Кайл Иторр

Право битвы

Милосердие – это одновременно обязанность и привилегия.

Дэвид Эддингс «Владычица Колдовства»

Ульрих фон Дюренбрехт с плохо скрываемым отвращением смотрел на танцующие пары. Эрика, единственное его дитя, кружилась в объятиях какого-то выскочки с Запада, и – проклятье! – не только мило улыбалась, но и временами заливалась счастливым смехом.

Старый рыцарь в гневе стиснул массивный кубок; пальцы, привычные к мечу, булаве и боевому топору, оставили вмятины на твердом серебре. Залпом допив вино – дорогое, византийское, из черного винограда; любимый напиток сейчас казался кислым и отдавал плесенью, – он бросил кубок, поднялся и обошел стол.

Юнец что-то говорил Ульриху о тех возвышенных, благословенных звездами чувствах, какие он испытывает к красавице Эрике, о своей готовности на любое испытание, любые жертвы – только бы добиться желанной цели, стать достойным этого ангела во плоти… Рыцарь не слышал слов. Не желал слышать.

– Пойдем. – Ульрих крепко взял дочь за руку чуть пониже локтя и направился к выходу из главного зала. Эрика попыталась было сопротивляться, да куда там! когда рыцарь принимал решение, остановить его могла разве что смерть. И то не всегда.

Кое-кто шептался за спинами уходящих, но дорогу им освобождали мгновенно.

* * *

До получения в ленное владение крошечного замка Дюренбрехт в северном Швице, Ульрих был не последним среди рыцарей Магнуса, одним из носящих Знак Копья; именно он однажды остался прикрывать отход повелителя, когда император Магнус, потерпев одно из очень немногих за свою военную карьеру поражений, спасался от наседающего легиона италийских наемников, имея в своем распоряжении всего четыре сотни бойцов. Ульрих и еще два десятка воинов задержали неприятеля в ущелье близ перевала Ларш; когда наконец из Лоррейна прибыло подкрепление, в живых оставались только двое, кроме Ульриха, однако один так и не оправился от ран. Оба выживших удостоились персональных наград от императора и получили замки на личных его территориях, к югу от франкского Альмейна. Обычно собственных земельных уделов рыцари не имели и за сюзерена сражались, кроме как по велению долга и совести, еще и за содержание; хронисты враждебных царств презрительно морщили носы при упоминании об этом, летописцы собственные и союзных держав – старались сей факт всячески обходить. И все-таки Магнус нарушил этот давний обычай, имевший силу закона. Нарушил, как не раз нарушал другие давние правила, по его мнению, утратившие смысл. Что отчасти и сделало его из наследного принца франков, одного из многих племен Европы, общими прародителями которых были мать-Альма и Великий Гот, – сперва владыкой южного Альмейна, Бауэра и Швица, потом – правителем Альмейна Единого, а затем – Императором Магнусом, которого иные звали Карлом Великим…

Ульрих фон Дюренбрехт в свои пятьдесят шесть был еще достаточно крепок, чтобы вести жизнь, приличествующую рыцарю. На турнирах он уже не сражался, но не из-за недостатка сил – скорее по убеждениям морального характера. Ульрих, как и его давно сгинувший на востоке наставник, барон Конрад фон Альтенштадт, придерживался мнения, что турниры – забава молодых, возможность показать на публике свое умение владеть оружием. Честно говоря, очень многие ветераны кампаний Магнуса смотрели свысока на послевоенные турниры, считая их чем-то сродни гладиаторским играм в павшей Средиземноморской Империи. Последние, кстати, благополучно ушли в небытие вместе со старой Империей: захватившие Италию готы попытались было возродить излюбленный римский спектакль, однако результат оказался весьма и весьма плачевен.

Впрочем, воинские турниры (поговаривали было о том, чтобы сделать их исключительной привилегией знати, допуская на ристалище лишь рыцарей, но дальше разговоров дело так и не зашло – уж слишком различалось понимание «знатности» и «рыцарства» у разных народов, входивших в Империю Магнуса, не говоря уже о союзных королевствах) служили еще одной цели. Привлекавшей зрителей куда сильнее, чем состязания юнцов в ратном мастерстве.

На турнирах (не всегда, но довольно-таки часто) решались также вопросы чести. Решались по большей части старым добрым способом – в поединке. Именовалось сие Судом Стали, и вердикт этого суда обжалованию не подлежал. Сражались когда до первой крови, когда до победы, когда насмерть – зависело от ситуации, то бишь от тяжести оскорбления (каковая определялась прежде всего самим оскорбленным). Побежденный приносил извинения, либо дополнял их некоторыми материальными заверениями своего поражения (если оставался достаточно живым, чтобы сделать это); победитель принимал и извинения, и иные доказательства победы, после чего публично прощал противнику все нанесенные обиды. Правда, последнее не всегда говорилось от чистого сердца. Как, впрочем, и извинения проигравшего судебный поединок.

Разумеется, в случае особенно серьезного ущерба для собственной чести до публичного поединка на турнирной арене оскорбленный мог и не дотерпеть, разрешив дело на месте. Напротив, некоторые предпочитали как раз такие вот случаи откладывать до ристалища, чтобы воспользоваться максимальной оглаской и избежать всяких кривотолков. Благо ждать очень уж долго не было нужды: в пределах Империи Магнуса за год проводилось более двух дюжин сравнительно крупных состязаний, на которых обязаны были присутствовать, хотя бы в качестве зрителей, все более-менее родовитые представители местного дворянства. Да и кому бы пришло в голову отказаться от посещения турнира, одного из столь редких развлечений в этой темной жизни, если не нужно ехать за тридевять земель?

Ульрих фон Дюренбрехт не ожидал от августовского состязания в Зальцбурге ничего выходящего за эти пределы.

И почти не обманулся.

* * *

Как обычно, первые два дня посвящались «надежде грядущего дня», сиречь молодежи. Обошлось без крупных неприятностей, за что родители юнцов искренне вознесли хвалу кто пречистой деве, кто святому Юргену и святому Теобальду, кто не до конца еще позабытым богам не ведавших Христа предков, – многим был памятен случай примерно двенадцатилетней давности, на ристалищах в Гамбурге – сынок герцога Зигмунда, наклюкавшись на празднестве, прошелся по поводу обычая северян заплетать бороду в две косы… Слово за слово, и дошло до того, что через двое суток состоялся «поединок», который иначе как побоищем язык не повернулся бы назвать: сшибка насмерть «стенка на стенку», пешими, в полной броне, с любым оружием, восемь северян против восьми же воинов, выставленных герцогом Гамбургским. В поединке иные воины Альмейна могли сдержать натиск бойцов Данмерка, но в групповом бою, особенно пешими, обычно уступали. Уже потому, что основной ратной тактикой в Альмейне считался бой конный, с длинным рыцарским копьем – этому ничего противопоставить не могли уже северяне… Порубив на кусочки воинов Зигмунда Гамбургского, победители тогда потребовали выдать им оскорбителя – либо уплатить выкуп, равный его весу в золоте (а парень, как на грех, оказался далеко не худенький). Присутствовавший на турнире Бран О'Доннел, бывший регент державы франков, правая рука Магнуса (и единственный в империи иноверец, носящий христианское звание паладина), от имени герцога пообещал уплатить; Зигмунд ничего не смог возразить, так как Бран в тот момент стоял с ним бок о бок, и в спину герцога недвусмысленно упиралось острие мизерикордии… После этого Гамбург еще лет пять платил двойную подать, главный же виновник неприятностей – Зигфрид, старший герцогский сынок, – был прилюдно лишен наследства и отправлен нести службу на юго-восточные рубежи Новой Империи, где, по слухам, за свой дурной нрав вскоре оказался сожран драконом.

На третий день началась та часть турнира, ради которой значительная часть зрителей и прибыла в Зальцбург (если не считать возможности попировать за счет прижимистого графа Вальтера; впрочем, сие как раз не являлось движущей силой – у тех, кому было дозволено участвовать в этих пирах). Сперва заезжий италийский рыцарь Бартоломео откуда-то из-под Милана пожелал скрестить клинки с любым, кто оспаривает право госпожи Исольды ди Грасси зваться прекраснейшей из всех дщерей Евы; его желание немедля вызвались удовлетворить добрых три четверти присутствующих, однако уже во втором поединке италийцу перебили ключицу, и дальнейшие схватки были по взаимному согласию отложены до следующей встречи, когда Рыцарь Алого Кинжала будет достаточно хорошо себя чувствовать, чтобы доставить противникам полное удовлетворение от дуэли (сим новомодным словечком в Италии звали поединок). Затем барон Хайнрих фон Эрленберг сообщил одному из вассалов графа Зальцбургского, Коллю фон Эрбаху, что в стиле ведения боя его (Колля) наследника, выступавшего на этом турнире, наличествует досадный изъян; вежливый фон Эрбах попросил уточнений, и беседа вновь закончилась на ристалище, но на сей раз – в весьма мирной и дружественной обстановке: Хайнрих, придя в себя после падения, принес глубочайшие извинения, и был незамедлительно прощен, причем Колль признал, что сын его еще недостаточно отточил телесный навык, какой здесь действительно необходим, поэтому фон Эрленберг вполне мог не разглядеть в выступлениях молодежи всех особенностей искусного приема, которому сам фон Эрбах обучился у наемников с востока во время Бауэрской кампании. Несколько не слишком знатных, но также ценивших свою честь бойцов – частью проезжих, частью состоящих при одном из приглашенных дворян, – разрешили свои споры в присутствии специально назначенных графом Вальтером судей-маршалов; дело, к некоторому разочарованию толпы простых зрителей, закончилось всего лишь несколькими ранениями различной тяжести.

Ульрих, как обычно, находился среди прочих не очень богатых рыцарей и дворян, когда над турнирным полем прозвучал рог – не металлический и звонкий, какие предпочитали носить воины Альмейна, Швица и Италии, но гулкий, низкий, очень хорошо знакомый ветеранам неудачных сражений Магнуса с вольными кланами Арденн и Галлии. Вышколенный гнедой жеребец грудью раздвинул толпу; трубивший в рог всадник в кожаной маске-личине с прорезями для глаз, обведенными темной зеленью, громко вопросил:

– Есть ли здесь тот, кого называют носящим Знак Копья, Ульрихом из замка Дюренбрехт? – на языке Альмейна он говорил с сильным западно-гэльским акцентом; даже имя рыцаря нещадно переврал, произнеся что-то вроде «Эльрик».

Отодвинув тех, кто загораживал ему путь в первые ряды, Ульрих откликнулся:

– Какого демона тебе от меня надо и кто ты вообще такой?

– Можешь звать меня Безликим, Рыцарь Копья, – гэл в маске покинул седло и встал прямо против Ульриха. – Во имя Соединяющей человеческие сердца, – ты сейчас или сразишься со мной, или дозволишь своей дочери быть с тем, кто по душе ей, а не тебе!

Рыцарь окинул взглядом Безликого, ничем не похожего сейчас на того юнца – если, конечно, это именно он, хотя кому бы еще такое понадобилось? – попутно замещая ругательства и оскорбления, недостойные истинного рыцаря (таковым Ульрих себя не считал, но стремился хотя бы выглядеть им), на заслуживающие произнесения слова. Особым красноречием, однако, рыцарь не обладал, и подобных слов быстро отыскать не смог. Дабы не быть заподозренным в трусости, Ульрих преувеличенно громко хмыкнул, нырнул под ограждающие ристалище жерди, и выразительно, с хрустом, размял кисти рук, будто готовясь к кулачному бою.

– Меч? Копье? – Гэл правильно понял ответ, и теперь лишь уточнял подробности.

– Пеший бой, топор и щит, – заявил рыцарь, – если желаешь, можно в полной броне. – Лат он с собой не взял, но наверняка найдется у кого одолжить. Безликий не выглядел слабаком, отнюдь; однако серьезного опыта битв в доспехах у него быть просто не могло, недостаточно мощно сложен. Ни один из латников-ветеранов не уступал в ширине корпуса молодому медведю; Ульрих, опытный боец, не упускал очевидных преимуществ своего положения.

От тяжелой брони гэл благоразумно предпочел отказаться. Отцепив от седла квадратный щит с длинным шипом в центре, он попросил у одного из воинов секиру, взмахнул ей пару раз, приноровляясь к оружию, и приглашающе кивнул рыцарю. Ульрих послал одного из оруженосцев Вальтера за своим щитом, вытащил из-за ремня топор, ощутил в ладони приятную тяжесть верного боевого соратника, и доверительным шепотом сообщил Безликому:

– Знаешь, он зовется Weltschmerzer, «несущий мировую скорбь». Редко когда его удар дает промах… в этом в свое время убедились италийцы в битве при Ларше.

– Верю, – сказал гэл. – Только на Суде Стали не это важно…

Фон Дюренбрехт пожал плечами.

– Ты веришь, что здесь побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто прав?

– А ты – нет?

– Верю, отчего же, – большим пальцем левой руки рыцарь разгладил седые усы, – ведь на Суде Стали, оно как в жизни – кто сильнее, тот и прав.

Возразить Безликий не успел – запыхавшийся мальчишка-оруженосец галопом вырвался на турнирное поле, сжимая в руках обитый бронзой круг; на железной бляхе умбона было выгравировано перевитое плющом Священное Копье. Герб Ульриху также пожаловал император Магнус, вместе с замком.

Сноровисто закрепив ременные лямки щита на правом предплечье, фон Дюренбрехт перебросил Weltschmerzer в левую руку и отдал противнику салют. Гэл ответил взмахом своего оружия.

Труба главного маршала звонко возвестила начало боя.

Топоры с лязгом грянули о подставленные щиты.

* * *

Славой для сильных служат те, кто пред ними пал,

Те, кто пред их оружьем в пыль на колени встал.

Те, кто пред их оружьем в страхе не отступал —

Славой для сильных служат, твердые, словно сталь.

Силой для славных будет красноречивый клинок,

Что совершает чудо там, где смолкает Бог.

Что совершает чудо здесь, подле наших ног —

Силой для славных будет быстрый его урок.

Правила – для поэтов, правила – для детей.

В битве – не жди совета мудрых учителей.

В битве не жди совета, лишь наступай и бей.

Правила – для поэтов, отпрысков мира фей…

Шрамы из крови и пыли всякий имеет боец,

Память о том, что забыли многие, вырвав венец,

Память о том, что забыли взявшие трон и дворец…

Шрамы из крови и пыли – всем им пророчат конец.

* * *

Отряд двигался медленно, явно стараясь не растревожить лежавшего на носилках. Одно мгновение Эрика была ни жива ни мертва, потом узнала отца во всаднике, что ехал справа от носилок, и перевела дух; Ульрих держался на лошади довольно твердо, несмотря на перебинтованную голову, и помирать явно не собирался.

Вступив в пределы своего замка, рыцарь неуклюже покинул седло и обнял подбежавшую дочь.

– Опять дрался? – укоризненно сказала она.

Ульрих не очень удачно скорчил виноватую физиономию, и здоровой левой рукой (правая висела на перевязи) взъерошил светлые волосы девушки.

– Прикажи, пусть позаботятся о пареньке. Ему куда больше досталось.

Раненого Кеннета ап Киана сразу перенесли в южную башню, в комнату для почетных гостей. Вообще-то таковая там первоначально не предусматривалась, ведь Дюренбрехт был прежде всего крепостью, и лишь потом – местом, где можно жить постоянно; однако высоко ценившая уют Аннабель, жена Ульриха и мать Эрики, чрезвычайно быстро сделала нависающую над Медным ущельем сизую каменную громаду – прежде всего домом, и лишь потом – строением военного характера. Более восьми лет назад Аннабель умерла от лихорадки, но все переделки сохранились и поддерживались в порядке. Конечно, стань Дюренбрехт сердцем битвы… однако пока, в мирное время, от них была только польза – а ни альмы, ни франки, ни швицы не имели обычая без нужды переводить на дрова скамью, на которой сидят.

Рыцарь заявил, что его царапины не опасны и прекрасно затянутся сами собой. Демонстративно проигнорировав эти слова, Эрика целеустремленно размотала повязки, обработала рану на виске (скользнув по черепу, лезвие стесало кусок скальпа примерно с пол-ладони), осторожно проверила, правильно ли соединены концы сломанной плечевой кости, уложила руку в лубки и вновь плотно забинтовала. Затем обругала отца за пренебрежительное отношение к двум десяткам других ссадин, намазала его смесью из трех целебных мазей и заставила выпить полдюжины исключительно мерзких отваров (честно говоря, Ульрих предпочел бы еще раз оказаться в битве при Ларше, однако его мнения тут не спрашивали). После этой экзекуции рыцарю было строго-настрого приказано не поднимать ничего тяжелее кружки без личного дозволения главного врачевателя, каковая должность покуда принадлежит здесь ей, Эрике фон Дюренбрехт. Принеся в этом клятвенное заверение именем святой Моники, покровительницы страждущих, Ульрих был освобожден, и направился в свои покои.

Сама же девушка пошла заняться вторым раненым. Конечно, там уже должен был возиться старый Ник, бывший армейский лекарь (в замке он находился скорее на правах старинного боевого товарища, нежели слуги) – но Эрика не доверяла ему, справедливо полагая Ника слишком большим любителем горячительных напитков, чтобы разрешать ему применять свое целительное искусство на чем-либо серьезнее синяка под глазом…

Ульрих фон Дюренбрехт не обладал талантом прорицателя или ясновидца.

Тем не менее, он без труда мог предсказать: месяц-два спустя – смотря как скоро Кеннет самостоятельно сумеет встать на ноги, – снова начнется ТОТ разговор. И на этот раз он, Ульрих, выслушает собеседника.

Потому что на Суде Стали, как и в жизни, прав тот, кто сильнее.

Просто на нем, как и в жизни, сильнейший не всегда побеждает…

Кеннет – заслужил, заработал право быть выслушанным. Заработал, как и приличествует воину, оружием. Заработал, решившись поставить на кон свое право битвы. А что проиграл – невелика беда, немного опыта поднаберется да силенок подкопит – и Ульриху придется очень попотеть, чтобы совладать с молодым гэлом.

Да это и не нужно. Так, разве что удовольствия ради, кости поразмять…

Рыцарь прошелся по залу, остановился у висевшей на стене небольшой коллекции орудий, предназначенных для принудительного сокращения срока человеческой жизни. Погладил яблоневую рукоять топора, отполированную его ладонями.

– Что, Weltschmerzer, согласен? Хороший парень?

Топор красноречиво промолчал. Он редко высказывал мнения о тех, по чьим костям прошелся. О других, впрочем, тоже.

– Если Эрике он действительно по сердцу придется – почему нет, а? В конце-то концов, могу я единственной дочери подарок сделать?

Топор вновь промолчал. Встревать в семейные отношения он не любил. Вот в чей-нибудь череп – тут пожалуйста, тут все открыто и понятно.

– А когда этот юный герой на свой подвиг отправится, ему не помешает хороший спутник. На которого положиться можно и должно. Я прав, а?

Weltschmerzer ничего не ответил и на это.

– Решено, – молвил Ульрих, – он уезжает в странствия, я готовлю все к свадьбе. А ты – ты будешь оберегать его в походе, и смотри мне без фокусов! Вернешься без него – в переплавку пущу, на подковные гвозди, а топорище – в печку!

Пустая угроза, мог бы подумать топор, оружие обычно не возвращается без своего хозяина. Но что он подумал, и подумал ли вообще – осталось неизвестным…

К О Н Е Ц

Content

Кайл Иторр
Право битвы