимательно, как если бы слышала эту историю впервые. Все эти беседы по приказу маркизы записывала ее преданная горничная, мадам дю Оссе. Обычно она устраивалась в галерее или же занималась своими прямыми обязанностями. У маркизы не было секретов от нее, и горничная имела право в любое время уходить или приходить, когда ей этого хотелось. Мадам Помпадур говорила ей: «Я и король доверяем тебе, и у нас нет секретов от тебя. В твоем присутствии мы можем говорить настолько же свободно, как если бы ты была каким-нибудь домашним животным, например кошкой».

Т. Гейнсборо. Мальчик в голубом

Мадам дю Оссе не хватало образования, и ее описания бесед короля и его фаворитки даны без соблюдения хронологической последовательности, но врожденная живость ума позволяла ей сохранить тон диалога, и, кроме того, она обладала редкой способностью замечать самое главное в разговоре. Эта дама происходила не из знатной семьи, хотя имела благородное происхождение, и существует мнение, что мадам де Помпадур знала свою горничную с детства. Скорее всего, госпожа дю Оссе очень нуждалась, если согласилась стать горничной, но ее вполне устраивало ее положение, тем более что всем было известно, как мадам де Помпадур заботилась о своих друзьях, просто знакомых и слугах, и те платили ей преданностью и благодарностью.

Дневник мадам дю Оссе сохранился чудом. Дело в том, что ее брат, господин де Мариньи, решил после ее смерти сжечь дневник со всеми прочими бумагами, не достойными, на его взгляд, внимания. Именно за этим занятием его застал друг, коллекционирующий житейские истории и анекдоты. Друг попросил разрешения взять этот дневник, а Мариньи не возражал. Потом этот документ стал собственностью шотландца, проживавшего во Франции, – мистера Кроуфорда, дружившего с Марией-Антуанеттой. Кроуфорд привел в порядок записи и выпустил их в 1809 году. Вскоре оригинал был безвозвратно утерян. Однако по этой же причине в подлинности документа большинство историков сомневаются, мотивируя это тем, что Мариньи просто не мог так легкомысленно распорядиться документом, имеющим непосредственное отношение к его сестре. Но известно также, что господин Мариньи сентиментальностью не отличался. Никто не ставит под сомнение тот факт, что сестру он очень любил; и при этом известно, что ему же было поручено распродать вещи маркизы де Помпадур после ее смерти, что тот успешно и сделал, нисколько не посчитавшись с чувствами умершей, когда отдавал в чужие руки наиболее дорогие для нее предметы.

Можно определенно утверждать только одно: мемуары мадам дю Оссе оставляют впечатление откровенного рассказа, а если их и дописывал кто-либо, то такой человек должен был прекрасно разбираться в особенностях придворной жизни, знать королевские резиденции как свои пять пальцев. В пользу этой версии свидетельствует то, что мемуары госпожи дю Оссе совпадают с воспоминаниями, подлинность которых не вызывает сомнений ни у кого, но опубликованными гораздо позже.

Проект памятника Людовику XV

Так, известный драматичный случай описывается одинаково и госпожой дю Оссе, и прочими свидетелями данной сцены. Речь идет о той ночи, когда королю, находившемуся в спальне маркизы де Помпадур, внезапно стало так плохо, что бедная женщина решила, что он может умереть. Увидев, что Людовик тяжело дышит и находится в полуобморочном состоянии, не на шутку перепуганная, мадам де Помпадур посреди ночи прибежала к горничной, при помощи которой дала королю капли Гоффмана, тем более что сама постоянно ими пользовалась. Когда короля удалось привести в чувство, горничная побежала к доктору Кенэ, проживавшему на первом этаже королевской резиденции. Доктор, убедившись в том, что опасность миновала, помог Людовику добраться до спальни, поскольку в тот момент именно это представлялось самым важным.

Утром Людовик прислал записку любовнице: «Мой дорогой друг, как я понимаю, вы и сейчас сильно встревожены, однако позвольте сказать вам, что мое положение гораздо лучше, а потому не верьте словам доктора». Но даже тогда женщины продолжали обсуждать, как было бы ужасно, если бы король и в самом деле умер, и как правильно они поступили, вовремя позвав врача. Скорее всего, и сам Людовик придерживался того же мнения, поскольку врачу он хорошо заплатил, а маркизе преподнес дорогие часы и табакерку, на крышке которой был выгравирован его портрет. Горничная неотлучно находилась в апартаментах маркизы во время ее непрерывных болезней и, по ее словам, если бы не слабое здоровье, мадам де Помпадур могла бы чувствовать себя совершенно счастливой. Чем старше она становилась, тем чаще болела; каждую неделю ей приходилось не менее двух дней оставаться в постели. Широко известна версия, будто маркиза страдала от чахотки, но при ее образе жизни в Фонтенбло заболеть мог и совершенно здоровый человек; что же касается женщины, больной чахоткой, то в этом случае она наверняка не дожила бы до сорока трех лет.

У мадам де Помпадур постоянно болело горло; ангины, насморки и бронхиты всегда проходили с высокой температурой. Она непрерывно мерзла, и в ее апартаментах было сильно натоплено, огонь в камине горел даже летом. В одном из писем она жаловалась: «В салонах невероятно жарко, тогда как в других местах, наоборот, – холодно. Поэтому кашляю я даже больше, чем в ноябре». Маркиза почти не отходила от огня, протянув к камину одну руку, а другую спрятав в муфте. Как и все прочие люди, чувствительные к холоду, она больше мучилась от него летом, чем зимой. Доктора Кенэ мадам де Помпадур считала лучшим из своих лекарей, хотя он традиционно использовал при лечении болезней кровопускание, но в то же время обладал здравым рассудком, что было немаловажно, тем более что знахари, к которым маркиза регулярно обращалась за помощью, часто советовали ей совершенные нелепости, например поднимать тяжести, что усугубляло ее состояние.

Фонтенбло. Тронный зал

Подобно мадам де Помпадур, Кенэ покровительствовал философам-энциклопедистам. В знаменитой «Энциклопедии» были даже опубликованы две статьи: о сельском хозяйстве и показаниях в суде. Доктор Кенэ придерживался взглядов Мирабо и вместе с ним возглавлял школу экономистов, которые провозглашали идею «назад к земле». Кроме того, они верили во врожденную добродетельность и полагали, что можно убедить любого жить честно, и в то же время предлагали как можно меньше управлять людьми. Сам доктор вырос в деревне и полагал, что все несчастья Франции происходят из-за угнетения крестьян, которые в результате низкой себестоимости труда бросают землю и уходят в город. Людовик ценил Кенэ как выдающегося мыслителя. Он так и называл его – Le Penseur. Правда, король не считал нужным прислушиваться к излюбленным принципам Кенэ, хотевшего пустить все в стране на самотек: его величество и так сделал все возможное, чтобы дела во Франции шли именно таким образом.

Как-то раз мадам де Помпадур поинтересовалась у доктора:

– Почему вы все время твердите мне, будто боитесь короля?

Ведь он всегда так добр к вам и никогда не подавал ни малейшего повода для страха.

– Мадам, – вздохнул Кенэ, – когда я нахожусь рядом с ним, меня постоянно тревожит одна мысль: теоретически этот человек может в любой момент приказать отрубить мне голову.

Фонтенбло. Канал в парке

Некоторые историки полагают, и не без основания, что в уютной комнатке доктора Кенэ и родилась Французская революция. Он никогда не отказывался принять у себя людей, рассуждавших более чем вольно, и те, естественно, никогда не отказывались от подобных приемов в Фонтенбло. Все философы и ученые, прежде чем дойти до покоев маркизы, по пути неизменно заворачивали к доктору, чтобы обсудить новомодные идеи. Кстати, сама мадам де Помпадур тоже регулярно навещала Кенэ и присоединялась к беседе: она хотела общаться с гостями в непринужденной обстановке, потому что в ее апартаменты часто заглядывал король. Мариньи также часто бывал на подобных собраниях, и мемуары госпожи дю Оссе сохранили одну из страшных фраз, типичных для тех, что произносились в комнатах Кенэ. Она звучит тем более кощунственно, если учитывать, что фраза принадлежала государственному чиновнику: «Эту страну может спасти и разбудить только великий внутренний переворот, хотя я не завидую тем, кто окажется в нем замешан: французы не привыкли делать вещи подобного рода в белых перчатках». Мадам дю Оссе пишет, что в тот момент она всерьез перепугалась, а ее брат, заметив, как она дрожит, успокоил ее: «Для беспокойства не может быть никаких причин. Я знаю этих людей и могу поручиться, что у всех них намерения исключительно добрые, а значит, не могут привести на неправильный путь. У них, пожалуй, существует всего одна проблема, о которой они не догадываются: никто из них не знает, когда следует остановиться».

Ф. Буше. Маркиза де Помпадур

Кенэ активно знакомил короля и его фаворитку со своими друзьями, например с графом де Бюффоном, занимавшимся естествоиспытанием. Людовик и мадам де Помпадур любили животных, имели множество домашних питомцев – собак, птиц, обезьян и ангорских кошек, а потому Бюффон не мог не понравиться им. Зная о пристрастии короля к экзотическим животным, Морепа однажды подарил ему двух львов, потом страусов; хотел преподнести и носорога, но за него запросили баснословную сумму, и министру пришлось отказаться от своего намерения. Как-то раз Бюффон заявил, что, по его мнению, животные, как люди, имеют души. Эта мысль королю понравилась до такой степени, что он публично высказал ее, а потом выслушивал нарекания от иезуитов: дело в том, что статья, защищающая эту точку зрения, была опубликована в одном из томов «Энциклопедии». В результате Бюффону пришлось выбирать между добрыми отношениями с королем или с вольнодумцами-энциклопедистами. Он выбрал Людовика, к которому испытывал искреннюю симпатию.

Мадам де Помпадур старалась защитить энциклопедистов от иезуитских нападок всеми доступными ей средствами. Однако не одна она умела играть на чувствах Людовика; дофин, принцессы и королева всячески старались убедить его в том, особенно в минуты переживаний, будто несчастья сыплются на его голову исключительно из-за того, что он позволил появиться в королевстве такому омерзительному изданию, как «Энциклопедия». Кто знает, быть может, они не были так уж далеки от истины?

Фонтенбло. Замок

«Энциклопедия» была запрещена, а вскоре после этого в Фонтенбло гости собрались на званый ужин. В ходе беседы герцог де Лавальер, между прочим, поинтересовался, не знает ли кто-нибудь из присутствующих состава пороха.

– Странно, что никого из вас этот вопрос никогда не интересовал, – заметил он, – а ведь мы столько времени проводим на охоте в лесах Фонтенбло; кроме того, разве нас не убивают на войне? Так почему бы нам не знать, в результате чего все это происходит?

Мадам де Помпадур немедленно поняла, что ей представился один шанс из тысячи, и немедленно вставила свое слово:

– А меня очень интересует, из чего сделана моя пудра. Не скажете ли мне, Ваше Величество? Нет? А вот если бы Вы не запретили издание «Энциклопедии», мы немедленно могли бы прояснить все интересующие нас вопросы.

Людовик немедленно распорядился, чтобы тома «Энциклопедии» принесли из библиотеки резиденции, и в итоге вся компания целый вечер перебирала увесистые фолианты; каждый хотел узнать, из чего сделана та или иная вещь. После этого случая все, кто раньше оформил подписку на «Энциклопедию», получили свои тома, хотя в продажу они так и не поступили.

Фонтенбло. Вид на канал. Старинная французская гравюра

Только к концу жизни у маркизы появились сомнения в правильности того, что она делала все эти годы. Она записала в своем дневнике: «Мне страшно, когда я вижу, что стало с моей страной, которую до неузнаваемости изменили все эти философы, энциклопедисты и парламентарии. Сейчас попирается все, что казалось незыблемым; нет больше ни Бога, ни короля. А в этом случае может быть только один конец: страна превращается в парию».

Король навещал маркизу постоянно; ему нужно было хотя бы раз в день перемолвиться с ней несколькими словами, а еще лучше – провести в ее обществе несколько часов, потому что сама беседа с ней была наслаждением. Маркиза почти не выходила из своих апартаментов: она боялась, что в момент ее отсутствия Людовик может неожиданно появиться. А он и приходил неожиданно, пользуясь потайной лестницей, всегда внезапно, как будто из воздуха материализовавшись в толпе друзей мадам де Помпадур и наслаждаясь тем смятением, которое каждый раз вызывало его появление.

Фонтенбло. Фонтаны

Как-то раз Людовик рассказал маркизе историю, показавшуюся ему забавной. Он неожиданно вернулся от фаворитки в свои покои и обнаружил тем неизвестного человека, чрезвычайно перепугавшегося при виде короля.

Он объяснил, что служит булочником и заблудился в огромной резиденции. Королю показалось, что булочник не кривит душой; он дал ему пятьдесят луидоров, а заодно убедительно попросил немедленно забыть об этом досадном инциденте. Мадам де Помпадур не было смешно; она прежде всего перепугалась при одной мысли о том, что практически любой может при желании проникнуть в апартаменты короля. Когда она поделилась своими страхами с братом, тот посмеялся:

Фонтенбло. Аллея, ведущая к Золотым воротам

– Я нахожу все это только забавным и не более, – сказал он, – но будь уверена, сестрица, что уж я-то за пятьдесят луидоров ничего не пожалел бы.

Король действительно бывал щедр до безрассудства, особенно если речь шла о фаворитке, ее родственниках или друзьях. Увидев женщину, выходящую из комнаты маркизы, он немедленно интересовался, какое отношение та имеет к мадам де Помпадур.

– Это моя бедная родственница, – ответила маркиза.

– Она, конечно же, приходила просить денег?

– Что вы, сир… Единственное, чего она хотела, – поблагодарить меня за все, что мне удалось для нее сделать.

– Ну что ж, с завтрашнего дня ваша родственница станет получать денежное пособие.

А. Огюст. Чаша. Музей Фонтенбло

Кажется просто удивительным, как удавалось маркизе поддерживать столь длительные и ровные отношения с королем, обладавшим очень непростым характером. Во-первых, с детства он был болезненно неравнодушен к разговорам о смерти. Считалось, что эта черта характера развилась в нем после того, как за одну неделю он, будучи двухлетним малышом, потерял родителей и брата. Людовик то и дело огорошивал своих подданных разговорами о кончине или похоронах. Однажды на одном из приемов он поинтересовался у старого маркиза де Сувре, где бы тот хотел быть погребенным. Надо отдать должное старику, тот не растерялся и ответил: «Только у ног Вашего Величества».

Даже мадам де Помпадур знала: если на короля нашло подобное настроение, лучше в его присутствии вовсе не шутить. Другие же этого не знали и порой попадали в неловкие ситуации. Так, по дороге в Фонтенбло экипаж короля сломался и он был вынужден на время пересесть в экипаж маркизы, которую сопровождала подруга, очаровательная жена маршала де Мирепуа. Эта дама, как и маркиза, считала, что жизнь – это большой праздник, а сердце существует только для того, чтобы в нем царили постоянное веселье и вечная весна.

А. Огюст. Кувшин. Музей Фонтенбло

Однако сейчас рядом с придворными находилось сельское кладбище, и неожиданно Людовик попросил лакея сходить туда, чтобы посмотреть, нет ли свежих могил. Вскоре посланный объявил, что действительно есть, и даже три. Мадам де Мирепуа сочла своим долгом сострить, но получилось это у нее более чем неудачно. Придворная дама сказала со смехом:

– Надо же, как только об этом подумаешь, как сразу начинают течь слюнки!

При этих словах Людовик, всегда относившийся к ней благожелательно, смерил ее настолько уничтожающим взглядом, что потом мадам де Мирепуа еще долго не решалась заговорить в его обществе.

Фонтенбло. Дворцово-парковый ансамбль

Другими неприятными, но естественными для его положения чертами характера были эгоизм и крайняя избалованность. Маркизе не оставалось ничего другого, как только смириться с подобными качествами возлюбленного. Она старалась развеселить его, но порой и ей не удавалось сделать этого. Рядом с Фонтенбло, в Сёли, она устраивала «сельские» праздники, на которые приглашала только близких друзей.

Пруды в парке Фонтенбло

Специально для Людовика она надела роскошное синее платье, усыпанное звездами, устроила потрясающий ужин, сопровождавшийся изумительными звуками клавесина. Когда же ужин закончился и королева праздника протянула монарху свою ручку, тот демонстративно отвернулся, делая вид, что увлечен угощениями. Однако мадам де Помпадур не пала духом, настояв на том, чтобы его величество проводил ее в рощицу. Перед Людовиком и его фавориткой шествовал оркестр, дамы и кавалеры наслаждались чарующим менуэтом, а король при этом шел с мрачным и не сулившим ничего хорошего выражением лица.

А. Руссо. Лес Фонтенбло

Увидев пастуха в окружении стада, он с отвращением поморщился: «Кого мы видим? Да неужто это господин де ла Салль?». Пастух сделал вид, что ожидал увидеть кого угодно, но только не монарха. При этом он храбро прочитал в честь Людовика незамысловатый стишок, но король сделал вид, что не заметил его усилий. Далее показалась стайка крестьян с домино и маской наготове, которые предложили королю. Этот жест также был проигнорирован. Ему все это представление надоело. Он откровенно зевнул и отправился спать в скверном расположении духа.

С того дня над маркизой откровенно злорадствовали, особенно те, кого она не сочла достойными быть приглашенными на праздник, даже королева, хотя по натуре была добросердечна и набожна, не удержалась от искушения внести и свою долю в общий хор язвительных насмешек. Что же касается мадам де Помпадур, то она просто сделала для себя вывод, что увеселения подобного рода совершенно не нравятся королю, а значит, нужно придумать для него нечто более интересное. И она действительно придумала. Отказавшись от костюмированных представлений с веселыми пейзанами и пастушками-герцогами, она начала устраивать настоящие сельские праздники.

Фонтенбло. Грот в лесу

Людовик и маркиза с тех пор часто бывали на деревенских свадьбах, что проходили в имениях фаворитки, и такое зрелище, сопровождавшееся великолепными угощениями, песнями и народными плясками, очень нравилось королю. Кроме того, сердобольная маркиза испытывала необычайное удовольствие, когда ей предоставлялась возможность сделать ценный подарок в качестве свадебного какой-нибудь бедной девушке.

Еще одной страстью Людовика было строительство. За время его правления в Фонтенбло произошли перемены более значительные, нежели при каком-нибудь другом французском монархе. Благодаря его стараниям замковый корпус был значительно увеличен: появились новые постройки, новые живописные коллекции. Самые знаменитые художники того времени работали над декоративным оформлением плафона в зале Совета, который был возведен еще во времена Франциска I. Франсуа Буше поместил на этом плафоне символическую картину «Феб, победивший ночь и четыре сезона», на котором было изображено солнце в аллегорическом виде. Его могут скрыть тучи только на время, но потом оно снова победит тьму после того, как заглянет в нее. И это было также символом неумирающего правосудия, превосходства солнца над тьмой. Это произведение, так характерное для духа Фонтенбло, сохранилось до настоящего времени.

Галерея Дианы

Кроме того, скульптурными изображениями и рельефами был дополнен мост Чудесного источника, перекинутый через небольшую речку Орж. По этому мосту проходила королевская дорога, а потому и выглядеть он должен был очень нарядно. Примыкающий к галерее корпус Франциска I, выстроенный Приматиччо в 1568 году, был переделан таким образом, чтобы в нем могли ставиться театральные представления, а потому получил название Старой комедии. Именно здесь впервые прошло представление «Деревенского колдуна» Ж.-Ж. Руссо (1752) и «Танкреда» Вольтера (1768).

Последнюю пьесу Вольтер писал специально для мадам де Помпадур. В посвящении он писал ей и о ней: «Сто дней Вашего детства наблюдал я за развитием в Вас индивидуальности и талантов. Во все времена Вы относились ко мне с неизменной доброжелательностью. Следует сказать, мадам, что я многим Вам обязан; более того, я позволю себе поблагодарить Вас публично за все, что Вы сделали для большого числа писателей, художников и других категорий людей заслуженных… Делая добро, Вы проявляли особую проницательность, потому что всегда опирались на собственное суждение». Вряд ли хоть однажды женщина могла удостоиться подобной признательности, которую с такой искренностью выразил этот гениальный человек.

Ж. А. Ризенер. Бюро-цилиндр Людовика XV

О неравнодушном отношении короля к строительству свидетельствуют слова Крои, который пишет в своих мемуарах: «После королевской мессы он отправился к маркизе, чтобы вместе прогуляться по паркам… Мы с герцогом д’Айеном как раз говорили о парках, заниматься которыми так обожали, когда подошедший король спросил о теме нашего разговора. Герцог д’Айен ответил, что мы обсуждали сельские местечки и что у меня имеется одно такое прелестное близ Конде, которое уже приобретало известность. Король заинтересовался им. Я объяснил, что у меня есть там лес и что я собираюсь перестроить дом на просеке, где под прямым углом сходятся четыре дороги, но не знаю, как это сделать, потому что хочу в середине устроить салон, выходящий на четыре стороны света, и четыре хорошенькие спальни по углам. Королю и здание, и план понравились. Он повел меня показать салон посреди пруда Карпов и сказал, что я должен построить нечто прелестное, в таком же духе. Он приказал господину Габриэлю принести мне два плана, которые они вместе составили, потом попросил карандаш и бумагу, и я набросал рисунок местности. Он записал собственные идеи и попросил господина Габриэля поработать над ними. В конечном итоге это продолжалось час или два, и я чувствовал себя совершенно смущенным…».

Капелла Святой Троицы

Что касается строительства и обустройства зданий, мадам де Помпадур тоже относилась к тем людям, что с огромной энергией приобретают дома и занимаются их переустройством. Правда, ни в одном из них, за исключением Фонтенбло, она не задерживалась надолго, поскольку к тому времени находила другой интерес; она постоянно искала что-то новое. Устраивая павильоны, она прежде всего думала о том, чтобы в этих местах король чувствовал себя хорошо. Везде она устраивала сады, и во всех них, особенно в Фонтенбло, царила удивительная смесь божественных ароматов. По приказанию маркизы в парках высаживали апельсинные и лимонные деревья, желтый жасмин и сирень, целые аллеи гранатов, устраивали беседки из роз, окружающие мраморных аполлонов. Самые лучшие цветы и кустарники привозили маркизе со всей Франции.

Что касается внутреннего убранства покоев, которые выбирала для себя мадам де Помпадур, их отличала изысканная простота. Например, Эрмитаж в Фонтенбло был задуман ею как сельский домик, на окнах которого висели бумажные шторы. Мебель тоже была предельно простой, совершенно незамысловатой, крашеной. В наши дни Эрмитаж в Фонтенбло является собственностью графа де Ноай.

Существует мнение, что маркиза не испытывала особо нежных чувств к этому дому, и скорее всего потому, что король задерживался в нем редко и почти всегда перед охотой. Прежде чем уехать в леса Фонтенбло, Людовик в охотничьем костюме и в сапогах со шпорами появлялся в домике маркизы, пил чай (злые языки постоянно говорили, что Эрмитаж в Фонтенбло понадобился мадам де Помпадур исключительно для того, чтобы иметь возможность время от времени кормить своего царственного любовника вареными яйцами).

Ф. Друэ. Маркиза де Помпадур. Последние годы жизни

После утра, совместно проведенного с маркизой, Людовик и в самом деле целиком отдавался излюбленному увлечению – охоте, а вечером снова возвращался к мадам де Помпадур и даже иногда самостоятельно готовил ужин на двоих.

Маркиза терпеть не могла банальных вещей, была далека от моды на ту или иную вещь, которую все копировали друг у друга или перенимали. Любой предмет мебели или безделушка для того, чтобы произвести на нее впечатление, должны были быть в своем роде неповторимыми, уникальными.

Специально для мадам Помпадур создавали новые изумительные краски, например «розовая Помпадур», «голубая королевская», «зеленое яблоко», «густая синяя». Формы, из которых изготавливали фигурки из фарфора, поражали своей причудливостью формами и казались сделанными из серебра. Эти предметы работы таких замечательных мастеров, как Пижу, Фальконе, Пигаль, Клодьян, Каффьери, не имеют себе равных и в настоящее время.

Не меньший интерес вызывала у маркизы и гравировка драгоценных камней. Заказы маркизы выполнял самый лучший ювелир Франции Жак Гуэ. Эту коллекцию драгоценных камней мадам де Помпадур завещала Людовику, а сегодня их можно увидеть в Национальной библиотеке в Париже. Гравировки на камнях отражают все события жизни маркизы, которые представлялись ей наиболее важными – портрет Людовика XV на ониксе, король в образе Аполлона, увенчивающий короной аллегории живописи и скульптуры, любимая собачка мадам де Помпадур, победа при Фонтенуа.

С рисунков этих камней маркиза собственноручно сделала гравюры. Она очень любила этот вид искусства и часто занималась им.

Графиня Дюбарри, фаворитка Людовика XV. Скульптурный портрет

Книги в коллекции мадам де Помпадур были способны свести с ума любого понимающего в этих делах библиофила. Но маркиза вовсе не собиралась использовать книги как украшение интерьера; она любила чтение, а потому собрание ее авторов могло бы многое сказать о ее характере и душе. Всего в библиотеке мадам де Помпадур, распроданной на следующий год после ее смерти, было 3525 томов:

87 переводных томов классической литературы;

25 учебников французской, испанской и итальянской грамматики, а также словари;

844 тома французской поэзии;

718 романов, и среди них «Принцесса Клевская», «Манон Лес-ко», «Том Джонс», «Робинзон», «Принцесса де Монпансье», «Тайные похождения английского двора», «Молль Флендерс», «Милорд Стенли, или Преступная добродетель», «Амелия», «Настоящие сыновья Кромвеля»;

52 сказки, главным образом Ш. Перро;

42 труда по истории религии;

5 проповеднических трудов (Фенелон, Бурдалу, Масильон);

783 исторические или библиографические книги;

235 музыкальных сборников;

215 философских трудов;

75 писательских биографий.

О любви маркизы к чтению свидетельствовало и то, что все свои книги она велела переплести в телячью кожу или изящный сафьян красного, синего, золотистого или лимонного цвета. И все они были украшены замками и грифонами, гербовыми знаками маркизы.

Графиня Дюбарри. Медальон работы Лоренса

Свои вещи сама мадам де Помпадур никогда не продавала, и они находились в ее апартаментах в огромных количествах. После ее смерти к продаже были предназначены фарфор и книги, мебель и скульптуры, растения и кареты, лошади и винные подвалы, сундуки с платьями и многие сотни ярдов тканей для платьев. Только для подготовки подробной описи имущества маркизы ее адвокатам потребовалось 2 года. И сейчас можно с полным правом утверждать: с тех пор ни один из смертных, даже самых богатых, не мог бы похвастаться, что владел подобным количеством неповторимых вещей.

С 1752 года в отношениях короля и маркизы произошли разительные перемены, а началось все с того, что его величество предложил ей перебраться в новые апартаменты, правда, в том же северном крыле, но этажом ниже и такие роскошные, что по богатству и убранству они не уступали настоящим королевским комнатам.

Придворные немедленно и не без основания предположили, что физической близости между королем и его фавориткой настал конец. С этого дня любовники стали друзьями, и даже в своих парках маркиза заменила статуи аллегории любви на аллегории дружбы.

При виде подобных перемен даже королева не смогла сдержать язвительной усмешки. В том, что произошло, не сомневался никто хотя бы потому, что по природе своей маркиза отличалась предельной искренностью, правдивостью и честностью. Пусть это покажется странным, но за все годы, что она провела при дворе в Фонтенбло, ей ни разу не приходилось лгать или кривить душой. Конечно, как и все истинные аристократы, она умела скрывать свои чувства, обладала исключительной способностью сохранять хорошую мину при плохой игре; и в данном случае она не могла солгать, когда речь шла о ее отношениях с возлюбленным.

Конечно, у придворных эта тема вызывала неподдельный интерес, но отнеслись они к ней без вопросов. К тому же, хотя маркиза и покинула королевское ложе, даже в ее новых апартаментах существовала тайная лестница.

К этому времени король и сам уже не выглядел лучшим образом, хотя и продолжал ежедневные поездки верхом в лес Фонтенбло. Он не мог быть ни с одной женщиной, кроме мадам де Помпадур; она абсолютно устраивала его, наконец, он действительно любил ее. Он уже не хотел для себя второй женщины, подобной мадам де Помпадур, о чем может служить следующий случай. Однажды его познакомили с очень красивой женщиной, и та пришлась ему по нраву. В покои короля она явилась, как и было условлено, к полуночи.

Ф. Сими. Осень в Фонтенбло

Камердинер, увидев ее, выразил свое восхищение по поводу изысканного наряда и пунктуальности молодой дамы, после чего велел ей немного подождать в королевской спальне. Женщина оказалась перед разобранной постелью, и это сразу ее поразило. Время шло, короля не было, а дама все ждала, чувствуя себя все более и более неловко. В два часа ночи король появился, но обращался с женщиной как со шлюхой; она же привыкла, что к ней все и всегда обращались с уважением, но, как говорится, вино налито, а значит, следовало его выпить.

Быстро взглянув на даму, король произнес:

– Быстро раздевайся и прыгай в постель, а я сейчас вернусь. – И он отправился на церемонию официального отхода ко сну.

И снова возникло непредвиденное осложнение: дама не умела раздеваться без помощи своей горничной; она ни за что не сумела бы самостоятельно расстегнуть застежки на спине. Она совершенно измучилась, но все же с превеликим трудом вылезла из платья и улеглась в постель. Так прошел еще час. Потом король вернулся, только одет он был в ночную рубашку.

– Знаешь, – сказал он уставшей женщине, – ты и правда очень красивая, но сейчас уже три часа утра, а я не так молод, как раньше. Я не смогу удовлетворить тебя должным образом, а потому считаю, что ты должна вернуться в Париж. Быстро одевайся и я сам выведу тебя из дворца. Прекрасная дама была в бешенстве: она с таким трудом разделась, а теперь следовало снова одеваться! Но король смотрел таким убийственным взглядом, что ей пришлось поднапрячься и выполнить и эту утомительную процедуру.

А дальше было и того хуже. Людовик вывел ее из своей комнаты и предоставил самой искать дорогу к выходу среди многочисленных извилистых коридоров. До утра она пробродила в потемках, пока не добралась до своей кареты, и отправилась к друзьям, а на их естественный вопрос, где она была и что делает так поздно, соврала что-то о поломке экипажа. Озлобленную и несчастную, ее приютили и позволили провести остаток ночи на диване.

С тех пор Людовик предпочитал общаться с женщинами из низших слоев общества, такими же прелестными, как герцогини, но зато не такими капризными. Они никогда не боялись ревности мужей, не выпрашивали титулов для своих детей, а получив скромный подарок, были искренне счастливы. Да к тому же они и не знали, кто именно встречается с ними в парке. Только если король по забывчивости появлялся перед любовницами, забыв снять голубую орденскую ленту, приходилось объяснять, что этот человек является родственником королевы, а по национальности он поляк.

Доктор неоднократно предупреждал короля, что подобные частые занятия любовью, да еще с такой хаотичной сменой партнерш, могут негативно отразиться на его здоровье. Король на это всегда возражал:

– Разве не вы говорили мне, что я не нуждаюсь в средствах для повышения возбудимости и что могу заниматься любовью столько времени, сколько мне будет угодно?

– Боже мой! – восклицал доктор. – На самом деле ничто не возбуждает нас в такой степени, как такая частая смена партнерш.

И при всей этой бесконечной череде любовниц король никогда не забывал о своей прекрасной маркизе. Однажды очаровательная, как цветок персика, девушка, встречающаяся с его величеством так часто, что могла беспрепятственно передвигаться по резиденции (ее портреты на многих полотнах были увековечены Буше, даже в часовне замковой церкви она взирала на молящихся с картины «Святое семейство»), спросила в фривольном тоне: «А в каких Вы теперь отношениях со старой дамой?» (она имела в виду мадам де Помпадур). С этого дня девушка больше никогда не видела короля.

Ко всем этим шалостям короля маркиза относилась очень спокойно, поскольку ни одна из этих необразованных симпатичных девчонок никогда не составила бы ей серьезной конкуренции в борьбе за сердце короля, а это было единственное, в чем она нуждалась по-настоящему. Когда ей жаловались, что король даже простонародные словечки перенимает у своих молоденьких любовниц, например, «il y gros» («еще бы»), маркиза засмеялась и немедленно ответила: «Il y gros».

Мало того, она даже заботилась о любовницах человека, которого любила всем сердцем. Однажды она попросила мадам дю Оссе присутствовать рядом с одной из женщин во время родов, а заодно назвать имена отца и матери ребенка.

Король, присутствовавший при этом разговоре, расхохотался:

– Могу вас уверить, прекрасные дамы, что отец его ребенка – очень славный малый.

В глазах маркизы в этот момент не промелькнуло ничего, кроме бесконечной нежности.

– Он очень любимый, – сказала она, – он обожаемый всеми, кто только его знает.

Она подошла к буфету и достала оттуда бриллиантовый эгрет:

– Подарите ей эту безделушку, сир, – сказала она.

– Спасибо, друг мой, – растроганно произнес король и поцеловал маркизу.

Маркиза едва не расплакалась из-за этих слов любимого. Она положила руку ему на грудь и тихо произнесла:

– Это единственное, в чем я нуждаюсь.

А между тем маркизу оставляли силы, и она больше не могла, как и прежде, искренне радоваться жизни. С каждым днем ей становилось все хуже. Да и весна, как назло, выдалась дождливая, холодная и туманная. Маркиза жаловалась: «Даже погода жестока ко мне». Она заранее составила завещание, не забыв ни о ком, даже о слугах. Господин Коллен, составляя это завещание, не смог сдержать слез, и эти слезы до сих пор хранит древняя бумага.

В последние дни жизни мадам де Помпадур король почти не выходил из ее спальни, а она продолжала принимать гостей, неизменно сопровождая приветствие улыбкой. Когда врачи сказали маркизе, что она умирает, женщина сразу же спросила короля, следует ли ей исповедаться. Сама она не испытывала ни малейшего желания участвовать в этой процедуре, но если король признает, что это действительно нужно, она согласится. Король поднялся, сказав, что обряд необходим, после чего удалился в свой кабинет, оставив умирающую наедине с друзьями. После исповеди маркиза попросила служанок не переодевать ее, поскольку, по ее словам, такая процедура сейчас слишком утомительна, да и не стоит того. Она исповедалась и, увидев, что священник подошел к двери, произнесла:

– Подождите еще одну минуточку, господин кюре, мы с вами уйдем вместе.

Это были последние слова в ее жизни. Впоследствии мадам де ла Тур Франкевиль написала Ж.-Ж. Руссо: «Погода весь месяц стояла такая мерзкая, что мадам Помпадур было не так грустно уходить из жизни. В свои последние минуты она позволила увидеть, что ее душа была сочетанием силы и слабости, что для женщины неудивительно. Не удивляет меня и то, что сейчас ее оплакивают так же горячо, как презирали и ненавидели при жизни. Французы, преуспевшие во всем, в чем можно, известны также своей непоследовательностью…». Вольтер вторил ей: «Искренняя от природы, она любила короля за то, что он такой, каков есть… Это конец мечты».

А что же сам король? Он умел скрывать свои чувства, но близкие друзья знали: у него огромное горе. Он перестал спать ночами. В день похорон маркизы на улице разразилась настоящая буря. Глядя на неспокойные деревья из широких окон Фонтенбло, он сказал: «Маркизу в пути ждет плохая погода». Чтобы избавить монарха от печального и неприятного зрелища, его слуги поспешили задернуть шторами все окна. Однако Людовик все же вышел на балкон своей любимой резиденции и видел, как в сгущающейся вечерней мгле удаляется траурный кортеж. Дул холодный пронизывающий ветер, а король стоял без шляпы и плаща. По его щекам струились слезы. «И это все, что я мог сделать для нее», – сказал он с чувством нескрываемой горечи. После этого Фонтенбло надолго погрузился в бесконечную печаль.

Иллюстрации

Общий вид ансамбля Фонтенбло

Ж. А. Габриэль. Большой павильон

Ж. Лебертон. Золотые ворота

С. Серлио. Портик Овального павильона

Ж. Б. Ванлоо. Портрет Людовика XV

Ф. Жерар. Парадный портрет Наполеона

Будуар Марии-Антуанетты

Р. Фиорентино. Галерея Франциска I

Ф. Приматиччо, Р. Фиорентино. Даная. Фреска, стукко

Р. Фиорентино. Смерть Адониса. Фреска, стукко

Р. Фиорентино. Грации-кариатиды. Рельеф, стукко

Капелла Святой Троицы

М. Фремине. Плафон капеллы

Сад Дианы

Т. Франсини. Фонтан Дианы

Зал Оленей

Пруд и павильон со стороны Английского парка

Зал Совета. Фрагмент декора

А. Огюст. Неф – сосуд для пряностей

Content

Екатерина Останина
Фонтенбло

Больше, чем просто замок

Лилии Фонтенбло – символ классической монархии

Королевский двор в эпоху Ренессанса

Миф о прекрасной Диане. Фонтенбло при Генрихе II

Фонтенбло на закате изящного века

Иллюстрации